Хербьёрг Вассму

Сто лет

Тете Хельге

Книга первая

Знак

Позор. Его я боюсь больше всего. Мне всегда хочется его скрыть, стереть или каким-нибудь другим образом избавиться от него. Писать книги – позор, который скрыть трудно, книга сама по себе документ, и от этого никуда не деться. Позор, так сказать, приобретает масштаб.

В детстве и в ранней юности, в Вестеролене, я пишу дневник, и меня пугает его содержание. В нем есть что-то позорное, и я не могу допустить, чтобы кто-нибудь узнал об этом позоре. У меня много тайников, но главный – в подполе пустого хлева. Под крышкой люка, куда выбрасывают навоз. Этот хлев – место моего добровольного изгнания. Он пустой. Если не считать кур. А кормить их – моя обязанность.

Я сижу в пустом стойле на пыльной скамейке для дойки коров под еще более пыльным окном и пишу желтым шестигранным карандашом. У меня есть финский нож, которым я затачиваю карандаш. Блокнот тоже желтый. Маленький. Чуть больше моей раскрытой ладони. Я купила его в лавке Ренё в Смедвике на собственные деньги и точно знаю, для чего он мне нужен.

Здесь, в хлеву, я чувствую себя в безопасности. Но лишь до того дня, когда он обнаружит мое убежище. Насколько опасным мог оказаться мой дневник, я поняла лишь много лет спустя. Однако тревожное предчувствие зародилось во мне именно там, на скамейке. Поэтому я молчу и прячу дневник. Складываю свои блокнотики в клеенчатый мешок для спортивного костюма, затягиваю шнурок и вешаю мешок на гвоздь под полом хлева. Это надежно и необходимо, в хлеву сильно дует из подпола.

Однажды в воскресенье он около полудня приходит в хлев. Я пытаюсь убежать, однако он загораживает дверь. Я успеваю спасти дневник, незаметно сунув его в сапог. Но дневник его не интересует, ведь он еще не знает, что мне может прийти в голову там написать.

После того как он обнаруживает мое убежище, я вынуждена найти другое. Под нависшей скалой недалеко от дома. Оно не такое надежное, во всяком случае – когда идет снег. Следы. Я кладу свои блокнотики в жестяную коробку и прячу ее среди камней. Зима. Я пишу в варежках. Иногда земля покрывается снежным настом. Это хорошо, только если наст не присыпан свежим снегом. Дневник лучше, чем вечерняя молитва. Молитва слишком короткая, и я произношу ее быстро, мне нечего просить у Бога.

В одиннадцать лет я уже понимаю, какими опасными могут быть слова. Прямо по Юнгу, которого я тогда еще не читала, я сжигаю вещи. Вещи, к которым он прикасался. Втыкаю иголки в его шерстяные носки. Связываю шнурки на его башмаках так крепко, что их приходится разрезать. Осмеливаюсь положить финский нож на мисочку для бритья. Вырезаю длинный лоскут из его анорака. Но последнее оказывается бесполезно. Маме приходится ставить на анорак заплату. Странно, что он этого не понимает. Не про анорак, конечно. А про все остальное.

Он много говорит, но ничего путного в его словах нет. Бранит нас, но мы напуганы и без того. Йордис, моя мама, ставит заплату на анорак. Она тоже ничего не понимает. Йордис вообще говорит мало, лишь когда ей есть что сказать.

Только когда его пароход отходит далеко от берега, я чувствую себя в безопасности.

«Не грозит опасность детям, Бог хранит их всех на свете».

В этой книге я пишу о своей бабушке, прабабушке и их мужьях. У нас многочисленный род, и каждый хочет, чтобы о нем узнали. О некоторых я даже не вспомню, о других упомяну мимоходом. Он больше других требует, чтобы о нем написали. Он все разрушает, сеет хаос и мрак. И обладает властью портить хрупкую радость или прогонять приятные мысли. Только после его смерти у меня возникла потребность понять его как человека. Не для того чтобы простить, но чтобы спасти самое себя. Прощать, к счастью, не моя обязанность, этим займутся высшие силы.

Мне помогает, когда я вижу единство нашего рода. Не скрытность, не позор и не ненависть, а все остальное. Помогает, когда я вижу людей там, где они находились в определенное время, а не такими, какими стали потом. Он тоже был когда-то ребенком. В этом и спасение мое, и боль.

Можно ли постичь всю правду о человеке?

С другой стороны, как могут люди, принадлежащие одному роду, быть такими разными, такими не способными понять жизнь друг друга? Люди – это загадка, и все-таки я пишу о них, словно эту загадку можно разгадать.

Я собираю знаки. Иногда они бывают расплывчатые, ничего не говорящие, совсем как люди, встреченные мимоходом. А иногда становятся близкими и требовательными, точно вызов, который необходимо принять. В молодости я познакомилась с одной религиозной или метафизической теорией, согласно которой человек сам выбирает своих родителей. Тогда эта мысль испугала меня. Но теперь я именно это и делаю. То есть выбираю себе прабабушку с материнской стороны. И руководствуюсь при этом критериями, которые не одобрил бы ни один специалист по генеалогии. Однако я верю своей истории.

Интерес к тому, чего я никогда не смогу узнать точно, дает мне необходимые силы. Словно дорога через неизвестную местность – единственная и другой не существует. Мне приходится полагаться только на себя. Кроме того, на меня, конечно, влияют гены и семейные предания.

Мысль написать историю моей бабушки и прабабушки пришла мне в голову много лет назад, когда моя дочь прислала мне брошюру о Лофотенском соборе в Кабельвоге. В ней была цветная фотография запрестольного образа. Сюжет – моление о чаше Иисуса Христа в Гефсиманском саду. В брошюре сообщалось, что пастор и художник Фредрик Николай (Фриц) Йенсен закончил этот образ в 1869 или 1870 году и что ангела, протягивающего Христу чашу, он писал с реальной женщины.

Эта реальная женщина – Сара Сусанне Крог, урожденная Бинг Линд, родилась 19 января 1842 года в Кьопсвике в Нурланде. Дочь пишет, что, очевидно, это моя прабабушка!

Больше всего меня поразило, что она родилась в тот же день, что и мой сын, и была ровно на сто лет старше меня самой.

Читая брошюру, я вижу перед собой мою бабушку Элиду, она рассказывает о моей прабабушке – Саре Сусанне. И я понимаю, что ангел и в самом деле очень похож на моих бабушку, маму и тетю. Если черты лица могут повторяться из поколения в поколение, наверное, так же могут повторяться и мысли? Как прилив, бьющий о скалы, повторяется из поколения в поколение, хотя нас это ничему и не учит.

То, что эту брошюру прислала мне дочь, – тоже знак. Но еще много воды утечет, прежде чем я по-настоящему пойду по этому следу. Я сопротивляюсь как могу. Словно моя собственная история – яд, который может все отравить. Моя жизнь не может быть литературой. Ее нельзя сочинить и рассказать, как правду. Так мне кажется. Но потом я понимаю, что должна рассказать ее так же, как я рассказываю другие истории. Ибо что есть истинная правда? Разве человеческая мысль, неподвластная контролю, – это неправда? А наши поступки, они что, более правдивы только потому, что их можно контролировать? Ведь они могут быть насквозь фальшивы по сравнению с нашими чувствами и мыслями. Насколько мы можем узнать человека, которого встречаем в жизни?

Постепенно я понимаю, что жизнь постоянно меняется, и в плохом и в хорошем. Все только вопрос времени.

Я нигде не нашла письменных свидетельств о том, что заставило меня взяться за эту историю, – свидетельств о встрече Сары Сусанне с художником и пастором Йенсеном. Даже если бы они у меня и были, я не могла бы утверждать, что это истинная правда об этих двух людях. Тот, кто рассказывает историю, подчиняется своим законам. Род может хранить в тайне что-то неблаговидное, и каждому приходится все начинать заново. Что же касается моей истории, я слишком мало знаю и помню из всего того, что сформировало меня как личность. Может быть, потому, что не хочу помнить. Я тратила и трачу много усилий, продвигаясь вперед. Словно будущее можно построить, не оглядываясь назад.

Фру Линд

Фру Линд овдовела в 1848 году, но раздел имущества в семье состоялся только в 1851-м.

Это говорит о том, что между наследниками Иакова Линда от двух браков – шестью детьми от первого брака и девятью от брака с Анне Софией Дрейер – были вполне мирные отношения. Чтобы разделить на всех имущество и лавку, их пришлось продать, и каждому досталось не так уж и много. Вдова распоряжалась своей долей в торговле и домами в ожидании, когда ее старший сын, пятнадцатилетний Арнольдус, станет взрослым. Другой сын, Иаков, был на шесть лет моложе. О дочерях же, благослови их всех Бог, тоже следовало позаботиться, так или иначе.

Рыжеволосая Сара Сусанне была шестым ребенком, ей тогда было шесть лет.

Никто не скажет, что Арнольдус не пытался по мере сил облегчить участь матери. У него был один недостаток, а может, достоинство, это как посмотреть. В тех краях этим свойством обладали лишь немногие порядочные мужчины. А именно, ему была присуща бесстрашная привычка выкладывать без обиняков все, что было у него в мыслях или лежало на сердце. Обольстительная откровенность и мягкое внимание. Можно назвать и шармом, если кому-то больше нравится это слово. Это свойство привлекало всех женщин, независимо от возраста. Сестры Арнольдуса, начиная от годовалой и до тринадцатилетней, доверчиво вручили ему свои жизни. За исключением старшей сестры, Марен Марии. После смерти отца она неожиданно обнаружила, что перестала быть в семье главной. Главным вдруг стал Арнольдус. Ей же пришлось трудиться не покладая рук. На нее был возложен уход за младшей сестрой, Анне Софией. К тому же она должна была выслушивать бесконечные рассуждения матери о любви и страданиях. Как будто фру Линд была единственная, на чью долю выпали эти испытания. А все остальные, в том числе и ее собственные дети, были бессловесными животными, не понимавшими, что такое страдание.

Однако напрасно кто-нибудь ждал от Марен проявления своенравия или упрямства. Она была наблюдательна и не теряла зря времени. Своих младших братьев и сестер она воспитывала одним взглядом, не прибегая ни к подзатыльникам, ни к похвалам. Марен была надежна и тверда, как каменная ступенька перед дверью в дом. Хотя известно, что камень, на который никогда не попадает солнце, не может быть теплым.

Но Марен Мария Линд и не ждала солнца. Она только искала возможности избежать тени. Каждого мужчину, который приходил в лавку или в дом к Линдам или встречался ей по воскресеньям на пригорке у церкви, Марен Мария взвешивала на своих собственных весах. Эти весы были естественной частью ее самой и находились у нее в голове. Скрытые от посторонних глаз. Она пользовалась гирями, которые по необходимости меняла. Сначала гири были слишком тяжелые и отправляли всех мужчин прямо в космос. Но после конфирмации Марен Мария мало-помалу постигла тайны жизни. Она поняла, что человека нельзя взвешивать на обычных грузовых весах, его надо делить на части и каждую часть класть на чашу весов по отдельности. Чтобы потом оценить полученные результаты. Главное – необходимо понять, что этому человеку нужно. Так, по мере надобности, можно было заменять гири, оказавшиеся слишком тяжелыми. Несколько раз при более близком знакомстве ей приходилось признать, что товар, показавшийся ей первосортным, годится разве на то, чтобы один раз попить с ним кофе на церковном празднике.

Но поскольку Марен никогда никому не доверялась, то, допустив ошибку, не теряла лица. Инстинктивно она отстранялась от бесконечной болтовни матери о чувствах, от ее завораживающей обходительности и, не в последнюю очередь, от ее заботы об Арнольдусе и младшем брате Иакове. Как будто братья уже по определению были существами высшего сорта. Марен знала, что каждый, кого мать угощала кофе и кто отнимал у матери время, лишал времени и ее самое и укорачивал ее ночи.

В пятнадцать лет она понимала, что хорошо сложена, но уже давно чувствовала себя старой. Она видела, какими красивыми становятся ее сестры. Особенно Сара Сусанне. К тому же они были более веселого нрава, чем она. Прежде всего, Амалия и Эллен Маргрете, между которыми был всего год разницы. Они вели себя так, словно мир вращался вокруг них. Словом, будущее и танцы принадлежали сестрам. Марен оставалось только быть их поверенной, помощницей и утешительницей, а когда начинались танцы, у нее уже не было сил танцевать.

* * *

В 1855 году, который люди называли «богатым на события», газета «Трумсё-Тиденде» писала, что условия для заготовки сена были благоприятны, но все остальное не уродилось. А ведь именно в тот год люди, имевшие землю, в основном посадили картофель и посеяли хлеб. Нужда в картофеле была велика. К счастью, это был последний год, когда Крымская война мешала торговле зерном с северной Россией. В январе следующего года было заключено перемирие, а 30 марта подписан мирный договор. Однако боги погоды требовали своего. Мало того, что люди не получили даров Божьих от земли, но и у торговцев в кассах было пусто.

Фру Линд и двадцатидвухлетний Арнольдус испытали это на себе. В семье было слишком много голодных ртов. Правда, сын Иаков уже обеспечивал себя сам, он еще не был женат и ходил шкипером на шхуне. Зато дочери доставляли матери много бессонных ночей. Внешне эти огорчения никак не проявлялись, однако старшие дочери чувствовали тревогу матери и воспринимали ее как упрек. Провести всю жизнь в услужении в чужом доме – разве об этом они мечтали?

В один прекрасный день в Кьопсвик приехал молодой Юхан Лагерфельд, уроженец Трондхейма. Марен как раз нужны были сильные мужские руки, чтобы вынести из поварни котел с супом. Юхан не стал тратить время на приветствия и обеими руками взялся за котел. Пар окутал его морковного цвета шевелюру, и шея покраснела от напряжения. Жесткие густые усы тихо шевелились от его дыхания.

Это было начало. Спустя некоторое время, после регулярных и частых визитов, он, улыбаясь, как обычно, и без малейшего смущения, посватался к Марен.

– Ты никак не шла у меня из головы. Так уж, пожалуйста, выходи за меня замуж. Что скажешь?

Марен стояла в саду возле стола, который накрывала на воздухе по случаю хорошей погоды. Юхан выпрямился и подошел к ней. Они были одни, и она забыла взвесить его на своих весах. Должно быть, она все знала заранее. Как будто это был давно решенный вопрос, как будто все было записано и скреплено печатью.

После свадьбы, на которой Юханнес Крог с Офферсёя был шафером, молодые переехали на остров Хундхолмен.

Но еще до этого события зима 1855-56 года выдалась на севере тяжелой и для людей и для скота. Лед в Гисундете был крепкий, как железо, и сошел только к концу мая. За ценами было не угнаться, и голод заглядывал в разрисованные морозом окна, особенно в домах бедных арендаторов и рыбаков. Власти наняли разъездного агронома, но люди как будто не понимали, что им с ним делать. Они просили о помощи и Господа Бога, и светские власти. Но, как всегда, помочь им должно было время, даже если для кого-то эта помощь и пришла слишком поздно.

Однако те, кто выстоял, быстро обо всем забыли. В 1859 году все опять было в порядке. Честь этого Сельскохозяйственное общество целиком приписало себе, даже не подумав поделиться ею с Господом. Агроном, как проповедник, пробуждающий души, ездил по всему краю и призывал людей следовать новой моде и рыть на своей земле оросительные канавы. Мол, именно в этом и кроется тайна успешного земледелия.

На Хундхолмене у Юхана и Марен со временем появились два работника, две служанки и семья квартирантов из шести человек, правда, хозяйство квартиранты вели отдельно. Кроме того, у Юхана с Марен было четыре коровы, двенадцать овец, поросенок и несколько кур. Они сеяли бочонок ячменя и сажали восемь бочонков картофеля. Благодаря своему замужеству Марен чудесным образом вырвалась из-под господства матери. Дом у нее был не такой богатый, как у ее родительницы, и она унаследовала не так много мебели и вещей, чтобы с них трудно было смахнуть пыль или стоило показывать их гостям, но она не нуждалась и была полной хозяйкой в своем доме. К тому же избавилась от детского крика. Тогда она еще не знала, что природа отказала ей в даре материнства.

Но, как известно, и душа человека, и его судьба непостижимы и со временем он становится одержимым тем, чего не смог получить.

Сара Сусанне получает письмо

В 1861 году на отмели Вестеролена пришла в небывалом количестве сельдь; было похоже, что и на следующий год море осчастливит людей своим серебром. И чем ближе эта серебряная сельдь подходила к берегу, тем легче было ее взять.

Братья Крог с Офферсёя тоже поставили на рыбу. Они собрали все лодки и наняли людей, договорившись платить им твердую заработную плату, но без права на долю от улова – при хороших замётах это им было выгоднее. Ходили слухи, что сельдь аж выходит на сушу, – ее было столько, что рыбакам ничего не стоило выгнать ее на берег и там, среди прибрежных камней, просто черпать и кидать ее в бочки.

Братья с Офферсёя обладали многими талантами. О молодом Юханнесе ходили слухи, что он чует запах соли за много миль. Там, где другие рыбаки ждали прилива и жаловались на нехватку соли и сумасшедшие цены, он просто садился в лодку. Юханнес Крог сильно заикался, поэтому в его обычае было не болтать, а действовать.

Он никогда не ждал, пока у него закончится соль. Когда было нужно, он всегда успевал своим отрывистым стаккато договориться с торговцами. Хотя, вообще-то, предпочитал писать им в блокноте. У него были свои связи, он прислушивался к интонациям собеседника и проявлял терпение. Поэтому Юханнес всегда знал, насколько можно сбить цену. Родственников и свойственников в Бергене, Бё, на Лофотенах и в Трумсё тоже нельзя было сбрасывать со счетов. Помогало ему и то, что он, не рассчитывая на благодарность, всегда был готов подставить плечо человеку, попавшему в трудное положение.

Людям не нравилось только, что Юханнес слишком молод и что с ним трудно разговаривать. Особенно тем, кто читал медленнее, чем он писал то, что был не в силах произнести.

* * *

Сара Сусанне покинула дом матери в Кьопсвике и работала теперь экономкой в Бё. Цены на сельдь и соль ее мало интересовали. Но она помнила, что видела Юханнеса и в лавке, и во многих домах. И довольно часто. Он был на несколько лет старше нее, но ненамного. Сильный, худой, жилистый, он был под стать жившим в горах финнам, которым постоянно приходилось бегать за своими оленями. Зато лицо его со светлыми волнистыми волосами и бородой было очень красиво. А вот руки не подходили к его облику. Словно в нужный момент у Создателя просто не нашлось красивых рук. Длинные руки Юханнеса заканчивались внушительными кулачищами. Ноги были большие и явно не соответствовали его худощавой фигуре. Однако ходил он легко, слегка враскачку. Точно хотел убежать от чего-то очень смешного, а может, и очень грустного. Глаза у него были прозрачные, как стекло. Когда Юханнес смотрел прямо на человека, они расширялись и напоминали глаза младенца, впервые увидевшего мир Божий.

Сара Сусанне запомнила его еще со свадьбы сестры Марен. Он стоял в толпе мужчин, но ни с кем не разговаривал. Иногда энергично кивал или печально качал головой. Он все время держался в некотором отдалении, и даже когда смотрел прямо на нее, казалось, что он ее не замечает. Она видела его в саду – в рубашке с закатанными рукавами, ярко освещенного солнцем. Но в саду и в гостиных толпилось слишком много народу. Вряд ли люди помнили всех, кого они там видели.

Стояло лето 1862 года. Хозяйка отпустила Сару Сусанне на несколько дней домой повидаться с родными. Днем в воскресенье, когда Сара Сусанне с матерью и сестрами вышли из церкви, перед ними неожиданно возник Юханнес Крог. Он низко поклонился и, как на похоронах, поздоровался с каждой за руку.

После того как фру Линд заполнила возникшую было тишину потоком многословного дружелюбия, Юханнес вручил Саре Сусанне большой серый пакет, в котором лежало что-то мягкое. Могло показаться, будто они заранее условились об этом и что говорить тут не о чем. Будто он давно знал, что может встретить ее у церкви. При всем своем замешательстве она, однако, заметила, что его большущая рука дрожала и на шее вздулись синие жилы.

Деваться Саре Сусанне было некуда, и она обеими руками приняла у него пакет. После того как Юханнес несколько раз кивнул ей на пакет, она открыла его и вынула белую шелковую шаль с длинной тяжелой бахромой и письмо, запечатанное печатью, на которой были две буквы – Ю.К. Она так смутилась, что даже забыла его поблагодарить. Стоявшие вокруг люди смотрели на них во все глаза. Кое-кто улыбался. Сестры Амалия и Эллен, обменявшись взглядом, не облегчили положения Сары Сусанне. Анне София, которой было всего четырнадцать лет, с открытым ртом переводила глаза с него на нее и обратно. Но фру Линд быстро спасла положение, пригласив Юханнеса Крога с Офферсёя к ним на обед. За приглашением последовал разговор об общих родственниках, вопросы о здоровье матери, ценах на сельдь и вообще обо всем на свете.

Во время обеда и потом, когда все уже пили кофе, Юханнес, согласно кивая на все, что говорила фру Линд, по-прежнему смотрел на что-то рядом с головой Сары Сусанне. Выражение лица у него было внимательное, хотя вместе с тем казалось, что он пребывает где-то далеко отсюда. Если он не ел и не пил, он сидел скрестив руки на груди, словно адмирал, отдыхающий между битвами.

Сара Сусанне еще не читала письма. Оно лежало на буфете. Шаль тоже. Как велел обычай, она разливала кофе, а ее мать угощала гостя сладостями и лепешками лефсе. И хотя Юханнес за все время не произнес почти ни одного слова, мать выразила сожаление, что Арнольдуса нет дома и Юханнесу приходится довольствоваться женским обществом. На это Юханнес энергично затряс головой, словно хотел сказать, что она напрасно так думает.

После обстоятельных расспросов матери они поняли, что торговля на Офферсёе идет хорошо, но что в будущем он собирается оставаться шкипером на шхуне своего брата Эйлерта, которому по наследству должна была отойти и усадьба, и торговое дело на острове. Фру Линд задавала длинные вопросы, на которые можно было ответить коротко. Словно она заранее знала ответ и нуждалась только в «да» или «нет».

Стоило Юханнесу произнести подряд несколько слов, как он начинал заикаться. Иногда на первом же слоге, словно его пугало то, что ему еще только предстояло произнести. Из-за этих усилий он забывал делать промежутки между словами. И они сливались в один прерывистый поток.

Фру Линд не позволяла себе это заметить и терпеливо ждала, когда Юханнес преодолеет все препятствия, а потом продолжала дружески расспрашивать его как о важных делах, так и о пустяках. И часто облегчала его задачу, сама отвечая на свои вопросы.

– Как я понимаю, единственное, чего вам не хватает, – так это спутницы жизни? – спросила она.

Юханнес благодарно несколько раз кивнул в ответ.

– Но вы еще молодой человек, у вас впереди много времени, – утешила она его.

– Неееет! Ввввремя ииидет быыыстро, – серьезно ответил Юханнес, по-прежнему не сводя глаз с какой-то точки рядом с лицом Сары Сусанне.

Вскоре он как будто очнулся от глубокого сна и уже не мог ответить ни на один вопрос хозяйки. Он встал, так и не допив кофе. Потом обошел всех, пожимая всем руки. Амалии и Эллен, Анне Софии, их матери и последней Саре Сусанне. Лицо его было бесстрастно, но шея стала пунцовой, и он все время поглядывал на конверт, лежавший на буфете.

Как только он ушел, сестры набросились на шаль. Мать протянула Саре Сусанне письмо. Плавным изящным движением. Почти торжественно. Словно оно содержало привет от французского «короля-солнца». Но Сара Сусанне не взяла его. Она внимательно разглядывала узор на ковре.

Мать вздохнула, с упреком взглянула на дочь и сама открыла письмо. Некоторое время она изучала его, потом выпрямилась, откашлялась и прочла таким голосом, каким обычно читала Рождественское Евангелие.

Уважаемая йомфру Сара Сусанне Бинг Линд!

Имею честь просить Вашей крохотной ручки, дабы Вы стали моей законной спутницей жизни и в счастье и в горести. Если Вы ответите мне согласием, Вы никогда не раскаетесь и никогда ни в чем не будете терпеть нужды! Следует сказать, что я намерен в скором времени приобрести лавку в Хавннесе у Юхана Урсина. У меня есть на это средства, и, таким образом, у Вас будет свой собственный дом.

И еще: смею ли я просить Вас тактично не разглашать моего предложения в случае, если Вы мне откажете?

Преданный Вам

Юханнес Иргенс Крог, шкипер.

P.S.: Извините за почерк, мне привычнее писать цифры.

Кто-то провез по вымощенному камнем двору тачку на колесах с железным ободом. Под окном у входа в погреб болтали две служанки, вынесшие туда остатки воскресного обеда. Сара Сусанне смотрела на скворца, который в саду собирал урожай еще не созревшей рябины. День за окном был сверкающе ясный.

– Ну что?.. – склонилась к ней мать.

– Мама… – прошептала Сара Сусанне, и сидевшие вокруг сестры затаили дыхание.

– Надеюсь, ты не собираешься на всю жизнь остаться старой девой? – начала мать, когда Сара Сусанне так ничего больше и не сказала.

– Нет…

– Юханнес Крог очень симпатичный и красивый мужчина! И вполне солидный. Ему всего двадцать шесть лет! К тому же мы в родстве с ними через его отца, Йенса Крога. Арнольдус и Северин были крестными отцами его племянника. Мы с твоими единокровными братьями и сестрами тесно связаны с Крогами. Милая Сара Сусанне… А заикается он от того, что сильно нервничает.

– Вы заметили, у него глаза как у нашей Буланки? Такие же большие и блестящие! – воскликнула Анне София.

– Меня не пугает его заикание! Но…

Мать вздохнула. Она сидела слишком близко, их разделял только стол. Когда она положила руку на плечо Саре Сусанне, той показалось, что она уже попала в заточение.

– Ну, раз так, ладно… Можешь подождать с ответом до возвращения Арнольдуса. Никто не сможет сказать, что я к чему-то принуждаю своих детей!

– Может, он согласится жениться на мне, если ты ему откажешь? – засмеялась Эллен.

– Что за глупости! – Фру Линд вскинула голову и по очереди оглядела своих дочерей.

– Не все же выходят замуж по любви, – буркнула Амалия и смущенно взглянула на мать.

– А может, Сара Сусанне задумала купить себе отдельную усадьбу и жить вообще без мужа, как Иверине в Торстаде, – заметила Эллен.

Она имела в виду их единокровную сестру, которую они любили и к которой относились с большим уважением. Иверине прекрасно справлялась со своим хозяйством с помощью экономки Перулине. Никто не устраивал таких интересных рождественских вечеров, как она. У нее мужчинам не удавалось завладеть беседой и приходилось говорить о том, что интересно хозяйке.

– Любовь… она всякая бывает… Кое-кто ее не замечает, даже если она совсем близко… Хваленое бурление в крови мимолетно, как весенний шквал. На этом жизнь не построишь, – вздохнула мать.

– Но, мама! Ты всегда так красиво говорила о папе, разве это была не любовь? – мягко спросила Анне София.

– Милая Анне, тебе был всего год, когда он умер. У меня было много времени, чтобы подумать о нем и обо всех моих сиротках. Мне это стоило много любви и труда. – Мать снова вздохнула и поднесла к глазам носовой платок.

Когда Арнольдус вернулся домой и узнал о шали и о письме, лицо его озарилось широкой улыбкой.

– Замечательно! Сам Юханнес Крог! Ясная голова и, насколько мне известно, человек, не имеющий ни одного врага. Что тут скажешь? Один неженатый мужик дома – это еще куда ни шло, но ведь маму заботит, что у нее вообще слишком много непристроенных детей. Иаков, Хелене, Амалия, Эллен, Анне София, ты и я, – бойко перечислил он всех. – Она, бедняжка, ночами не спит, все думает, что с нами со всеми будет, особенно с дочерьми.

Сара Сусанне промолчала. Висячая лампа покачивалась на медных цепях. Стеклянный резервуар был наполовину пуст. Стекло лампы походило на закопченный маятник, качающийся под потолком. Мать ходила по комнате на втором этаже. Решительные твердые шажки неожиданно замирали, а потом снова начинали свое однообразное движение. Как будто она останавливалась, чтобы прислушаться, или чуть не упала, или по какой-то другой причине нуждалась, чтобы кто-нибудь поспешил к ней на помощь. Когда мать начинала там ходить, Сара Сусанне, сколько себя помнила, всегда ждала, что вот-вот что-нибудь случится. Неритмичное постукивание каблуков, за которым следовала оглушительная тишина. И снова твердые шаги. Когда там проходил кто-нибудь другой, его шаги всегда имели конец. Мать же ходила бесконечно. Она не спешила спускаться вниз. Словно хотела напомнить своим детям, что ей надо о многом подумать, что у нее много забот и что ей приходится делать эти остановки, дабы их жизнь могла продолжаться дальше.

Арнольдус и Сара Сусанне были в гостиной одни. Накрахмаленные летние шторы колыхались, как мантии. Картофельный крахмал, тщательное спрыскивание и горячий утюг. Но к матери эти заботы не имели отношения. Она не занималась такими пустяками. Ей не приходилось даже намекать, что она не любит этого или чувствует себя слишком важной дамой для такой работы. Нет, вовсе нет. Просто всегда получалось, что в это время она или разбирала свой секретер, или должна была что-то проверить. До того как Марен вышла замуж, именно она распоряжалась всем в доме и делала генеральную уборку, в том числе и гладила шторы. Теперь это как могли делали другие дочери или служанки.

Арнольдус всегда был чем-то занят, какая-то неприкаянность вечно гнала его из дому. Он почти постоянно чувствовал себя неприкаянным. Даже по воскресеньям. Особенно по воскресеньям.

– Если Юханнес купит Хавннес и начнет там свое дело, без жены ему не обойтись. По-моему, тебе не следует тянуть с ответом. Здесь на каждом мысе найдется девушка, мечтающая выйти замуж.

Сара Сусанне пыталась заглянуть брату в глаза. Пыталась показать ему, что она ждет от него совсем других слов. Хотя и не знала, каких именно. Но то, что Арнольдус, которого она ставила выше всех людей, предает ее таким образом, было ужасно.

– Я думала, ты посмотришь на это с моей стороны… – начала она.

– Я так и делаю, дорогая… И не знаю никого, кто подошел бы тебе лучше, чем Юханнес.

– Неужели никого больше нет?

– А кто еще может быть? Что ты имеешь в виду?

– Значит, надо выходить замуж за первого попавшегося?

– Юханнес не первый попавшийся, – кисло возразил Арнольдус.

Но когда Сара Сусанне наконец поймала его взгляд, он тут же отвел глаза.

– Я надеялась найти у тебя поддержку, – прошептала она.

– А разве я тебе в ней отказал?

Сара Сусанне помолчала, ожидая, что он скажет еще. Арнольдус молчал, тогда она встала и наклонила голову. Пригладила руками юбку и пошла к двери. Медленно. Если бы он сейчас сказал ей хоть слово, произнес бы ее имя, она бы обернулась и бросилась ему на шею.

Три дня Сара Сусанне лежала в постели, у нее болело горло. Родным пришлось послать человека в Бё с сообщением, что она не может вернуться к обещанному сроку.

Хозяйка вообще была недовольна ее отъездом, можно было представить себе, что она скажет, узнав, что возвращение Сары Сусанне откладывается.

Мать пришла проведать больную и остановилась в дверях комнаты. Ей непонятно, как в это время года у человека может болеть горло. Нет-нет, она не осуждает Сару Сусанне за ее болезнь, она только сказала то, что думает. И закончила словами: «Бедная моя девочка!» Сара Сусанне знала, что, если она преодолеет жжение в горле и расплачется, мать непременно войдет в комнату и сядет к ней на край кровати. Но она лишь отрицательно качала головой или согласно кивала. Это длилось недолго. Наконец Сара Сусанне смогла закрыть глаза и позволить времени идти своим чередом. Так или иначе, с этой жизнью было покончено.

Странно, что после сведения счетов с жизнью ее охватило небывалое спокойствие. Оказалось, что горячий черносмородиновый тодди с изюмом подействовал на нее точно так же, как в детстве. Выпив тодди, она вынула из чашки изюмину, положила ее в рот, и ей сразу стало легче. Сестры, одна за другой, заходили к ней в комнату. Им явно запретили донимать ее разговорами о письме. Они лишь останавливались вдали от больной, уверенные, что свою болезнь она привезла с собой из Бё. Пусть радуется, что лежит в постели, – на улице туман и идет дождь, на это можно смотреть и через окно. А вот им нужно идти в сад, чтобы нарвать ревеня, или помогать в доме по хозяйству.

Арнольдус не показывался.

На третий день Сара Сусанне проснулась очень рано и припомнила приснившийся ей сон. Она стояла у причалов возле лавки и ждала лодку, которая покачивалась во фьорде, но подходить к берегу как будто не собиралась. Неожиданно время года изменилось. Над фьордом закружился снег, однако лодки при сильном ветре шли без парусов. Она не чувствовала ни ветра, ни холода. Когда она повернулась к усадьбе, она увидела, как распускаются листья на залитых солнцем деревьях. Они были так близко от ее лица, что был виден даже пушок на маленьких листочках ивы. Цветной горошек карабкался по сетчатой изгороди, похожий на зверьков пастельных тонов, и распространял дивный аромат. Через мгновение цветки съежились и опали. Тяжелое дыхание пустоты окутало Сару Сусанне. Ей нужно было освободиться от этого. И она решила вымыть волосы, потому что вспотела и была вся липкая. Из цинковой бадейки шел пар, Сара Сусанне наклонилась, и ее распущенные волосы поплыли в горячей воде. Они закрыли собой все причалы и поплыли дальше в море, и она никак не могла их остановить. К тому же они цеплялись за подставки для сушки сетей и за прибрежные скалы, на которых сушили рыбу. Неожиданно она увидела Юханнеса Крога, он висел, зацепившись за самый высокий столб, и протягивал ей белоснежное льняное полотенце. Если бы это не выглядело так опасно, она бы даже засмеялась. Лица у него не было, но, проснувшись, она не сомневалась, что это был он.

Сара Сусанне встала с кровати, оделась, причесалась и села писать письмо.

Многоуважаемый шкипер Юханнес Иргенс Крог!

Большое спасибо за Вашу красивую шаль и приятное предложение.

Я отвечаю «да». Вы сами решите, когда у нас будет оглашение.

Для порядка, должна обратить Ваше внимание на то, что моя матушка не располагает средствами, чтобы оплатить расходы на свадьбу. Что же касается меня, то меня устроит и самая скромная свадьба.

Я получу весьма небольшое приданое. Только мои платья и немного постельного белья. Но долгов у меня нет. Моя матушка низко Вам кланяется!

Разделяю Ваше желание сохранить все в тайне.

Сара Сусанне Бинг Линд

Она попросила старого работника лавки, жившего у них на хлебах, взять лодку и доставить письмо лично Юханнесу.

После этого уехала в Бё и продолжала работать, как обычно. Хозяйка была рада ее возвращению и позаботилась навалить на нее столько работы, чтобы ей некогда было вздохнуть. Сара Сусанне решила не отказываться от места, пока не придет ответ от Юханнеса и не будет сделано первое оглашение. Работа помогала Саре Сусанне заполнить грызущую ее пустоту. Она не могла припомнить, чтобы когда-нибудь чувствовала себя такой безнадежно одинокой.

Но она просчиталась. Уже через несколько дней Юханнес приплыл в Бё и представился хозяевам Сары Сусанне как ее жених. Слово «жених» он повторил несколько раз не заикаясь. Он преподнес Саре Сусанне золотое кольцо с красным камнем и сразил наповал хозяйку, вручив ей письмо, в котором просил освободить Сару Сусанне от ее обязанностей как можно скорее, ибо он нуждается в присутствии своей невесты во время приготовлений к свадьбе.

Хозяйка мужественно, хотя и не без сожаления, отнеслась к предстоящему отъезду Сары Сусанне. Она от всего сердца пожелала молодым счастья, но очень просила, чтобы невеста осталась у нее до конца ноября. Юханнес возразил – это слишком долгий срок. Он рассчитывает, что свадьба состоится между Рождеством и Новым годом.

Тогда Сара Сусанне словно проснулась и заявила, что будет работать до середины ноября. Ей показалось, что таким образом она угодит и жениху и хозяйке. Ей было не по душе, чтобы кто-то, кроме нее самой, решал, сколько времени она останется на службе. Но она понимала, что на такие пустяки не следует обращать внимания, когда вручаешь свою судьбу в чужие руки.

Она еще не плакала. Поплакать она всегда успеет.

– Почему ты не носишь свое обручальное кольцо? – спросила у нее однажды хозяйка, когда они готовили желе из красной смородины. Кроваво-красный сок капал через край сосуда.

– Оно слишком дорогое, я не хочу его носить, пока у меня столько грязной работы, – решительно ответила Сара Сусанне.

– Он сам приедет за тобой пятнадцатого ноября?

– Да, он так сказал.

– Хочешь взять несколько свободных дней и съездить домой в Кьопсвик?

– Нет, спасибо. Это уже не мой дом.

Хозяйка с удивлением взглянула на нее. И наморщила лоб так, что он стал похож на бараний бок. Желто-красно-белый. Оставалось только свернуть его рулетом и поставить в духовку.

Остров Офферсёй

О скромной свадьбе речь больше не шла. Это было бы неприлично. О скромной свадьбе может идти речь, если люди бедны или, как говорится, пребывают в стесненных обстоятельствах. Молодые должны были венчаться в церкви в Лёдингене, а сама свадьба – состояться на Офферсёе. Там уже устраивались свадьбы. Эйлерт должен был быть шафером, как и купец Юхан Бордервик из Вогана. Он был женат на сестре Юханнеса Магдалене. В подружки невесты были выбраны сестры Сары Сусанне – Марен и Иверине.

Арнольдус отправился к Саре Сусанне в Бё, чтобы поговорить с нею о свадьбе. У нее не было никаких пожеланий. Решайте все сами, сказала она. Когда он спросил, не хочет ли она видеть в подружках невесты кого-нибудь более именитого, чем ее сестры, Сара Сусанне ему даже не ответила. Но на его нижайшую просьбу до свадьбы приехать домой решительно ответила отказом.

– Мама боится, что ты на нас сердишься.

– Все знают, что теперь мой дом будет в другом месте, – твердо сказала она.

– А как быть со всеми этими женскими вещами?.. С платьями и всем остальным?.. Мама хочет, чтобы ты примерила подвенечное платье, которое они с Марен подготовили тебе к свадьбе.

– Скажи маме, если она хочет что-нибудь мне отдать, пусть приедет туда, где я живу.

– По-моему, ты ненормальная!

– Думай как хочешь, – отрезала она. И настояла на своем.

Что касается некоторых интимных сторон брака, несколько простых советов Сара Сусанне получила от своей старшей сестры Марен, жившей на Хундхолмене, которая тоже приехала в Бё, чтобы поговорить с сестрой о ее свадьбе. Во-первых, Сара Сусанне должна перестать быть недотрогой, надо помнить, что она теперь замужняя женщина. О слезах не должно быть и речи, хотя в первую брачную ночь ей будет немного больно. Ее слезы могут огорчить мужа, и тогда он ничего не сможет. Чего не сможет, Марен объяснять не стала, но Сара Сусанне догадывалась, что это каким-то образом связано с настроением. Во-вторых, долг женщины вытерпеть то, что выльется из него, не выказывая отвращения. А то он может расстроиться еще больше. Она должна позаботиться о том, чтобы у нее под рукой была вода и полотенце, и, когда он уснет, незаметно подмыться.

Если она не хочет сразу же забеременеть, нужно после всего стиснуть себе живот, особенно его низ, словно она хочет помешать его семени проникнуть в ее самые потаенные уголки. Ибо именно там и происходит зачатие. Кроме того, следует сразу же встать и помочиться, учила она Сару Сусанне. Сама она не нуждалась в подобных советах, просто слышала, что это помогает.

Саре Сусанне показалось это таким сложным, что она решила лучше уж сразу стать матерью, хотя одна только мысль об этом вызывала у нее отвращение и страх.

* * *

Юханнес прислал письмо, в котором объяснял, что он не просто женится на ней, но горячо ее любит. Как он смог полюбить ее, если они были едва знакомы, это уже другое дело. Он писал странные слова: «Ты стала моей путеводной звездой» или «Я и не знал, что в моем сердце таится столько жара».

Такое непосредственное выражение чувств тронуло Сару Сусанне. Пусть это были только слова, какие обычно говорят до свадьбы, но этот человек ей определенно нравился. Он желал ей добра, и она без принуждения ответила согласием на его предложение. Он писал, что ему хочется отвезти ее на пару дней в Кьопсвик, чтобы она повидалась с родными, а потом они заедут на Офферсёй – он хочет показать ей комнаты, в которых они будут жить, пока не завершится покупка Хавннеса.

Она ответила, что в Кьопсвике ей делать нечего и она охотно останется на Офферсёе уже до свадьбы.

Юханнес сдержал слово. Пятнадцатого ноября он приехал за ней. На большом карбасе, словно у нее было с собой много вещей. Ему помогал молодой парень. В Вестеролс-фьорде им мешал сильный боковой ветер, но когда они пересекали Хадсель-фьорд, ветер утих. В проливе Рафтсундет ветра почти не было, так что карбас двигался медленно. Горы подходили к самой воде по обе стороны пролива. Они блестели от изморози, но поля под тонким слоем льда были еще зеленые. Над отвесными черными скалами серели занесенные снегом вершины. Всю дорогу Сара Сусанне сидела в укрытии под кормой, там было тепло, сухо, и туда почти не долетали морские брызги и поваливший вдруг мокрый снег. Юханнес стоял у штурвала и правил карбасом. Его помощник укрылся под парусом.

Все казалось каким-то ненастоящим. Это был конец прежней жизни Сары Сусанне, но у нее хватило ума не горевать об этом.

Наконец по правому борту показался Стуре Мола, и они вошли в неспокойный Вест-фьорд, который потребовал от Юханнеса напряженного внимания. Но, очевидно, он хорошо знал фарватер. Они легко вошли в «сапожок» перед Офферсёем. Почти всю дорогу Юханнес молчал. Но часто ей улыбался. Очень часто. Иногда он снимал кожаную фуражку и размахивал ею, словно Сара Сусанне стояла на берегу. И вообще вел себя как мальчишка, который украл лодку и, подняв парус, вышел в море.

На Офферсёе их явно ждали. Люди прибежали на берег и толпились на скалах. Пока мужчины помогали им причалить и вынести на берег немногочисленные пожитки Сары Сусанне, Юханнес спрыгнул с лодки на плоский камень и протянул ей руку. Едва она ступила ногой на камень, он подхватил ее на руки, подкинул и прижал к себе. А потом понес по скользким мосткам и дальше по дороге, к домам.

Не зная, что ей делать с руками, Сара Сусанне уверенно обняла его за шею. И чтобы как-то облегчить его ношу, крепко прижалась к нему. Иначе и быть не могло.

Люди захлопали и засмеялись. Кто-то что-то крикнул. Но Юханнес не обратил на них внимания. Несколько раз он поскользнулся, но, тут же снова обретя равновесие, продолжал нести ее к дому. Там он осторожно поставил Сару Сусанне на крыльцо перед своей матерью.

– Ханна! Покажи Саре Сусанне южную мансарду. До свадьбы она будет спать там! – распорядилась фру Крог. – Мне бы следовало спросить у твоей матушки, не возражает ли она, что ты приехала прямо к нам, – прибавила она и вздохнула. Они стояли в прихожей, еще не успев раздеться. Сара Сусанне почувствовала холодный запах начищенного серебра и топящихся печей.

– Если я достаточно взрослая, чтобы выйти замуж, значит, достаточно взрослая и для того, чтобы уехать из дома, – мягко сказала Сара Сусанне и скинула с себя шубку.

– Да, но ты забыла сказать ей, что…

Воцарилась тишина. Юханнес схватил шубку и обнял Сару Сусанне за талию. И все равно она испугалась, что заплачет. А этого ей сейчас хотелось бы меньше всего – следовало поскорее закончить этот разговор.

– Я предупредила ее… Но, может, вы недовольны, что я приехала прямо к вам? – тихо спросила она.

Ханна, невестка Юханнеса, открыла двери в гостиную. Мягкий свет лампы в комнате как будто смягчил холод. Юханнес взмахнул рукой и хотел ввести Сару Сусанне в гостиную.

– Помилуй тебя Бог, дитя, конечно нет. Но мне не хотелось бы с самого начала поссориться с твоей матерью, – сказала фру Крог у них за спиной.

Сара Сусанне обернулась. Странный прием. Но что поделаешь.

– Не знаю ни одного человека, который смог бы поссориться с моей мамой! Она не такая! – громко сказала она.

Фру Крог медленно вошла за ними в гостиную и многозначительно закрыла за собой дверь. Она не сказала им «Добро пожаловать!», как сказала бы мать Сары Сусанне, но выражение ее круглого лица над пышной фигурой постепенно смягчилось. Она как будто одной рукой дарила, а другой тут же отбирала подаренное. Сара Сусанне уже слышала, что ее будущая свекровь прижимиста, с улыбкой отдает самые строгие распоряжения и требует от всех трудолюбия и беспрекословного подчинения, в том числе и от своих домашних. С сыновьями она тоже была строга. Сара Сусанне быстро поняла, что весь дом словно насторожился перед ее приездом.

У Эйлерта, старшего брата Юханнеса, было крупное, серьезное лицо, которое расплывалось в улыбке, когда этого меньше всего ждали. Он говорил быстро и много, будто хотел наверстать то, что упустил Юханнес. Ханна, его жена, показала Саре Сусанне, где что находится, и помогла устроиться на новом месте. У нее были светлые вьющиеся волосы, и она немного задыхалась, точно ее кто-то душил. Свекровь редко обращалась непосредственно к Саре Сусанне. Наверное, потому, что в этом доме от мыслей до слов был долгий путь. С другой стороны, Сара Сусанне не тосковала по непрерывному словесному потоку, характерному для ее матери.

И в первую ночь на Офферсёе, а значит, в последний день жизни, которая до того принадлежала только ей, она, укрывшись периной, вынуждена была признаться себе, что Юханнес ей нравится. По крайней мере, пока не пытается что-то сказать. Вынести его заикание было труднее.

Через несколько дней она привыкла к его большим рукам и ногам. Он показал ей усадьбу. Она спросила, где у них будет своя кухня, но он покачал головой и признался, что кухня у них одна. Она большая. Но это ненадолго. Ведь они скоро переедут в Хавннес.

Сара Сусанне кивнула. Поскольку Юханнес был немногословен, она тоже не говорила лишних слов.

С тех пор как он перенес ее с лодки на берег и донес до дома, она начала как будто иначе относиться к нему. Никто никогда не носил ее на руках, разве что в детстве. Он прижимал ее к себе так крепко, что она через одежду чувствовала тепло его тела. Не прибегая к хвастовству или к выпивке, чтобы набраться храбрости, он покорил ее своей силой. Даже противясь этому, она чувствовала его надежность.

* * *

– Боюсь, на свадьбе будет много рассуждений про приход-расход! – сказала Ханна однажды вечером. Они сидели в гостиной над списком гостей и решали, кого с кем посадить за столом.

– За едой не принято говорить о деньгах, – заметила Сара Сусанне.

– Увидишь, что будет, когда сойдутся Эйлерт и Юхан Бордервик.

– Но это же неприлично!

– Обычаи изменились, скоро ты сама в этом убедишься. Теперь каждый сам решает, что принято, а что – нет. Особенно мужчины, заложившие за воротник. И наша фру Крог…

Последние слова были сказаны шепотом.

Сара Сусанне не любила таких разговоров и промолчала. Но вскоре поняла, что в оценке свекрови Ханна права. Нельзя сказать, что мать Юханнеса не была к ней расположена, дело было в другом. Фру Крог обладала какой-то необъяснимой способностью в любую минуту выжать из человека, так сказать, квинтэссенцию долга. И она настолько отличалась от матери Сары Сусанне, что все правила хорошего тона, усвоенные ею дома, были словно перевернуты с ног на голову. Если мать Сары Сусанне встречала всех, кто приходил в дом, долгими разговорами о человеческой доброте и превратностях судьбы, мать Юханнеса требовала выполнения долга и соблюдения порядка.

Вступление в брак

Свадьба состоялась не между Рождеством и Новым годом, а 19 декабря. Ведь невеста была уже на месте, и все важные гости успевали приехать к этому дню. Многих из них Сара Сусанне никогда раньше не видела, однако у них с Юханнесом было и много общих родственников. Она видела всех как в тумане. Их лица казались ей чужими и неестественными. Даже сестра Иверине, которая всегда и всюду оставалась самой собой, выглядела как-то странно. Словно всем им было немного грустно, но они это скрывали, веселясь и выпивая.

Благодаря покойному Йенсу Крогу, отцу Юханнеса, который когда-то не пожалел на аукционе пятьдесят семь спесидалеров, его семья владела теперь домом рядом с церковью в Лёдингене. Там должны были наряжать невесту. Черная печь гудела, снежные хлопья липли к стеклам. У двери растаявший снег образовал небольшое озерцо вокруг высоких сапог и другой обуви, шуб и пальто из домотканого сукна. Запах сырой одежды и обуви первым встречал каждого вошедшего в дверь. Деревянные коробы с закуской, расставленные на столах вдоль стен, искушали людей своим содержимым.

Фру Крог в меховой шубе сидела возле печки, в то время как фру Линд мешалась под ногами у прислуги, пытавшейся внести порядок в эту суету и неразбериху. Время от времени они обе что-то говорили, но никто не обращал на них внимания. Фру Крог пыталась сохранить превосходство – как бы то ни было, а она, как и полагалось, уже выдала замуж всех своих дочерей, а вот фру Линд сильно от нее отстала. Наверное, именно поэтому ее голос звучал особенно дружелюбно, а глаза и весь облик свидетельствовали о готовности прийти на помощь.

Пахло овечьей шерстью, смолой и потом. Иногда проплывал тонкий аромат розовой воды. Наконец безошибочно узнаваемый запах кофе заставил всех просиять. Этот призыв донесся из столовой, и разговор под низким потолком оживился. Все это напоминало вороний тинг[1].

– Если невеста уже одета, может, нам будет позволено войти в столовую? – крикнул кто-то за дверью.

– Еще не пора!

Сара Сусанне сидела за ширмой в окружении сестер и Ханны. Подвенечное платье было подарком от Арнольдуса. Семейное подвенечное платье, привезенное в холщовом мешке из усадьбы Линдов, ей не подошло. Она оказалась слишком маленькой и хрупкой и выглядела в нем несчастной девочкой. А вот на Марен то старое семейное платье в свое время сидело как влитое. Платье, которое теперь надели на Сару Сусанне, было сшито по последней моде портнихой из Страндстедета. Из тяжелого черного блестящего шелка, купленного в Бергене. Облегающий лиф, юбка в глубокую складку, широкие рукава с буфами и кружева на груди. Швы на рукавах раздражали кожу. Сара Сусанне чувствовала это и тут же об этом забывала.

Мать кружила вокруг Сары Сусанне и настаивала, чтобы она надела камею, хранившуюся в семье для подобных случаев. Ханна же считала, что слишком толстая игла камеи испортит шелк.

– Что ж, будем хранить ее и никогда никому не показывать, – вздохнула мать. – Деточка моя, ты сегодня прелестна, – прибавила она и приложила к глазам платок.

Брошь все-таки прикололи, и Ханна пожала плечами. Длинная семейная фата давно уже перестала быть белой и напоминала старый документ, извлеченный из купеческого сундука. По обычаю ее венчал миртовый венок. Мать постаралась и опустошила все цветочные горшки, что стояли у них дома. Венок, к которому изнутри была прикреплена фата, никак не хотел держаться на голове.

– Прикрепите его получше, – попросила Сара Сусанне. Она позволила надеть на себя платье и расправить складки. Позволила расчесать себе волосы, завить и заплести косы. Позволила натянуть на себя три нижние юбки. Позволила им смеяться, не принимая участия в их веселье. Когда ей сказали, что она может встать, она встала. Когда попросили сесть, она снова села.

* * *

Юханнес произнес «да» не заикаясь. Впрочем, «да» – короткое слово. Это многим пришло в голову, пока молодые стояли перед алтарем. Молодожены и их родные приплыли в церковь на парусном судне. На нем развевался флаг, оно было украшено ветками можжевельника и фонариками и шло первым. За ним следовала армада больших и малых карбасов и лодок – всех, какие были на плаву. У мостков и причалов на Офферсёе сразу стало тесно.

Один парень так рвался посмотреть на последний фейерверк, что упал в воду. На то, чтобы вытащить из ледяной воды стучащего зубами бедолагу, ушло время. Под крики и смех его отправили прямиком в поварню, чтобы он там оттаял. Тем временем дым от фейерверка развеялся. А сороки и вороны на заснеженных рябинах и под навесом крыши успели успокоиться.

Юханнес повторил доставку невесты домой точно как в первый раз. Он поднял ее на руки и покружил, словно хотел показать всем гостям. Потом прижал к себе и пошел к дому, не отрывая глаз от заснеженной дороги. Ее занесло, пока они были в церкви. Из-за суеты и неразберихи работник не успел расчистить дорогу. Однако большие ступни Юханнеса служили ему снегоступами, он, как будто вброд, шел по глубокому снегу, доходившему ему до края ботфорт.

– Отпусти меня, – прошептала Сара Сусанне, поняв по его дыханию, что ему трудно идти.

Но Юханнес не обратил внимания на ее слова. Он только потерся подстриженной бородой о ее щеку и засмеялся. Низким, переливчатым смехом, который, наверное, прятал где-то в себе. Долго прятал.

За ними, как утиный выводок, тянулись гости. Сара Сусанне видела их через его плечо. Они были какие-то ненастоящие. Чужие. Словно из какого-то рассказа. Они смеялись. Гоготали. Квохтали. Женщины, приподняв юбки и повизгивая, пробирались по снегу в одних туфельках. Одна из них крикнула, что тоже хочет, чтобы ее понесли на руках. Ты не невеста, ответили ей. И все засмеялись.

После обеда, который был подан в столовой и в двух гостиных, гостей охватило неудержимое веселье, их голоса звучали как гул рассерженных пчел. Наконец столы убрали, Юханнес пригласил невесту, и начались танцы. Против ожидания, он двигался осторожно, хотя жених и невеста не успели заранее поупражняться в этом искусстве. Он даже отстранял Сару Сусанне от себя, чтобы случайно не наступить ей на ногу. Она вдруг поняла, что он все время думал только о том, как этого избежать. И ей стало страшно оттого, что отныне у них с Юханнесом нет никого, кроме друг друга. Очевидно, среди толпы гостей он чувствовал себя таким же одиноким, как и она.

Но вообще-то Саре Сусанне свадьба понравилась. Новое платье. Заботливая помощь сестер, хлопотавших над ее прической, пуговицами и кнопками. Хихиканье и смех. Тайны. Она даже не вспомнила, что это ее последний день в качестве невесты. Как можно быть такой глупой?

Сразу после полуночи, когда служанки начали менять свечи в подсвечниках и заново заправлять лампы, Юханнес наклонился к ней и незаметно показал на потолок:

– Ппппошшшли нннавверх!

Конец. Она знала, что рано или поздно наступит конец. И когда Юханнес встал и подал ей руку, она приняла ее и последовала за ним. Словно он пригласил ее на последний танец.

– Разве мы не должны попрощаться с гостями? – пробормотала она.

Он отрицательно помотал головой и закрыл дверь, отделявшую гостиную от прихожей.

Они поднялись по лестнице. Лампа в коридоре на втором этаже сильно чадила. Сара Сусанне остановилась и подкрутила фитиль, Юханнес стоял и ждал ее. Потом осторожно обнял и повел в ту комнату, в которой они должны были спать.

Свадебная ночь Сары Сусанне зимой 1862 года была снежная и темная, звезд не было. Луна с трудом проглядывала в разрывах туч. Зато она светила прямо в их окно. Юханнес быстро осушил последнюю рюмку, которая сделала его храбрым, но не особенно внимательным. На комоде горела лампа, других он зажигать не стал. Полумрак избавлял новобрачных от созерцания деталей.

Сара Сусанне ломала голову, не зная, как сказать ему, что она только сейчас обнаружила, что у нее начались месячные. И ничего не могла придумать. Она пошарила в своем сундуке, но выпрямилась, так ничего и не достав из него. С растерянным выражением лица она застыла посреди комнаты. Он быстро с улыбкой взглянул на нее, потом обхватил обеими руками стекло лампы и задул огонь. И Сара Сусанне, словно боясь, что он передумает и снова зажжет лампу, начала срывать с себя одежду. Согнувшись и теряя равновесие. Сначала туфли и чулки. Потом незаметно стянула с себя вязаные прокладки и до поры до времени засунула их под ковер. По звукам и движениям его тени она поняла, что он снял жилет. В темноте забелела его рубашка.

Платье оказалось ловушкой. Тюрьмой. Сара Сусанне чуть не расплакалась. Тонким, чужим голосом она попросила Юханнеса помочь ей, и он рванулся к ней, словно речь шла о ее жизни. После долгих безрезультатных усилий он зажег свечу, стоявшую на тумбочке. Но и тогда далеко не сразу справился со всеми крючками и кнопками на спине платья.

– Какой дурак придумал, чтобы одежду было так трудно снимать? – пробормотал он.

Она не выдержала и засмеялась. Он тоже, в конце концов они смеялись уже вместе. Как будто с трудом опустили в могилу причинявший хлопоты труп. Им сделалось легко. Почти весело. Сара Сусанне подумала, что если бы все не было так сложно, он мог бы быть ее братом. Они бы могли вместе смеяться. Ведь теперь у нее больше нет Арнольдуса.

Через щели в полу до них доносились смех и голоса гостей. Половицы и ступени скрипели, словно все живое прислушивалось и хотело знать, что происходит у них в спальне. На лестнице раздался низкий голос брата Иакова. По нему было слышно, что Иаков не отказывал себе в пунше.

– Куда, к черту, подевались молодые? Сара Сусанне! Юханнес! Ложиться еще рано!

Кто-то на него шикнул и утащил обратно в гостиную.

Сара Сусанне услышала смех Ханны. Подумала, что и ей тоже пришлось пройти через это. И о сестре Марен, которая на мгновение обняла ее по дороге из церкви. Но смеха Марен она не слышала. Марен вообще редко смеялась.

Юханнес помог Саре Сусанне сохранить равновесие, пока она, спустив платье, не выбралась из него. Потом он задул свечу и начал раздеваться сам. В темноте, когда он ложился, она услышала, как он, дрожа от холода, проговорил со смехом в голосе:

– Чччерт, ну и ххххоооллоддина! Пппррридддется нам ггрреться самим!

Сара Сусанне не ждала, что он окажется голым. Это ее поразило. Она даже попыталась отстранить его от себя. Он тут же отпрянул, словно обжегся об нее. Перевернулся на другой бок и, заикаясь, проговорил, что спешить некуда, впереди у них вся жизнь. И хотя от него разило пуншем, ей не было противно. Дело было не в этом. И не в том, что он голый. Наконец она решилась. Осторожно придвинулась к нему и, словно случайно, положила руку ему на плечо. Точно ждала, что он начнет защищаться. На мгновение оба замерли. Наконец он быстро, чтобы не передумать, повернулся к ней и крепко обхватил ее голыми руками. И они снова замерли. Он – как будто ждал от нее оплеухи. Она – просто потому, что не знала, что ей делать.

Очень осторожно Юханнес поднял на ней сорочку. Загрубевшие руки легли на ее бедра и вызвали в ней странное чувство. Она не двигалась, ощущая его кожу, твердые кости таза, теплые руки, губы, касавшиеся ее лица и шеи. Его волосатые ноги добродушно прикасались к ее ногам. Так же как и грудь. От него шло тепло.

И вдруг что-то произошло. Изменилось. Но не в голове, а в самом теле. Что-то непонятное, таившееся до времени в ее лоне, разлилось по всему телу. Похожее на голод томление, вызывающее чувство стыда. Впрочем, наверное, это был вовсе не стыд. Ведь о нем знал даже пастор. Он назвал это плотью.

И тогда она убедила себя не бояться того, что должен был сделать Юханнес.

Когда он заснул, Сара Сусанне встала, подмылась за ширмой тепловатой водой, сменила сорочку на ночную, нашла новую, связанную дома прокладку и прикрыла полотенцем испачканную простыню. Юханнес уже крепко спал, если бы он не храпел, она бы решила, что он умер.

Спать она не могла, и у нее было время подумать. Все оказалось вполне терпимым. Один раз она жалобно вскрикнула, и он на мгновение замер. Даже перестал дышать.

– Ничего, ничего, – успокоила она его.

Вскоре, заметив, что лицо Юханнеса покрылось испариной, она обняла его и снова прошептала те же слова. Но они как будто лишили его последней силы. Во всяком случае, он просто лежал и гладил ее. Гладил всю, с головы до ног. Если бы ей не было так стыдно, она бы даже решила, что никогда не испытывала ничего более приятного. В конце концов он завершил свою работу, и она больше не вскрикивала. Просто слушала доносившиеся снизу голоса и шум и думала, что все знают, что она лежит здесь с Юханнесом.

Потом, когда все было кончено, к Юханнесу вернулось нормальное дыхание, и он снова начал ее гладить. И у нее опять появилось чувство, что она вся превратилась в кожу. Самое худшее уже позади, думала она.

Когда за замерзшим окном забрезжил мутный рассвет, а их дыхание туманом окутало кровать, Сара Сусанне поняла, что она все-таки спала. Так или иначе, она, словно заблудившись, покинула самое себя и слилась с ним. С Юханнесом. Она осторожно соскользнула с кровати, чтобы сесть на стоявшее за ширмой ведро еще до того, как он проснется. Увидев то, что оказалось в ведре, она с ужасом представила себе, как выглядит их постель. Быстро натянув вязаные прокладки, она юркнула под перину.

Через мгновение Юханнес встал, не глядя на нее. Она лежала, прикрыв глаза, и ждала, когда он к ней обратится. Он не пошел к ведру, но натянул штаны и растопил печь. Когда печь загудела и в отдушине показались искры, он накинул куртку и вышел из комнаты. Вскоре служанка принесла большой кувшин с теплой водой. Легкий пар, вьющийся над кувшином, потянулся к робкому дневному свету.

Юханнес отсутствовал недолго. До сих пор они не обменялись ни словом. Когда служанка принесла на подносе вкусный завтрак, он со спущенными подтяжками стоял за ширмой и вытирался. Сара Сусанне удивилась, что и он и служанка вели себя так, будто никого, кроме них, в комнате не было. Служанка, тоже молча, присела в реверансе и закрыла за собой дверь. Тогда Юханнес повернулся к Саре Сусанне и потер полотенцем подбородок.

– Оо! Ккккакккое ччудо! Кккофффе! Вввв ппостель! Вввв дддесссять ууутттра! – с трудом выговорил он наконец.

Поправив подушку и посадив Сару Сусанне в постели, он поставил ей на колени поднос с завтраком, потом откинул перину и забрался в постель рядом с ней. Его умытое лицо с короткой бородкой вдруг побледнело. Она поняла, что он все увидел. Большие засохшие пятна крови. Юханнес опустил перину и уставился на Сару Сусанне. По его лицу она видела, что он пытается сдержать слезы, но все-таки они потекли у него по щекам.

– Бббоже ммиллостиввый! Пппррости ммення! Чччтто яяя ссс ттоббой сссдделлал?

Он наклонился и обхватил ее руками. Бутерброды с мясным рулетом и свеклой оказались в опасности, лепешки соскользнули с тарелки. Мокрой щекой он прижался к ее лицу, и она почувствовала перегар вчерашнего пунша.

– Не бойся, просто у меня сейчас месячные, – прошептала она, и ей стало стыдно. – Я вчера не успела тебя предупредить… Ты так спешил…

Дождь жизни

Стоял июнь 1863 года. Ослепительный свет уже давно захватил остров Офферсёй. Невозможно стало полагаться на темноту ночи. Приходилось мириться с тем, что они ничего не могут скрыть друг от друга. Юханнес смотрел на нее. Со страхом, но не без гордости. Откуда у него эта гордость?

Без всякой причины, сидя за шитьем или работая в саду, Сара Сусанне вдруг ощущала рядом его тело и все то, что он проделывал с нею ночью. Ждала, когда они останутся наедине, только они двое. Закрытая дверь. Крючок. Он всегда запирал дверь на крючок. Крючок был старый, от него на косяке остался след. И с каждым разом, когда крючок свободно скользил по дереву, чтобы запереть Сару Сусанне и Юханнеса в их двойном одиночестве, этот след становился все глубже.

Она ждала, чтобы вечер подавил раздражение, вызванное дневными неприятностями. Свекровью. Высокомерным смехом невестки Ханны. Она не имела здесь ничего, что принадлежало бы только ей, кроме комнаты, в которой они спали. Все ограничивалось мушиными следами на подоконнике. Сара Сусанне тщательно смывала их. Выбрасывала за окно дохлых мух. Вечером, когда они оставались вдвоем, ей удавалось забыть о звуках, раздававшихся в доме. О скрипе, голосах, шарканье ног, неосторожном звоне посуды.

Ее никто не предупредил, что супружеская жизнь будет именно такой. Разве что невнятно намекали, что легко ей не будет, но надо постараться. Что это противно. Никто не сказал, что это может быть даже приятно. Она всегда думала, что приятно бывает только мужчинам. Вначале ее мучил стыд. Но когда Юханнес обнимал ее, стыд исчезал. Господи, спаси и помилуй! Ведь она даже не понимала, что он ей нравится, что так и должно быть.

Днем, когда Сара Сусанне видела его вместе с другими мужчинами, то, что она чувствовала к нему ночью, исчезало. Словно она одна плыла в лодке – на море стоял туман, и она не знала, в какой стороне находится берег. Слушая, как он пытается и не может что-то объяснить работникам, она пылала гневом, который нельзя было никому показать, и в первую очередь – ему. Она пыталась мысленно управлять его словами, выдавливать их из него. Ей казалось, что если ее мысль будет достаточно сильной, слова сами собой, без помехи, слетят у него с языка. Она сердилась не на него. Ее терзало его бессилие, словно оно унижало ее самое.

Ночь была светлая. Сара Сусанне лежала без сна, прислушиваясь к моросящему дождю. Он дарил ей видения.

Краски. Линии переплетались, образовывали нечто целое. И она была частицей этого бескрайнего мироздания. Не выброшенной за ненадобностью, как ей казалось, когда ее выдавали замуж. Нет, она сама была целым миром. И может быть, не одним. Особенно когда думала о том, что способны сотворить, сливаясь вместе, маленькие капли дождя. Урожаи и наводнения. Ручьи. Глубокие реки. И вообще жизнь на Земле. А ведь она гораздо больше капли дождя. Об этом следует помнить. У нее есть воля. Когда она, как в эту ночь, просыпалась и слышала, что начался дождь, ей становилось тепло, словно кто-то гладил ее по щеке, и она ощущала запах розовой воды или вереска. Ей нравился и ветер. Но дождь все-таки больше.

Сара Сусанне помнила один случай, ей тогда было четыре года, а может, уже и пять. Кто-то долго искал ее, а потом нашел в саду. Было раннее утро, все еще спали. Она самостоятельно вышла из дома. Ей запомнилось что-то бескрайнее, матовое, точно покрытое серебряной бумагой, и она поняла, что это море. Вдали были лодки и чайки, неужели можно помнить то, что случилось так давно? Море показалось ей незнакомым, потому что она впервые увидела его одна, без взрослых. Ножи, ложки и вилки тоже выглядели иначе, если она без разрешения открывала ящик, где они лежали. Очевидно, тогда было лето, тепло, потому что, когда ее нашли, никто не бранил ее из-за мокрой ночной сорочки.

Почему человек одно помнит, а другое забывает? Она помнила, что шум дождя на улице был совсем не такой, каким он слышался, когда она находилась в доме. Разница объяснялась тем, что на улице она могла кожей ощущать его капли. И одновременно слушать, как он шумит.

Юханнес спал, повернувшись к ней лицом. Его обветренное загорелое лицо темнело рядом на белой подушке. Волосы и брови у него выгорели на солнце. Он ходил на шхуне в Берген и только накануне вечером вернулся домой. Недели без него показались ей бесконечными. Светлые, лежавшие на щеках ресницы. Беззащитный и в то же время упрямый рот.

Однажды, вскоре после свадьбы, разговор между ними застопорился из-за того, что у Юханнеса никак не получалось объяснить ей, почему затянулась покупка Хавннеса. Он был вне себя от отчаяния. Ему было мучительно трудно.

– Забудь о своем заикании, Юханнес. Мне оно не мешает. Просто говори, как можешь. И все, что хочешь.

Он совсем замолчал. Его лицо приобрело цвет весеннего льда, лежавшего на пруду. Это было не в первый раз. Лицо говорило: не приближайся ко мне! Неужели он подумал, что она хотела его обидеть? У нее и в мыслях такого не было. Но может, она не проявила достаточного терпения? Наверное, он просто не привык к тому, что кто-то говорил с ним о его недостатке. В комнате, кроме них, никого не было, поэтому она взяла его за плечо и велела повторить то, что он хотел ей сказать. Тогда он отвернулся и вышел из комнаты. Больше она на эту тему никогда не говорила.

Сара Сусанне слышала, что дождь усилился. Он падал отвесно. Она понимала его шепот. Видела, как падают отдельные капли. На листья, на крышу, на камни. Как каждая капля находит свой путь среди всех остальных? Ведь дождь такой частый. Капли почти сливаются друг с другом. Стекают с крыши, падают в бочку для воды, в траву, на скалы, в горные расселины. Бегут к морю по крутым склонам. Струятся по гриве лошади, что щиплет траву. По вьющейся шерсти овец, что пасутся в горах, и от овец пахнет, как от свалявшихся морских рукавиц. Падают на ромашки, гнущиеся под их тяжестью. Находят путь к вздувшемуся от воды ручью, и шум их меняется. Едва слышное шуршание превращается в бурление и свистящий клекот. Она слушала эти знакомые звуки и не могла не слушать.

Неожиданно у нее в животе несколько раз взмахнула крылом птица.

Сара Сусанне бесшумно встала, спустилась вниз, миновала прихожую и вышла во двор, не одеваясь, только накинула на ночную сорочку большую шаль. Босиком она пошла к колодцу и остановилась, заглядевшись на морских птиц, летавших над пригорком, на котором стоял флагшток. Лицо и волосы у нее постепенно намокли. И тонкая сорочка тоже. Между грудями и по животу бежали холодные ручейки. Дождь продолжался. Птицы притихли, но никуда не делись. Как и легкая зыбь на море и жизнь у нее в животе. Как и она сама? Она вдруг поняла, что нельзя забывать и себя. В ней что-то зашумело, сильно-сильно. И в ней и в дожде.

Хотя вообще было тихо.

Неизвестно откуда ей в голову пришла странная мысль. Элида! Если родится девочка, я назову ее Элида!

* * *

Теплым августовским днем Сара Сусанне сидела на солнце за домом и шила распашонку. Ее беременность была уже заметна. С тяжелым вздохом она встала. Она сбежала из гостиной свекрови, не сказав никому, куда идет. Этого делать не следовало. Ведь ребенку у нее во чреве в любую минуту может понадобиться помощь, а потому домашние всегда должны знать, где ее можно найти. Объяснить им, что она разумное существо, а не просто существо, которое вынашивает потомка Крогов, было невозможно. Неужели ей не дозволено даже, сидя на солнышке, шить распашонку для своего ребенка?

С распашонкой в одной руке она потерла другой спину и потянулась. Глаза, скользнув по пристани, заметили выходящего из-за лавки брата. Арнольдус! Ее охватила радость. На глаза навернулись слезы. Мир расплылся, словно она смотрела сквозь старинное стекло. Мгновение – и он уже стоял перед ней. Они одновременно выкрикнули имена друг друга. Она встала, и они обнялись, смущенные, словно тайные любовники. Он сел рядом с ней на скамейку и неловким движением, которое она так хорошо знала, снял куртку.

– Почему ты так долго не приезжал? – упрекнула она его.

– Не было времени. У меня мало помощников, и в лавке и в усадьбе.

Арнольдус расспросил ее, как она себя чувствует и когда ждет ребенка, коротко ответил на ее вопросы о Кьопсвике, о матери и обо всех близких, а потом замолчал и принялся рассматривать свои руки. Она хорошо знала брата, его явно что-то тревожило.

– О чем ты думаешь? – спросила она, опустив шитье на колени.

– Хочу поговорить с тобой об одном деле. – На лице у него появилось беспомощное выражение.

– Что случилось?

– У меня неприятность… Но тебе следует знать об этом… От меня забеременела одна девушка! – выпалил он одним духом, словно всю дорогу до Офферсёя повторял эти слова и теперь наконец произнес их вслух. Он даже назвал ее имя и сказал, что она из Тёрнеса.

Сара Сусанне как будто не слышала его. Несколько раз она открыла рот, словно хотела что-то сказать. Непостижимо! Она не могла в это поверить. Нет! Только не Арнольдус, не ее брат! Наверное, он просто хочет хоть чем-нибудь ее поразить. Придумал эту историю, чтобы позабавить ее, потому что поверить в это было невозможно. Тем не менее она представила себе девушку, ставшую несчастной по вине ее брата, хотя не знала ее и не могла припомнить, чтобы когда-нибудь с ней встречалась.

Она всегда знала, что Арнольдус неравнодушен к девушкам. Знала его привычку смотреть на них, разговаривать с ними, переглядываться и оказывать им мелкие, даже ненужные услуги. Это касалось не только чужих, но и ее, и сестер, и матери. Даже служанок. Всех без исключения. Но то, в чем он признался сейчас, было другое. Отвратительное. Только не Арнольдус! Не ее брат!

– И когда же теперь будет свадьба? – наконец спросила она.

Он помотал головой, не глядя на нее. Буркнул, что именно об этом он и должен с нею поговорить. Мать еще ни о чем не знает, да ей и не следует этого знать. Он уже взрослый и самостоятельный человек. Но жениться на Регине он не может. Он, конечно, позаботится о ней, но в дом не приведет.

Неожиданно картина изменилась, теперь Сара Сусанне не видела его лица. Он взял эту Регине силой или обманул, позволив поверить, будто собирается жениться на ней! Арнольдус вдруг превратился в демона. Она не узнавала его.

– Но, господи, Арнольдус, ты же не можешь бросить ее в таком положении!

– У меня нет выхода…

– А что она говорит? Сколько ей лет?

Арнольдус сидел, уставившись в землю, потом расстегнул воротничок и повертел шеей, на которой выступили жилы, словно он с трудом сохранял чувство собственного достоинства. Наконец он сдался и умоляюще взглянул на сестру. Да, она всегда знала, что внешность ее брата нравится женщинам. Ей и самой было приятно смотреть на него, во всяком случае – до той минуты, пока стена позора не отгородила его от нее.

– Столько же, сколько тебе, – ответил он. – Она не может оставить у себя ребенка, не смеет привезти его к родителям…

– Ты должен сейчас же поехать к ее родителям и попросить за нее! Сейчас же!

– Перестань, я не могу в это вмешиваться!

– Но ты должен! Если бы такое случилось со мной, я бы сразу утопилась!

– Не говори так! Утопилась… – Он мрачно смотрел на берег, словно только что понял, как это серьезно.

– Как это случилось?

– А то ты сама не знаешь, как это случается!

– Нет, не знаю. Мужчина не должен этого допускать! – в отчаянии воскликнула она.

– Тише, пожалуйста, тише! – взмолился Арнольдус и украдкой взглянул на открытую дверь дома.

Сара Сусанне немного успокоилась, но гнев еще сжимал ей горло и застилал глаза. Неужели сидевший перед ней глупец – ее брат? Он пригладил растрепавшиеся волосы и по-прежнему умоляюще смотрел на нее.

– Что в этой Регине тебя не устраивает? Не ты ли сам считал, что я должна выйти замуж за Юханнеса только потому, что он хороший человек? – сердито спросила она.

Арнольдус не ответил, но его глаза не отрывались от нее, в них была мольба.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он через некоторое время.

– Все бы хорошо, если б не ты!

– Я только хотел спросить у тебя совета…

– Я считаю, что ты негодяй! – выдохнула она над своим большим животом, скомкала в руке недошитую распашонку и уколола палец. Из пальца на маленький недошитый воротничок капнула кровь.

Арнольдус наклонился и схватил ее руку. Сунув ее палец себе в рот, он искоса смотрел на сестру. Она сжала губы и сердито дышала через нос, потом ответила ему холодным взглядом. В таком положении им были видны только глаза друг друга. Не будь Сара Сусанне так зла, она бы сейчас рассмеялась. Они были похожи на двух мелких палтусов, у которых глаза на одной стороне.

Наконец он вынул изо рта ее палец и проверил, перестала ли идти кровь. Но руку ее не отпустил.

– У тебя кровь и сладкая, и соленая, – кашлянув, сказал он и снова заговорил о своем деле. Сара Сусанне знала своего брата как облупленного. Она сдалась. Никто не мог устоять перед Арнольдусом. Вот и эта девушка не устояла.

– Что ты еще хочешь мне сказать? – холодно спросила она.

– Этот ребенок… Как думаешь, может, сестра Марен и ее Юхан согласятся взять его к себе на Хундхолмен? Они давно хотели ребенка, да вот как-то не получилось.

Несколько минут ей казалось, что Арнольдус хотел бы, чтобы она сама взяла этого ребенка. Но это было невозможно.

– Поговори с ними, – помолчав, сказала она.

– Я думал, не могла бы ты…

– Ты должен сам поговорить с ней! Тебе она тоже сестра! – воскликнула Сара Сусанне.

Он опять бросил взгляд на открытую дверь дома.

– Мы с Марен не очень ладим.

– Почему?

– Это долгая история. С самого детства… Ей всегда казалось, что родители ко мне относились лучше, чем к ней. Особенно мама после смерти отца.

– Наверное, она права. Мама долго признавала только тебя! – вырвалось у Сары Сусанне.

– Знаю, знаю…

– Ты мог бы поговорить с Марен и об этом.

– Не стоит все валить в одну кучу. У тебя с нею такие хорошие отношения.

Сара Сусанне глубоко вздохнула. Ребенок в ней возмущенно запротестовал.

– Неужели ты такой трус?

– Да! – признался он и провел рукой по лицу. Но взгляд у него был дерзкий. Как и проглянувшая улыбка.

* * *

Фру Крог протестовала.

– Ты не должна подвергать себя такой опасности, ведь ты уже на сносях, – строго говорила она.

Однако Сара Сусанне стояла на своем: она хочет навестить сестру, живущую на Хундхолмене, пока Юханнес ушел на шхуне в Хельгеланд. Она не собиралась выходить из подчинения свекрови. Нет. Так или иначе, но та не уступила и заставила Эйлерта отправить с ней на лодке опытного парня. Спускаясь по тропинке к причалу и радуясь холодившему лицо ветру, она уже чувствовала себя свободной. Они вышли в море, Сара Сусанне сидела на носу лодки, как курица на яйцах. С закрытыми от солнца глазами она наслаждалась поездкой, несмотря на то что впереди ее ожидало нелегкое дело.

Марен, как всегда, хорошо приняла сестру. В доме пахло зеленым мылом и накрахмаленным бельем. Запах пищи изгонялся отсюда, стоило ему только появиться. У Марен не было места грязи. Люди говорили, что она вечно что-то стирает и убирает, потому что ей не надо заниматься детьми. А женщине необходимо иметь какое-то дело.

Сестры сидели одни в гостиной – изящные фарфоровые чашки, кофе, лепешки, смазанные маслом. Сара Сусанне продумала заранее каждое слово. Ничего лишнего. Не осуждая тех, о ком шла речь.

Марен отставила чашку и обхватила себя руками, словно хотела смахнуть пылинки. Однако ее округлившиеся глаза не отрывались от окна. Саре Сусанне сестра напомнила картинку с изображением сфинкса, которую она видела в одной книге.

Сестры не первый раз беседовали наедине. Именно Марен, а не мать, утешила Сару Сусанне и объяснила ей, что она совершенно здорова, когда к ней пришли месячные раньше, чем к сестре Хелене, которая была на год старше. Однако теперь, нося своего первого ребенка, Сара Сусанне словно обогнала и саму Марен.

– Почему же он сам не приехал ко мне с этой просьбой?

– Он думает, что ты не очень его жалуешь.

– Как можно жаловать человека, который обрюхатил девушку и теперь не собирается на ней жениться? Впрочем, наверное, этого следовало ожидать… хотя я об этом не задумывалась. Арнольдус всегда умел заставить маму, да и кого угодно, помогать ему. Теперь вот он использовал тебя. Он умеет заставить всех плясать под свою дудку.

– Ты права. Но сейчас речь идет не о нем, а о девушке и о ребенке, – напомнила Сара Сусанне.

Марен кивнула, но не спешила с ответом.

– Мне надо посоветоваться с Юханом, такое решение мы должны принять вместе. Взять ребенка, растить его в любви – это не шутка, – сказала она наконец. – Чужой ребенок, мы не знаем, каким он окажется.

– О своих детях мы тоже ничего не знаем.

– Ты права, – не слишком уверенно согласилась Марен.

– Подумай, тогда у нас с тобой появятся малыши почти в одно время. – Сара Сусанне даже разволновалась.

– Когда она ждет? – спросила Марен. Она все еще не выглядела убежденной.

– После Нового года. Они думают, в феврале… А я должна родить в ноябре!

Марен встала и подошла к окну, повернувшись к сестре спиной. Когда она обернулась, глаза у нее блестели, губы дрожали. Она никогда не казалась Саре Сусанне такой красивой. Ни мрачности, ни суровости, ни озабоченности. Как быстро все изменилось! Марен улыбалась, а по лицу у нее катились слезы, и она была ослепительно красива!

– Я напишу ему… Арнольдусу. Пришло ему время доказать всем, что он настоящий мужчина. Пусть привезет с собой эту бедную девушку. Я хочу поговорить с ними обоими.

* * *

Девочку назвали не Элида, а Агнес. Сара Сусанне поняла, что так хочет Юханнес. Он не объяснил ей почему. Она могла бы спросить у него, но они оба замкнулись в себе. Она – со своей болью, новыми ощущениями и ребенком. И всеми женщинами, которые постоянно окружали ее, словно были ее неотъемлемой частью. Он – поглощенный внешним миром. Шхуной и морем. После рождения Агнес он открылся Саре Сусанне с новой стороны. Она даже не предполагала, что он может оказаться настолько подавленным. Молчаливым он был всегда, к этому все давно привыкли. Но теперь он больше не улыбался, сверкая белоснежными зубами, как обычно улыбался вместо того, чтобы говорить.

Его шхуна постоянно уходила то на юг, то на север. Сара Сусанне перестала спрашивать Юханнеса о цели его поездок. Со временем она сама все поняла. Он уезжал из дома при первой возможности, стыдясь, что не смог исполнить обещания, данного в письме, в котором предложил ей руку и сердце. Он до сих пор не купил Хавннес. Поэтому вечером, когда он в своем блокноте написал «Агнес», она только кивнула. Жизнь вдруг повернулась так, что имя стало лишь мелким уколом. Для девочки ничего не изменится от того, что имя ей выбрал отец.

Хуже было то, что у Сары Сусанне не осталось ничего личного, ни одной двери, которую она могла бы по желанию закрыть за собой, кроме двери в ее спальню. Казалось, на Офферсёе не хватает воздуха для этих трех женщин – фру Крог, Ханны и самой Сары Сусанне. В Бё, где она служила, она чувствовала себя гораздо свободнее. Нельзя сказать, чтобы здесь домашние к ней придирались, просто они обращались с нею как с ребенком, с которым можно не считаться. Сара Сусанне с трудом терпела их высокомерие. «Нет, Сара, у нас принято делать это иначе!»

Однажды, вскоре после рождения Агнес, Сара Сусанне разбирала в коридоре на втором этаже выстиранные вещи. Застав ее за этим занятием, фру Крог заметила, что для этого дела существуют служанки. Сара Сусанне вспылила.

– Когда захочу, тогда и буду разбирать пеленки моей дочери! – не подумав, возразила она.

Фру Крог уставилась на нее, как будто увидела привидение. Потом натянуто улыбнулась одним уголком губ, другой даже не дрогнул, словно был парализован.

– Ты меня неправильно поняла! Я хотела как лучше.

– Не надо делать мне замечания из-за таких пустяков. Подумаешь, пеленки! – Последнее слово прошипело, как вода, капнувшая на раскаленную плиту.

Можно было подумать, что фру Крог оскорбится и перестанет донимать Сару Сусанне. Но она еще до рождения своих невесток привыкла, чтобы все делалось так, как ей угодно. А потому продолжала их воспитывать.

Однажды Сара Сусанне налила себе стакан молока. Она любила, чтобы молоко стояло у нее под рукой, когда она кормит ребенка грудью, чтобы, почувствовав головокружение, сделать несколько глотков. Потом она удобно расположилась на скамье в кухне. Неожиданно на кухню из сеней вошла свекровь. Бросив быстрый взгляд на Сару Сусанне, она сделала ей замечание, что кружка, которой наливают молоко, должна висеть рядом с ведерком с молоком.

Служанка, помогавшая кухарке, с испугом взглянула на них и выбежала в сени. Было слышно, что она повесила кружку на место.

– Это мой грех, служанка не виновата, – сказала Сара Сусанне и неожиданно расплакалась. Это был даже не плач, а вой. Фру Крог повернулась к ней так резко, что завязки на ее переднике взметнулись вверх. На этот раз она покинула кухню, не сказав больше ни слова. Сара Сусанне поняла, что уход свекрови был вызван не ее срывом, или как еще это можно было назвать. Нет, фру Крог стало стыдно оттого, что Сара Сусанне плакала на кухне, можно сказать, у всех на глазах. Это свидетельствовало не только о состоянии рыдающей невестки, но и об отношениях в семье, об отношениях, царивших в доме, обо всем. И фру Крог была не намерена мириться с этим безумием.

Сара Сусанне чувствовала себя цыпленком, вылупившимся под печкой в коробке с шерстью. И спрятаться, кроме как в этой шерсти, ей было негде. Неожиданно она вспомнила мать. У них в Кьопсвике такое было бы невозможно. Мать бросилась бы обнимать и утешать любого, кто заплакал бы у нее на глазах.

Вечером, уже в постели, она спросила у Юханнеса, боялся ли он когда-нибудь своей матери. В комнате было темно, и она не могла видеть его лица, наконец он ответил, делая большие паузы между словами. Да, мать была очень строга с детьми, особенно с дочерьми. А вот сыновьям доставались подзатыльники.

Сара Сусанне ждала, что он спросит, чем вызван ее вопрос. Но он не спросил. Ей хотелось рассказать ему, что произошло на кухне, да как-то не получилось. Она лежала и думала о том, как отношение окружающих влияет на людей. Конечно, Юханнес всегда заикался. Он был не такой толстокожий, как его брат Эйлерт. От того все отскакивало, как от стенки горох. Его жена Ханна тоже, по-видимому, обладала этим качеством. Она словно складывала в карман передника все замечания свекрови, чтобы при удобном случае поквитаться за них.

– Ваша мать всегда к вам придиралась? Ты поэтому начал заикаться? – спросила Сара Сусанне в темноте, готовая к тому, что он, как в прошлый раз, встанет и уйдет из спальни.

Юханнес ответил не сразу. Через тюфяки и подушки тишина поднялась с пола и проникла в Сару Сусанне. Наконец он придвинулся к ней. Точно качнулся. Зажег свечу и нашел свой блокнот.

«Мать тут ни при чем, это мой недостаток», – написал он изящным энергичным почерком.

– Но ведь ты не любишь, когда другие говорят о твоем недостатке, – прошептала она.

Некоторое время они молча прислушивались к дыханию друг друга и сопению ребенка в люльке. Потом она нашла под периной его руку.

– Не думай о Хавннесе, Юханнес. Я знаю, что рано или поздно ты его купишь! Помни, ты внук Эйлерта Крога, который был фогтом[2] на Лофотенах и в Вестеролене!

Мечта о доме

Маловероятно, чтобы когда-то в Варг-фьорде водились волки[3]. Но кто знает. Некоторые считали, будто это название имеет немецкие корни – хотя при чем тут немецкий? – и означает «душить», «сжимать». И что возникло оно из-за узкого рукава фьорда. Впрочем, это не имело значения. Волков боялись и убивали с древних времен.

Когда Юханнес первый раз посетил Хавннес и захотел его купить, ему показали документ, в котором говорилось, что в 1856 году на осеннем тинге владельцу Хавннеса было дано разрешение на открытие там постоялого двора и ведение торговли. Формулировка была та же самая, которой воспользовался король Кристиан VII, когда разрешил открыть торговлю на острове Барёе шестьюдесятью годами раньше. Кроме всего прочего, документ гласил: «Постоялый двор не следует превращать в место для распития крестьянами крепких напитков или для их праздного времяпрепровождения или использовать не по назначению каким-либо другим образом. Сие будет караться лишением данного разрешения и полным прекращением деятельности».

Юханнес выписал это в свой блокнот, чтобы повеселить Сару Сусанне. В первое время он много писал ей о Хавннесе. «Гавань на мысе» – место соответствовало своему названию, хотя не всегда было возможно войти в эту гавань на больших судах. Усадьба лежала у самой гавани, хорошо защищенная от ветров и непогоды. Юханнес даже нарисовал Саре Сусанне карту. Хавннес значительно оживился после того, как там открыли торговлю. Теперь рыбаки и путники постоянно приезжали в лавку или же искали в гавани укрытия от непогоды. Некоторые останавливались там на одну-две ночи, а потом продолжали свой путь вдоль побережья, кто на север, а кто на юг. Юханнес знал, что торговцы из Лиланда, Фагернеса, а также из Лёдингена и Тюс-фьорда протестовали против того, чтобы владелец Хавннеса Урсин получил разрешение на открытие лавки.

Однако Урсин все-таки получил такое разрешение на основании документа, в котором говорилось, что в столь большом и густонаселенном округе необходимо иметь свою лавку с постоялым двором. Оттуда до ближайшей лавки в любую сторону было много миль. И власти полагали, что появление в округе нового торгового места и конкуренции принесет только пользу. Прежнее мнение, основанное на том, что Север – неподходящее место для предпринимательства, ибо жители его незрелы и легкомысленны, как дети, а потому не способны к торговле, давно устарело, говорилось в том документе.

В 1857 году у Урсина в гавани уже стояла шхуна «Надежда» водоизмещением в семнадцать коммерселестеров[4]. Экипаж состоял из шкипера и трех матросов. Кроме того, у него была еще одна шхуна с прямым парусом – «Олине Кристине». Несколько лет, пока шла сельдь, Урсин жил как в сказке. Но он привык жить на широкую ногу, а сказка не может длиться вечно. Как бы там ни было, а он не без оснований вот уже два года пытался продать Хавннес за большие деньги.

Юханнес посоветовался с Эйлертом и решил, что предложит за Хавннес вполне приличную, хотя и не самую высокую цену. Ведь ему потребуется еще много труда и средств, чтобы все там наладить. Он полагался на будущее, надеясь на торговлю, свои суда и постоялый двор. Однако Урсин тянул с ответом. Видно, надеялся, что кто-нибудь другой предложит ему больше. Дело застопорилось, и Юханнес с женой были вынуждены жить на Офферсёе.

Сара Сусанне могла бы обвинить мужа в несостоятельности и хвастовстве во время сватовства, но у них были другие отношения. Позор Юханнеса был и ее позором, бессилие Юханнеса – ее проклятым бессилием. Еще у хозяйки в Бё она поняла, что давать волю чувствам можно только перед сном, когда свет уже погашен. Здесь же рядом с ней был Юханнес. Однажды, когда ее молоко было разбавлено слезами, вызванными замечаниями свекрови, она дала себе слово, что больше этого не повторится. Но тот, кто это заметил, мог видеть также и морщинку, иногда появлявшуюся у нее между бровями. Она предупреждала о внутренней буре. Сестра Иверине, которая приехала проведать Сару Сусанне после рождения Агнес, дала ей такой совет:

– Не принимай слишком близко к сердцу того, что говорит фру Крог. Она всегда была придирой. К тому же преувеличенные огорчения и радости – занятие для тех, у кого много досуга.

В конце лета 1864 года Юханнес написал Урсину письмо, в котором сообщал, что хотел бы «приехать в Хавннес вместе с женой, чтобы взглянуть на все ее глазами и уже тогда сделать ему окончательное предложение». Ответ пришел незамедлительно. Их с радостью примут в Хавннесе.

Сара Сусанне только что отняла Агнес от груди, и Ханна обещала позаботиться о ребенке, пока они будут отсутствовать. В восьмивесельной лодке под лучами нежаркого солнца их было только двое. Лодка легко скользила между Барёем и Тьельдодденом, Сара Сусанне подставила лицо легкому ветру, над их головами лениво летали чайки. Пролив Тьельдсундет блестел, как гладкое начищенное серебро, так что лодка шла не слишком быстро.

Как только они свернули в Варг-фьорд, она поняла, почему Юханнес выбрал именно это место. Сразу за узким горлом фьорда начинался залив, защищенный со всех сторон, – переливающийся зеленый мир, не подвластный ветрам. С обеих сторон по крутым склонам из болот и лесочков бежали ручьи. Пятнистые горы были похожи на больших неподвижных тюленей, отдыхающих на солнце. Насколько Сара Сусанне могла судить, покосы здесь были богатые – кругом все утопало в зелени. Берега были красивы, хотя в некоторых местах, по ее мнению, мелководье слишком далеко уходило в море.

У Урсина их уже с нетерпением ждали. В большой гостиной подали кофе с ликером и лепешками. Двери и окна были распахнуты, кружевные гардины слегка колыхались на сквозняке. Плюшевые кресла были украшены кистями и витым шелковым шнуром. Керосиновые лампы с фарфоровыми абажурами вставлены в изящные, прикрепленные к стенам кронштейны. Похожее на пальму растение, высившееся на пьедестале, тянуло из угла свои ветви. Но горшков с геранью на подоконниках не было. Видно, фру Урсин знала, что комнатным растениям необходимо больше света. Спинки и подлокотники стульев и кресел были прикрыты вязаными салфетками. Хотя было ясно, что детей в эту комнату не допускали.

– А что вы будете делать с мебелью? Заберете с собой в Нарвик? – спросила Сара Сусанне.

– Этого мы еще не решили, – протянула фру Урсин, в ее голосе так и слышался вопрос: «А сколько вы за нее дадите, если мы сторгуемся относительно усадьбы?»

Пока мужчины занимались счетами, лавкой и пристанью, Сара Сусанне вместе с хозяйкой осмотрела дом.

У фру Урсин было пять служанок, но она считала, что это слишком мало для дома, лавки и постоялого двора.

– В доме необходимо иметь еще горничную и кухарку! Но стоило мне заикнуться об этом, как мне говорили, что все люди нужны в лавке, на причале и в поле. Вот взгляните, – вздохнула она и показала в окно на пятерых косцов, которые, идя друг за другом, косили луг.

Сара Сусанне никогда не вела такого большого хозяйства, да и слова фру Урсин звучали как упрек мужу, поэтому она только смущенно кивнула в ответ. Хотя ей было ясно, что траву необходимо скосить, высушить и убрать под крышу до начала дождей.

– Но ведь этим работникам платят отдельно? – все-таки спросила она.

– Конечно! Но мой муж всегда говорит, что платят им из одного кармана! Он не понимает, что рыбаки, направляющиеся на Лофотены или возвращающиеся оттуда, останавливаются у нас на несколько дней, поэтому нам нужно иметь в доме достаточно прислуги. Мы печем сразу по пятьдесят буханок хлеба, значит, кто-то должен топить печь, ставить и месить тесто, следить за огнем. Хлеб печется на можжевеловых углях, значит, кто-то должен заготавливать можжевельник. Всего не перечислишь… А стирка белья, уборка… Постояльцы оставляют столько грязи!..

– Они живут в доме для приезжих? – спросила Сара Сусанне.

– Конечно. Иначе в главном доме будет такой запах… У нас в доме живут только те, кто приезжает с багажом и питается за нашим столом.

Сара Сусанне слушала и запоминала. Она поняла, что когда они с Юханнесом станут владельцами этой усадьбы, счета лавки, причалов и судов нельзя смешивать с тем, что тратится на домашнее хозяйство. Но была уверена, у них с Юханнесом не возникнет из-за этого споров. Юханнес понимал, что в словесных перепалках он не силен, давно с этим смирился и знал, что на него работает время. Уже не один раз, когда между ними возникали разногласия, его порок как будто заставлял ее одуматься, и дело решалось полюбовно.

Приусадебных служб в Хавннесе было много. Кроме жилого дома, здесь была большая пристань с пакгаузами, причалы, поварня, дом для приезжих и башня с колоколом. Стена жилого дома, обращенная к морю, была обшита тесом и выкрашена в белый цвет, подзоры и наличники были синие. Стены же, выходившие на горы и поля, были некрашеные. Здесь не очень заботились об оборотной стороне медали. Но дом был большой, светлые комнаты смотрели на море, в большую кухню с кладовкой вел отдельный ход. К парадному входу с двумя скамейками по обе стороны двухстворчатой двери была пристроена веранда. Резные столбы веранды были обвиты хмелем, верх столбов венчали выточенные шары. Изгородь когда-то была белая, но дождь и ветер давно стерли краску, и на калитке, ведущей к морю, сохранилась только одна створка. Березы, шиповник, ревень и малина старались заглушить друг друга. Тут, чтобы привести все в порядок, требовался садовник.

На втором этаже было шесть спален, в коридоре стояли шкафы для белья. И наконец, темный чердак и мансарда с большим окном в нише, смотрящим на море. Сара Сусанне подумала, что ей хотелось бы сделать здесь свою комнату, подальше от всего, что происходит в доме. Она повесила бы там тяжелую медную лампу, которую привезла с собой из дому, но так и не нашла для нее места в доме свекрови. Сделала бы дымоход в брандмауэре и поставила в комнате небольшую печурку.

Лавка, дом для приезжих, пакгаузы и склады были выкрашены в красный цвет. Кузница и лодочные сараи – просмолены. Необшитые бревна хлева и других хозяйственных построек сильно пострадали от непогоды. Но если она не ошибается в Юханнесе, очень скоро эти старые бревна будут обшиты тесом, а задняя стена жилого дома покрашена.

– Хорошая усадьба, – сказала Сара Сусанне.

– Да, не правда ли? – сладким голосом подхватила фру Урсин. – Особенно для тех, кто намерен связать с нею свое будущее.

– Но вы, кажется, не собираетесь этого делать? – осторожно спросила Сара Сусанне.

– Я все это не очень люблю. Слишком много забот, а я уже не так молода, как вы…

По пути домой Сара Сусанне поделилась с Юханнесом своими соображениями:

– Не думай, что здесь все сразу нужно приводить в порядок. Усадьба в неплохом состоянии. Что касается меня, я бы собрала свой сундук с приданым, взяла люльку и, недолго думая, переехала в Хавннес. Куда важнее нанять нужных работников. Хорошие помощники лучше, чем выкрашенный дом или чайный сервиз. Я не хочу, чтобы Агнес чувствовала себя заброшенной из-за того, что у ее мамы слишком много хлопот.

Юханнес с ней согласился.

– Еще я заметила, что труба на поварне дала трещину. Наверное, починить ее будет не очень дорого? И окно на чердаке, которое выходит на юго-запад, тоже требует ремонта.

Он задумчиво кивнул, занятый парусом и рулем.

– Этот Урсин хитер и хочет получить за усадьбу как можно больше. Но все равно ему придется ее продать, потому что его жена устала там жить и хочет переехать в Нарвик. Она мне сама сказала, что ей там уже все надоело!

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись. Так бывало часто. Они смеялись без всяких причин. Когда Юханнес поставил парус и лодка заскользила на юг, Сара Сусанне была уверена, что он думает, сколько следует предложить за усадьбу и что еще можно к ней потребовать.

– Урсин назвал тебе какую-нибудь цифру? – спросила она.

Юханнес покачал головой и нахмурился.

– Но ты сам уже что-то решил?

Он энергично кивнул и, чтобы занять руки, схватил зюйдвестку и нахлобучил ее на голову.

– Хорошо. Я с тобой согласна!

Юханнес сверкнул зубами, соперничавшими белизной с пеной на гребешках волн в устье фьорда. Ветер усилился, и ему стало не до разговоров.

Наконец они пересекли Вест-фьорд и пошли вдоль берега с подветренной стороны. Сара Сусанне достала корзинку с едой. Постелила салфетку на скамью между ними, выложила на нее хлеб и копченую оленину. Не больше того, что их желудки могли бы удержать, если бы снова начался боковой ветер. Потом дала ему маленькую походную фляжку с пахтой, запить еду.

Вскоре солнце столкнуло туман с отмелей и окрасило путников. Оно позолотило и принарядило их.

– Хорошо, что между нами нет разногласий, – сказала она.

Она имела в виду приведение в порядок Хавннеса.

– Ты согласен со мной? – повторила она.

– Да! – смеясь, ответил он.

Книга вторая

Бабушка Элида и американская кукла

Элида была младшей дочерью Сары Сусанне. Двенадцатым ребенком в семье. Она поступила необычно. Не в пример своей матери, многих своих детей Элида отдала в чужие руки. Говорили, будто она поступила так, потому что уехала в Кристианию[5] с больным мужем. Эта история потрясла меня еще в детстве. Но постепенно я начала отождествлять себя с Элидой. И уже не верила, что в ее поступке был злой умысел. Моя мать, Йордис, редко вспоминала то время, когда жила у чужих людей.

Потом мне пришло в голову, что у Элиды была не одна причина так поступить. Или, хуже того, я начала сомневаться в том, что ею двигали только благородные помыслы – забота о больном сердце дедушки Фредрика. Я поняла, что любая женщина могла бы устать от частых родов и ухода за детьми. Что ей просто хотелось вырваться из дому. Что сопровождать больного мужа в Риксгоспиталь в Кристиании отнюдь не было для нее наказанием. Скорее, возможностью увидеть что-то, кроме семьи, работников, соседей, причалов и мелких усадеб. Увидеть что-то помимо прибрежных камней и дома, по которому год за годом гулял сквозняк.

Элида обслуживала телефонный пункт в Мёкланде в Вестеролене. Уехать оттуда ее буквально тянули телефонные провода. Чудо цивилизации. Новые времена. Может быть, когда возникла необходимость показать Фредрика столичным врачам, она и ухватилась за это? Но получилось ли все так, как она хотела? Вот о чем я думала одно время.

Когда я познакомилась с Элидой, все уже ушло в прошлое. Между прошлым и настоящим лежит история моей матери. Я – лишь одна из многочисленных внуков и внучек Элиды, с которыми у нее была тесная связь. Она во второй раз осталась вдовой. В Нурланде. Мы, дети, любили ее без всяких оговорок. Но я замечала спокойную сдержанность матери, когда Элида приезжала к нам в гости.

Время от времени Элида ездит в Осло навестить старших детей и их семьи. Она привыкла ездить. Возвращается она в шляпке, в костюме и привозит с собой кучу подарков и анекдотов. Рассказывает о Фрогнер-парке, Королевском дворце, Бюгдёе, автомобилях и высоких деревьях. Обо всех родственниках и их детях, приправляя свои рассказы тайнами, о которых я должна свято хранить молчание.

Она поселилась в небольшом доме недалеко от тети Хельги в Мюре. Когда в школе нет занятий, я сажусь на местный рейсовый пароход и еду к ней. Это случается часто. Занятия в школе длятся две недели, а следующие две недели мы бываем свободны.

Элида – первая, от кого я слышу слово «любовь», произнесенное совершенно серьезно. Мне хочется думать, что по какой-то причине она больше всех любит меня. Она говорит мне: «Девочка моя, ты воскресный ребенок.

Воскресные дети получают все, но и отдавать они должны тоже все». Я не сразу понимаю, что любимчики у нее – большинство ее внуков.

Она же первая объясняет мне, что человеку, независимо от его пола и условий жизни, свойственно стремление уехать из дому. Куда-нибудь далеко. Я понимаю, что я тоже не исключение. Наверное, не говоря этого прямо, она дает мне понять, что так называемый материнский инстинкт не обязательно должен стоять у женщины на первом месте. Что требовать этого бесчеловечно. Думаю, именно она внушила мне, что жажда свободы и любви иногда бывает сильнее материнского инстинкта.

Так ли велико было предательство Элиды? Не извиняя собственного предательства тем, что оно заложено у меня в генах, я благодарна Элиде и не осуждаю ее.

* * *

У бабушки Элиды длинная, густая, седая коса. Каждый вечер она ее распускает. Чудесным образом волосы становятся намного длиннее, чем была коса. Меня это занимает, и я думаю об этом. Волосы льются. Переливаются. Ниспадают. Струятся. Они мягкие и пахнут можжевельником. Часто по вечерам, когда мне уже положено спать, бабушка расчесывает волосы и рассказывает. О дедушке Фредрике, которого я никогда не видела. Он был очень красивый и умный и мог бы стать выдающимся человеком, если бы у него не было такое больное сердце. К тому же ему приходилось содержать большую семью. Но я никогда не слышала от нее, что ей и самой пришлось нелегко с этой семьей.

Мы играем с бабушкой в лото. Иногда к нам приходят мои двоюродные братья и сестры. Но только я остаюсь у бабушки ночевать, потому что живу на другом острове. Какое счастье, что от нас к бабушке на остров ходит местный пароход! Она рассказывает мне о далеком прошлом нашей семьи. Рыбаки и крестьяне, пасторы и торговцы и даже один фогт. Я не знаю, что такое фогт, но не спрашиваю. Это только испортит историю. Она говорит, что они с Фредриком были троюродными братом и сестрой. Он тоже был в родстве с Сарой Сусанне.

Когда подходит время возвращаться домой, я плачу и спрашиваю, нельзя ли мне остаться у нее навсегда. Нет, нельзя. Она не интересуется, почему я не хочу ехать домой. Только говорит: «Не глупи!» – и жарит оладьи. Вопрос решен.

Элида всегда хорошо говорит о нем. Говорит, что он лучше всех смазывает швейную машинку и умеет произвести хорошее впечатление. Совсем как дедушка Фредрик. О том, что Фредрик был отцом не ему, а Йордис, она, естественно, не думает. Надо принимать все как есть, говорит бабушка. Дядя Бьярне тоже не годится на то, чтобы ловить рыбу. Я понимаю, что ей нравятся такие люди, хотя не понимаю почему. Но спросить об этом мне кажется дерзостью. Быть похожим на дедушку Фредрика важно потому, что он умер. Можно подумать, будто люди, которые не годятся на то, чтобы ловить рыбу, умирают раньше других. Но ведь это не так. Скорее наоборот. Бедные дети, потерявшие своих отцов, почти всегда оказываются детьми тех, кто ловил рыбу. Так что для меня еще не все потеряно, но об этом надо помалкивать. Ведь уехать с острова можно только на пароходе, хоть на рыбную ловлю, хоть просто куда-нибудь. Однако мне не хотелось бы потерять дядю Бьярне. Думаю, Йордис со мной согласилась бы. Но об этом я у нее не спрашиваю.

В тот день, когда Йордис возвращается с почты с большой посылкой, висящей у нее на руле велосипеда, бабушка Элида гостит у нас. Она уже выбросила всех дохлых мух, которых я собирала и прятала за занавеской в своей комнате. Спит она на моей кровати. Я сплю на другой, от которой болит спина. Но это не страшно. Когда бабушка Элида гостит у нас, спина у меня делается как резиновая. На втором этаже сплю только я. Приходится мириться с тем, что Йордис ночью спит так далеко от меня. Но когда бабушка Элида, приехав, кладет свою ночную сорочку на мою постель, кругом все светлеет.

Я вижу, как Йордис едет на велосипеде вверх по склону и на руле у нее висит какой-то пакет. Любопытная, как ласка, я прыгаю вокруг велосипеда и спрашиваю, что это такое.

– Идет дождь! Поставь велосипед в сарай! – говорит она, будто не слышала моих слов.

Я подчиняюсь. Ведь до сарая я еду на велосипеде! С седла я не достаю до педалей, сижу на раме. И еду от крыльца до сарая. Мимо точила и под сгнившим мостом сеновала. Не разрешается только ездить вниз по склону. Там легко упасть и изуродоваться, говорит он. Когда его нет на острове, я все-таки там катаюсь. Йордис ничего об этом не знала, пока ей не пришлось заклеивать мне царапины пластырем и забинтовывать коленки. Но падать мне нельзя. Можно поцарапать велосипед. Коньков у меня нет. Чтобы покататься, я беру коньки у других детей. Их нет потому, что когда-то он знал одного мальчика, который утонул в полынье. Но сейчас лето, и это не имеет значения.

Войдя в сени, я слышу голос Элиды:

– Ты не должна была ни о чем его просить!

– Я и не просила. Он сам предложил.

– А что скажет Ханс?

– При тебе он ничего не скажет. Ведь он слышал, что Турстейн сам это предложил.

– Ты попросила Турстейна купить куклу?

– Нет! Он сказал, что купит куклу, когда уедет. А я заплачу за нее. Ведь здесь, у нас, кукол не продают. Просто я не думала, что это будет так скоро.

Когда я вхожу в комнату, кукла сидит на столе. Грустные карие глаза, румяные щеки. На щеках глубокие ямочки. Жесткие каштановые волосы, руки вытянуты вперед. Ноги смотрят в разные стороны. На ней настоящие башмачки со шнурками и платье с кружевными оборками.

– Ой! – Я хватаю куклу.

– Ну как? Теперь у тебя есть кукла! – говорит Йордис и берет со стола письмо. Сначала она опускает его в карман передника, потом, передумав, кладет в шкафчик, где хранится крупа.

Кухонный стол тянется вдоль всей стены. В шкафчиках под ним у меня есть два своих отделения. Это моя пещера и место для моих вещей, и я могу сидеть в пещере сколько захочу. Там помещаюсь только я.

Йордис права: он никогда не устраивает ссор при Элиде. Но потом, когда меня нет дома, кукла бывает в опасности. Я боюсь класть ее в красивую голубую коляску, которую мне подарила тетя Гудрун. Тетя живет в Швеции. Они называют мою куклу американской. Я играю с ней, только когда его нет дома. Все остальное время она лежит в большой жестяной коробке, которую мне дал лавочник Ренё. Коробка желтая, и на крышке нарисован какой-то рогатый зверь. Темный кухонный шкафчик – надежное место для коробки с куклой.

– Где твоя кукла? – спрашивает бабушка.

– На месте, – отвечаю я.

– Вещи любят порядок! Почему кукла не лежит в коляске?

– Там лежит негритенок из Осло.

– Он слишком маленький для такой коляски. В коляске должна лежать американская кукла!

– Ей не нравится лежать в коляске, – говорю я.

Элида спрашивает, как куклу зовут, но на это я не отвечаю. Она все равно не поверит, что куклу можно назвать Турстейном.

Однажды я решаю взять куклу в библиотеку, это далеко. Коробка с куклой не лезет в мой ранец, и я беру рюкзак Йордис. Он слишком большой и на ходу бьет меня по попе. Я связываю лямки рюкзака на груди, чтобы он не упал. В нем достаточно места и для книг, и для коробки с куклой. Я прихожу слишком рано, библиотека еще закрыта. Но библиотекарь впускает меня внутрь. Он всегда меня впускает. Я достаю куклу из коробки и сажаю ее на полку, он улыбается и говорит, что кукла красивая.

– Она из Америки, – говорю я.

Тогда он приносит мне книжку с фотографиями города, который называется Нью-Йорк. Правда, домой ее взять нельзя, но это не важно. Приятно знать, что где-то у тебя что-то есть. На одной фотографии изображена высокая женщина, которая поднимает к небу факел.

– Это твоя мама, – шепчу я кукле. Но, по-моему, она это уже знает.

Домой я беру книгу о Тарзане.

Хорошо, что есть с кем поговорить по дороге домой. Кукла рассказывает мне об Америке. Похоже, она знает все те места, которые мы видели на фотографиях в библиотеке. Я не очень верю всему, что она говорит, но мне все равно приятно. Я ведь тоже не всегда говорю правду.

Как раз недавно я рассказала Айне, дочке пастора, будто одно из помещений запертой прачечной у подножья холма забито игрушками от «Европейской помощи»[6]. Айна полезла и заглянула в окно. Я знала, что там хранятся только коробки и котлы для кипячения белья, и потому сказала, что игрушки лежат в другом месте. На чердаке. Но до чердачного окна нам было не долезть.

Айна спросила, кому предназначены эти игрушки. Этого я не знала. Ей показалось странным, что игрушки от «Европейской помощи» хранятся в прачечной. Мы решили, что с этим связана какая-то тайна. Может, там лежат вовсе не игрушки, а что-то другое. И долго гадали, что же там может лежать. Кроме пороха и мин, оставшихся после войны, это могли быть всякие документы и карты. Или гробы? Айна предположила, что это саботаж. Она старше меня, и мне не хотелось, чтобы она поняла, что я не знаю, что это такое. Поэтому я не спросила.

Каждый раз, спускаясь с холма на дорогу, я поглядываю на этот саботаж. И он становится как будто настоящим.

Раннее весеннее утро

1922 год. Элида шла по двору усадьбы между хлевом и жилым домом. Несколько лет назад они с Фредриком купили у Лаурица Дрейера, решившего искать счастья в Америке, усадьбу Русенхауг. Холодный утренний свет разбросал по снегу, упрямо державшемуся с северной стороны, огненные пятна. Слабо поблескивал ставший пористым наст. Кое-где, словно тень, чернела пыль от последнего воза с торфом, который привезли из сарая на болоте, пока туда еще был санный путь.

Элида не знала ни дня, ни часа предстоящих родов, но девятый месяц, что она носила своего десятого ребенка, уже подходил к концу. Ребенок занимал в ней много места, и потому ей приходилось рано выбегать в домик с вырезанным на двери сердечком. Ее тошнило от воняющих ведер, и потому она, когда могла, старалась обойтись без них. После уборной она, по обыкновению, шла в курятник проверить, нет ли яиц. Но в это время года куры не так исправно несли свою службу, как их хозяйка.

Когда Элида в восемнадцать лет вышла замуж за Фредрика, она не думала, что последствием этого шага будут беспрерывные роды. Она и представить себе не могла, что утонченный Фредрик с его ухоженными усами, умом и вежливостью – даже по отношению к животным – будет без конца награждать ее очередным ребенком. Вообще-то в их семьях было по многу детей, однако ей и в голову не могло прийти, что судьба так решительно распорядится и их с Фредриком жизнью.

Нынче утром они чуть не поссорились. Перед тем как встали. Ей так понадобилось выйти в уборную, что она зарезала бы поросенка, если б он встал у нее на пути. Поэтому в спешке она отмахнулась от Агды, прибежавшей к ней в кровать. Девочка заплакала, но Элида не уступила и столкнула ее с кровати. Агда упала, ушиблась, и на голове у нее вскочила шишка. Она расплакалась уже всерьез.

– Элида, нельзя так обращаться с ребенком! – сказал Фредрик со своей кровати.

– Оставьте меня в покое! – огрызнулась она, пробуя придать своему бесформенному телу сидячее положение.

– Что бы там ни было, ты не должна…

– Тебе легко быть добрым! Ведь ты уйдешь на собрание в управу уезда!

– Иди ко мне, я подую на больное место. – Фредрик протянул руку к Агде.

Элида набросила на себя одежду и, тяжело ступая, направилась к двери. Сейчас она думала только о том, чтобы поскорее добраться до уборной.

Двор усадьбы был ненадежен. Во многих местах еще лежал лед. Густая темная коса Элиды на ходу била ее по спине. От правого виска, постепенно сужаясь и прячась в растрепанных волосах, тянулась широкая седая прядь. Фредрик называл эту прядь продолжением Млечного Пути. На вязаной кофте не хватало одной пуговицы. Темно-серая шерстяная рубаха задралась, уступив место животу. На ноги Элида натянула грубые вязаные носки и обрезанные резиновые сапоги, которые всегда стояли наготове в сенях.

Нынче ночью и даже во сне ее тревожили две вещи. Недавно она потеряла зуб. Пусть не передний, но все-таки. Во сне же ей приснилось, что она потеряла все зубы и не в состоянии есть даже кашу. Сон помог ей понять, что на самом деле все не так уж и плохо. И что это вообще пустяки по сравнению с тем, что Фредрик утром выглядел хуже, чем накануне вечером. Открыв глаза, она сразу увидела, что лицо у него синеватое, как снятое молоко. Как раз в это время и прибежала Агда.

Фредрик не выносил разговоров о своей болезни. Но Элида знала, что, когда его дыхание становится прерывистым и тяжелым, а цвет лица – синеватым, ему следует лежать в постели. Дважды в подобных случаях ей приходилось звонить доктору. Во всяком случае, телефон висел у них на стене, и это ее немного успокаивало. Особенно зимой, в непогоду.

Сначала Фредрик принес рисунки этого чуда с трубкой, ручкой и всем остальным. Потом он уговорил Элиду установить его в доме. Он считал, что она легко научится с ним управляться. К тому же на этом можно было неплохо зарабатывать. Сгоряча она отказалась, считая, что у нее и так дел по горло. Но когда трубка и аппарат уже висели у них на стене и эта противоестественная связь на расстоянии стала реальностью, Элиде пришлось сознаться, что она неравнодушна к этому устройству. Ей нравилось связываться с остальным миром. Соединяться с ним. Ее рука словно обретала какую-то волшебную силу.

Старшие дети даже кое-что зарабатывали, развозя на лодке телефонограммы и сообщения. Особенно во время сезона на Лофотенах. Там постоянно требовались то рыбаки, то люди на разделку рыбы, то соль.

Фредрик любил говорить о телефоне. И об участке земли, спускавшемся к морю, который он собирался очистить от камней и вспахать, если ему помогут Хильмар и работник. Он говорил о чем угодно – о снаряжении для лова, о сетях, которые следовало развесить для просушки. О предстоящем засоле рыбы и об овцах, которые вот-вот должны ягниться. О сообщениях в газетах и телеграммах. Но никогда о том, как он спал или как он себя чувствует.

Ну вот, она и сегодня успела добежать до уборной! Жизнь состояла из череды крохотных дел, с которыми Элида худо-бедно справлялась и которые ничего не значили для вращения Земли в мировом пространстве. Утром она едва не поссорилась с Фредриком! За которого вышла замуж, потому что он был самый благородный из всех, кого она знала. Вышла за него, хотя мать потратилась на то, чтобы она окончила среднюю школу, и как могла пыталась отговорить ее от этого замужества. Родные не говорили прямо о том, что считают Фредрика непригодным к какому-либо делу. Мать прибегала к намекам и употребляла такие слова, как «мечтатель» или «книгочей, не способный на поступки». Элида упрямо отвечала, что девушка, решившая выйти замуж за Фредрика, непременно должна иметь среднее образование. Он – бесценный дар судьбы. Любовь. Она была уверена, что это – любовь, хотя ничего о ней не знала и даже не помнила, когда впервые услышала это слово.

Элида была готова родить ему одного, даже троих детей. Но рожать через год по ребенку – это уже слишком! Впрочем, вслух она этого никогда не говорила. Да, собственно, и не думала. А уж когда дети появлялись на свет, ни за что не согласилась бы потерять хотя бы одного из них. Со старшими – Хильмаром, Селине, Фридой, Рагнаром и Анни – все было в порядке. Средние – Эрда, Карстен и Хельга – тоже уже обходились без постоянного материнского надзора. Но Агда еще много плакала и требовала внимания.

Только Фредрик знал о том несчастном случае, когда на кухне Элида на минутку отвернулась, чтобы снять с огня убегавший кофе. Двухмесячная Агда упала с кухонного стола, и в головке у нее как будто что-то повредилось – она не могла не плакать. А сегодня еще эта шишка на голове!..

Случалось, Элида наказывала детей, чтобы напомнить им, что главная в доме она и что последнее слово должно быть за ней. Фредрик же считал, что любое насилие вызывает только насилие. Не следует чему-то учить детей таким образом. Он мог часами сидеть на кухне и внушать маленьким грешникам, что они не правы, пробуждая в них раскаяние. Человек обладает разумом, к нему и следует взывать родителям, считал он. И уж ни в коем случае не бить неразумных детей. Элида не была уверена, что его долгие проповеди полезнее для детей, чем ее подзатыльники. Но обычно, когда случались провинности, на месте оказывалась только она.

Однако сегодня ей было некогда с ним ссориться, сначала надо было выйти в уборную. Из-за своего больного сердца Фредрик не годился для ссор. Строго говоря, он не годился и для того, чтобы быть хозяином усадьбы или рыбаком. Но на что же им тогда жить? Как она может хоть в чем-нибудь упрекать его? Мужчину, который, приходя домой с поля или с моря, всегда моет руки! Не обращает внимания на то, что она утратила былую легкость в обращении, и не меньше, чем она сама, горюет над ее выпавшим зубом!

И зачем только она нагрубила ему сегодня! Этим она навредила и себе. Потому что любила эти ранние походы в уборную. Сидя здесь, можно было относительно спокойно предаваться своим мыслям. Даже мечтать о чем-нибудь несбыточном. Воображать, что именно этот день таит в себе возможности, о которых вчера она даже не подозревала.

Элида развернула старую газету. По ее просьбе Фрида принесла сюда целую пачку. Фредрик собирал статьи и заметки, которые, как ему казалось, могли ему пригодиться. Даже если они уже устарели. В уборной у него было время их прочитать, хотя порой здесь было темновато. Окно находилось слишком высоко и выходило на север. Элида сдула с газеты сухие стебельки, занесенные сюда сквозь щели между досками.

Она уже хотела размять газету, когда ее взгляд упал на зернистый портрет короля Хокона и королевы Мод – «Юбилейная выставка – Норвегия». Там же было напечатано стихотворение Нильса Коллетта Вогта.

Столетье жизни вешней

и мощный посвист крыл

тех гениев, кто дом наш

воздвигнул и обжил[7].

Да, конечно, можно сказать и так, подумала она. Снизу, из отверстия, несло холодом. Она быстро вырвала эту страницу, чтобы взять ее домой и показать Фредрику. Во всяком случае, она не могла себе позволить подтереться королем и королевой.

Кто-то шел по замерзшему гравию. Потом послышалось покашливание Педера, работника, он подергал дверь. Элида быстро подтерлась куском газеты, в котором не было ничего важного. Но страницу со статьей о выставке в Кристиании она взяла с собой, спокойно бросив Педеру на ходу: «Доброе утро!»

– Ооо! Я не знал, что это вы! – произнес он нараспев, как будто говорил по-лопарски. Смущенно провел рукой под носом. Ему было шестнадцать лет, как и Рагнару, и он еще не мог считаться полноценным работником. Однажды после совещания в уезде Фредрик привел его к ним домой. Парень послушно шел за ним. Потом оказалось, что Педер, не по своей воле, был замешан в какой-то неприятной истории. Он жил у них уже целый год. Спал в комнате вместе с мальчиками. Вначале он даже отказывался брать деньги за работу, только бы они оставили его у себя.

Когда она вернулась в спальню, Фредрик уже встал. Краем глаза она видела, что он плохо себя чувствует.

– Полежи еще, пока я сварю кофе, – предложила она.

– Спасибо, но мне надо ехать на совещание. Сегодня будут решаться важные вопросы… Я вернусь поздно.

– Я не хотела с тобой ссориться… – пробормотала Элида.

– Знаю. – Он отложил бритву. На щеке осталось немного пены и тонкая полоска крови.

– Вот, думала, тебе будет интересно посмотреть, что я нашла в старой газете в уборной. О юбилейной выставке в Кристиании, – сказала она, протягивая ему страницу.

С застывшей улыбкой он положил ее на комод, потом склонился над умывальником. Элида замерла, протянув к нему руку, но он был занят своим делом. Уголки губ у него опустились, потянув за собой усы, рот был приоткрыт. Ей было так тяжело смотреть на него, что она даже забыла, что хотела сказать.

– А где же Агда?

– Ее забрала Хельга.

Элида прошла на кухню и разожгла плиту. Торф был сухой. Это было приятно, несмотря на торфяную пыль. Ее все равно не избежать. К счастью, топлива у них было достаточно. Она вымыла лицо и руки в цинковом тазу, стоявшем под насосом, но причесываться не стала. Это была совсем другая работа.

Когда печка уже гудела, кофе благоухал и стол был накрыт, все постепенно собрались на кухне. Трехлетняя Агда забралась к матери на колени и показала ей свою шишку.

– Это скоро пройдет, садись с Эрдой, – строго сказала Элида.

Агда снова заплакала, но Элида не обратила на это внимания.

Трое старших уже работали и дома не жили. Служанка была выходная, и четырнадцатилетняя Анни сама подоила корову. Элида похвалила ее.

– Золотко мое, – сказала она и приготовила тряпку и ситечко, чтобы процедить молоко. – Сегодня тебе придется сопровождать отца на совещание, он неважно себя чувствует, – шепнула она Рагнару. Все его шестнадцать лет были словно отпечатаны у него на лице.

– Ты же хотела, чтобы я сегодня разложил в подполе семенной картофель, он должен прорасти…

– Разложишь в другой день. Может быть, завтра.

– Я думал, это срочно.

– Да. Но с отцом поехать важнее.

– Мы с Хельгой сами разложим картофель, – предложил десятилетний Карстен, обкусывая мякиш с корки. Потом засунул корку между зубами и губой – получился как бы второй ряд зубов. Сейчас только этот испытанный прием мог заставить Агду смеяться.

– Конечно, можем! – серьезно кивнула восьмилетняя Хельга. Но когда в кухню вошел отец, она уставилась на него и перестала есть.

– Какие вы все сегодня серьезные! Встали не с той ноги? – пошутил Фредрик и пошевелил усами, чтобы рассмешить Агду. Потом тяжело сел во главе стола и отхлебнул кофе. К еде он не притронулся.

– Папа, почему ты ничего не ешь? – удивилась Хельга, поглядев сбоку на отца.

– Сейчас поем, раз ты велишь. Но и ты тоже должна есть.

Хельга понимает больше, чем надо, подумала Элида и поставила на стол кувшин с процеженным молоком.

– Наливайте себе столько, сколько сможете выпить, – предупредила она детей. Потом позвала завтракать Педера. Он уже убрался в хлеве и теперь на крыльце снимал с себя рабочий комбинезон. Хоть он его и снял и вымыл руки, от него все равно попахивало хлевом, чего нельзя было сказать про Анни. Элида сжалась, преодолевая тошноту. Педер не виноват, он только выполнил свою работу, убрав навоз этих благословенных животных. Однако есть она перестала.

– Кто сегодня идет в школу? – спросил Фредрик.

– Мы на этой неделе не учимся, – ответил Карстен.

– Мама, мы посмотрим вечером детские вещи? – спросила Хельга, ее очень занимало предстоящее рождение ребенка.

– Если вы справитесь со своей работой.

Уже не одну неделю Элида пыталась приготовить вещи, необходимые будущему малышу. Если все пройдет благополучно, она быстро встанет на ноги. Но заранее этого не мог знать никто. К счастью, она договорилась с соседкой, что та поможет ей, когда придет время. Оставалось только убраться в доме, чтобы ей не было стыдно за беспорядок в шкафах и грязь по углам. Разложить по местам домашнюю утварь, одежду, детские игрушки – словом, привести все в порядок. Хорошо бы еще успеть вычистить кастрюли и бак для кипячения белья.

– Карстен! Принеси мне газетную страницу, которая лежит в спальне на комоде. Думаю, тебе тоже будет интересно то, что в ней написано, – попросил Фредрик.

Карстен принес страницу и положил на стол. Обычно он помогал отцу собирать статьи о машинах, книгах и изобретениях. А главное – о политике. Они хранились в папках и коробках, перевязанных шнурком или нитью для сетей. Благодаря этому отец и сын помнили о том, что мир движется вперед, хотя иногда он и откатывался постыдно назад. А также знали, что дороговизна и безработица – удел не только их уезда, но и всей страны.

Неожиданно Элида заметила, что Фредрик выглядит немного лучше, чем в спальне. Он спокойно жевал, слушая, как Карстен читает ему вслух. Не только о выставке, но и о том, что «национальная гордость возрождается благодаря не военным силам, а мирному труду всей страны». Люди стали лучше питаться, лучше одеваться и даже стали более здоровыми и просвещенными – так было написано в газете. Еще писали о «поэзии жизни как созидающей силе». Статья пестрела такими словами, как «изобразительное искусство» и «поэзия», «школьное образование» и «триумф науки». Разве не наша страна воспитала Ибсена, Бьёрнсона, Грига, а также живописцев и скульпторов, снискавших мировое признание? Была там и заметка с фотографией, где были изображены автомобили, катившие по улице Кристиании, которая называлась Парквейен. Эти автомобили тоже имели названия: «мерседес» и «опель». И номер на прикрепленной спереди железке. Их фары были похожи на мертвые глаза трески. Последнее заставило Рагнара окончательно проснуться и впиться глазами в эту страницу.

– Ну и ну! – сказал он и разразился странным смехом, который появился у него, когда сломался голос.

– Эта фотография сделана в том году, когда родилась Хельга, – сказал Фредрик. – Она старая! Как это я ее просмотрел?

– Может, ты просто забыл о ней? – беспечно сказала Элида. – А вот теперь пришло время и для нее.

– Чего только не происходит в мире! – мечтательно вздохнул Карстен.

А Элида подумала, что, пока они крутятся тут в Русенхауге, занятые своими делами, в мире происходит много важных событий, о которых они даже не подозревают. И газеты быстро оказываются уже старыми.

Будь благодарен за данную тебе жизнь

– Фредрик! Только не уходи от меня! Слышишь, не уходи!

Элида тяжело дышала, произнося эти слова. Фредрик лежал на берегу с закрытыми глазами. На губах у него пузырилась пена, как на катушках, когда дети выдували мыльные пузыри. Грудь с трудом поднималась и опускалась, Элида даже не знала, в сознании ли он. Она попробовала приподнять его за плечи и положить так, чтобы ему удобнее было дышать. Но опасалась, чтобы от этого ему не стало еще хуже.

– Рагнар! Беги и позвони доктору! – наконец велела она.

Он и сам уже бежал к дому. Его длинные ноги быстро перебирали дорогу, при этом голова и плечи опережали их не меньше, чем на целый локоть.

К счастью, Элида увидела из окна, как их лодка подходит к берегу. Рагнар громко кричал, зовя на помощь, еще до того, как лодка ткнулась в причал. Элида и дети поняли, что случилось какое-то несчастье. Схватив старое пальто, висевшее в прихожей, и натянув сапоги, Элида на ходу крикнула Эрде, чтобы та присмотрела за Агдой.

– Я бегу на берег, там что-то случилось!

Ноги скользили по льду, сковавшему ведущую к причалу тропинку. Один раз Элида упала, но тут же быстро вскочила на ноги. Рядом оказалась Хельга, которую она раньше даже не заметила, и протянула ей руку. Но Элида, не успев вскочить, уже была далеко от нее. Когда она добежала до берега, Рагнар почти вытащил отца из лодки.

– Он греб и вдруг упал, – простонал мальчик.

– Ты сам должен был грести, не отец! – крикнула она ему. И тут же поняла, что это несправедливо. Рагнар промолчал. Однако его потное пылающее лицо исказилось от страха и отчаяния.

Очевидно, она предчувствовала, что нечто подобное должно случиться. Но отмахнулась от этого, как и от всего остального, что могло случиться, но чем не следовало бессмысленно мучить себя день и ночь. Она боялась этого и все-таки не верила, что это когда-нибудь произойдет. Как будто привыкла, что Фредрику время от времени приходится лежать в постели, но каждый раз он поправлялся, и все становилось почти как раньше.

– Фредрик! Ты меня слышишь? Отвечай! – Элида оттолкнула Хельгу, которая опустилась на землю рядом с отцом.

Младшие дети топтались среди водорослей, Карстен с трудом втаскивал лодку на катки. Из-за отлива тащить лодку было трудно. Неожиданно Фредрик открыл один глаз и сквозь пелену посмотрел на Элиду, как будто хотел что-то сказать. Она обняла его и упала на водоросли. Тонкий лед со звоном проломился под нею. Холодная вода проникла под одежду. На берег прибежал работник, он тащил за собой старую дверь, к которой по углам были прибиты ручки. На этой двери они обычно носили торф или сено. Теперь нести предстояло Фредрика.

– Я же говорила тебе, – с упреком сказала Элида, но не Фредрику, а жизни, которая так несправедливо обошлась с ними. – Говорила, что не нужно ездить на это совещание, хотя там и обсуждается вопрос о дорогах. Говорила, что здоровье тебе этого не позволяет. Плевать мне на все дороги! Тебе нельзя работать в управе!

– Мама… – Карстен встряхнул ее. Он уже обмотал лодочный канат вокруг камня.

Наконец Элида взяла себя в руки. Она обняла Карстена и прижала к себе. И Хельгу тоже. Так, прижавшись друг к другу, они просидели минуту над неподвижно лежавшим Фредриком.

* * *

Пришел доктор, у Фредрика оказалась парализована половина лица, а также правая рука и нога. Он спрашивал Элиду о чем-то ей неизвестном. Но был хотя бы в сознании. Говорил он невнятно. Элида видела по его лицу происходящую в нем борьбу. Видела, что ему стыдно, как будто он был виноват, что не может поговорить с доктором, который проделал долгий путь на лодке и в повозке, чтобы осмотреть его. Как будто он был виноват, что доктору пришлось нести тяжелую сумку, оказавшуюся бесполезной. Как будто он, Фредрик, по собственной глупости упал в лодке, в результате чего стал неполноценным человеком. Как будто он один был виноват в том, что вел себя так глупо.

Ведь именно в этом там, на берегу, его и упрекала Элида.

Пока она наблюдала за его борьбой и слушала этот страшный хрип и нечленораздельные звуки, которые вырывались у него из горла, ее охватил такой неудержимый гнев, что ей пришлось выйти из комнаты. Она прошла через кухню, где плакала Агда и где вперемежку валялись детские сапоги, о которые так легко споткнуться. Никто из детей и не подумал аккуратно поставить сапоги на место, как она учила их, когда они были уже настолько большими, что могли самостоятельно спуститься с крыльца кухни. Случившееся с отцом словно лишило их способности и думать и действовать. Теперь эти сапоги представляли собой опасные ловушки для того, кто собирался выйти на улицу. Осмелившийся на это рисковал переломать себе кости и разбить нос, залив кровью весь пол. Элида отчетливо увидела, как это будет выглядеть. Хотя все могло быть и хуже.

Поняв это, она начала методично прибирать башмаки, галоши и обрезанные сапоги, ставя их у стены, где и было их место. Она даже считала их, но сбилась со счета. Вытрясла коврик, лежавший у двери, и постелила его на место. Проделав это, Элида сообразила, что это не имеет никакого значения для состояния Фредрика, и начала смеяться. Тихо, сердито, задыхаясь от бешенства. Она открыла дверь и выплеснула на двор под дождь целый поток слов. Потому что вдобавок ко всему начался и дождь. Она сбивчиво молилась, обращая свои слова не к Господу, не к доктору, а к самой себе. Они падали у нее с губ, как горошек из банки.

– Верни Фредрику здоровье, веди себя как взрослая, только тогда Фредрик поправится, прими все, не сетуя на несчастья, следи за телефоном, следи, чтобы дети вовремя ели, не забудь напомнить Карстену, что семенной картофель нужно класть на свет глазками кверху, не показывай Фредрику свою растерянность, а потому вернись сейчас в дом, пройди через кухню, скажи детям что-нибудь самое обычное, чтобы твои слова послужили им утешением, не брани Анни за то, что она не сумела успокоить Агду, не раздражайся на Хельгу за то, что она хочет быть рядом с отцом, не бойся, что он умрет, потому что он не умрет, позаботься, чтобы доктор или Бог тоже не верили, что он умрет, потому что это невозможно, немыслимо, даже если все будет очень плохо и он больше не сможет говорить с тобой, он все равно не умрет, вернись к нему и веди себя как взрослая.

Тут в гостиной на стене зазвонил телефон. И Элида пошла туда. Сняла трубку. Приняла сообщение: доктор должен после них ехать в Крокбергет, там кто-то сорвался со скалы, на которой сушат рыбу. Она услыхала свой голос, но не поняла того, что сказала.

Потом она вернулась в комнату к Фредрику и доктору.

* * *

Теперь Хильмар, Селине и Фрида были вынуждены на время вернуться домой, где требовалось их присутствие. Чтобы Элида могла использовать их в любую минуту. Они были уже взрослые. Она не знала, как семья переживет первые дни. Ведь они ничем не могли помочь Фредрику. Им оставалось только ждать.

В голове у Элиды вертелись обрывки того, что сказал доктор, но она никак не могла связать их воедино. И сердилась на доктора. Про себя она обвиняла его в том, что он произносил какие-то слова не для того, чтобы помочь ей, а чтобы она почувствовала себя бесполезной и глупой. Например, недостаточность сердечного клапана. Она подозревала, что доктор и сам не совсем понимает, что это такое. Он не мог сказать точно, что явилось причиной несчастья или как Фредрику с ним справиться. И дал один-единственный совет – Фредрика должны обследовать специалисты. Однако в данную минуту он слишком слаб, чтобы выдержать такую поездку, следует подождать.

Паралич может пройти, если Фредрик наберется терпения и будет спокойно тренироваться, сказал доктор. Мало того, он не должен делать ничего, что может оказаться для него смертельным. Элида никогда не видела мужа таким беспомощным. Белое, как бумага, лицо, лоб в капельках пота. Одна половина лица свисала ему на шею. И он никак не мог вернуть ее на место.

На третий день, когда она брила его, он попросил у нее зеркало. Она отговаривала его, но он настаивал. И неловко тянулся за зеркалом левой рукой. В конце концов Элида дала ему зеркало и под каким-то предлогом ненадолго вышла из комнаты.

Когда она вернулась, Фредрик лежал с намыленным лицом. Он даже пытался улыбнуться. Шевельнув слегка той стороной рта, которая не была парализована. Издал звук, похожий на смех. Но в этом смехе было столько отчаяния, что Элида не решилась встретиться с ним глазами. Она поставила бритвенный прибор на тумбочку, прикрыла полотенцем подушку и начала его брить. Неловко. Два раза она его порезала. Прежде с нею такого не случалось.

– Потерпи, Фредрик! Это трудно! – сказала она.

Он приподнял левую руку в знак того, что понял ее. Так было всегда – они часто понимали друг друга без слов. Как теперь. Он понимал, как тяжело ей видеть его таким, и от этого ему было еще хуже. И знал, что она это понимает и что от этого ей тоже еще хуже. Поэтому она заговорила с ним, хотя ответить ей он не мог. О всяких мелочах. Достаточно ли теплая вода? Хороша ли пена? Остра ли бритва? При этом она старалась не смотреть на него. Это помогло. Она кивнула ему и даже посмеялась. Это подействовало. Непостижимо, но это подействовало.

Десятый ребенок

Утром третьего мая Рагнар позвонил повитухе. Фредрик не мог встать с постели без посторонней помощи, но доктор оказался прав: постепенно Фредрик с грехом пополам начал говорить. Во всяком случае, они его понимали. И он настоял на том, чтобы Элида рожала в спальне, где лежал он.

– Я не могу лежать здесь и дремать, пока Элида одна мучается там наверху, – сказал он.

Они уже отодвинули кровати друг от друга, чтобы легче было ухаживать за Фредриком, так что повитуха, покачав головой, была вынуждена уступить. Мужчина присутствует при родах! Однако, если на то пошло, присутствие в одной комнате всех троих, которым требовался уход, очень упрощало дело – не надо без конца бегать по лестнице.

Те сутки, что продолжались роды, Элида всеми силами сдерживала стоны и крики, чтобы не очень пугать Фредрика. Но это было нелегко.

– Элида, кричи, если тебе так легче, я буду кричать вместе с тобой! – услышала она, когда ей было особенно тяжело. В другой раз он обещал, что это последний ребенок, которого ей придется родить от него.

Повитуха буркнула, что Фредрик поздно хватился. Но поскольку она знала, что он в управе ратовал за строительство дорог, она произнесла это очень тихо. Много лет занимаясь своим делом, она так и не избавилась от морской болезни.

– Это девочка, она немножко не доношена, но зато какой это ангел! – воскликнула повитуха, подняв перед ними окровавленный комочек.

– Спасибо вам! Мне еще никогда в жизни не было так страшно, как сегодня, – с трудом проговорил Фредрик. Он старался самостоятельно выбраться из кровати, что каким-то чудом ему в конце концов удалось. Смеясь и плача одной половиной лица, он цеплялся за спинку кровати. Несмотря на неудобную, какую-то вывернутую позу, он сумел выразить свою радость, и его слова проникли в кухню сквозь тонкую стену и заставили тех, кто ждал там, понять, что в семье стало на одного человека больше.

Потом подала голос маленькая Йордис. Ее тонкий писк заставил всех, стоявших у двери наготове, обменяться друг с другом смущенной улыбкой облегчения. Агда описалась и стояла без штанишек, засунув в рот палец, но была тиха, как мышка.

* * *

Ингрид, соседка, живущая за полем, помогала им вести хозяйство, чтобы Элида могла спокойно оправиться после родов. Йордис проявила такт, словно уже поняла, что в семье и без нее хватает хлопот. Она ела, спала и пачкала пеленки. Педер и Карстен позаботились о том, чтобы посадить картошку и выгнать в горы овец.

Когда в июле пошла мелкая сайда, Карстен и Эрда ловили ее на «дорожку». Анни была поваром. Четырнадцатилетняя девочка была горда, как павлин, когда дом наполнялся ароматом ухи, заправленной солью и лавровым листом. Вообще-то у них не было ничего, кроме старой картошки. Но вареная печень напоминала им о лете и море.

Элида обложила Фредрика подушками и подавала ему еду в постель, застеленную цветной клеенкой. За кухонным столом шли разговоры и раздавался смех, как будто ничего не случилось. Дети мирно ссорились из-за лучшей лепешки. Окна были приоткрыты, ртуть на градуснике показывала семнадцать градусов тепла. Элида ходила и улыбалась. Мелкая сайда сделала то, на что она давно потеряла надежду, – вдохнула во всех жизнь и радость.

Анни, Эрда и Карстен нарезали и складывали торф после того, как Педер вместе с соседом привозили его с болота. В конце июля сосед помог им косить сено. Из-за дождливых и туманных дней сено пришлось сушить на вешалах. Потом, к счастью, наступила засуха, и Хильмар с Фридой освободились от своей работы, чтобы убрать сено под крышу.

Подвижность медленно возвращалась к Фредрику, и он радовался, когда в хорошую погоду ему помогали выходить из дому. Он сидел на табурете с солнечной стороны дома и смотрел на залив. Видел он все по-прежнему в каком-то мерцании и потому был доволен, если ему читали.

– У меня такое чувство, будто глаза дерутся друг с другом, – жаловался он, – будто все колышется, словно от сквозняка.

Элида не решалась напомнить ему, что один глаз у него до сих пор почти не открывается. Но вообще-то он не жаловался. И отказывался разговаривать по телефону.

– Все говорят только о моей болезни. Это невыносимо, – твердо сказал он.

Элида думала иначе. Наверное, его мучает, что люди слышат, как невнятно он произносит слова.

Фредрик тренировал левую руку, потеряв надежду заставить правую слушать его команды. Главным в его жизни стала почта. Ему хотелось установить связь с внешним миром через короткие письма, которые, правда, давались ему с трудом – он писал попеременно то левой, то правой рукой.

Однажды Хельга принесла ему письмо от его сестры, в честь которой назвали ее саму. Сестра жила в Кристиании и была солдатом Армии спасения. В начале и в конце всех своих писем она обычно писала, что идти следует узким путем, тогда и снизойдет на них благодать Божья. Они так и делали.

Элида вздохнула. Она считала, что их путь и без того достаточно узок. Но прочитала это письмо Фредрику самым добрым голосом, на какой только была способна. На этот раз никакой божественности в письме не было, и это ее встревожило. Сестра Хельга хотела, чтобы Фредрик приехал к ней. У нее есть связи, и она хочет, чтобы он прошел обследование в Кристиании. Он не должен страдать на Севере, в то время как Господь Бог и Риксгоспиталь находятся на Юге. Кроме того, она знакома с одним человеком, который просто творит чудеса, исцеляя больных людей. Его зовут Марчелло Хауген, и ему дан дар, который доступен только Богу.

* * *

Элида считала, что Фредрику важно не только чисто говорить, но и без отвращения смотреть на себя в зеркало. Он, как свойственно многим мужчинам, гордился своей внешностью и всегда говорил о ней.

Несколько человек из управы посетили его. В их присутствии он оживился. Этого требовало чувство собственного достоинства. Элида понимала его. Поскольку он еще плохо видел, кто-нибудь из домашних каждый день читал ему вслух газеты, чтобы он мог быть в курсе событий.

Он упорно тренировался, разрабатывая правое плечо и кисть. Иногда он так уставал от этого, что Элиде приходилось смывать с него пот, она бранила его, говорила, что он чересчур напрягается. Однажды, когда Фредрик потерпел очередную неудачу, он потерял терпение.

– Черт! – воскликнул он так громко, что вздрогнул от собственного голоса.

Правая нога тоже еще плохо его слушалась, но постепенно он научился самостоятельно вставать с кровати, правда пользуясь палкой. А вот спуститься с крыльца без посторонней помощи он не мог. О том, чтобы самому добраться до уборной, находившейся во дворе, не могло быть и речи. Ему приходилось пользоваться ведром, и это его унижало. Они не говорили об этом.

Элиде казалось, что от нее постоянно требуют ответов на вопросы, на которые она не может ответить. Понять их суть или предвидеть возможные последствия она тоже была не в силах. Когда она с новорожденной дочкой сидела у Фредрика, дети прибегали к ней в одних носках и задавали свои вопросы. Однако чаще они присылали со своими вопросами Анни, потому что она двигалась тише всех. Но как Элида могла знать, что беспокоит теленка, если у нее не было времени зайти в хлев и посмотреть на него? Откуда ей знать, следует ли им начать копать картофель, потому что соседи свой уже выкопали и даже сгребли ботву в кучи?

Заморозки? Кто может знать, когда мороз падет на эту жалкую, проклятую землю? В Русенхауге холод подстерегал людей не только за дверью, но и внутри их самих, под кожей. Каждый день Элида ощущала его лопатками, животом, висками и даже своим здоровым сердцем. Но, как ни странно, этот самый холод помог ей перестать плакать. Ибо она знала, что от ее слез Фредрику будет в тысячу раз хуже. И его измученное, перекошенное лицо было первое, что она видела, просыпаясь, и последнее, с чем она засыпала.

Он много спал. Спал за них обоих. Доктор сказал, что сон ему необходим. Покой и отдых могут творить чудеса, сказал он. Тем важнее было, чтобы Элида бодрствовала и следила за всем. Следила за его дыханием, следила, чтобы он не мерз. Чтобы не лежал слишком долго на одном боку.

У нее пропало молоко. Малышка и Агда плакали, словно соревнуясь друг с другом. Непрерывно. Чуть что, Агда начинала кричать. Как только Элида брала на руки маленькую Йордис, Агда требовала, чтобы мама и ее тоже посадила к себе на колени.

– Анни, попробуй дать ребенку бутылочку со сладкой водой, а я посижу немного в спальне с Агдой, – попросила однажды Элида.

– Не называй ее ребенком. Ее зовут Йордис! – сказал Фредрик.

Никто не отозвался на его слова. Как бы ее ни звали, Йордис отказывалась брать бутылку и продолжала хрипло рыдать. Сопли и слезы текли на рубашку Фредрика. Он, наверное, смертельно устал от них, подумала Элида.

Она вдруг заметила, что он выглядит хуже обычного. У всех в доме были синяки под глазами. От отчаяния. От недосыпания, от того, что они ходят друг мимо друга, не находя слов утешения. Оттого, что им страшно даже подумать, чем все это может кончиться.

Пытаясь не обращать внимания на детский плач, Элида стала помогать Фредрику сменить рубашку. Работница Магна вернулась из хлева с вечерним молоком. Ручка со звоном упала на край ведра. Вскоре послышался привычный звук процеживаемого молока. И все это заглушал то громкий, то затихающий плач Йордис.

– Иди к ним, иди, я справлюсь, – сказал Фредрик, пытаясь застегнуть рубашку левой рукой.

Внезапно на кухне все стихло. Йордис перестала плакать. Элида перевела дыхание, ощущая радость каждой клеточкой тела. Но тут же ей стало страшно. Эта тишина… Мозг когтила страшная мысль. Кто-то из детей не выдержал и придушил малышку!

Элида бросилась на кухню. Она навсегда запомнила открывшуюся ей картину. И до самой старости по любому поводу рассказывала об этом. Йордис сидела на коленях у Анни. На столе перед ними стояла тарелка с молочной кашей. Девочка запускала в тарелку сразу обе ручки и крохотными кулачками жадно запихивала кашу в рот с таким видом, словно все взрослые по злобе хотели уморить ее голодом, чтобы раз и навсегда избавиться от нее. Анни удерживала на месте скользящую по столу тарелку, когда в нее опускались ручки Йордис. Личико, грудь, руки Йордис – все было в каше. Если не считать звучных шлепков каши об пол, в кухне стояла мертвая тишина.

Магна замерла у кухонного стола, не решаясь продолжать цедить. Эрда, Карстен, Хельга и Агда сидели на табуретках вокруг стола со своей кашей, не смея положить в рот очередную ложку. Они не отрывали глаз от Йордис, которая продолжала месить ручками кашу и запихивать ее в рот.

Элида опустилась на свободный табурет, ноги не держали ее. Где-то в ней словно что-то забулькало. Как мыло в котле. Она закрыла руками лицо и засмеялась, из глаз брызнули слезы. Магна тоже засмеялась. Засмеялись и дети, один за другим. Смех! Что смешного в том, что голодный ребенок хватает кашу руками? Но они не могли удержаться от смеха. Из спальни послышались странные звуки. Фредрик не знал, над чем они смеются, однако это не имело значения. Он смеялся вместе со всеми.

Зима уже дышала в лицо, а картошка была еще в земле. По ночам Элида чувствовала себя одинокой, хотя Фредрик лежал в полуметре от нее. Но она не могла его разбудить и растревожить своими мыслями. Это бы осложнило все для них обоих. Эти ночные часы, когда она лежала, прислушиваясь к его напряженному дыханию, были самыми тяжелыми.

Зато утром, слушая, как Эрда, Анни и Магна готовят завтрак и кормят малышей, Элида ощущала надежду и благодарность. И когда Фредрик открывал один глаз, пальцами приподнимал веко второго и говорил обычное «С добрым утром!», она невольно думала, что все в порядке, хотя и не знала, что с ними будет дальше.

Хильмар и Фрида не могли приехать и помочь копать картошку: уехав домой, они могли потерять работу. Хильмар был подмастерьем у столяра, Фрида служила у двух стариков в Сортланде, Селине работала в лавке Дрейера в Хеннингсвере. Ей там нравилось. Элида не решалась попросить ее приехать домой. Тем более что теперь старшие дети были вынуждены сами себя содержать.

Однажды утром к ним пришел сосед с мотыгой, чтобы помочь им выкопать картошку.

– Вашему лопаренку одному не справиться. У детей времени нет, в школе уже начались занятия, – сказал он и пригладил рукой бороду.

– Не надо называть нашего Педера лопаренком, – прошептала ему Элида, стоя в открытых дверях сеней.

– Не бойся, я так говорю только тебе, – пробормотал он, проглотив замечание. – Я хочу только помочь…

– Спасибо! Мы тебе очень обязаны. Может, зайдешь и выпьешь чашечку кофе?

– Кофе… Я вообще-то хотел позвонить дочери.

– Так заходи, пожалуйста! – воскликнула Элида и отступила назад, пропуская его. Поняв, что он не обиделся, она испытала облегчение.

Сосед знал, каким образом Педер оказался у них. Парень, так сказать, бежал от властей. Не потому, что совершил какой-то проступок, а потому что не хотел, чтобы его измеряли и взвешивали, как скотину. Какой-то человек в Кристиании по имени Шрейнер получил от стортинга деньги на то, чтобы описать физические данные лопарей в Тюс-фьорде. Странное занятие для взрослого человека! Педер рассказал Фредрику, что его сородичи были вынуждены раздеваться донага и показывать себя этому незнакомцу. Его мать поймали, когда она спустилась с горы. Ей не дали возможности ни привести себя в порядок, ни отдохнуть, но захотели тут же ее измерить и осмотреть. Сначала ее пытались уговорить добровольно согласиться на эту процедуру и даже подарили ей стеклянные бусы в футляре. Когда же она отказалась от этой безделушки и начала со слезами отбиваться, приезжие силой затащили ее в дом, где все-таки ее осмотрели и измерили. Педер прятался в скалах над их жилищем и оттуда наблюдал за ними. Он скрывался там, пока приезжие не ушли. Когда мать сказала, что они еще вернутся, чтобы обмерить остальных членов семьи, Педер убежал, желая избежать этого позора. Нанялся на рыболовецкую шхуну, но в Крокбергете его списали на берег. От него отказались, потому что даже в тихую погоду его мучила морская болезнь.

Сначала Элида боялась, что Педер принесет в дом вшей или какую-нибудь заразу. Но мальчик вымылся и разрешил подстричь себя. Конечно, от него пахло вереском и костром, но через некоторое время этот запах выветрился. Вскоре им сообщили, что его мать умерла, и тогда они решили оставить его у себя.

Педеру хватало работы с уборкой хлева и починкой стены, смотрящей на юго-запад. Первый же осенний шторм сорвал со стены три доски. Педер был молодой и выносливый, но соображал туговато. Рагнару пришлось напомнить ему, что, прежде чем браться за стену, следует починить стремянку, на которой не хватало четырех ступенек. Стремянка лежала у стены дома и глядела наших раскрытым беззубым ртом. Можно было либо раздражаться из-за задумчивой неторопливости Педера, либо смириться с ней. Элида и Фредрик решили не требовать от него больше того, что он может сделать. К тому же Педер не просил платы за свою работу. Как будто жил у них, потому что ему была нужна семья, а не заработок.

Овец уже пригнали с гор, но они еще паслись на домашнем пастбище. Элида решила, что сама пострижет их, прежде чем загнать в хлев. Она любила эту работу и к тому же опасалась, что неопытные руки ножницами повредят овцам кожу. В овцах было что-то особенное. Тем более в ягнятах, жизнь которых была так коротка.

* * *

Однажды Элиде приснилось, что, похоронив Фредрика, она неожиданно поняла, что по ошибке с ним в гроб положили и Йордис. Она бросилась на причал, чтобы плыть обратно на кладбище, но не нашла ни одной лодки. Взмокнув от пота, она металась по берегу в поисках лодки.

С бьющимся сердцем, задыхаясь, она вскочила с кровати, чтобы осмотреть и Фредрика, и люльку с ребенком. В темноте она даже приложилась к ним ухом. Они пахли по-разному. Йордис – сладко, Фредрик – едко. Чудо, но оба они дышали. Обессиленная, Элида снова легла, но сна не было. Никогда в жизни она столько не думала, сколько в последнее время. Думала быстро и напряженно. И сразу обо всем.

Накануне их навестил доктор и сказал, что Фредрику выделили место в Риксгоспитале. У Фредрика загорелись глаза, несмотря на то что один глаз до сих пор еще почти не открывался. Она пыталась проникнуться его надеждой, но чувствовала, что эта хорошая новость нагромоздила перед ней гору новых трудностей. Отпустить его в столицу одного было немыслимо. У нее даже мелькнула мысль отговорить его от поездки. Вдруг в пути он заболеет и умрет у нее на руках! Но возможность выздоровления так воодушевила Фредрика, что Элида была не в силах воспротивиться его желанию. Сейчас она была рада, что ничего не сказала ему. Неужели она, думая только о себе и о детях, лишит его этой надежды? Ни за что!

Сон помог Элиде принять решение. Она поедет в Кристианию вместе с ним! Чем больше она думала об этом, тем легче становилось у нее на душе. Разве не именно об этом она мечтала всю жизнь? Уехать отсюда!

Подготовка к отъезду

Фредрик неожиданно проникся оптимизмом. Заговорил об участке земли, который они собирались распахать к весне. Во всяком случае, к лету. Когда он вернется из больницы. Казалось, он верил, что там, на Юге, в Кристиании, владеют тайной древних заговоров и колдовства. Элида знала, что ее муж упрям. Но даже подумать не могла, что он, несмотря на паралич, будет так твердо стоять на своем. В то же время ей было стыдно, что она не до конца разделяет его надежды. Поэтому она ничего ему не сказала, хотя эта недоговоренность сжигала ее изнутри.

Однажды вечером она все-таки спросила у него, откуда они возьмут деньги на такую поездку. Может, она должна попросить взаймы у своей сестры Кьерсти? Ее муж хорошо зарабатывает на фрахте.

– Нет! Мы продадим корову! – просто ответил Фредрик.

– Корову! Это несерьезно! Как же мы будем жить без коровы, когда вернемся?

– Купим другую. Вопрос жизни и смерти не должен зависеть от какой-то коровы.

– Фредрик! Я не хочу продавать корову! – сердито прошептала она. Они уже легли, весь дом спал.

– Спи, Элида. Утро вечера мудренее.

Он уснул, а Элида лежала и пыталась найти выход. Такой уж у нее был характер. Она не могла спокойно ждать рассвета.

Висящий на стене телефон ничем не мог помочь Элиде. У него было слишком много ушей. Кроме того, Фредрик всегда был рядом. Поэтому ей пришлось написать письмо. Попросить сестру о деньгах. Через воскресенье Кьерсти позвонила ей. Трубку сняла Хельга – Элида переодевала Йордис на ночь. Она отдала Хельге полуодетую девочку и схватила трубку. Разговор был короткий. Сначала – о здоровье Фредрика. Элида ответила, что постепенно он поправляется.

Переход к самому важному был резок.

– К сожалению, мы ничем не можем тебе помочь. А ты обращалась к маме? – спросила Кьерсти.

У Элиды сдавило горло. Она слышала, что сверху уже в третий раз спускается Агда и говорит, что хочет пить. Босые ноги шлепали по лестнице, в тонком голоске звучала укоризна.

– Нет. Ты же знаешь, я не могу обращаться к маме, – как можно спокойнее ответила Элида.

– Может быть, пришло время заключить с ней перемирие? Ведь она уже старая…

После долгого молчания и шороха в трубке Кьерсти спросила, слушает ли ее Элида.

– Ты не должна так говорить, – прошептала Элида.

– Я тебя не понимаю. Забудь о своей гордости. С тех пор прошла целая жизнь…

– К нам кто-то дозванивается. Я тебе напишу, когда будет возможность. Передавай всем привет!

Элида повесила трубку. Всё. Как могла Кьерсти советовать ей просить деньги у матери?

В памяти всплыл давний разговор с матерью. Люди, хорошо знавшие Сару Сусанне, слышали, как спокойно, но безжалостно мог звучать ее голос в такие минуты. Старший брат Элиды Иаков присутствовал при том разговоре, но не поддержал сестру.

– Никто не посмеет сказать, что я к чему-то принуждаю своих детей, но я настойчиво прошу тебя, Элида, не спешить с замужеством, пока ты не поймешь, на что годится этот человек. Ведь он ни к чему не проявил никаких способностей! У него в голове только чтение и пустые мечты. В его семье все такие.

– Не надо мешать нашей свадьбе, мама! Мы можем обойтись и без твоего благословения!

– Не говори глупостей! – Мать пыталась сгладить свою резкость. Она говорила так, будто Элида была неразумным ребенком, которого надо наставить на путь истинный. И повторила то, что Элида слышала уже много раз. Она избалована, потому что была самой младшей в семье и ей было всего четырнадцать, когда умер отец. Но это ошибка ее, Сары Сусанне.

– Это не глупости! Я завтра же уезжаю к Фредрику. Там меня уже ждут.

Сара Сусанне приехала на скромную свадьбу, устроенную в Хаугене, но мать и дочь почти не разговаривали друг с другом. Она присутствовала и на крестинах трех старших детей. И все проходило тихо и мирно. Так держатся люди, которые не очень близко знакомы и хотят сохранить между собой дистанцию.

Фредрик не столь строго относился к ее матери.

– Она хотела тебе добра. Кто я? Всего лишь сын арендатора, просто у меня случайно оказалась хорошая голова.

Будь его воля, он бы уже давно помирился с ее матерью. Но ведь Элида никогда не рассказывала ему всего, что говорила о нем ее мать.

* * *

Корову продали соседу. Но договорились, что он заберет ее, когда они уже уедут, чтобы Элида не видела, как ее уводят.

Весь ноябрь, что они еще жили в Русенхауге, Элида строила планы и страшилась предстоящей поездки. Вспоминала все, что она читала и слышала о Кристиании. Опасный город. Там полно нищих, уличных хулиганов и воров. Забастовки и тяжелые времена. Рабочее движение отсюда казалось ей почти революцией. Страшно было даже подумать о таком городе. К тому же Элида знала, что сама дорога будет тяжелой. Она плохо представляла себе, каким образом они доставят Фредрика на борт парохода, а потом посадят в поезд. Как она сумеет уложить его отдохнуть так, чтобы потраченные им на это усилия не убили его, она тоже не знала. Фредрик еще много времени проводил в постели. Но, как всегда, он убедил ее в своей правоте.

Хильмар говорил о поездке так, словно перед ним открывались новые возможности, и ни словом не упоминал о том, что эта поездка необходима для здоровья отца.

– Я поеду вперед! – объявил он и поговорил по телефону с теткой, которая должна была найти ему в столице работу.

Рагнар тоже размечтался о поездке. Кристиания! Энтузиазм сыновей был заразителен. Если бы не корова, Элида бы тоже не видела будущее в столь мрачном свете. Наверное.

У Селине и Фриды была работа, и они хотели остаться дома. А что делать с остальными? Элида написала сестре Кьерсти и спросила, не возьмет ли она к себе Йордис на то время, пока их не будет. Кьерсти позвонила ей и сказала, что нашла также приемных родителей для Карстена и Хельги. Карстен будет жить у одних добрых людей в Крокбергете. К счастью, в это время в гостиной не было никого, кроме Элиды и Фредрика.

Хельгу возьмут на это время Юхан Якобсен и Юсефине Дрейер с Эльверхёя. Они люди обеспеченные, но своих детей у них нет. Маленькая Йордис будет жить у Кьерсти, а Агда поедет с ними в Кристианию. Эту девочку нельзя оставлять на чужих людей.

Фредрик сидел в качалке и слышал весь разговор. Когда Элида повесила трубку, он посмотрел на нее. Почти враждебно. Она попыталась объяснить. Оправдаться, словно эта поездка была ее затеей. Из-за этого она рассердилась на себя. Рассердилась на Фредрика. В своей непоколебимой вере в будущее он как будто не понимал, что такое количество детей не может, словно по мановению волшебной палочки, вдруг переехать в столицу.

Вечером, когда они легли, они немного поговорили об этом, Элида заплакала, и Фредрик сдался. Ей стало стыдно, и они замолчали.

До того как Фредрика должны были положить в больницу, оставалось четыре месяца. Им предстояло уехать в марте, еще до конца зимы. Это означало, что Элиде следует поторопиться с приготовлением к отъезду.

Овец следовало зарезать. Всех, кроме одной матки, которую сосед брал к себе до их возвращения. Кур Элида могла зарезать сама, постепенно, одну за другой. Она умела обращаться с топором. Так что свежее мясо для фрикасе им было обеспечено.

Одна семья, в которой было много детей, хотела снять у них дом на время их отсутствия. Они же брались обслуживать и телефонный пункт. Платить много за дом они не могли, но, так или иначе, это были твердые деньги.

Наконец Элида с Фредриком объявили обо всем детям. О том, кто поедет в столицу и кто останется на Севере. Все сидели за кухонным столом. Фредрик начал объяснять, но сбился. Элида продолжила, но тоже не смогла говорить. Дети не спускали с них глаз. Господи, какие глаза бывают у детей!

Хельга и Карстен не плакали. Но сдерживались с трудом.

– Это ненадолго, месяца на два, не больше, – пообещала Элида.

– А что будет с Педером? – шепотом спросил Карстен и сглотнул комок в горле.

– Постараемся найти место и ему, – ответил Фредрик, взглянув на Педера.

С худого лица Педера как будто стерли всякое выражение. Он быстро встал и вышел из кухни.

В окно они видели, как он идет к хлеву своей особой шаркающей походкой.

Теперь все всё знали. Все было решено. Хильмар, Рагнар, Анни, Эрда и Агда ехали с родителями. С каждым днем Педер худел все больше, одежда на нем болталась. Он почти не разговаривал. Они не видели, как он плачет, но, конечно, он плакал. В хлеву. В одиночестве. Его скуластое лицо словно припорошил снег. В конце концов Элида пошла к соседу и умолила его взять к себе Педера до их возвращения.

– Я уже и сам думал об этом. – Сосед покашлял, прочищая горло. – Если хотите, я могу взять к себе в хлев пяток ваших овец, пока вы не вернетесь. Тогда вам не придется их резать. А Педер хороший парень, его мы тоже приютим.

* * *

– И у нее хватит места для всех нас?

– У нее такой же большой дом, как у нас, – ответил Фредрик.

Они сидели в гостиной возле телефона, Элида только что поговорила с сестрой Фредрика. У нее оказался тонкий, почти детский голос, несмотря на почтенный возраст и плохую связь.

Сестра Фредрика жила в Брюне. Элида так и не поняла, где и как далеко от Кристиании находится это место. Поняла только, что в Кристианию оттуда можно доехать на поезде или на чем-то, что его сестра назвала трамваем.

– То, что тетя Хельга согласилась принять к себе такую большую семью, делает ее достойной рая, сколько бы ошибок в жизни она ни совершила, – усмехнулся Рагнар.

– Хельга не обычный человек, она занимает высокую должность в Армии спасения. Еще совсем девчонкой она уехала на Юг, чтобы служить Богу. К счастью, она любит писать письма, – сказал Фредрик.

Судя по письмам, Фредрик был ее любимцем. Элида подумала, что, обладай Хельга столь многочисленными достоинствами на самом деле, у Фредрика в жизни не было бы никаких печалей, не говоря уж о плохом сердце. Но она промолчала. Им следовало быть благодарными Хельге, она действительно оказывала им услугу, пригласив жить у себя. Детский голосок рассказал по телефону, как она молится за Фредрика и что Бог благословит их всех. Ибо Бог велик! Кроме того, она связана с одним мудрецом и целителем, Марчелло Хаугеном. В него она тоже верит. Было похоже, что там, на Юге, Хельга сделала все возможное для сердца Фредрика. Осталось только выбрать, на кого полагаться. На Риксгоспиталь, на Марчелло Хаугена или же на Господа Бога. Словно речь шла о какой-то сверхъестественной лотерее – чем больше у тебя будет лотерейных билетов, тем больше будет и возможность выигрыша.

Элида вспомнила, как в детстве верила, что, если она забудет сосчитать шаги, идя в темноте в уборную, непременно случится несчастье. И однажды забыла. Тогда случилось несчастье. Умер отец.

Тетя Хельга сумела устроить Хильмара и Рагнара работать на обувную фабрику «Стандард скуфабрик». Они выехали на Юг еще в январе. Элида не раз и не два благословляла висящий на стене телефон. Она могла, стоя дома в вязаной кофте и тапочках, убедиться, что с ее детьми, уехавшими в столицу, все в порядке. Это помогало жить. Над тем же, что в столице трудно добиться признания тому, кто говорит по-деревенски и никогда не видел трамвая или хотя бы чего-нибудь электрического, они только смеялись. Что дорога до фабрики длинна, они считали даже преимуществом. Рагнар пытался подбодрить мать тем, что обещал купить ей шляпку, когда она приедет в Кристианию. Все дамы в Кристиании носят шляпки.

Но у Элиды хватало дела укладывать вещи в картонки и коробки. И те, что должны были отправиться с Йордис, Хельгой и Карстеном в их новые дома, и те, что должны были ехать с ней и Фредриком в Кристианию.

* * *

– Нет, я не могу этого допустить, – раздался с кровати голос Фредрика. Утром в тот день он не мог встать и его мучила одышка. Но все сразу поняли, что он имеет в виду.

Элида держала на руках Йордис, Агда обнимала ее колени. В комнате было трудно дышать – слишком много тут было народа и слишком много еле сдерживаемых слез. Все было очень серьезно. Из всех трещин и углов на них глядело бессилие. С покрывала на кровати и тех книг и бумаг Фредрика, которые еще не были упакованы. От бессилия кололо ладони. Пересыхал рот, и текли слезы.

Приемные родители приехали, чтобы забрать детей. Карстен и Хельга стояли у буфета, держась за руки. На белом полотенце, висящем на медном крючке рядом с умывальником, остался след чьей-то ладони. Тонкие занавески были задернуты. Фредрик не выносил яркого весеннего света. Эйде из Крокбергета, которые должны были забрать Карстена, оба не отрывали глаз от пола. Юсефине Дрейер, приехавшая за Хельгой, не знала, что сказать, она вздохнула и вышла на кухню.

Никто этого не ожидал. Сестра Элиды, Кьерсти, решительно взяла у Элиды Йордис и кашлянула.

– Теперь уже поздно что-либо менять, Фредрик! Вы не можете взять с собой всех детей, – тихо, многозначительно сказала она. – Все уже решено. Это ненадолго. Главное, чтобы ты выздоровел.

– Только пока ты не поправишься, Фредрик! – шепотом сказал Эйде и перенес тяжесть с одной ноги на другую. Худощавый мужчина с продолговатым лицом и добрыми глазами.

– Простите меня! Нет-нет! Я не могу этого допустить. Все должны ехать с нами. Мы должны быть все вместе! – сказал Фредрик.

Элиду охватила какая-то вялость, ее усталость была так велика, что она не могла произнести ни слова.

– Элиде не справиться, неужели ты этого не понимаешь? – уже более резко спросила Кьерсти.

Неожиданно Элида увидела все как зритель, словно то, что происходило, не касалось ее лично, но все-таки она словно отвечала за то, чтобы ничего не вышло за рамки приличия. Она избавилась от мучительного чувства, будто она – остановившиеся часы, висящие на стене в комнате больного, и быстро вывела оттуда детей. Сначала Хельгу и Карстена, которые понимали, что их это касается в первую очередь. Их хотели принести в жертву, а теперь они, может быть, спасутся, вернувшись в объятия отца. Ведь получил же Авраам в последнюю минуту от Господа разрешение не приносить Исаака в жертву. Наверное, подобное разрешение услышал и Фредрик. С горечью думая об этом, Элида кивнула старшим детям, чтобы они вышли из комнаты. Из комнаты предательства и жертвоприношения. Агду пришлось унести силой – она хотела остаться с матерью.

Когда дверь закрылась, Фредрик умоляюще протянул руку.

– Ты не должен думать только о себе, Фредрик! – строго сказала Кьерсти. – И ты не можешь вдруг явиться к Хельге, имея с собой на трех детей больше, чем собирался.

Элида молчала.

– Нет! Все должны ехать вместе! – выдохнул Фредрик, схватившись за сердце обеими руками.

Это снова заставило Элиду действовать.

– Пожалуйста, уходите! И большое… большое вам спасибо, – прошептала она и кивнула каждому в отдельности.

И они ушли. А что им еще оставалось?

Элида чувствовала, что взяла вину на себя. Отцовская любовь была очевидна. Все ее видели. Она понимала, что должна поддержать его в присутствии всех. Во всяком случае, дети должны услышать, что и она тоже хочет, чтобы они поехали с ними.

Когда Элида и Фредрик остались одни, она остановилась посреди комнаты, не в силах подойти к кровати, хотя Фредрик тянул к ней здоровую руку.

– Я знаю, как тебе будет трудно. Ведь я знаю…

– Да! – жестко сказала она. – Но так же трудно и отдавать своих детей чужим людям, – проговорила она бесцветным, безутешным голосом.

– Ты простишь меня?

– То, как ты себя вел? Не знаю, Фредрик, – по-прежнему жестко ответила она. И вышла вслед за всеми, прикрыв за собой дверь. Связь между ними ослабла. И Элида не знала, станет ли эта связь опять такой же крепкой, как прежде.

Накануне вечером она наказала себе не плакать, когда приедут за детьми. И без того все было достаточно тяжело. Наверное, ей помогли молитвы, она долго не спала той ночью. Когда она убедилась, что Фредрик уже заснул, она встала, вышла во двор и спустилась на берег. Там, наедине с собой, она прижалась головой к покалеченной иве, на которой еще не было почек.

Потом столкнула ногой в воду камень. И тут же почувствовала запах моря. Запах ледяных гниющих водорослей и провонявшей в трещинах камней воды, как ни странно, помог ей. Она вдруг вспомнила, что именно этот запах, этот проклятый запах всегда пробуждал в ней желание уехать отсюда. И пока Элида стояла там, в холодном ночном свете, позволив ветру растрепать и распустить ей волосы, хотя этого никто не видел, пока она стояла там, вытирая глаза и нос и радуясь, что ее никто не видит, она твердо решила, что все обернется благословением Божьим. Фредрик поправится. А она увидит и узнает многое, кроме телефона на стене в Русенхауге. Все к лучшему.

Хорошо. Значит, ее молитвы как будто были услышаны. Этого она уже не забудет. А Хельга и Карстен теперь всегда будут помнить, кто из родителей их любит больше.

Так решил Фредрик.

Книга третья

Одинока – и все-таки не одна

Первое воспоминание в моей жизни. Я просыпаюсь в своей кроватке, темно, я карабкаюсь, чтобы встать, держась за сетку, и зову маму. Но ко мне подходит не она, а тетя Эрда. Война, но я этого не знаю. С жильем плохо, и мы живем в одной комнате в доме тети Эрды и дяди Бьярне в Ведхёггане на Лангёе.

Тетя меня укладывает, укрывает и что-то говорит мне. Когда она уходит и закрывает дверь, темнота возвращается. Но за окном яркий свет. Через окно он бросает в комнату крест. Крест большой и падает на меня. Или я падаю в него. Потому что я опять встала на ноги, но уже не плачу и никого не зову. Просто стою в этом кресте, который находится вне меня, вне моей кровати, вне тетиного дома. Свет креста такой яркий, что я падаю. Меня тошнит. Но я еще не понимаю, что чувствую.

Однако потом, после многократного повторения, я уже знаю, что это – тошнота.

Второе воспоминание. Я сижу на черном лакированном детском сиденье, оно прикреплено к багажнику маминого черного велосипеда. Она едет по очень прямой дороге, по обе стороны от нас море. Не деревья, не поля, только камни, небо и море. Позже я узнаю, что это мыс, выступающий в море на западе острова. Серый теплый день, конец весны или начало осени. На маме куртка из материи, похожей на кожу. Я уже хорошо разговариваю – только что я спросила у мамы, не содрала ли она эту шкуру с тетиной коровы. Она отвечает, что это не ободранная шкура, просто похоже. Это такая ткань, ее соткали точно так же, как она ткет половики.

Ветер треплет мамины волосы. Они скручены колбаской надо лбом и держатся с помощью множества шпилек. Я смотрю на эту колбаску и вижу, что из нее выбились уже почти все волосы. С моего детского сиденья мне видно, как вокруг маминой головы вьются локоны. Они похожи на ноги лошади, скачущей по небу. На дороге только мы с мамой. Ее тело ритмично покачивается, когда она нажимает на педали. Упрямый, решительный нажим. Когда она поворачивает или должна из-за ветра выправить велосипед, я опрокидываюсь, как будто вот-вот упаду. Но знаю, что мама не позволит мне упасть. Эта мысль меня успокаивает. И я надеюсь, что дорога продлится еще долго.

Третье воспоминание. Я с родителями в гостях у наших родственников в Бё. Мама говорит, что должна поехать вперед и кому-то с чем-то помочь. Мы с папой приедем позже. Сразу после нее. После маминого отъезда папа отдает меня на попечение каким-то родственникам, живущим в другом месте. Я их не знаю, их дом мне тоже чужой. Он, который еще не стал им, не говорит, сколько я там пробуду. Но я не зову его, когда он уезжает.

У одной дамы, похожей на мою маму, очень красивый голос. Она хочет увести меня в дом. Я вхожу в чужой коридор и зову маму. Она не отвечает. Я слышу лишь громкое эхо своего крика. В коридоре темно, он освещен только светом, падающим из одной открытой двери. Я бегу к этой двери и опять зову маму. И снова слышу эхо своего крика. Хотя я еще не знаю, что такое эхо и откуда оно берется. Я падаю и лежу отдельно от самой себя. Какая-то женщина пытается меня поднять. Я как будто вишу в воздухе. Но потом начинаю сопротивляться и лягаюсь. Женщина отпускает меня. Я бегу по какому-то широкому полю. От яркого света у меня болят глаза. Я падаю и долго лежу. Меня тошнит. Когда я наконец встаю, то понимаю, что осталась одна, со мной никого нет. Мои белые чулки испачканы травой. На них дырки. Мелкие камешки впились в кожу на колене. Я понимаю, что мама не видит, что я ушиблась. Это поражает меня.

Потом я пойму, что это и значит – быть одной.

Мы уехали из комнаты тети Эрды в комнату к тете Хельге, потом в комнату к чужим людям. Говорят, что это из-за войны и нехватки жилья. Наконец война кончилась, но я об этом ничего не знаю. Я не понимаю этого даже тогда, когда стою на подоконнике и смотрю в окно. Мимо окна с криками и смехом проходит толпа людей. Они, как овцу на убой, гонят перед собой какую-то девушку. У нее на голове нет волос. Это странно. Мама Йордис быстро снимает меня с окна. Не понимаю почему. И почему она плачет. Именно ее слезы пугают меня.

Все говорят о войне, словно она еще продолжается. У нас в коридоре в ящиках стоят разобранные кухонные шкафчики и стол со стульями, выкрашенные из распылителя, я сама ходила далеко-далеко в лавку Берентсена с запиской от мамы, чтобы купить эту краску. Мне пришлось встать на цыпочки, чтобы положить мамину записку на прилавок.

Папа ездит на мамином велосипеде в контору, которая обеспечивает всех продуктами. Там он ставит на карточках печати и раздает эти карточки людям, чтобы они могли купить по ним продукты. Меня спрашивают, дочка ли я Ханса с Печатью. Услышав этот вопрос много раз, я отвечаю «да».

Мне шесть лет, и я начинаю ходить в школу. Утром, когда еще совсем темно, я должна идти на пристань, оттуда всех школьников везут через залив Воген. Постоянно дует ветер. Мне интересно, все ли дети успеют перепрыгнуть на берег, когда волна прижмет лодку к причалу. Длинноногий Фред, мой двоюродный брат, часто берет меня за руку, и мы прыгаем вместе. Иногда ему приходится ждать, пока у меня кончится рвота. От нее даже на первом уроке во рту сохраняется противный привкус.

Наконец мы переезжаем в целый настоящий дом. На остров Скугсёй. Дом стоит на холме, оттуда открывается вид на море и на поля. За домом березовый лес и скалы.

Он сидит в конторе в цокольном этаже.

На острове есть церковь, построенная в виде креста. Она стоит на мысу отдельно от всех домов. В непогоду церковь не видно из-за морских брызг. Я часто хожу в эту церковь, потому что дружу с Айной, дочерью пастора.

Он никогда не ходит в церковь.

В башне есть скамейка, на которую никому нельзя садиться… Кладбище – это страшные истории о заросших мхом могильных плитах, железных досках с надписями, которые уже невозможно прочесть, и почему-то открытых могилах. Кроме того, там, в замерзшем грунте, можно найти белые человеческие кости, изъеденные позеленевшими бороздками.

В пасторской усадьбе много книг, и там часто устраивают вечера для детей. На скамейке сидит няня, она работает сидя, потому что на щиколотке у нее незаживающая рана. Через окно, сделанное в стене столовой, она раздает бутерброды со свиным рулетом. Там одна тетя говорит, что у нее есть туфли, которым несколько сотен лет, – она очень любит туфли. Пасторша обращается со мной так, будто я ее дочь. А пастор, когда мы собираем картофель, всегда сидит на камне посреди поля и рассказывает нам всякие истории. После обеда он прямо в рабочей одежде и резиновых галошах вытягивается на полу в сенях, подкладывает под голову свитер и спит. В эти полчаса все должны молчать, даже петух.

В усадьбе есть двухэтажный амбар, там мы, дети из округи, играем в свои игры, с куклами и всякими старыми вещами. И топим печь под строгим надзором взрослых, над открытыми конфорками мы жарим на палочках кусочки свинины.

Пасторская усадьба – мой второй дом. Каждый вечер, возвращаясь по посыпанной гравием дороге в дом под горой, в котором мы живем, я сосредоточенно размышляю о всякой всячине. О том, что, если мои родители умрут или куда-то исчезнут, я смогу жить в пасторской усадьбе. О том, что не стану горевать из-за потери мамы, потому что не смогу горевать из-за потери его. Но это справедливо. Таков закон. Если же я вопреки этому закону все-таки буду горевать из-за потери мамы, то потому, что одну большую потерю можно оплакивать, если отбросить все остальное.

Но у меня в запасе есть и другая возможность. Мама не останется с ним навсегда, но выберет себе кого-нибудь другого. У этого другого будет большой дом, сад и много книг. Он будет праздновать Рождество, лестницу, ведущую на второй этаж, будут украшать ниссе[8], гостиную – ангелы и гирлянды. На 17 Мая[9] всех будут угощать гоголь-моголем, печеньем с начинкой и красным соком. Как в пасторской усадьбе.

На всякий случай у меня припасена еще и третья возможность. Я перееду жить в пасторскую усадьбу, но сделаюсь невидимкой. Способ, как стать невидимкой, я придумала сама. Мне ужасно нравится мое открытие, но меня так и подмывает рассказать о нем дочке пастора Айне, моей подруге. Иногда это искушение бывает таким сильным, что мешает мне играть с нею. Ведь я знаю, что ей оно тоже понравится. Но знаю также, что она непременно спросит:

– А почему ты не хочешь идти домой, а хочешь жить у нас?

На всякий случай, если я не устою перед искушением и все расскажу Айне, я придумываю разные ответы на этот вопрос. Но ведь она не поверит ни одному из них. У меня уже есть большой опыт скрывать правду, однако лгать, даже скрестив пальцы, нельзя. Во всяком случае, Айне.

В пасторской усадьбе есть пруд, правда почти без уток, зато на берегу вокруг пруда стоят маленькие домики. Словно селение на берегу озера. Они сделаны из ящиков и гофрированной жести, на крышах лежат камни, чтобы крыши не унес ветер. В этих домиках живут наши бумажные куклы. У них есть маленькая мебель и одежда. Животные. И всякая утварь. Кое-что Айне досталось в наследство, кое-что мы, дети, сделали сами с помощью взрослых или старших братьев и сестер Айны.

Эти игрушечные домики – целый мир. В нем все время что-то меняется. Там живут, ссорятся и играют. С каждым годом семья бумажных кукол растет. Благодаря рождественским подаркам и дням рождения. Иногда появляются бумажные куклы как будто из другого круга, более благородные или, наоборот, простолюдинки, они здесь ничего не знают. И мы помогаем им найти свое место. Хотя некоторые из них бывают совершенно невыносимы. Игра начинается ранней весной, когда сходит снег и домики возвращаются на свои места, а с первыми морозами домики как будто впадают в спячку, и на зиму их убирают в чулан.

Это первый мир, в сочинении которого я принимаю участие. После школы и обеда я иду по посыпанной гравием дороге в пасторскую усадьбу, чтобы играть там в саду. Я придумываю, что будут делать и говорить мои бумажные куклы. Слежу за тем, что делают куклы Айны. Ведь может случиться что-нибудь непредвиденное. Иногда я отказываюсь от того, что придумала, если Айна придумывает что-нибудь более интересное. Она старше меня и больше читала. Ее братья и сестры уже учатся в гимназии в Сортланде и читали еще больше.

Я иду в пасторскую усадьбу по посыпанной гравием дороге, по ней между колеями тянется зеленая травянистая гряда. Светло, и я могу спокойно думать о своем. Мне не нужно следить за березовой рощей, и я не чувствую, будто за мной кто-то наблюдает. Я быстро поняла, что при свете нужно опасаться только запертых комнат.

Хавннес

Юханнес никогда не показывал, что сердится, если у него срывалась сделка. Он спокойно ждал следующего раза. Те, кто его не знали, считали, что он у них в руках. Урсин, владелец Хавннеса, до последнего надеялся, что сможет прижать этого молодого и нетерпеливого покупателя, посоветовав ему попытать счастья в другом месте. Но он ошибся. И не учел того, что род, живущий на Офферсёе, а также Линды из Кьопсвика, торговец Бордервик из Бреттеснеса, торговец Дрейер из Хеннингсвера и Бинг Дрейер из Бё связаны тесными узами.

До всех, кто был в этом заинтересован, дошел слух, что Хавннес – покупка выгодная, но там многое еще следует привести в порядок и поэтому он стоит не любых денег. Юханнес выжидал, как говорится, пока шли слухи и торги. В конце концов Урсин все-таки принял его предложение, но тогда за предложенные им деньги Юханнес получил в придачу еще и шхуну.

В начале 1865 года Юханнес и Сара Сусанне праздновали крестины маленького Иакова уже под своей крышей. Агнес бродила по дому с удивленными глазами, и это удивление в глазах осталось у нее на всю жизнь. Юханнес позаботился, чтобы в лучшую гостиную была поставлена новая печь из литого чугуна. Повсюду в доме пахло масляной краской и свежей древесиной. Сестра Эллен приехала, чтобы вести у них хозяйство. Саре Сусанне хотелось бы, чтобы к ней приехала и Амалия, но Амалия уже обещала быть экономкой в Бреттеснесе. Анне Софию мать решила оставить у себя в Кьопсвике, поэтому о ней речь даже не заходила. Кроме того, они наняли еще четырех служанок, приказчика в лавку и работника – мастера на все руки. Однако оба понимали, что это самое малое из того, что необходимо.

Требовалось еще столько всего сделать, починить и улучшить. Планирование новой жизни и переезд только укрепили связь между Сарой Сусанне и Юханнесом. Несмотря на то что она еще ходила беременная Иаковом, а потом рожала и кормила его. Перспектива иметь собственный дом давала им силы. Под конец она считала уже дни и даже часы, когда они покинут Офферсёй. Свекровь сокрушалась, что Сара Сусанне слишком перегружает себя работой, она должна заниматься только ребенком, но Сара Сусанне лишь улыбалась в ответ. Еще полгода назад все было иначе.

Впрочем, последнее слово осталось все-таки за фру Крог – через два месяца у Сары Сусанне пропало молоко. Пришлось взять кормилицу, жену одного из арендаторов на Офферсёе. В глубине души Сара Сусанне должна была признать, что ее тело почувствовало облегчение. Но о таком вслух не говорят.

Уже уже переехав под собственный кров, Сара Сусанне и Юханнес поняли, что не в состоянии сразу сделать все, что им хотелось бы. Но они действовали сообща. Она говорила с пылающими щеками. Он рисовал. Рассчитывал. Соображал. Записывал все коротко и точно. Таким образом, получалось, что решение как будто принимал он, хотя придумывала многое она. Главное, его слова, записанные на бумаге, хранились в шкатулке для документов, и их всегда можно было оттуда извлечь, чтобы посмотреть, что уже сделано, а что еще ждет своей очереди. Независимо от того, кто это придумал. Эти записки были чем-то вроде лоции, только для суши. Часто, когда супруги оставались одни и в доме все стихало, они доставали свою лоцию.

– Работников мы возьмем только на сенокос. Нам не прокормить столько людей круглый год, – писал Юханнес в своем блокноте, когда они обсуждали этот вопрос.

– Я согласна, – кивала Сара Сусанне.

Сверкая ослепительной улыбкой, Юханнес шел за графином, хранившимся в буфете, который они получили вместе с домом. Потом наливал вино в две зеленые рюмки на высоких ножках и одну протягивал ей. Они стояли друг перед другом и, подняв рюмки, кивали друг другу, словно два торговых партнера, заключивших выгодную сделку.

* * *

Зима была сырая, почти без снега, зато часто дул сильный юго-западный ветер, и море было неспокойно. Случалось, в проливе стоял такой туман, что моряки не видели выхода из фьорда. Лед у берега держался не больше часа, потом по нему шли трещины, и его уносило ближайшим течением. Во время отлива водоросли походили на разбросанный по полю навоз. Сара Сусанне никогда не любила ни вида, ни запаха мелководья, заросшего водорослями. Но поскольку и мелководье и водоросли теперь принадлежали ей, к этому следовало привыкнуть. Юханнес считал, что в случае нужды неплохо иметь под боком водоросли.

Уже первый год их жизни на Офферсёе показал, что он был прав. Потому что в тот день, когда должна была начаться весна, приходившая всегда с прилетом кулика-сороки, который уже расхаживал у кромки воды на своих длинных красных ножках, Господь наслал на них страшный снежный шторм. Старик как будто проспал всю зиму и только в апреле сообразил, что надо что-то делать.

И все-таки все приносило им радость. Здесь, в Хавннесе, Сара Сусанне могла наконец, больше не сдерживаясь, удовлетворять свою потребность в деятельности. Здесь была только одна фру Крог. Потягиваясь утром, она принимала каждый день как подарок. Проснувшись рано, она видела длинную фигуру мужа-брата-партнера, который стоял к ней спиной и расчесывал бороду. Если Эллен уже успевала забрать детей, Сара Сусанне, приоткрыв глаза, наблюдала, как он умывается. Узкие бедра, с которых сползали брюки, если он не надевал подтяжек. Белая мускулистая спина. Ребра, двигающиеся под кожей. Коричневый воротник шеи под светлыми волосами. И руки. Ладони. Словно их вынули из дубильного чана и прикрепили к белым предплечьям.

Какие бы чувства ни обошли ее стороной, она не могла бы требовать от мужчины большего.

Последний раз Сара Сусанне видела брата Арнольдуса вскоре после крестин ее сына Иакова. Наконец он неожиданно появился в ее гостиной, она даже не заметила, как он вошел.

– Ты сегодня одна во всем доме? – весело воскликнул он и подхватил ее на руки.

– Юханнес уехал в Страндстедет. Эллен поехала вместе с ним. Но вечером они вернутся.

– Это не важно, – пробормотал он, уткнувшись носом в ее волосы.

– У тебя какое-нибудь дело? – Она прижалась к нему. От него пахло табаком и солью. И еще чем-то. Напоминавшем о детстве в Кьопсвике.

– Хотел посмотреть, как вы тут устроились. И еще поговорить с тобой… кое о чем.

– О чем же?

– Я только что побывал на Хундхолмене, видел мальчика.

– Как он там?

– Улюф растет, и ему там нравится. Сестра Марен очень его любит… Но… но она научила его звать меня дядей Арнольдусом из Кьопсвика.

– А тебе это не нравится?

– Нравится или нет, у мальчика должны быть отец и мать.

– Но ведь ни для кого не тайна, что ты его отец?

– Я, во всяком случае, этого не скрываю. Время все расставит на свои места. Ему понравилась деревянная лошадка и бурый сахар, которые я ему привез.

Арнольдус отпустил сестру и сел, улыбаясь во все лицо. Она и раньше наблюдала удовлетворенность, которая появлялась в нем, когда он заставлял себя что-то сделать. Это объяснялось тем, что он с трудом сохранял мир и с самим собой, и со всем окружающим… до следующего раза.

– А у тебя с Марен… У вас не испортились отношения, после того как она взяла мальчика к себе?

– Я к ней всегда хорошо относился, это она раньше… Нет, теперь она сменила гнев на милость. Советуется со мной обо всем, считается.

Сара Сусанне невольно засмеялась. Она открыла дверь в кухню и попросила служанку принести им кофе. Закрыв дверь, она снова села рядом с ним.

– Мне тебя не хватало, ты так редко приезжаешь, – тихо сказала она, поглаживая плюшевую скатерть.

– Я поболтал в саду с Агнес. Она тоже получила деревянную лошадку.

– Деревянную лошадку?

– Да, сегодня день деревянных лошадок. И видел Иакова. Он еще слишком мал, но…

– Спасибо! Зачем ты все это говоришь? – спросила она, не спуская с него глаз. – Мне тебя не хватало!

Служанка принесла кофе. Сара Сусанне взяла у нее поднос, и служанка ушла.

– Ты умеешь лучше обращаться с прислугой, чем наша мама, – сказал он и погасил трубку.

Она промолчала. Разлила кофе по чашкам. Услышала, как с верхнего этажа пронесли вниз хныкающего Иакова, но сделала вид, что ничего не заметила. Только села поудобнее и откинулась на спинку кресла. Ждала.

– Ну ладно. Так как же ты живешь? – наконец спросил он, насмешливо наблюдая за ней.

– У нас все в порядке, но дел много. Теперь вся ответственность лежит на Юханнесе. А я? У меня тоже все в порядке.

– Прекрасно. Что же я еще хотел сказать?.. Да, одно время… пока вы жили на Офферсёе, я часто думал, что неправильно себя вел, когда ты выходила замуж. Что мы с мамой как будто заставили тебя поступить против твоей воли…

Теперь уже Сара Сусанне наблюдала за ним. Так вот что мучило его все это время, подумала она. И теперь он хочет, чтобы она сняла с него чувство вины. Но она молчала.

– Ты смогла со временем полюбить Юханнеса? – шепотом спросил он. Его глаза обежали комнату, словно он боялся, что у стен есть уши.

Она выжидала. Что она могла ему сказать?

– Юханнес… он всегда старается, чтобы мне было хорошо. Я сама его выбрала.

– Выбрала? Ты так называешь свое решение? – удивился он.

– Называй как хочешь. Я ведь не была в безвыходном положении, как мать твоего Улюфа.

– Так-то оно так, но одно время ты выглядела не очень счастливой… Сейчас другое дело, – быстро прибавил он.

Она глотнула воздух. Кому еще на всем свете пришло бы в голову, оттого что она не выглядит счастливой, спрашивать, как ей живется? Даже если с тех пор прошло уже не меньше двух лет.

– Хочешь посмотреть мою светелку в мансарде? По-моему, ты ее не видел, когда был у нас на крестинах?

– Что за светелка?

– Это моя комната. Я там тку и…

– О господи! Конечно, хочу! – воскликнул он и во второй раз отложил трубку.

Они поднялись по лестнице на чердак. Она показала ему нарезанные лоскутки, разложенные по цветам. Хотя было еще светло, зажгла лампу, привезенную из дома, которую получила в наследство. И показала ему вид, открывающийся в полукруглое окно.

– Красота! – воскликнул он. – Ты королева, а это твое королевство!

Стоя у окна, она оглядела комнату, словно увидела ее впервые.

Арнольдус сел на один из двух стульев. Откинулся на спинку, расставил ноги и скрестил на груди руки. Он изменился за одно мгновение. Она даже не поняла, в чем заключалась эта перемена. Арнольдус кашлянул.

– Я должен кое-что тебе сказать.

Сначала Сара Сусанне подумала, что теперь от него ждет ребенка другая девушка. Она тоже села.

– Я слушаю! – воскликнула она, потому что он все еще молчал.

Арнольдус подергал усы и насмешливо поглядел на сестру:

– Я надумал жениться…

Сара Сусанне заметила, что в комнате словно возникла тревога. Линии как будто стерлись. Краски лоскутков, лежавших на полках, потекли по комнате, словно кровь. По всей комнате… Почти незаметно. Все было почти незаметно. Почему это известие так ее поразило? Ведь она знала, что рано или поздно Арнольдус должен жениться.

– И ты даже не спросишь… на ком? – спросил он незнакомым голосом.

Она провела рукой по губам, которые вдруг перестали ее слушаться.

– На ком же?..

– На Эллен… На Эллен Иверсен. Ты ее знаешь?

– Ты хочешь или должен на ней жениться? – строго спросила она.

Он посмотрел на нее, потом откинул голову и захохотал.

– Хочу! Видит Бог, что хочу! А то зачем же жениться? Ты же меня хорошо знаешь.

Тресковый праздник в Хеннингсвере

Юханнес твердо считал, что во время шторма женщине в Вест-фьорде делать нечего, поэтому Саре Сусанне пришлось остаться в Хеннингсвере у Дрейеров. Накануне Дрейер получил по телеграфу предупреждение о надвигающейся с юга непогоде, и Юханнес решил отправиться домой с солью на день раньше, чем предполагалось. Он не мог допустить, чтобы шторм помешал работе засольщиков. К сожалению, он лишался возможности присутствовать на тресковом празднике у Дрейера, попасть на который, по традиции, считалось большой честью. Однако с этим пришлось смириться.

Ветер уже свистел за углами домов. Лодки и шхуны были надежно пришвартованы или вытащены на берег. Над шхерами чайки смело взмывали в небо. Но они не кричали. Утки и овцы искали укрытия среди камней, вороны и сороки, пометавшись недолго среди домов, куда-то спрятались. На мгновение из-за туч показалось низкое послеполуденное солнце. Потом со всей своей юго-западной мощью хлынул прямой дождь. Люди, находившиеся на улице, бросились кто куда. Но Сара Сусанне считала, что Юханнес, вышедший на своей шхуне рано утром, уже давно успел достичь гавани.

Сара Сусанне стояла у окна в спальне у Дрейеров и ждала других гостей. Ей не хотелось быть первой. Однако в такую непогоду приедут, конечно, не все. В просвете между домами она видела море – волны, покрытые белой пеной, остервенело кидались на берег. Накануне, когда они с Юханнесом плыли сюда и море было еще спокойно, она вновь испытала странный обман зрения, знакомый ей с детства. Тогда она верила, что море, поддавшись прихоти, хлынуло на небеса. Все исказилось. Море за шхерами вздыбилось и дотянулось до небес.

Это Арнольдус объяснил ей, что происходит на самом деле… Как-то летом после смерти отца он посадил ее к себе на колени. Это было в саду. Наверное, он хотел утешить ее, потому что она плакала. Здесь, у окна, она вспомнила, что в тот день ей надели новые туфельки с кнопками на щиколотках. Перестав плакать, она спросила у Арнольдуса, как море может оказаться выше шхер.

– Так кажется, потому что земля круглая, – ответил он.

Неожиданно ей до боли захотелось увидеть брата. Но он сообщил, что не сможет приехать к Дрейерам.

Сара Сусанне поглядела на Большой сад Биргитте Дрейер, как его здесь называли. Там, под прикрытием камней, росли декоративные кусты, цветы и травы. Вдали виднелось ячменное поле. Из снежных сугробов торчали стебли растений. Неестественное зрелище в эту адскую погоду. Но они выживут и принесут плоды, если их не убьют заморозки. Сад пришлось разбить в защищенном от юго-западного ветра месте, а не там, где он был бы лучше виден тем, кто приезжал в усадьбу.

Парадный вход находился с другой стороны дома, он смотрел на пристань. Именно там Дрейер причаливал со своим уловом. Оттуда пахло рыбой и хорошими временами. Когда в открытых сушильнях и на скалах вялилась рыба, весь Хеннингсвер был пропитан особым кисловатым запахом.

Йене Хенрик Дрейер писал свою фамилию через «й», и у него был свой собственный вымпел. Манией величия это не называли, потому что примерно представляли себе, как велико его состояние. Дрейеру не потребовалось прилагать к этому особых усилий. Он женился на Биргитте Цаль в тот год, когда родилась Сара Сусанне, но наследников у них не было. Говорили, что никто не уходит от Дрейеров с пустыми руками, потому что Биргитте очень добра. Юханнес и Сара Сусанне, бывшие оба в родстве с Дрейерами, хорошо это знали.

Сара Сусанне оглядела себя в зеркале, наполовину скрытом гардиной. Ее наряд соответствовал поводу. Шелковая блузка цвета ракушек была на груди расшита бисером и украшена кружевами. Когда она поднимала руки, широкие рукава соскальзывали к локтям. Широкий пояс черной юбки удерживал блузку на месте.

Услышав донесшийся из передней голос Берга из Свольвера, она открыла дверь, чтобы спуститься вниз. В ту же минуту из соседней комнаты вышли пастор с женой. Сара Сусанне повернулась и протянула им руку. Сначала пасторше, которая, как она знала, была немка. Красивая дама, подумала Сара Сусанне. В темноте коридора пастор почти сливался со стеной, но он улыбался. Рука у него была теплая. Он вежливо посторонился, пропуская дам вперед.

– Боже мой, какая ужасная погода! – Фру Берг пожала всем руки прежде, чем позволила снять с себя шубу из тюленьего меха и зимние сапоги. И даже прочла целую лекцию о свойствах тюленьего меха, незаменимого для зимней обуви.

– Я ни разу не простудилась с тех пор, как ношу эти сапожки. Ни снег, ни дождь мне нипочем, гуляй в свое удовольствие.

Это была полная шумная дама, знавшая, однако, когда следует помолчать. Господин Берг держался на заднем плане и, перебирая цепочку от часов, не мешал жене разглагольствовать.

За столом сидело двенадцать человек, но приборов было гораздо больше. Никто не знал, сколько народу осмелится выйти в море в такой шторм.

– Какой огромный стол, тут еще многим хватит места! – воскликнула фру Берг, когда они вошли в столовую.

– Ну что ты! Мы просто его раздвинули, – ответила фру Биргитте с улыбкой, осветившей всю комнату. Она держала семь служанок и двух горничных и с их помощью легко управлялась с хозяйством.

Кроме хозяев и Сары Сусанне, за столом сидели пасторская чета из Стейгена, Магдалине и Юхан Бордервик из Бреттеснеса, Ларе Берг с женой из Свольвера, телеграфист Корбё и смотритель маяка Бейер с женой Юханной.

Служанки приносили и уносили одно блюдо за другим. Рыба скрывалась под белоснежными льняными салфетками, сложенными в виде вееров. Но запах чудесным образом проникал сквозь складки, и восхитительный аромат щекотал ноздри гостей. Подававшая служанка мгновенно закрывала блюдо с картошкой после каждого гостя. Так же быстро, как будто это был грудной ребенок, который мог простудиться, закрывалось и блюдо со сверкающей охристой икрой. Фрикадельки из печени стояли на медной подставке, под которой горела свеча, не дававшая им остыть. В вечном кружении, вызванном теплом, плавал мелко нарубленный лук, золотистые крошки печени и жемчужный жир. На другой медной подставке, тоже подогреваемой свечой, стояло масло для тех, кто жир не любил. Через равные промежутки времени гостей обносили лепешками от Эриксена, личного пекаря Дрейера. В высоких рюмках с монограммой, словно затянутая тонкой пленкой, на радость одним и к огорчению других, плескалась водка. Пили, конечно, и воду, как же без этого. А также вино и пиво. Служанки жонглировали бутылками и графинами.

– Какое чудо этот телеграф, Хенрик! Нас предупредили о шторме, и теперь Юханнес успел благополучно добраться с солью до дома, – сказал Юхан Бордервик и поднял бокал.

Дрейер с энтузиазмом заговорил о том, что телеграф наконец заработал как следует. Больным местом оставалась только Уфутская линия. Какие-то господа на Юге решили, что телеграфная линия, протянутая в Финнмарк, никогда не окупится.

– Окупится! – фыркнул смотритель маяка. – Кто скажет, как должно окупаться здоровье и жизнь людей!

– Для нас неоценимая помощь то, что стортинг выделил деньги на строительство телеграфной линии из Бреттеснеса на востоке до Сёрвогена на западе – теперь нам легко узнавать, где есть рыба и какую ждать погоду, – сказал Дрейер.

– Позор оппозиции, которая не видит, что предпринимательство – дело государственной важности. Они считают, что мы здесь, на Севере, просто прикарманиваем эти деньги. Однако, к счастью, правительство все-таки выделило сто тридцать три тысячи спесидалеров на расширение телеграфной сети, – сообщил пастор Йенсен.

– Я слышал, что теперь телеграфную линию протянут дальше по южной стороне Вест-фьорда до Транёя. И проложат морской кабель! К западу от Лёдингена, до самого Кьеёя, – сообщил телеграфист Корбё.

– Господи! Но ведь Кьеёй – это всего-навсего шхера! Как люди будут получать новости оттуда? – спросила Магдалене Бордервик.

– Будут добираться морем до Неса, а оттуда тащиться пешком до Лёдингена, – сказала фру Берг.

– Было бы лучше, если бы протянули линию до Лёдингена или Офферсёя. Это важно для будущего. И смею заметить, им потребуются женщины для обслуживания этой линии! – заинтересованно воскликнула Магдалене Бордервик.

– Учтите, что на Кьеёе хорошие причалы. А рыбаки, как известно, передвигаются на лодках или на шхунах, – хохотнул Ларе Берг и сменил тему разговора.

Настроение за столом улучшилось. Послышался смех. Постепенно глаза всех дам, за одним исключением, впились в пастора Йенсена, который рассказывал о своей жизни в Дюссельдорфе, где он учился. Исключение составляла его жена Урсула. Она сидела за столом рядом с хозяином дома и задумчиво смотрела на ослепительно-белый кусочек трески у себя на тарелке. Ни печени, ни икры она не ела. Зато не отказывала себе в картошке и в масле.

Стоял март, дни уже удлинились, однако сегодня вместо привычного синего света за занавесками клубились серые сумерки. Хлестал дождь. Шумел. Стучал по крыше и водостокам. Падал в бочки. Проникал всюду, даже туда, где должно было быть сухо.

– Все будет зависеть от перемен, которые начнутся, когда пароходства Бергена и Норденфьельда возьмут на себя все перевозки, – заметил Берг.

– Да-да. Но своими судами и связью с Бергеном мы управляем сами, – вмешался хозяин.

– Вы только подумайте, теперь из Трондхейма до Трумсё можно добраться всего за неделю! – воскликнула хозяйка.

Воспользовавшись случаем, Дрейер рассказал историю о Рикарде Вите, который зимой 1860 года сдал на Юге экзамен на штурмана. Вернувшись на Север, он сошел с парохода в Харстаде, откуда его должны были переправить на Бьяркёй, но ему пришлось одному плыть на маленькой лодке до самого Анденеса, потому что все работники с Бьяркёя ушли на лов.

– Упрямый мужик! Добивается всего, что задумал! – заключил Хенрик Дрейер.

Когда хозяева рыбацких селений встречались со скупщиками рыбы, разговор обычно сводился к обсуждению миграции рыбы и цен на нее, а также – всеобщего права на лов рыбы и права хозяев селений на места для лова. Дамам оставалось либо высказывать иногда разумную мысль, либо молчать. Молодой телеграфист Корбё забыл, с кем имеет дело, и наступил присутствующим на больную мозоль, заметив, что слишком большая часть дохода попадает в руки слишком малого числа людей.

– У нас есть закон о Лофотенах от тысяча восемьсот пятьдесят седьмого года, который гласит, что море принадлежит всем, – сказал смотритель маяка Бейер.

– Не правда ли? Каждый может ловить рыбу там, где хочет, и никто не смеет ему это запретить. Право принадлежит тому, кто первый пришел на место, а кому принадлежит берег, это не важно, – вставил молодой Корбё.

– А кто несет ответственность, если дело не ладится? Хозяин селения! – раздраженно сказал Юхан Бордервик.

– На этот случай у нас есть надзорное судно, – упрямо стоял на своем Корбё.

– Вполне возможно, что рыбаки больше не будут участвовать в выборе тех, кто за ними надзирает, – власти сами будут присылать своих служащих и морских офицеров следить за порядком, как будто речь идет о войне, – сказал Берг.

– Да-а, нравится нам или нет, надо просто признать новые времена, – вздохнул Дрейер. – Хороший торговец всегда найдет возможность заработать деньги. А хороший хозяин селения пусть сам следит за своими людьми и рыбой. Главное, чтобы в море была рыба и мы бы знали, где она. А ссориться что с людьми, что с государством – только попусту тратить время. Лучше строить домики для рыбаков, чтобы в них было удобно жить. Все-таки четыре пятых, не меньше, общего улова трески в нашем королевстве получают на Лофотенах и в Финнмарке.

– Верно, вот и летят рыбаки к тебе в Хеннингсвер, как мухи на бумагу, смазанную медом. Тут им и выгребные уборные, и комнаты с чугунными печками, трубами и другими роскошествами, – засмеялся смотритель маяка.

– И трактир с водкой, – тихо вставила пасторша.

– Рыбаки – такие же люди, как мы. Им тоже иногда требуется выпить. Но давайте выпьем за Дрейера и за телеграф! – вмешался Корбё.

– Спасибо за честь! А еще выпьем за Юханнеса Крога, который не тратит время на пиры, а везет домой соль до начала шторма! Он всегда глядит в будущее и использует все возможности. Ему не нужны утки, когда можно заполнять бочонки рыбой. – Дрейер поднял бокал.

– Выпьем за хорошие цены и за румяных засольщиц! – хохотнул Берг.

– Да-да, и за весеннюю треску! Она станет нашей Америкой! – продекламировал телеграфист Корбё, встал и, как знаменитый актер, поклонился во все стороны.

Хозяин сам наполнил водкой рюмки гостей.

Потом они заговорили об этом безумце Свенде Фоюне, который уже третий год держит в Варангер-фьорде свое первое в мире китобойное судно, которое ведет промысел, не оставляя следов. Они снова выпили.

– Он собирается стрелять в китов из гарпунной пушки! – Берг покачал головой.

– О господи! – Урсула вытерла губы белоснежной салфеткой. Это была салфетка из приданого хозяйки дома.

– Но, прежде чем стрелять, этого кита еще нужно найти, – заметил хозяин.

– Не исключено, что рано или поздно победа окажется на его стороне, и тогда он будет первым в мире. Кто-то же должен идти впереди и показывать дорогу другим! – заявил молодой Корбё, сильно оживившийся после третьей рюмки.

– Но пушка! – Хозяйка дома поежилась.

– Так ведь и животное не маленькое, – напомнил смотритель маяка с кривой улыбкой.

Сара Сусанне представила себе, как заряд разрывается в теле животного. Как мясо, кровь и внутренности кита вываливаются в море.

– Все море будет окрашено кровью! – воскликнул пастор Йенсен, словно они увидели одну и ту же картину.

Их глаза встретились. Испуганные. Удивленные. Понимающие.

У пастора были покрасневшие скулы и орлиный нос. Борода скрывала рот, но ясно просматривался изгиб верхней губы. Темные волнистые волосы с проседью. У одного виска вилась смешная кисточка.

Мужчины с удивлением посмотрели на пастора, но промолчали. Да и что на это скажешь? В наступившей тишине, которая кому-то могла показаться тяжелой, хозяин перевел разговор на то, что пастор в свое время был депутатом стортинга от Нурланда.

– Вам предстоит еще много поездок в столицу? – спросил он у пастора.

Пастор моргнул несколько раз и передвинул десертную ложку.

– Не думаю, – ответил он. – Поездка в Кристианию не из легких, а политическая мельница мелет медленно. Из-за этого возникает чувство, что все усилия, направленные на то, чтобы улучшить жизнь у нас на Севере, совершенно напрасны.

– У пастора столько дел! – вздохнула его жена. – А ему, ко всем своим обязанностям, еще хочется заниматься живописью и писать философские сочинения.

Саре Сусанне слово «философия» показалось странным. Далеким от обычной жизни. Оно напоминало о древних мудрецах, которые, завернувшись в простыни, ходили среди белых колонн. Это было слишком далеко от того, что можно было ждать от человека, призванного крестить детей, венчать взрослых и провожать покойников в последний путь.

– Было много споров, в которых вы принимали участие, придерживаясь… как бы это лучше выразиться… не пасторской точки зрения, – хохотнул Берг.

– Вы имеете в виду прения о том, что чиновников следует освободить от обязательства принадлежать к государственной церкви? – спросил пастор, и его раскатистое бергенское «р» застряло у гостей в ушах.

– Трудно было ждать такого от пастора, – признался Дрейер.

– Да, наверное, в этом была доля провокации. Но с другой стороны, кто лучше пастора знает, как важно для человека быть честным, знает, во что люди верят и что они собой представляют. В обществе слишком много недомолвок и фальши. Можно прекрасно разбираться в политике, экономике и понимать, что важно для общества, даже не принадлежа к государственной церкви.

Возникла тишина – возразить на это было нечем. В наступившей тишине хозяйка спросила у пасторской четы, как им нравится в Стейгене. Все обернулись к пасторше. Она сделала вид, что не заметила этого. Спокойно поддев вилкой кусочек картошки, она отправила его в рот.

– О, спасибо! Нам очень нравится! И детям, и нам с женой, – ответил пастор.

– Вот только люди выпускают свою скотину на пасторские земли! – неожиданно сказала пасторша.

– Я понимаю, из-за такого могут возникать ссоры, – вздохнула хозяйка и многозначительно оглядела своих гостей.

Все улыбались. Кроме пасторши. Ее подбородок дерзко смотрел в комнату, темные глаза блестели. Красиво очерченные губы были крепко сжаты. Прямой пробор делил волосы строго на две половины. Прямой нос подчеркивал эту симметрию. Сегодня пасторша почти все время молчала. Несмотря на то что уже достаточно хорошо владела этим, на ее взгляд, нелогичным норвежским языком.

– Урсула герой, она прекрасно со всем справляется. С детьми… с хозяйством… – Пастор прикрыл рукой руку жены и долго не снимал ее. – Но сменить жилье не так-то просто, – сказал он наконец.

С ним все согласились, хотя из сидевших за столом мало кто имел опыт в подобных делах. Сара Сусанне о своем опыте помалкивала.

– Жаль, что Арнольдус не смог приехать и познакомить нас со своей молодой женой, – обратилась хозяйка к Саре Сусанне.

– Да, такая погода!.. – быстро отозвалась Сара Сусанне.

После того как Арнольдус женился, она видела его всего два раза. И старалась убедить себя, что его жена в этом не виновата. Но бесполезно. Она плохо себя чувствовала в обществе невестки. Было что-то такое в ее голосе. В смехе. Сара Сусанне понимала, что все дело не только в Эллен, но и в ней самой. И никому не говорила об этом. Если при ней заходил разговор о невестке, она никогда не осуждала ее, но и не хвалила.

– Да-да, мальчику давно пора было жениться! – воскликнул хозяин.

– Вы правы, – согласилась Сара Сусанне и осторожно положила на край тарелки две рыбные косточки.

– Позволю себе сообщить, что наш пастор должен написать новый запрестольный образ для церкви в Вогане, – объявил хозяин.

– Да, это уже из области призвания. На это потребуется время. Я начал понемногу делать наброски на тему моления о чаше в Гефсиманском саду, там Иисус и ангел. Но мне нужна живая модель.

– Модель? Для Иисуса? – осмелилась спросить Сара Сусанне. Она сидела справа от пастора.

– Нет, для ангела. – Он повернулся к ней всем корпусом.

– Боюсь, с этим у вас возникнут трудности. Мужчин в нашем краю трудно назвать ангелами, – сухо заметила Магдалене Бордервик.

Ее слова вызвали общий, хотя и негромкий смех.

– Вы уже выбрали кого-нибудь, кто согласился быть ангелом? – спросила фру Берг.

– Еще нет, – признался пастор, все еще глядя на Сару Сусанне.

Такое внимание с его стороны взволновало ее. В то же время она наслаждалась восхищением, которое сквозило во взгляде молодого телеграфиста. Но ей было стыдно. Она, замужняя женщина! И Юханнеса здесь нет! Сара Сусанне привыкла, что на людях ее словно защищало его обычное молчание. Но на этот раз все было по-другому. Она повернулась к пастору:

– Уверена, вы найдете кого-нибудь, кто согласится быть ангелом. К тому же вы сможете немного приукрасить модель, если она окажется не совсем такой, как надо.

Все засмеялись. В том числе и пастор с женой. Дерзкие глаза телеграфиста сверкали.

Юго-западный ветер бесчинствовал среди домов. Еще раньше было решено, что никто из гостей не поедет домой в такую погоду. Постели для них были уже приготовлены. Упрямая роза ветров заставляла печи выпускать дым не в трубы, а в помещение. Нагреть спальни было трудно, служанки совсем выбились из сил. Они приоткрыли двери в коридор, чтобы усилить тягу. И бегали из комнаты в комнату, следя за печными отдушинами. Особенно в большой комнате, где должны были спать пастор с женой. Печь в этой комнате окончательно вышла из повиновения, и из нее в комнату вырывался мохнатый дым. В конце концов служанке пришлось закрыть вьюшку и надеяться, что запах печени, проникавший сюда снизу, будет не слишком раздражать пасторшу.

В столовой пастор сидел за столом рядом с хозяйкой. Наконец он встал и поблагодарил за обед. Было видно, что он привык к вниманию окружающих и к тому, что люди прислушиваются к его словам.

– Фру Биргитте, вы добрая фея. Не знаю, что Лофотены делали бы без вас. А мы все – без ваших обедов. Что, скажите на милость, делал бы мой друг Хенрик и весь Хеннингсвер без вашей энергии и любви к ближнему? Ни одна хозяйка на Лофотенах не способна без малейших усилий дарить сразу столько тепла и столько горячих блюд.

– Но у меня есть помощницы, – шепнула фру Биргитте на ухо пастору, однако достаточно громко, чтобы ее все слышали.

– Не умаляйте свои заслуги, – продолжал пастор. – Я благодарю за этот замечательный обед, подаренный нам милостью фру Биргитте и Господа Бога. Не буду пускаться в описания пути, который прошла эта дивная треска. Я это сделал еще в прошлом году. А нынче я хочу только напомнить, что и этому творению Божьему свойственны некоторые человеческие черты. Треска находит своего спутника или спутницу в глубинах океана, и они плавают брюхо к брюху, дабы их вид продолжался еще сотни лет. В этом есть что-то прекрасное и близкое нам.

Дамы опустили глаза в тарелки. Телеграфист открыл от удивления рот, а хозяин позволил себе смущенно улыбнуться. Фру Биргитте прикрыла рот салфеткой, словно хотела за ней спрятаться. Наконец пастор сообразил, что его слова могли счесть бестактными. Он повернулся к хозяйке, положил руку ей на плечо и продолжал:

– Дорогая фру Биргитте, благодарю вас за то, что никто не выходит из-за вашего стола с пустым желудком. Благодарю за вашу верную дружбу с первого дня, как мы узнали друг друга, несмотря на то что этот недружелюбный фьорд пытается нас разлучить!

Пастор не процитировал, по обыкновению, Петтера Дасса[10], словно намек на способность трески к размножению, сделанный в присутствии фру Биргитте, выбил его из колеи.

Подали пунш, и пасторша хотела удалиться. Но хозяйка всплеснула руками и попросила ее не покидать гостей.

По-видимому, пасторше были приятны эти уговоры. Она улыбнулась, не разжимая губ, и осталась. Сигарный дым взмыл к массивной медной лампе, висевшей над столом, и дамы вышли в салон, чтобы немного размяться.

Постепенно мужчины принялись обсуждать новость – один их коллега разорился. Голос пастора умолк, теперь в разговор вступили торговцы. В конце концов пасторша, фру Урсула, отказалась дольше оставаться с гостями и откланялась. За ней откланялись супруги Берги и смотритель маяка.

Когда двери в коридор закрыли из-за непогоды, хозяин предложил гостям выпить в салоне еще по рюмашечке, чтобы им не казалось, что ночь наступила слишком быстро. Пришла служанка, она погасила чадящую лампу и сменила в двух подсвечниках догоревшие свечи. Гости в задумчивости наслаждались удовольствием, полученным в этот вечер. Телеграфист расположился на диване рядом с Сарой Сусанне. Пока за столом шел разговор, она заметила, что его плечо находится к ней ближе, чем позволяли приличия.

– Я все обдумал, – неожиданно сказал пастор. – Фру Сара Сусанне, осмелюсь просить вас… в присутствии свидетелей, чтобы вам было труднее отказаться, не имея на то самых веских причин…

Он наклонил голову, его взгляд был пронзителен, почти властен. Она не могла заставить себя встретиться с ним глазами. Наверное, именно это чувствовал Юханнес, когда не осмеливался говорить, понимая, что слова ему не подчинятся. Тревогу или даже нечто похожее на стыд. Она осторожно отставила рюмку.

– Господи, спаси и помилуй! Это тайна? – воскликнула фру Магдалена. По своему обыкновению она всплеснула руками, показав тем самым, что готова высказать свое мнение о чем бы то ни было.

– Я хочу просить фру Сару Сусанне быть моделью для ангела в Гефсиманском саду.

Все замерли с раскрытыми ртами.

– Но ведь Сара Сусанне, как известно, женщина! – воскликнул Юхан Бордервик.

– Нам ничего не известно о том, какого пола были ангелы, – ответил пастор с хитрой улыбкой.

– Но как это осуществить? Хавннес и Стейген находятся далеко друг от друга.

– Это пустяки, главное – согласие фру Сары Сусанне. Сара Сусанне встретилась с ним глазами. Его взгляд был серьезен и не допускал возражений. Как будто она одна была виновата в том, что ему надо писать этот запрестольный образ. И вместе с тем он улыбался. Однако она чувствовала, что он смеется не над ней, а над остальными. Над теми, кто сомневался, что он сможет написать ангела с Сары Сусанне, поскольку Сара Сусанне – женщина.

Художник и его модель

– Я не прошу вас проявить терпение и выдержку, я складываю руки и молюсь вместе с вами. Мы должны справиться и на этот раз! – прошептал пастор низким голосом и долго смотрел на своих прихожан.

Шел 1868 год, весне уже пора было начаться, но пока не было видно никаких ее признаков. Все испытали на себе последствия прошлогоднего недорода. Потому-то пастор и говорил со своей кафедры совсем не о слове Божьем.

Он не спешил, и слова его заполняли церковь. Казалось, он каждому смотрит в глаза и знает беду каждого. Потому что пастор умел искушать людей надеждой. Его проницательный взгляд, его обаяние, его жесты заставляли людей прислоняться к невидимому плечу и чувствовать себя под надежной защитой. Особенно женщин. Другое дело, что временами он был так занят школой, заботами о церкви и так называемым «лесным делом», а также социальными вопросами, что забывал и о проповедях, и о духовной поддержке. Тем не менее люди чувствовали себя защищенными, имея пастора, который связан не только с Господом Богом, но и с мирскими властями.

И лишь немногие знали о том, что пастор писал еще и философскую диссертацию о принципе Троицы. В те времена людей не слишком интересовала Троица, хотя они и молились… когда им требовалась незамедлительная помощь.

– Бог все знает! – продолжал пастор и положил руки на аналой. – Он видит нашу нужду, знает, что хлеб наш не уродился. Что это был самый большой неурожай после тысяча восемьсот двенадцатого года. Он видел, что в прошлом году земля наша была покрыта снегом до самой середины июля. Что траву нельзя было ни косить, ни сгребать, оставалось только смести ее метлой и использовать как подстилку для свиней. Что картофель был не больше незрелой морошки. И все-таки Он дал нам надежду. Надежду на новую весну. Он увидел наше черное пустое море и послал нам искру надежды на сельдь в районе Трумсё. Богу известно, что алчные люди продают зерно на черном рынке и что покупают его те, кто может за него заплатить. Ему известны их имена… Он знает, что у нас не хватает корма для скота и что наша скотина подыхает в своих стойлах. Но дает нам надежду, и кое-кто начинает думать не только о своем кармане. Господь знает имена и этих людей… Многие уезды взяли заем, чтобы купить то, что еще можно купить, дабы избежать голода, и пароход «Трумсё» отвозит товары в эти районы. Через Шиботн будут посланы товары и в Швецию, ибо там нужда еще больше, чем у нас. Бог видит, что в Финляндии так плохо, что люди оттуда ищут спасение от голода в нашей стране. Они посылают своих маленьких детей с чужими людьми через границу к нам, дабы спасти их от голодной смерти. И Бог хочет, чтобы мы их приняли. Мы не должны забывать об этом. Бог смотрит на нас! Он просит тех, у кого что-то есть, делиться со своим ближним. Аминь!

Хотя Стейген пострадал не очень сильно, пастор со своими домочадцами, как и все, понимали серьезность обстановки. Люди устали от сентиментальности и проповедей о чуде. Пастор Йенсен говорил о реальных вещах, рассказывал о тех, кому еще хуже, и все-таки поддерживал веру в то, что и из этого положения найдется выход. Он обливал презрением тех, кто не устоял перед выгодами черного рынка и заботился только о собственном благополучии. Не приводил примеров из Библии, но говорил так, будто Господь Бог сидел в стортинге.

После службы люди подходили к нему и благодарили за проповедь, жали руку. Иногда молча. Иногда смущенно, чувствуя, что ему что-то известно про них. И те, кто еще не успел окончательно очерстветь, смиряли свою алчность в пользу христианских дел.

Наступила новая весна и новое лето. Прошло уже два года после обеда в Хеннингсвере, неурожай и политика отнимали у пастора много времени. А паства в Вогане с нетерпением ждала, когда будет написан запрестольный образ.

Сара Сусанне уже в третий раз приехала в пасторскую усадьбу. Юханнес сам привез ее туда. Как он сказал, по пути. У него были дела немного южнее. В первый раз он прислал с нею семье пастора полбочки соленого морского окуня и бочку сайды. Это оказалось как нельзя кстати – свежей рыбы пока еще не было. На этот раз он привез специально для пасторши немного полотна из своей лавки. Его особый способ общения с людьми был непривычен для трех женщин в пасторской усадьбе, но, как ни странно, сестра пастора, его мать да и сама пасторша прекрасно чувствовали себя в его обществе. Словно человек, который не мог легко высказать свое мнение, был им более приятен, чем остальные. С ним они могли сами направлять ход беседы. В пасторский дом Юханнес входил через кухню, как у себя дома. Но оставался там только на одну ночь.

В первый раз, когда Сара Сусанне приехала в Стейген, пасторша поинтересовалась, где они будут работать. Первые наброски пастор сделал у себя в кабинете, но когда нужно было перейти к живописи, он поставил доску в церкви и загрунтовал ее.

– Еще холодно, церковь надо натопить. Поработайте пока в гостиной, – предложила пасторша.

– Дорогая Урсула, я уже установил доску в церкви. Она сюда даже в дверь не пройдет. К тому же мне необходимо больше света и воздуха.

– Но церковь так далеко от дома, – возразила пасторша.

– Ничего. Я привык к этой дороге.

– А кто будет носить вам еду в такую даль? – мрачно спросила она.

– Еду мы возьмем с собой, – ответил пастор с плохо скрываемым раздражением. – Ты говоришь так, будто мы собираемся уйти за много миль от дома, но это всего лишь небольшая прогулка.

К счастью, в то утро, когда пасторша завела этот разговор, в комнате никого, кроме них, не было. Если бы его кто-нибудь услышал, это стало бы всем известно. Кто-нибудь – сестра, дети, мать. Или Сара Сусанне! Пасторша вовремя сдалась. Но ее взгляд повсюду следил за мужем. Не будь это смешно, пастор подумал бы, что она его стережет. Как когда-то в Бергене, где ему в театре приходилось общаться с актрисами и другими женщинами. Неужели им, уже почти старикам, предстоит снова все это пережить? Хорошо хоть жена не заговаривала об этом в присутствии Сары Сусанне.

Вообще-то ему была понятна ревность жены. Ведь он по многу часов проводил в церкви наедине со своей молодой моделью. Он не только писал ее, но и беседовал с нею. Словно они были ровней. Это он-то, не выносивший разговоров за работой! Считавший, что голос, в том числе и его собственный, мешает чувствам, ощущениям, краскам. Мешает настолько, что приходится выбирать. Но на этот раз все было иначе. Его, как жажда, мучило желание узнать, что собой представляет эта женщина. Как будто, выбрав ее в качестве модели для ангела, он сам сделал ее особенной. Как будто для работы было важно не только как она позирует, но и то, о чем она думает. Как будто он должен был соскрести верхний слой с ее истинного облика, чтобы воссоздать ее в образе ангела. Казалось, будто интерес пастора к модели, или как еще это можно назвать, мешает ему писать. Однако, напротив, этот интерес захватывал и владел пастором так сильно, что он приходил в себя лишь спустя несколько часов.

Так было во время первого разговора. И пастор помнил его даже теперь, два года спустя.

– Расскажите мне немного о себе, чтобы мы могли лучше познакомиться друг с другом, – попросил он. – Для картины важно, чтобы мне приоткрылся ваш внутренний мир.

– Но ведь вы собираетесь писать не мой внутренний мир.

Такой ответ немного отрезвил пастора, слегка развеял наваждение.

– Но благодаря вам ангел станет живым. – Он попытался спасти положение.

Сара Сусанне с сомнением посмотрела на него, но ничего не сказала. Возникла пауза. Большая церковь как будто замерла в ожидании.

– Вам нравится у нас в усадьбе, или вы уже тоскуете по своим повседневным делам?

Она смотрела на свои руки и ответила не сразу.

– Раз уж вы спросили об этом… Мне было не так-то легко оставить двух малышей. К тому же я не привыкла к такому наряду…

– Я ни разу не был в Хавннесе, но много о нем слышал. Ваш муж еще молод, но уже сумел открыть собственную торговлю. Это достойно всяческой похвалы. Как у него идут дела?

– Хорошо, но это требует больших усилий и ответственности, – слегка неохотно ответила она.

Он заметил, что она замкнулась, и переменил тему разговора.

– Можно полюбопытствовать, сколько вам лет? – шутливо спросил он.

– Я родилась в сорок втором году.

– Совсем как наша старшая дочь Лена. Они с мужем живут на Лофотенах, но вам это, наверное, известно?

– Да, я слышала об этом. Значит, вы были совсем юным, когда стали отцом?

– Выходит, что так. – Он кашлянул и продолжал: – Ваш отец умер очень рано?

– О да… мне было всего шесть лет… Матери пришлось нелегко. Нас, детей, было так много.

– Кажется, после конфирмации вы получили место экономки у торговца в Бё?

– Да. Я вижу, вы все про меня знаете, – ответила она тоном, который ему было трудно истолковать.

– Вам там нравилось? – Он взял уголь и провел по белой поверхности первые линии. В них не было никакого смысла.

– Если быть честной, нет… Но ведь я поехала туда работать, а не наслаждаться жизнью.

Они обменялись взглядом. Он, как вор, выглянул из-за большой доски. Она почти насмешливо улыбалась, словно его вопрос показался ей глупым.

– Мой отец тоже рано умер. Я был еще подросток.

– И как же вы жили? Вам пришлось работать?

– Нет. Моя мать открыла школу в Бергене, на это мы и жили.

– Открыла школу!.. Господи! Наверное, ваша мать очень умная женщина! – воскликнула Сара Сусанне.

– Думаю, и ваша мать ничуть не глупее, но, чтобы открыть школу, требуется небольшой стартовый капитал.

У моей матери он был. К тому же в ваших местах едва ли была нужда в школе с пансионом.

– Как сказать!.. Мы в Кьопсвике все нуждались в знаниях. Нам их так не хватало! Но платить за учение было нечем. Поэтому и торговля у нас не очень ладилась после смерти отца. Моя мама для этого не годится.

– Вам не хватает общества образованных людей?

– Ну, уж раз вы сами спросили об этом, иногда было бы приятно поговорить не только о ценах на рыбу, урожае картофеля и направлении ветра.

– Направлении ветра? – Пастор засмеялся. – У вас любящий муж.

Они снова обменялись взглядом. Но на этот раз она не улыбнулась.

– Вам, конечно, известно, что у моего мужа серьезный дефект речи?

– Да. Но вы сами выбрали его, или это был выбор вашей семьи? – осторожно спросил он.

Ее взгляд скользил по окнам, словно она хотела выиграть время.

– Для такой девушки, как я, было только два пути.

– Вот как? И что же это за пути?

– Либо выйти замуж, либо утопиться в море.

– Крепко сказано. Неужели все так плохо? Я имею в виду замужество?

– Нет, не замужество. Но нельзя выходить замуж за кого попало. Ведь это на всю жизнь. За это придется отвечать перед Богом и перед людьми. А когда рождаются дети, тут уже поздно думать, что, может быть, лучше было бы утопиться.

– Неужели вам в голову приходят такие мысли? – осторожно спросил пастор, глядя на проведенные им линии, но не видя их.

– Нет! Юханнес хороший человек. Было бы грешно раскаиваться, что я вышла за него, – уверенно ответила она.

– Вы правы, – согласился он и почувствовал, что краснеет.

Он спрашивал ее о серьезных вещах. Ведь он пастор и духовный наставник. Почему же его так задел ее ответ?

– Что тебе больше всего хотелось бы сделать, если бы у тебя была такая возможность? – спросил он и с удивлением услышал, что обращается к ней на ты.

Она покачала головой и отказалась отвечать.

– Неужели мечты так велики, что о них и говорить нельзя?

– Да-а…

– Но пастору можно сказать обо всем. – Ему хотелось подбодрить ее.

Сара Сусанне сжала губы и дышала через нос, словно пыталась силой удержать рвущиеся с языка слова. Потом как будто решилась, расцепила сцепленные руки и посмотрела ему в глаза.

– Прежде всего я бы выучилась на доктора. На конфирмации я была первой и к тому же умею неплохо лечить раны. Вид крови меня не пугает. Я часто замечала, что ее нетрудно остановить… Наверное, я могла бы помогать людям. Только что об этом думать.

Он промолчал. Что он мог сказать ей, кроме пустых слов утешения о великом предназначении женщины быть матерью. Заметив, что Сара Сусанне уже жалеет о сказанном, он спросил, о чем еще она мечтает.

Она сложила руки на коленях и наклонилась к нему. Ее грудь несколько раз поднялась и опустилась. В пустой церкви слышалось ее напряженное дыхание.

– Думаю, я могла бы читать наизусть длинные отрывки и стихи. Это как поток, текущий во мне от другого человека. Я могла бы предстать в другом образе и забыть свое «я». Чтобы люди увидели этого другого человека и восхитились бы им.

– Тебе хотелось бы выступать на сцене? Стать актрисой?

Она смущенно кивнула и пошевелила ногами. Сдвинула колени. Словно вдруг заметила, что сидит не совсем прилично. И смущенно улыбнулась, хотя глаза у нее были серьезные.

– Ты когда-нибудь была в театре? Она отрицательно покачала головой.

– Мне было четырнадцать лет, когда я первый раз попал в театр. В «Комедихюсет» в Бергене. Там играли датские актеры. Это произвело на меня огромное впечатление. Помню, я записал в дневнике: «С этого дня начнется новая эпоха в моей жизни». И не ошибся. Ты знаешь, что в Бергене я работал в театре?

Она удивленно подняла брови:

– Но разве пастор может быть актером?

– Я был не актером, а режиссером. Однако… Очень быстро оказалось, что теологу это не подобает. Так что препятствия возникают не только у молодых женщин. – Он улыбнулся.

– А люди, которые пишут пьесы? Какие они? Я хотела спросить, вы их встречали?

– Случалось. Правда, Хольберг к тому времени уже умер, а молодой Ибсен появился там, когда я уже уехал, но…

– О, мне так хотелось бы встретить кого-нибудь, кто пишет книги…

– Ты интересуешься драмами и литературой?

– Драмы… литература… Да, наверное, только я понимаю в них не больше овцы.

– Откуда у тебя этот интерес?

– Моя единокровная сестра Иверине много читает. Не знаю только, где она берет книги. Времени у нее хватает, у нее нет ни мужа, ни детей. Я брала у нее почитать «Иллюстререт фолкеблад». Там был роман о девушке по имени Сюннёве Сульбаккен. Такой замечательный этот Бьёрнсон!.. Я была им очарована, читала и не могла оторваться. Но все это бесполезно.

– Читать никогда не бесполезно. Ты не должна упрекать себя за желание читать, хотя, безусловно, между практическим и духовным миром должно быть равновесие. Когда поедешь домой, можешь взять у нас несколько книг.

Она просияла, словно Господь уже дал ей ангельское обличие.

– Сиди так! Тихо! Не шевелись! – прошептал он и схватил уголь.

* * *

Прошедшие два года больше отразились на ней, чем на мне, подумал пастор Йенсен, когда они с Сарой Сусанне шли в церковь. Он не помнил, чтобы заметил такую большую перемену в последний раз, когда она ему позировала. Теперь это была совершенно другая женщина, нежели та, которую он встретил на обеде у Дрейеров в Хеннингсвере. Время безжалостно даже к молодым, думал он. Но ему нравились эти перемены. У его модели появился характер.

Было раннее утро, трава вдоль дороги еще блестела от росы. Птицы влетали в кустарник и вылетали оттуда, словно кортеж природы, предназначенный только для них двоих. Справа отвесно вставали сверкающие серо-зеленые горы. Слева до самого моря пластались пашни и болота, заросшие вереском. Острова и шхеры были затянуты дымкой, неприкаянные хлопья тумана уносило в море. Пастор нес в одной руке корзину с едой, другой придерживал куртку, накинутую на плечи. Он чувствовал себя молодым. Откуда-то пряно пахло клевером.

Сара Сусанне на минуту остановилась и сняла с себя белую шелковую шаль. Она была одета по-летнему – светлая блузка и юбка. Соломенная шляпа с широкими полями и белой лентой. Пастор был намного выше Сары Сусанне и потому видел ее как будто с высоты птичьего полета. Покачивающаяся соломенная шляпа под синим небом. Шляпа скрывала ее лицо и волосы. Но время от времени в плавном движении возникали бедра. Совершенно беззвучно.

Когда она складывала шаль, ее тело изогнулось, и шляпа немного съехала набок. Неожиданно он увидел, что она беременна. Его охватило необъяснимое желание. Словно это не он шел здесь рядом с ней. Ему не подобало испытывать такое чувство, и потому он попытался вызвать в себе раздражение из-за того, что скоро она не сможет ему позировать. Однако это не помогло. Он был не в силах оторвать от нее глаз. Она шла немного впереди, шаль висела у нее на руке. В бахроме, переливаясь перламутром, играл свет. Отблески моря купались на полях шляпы, у одной щеки вилась темно-медная прядь. Пастор был рад, что они идут молча.

Было бы естественным спросить ее о ребенке. Но он этого не сделал. Не сделал и потом, когда они уже пришли в церковь и он остановился у незаконченной работы. Христос и ангел. Ангел в красном одеянии с поднятой чашей. Пастор отогнал от себя мысли о жизни Сары Сусанне в качестве замужней женщины. Долгое время он работал молча.

Когда Сара Сусанне позировала ему в первый раз, он прикоснулся рукой к ее щеке, чтобы поправить поворот головы. Хотел, чтобы она увидела этого воображаемого человека, который лежит на земле со сложенными руками и обращенным к небу лицом. Христос, терзаемый страхом в Гефсиманском саду. Хотел, чтобы она представила себе, что это она, ангел, стоит залитая светом. Это прикосновение странно подействовало на него. Ощущение было сродни ветру. Или грусти… Человек понимает, что лето уже прошло, а он его и не заметил. После этого пастор к ней не прикасался.

Наконец Сара Сусанне взяла в руки чашу и приняла нужную позу, и ему стало легче. В красном широком одеянии она была ангелом.

– Как долго ты сможешь остаться у нас на этот раз? – спросил он и выдавил на палитру краску для волос ангела. Золотистую. Он не хотел сделать ангелу рыжие волосы, как у нее.

– Юханнес приедет за мной в четверг. Если позволит море.

– Значит, у нас есть три дня, – сказал он, переводя взгляд с нее на образ.

К тому времени надо так продвинуться в работе, чтобы дальше можно было писать уже без нее, подумал он. И тут же ощутил пустоту, в которой ему придется работать, когда она уедет. Но говорить об этом было нельзя, она могла превратно его понять. Разговоры в церкви окрашивали дни самыми яркими красками. Каждый раз, когда пастор заставлял ее раскрыться, он, естественно, раскрывался и сам. Он заговорил о том, что его интересовало в молодости. Эта возможность была у него всегда, можно было не спешить. Но теперь все изменилось. Теперь следовало спешить. Или все оборвется.

– Где вы научились живописи? – неожиданно спросила Сара Сусанне.

За окном ветер заставлял деревья гнуться, тени от листьев падали ей на лицо, окрашивая его в зеленый цвет.

– О, это долгая история. Мать заставила меня сначала заняться теологией. Она до сих пор женщина властная, как вы, наверное, заметили. Но, получив теологическое образование, я уехал в Дюссельдорф, чтобы стать художником.

– Просто взяли и уехали, никого там не зная?

– Как сказать… Я жил там с другом, его фамилия Гуде. Он кое-чего добился, этот художник. У него была несгибаемая целеустремленность… без этого художник невозможен.

– А у вас она тоже есть?

– Моя жизнь пошла в другом направлении. Но я написал две стоящие работы. Одна – «Гретхен в тюрьме». И другая – «Ингеборг у моря». Их у меня купил музей в Бергене. Теперь я горжусь этим, – сказал он и усмехнулся, словно испугался, что она примет его слова за бахвальство. – Однако думаю, что этот запрестольный образ станет моей главной работой, в том числе благодаря тебе.

– Почему же вы стали пастором, если вам больше хотелось писать картины? – спросила Сара Сусанне.

Уже не первый раз его удивила ее непосредственность. Именно она и придавала особый смысл их беседам.

– Наверное, я не смогу честно ответить тебе на этот вопрос. Для того чтобы быть пастором, безусловно, необходимо призвание… У меня уже была семья. Мы переехали в Берген, я подал прошение о том, чтобы мне предоставили приход, ведь мне нужно было содержать семью. Потом я познакомился с Уле Буллем, и мы решили основать норвежский театр с норвежскими актерами, которые играли бы на норвежском языке. Однако денег мне это не принесло, поэтому я в ожидании прихода, помимо театра, давал уроки рисования и занимался живописью. Но не буду утомлять тебя рассказом об этом периоде моей жизни.

– Утомлять? Помилуйте! И вы переехали сюда? Так далеко от Бергена?

Он мог бы сказать, что отсюда до места рождения его жены в Германии еще дальше, но это как будто не имело отношения к их разговору.

– Меня хорошо приняли в Нурланде. И я никогда этого не забуду. Здесь меньше показного, меньше фальши. Люди здесь более благодарные и больше способны радоваться жизни.

Забыв о позе ангела, Сара Сусанне с недоверием поглядела на пастора.

– Я мало что знаю о людях из других мест, но, возможно, наши люди стараются показать себя пастору с лучшей стороны.

Он расхохотался. Откинул голову и хохотал так, что церковные стены откликнулись ему эхом. Она тоже засмеялась. Как будто у двоих детей появилась общая тайна.

Когда смех затих и она снова приняла позу ангела, пастор услыхал, что кто-то невдалеке точит косу. Сенокос был в самом разгаре. Он мог бы сказать ей, что травы в этом году больше, чем в прошлом. Но одна мысль об этом показалась ему смешной. Он сообразил, что тема их разговора не имеет отношения к сенокосу.

– Дома я часто думала о том, что вы мне сказали, – неожиданно проговорила Сара Сусанне.

– А что я сказал?

– Извините, что я заговорила об этом, – прошептала она и подняла чашу выше, чем было нужно.

– Так что же такого я сказал?

– Ну, например, что вас всегда тяготило то, что вы назвали требованием, которое предъявляет человеку жизнь. Я сразу поняла, что вы имели в виду. Мне тоже знакомо это чувство. Но о таком никому не скажешь.

– Ты имеешь в виду что-то определенное?

– Хуже всего мне было, когда я только что вышла замуж и жила в семье мужа на Офферсёе. Я не могла быть самой собой, потому что у меня не было ничего своего. Другие решали за меня, что такое долг. Некоторые дни были беспросветно черны. И сама я тоже была черная. И на душе у меня было черно. Потому что мысли мои были недобрые… Это дурно действует на человека. Из-за этого человек… не знаю даже, как сказать… теряет к себе уважение.

Он сам не заметил, как опустил кисть. Потом одержимо, словно боясь, что она замолчит, снова начал писать. Мелкими быстрыми мазками он клал на доску золотистую краску.

– Какие же недобрые мысли приходили тебе тогда в голову?

– Например, о моей свекрови. Одно время я даже считала ее виноватой в том, что Юханнес так сильно заикается. Она придает слишком большое значение внешней стороне жизни. Слишком строгая.

Пастор привык давать людям советы, когда они рассказывали ему о своей жизни. Но Сара Сусанне не спрашивала его мнения, она просто рассказывала. Рассказывала о том, как свекровь внушала ей чувство долга.

– Иногда мне казалось, что долг важнее самой жизни, – задумчиво проговорила она.

– И тебя это не радовало?

– Во всяком случае, это вряд ли могло сделать меня хорошим человеком.

– А ты много думаешь о том, что надо быть хорошим человеком?

– Нет, признаюсь, слишком мало, – шепотом ответила она, вздохнула и замолчала.

– Однажды ты сказала, что раскаяться в содеянном – это значит согрешить еще больше и потому ты не раскаиваешься в своем замужестве.

– Я так сказала?

– Да, когда мы разговаривали в первый раз.

– И вы это запомнили? – удивилась она. – Вы тоже так считаете?

– Наверное, ты права.

– Но вы в этом не уверены? – Она опустила чашу. Он не попросил ее принять прежнюю позу. Просто скользнул по ней взглядом. Она была бледна. Вот она подняла свободную руку и быстро провела ею по лбу.

– Ты сказала, что человек должен нести ответственность за сделанный им выбор, – твердо сказал он.

– Выбор? Да, я так думала. Человек думает, будто у него есть выбор.

– Бог дал нам способность делать выбор. Естественно, в рамках той действительности, которая нас окружает.

– Действительность? Но ведь именно она нам и мешает, – прошептала Сара Сусанне, однако тут же опомнилась и снова приняла нужную позу.

– А когда выбор сделан, уже ничего нельзя изменить, так? Тогда человек оказывается в плену… у долга. Ты хочешь сказать, что раскаиваешься в своем выборе настолько, что хотела бы что-то изменить, если бы у тебя была такая возможность?

– А вы не хотели бы?

Взгляд пастора скользнул по окну. Одно из стекол треснуло. Он видел это и раньше и рассердился, что церковный служка так и не заменил стекло. Но теперь уже все равно.

– Я не разрешал себе… Моя действительность – это жизнь, верная долгу. – Он сам удивился своему признанию. – А твоя действительность, как я понимаю, – это рожать и воспитывать детей. Ты устала? Хочешь немного передохнуть?

Сара Сусанне отрицательно покачала головой, немного опустила чашу и вопросительно посмотрела на него – хорошо ли так? Он кивнул. Они продолжали работать молча.

Через час они сделали перерыв и поели, расположившись на крыльце церкви. Хлеб, масло, сыр и малиновый сок. Невдалеке двое работников косили луг. Свистели острые косы. До пастора и Сары Сусанне долетал аромат скошенной травы. Когда они снова заняли свои места около картины, пастор заметил, что не может сосредоточиться. Все стало каким-то плоским, словно растворилось в поверхности картины. Наконец он отложил кисть и подошел к Саре Сусанне. Его взгляд пронизывал ее насквозь.

– Помни, ты избранница Божья, слетевшая к Христу в Гефсиманский сад!

Медленным, почти сонным движением он приподнял ее волосы. Так требовалось для образа.

– Христос лежит здесь, он – человек, и его гнетет страх смерти…

– Вы думаете, что Христос, который был сыном Божьим, действительно боялся смерти?

– Человек Иисус боялся! – прошептал он и поднял ее руку так, что она оказалась в воздухе между ними.

Сара Сусанне подчинилась, теперь пастор стоял между ее поднятыми руками. Прошло несколько мгновений, наконец он сообразил, что просто тянет время. Он опомнился и снова начал работать.

– Помни! Помни, это тебя Бог послал на землю, чтобы утешить человека в беде.

– Я постараюсь, – прошептала она. – Но не знаю, как это сделать. Это трудно, ведь тут нет никакой беды.

Пастора вдруг охватила знакомая радость – он снова мог руководить, мог показывать, как следует выполнить то или другое. Он ловко лег перед ней на спину. Уперся плечами в ящик с красками и сложил руки. Здесь, в темноте, на полу, он все увидел по-новому. Солнечный луч обнажил пятнышко на шее Сары Сусанне и заставил его дрожать. Пастор приоткрыл рот, изображая, будто он о чем-то просит. Его глаза медленно наполнились слезами.

– Ты видела когда-нибудь человека в беде?

– Да, – шепнула она.

– Ты Божий ангел, посланный в утешение этому человеку! – сказал он, пытаясь изобразить страх Иисуса перед смертью.

Сара Сусанне затаила дыхание, словно боролась с самой собой, но взгляд ее смело не отрывался от пастора.

– Мне нужно утешение… – прошептал он.

Она опустилась на колени рядом с ним и положила обе руки ему на лицо. Необъятное пространство церкви прижало ее к нему.

Безумие темного чердака

Через десять месяцев действительность изменилась. Сандра – третий ребенок Сары Сусанне – обрела реальность. Роды были легкие. По сравнению с двумя предыдущими детьми девочка была как улыбка. Словно ее появление в этой юдоли скорби было утешением, посланным с того берега, которого ее мать по-настоящему еще не достигла.

Хавннес со всеми своими заботами тоже был достаточно реальным. Они пережили неурожайный год и плохой лов, которые в свою очередь тяжело сказались на торговле. Но когда они уже совсем собрались уволить часть работников, пришла рыба, и на скорбном небосводе вновь засияло солнце.

Тут уж Юханнес не терял времени даром. Он обладал способностью чуять, где есть рыба и где нужна соль. Эта способность помогала ему не только заключать сделки, сулившие выгоду в будущем, но и находиться там, где надо действовать сейчас.

Однажды в начале мая Сара Сусанне поднялась на чердак, чтобы принести оттуда полотно, которое следовало отбелить, расстелив его на последних островках снега. Она открыла окно и глубоко дышала полной грудью. Пуговицы на блузке и на рубашке были расстегнуты. Внизу работник с грохотом вез тачку с камнями. Он обкладывал камнем клумбу вокруг флагштока. Сара Сусанне хотела посадить на ней водосбор и маргаритки. Юханнес был против – цветы помешают поднимать на флагштоке флаг, когда это потребуется. Они сошлись на том, что работник сделает на клумбе узкий проход, чтобы там можно было стоять и поднимать флаг, не топча цветы.

Увидев в окне Сару Сусанне, Юханнес остановился и помахал ей рукой. Одновременно он заметил, что работник забыл зацементировать площадку, но не задержался на этой мысли и даже не успел почувствовать раздражения. Сара Сусанне стояла высоко над ним. Долгая поездка на юг в Хельгеланд больше, чем обычно, пробудила в нем тоску по дому. Там, на чердаке, Сара Сусанне была одна.

Он постарался избежать встречи с детьми или с работниками. Прошел прямо в прачечную и сдернул с себя морскую робу. Подняв тучу брызг, вымыл руки и лицо и в одних носках бросился в дом через главный вход. Работник так грохотал камнями, что Сара Сусанне не слышала, как Юханнес поднялся наверх. Она закрыла окно, но еще стояла там, придерживая одной рукой расстегнутую блузку…

Детородный орган Юханнеса зажил своей жизнью. Словно в нем сосредоточились все его силы. Юханнес подкрался сзади и обхватил Сару Сусанне руками. Они молчали, пока он целовал ее шею и гладил грудь. Она не спросила, как прошла поездка. Не спросила про Арнольдуса, хотя знала, что Юханнес должен был заехать к нему в Кьопсвик. Молча она повернулась к нему, откинула назад голову и закрыла глаза. Когда он приподнял ее юбки и рукой раздвинул ей ноги, она тяжело приникла к нему. Он отступил вместе с нею к двери и закрыл ее, скинул подтяжки, и тяжелые штаны из сермяги небрежно повисли на нем. Потом он поднял ее на себя и прислонил к двери.

Наконец их дыхание успокоилось и звуки, доносившиеся снизу, стали реальными, но он все еще держал ее. Крепко. Между дверью и своим жилистым телом.

Так в тот год в Хавннес пришла весна. Без лишних слов вокруг флагштока была разбита клумба. Летом работник сколотил небольшие мостки, которые клали на камни, окружавшие клумбу, когда нужно было поднять флаг. На полях и вокруг домов все зеленело и плодоносило. И Сара Сусанне тоже. Невысокие березы дразнили людей ароматом своих соков. Чайки перестали кричать, они сновали в воздухе, как челноки, прилетая к птенцам с кормом и снова улетая за ним. Пошла мелкая сайда, ее было столько, что можно было ловить на любую снасть.

Магда была четвертым ребенком в семье. Ее зачали в мае на чердаке. Родилась она в феврале 1870 года во время небывалых морозов, которые стояли в ту зиму. Девочка была крохотная и недоношенная, поэтому ее крестили сразу же, как перерезали пуповину. К тому же у Сары Сусанне не было молока. К счастью, они нашли незамужнюю женщину, которую пичкали сливками и соком черной смородины, чтобы, кроме Магды, она могла кормить и собственного ребенка. Кормилицу поместили в комнату рядом с гостиной, эту комнату берегли для важных гостей, которым было трудно подниматься на второй этаж. Раньше кормилица хотела отдать своего ребенка на воспитание чужим людям, но теперь могла этого не делать.

– Это нам дар Божий! – серьезно сказала Сара Сусанне, когда Юханнес привез кормилицу.

Она в этом не сомневалась. И все-таки не могла ощутить в себе чувство материнства. Материнства, для которого была воспитана. Которое все имели в виду, хотя и не говорили об этом прямо. Из-за которого сестра Марен и в собственных глазах, и в глазах всех окружающих была неполноценной женщиной, потому что не могла родить ребенка. Ибо материнство – основа всего сущего на земле.

Сара Сусанне испытывала только внутреннюю усталость. И днем и ночью. Постыдное бессилие, объяснить которое было нечем. Ведь у нее было все, кроме молока. Она мучилась весь конец зимы, не хотела никого видеть. Сестры и родственницы, привозившие ей лакомства и распашонки ребенку, находили бледную и словно замороженную Сару Сусанне.

– Ей надо пить много сливок и смеяться! Она засохла, как старый пергамент! – сказал Арнольдус Юханнесу однажды вечером, когда они сидели в лавке за бокалом вина.

Но сестра Иверине предложила другой выход из положения:

– Перестань каждый год дарить ей по ребенку! Этим ты убьешь ее, она не доживет и до тридцати!

На такое Юханнес не мог ответить, поэтому он только кивнул. Несколько раз. Один за другим. Но понимал, что этот метод лечения невозможен, если только сама Сара Сусанне не откажет ему. А такого, к счастью, пока не случалось еще ни разу. Даже после рождения Иакова, когда у нее еще были свежи разрывы после родов, она ему не отказывала. В конце концов она поправилась, и он так и не услышал от нее ни одной жалобы. Напротив.

После совета Иверине Юханнес горько упрекал себя за свою несдержанность на чердаке. Возвращаясь из деловых поездок, он привозил Саре Сусанне подарки. Куски туалетного мыла, которое, пока им не начинали пользоваться, благоухало в комнате или в комоде. Горжетку из белого песца. Серебряное кольцо с чеканкой и лунным камнем. Последний подарок заставил ее не улыбнуться, а заплакать. Он пытался развлекать ее, рассказывая о жизни за пределами Хавннеса. Показывал хорошие цифры в расчетной книге. Привозил цветочные луковицы, которые она могла посадить. Заставил работника выкрасить садовую изгородь белой краской с перламутровым отливом и сделал новую крышу на беседке. Нашел няню для детей и нанял работника на три дня, чтобы тот вычистил колодец. Привез домой еще одну корову и служанку, чтобы она возглавила все работы по дому и на кухне. Самым страшным для него было то, что Сара Сусанне не протестовала и не спрашивала, сколько все это стоит. И главное, что у нее как будто не было больше потребности в тех коротких беседах наедине, которые они вели у себя в спальне, когда он мог спокойно заикаться и знать, что его все-таки поймут.

За все лето с его страдой, ловом рыбы, заботами о лавке, поездками на шхуне, работой за полночь со счетами Юханнес так и не сумел понять, о чем думает Сара Сусанне. Из-за этого его терзало чувство мучительного одиночества. Он заметил, что, глядя на маленькую Магду или беря ее на руки, он не испытывает той радости, какую испытывал с другими детьми. Это угнетало его, потому что малышка нуждалась в нем – мало того, что ее кормила грудью чужая женщина, казалось, что у нее вообще нет матери. Без сомнения, она была необыкновенно красивым ребенком, у нее были темно-рыжие кудряшки и внимательный взгляд. И то и другое от матери.

Юханнес, который всегда свободно разговаривал со своими детьми о чем угодно, потому что они с рождения привыкли к его заиканию, теперь молчал и замыкался в себе, как старый гном, когда они доверчиво вкладывали свои ладошки в его руку, чтобы идти вместе с ним. При первом же удобном случае он уезжал из Хавннеса, но и вне дома тоже хранил молчание. Он не прикасался к Саре Сусанне ниже талии. И, что еще хуже, ей как будто была даже не нужна его близость! Она как будто забыла, что они обвенчаны друг с другом перед Богом и людьми. Нет, она ни словом, ни движением не просила его о близости! Хотя, если бы она предложила ему себя он, безусловно, попытался бы отговорить ее от этого.

«Сначала тебе надо поправиться», – ответил бы он ей.

И тогда в следующий приезд Иверине он мог бы сказать невестке, что честно сделал все, что от него зависело.

Пастор выполняет свой долг

Пастор Йенсен читал в своем скромном кабинете. Живя вдали от принимающей решения власти, он тем более старался быть в курсе событий. И был верным подписчиком газеты «Бергене тиденде» с первого дня ее выхода в свет. Правда, почта работала не очень регулярно. Иногда после долгого перерыва приходили два номера сразу. Кроме газеты, пастор получал журнал «Альмуевеннен», выходивший под редакцией Юнсона, политика-либерала, выступавшего за народное просвещение, но против каких-либо беспорядков – как и сам пастор. В журнале публиковались рассказы и материалы с иллюстрациями, способствующие просвещению, а также политические статьи, над которыми хотелось и плакать и смеяться. Этот журнал подходил для всех членов семьи. В том числе и для матери пастора и для его сестры Якобины, по полгода томившихся вдали от Бергена. Пастору хотелось бы получать еще и «Моргенбладет», но подписка стоила дорого. Особенно трудно приходилось тому, кто имел большую семью с самыми разными интересами, на что, впрочем, пастор не жаловался ни при каких обстоятельствах. Это противоречило бы его проповедям, особенно учитывая ту нужду и несчастья, которые он видел у своих прихожан.

Пастору было ясно, что ему следует радоваться, – он может читать, рассуждать и понимать, умеет принимать решения, и дома и за его пределами. Нельзя отрицать, что его деятельность вне дома приносила наиболее значительные результаты. Дома власть принадлежала жене Урсуле, и у пастора не было причин ее ограничивать. Его мать тоже была достаточно умна, чтобы ни во что не вмешиваться.

Уже два дня дождь поливал окна и стены. Ивы и березы гнулись под порывами ветра. Оставалось лишь надеяться, что погода улучшится и люди на следующий день смогут прийти в церковь. Но пастор не просил у Господа таких пустяков, как хорошая погода. Другое дело, если речь шла о жизни и смерти. Он отложил журнал и взялся за свою проповедь.

Однако им снова овладела усталость, а может, то были не подвластные ему желания. Накануне вечером он положил на свой блокнот книгу. Эрик Андреас Колбан, «Попытка описания уездов Лофотены и Вестеролен в амте[11] Нурланд». Он открыл ее и ощутил горькую радость, читая заметки человека духовно более бедного, чем он сам. Правда, все это было написано около 1818 года. Тем не менее…

Судя по всему, Колбан был скучным глупцом, не проявлявшим никакого интереса к окружающим его людям. Этот пастор, живший на Лофотенах и в Вестеролене, был совершенно лишен способности понять человеческую душу. Хотя и состоял членом Королевского научного общества в Трондхейме.

Каждый раз, когда пастор читал эту писанину – иначе он не мог назвать подобное произведение, потому что исследованием оно никоим образом не являлось, – в нем закипала ярость. Это жгучее презрение помогало пастору пережить весь день. Ибо требовалось совсем немного, чтобы на фоне Эрика Андреаса Колбана почувствовать себя спасителем народа. Когда он начал читать, ему в голову пришла удачная мысль. Странно, что он не додумался до этого раньше. При удобном случае он покажет эту книгу своему другу Хенрику Дрейеру. И тогда они за пуншем и трубкой вместе посмеются над глупостью автора.

Пастор уже собрался вернуться к проповеди, когда вошла Урсула и, не спрашивая у мужа, есть ли у него свободная минутка, села к столу напротив него. По ее виду он понял, что на некоторое время о проповеди придется забыть. У жены было замкнутое, но обиженное выражение лица, которое он так хорошо знал.

– Урсула, дорогая, ты, кажется, не в духе?.. – начал он. Она не ответила, но лицо ее сделалось таким мрачным, что пастор понял: надо спасать положение.

– Почитай это, дорогая! И мы посмеемся вместе, – сказал он и раскрыл книгу на том месте, где преподобный Колбан описывал характер, обычаи и привычки своих прихожан.

Она покачала головой и поджала губы, тогда он начал читать ей вслух. Театрально изменив голос, словно испытывал отвращение от попавшей ему в рот кислятины. Прочитав несколько предложений, он замолчал, ожидая аплодисментов.

Ибо Колбан безапелляционно утверждал, что жители Лофотенов и Вестеролена не обладают сильным характером и только чувственные восприятия руководят их мыслями и поступками. Без «связи с внешним» душе не о чем размышлять. Их «душевными свойствами» являются спокойствие, удовлетворенность, открытость и податливость, что легко может привести их к чему угодно. Все решает мгновение. Люди бранятся или расплачиваются друг с другом, однако никогда не дерутся, даже если они пьяны. Они склонны к ссорам и не умеют прощать, но по натуре добродушны и легко жалеют того, кто по их вине попал в беду, и даже пытаются облегчить его участь. «Они бесконечно далеки от истинной культуры и образования, – писал Колбан, – и потому ими должны руководить авторитетные люди, в противном случае они будут вести себя как дети. Там редко встретишь светлую голову или гения. Зато много сонного равнодушия и провинциального апломба. В одежде и поведении они подражают горожанам. Если у них достаточно средств, то деревенские дети ничем не отличаются там от городских. На работу в будни они носят одежду из сермяги и домотканого полотна, но, идя в церковь наряжаются, надевают золотые кольца и серьги. В доме одного богатого крестьянина я видел зеркало, стол, занавески на окнах, обитые кожей стулья, пуховые перины, столовые приборы, водку, вино и воду. И кофе они пили два раза в день! Кроме того, люди в тех местах обладают странной бесчувственностью к горю и смерти. А потому уныние там большая редкость и наблюдается лишь у тех, кому изменило физическое здоровье. В случае болезни и сам больной, и его близкие желают ему скорой смерти. Но вызванное этой смертью горе быстро забывается, так как родственники покойного сосредотачивают свое внимание на оставшемся после него имуществе. Неблагодарность и не знающая удержу страсть довершают эту картину».

Аплодисментов не последовало. Голос Урсулы прервал пастора. Она вырвала книгу у него из рук и хлопнула ею по столу.

– Что за свинья! – проговорила она с резким немецким акцентом и произнесла короткую громовую речь по поводу отношения пасторов к людям вообще и нехристианского высокомерия Колбана в частности.

– Да-да, ты права, – согласился пастор, не ожидавший от жены столь бурной реакции. – Этого человека уже давно нет в живых.

Но пасторша не сдалась. Она как будто заказала эту сцену, чтобы использовать ее в своих целях. Она уже слышала подобные высказывания от людей ученых и неученых, от духовных лиц и от богатых торговцев. И в следующий раз молчать не станет.

– И что же ты тогда скажешь? – улыбаясь, спросил пастор.

Она вскочила и посмотрела на него в упор. Ее густые темные волосы растрепались, красиво очерченные губы потемнели, щеки стали пунцовыми. Она походила на большую птицу, приготовившуюся к нападению. Если бы пастора не испугала ее реакция, он бы продолжал улыбаться. Она была великолепна!

– Человека формирует жизнь! Не все рождаются с серебряной ложкой во рту! Христианин должен принимать все как есть и никого не судить. Во всяком случае, пастору судить людей не пристало! Он должен отпускать им грехи! И помнить о своих собственных! Слышишь, Фриц? Ты должен написать в газету и осудить этого человека, хотя он уже давно умер. Должен осудить его вульгарный образ мыслей! Слышишь? А вместо этого ты занимаешься своими политическими письмами и размышлениями.

– Как раз в данную минуту я работаю над своей воскресной проповедью. – Пастор хотел оправдаться. Но вдруг обнаружил, что она плачет.

Он отодвинул свои записки, тоже встал, обнял ее и начал покачивать – он знал, что это ей нравится. Через минуту она уже прислонилась лбом к его груди. Так они и стояли в покачивающейся тишине, в которую врывался только шум дождя и крики детей, играющих возле дома. Потом она заговорила серым, бесцветным голосом:

– Твоя сестра… Якобина… только что сказала мне, что люди опять болтают об этом. Она получила письмо из Бергена от этих пасторов-фарисеев, с которыми общалась до того, как весной приехала к нам. Они пишут, что в обществе опять ходят толки о том, кто был отцом Лены…

– Но, дорогая, наша Лена уже давным-давно замужем и живет на Лофотенах вдали от всех сплетен. У нее своя жизнь.

– Но до нее могут дойти эти слухи. Я в этом уверена!

– Это касается тебя, но не ее. И не меня.

– Разве то, что касается меня, не касается также и тебя? – воскликнула она.

– Конечно, касается. Но не надо придавать такого значения этой старой истории.

– Тем не менее в Бергене ею интересуются.

– Ну и пусть. Что это меняет? – спросил он.

– Станет известно, что ты опять ходатайствуешь, чтобы тебе дали приход на юге. Люди – как шакалы, которые питаются падалью. Роются в том, что должно покоиться с миром… просто по злобе.

Он прижал ее к себе и продолжал покачивать, не переставая говорить. Он уже не раз так делал. По той же самой причине.

– Мы с тобой внушили Лене, что мы – ее родители. И что бы там люди ни говорили, других родителей ей не нужно. Есть только мы с тобой и Лена…

– Зачем ты вписал фамилию Рейтер в церковные книги, когда Лена конфирмовалась?..

– Я не мог сфальсифицировать ее аттестат о крещении… Но теперь она замужняя женщина и уже давно носит другую фамилию. Не надо снова ворошить ту историю.

– В Бергене, когда Лена была уже достаточно большая и все понимала, она этого стыдилась, пряталась. И я тоже. Я надеялась, что здесь, в Нурланде… Но я еще помню тот первый вечер в Бё, когда мы пригласили прихожан на кофе. Ту женщину, которая спросила у Лены, кто она. И ее смущенный ответ, что она дочь пастора и его жены. Она защищалась, не зная правды.

– Когда это было!

– Но это преследует нас все эти годы. А ты… ты сидишь и смеешься над этой чертовой книгой, которая служит злу!

– Урсула!

– Фриц, мне хочется спрятаться… этот позор…

– Но здесь, в Стейгене, никто ни о чем не сплетничает, – напомнил он ей. Однако тут же подумал, что люди и здесь любят сплетни. Мало ли о чем они судачат, не сообщая об этом пастору.

– Я поговорю с Якобиной и попрошу ее поставить на место ее друзей в Бергене.

– Что она может им написать? – всхлипнула пасторша.

– Что Лена наша с тобой дочь. Ни больше ни меньше.

– Но они знают… или думают, что знают… правду. Иногда ты так легкомысленно относишься к важным вещам, что я начинаю сомневаться, соответствуешь ли ты своей должности! Поэтому ты и не обращаешь внимания на то, что люди, может быть, болтают о том, что ты проводишь время наедине с этой… с этой женщиной!

– Урсула, это уже слишком! Ты не понимаешь, что говоришь, – тихо произнес он и отпустил ее.

– Прости меня! – прошептала пасторша и снова заплакала.

Он сел и со вздохом посадил ее к себе на колени.

– Мы с тобой прожили вместе всю жизнь. Так? – начал он.

– Да…

– Я обещал написать этот запрестольный образ и уже слишком затянул эту работу. Чтобы ее закончить, мне необходима модель. Ты согласна?

Она мрачно кивнула.

– Если хочешь, можешь присутствовать там, – услышал он свой голос.

Она испуганно покачала головой:

– Хоть ты не унижай меня! Я говорю не о себе, а о том, что могут сказать люди…

– Прекрасно! Тогда пусть болтают что угодно! А я закончу свою работу! – решительно сказал он.

Однако пасторша еще не успокоилась:

– Но я пришла к тебе не за этим…

– Я понимаю. Ты была в отчаянии из-за слухов, что ходят в Бергене. Почему Якобина рассказала тебе об этом письме?

– Она не виновата. Она хотела просто предупредить нас, – пробормотала пасторша, встала и пошла к двери.

* * *

Пастор Йенсен в одиночестве писал в церкви романтических амуров, которые должны были украшать запрестольный образ, хотя сам чувствовал себя как медуза, выброшенная на берег. Слова Урсулы о том, что он не соответствует своей должности, не давали ему покоя. Он понимал, что Урсула права, несмотря на то что это было сказано ею в запальчивости. Он не всегда был тем, за кого себя выдавал. Ни перед Богом, ни перед людьми.

Живя на Севере, пастор годами укреплял свою репутацию политика и общественного деятеля. Однако старая сплетня о внебрачном рождении Лены напомнила ему, что в Бергене его не считают таким безупречным человеком, как здесь. Поэтому он расстался с надеждой получить приход на юге страны.

Между ним и Урсулой царил мир. Но спокойная поверхность только сгущала муть на дне. Это было опасно. Иногда он уезжал по делам, но, когда бывал дома, невысказанное потихоньку тлело под огнем лампы. Можно было извинять себя тем, что серьезные разговоры нельзя вести в доме, имеющем столько ушей. Случалось, особенно в поездках или по дороге в церковь, у него возникала мысль – неужели я был рожден только для этого?

Часто такое наваждение длилось не больше минуты, потом оно сменялось неприятным чувством, которое пастор гнал от себя. Он понимал, что должен быть более внимательным к жене. Но вместо этого утешался, вспоминая свои разговоры с Сарой Сусанне. Ее короткие, прямые ответы. И вопросы. Особенно вопросы.

Первые годы в Нурланде именно откровенность, доверие помогли им с Урсулой выдержать жизнь, так отличавшуюся от той, к которой они привыкли. Но как-то незаметно все изменилось. Пока он боролся с обществом в статьях и в речах, он избегал всего, что могло бы привести дома к разладу. Обращал в шутку или просто не замечал. И постепенно вокруг них выросла стена серых будней.

Доверие? Насколько Урсула способна вообще воспринять доверие? Есть ли у него что-нибудь, принадлежащее только ему, какая-нибудь тайна, делающая доверие между ними невозможным? Например, портрет. Он не показал Урсуле портрет Сары Сусанне, над которым начал работать.

В последний год Сара Сусанне не могла ему позировать. В феврале она родила четвертого ребенка и написала пастору, что не совсем здорова. В то время он написал два мрачных боковых образа, изображавших тени мертвых в Гефсиманском саду. Чтобы уравновесить композицию, он написал трех амуров, которые должны были венчать весь образ. И внушать пастве свет и надежду. В том, что Сара Сусанне была ему, собственно, не нужна, чтобы закончить работу, пастор не признавался даже себе. Он был одержим желанием написать ее портрет. Написать ее такой, какая она есть на самом деле. Это желание владело им с тех пор, как он первый раз увидел ее в Хеннингсвере. Он не мог да и не хотел объяснять это желание.

За окном послышались шаги. Зашуршал гравий, Урсула ступала легко, и пастор вспомнил, что когда-то это его пленяло. Пленяла ее танцующая походка.

Он бросил взгляд на шкаф. Дверца немного покосилась и плохо закрывалась. Там, за его пасторским облачением, висящим на пожелтевшей деревянной вешалке, стоял портрет Сары Сусанне.

– Фриц, тебе письмо, – запыхавшись, сказала пасторша и протянула ему конверт с печатью. Официальное сообщение? Минуту он неподвижно смотрел на письмо. Один угол был попорчен от сырости. – Ну, открой же его!

Пастор послушался. Но не сразу. Она нетерпеливо переступала с ноги на ногу. Он внутренне сжался. Из окна на его руки, державшие письмо, падал синеватый холодный свет. Слова пестрели, постепенно занимая свое место и обретая смысл.

– Что там?

– Мне предлагают приход в Сёруме в Акерсхюсе…

– Господи, слава Богу! Наконец-то! – воскликнула она и обвила руками его шею.

Потом заплакала. Сначала тихо, потом все более бурно, и наконец рыдания уже стали душить ее.

– Неужели тебе так плохо жилось здесь? – пробормотал он.

– Совсем нет! Но ведь ты заслужил тот приход! Без сомнения, заслужил! Давай уедем отсюда, не откладывая! Хорошо? – неожиданно твердо сказала она.

– Такие дела не вершатся по мановению волшебной палочки. На это уйдет время. Надо уладить многие практические вопросы. И дети… Мы должны посоветоваться и с ними.

– При чем все это? Такая возможность выпадает только раз в жизни! И ты должен ею воспользоваться! Нет, ты не откажешься от этого прихода! Только через мой труп!

– Тише, тише. – Пастор невольно улыбнулся.

Пасторша отпустила его и затанцевала по ризнице, напевая немецкую народную песню, которую всегда пела, когда бывала в хорошем настроении. Всю мрачность с нее как ветром сдуло, темные глаза сияли. Рот был приоткрыт, она улыбалась мужу. Потом подбежала к шкафу, сорвала с вешалки пасторское облачение и затанцевала, прижимая его к себе. Но тут же остановилась и положила его на стул. Словно не веря своим глазам, она подошла к шкафу, схватила портрет Сары Сусанне и повернула его к себе. Пастор не видел ее лица. Затылок и шея у нее словно окаменели. Она не двигалась. Он услыхал собственное покашливание.

Наконец она повернулась к нему, лицо у нее было чужое. Точно они и не прочли только что письма о приходе.

– Кто тебе заказал портрет этой женщины! – спросила она таким тоном, каким спрашивают у служанки, почему она плохо вытерла пыль.

– Никто, – ответил он, не зная, что еще можно сказать.

– Странное место для хранения портрета. За облачением.

Домашняя инквизиция. Слова звучали резко и четко.

– Он еще не готов…

– И где же он будет висеть? – спросила пасторша после выразительной паузы.

– Не знаю, – ответил он, хотя в этом не было необходимости. Он мог бы сказать, что хотел подарить его Саре Сусанне в благодарность за то, что она согласилась ему позировать. Но не сказал. Только вспомнил то время, когда работал в театре в Бергене. Молодых актрис, которые старались обратить на себя его внимание и получить роль. Ироничные замечания жены. Холод, когда он пытался что-нибудь объяснить. Но то было давно, а теперь… Эта ее спина… Всякий раз, когда он видел эту повернутую к нему спину, он чувствовал себя покинутым.

Пасторша демонстративно поставила портрет обратно в шкаф и закрыла дверцу, которая все равно опять приоткрылась.

– Повесь его в церкви, тогда ты сможешь любоваться им каждый день! И даже показать епископу, если он приедет! – холодно сказала она и повернулась к нему. Потом выбежала из ризницы.

Пастор снова перечитал письмо, но это было уже бессмысленно. Он вдруг понял, что не примет этого прихода. И снова поссорится с женой. Но тут уже ничего не поделаешь. Он не спеша убрал кисти и краски. Нужно идти домой и поговорить с ней. Сказать то, что осталось невысказанным.

Тебя мучает не портрет, мог бы сказать он ей. Все гораздо хуже. Я не приму прихода в Серуме. Мое место здесь, на Севере!

Если она не захочет его слушать, ему придется взять себя в руки и написать замечания к «лесному делу». Можно по-разному проявить свою решительность, несмотря ни на что. Другого пути нет.

Но когда пастор вернулся домой, его встретил посланный от арендатора. Там кто-то заболел, а доктор был в отъезде. Пасторша вела себя как обычно – хлопотала по хозяйству, заботилась о детях. Правда, перед его уходом она не пожелала ему доброго пути, как желала всегда.

* * *

Больной лежал на грубо сколоченном топчане, без одеяла и простыни, прямо на старом соломенном тюфяке. На то время, что пастор был в доме, его молодая жена отправила детей в хлев. Сама она стояла у печки, бледная, расстроенная, и подкладывала в огонь хворост. Обстановка дома состояла из кухонного стола с цинковым ведром, нескольких цинковых тарелок, двух кое-как сколоченных лежаков, стоявших у одной стены, и стола с шестью табуретками у единственного окна. Под потолком на жерди сохла мокрая одежда. Кое-где из стен торчали пучки мха, они так долго впитывали в себя дождь, что теперь время от времени с них срывались капли.

Пастор снял пальто, и жена арендатора поспешила поставить перед постелью табуретку, чтобы он мог сесть. Больному явно осталось уже недолго. Он стонал, охал и был без сознания.

– Сколько уже времени его лихорадит? – спросил пастор.

– Три дня. Поначалу мы думали, что это что-нибудь обычное… У него болела голова и все тело. Но когда пошла сыпь и он стал заговариваться, мы поняли…

Кожа больного была усыпана мелкой красной сыпью. Кое-где виднелась даже кровь. Пастор привык не подавать вида, но внутренне он содрогнулся. У больного, безусловно, был тиф. Неожиданно больной приподнялся, застонал и замахал руками, словно кто-то прижег его раскаленным железом. Он сел и хотел слезть с кровати. Но его тело свело судорогой.

Пастор попытался удержать больного на месте. Через некоторое время ему удалось снова уложить его в постель, теперь больной лежал неподвижно, глядя куда-то вдаль и открыв рот. Пастор прочитал «Отче наш». Жена больного тенью замерла рядом с постелью. Пастор повернулся к ней, чтобы подготовить к тому, что происходит.

– Помолимся за него, на причастие уже нет времени, – прошептал он ей.

Женщина не ответила, упала на колени рядом с постелью и судорожно сжала худые руки. Через несколько минут больной скончался на руках у пастора.

Жена не плакала, дрожащим голосом она продолжала читать «Отче наш». Снова и снова. Когда пастор закрыл покойному глаза и сложил его руки на груди, она все еще молилась. Наконец он обнял и поднял ее. Она повисла на нем, словно тряпка, словно у нее не было ни позвоночника, ни сил, чтобы держаться на ногах. Пастору оставалось только сесть вместе с нею на топчан рядом с покойным.

За окном приглушенными голосами из-за чего-то ссорились дети. Старший мальчик пробовал их утихомирить. Хворост давно прогорел, отовсюду тянуло холодом.

– У вас есть родные? Кто-то, кто мог бы вам помочь? Женщина затрясла не только головой, но всем телом, при этом она не сказала ни слова. Пастор подумал, что в комнате нет места для матери с четырьмя детьми, кому-то из них придется сегодня спать на одной постели с покойным.

– А скотина есть?

– Нет… только несколько кур.

– Как думаешь, мы сможем вдвоем отнести его в хлев? Чтобы там ты могла обмыть и обрядить его?

Молодая вдова как будто проснулась. Не отвечая пастору, она решительно встала, сняла со стены доску для разделки теста и положила ее рядом с топчаном. Это произошло так быстро, что пастор не успел даже глазом моргнуть. Его поразило, какими практичными и находчивыми делает людей бедность. Вдвоем они молча положили покойного на доску. Он оказался тяжелым. Смерть вообще тяжела. Доска была слишком короткая, ноги покойного лежали на полу. Когда это было сделано, вдова достала из сундука простыню или скатерть и прикрыла мужу лицо и верхнюю часть туловища. Потом вышла из дома и о чем-то тихо поговорила с детьми. Они вернулись вместе с ней и маленькими соляными столбиками застыли в дверях.

Пока пастор был в доме, там не пролилось ни одной слезы. Он взялся за доску там, где находилась голова покойного. Старший из детей, десятилетний мальчик вместе с матерью взялся за другой конец доски. Свисавшие с доски ноги, согнутые в коленях, раскачивались на ходу. Но это длилось недолго. Они отнесли покойного в хлев к четырем кудахтавшим курам. Осень уже вступила в свои права, поэтому птицы сидели на насесте и не желали покидать хлев, несмотря на непрошеного гостя.

Пастор принес воды, вдова растопила потухшую печь, которая дымила, как открытый костер. Потом она разделила хлеб между детьми, усевшимися к столу. Воду они пили из оцинкованного ковша по очереди. Пастор тоже. Все время он чувствовал на себе взгляд широко открытых глаз старшего мальчика.

– Папа так и останется там лежать? Он не замерзнет? – пробормотала младшая девочка с мокрым носом и внимательными глазами.

– Он больше не боится холода, – ответил пастор и посадил ее к себе на колени.

– Так не бывает, – серьезно сказала девочка и вытерла нос, потершись им о жилетку пастора.

– К сожалению, бывает. Мой папа тоже умер, когда я был маленьким мальчиком.

Эти простые слова заставили детей сгрудиться вокруг него. Странная кучка осиротевших детей, утешением которым служили только вода и хлеб.

Пастор на некоторое время задержался у них. Попытался объяснить детям, что такое смерть. Казалось, его умерший отец интересовал их больше, чем их собственный. Когда он, собравшись уходить, уже подошел к двери, вдова неожиданно схватила его за руку. Она по-прежнему не пролила ни слезинки. Но весь ее вид выражал беспредельное отчаяние. Пастора охватило грешное желание схватить уголь, блокнот и сделать с нее набросок. У него возникло чувство, что, имея дар, он не смеет его использовать. Почему? Ведь он мог сесть здесь вместе с ними. Изобразить эту красоту, безобразие и отчаяние. Создать документ бессмысленного конца человеческой жизни.

– Я позабочусь, чтобы вам была оказана помощь, хотя бы в самом необходимом. Хлеб для детей и гроб для покойного.

– Благослови вас Бог… – пробормотала она.

Он погладил ее по растрепанным волосам и махнул на прощание детям.

Домой он вернулся уже затемно. Горела только лампа в прихожей. Значит, все уже спят. Он тоже лег, стараясь двигаться как можно тише, и испытал глубокую благодарность за то, что ложится в теплую и чистую постель. Из тени вдруг выплыли глаза мальчика. Что можно сделать для этих детей? Что он, эгоист, мог бы для них сделать? Он, со своими бесполезными занятиями и незаконченными картинами.

Бедность хуже смерти, подумал он.

Утром пастор умылся и оделся, ничего не сказав о вчерашнем посещении арендатора и о его смерти. Пасторша, уже одетая, собиралась покинуть спальню, она не задала ему ни одного вопроса. Ни разу даже не взглянула в его сторону. Он стоял и застегивал рубашку. Медленно.

– Тот приход? Ты все еще считаешь, что я должен его принять? – неожиданно для себя и вопреки принятому решению спросил он.

Она, не глядя на него, пожала плечами.

Это уже война, подумал он, борясь с упрямством и бессилием. Хуже ничего не могло быть, поэтому упрямство победило.

– Ты знаешь, у меня уже спрашивали, когда я закончу запрестольный образ. Наверное, пора начать самому распоряжаться своей жизнью. Если мы переедем на Юг, я, во всяком случае, должен буду до того рассчитаться со всеми своими долгами, – сказал он и помолчал. – Я спрошу у Сары Сусанне Крог, не сможет ли она попозировать мне несколько дней, чтобы я мог закончить работу.

– Да-да, Фриц, распоряжайся своей жизнью. Поступай так, как считаешь нужным, – коротко бросила она.

В тот же день за обедом пасторша сказала, что хочет навестить дочь Лену и ее семью. Она уедет на несколько дней. Удобнее сделать это сейчас, пока свекровь и Якобина еще не уехали на зиму в Берген. В ее отсутствие они помогут Фрицу с детьми и хозяйством.

Пастор не мог понять, что это – открытая демонстрация или она, как сказала, уже давно задумала эту поездку. Но про себя он согласился, что так будет лучше для них обоих.

В тот же день он начал заниматься делом молодой вдовы и ее детей. Сделал все, что от него зависело, чтобы привлечь к этому Комитет помощи беднякам. В течение нескольких дней он похоронил арендатора, нашел приемных родителей для двух младших детей и привез вдове из пасторской усадьбы муки и солонины. Это помогло обрести ему такое душевное равновесие, какое свойственно людям, знающим, что перед лицом Бога они поступили правильно.

Если ангел – женщина

Сара Сусанне знала, что это сон. И в то же время понимала, что все так и было на самом деле. Жар. Лихорадка. Странное чувство, будто она находится в собственном теле и в то же время – вне его. Недавно побеленный церковный неф. Выросший запрестольный образ. В ее видении он закрыл собой все окна церкви. Амуры блокировали двери. Спаситель все больше напоминал самого пастора Йенсена. В его этюднике лежало зеркало. Во сне оно было в трещинах, но Сара Сусанне не обратила на это внимания. Зато обратила внимание на другое:

– Почему я выгляжу на образе так, будто веду праздный образ жизни?

– Ангелы не физические существа. Может быть, они переодетые женщины, вышедшие из рук Господа. И только ты можешь оживить для меня ангела!

Его лицо выросло. Глаза.

– Здесь тепло… Ты могла бы надеть одеяние ангела прямо на нижнее белье, – шепотом сказал он.

Нижнее белье, подумала она. Он говорит, нижнее белье. Значит, он больше не пастор. На лбу у нее выступила испарина.

– Я не боюсь жары, – смущенно сказала она, но подчинилась ему. Непонятно, как это у нее получилось, ведь это был только сон.

– Можешь стать в тени, света мне хватит.

Его глаза метались. Зрачки расширились. Она погрузилась в эту сероватую синеву. Поплыла. Одеяние прилипло к ней, неприятно обхватило щиколотки. Она отставила чашу и вышла из синевы. Это оказалось легко, и ее овеяла приятная прохлада.

Сара Сусанне встала с кровати и откинула занавески. Всунула ноги в домашние туфли, прихватила рукой ворот ночной сорочки и подошла к зеркалу. Зеркало было одним из многочисленных подарков, которые Юханнес привозил ей из своих поездок. В раме из карельской березы оно было достаточно большое, чтобы она могла видеть себя в нем до половины.

Она изучала лицо, которое увидела в зеркале. Бледное, с синевой вокруг глаз и возле ноздрей. Трещинки в углах губ – она не давала себе труда чем-нибудь их смазать. Глубокая морщина между бровями. Как у человека, который постоянно на что-то гневается. Можно было подумать, что лето так и не наступило – на лице не было ни единой веснушки. Ей казалось, что, насколько хватало глаз, один туман сменяет другой. Но если бы кто-нибудь спросил, какая нынче погода, она ответила бы, что погода обычная. Это был способ от всего отстраняться.

Сара Сусанне пощипала себе щеки, и они порозовели, будто в молоко подлили слабый ягодный сок. Но это мало помогло. Через мгновение кожа опять приобрела серовато-синий оттенок. Вся одежда была ей велика. Она нашла юбку и блузку, которые носила еще до замужества. Они ей подошли. Служанке она сказала, что хочет вымыть волосы в отваре можжевельника. Вообще-то не следовало донимать этим служанок, у них и так хватало работы. Но Сару Сусанне пугала даже мысль, что ей придется пойти в прачечную и там предстать перед глазами всех, кто, может быть, зайдет туда по делу. Через час помощница кухарки Фредрикке принесла два больших ведра воды.

Сара Сусанне еще не успела распустить и намочить волосы, как мир поплыл у нее перед глазами. Такое с ней иногда случалось, поэтому она села, чтобы переждать дурноту. Пахло туалетным мылом, зеркало и оконные стекла запотели. Потом уже, когда она заплела еще не высохшие волосы и прилегла на постель, ее охватило чувство блаженства, уюта, словно кто-то закутал ее в шерстяное одеяло.

Вообще, она думала, что пастор закончит свою работу без нее, но неожиданно от него пришло письмо. Он настоятельно просит Сару Сусанне выделить для него несколько дней. Тянуть дальше уже нельзя. Он все понимает, ему интересно все, что касается ее и детей, сердечный привет от его жены Урсулы и от него самого.

Сара Сусанне обрадовалась письму. Конечно, обрадовалась. Только не знала, как ей справиться с грузом мыслей и порывов. Она больше не владела собой. Была уже не та, что раньше. Ее днями и ночами безраздельно владела ведьма, из-за нее Сара Сусанне похудела, почернела, и ее больше не радовали даже собственные дети. А ведь нужно было еще собрать необходимые для поездки вещи. Одна мысль об этом лишала ее сил.

Юханнес считал, что долг обязывает ее поехать к пастору. Конечно, он сам отвезет ее туда.

– Как думаешь, что скажут в церкви в Кабельвоге, когда увидят твое лицо? Рядом с самим Иисусом, этим смертным парнем? – как всегда заикаясь, спросил он.

– Но ведь Магда еще такая маленькая. Нельзя осенью везти морем такую кроху, – жалобно сказала ненастоящая Сара Сусанне – ведьма сидела и смеялась.

– С Магдой ничего не случится, если она останется дома с кормилицей и всеми нами, – твердо сказал он. Можно было что угодно говорить о ее муже, но он был не из робкого десятка.

* * *

Юханнес привез в пасторскую усадьбу оленины. Пастор выразил сожаление, что его жены нет дома и она не может лично принять этот замечательный дар.

– Сестра Якобина и моя матушка не привыкли готовить такие блюда, – смущенно признался он.

– Оленина готовится так же, как и всякое другое мясо, ее варят или жарят, – сказала Сара Сусанне. – Я могу их научить.

Как будто по пути сюда она где-то оставила ведьму и ее личину. Растопили плиту, чтобы поджарить оленину. Сара Сусанне дала нужные указания служанке и сама посолила и приправила мясо. Поставили варить горох, начистили картошку. Из подпола принесли бруснику и накрыли на стол. Бергенские дамы ходили вокруг и принюхивались.

– Господь всемогущий! Как жаль, что Урсула не может этого попробовать! – заметила мать пастора, когда они уже сидели за столом.

Хотя Сара Сусанне и похудела, но сейчас у нее на щеках играл румянец. А вот пастор Йенсен был совсем не такой, каким она его помнила. И он скорее бормотал себе под нос, чем что-то рассказывал. О дочери Лене, к которой уехала Урсула. О больших реставрационных работах в церкви, которые наконец-то закончились. Время от времени он щупал себе лоб и глубоко вздыхал, словно был не совсем здоров. У Сары Сусанне возникло чувство, что что-то было не так, но что именно, она не понимала.

Юханнес был явно разочарован тем, что пасторши не оказалось дома. Первый раз, когда они встретились, Сара Сусанне со страхом следила за их разговором, боялась, что пасторша сочтет Юханнеса глупым из-за его заикания. Но пасторша не позволила себе заметить его недостаток. Часто разговор так увлекал их, что они не могли остановить льющийся поток слов – она на своем немного странном норвежском, и он, несмотря на свое заикание, произносил иногда длинные, совершенно понятные фразы. Однако на этот раз он почти все время молчал.

Постепенно разговором завладели мать и сестра пастора. Они почти не касались домашнего хозяйства или местных событий – тем, которые обычно предпочитают женщины. Сара Сусанне вспомнила родной дом в Кьопсвике. Разговоры матери о чувствах и человеческих судьбах. Это часто раздражало ее, когда она жила дома. Теперь она отнеслась к этому иначе. Надо позаботиться, чтобы это привилось и в Хавннесе. Чтобы беседы там вели о том, о чем люди думают, но не имеют смелости сказать. О том, что может поднять настроение или отвратить от любви к грязным сплетням.

Почему здесь, в доме у пастора, она задумалась об этом, тогда как дома, в Хавннесе, ей хотелось только уснуть, чтобы ни о чем не думать?

– Мы получили из Кристиании книгу Бьёрнстьерне Бьёрнсона «Дочь рыбачки», – сказал пастор, воспользовавшись тем, что его мать и сестра на мгновение умолкли. Все уже поели, и младшие дети легли спать.

– Папа, может, ты почитаешь нам вслух? – спросила дочь пастора София. Ей было пятнадцать лет, и она еще жила дома.

– Не знаю, как наши гости…

– Бьёрнстьерне Бьёрнсон? Этот тот, который написал «Сюннёве Сульбаккен»? – оживилась Сара Сусанне и заметила на себе взгляд Юханнеса. Она сама удивилась, услышав в комнате свой смех.

– Не знаю, подходящее ли это чтение для детей, – возразила мать пастора.

– Ну почему же? – спросил пастор.

– Я слышала, что эта книга немного рискованная и слишком уж мирская.

– Человек, который вот-вот пойдет на конфирмацию, вполне может послушать Бьёрнсона, дорогая матушка. Ведь это литература.

– Литература литературе рознь. Конечно, люди в книгах не совсем такие, как… Но я понимаю, что у тебя иная точка зрения. Можно подумать, что годы, прожитые здесь, на Севере, и пасторское служение показали тебе, как следует воспитывать молодых людей. Однако, по-моему, все дело в театре, дорогой Фриц. Именно работа в театре на всю жизнь привила тебе снисходительность, которая не подобает воспитанным людям.

– Не буду отрицать, матушка, прошлое многому научило меня, – ответил пастор и погладил мать по руке. – Но времена изменились. А вместе с ними и то, что подобает или не подобает воспитанным людям, как бы мы к этому ни относились. Мы, старики, должны следовать за временем и стараться не тормозить развитие молодых. Пусть они думают сами! Однако разрешите мне начать чтение, а обсуждать содержание мы будем по ходу дела. Если оно нас шокирует, можно просто прекратить чтение.

Его мать была не совсем в этом убеждена, но уступила.

Пусть они думают сами. Саре Сусанне хотелось запомнить эти слова. Она сможет повторить их своему сыну, упрямому Иакову, когда он подрастет настолько, чтобы понять их смысл. А вот Агнес говорить их было бы ни к чему, почему-то Сара Сусанне это чувствовала. Девочка понимала больше, чем казалось.

– Как жалко, что сейчас с нами нет мамы, – сказала София и беспомощно взглянула на отца.

– Когда она вернется, мы еще раз вместе прочтем начало, – шепотом пообещал он ей.

Якобина зажгла две лампы. Все расселись. Двое старших детей и пятеро взрослых. Пастор принес книгу и удобно откинулся на спинку самого удобного кресла. И его зазвучавший в комнате голос сразу все в ней изменил. И мебель и людей. Для Сары Сусанне все исчезло.

«Там, куда из года в год постоянно приходит сельдь, постепенно вырастают рыбацкие селения, если, конечно, этому не препятствуют какие-нибудь обстоятельства. О таких селениях можно сказать, что море словно выбросило их на берег, но издалека они одинаково походят и на отмытые морем бревна, и на обломки кораблекрушений или же на перевернутые лодки, которые штормовой ночью рыбаки вытаскивают на берег, ища под ними укрытия; подойдя поближе, обнаруживаешь, как случайно здесь все построено: в одном месте движению мешает оставленный большой валун, в другом – образовались три, даже четыре заводи, тогда как улицы петляют и карабкаются по склонам».

Голос пастора, низкий и теплый, с легкой дрожью удивления, звучал в то же время проникновенно и чисто. Это был совсем не тот голос, который Сара Сусанне слышала раньше. Он слился с этой историей, стал ее неотъемлемой частью.

Сара Сусанне удивлялась, что в этой книге, созданной далеко отсюда, на Юге, человеком, который, без сомнения, никогда не бывал в их краях, так точно описана и природа, и окружающая Сару Сусанне жизнь. Откуда он мог знать, какой она была, эта Петра? Ибо, по мере того как пастор читал, Сара Сусанне как будто воплощалась в Петру, становилась с нею единым целым. Словно вся эта история была написана про нее, о ней, о той, какой она была на самом деле… Она опустила глаза и не видела ничего, кроме шевелящихся губ пастора. Они то открывались, то скрывались, заставляя бороду и короткие усы струиться потоком. Он показывал живые картины из этой книги. Такие живые, что Сара Сусанне испугалась, – не дай Бог присутствующие поймут, что он читает про нее.

И позже, в комнате для гостей, после того как Юханнес уже уснул, Сара Сусанне все думала о том, что на самом деле она совсем другая. Не та женщина, которая вышла замуж за Юханнеса, поселилась с ним в Хавннесе и родила четверых детей. Что она живет скрытой жизнью, не имеющей ничего общего с той, которая проходит на глазах у людей. Она не понимала, хорошо это или плохо. Но решила набраться храбрости и поговорить об этом с пастором. Да-да, завтра же она расскажет ему, что чувствует себя чужой в собственной жизни. Почему-то она была уверена, что он ее поймет.

* * *

Они стояли вдвоем в пустой церкви перед запрестольным образом. Оба были поражены до глубины души. Сара Сусанне узнавала и не узнавала себя. Нет, это не она. Совершенно не она. Пастор изобразил ее несравненно более значительной, чем она была на самом деле. От яркого сверкания красок у нее потекли слезы. Она не знала, какими словами сказать ему об этом. Никто не научил ее тем словам, какие ей сейчас были нужны.

– Но ведь образ готов, – прошептала она. – Он так прекрасен, что я не понимаю, зачем я опять здесь.

Пастор немного наклонился вперед и спрятал руки в рукава рабочего халата, словно ему было холодно. Но высокая печь была раскалена докрасна, и Сара Сусанне не чувствовала холода. Она искала слова, чтобы объяснить ему, как она понимает эту картину, и не могла их найти. Он не спешил ей помочь. Только стоял рядом, почти как нищий. Когда он начал смешивать краски, а она встала в нужную позу, он был таким же далеким и неприступным. Всю первую половину дня он работал молча, отходя время от времени к печке, чтобы подбросить дров. Неожиданно он удалился в ризницу, потом вышел оттуда. Словно искал что-то, забыв, куда положил. Он был другим – во всех отношениях. Сара Сусанне никак не могла решиться доверить ему свои мысли.

Она вспомнила свой сон. Во всяком случае, Христос и в самом деле был похож на пастора, и зеркальце в этюднике действительно было разбито. Она могла бы рассказать ему этот сон или сказать что-нибудь о «Дочери рыбачки», но не решилась. Потому что, находясь здесь, он как будто отсутствовал. Говорил только самое необходимое, в чем для нее не было никакого смысла.

Кровавое осеннее солнце постепенно опустилось в море, на пол легли тени, и краски превратились в сплошную серую массу. Пастор и Сара Сусанне по-прежнему почти не разговаривали друг с другом. Она то сидела, то стояла, как он просил, и все время ее не покидало чувство, что это ее последний день, а он даже не замечает этого.

– По-моему, вам не очень понравилась Петра из книги Бьёрнсона? Вы читали о ней так, как будто все это только выдумка, – проговорила она наконец.

Он вздрогнул и удивленно уставился на нее. Потом опустил кисть и палитру. Через мгновение под сводами церкви уже раскатилось эхо от его голоса.

– Сейчас я о ней не думаю. Сейчас я думаю только о тебе, это ты сделала все возможным. Этот запрестольный образ. Он очень много для меня значит. Весь день мне хотелось спросить, захочешь ли ты позировать мне, чтобы я мог закончить твой портрет. Я его уже начал… Он стоит там. – И пастор кивнул на ризницу.

– Портрет? Какой портрет?

– Мне не дает покоя твой портрет… Я должен его дописать!

– Вы будете писать его так же долго, как запрестольный образ?

Пастор засмеялся и сказал, что напишет портрет быстро, если ей жаль тратить на это время.

– Нет, на это мне времени не жаль. Но мне жаль того времени, которое уходит год за годом, а я так и не…

Он отложил кисти и медленно начал вытирать руки о грязную тряпку. Потом обогнул большой образ и подошел к Саре Сусанне. И, не переставая вытирать руки, сел на ступеньки, ведущие в алтарь. Руки у него стали грязнее, чем были. Он прикрыл рукой ее руку. Когда он ее убрал, у нее на тыльной стороне ладони отпечаталось одеяние ангела. Тепло разлилось у нее по груди, по шее, достигло подмышек.

– Значит, мы думаем об одном и том же. Мне надо еще так много успеть. Пережить. Я должен написать еще столько картин… А ты о чем мечтаешь?

– Мечтаю? Я даже не знаю, кто я… и как должна прожить свою жизнь, – прошептала Сара Сусанне.

– Я тоже не знаю, живу ли я вообще. Иногда мне все кажется предательством. В том числе и по отношению к самому себе.

– Вы имеете в виду, что должны писать картины, а не читать проповеди?

– Я даже не знаю, есть ли у меня талант. Если бы я был в этом уверен, я преодолел бы любые препятствия. А так я даже не знаю, стоит ли мне сожалеть о своей жизни. Нет, такой человек, как я, не может сожалеть о своей жизни!

Она боялась взглянуть на него. В его голосе звучала усталость. Лицо прорезали глубокие морщины. А были ли они у него, когда она позировала ему в последний раз? Водянистые, как у больного, глаза. Саре Сусанне вдруг захотелось плакать. Но она только кивнула и, заикаясь, проговорила слова благодарности.

– За что ты меня благодаришь? – удивился он.

– За то, что вы говорили со мной как с разумным человеком, способным понять все, что вы говорите.

Он снова взял ее за руку.

Песочные часы без песка

В течение трех дней работник с пяти утра топил в церкви печь. И все равно казалось, что пастор мерзнет больше, чем Сара Сусанне. Теперь он работал только над портретом. На третий день в церковь пришла служанка, чтобы напомнить пастору о собрании, которое, как он был уверен, он отменил. Повысив голос, пастор попросил служанку передать, что не хочет, чтобы ему мешали.

– Неужели вы не понимаете, что я пишу картину! Девушка вздрогнула, точно ее ударили, выскользнула из церкви и прикрыла за собой дверь.

Когда они остались одни, пастор долго стоял, опустив голову, и смотрел на портрет, Саре Сусанне была видна только обратная сторона холста. Потом он снова принялся за работу. Поднимал и опускал кисть. Хватался за тряпку. Что-то вытирал. Его взгляд неподвижной пленкой то обволакивал Сару Сусанне, то перемещался на полотно. Всякий раз, когда пастор подкладывал в печку уголь, ей хотелось предложить ему перебраться работать в усадьбу. Ведь портрет был намного меньше запрестольного образа. Его можно было отнести туда, просто взяв под мышку. Но она ничего не сказала. Вечером перед уходом домой пастор снял портрет с мольберта и снова спрятал его в шкаф в ризнице. А запрестольный образ светился на хорах, прислоненный к стене.

Позировать для портрета Саре Сусанне было легче, чем для запрестольного образа. На нем была изображена только голова, верхняя часть туловища и правая рука. И модель могла сидеть. Склоненная голова, распущенные волосы. Сара Сусанне на ночь заплетала косы, чтобы распущенные волосы лежали волнами. Он объяснил ей, куда она должна смотреть. Вниз, но не на то, что она держит в руке. И очень серьезно, словно увидела что-то, чего не замечала раньше. Или о чем-то задумалась. Это важно.

Однако часто, когда глаза пастора были прикованы к картине, Сара Сусанне украдкой его разглядывала. Несколько раз она чуть не спросила, о чем он думает. Наблюдая за его нахмуренной сосредоточенностью, она словно видела в зеркале самое себя.

Ели они то, что приносили с собой из дома, возле печки или быстро перекусывали во время работы. Что касается Сары Сусанне, все время сидевшей с губкой в руке, то она не была уверена, можно ли это назвать работой. Зачем нужна губка, она не понимала. Пастор засмеялся, когда она спросила его об этом.

– Сейчас я не могу дать тебе то, что должно быть у тебя в руках, пусть пока это будет губка.

Тогда засмеялась и она. Легкую губку можно было держать часами. Но иногда Сара Сусанне так уставала от неподвижности, что чуть не падала. Он тут же заговаривал с ней о «Дочери рыбачки». И сразу возникал разговор – словно в них открывались глубокие колодцы. Когда темнело, пастор зажигал восковую свечу и три керосиновые лампы. Так он мог работать до самого вечера.

– Во время работы между нами стоят песочные часы, – сказал он однажды.

Она кивнула и увидела, как из часов вместе с дневным светом высыпается песок.

В последний день, перед тем как Юханнес должен был забрать Сару Сусанне домой, свет был свинцовый. Непроницаемый. Седой пастор стоял далеко от печки, на лбу у него выступила испарина. Сара Сусанне боялась спросить, что его мучит.

Все случилось, когда они собирались сделать перерыв и поесть. Неожиданно хлынул дождь, словно его выплеснули из лохани. Сара Сусанне даже не заметила, как он подкрался. Дождь стучал в окна, по крыше и по стенам. Казалось, с неба летят мелкие камешки или кусочки свинца. Обычно в это время года грозы не бывает. Тем не менее боги погоды лили на землю воду и швыряли в окна огонь. Потом громыхал гром. А когда порыв ветра распахнул настежь входную дверь и внутрь ворвался снежный вихрь, пастор бросился к двери и запер ее изнутри на большой железный крюк.

За высокими окнами вспыхнула яркая молния и осветила запрестольный образ, он словно вспыхнул. Пастор в полотняном халате медленно пошел к Саре Сусанне, в горах громыхала гроза. Чем ближе он подходил к ней, тем отчетливее она понимала все, что происходило между ними. Он беспомощно смотрел на нее. На его растрепанной бороде засохла темно-рыжая краска, которой он писал ее волосы.

Пастор прошел по нефу от входной двери до алтаря. Глаза у него были широко открыты, походка нетвердая, как у лунатика, но шел он целеустремленно. Сара Сусанне уже не помнила, пошла ли она ему навстречу или только встала со стула. Он не опустился перед ней на колени, как в тот раз, когда показывал ей, в какой позе должен лежать Христос. Но он видел ее отчаяние. И когда он уже стоял перед ней, распахнув объятия, ей некуда было от него деться. Потом она не могла понять, как все получилось. Потому что даже не думала, что с ней может произойти нечто подобное.

Он что-то произнес. У самого ее уха. Или издалека.

– Сара Сусанне… ты держишь не губку. Знаешь, что это?

Она не могла ответить, ей нужно было глотнуть, чтобы к ней вернулось дыхание.

– Ты держишь в руке мое сердце! Всегда!

* * *

Она начала считать сразу, как только послышался стук в дверь. Но когда пастор уже стоял в открытых дверях, она, увидев фигуру женщины за дверью, забыла, на какой цифре остановилась. Пасторша воспользовалась попутным транспортом и приехала домой еще до начала грозы. Никто, кроме нее, не посмел побеспокоить пастора сообщением о том, что молодая вдова арендатора, которой он всячески помогал, тоже лежит при смерти. Поэтому пасторша сама пришла в церковь.

Через мгновение пастор уже спешил к своей прихожанке, так и не объяснив жене, почему дверь церкви была заперта изнутри.

Когда Сара Сусанне вышла из церкви, пасторша стояла на крыльце, подобно галеонной фигуре на носу шхуны. Ветер рвал с нее шаль. Властное лицо посерело, красивый рот исказила гримаса, словно кто-то причинил ей сильную боль. Взгляд был ледяным. От нее веяло холодом.

– Я стучала очень громко. Несколько раз!

Потом уже Сара Сусанне не помнила точно, что пасторша говорила еще. И сказала ли что-нибудь она сама. Но последние слова пасторши прозвучали как приговор:

– Вы еще пожалеете, что приехали к нам! Отвечать на такое было бесполезно. Там и тогда Сара Сусанне не думала о том, что жена пастора может опозорить ее, распустив грязные сплетни, или что Юханнес узнает про запертую изнутри дверь церкви. Она понимала отчаяние пасторши и бессознательно надеялась, что ее желчь иссякнет, если ей не будет оказано никакого сопротивления. Во всяком случае, оправдываться она не стала. Да и что бы она могла сказать в свое оправдание? Что только она одна могла бы утешить двух человек в Гефсиманском саду?

Вместо этого она немного наклонилась вперед, словно не совсем поняла слова пасторши. Хотя прекрасно их поняла. Поняла каждой клеточкой своего тела. И ничего не могла поделать. Еще можно было объяснить то, что случилось, но объяснить то, как это выглядело, было невозможно.

Сара Сусанне почувствовала удар по щеке. Сильный. Плевок попал ей на другую щеку. Холодный.

Она прошмыгнула мимо женщины на крыльце и побежала прочь.

* * *

Сара Сусанне покрепче завязала на голове платок, поставила в лодку саквояж со своими вещами, оттолкнула лодку и прыгнула в нее. Дул встречный ветер, и она гребла изо всех сил. Это помогло ей бороться и с собой, и со всем остальным миром. Как только она оттолкнулась веслом от причала и доверилась волнам, на нее навалились вопросы. Так ли уж нужно было пастору спешить к вдове арендатора, как только он узнал о ее болезни? Ведь он видел глаза стоящей на крыльце жены. Видел ее отчаяние.

Теперь она сама поспешила уехать оттуда. От позора, которого хотела избежать. Как будто она что-то украла. Или кого-то ограбила. А может, она и в самом деле виновата?

Она с трудом справлялась с ветром, но справиться с течением было еще труднее. Лодка была тяжела, как намокшее бревно. Сара Сусанне схватила самую маленькую лодку, оказавшуюся далеко не лучшей. Кто хозяин лодки, она не знала. Соседняя усадьба находилась совсем близко. Вскоре Сара Сусанне увидела дома и пристань, к которой ей предстояло причалить. Она испугалась. И подумала, что, наверное, было бы лучше бежать через болото и заросли кустарника, чем выходить в море. Однако тот путь был не близкий. А у нее саквояж. Ветер неистовствовал, с неба низвергался настоящий библейский потоп, и ей приходилось часто вычерпывать из лодки воду. За одну минуту она промокла до нитки.

Зато ей было тепло. У нее замерзли только кончики пальцев. Пальцы, как когти, впились в тяжелые весла, но постепенно они распухли и потеряли чувствительность. Платок и шаль не мешали воде затекать за воротник, течь между грудями и по спине и приклеивать юбку к бедрам. Башмаки она сбросила и спрятала под скамью на корме, чтобы они не испортились. Сама она могла потом вытереться, согреться, царапины заживают быстро, а вот с обувью и платьем дело обстояло хуже.

Непогода только набирала силу.

Лодка ударилась о камень, но Сара Сусанне не могла понять, где она оказалась. Во всяком случае, это был не причал. Она подняла весла в лодку и с трудом прошла на нос, чтобы взять веревку. Потом подвязала юбки вокруг талии и выпрыгнула из лодки. Под ногами были острые камни и скользкие водоросли. Она попыталась тащить за собой тяжелую лодку, но ногам не во что было упереться, и лодка не поддавалась. В конце концов Сара Сусанне поняла, что надо сесть обратно в лодку.

Тогда шхера или камни, в которые лодка уткнулась, уже исчезли из глаз.

Книга четвертая

Дерево и рыбка

Я сижу с бабушкой Ольгой под деревом на Хамарёе. На берегу маленького озера, которое здесь называют Глиммой. Светит солнце, мы набрали ведерко черники. От муравейника идет едкий запах. Я чешу ноги и не знаю, кто меня покусал, муравьи или комары. Бабушка разожгла костер и принесла в кофейнике воды из ручья. Сейчас она распаковывает корзинку с едой, а дерево скрипит, шелестит, шумит. Ветер не достигает земли. Он прячется в верхушке дерева. Крона качается туда-сюда.

– Бабушка, дерево со мной разговаривает.

– И ты понимаешь, что оно тебе говорит? – спрашивает она.

– Да.

– И что же?

– Этого я не могу сказать.

Бабушка дает мне бутылку с соком и хлеб, посыпанный сахаром. Потом помогает вдавить черничины в масло.

– Это осина, она всегда разговаривает, и ее листочки похожи на зеленые сердечки. Видишь?

– Зачем ей столько сердечек?

– Она ими украшается, ими дышит и с их помощью разговаривает с людьми.

– А осина знает, что мама с бабушкой Элидой уехали на Юг и потому я приехала к тебе?

– Меня бы это не удивило. Но, надеюсь, ты не огорчена, что приехала к нам?

– А папа тоже приедет сюда?

– Нет. А разве он собирался?

– Нет.

Бабушка пьет из светло-серой чашки с синими цветочками. Это походная чашка.

Лицо у бабушки темное, нос большой. Вокруг рта живут морщинки, когда бабушка говорит или улыбается, они прыгают то вверх, то вниз.

– Ты тоскуешь по дому? – спрашивает она.

– Что такое тосковать по дому?

– Тоска по дому – это когда тебе хочется вернуться домой к родителям.

– Нет, значит, я не тоскую по дому.

– Вот и хорошо, тогда нам будет легче.

Из кармана передника бабушка достает носовой платок. Свертывает его жгутом и засовывает себе в нос. Видно, ей надо что-то оттуда вытащить. На это уходит время.

– Все эти полипы, – говорит она и смеется.

Я представляю себе, что полипы – это невидимые мухи, которые залетели бабушке в нос.

– Какого они цвета? – спрашиваю я.

– А бог его знает.

Мне непонятно, почему бабушка так спокойно относится к тому, что эти полипы грызут ее нос, а она даже не знает, какого они цвета.

Мы сидим на мысу почти у самой воды. Шлюпка наполовину вытащена на песок. Я встаю и подхожу к воде. Вокруг лодки по воде прыгают солнечные зайчики, и под водой тоже. И на большой розовой ракушке.

– Бабушка, я хочу достать эту ракушку! – Я показываю на воду.

– Ну так достань.

– А тут глубоко?

– Не бойся, с головой тебя не накроет.

– А как накроет?

– Чуть выше колен.

– А ты не можешь достать мне эту ракушку?

– Нет, для меня вода слишком холодная.

– А для меня не холодная?

– Это известно только тебе.

Я снимаю туфли, носки и иду по песку и камням.

– Мне больно идти без туфель.

– Конечно, больно, – соглашается бабушка и складывает все обратно в корзинку.

Я вхожу в воду. Она доходит мне почти до колен, но не выше. Я опускаю руку в воду, чтобы достать со дна ракушку. Неожиданно моя рука ломается, но мне совсем не больно. Я в страхе выдергиваю руку из воды. Она целая. Забыв о ракушке, я то опускаю руку в воду, то вынимаю ее из воды. Много раз. И каждый раз она остается целой. Потом я смотрю на ракушку. У меня в руке она белая. Она больше не розовая.

– Вода холодная? – спрашивает бабушка.

– Я забыла ее потрогать.

– Значит, не холодная, – говорит бабушка и выплескивает остатки кофе вместе с гущей в костер. Потом заворачивает черный кофейник в старую газету и кладет его в корзинку.

– Бабушка, давай весь день сидеть под деревом!

– Ты с ума сошла? Мы должны собирать ягоды.

– Какие, морошку?

– Мы будем собирать желтую чернику, – говорит бабушка и смеется.

– Это если мы кого-нибудь встретим и нас спросят, нашли ли мы морошку, мы скажем, что нашли чернику?

– Правильно, но лучше заранее поупражняться. Понимаешь?

– Но ведь тогда мы солжем!

– Конечно, солжем.

– А Бог на небесах рассердится на нас, если мы солжем?

– Думаю, у него нет времени заниматься такими пустяками. Но кто знает.

– А дерево? Дерево рассердится, если мы солжем?

– Нет, осина любит тайны.

– Тогда я люблю осину, – говорю я и прячу ракушку в мой красный рюкзачок. У него ремешки из настоящей кожи.

Мы идем на болото и собираем желтую чернику. Потом возвращаемся к лодке, чтобы плыть домой. На берегу бабушка насыпает на желтую морошку две пригоршни черники.

– Теперь мы готовы, – говорит она. – Теперь можем встретить кого угодно.

* * *

Бабушка Ольга живет в желтом доме на острове Хамарёе вместе с дядей Сверре и тетей Луисе. Вообще-то Луисе – бабушкина младшая сестра. Но она гораздо выше бабушки. Дядя Сверре иногда ездит на работу на велосипеде, и его нет целый день. Они оба очень добрые. Я думаю, что он найденыш, его нашли, когда он был маленький. Он здесь как будто чужой. Но сейчас о нем можно не думать, ведь его здесь нет.

Бабушкин дом стоит у дороги, в большом саду. В саду много цветов. И деревьев. Самое высокое – осина. Я учу названия всех цветов и кустов. Сибирские маки очень красивые, но у них такой вид, будто они едят людей. Я больше люблю ромашки и колокольчики. Они растут вдоль дороги, и мне разрешают их рвать. Но, вообще-то, мне позволяют рвать цветы только с Луисе или с бабушкой. Мы срезаем их ножницами и ставим в вазы во всех комнатах.

И в уборной тоже. В доме и на улице – всюду пахнет цветами. Луисе говорит, что это вредно для бабушкиных полипов. А бабушка говорит, что с этим ничего не поделаешь.

Мы часто едим гоголь-моголь. Сверре – мастер по обращению с взбивалкой. Мне в гоголь-моголь капают несколько капель рома. В желтой массе появляется коричневая ямка. Мы делаем гоголь-моголь, потому что у бабушки много яиц. В большом курятнике всегда громко кудахчут куры и лежит горка яиц. Если Сверре закрывает дверцу, чтобы в курятник не проник петух, я смело складываю яйца в корзинку.

Этот петух смертельно опасен. Однажды утром, когда я иду в уборную, он пролезает через сетку и, налетев на меня, клюет мои пальцы ног.

Я кричу так, что все сломя голову бегут ко мне. Большой палец на ноге выглядит скверно. Несколько дней я хожу с пластырем. Но теперь петуха больше не видно. И он больше не кричит. Когда я спрашиваю, где петух, взрослые переглядываются.

– Ему пришлось уехать, – говорит бабушка Ольга.

Сверре мастерит для меня маленькие грабли. Целый вечер он сидит на скамейке перед домом и кует зубья. Потом красит грабли белой и красной краской. Я уношу их в свою комнату на чердаке и кладу в кровать ближе к стене. От них пахнет краской, и они только мои.

Когда мы поедем на сенокос к дяде Артуру, я буду сгребать ими сено. Дядя Артур живет в той усадьбе, в которой выросли бабушка Ольга и Луисе. Должно быть, это было страшно давно. Усадьба называется Утеиде, там большие поля и много животных. Дом белый и большой. Жена дяди Артура, Олине, почти не выходит из кухни и все время готовит какую-нибудь еду. Она очень толстая и румяная. Если кто-нибудь просит ее выйти из дому, она говорит, что не переносит жару. Это странно, потому что на кухне еще жарче. Бабушка зовет ее Бедняжка Олине, но только если ее никто, кроме нас с Луисе, не слышит.

У Артура и Олине есть большой сын, он хочет мною командовать. Мне это не нравится, и я стараюсь держаться поближе к бабушке.

Когда мы вечером идем по крутым склонам, бабушка вздыхает. Она устала и считает, что дядя Артур должен починить свой хлев, пока тот не рухнул. Луисе тоже устала, но она молчит.

Она сразу уходит мыть телеграф.

Воду мы берем в роднике, или в источнике, на опушке леса. Он все время журчит, и из него бежит вода. Вокруг растет густая зеленая трава. В сухие дни нужно брать с собой ковш, чтобы с его помощью наполнить ведра. Ведра несут на коромысле и ставят в сенях на скамейку, покрытую клеенкой. Нужно не забывать закрывать их крышками. Сверре приносит домой маленькое оцинкованное ведерко, оно будет только моим. Я ношу воду для себя и могу распоряжаться ею как захочу. Старая треснувшая тарелка служит мне крышкой.

Однажды происходит нечто странное. Когда я зачерпываю в роднике воду, у меня в ведерке оказывается рыбка. Я приношу ее домой и всем показываю.

Сверре говорит, что рыбку нужно выпустить, иначе она умрет. Я никак не могу решить, съесть мне ее или выпустить. Сверре считает, что рыбка такая маленькая, что ее не хватит на обед даже кошке. И все-таки я не могу принять решения. Рыбка сверкает, как звездочка.

Постепенно она становится какой-то мягкой. Я понимаю, что конец рыбки близок, и отношу ее обратно к роднику. Беру в руку и чувствую, что она еще жива. Потом отпускаю в воду, и она быстро скользит под камень. Сильно взмахнув хвостом, рыбка исчезает. Я понимаю, что теперь у меня есть друг. Весь день я кручусь со своим ведерком возле родника и надеюсь найти новых друзей. Но других рыбок я не вижу.

Ночью мне снится, что рыбка вернулась. Мы плаваем с нею в роднике, и я рассказываю ей, что теперь всегда буду жить у бабушки Ольги. Утром в голове у меня только рыбка. Я решаю, что там, в голове, самое подходящее для нее место. Когда нужно, я извлекаю ее на свет Божий. Сижу подолгу в уборной или на камне, что лежит на тропинке, ведущей в лес, и разговариваю с ней. Голос рыбки похож на голос Луисе.

Она отвечает не на все мои вопросы. Но это неудивительно, ведь она не привыкла к вещам, которыми мы пользуемся на суше. Она, к примеру, не знает, что такое цветные карандаши. У меня есть железная коробка с цветными карандашами.

– Когда-нибудь я нарисую тебя и повешу на стену, – говорю я рыбке.

– Рыбы не могут жить на стене, – отвечает она.

– Это не важно. Ведь я знаю, что ты живешь в другом месте.

– Как-то грустно все получается, – говорит она.

– С возрастом это изменится. Ты и глазом не успеешь моргнуть, как уже сможешь жить на суше, – обещаю я рыбке.

– У меня нет даже имени, – печально говорит она.

– Неужели ты не знаешь? Тебя зовут Турстейн!

Луисе я зову тетя Висе. Она читает мне вслух книжки и комиксы. Рассказы из журналов и «Лофотпостен». Я единственный ребенок в доме. Дядя Сверре не женат, а тетя Висе не замужем. Дедушки у меня уже нет. У него в пальце получилось заражение крови. Тетя Висе говорит, что дедушка умер из-за своего упрямства – не пожелал идти к немцам за лекарством. Поэтому бабушка Ольга теперь вдова, как и бабушка Элида, правда, бабушка Элида вдова уже второй раз. Можно сказать, что она к этому привыкла. Я вспоминаю всех родных и знакомых, но среди них нет никого такого же упрямого, как этот дедушка.

Мы ходим на кладбище и убираем его могилу. Приведя все в порядок, бабушка садится перед могилой на корточки и вздыхает.

– Тебе нравится, как мы все пропололи, Ханссен? – спрашивает она у дедушки и поглаживает его между цветами.

Потом вытирает глаза и снова вздыхает.

– Ему нравится? – спрашиваю я шепотом.

– Да, он очень доволен нами обеими, – уверенно отвечает бабушка.

– А есть кто-нибудь, кем он недоволен?

– Ты похожа на своего отца, тот тоже любил задавать вопросы.

– Нет, не похожа, – возражаю я. Бабушка смотрит на меня, глаза у нее карие.

– Твой отец тоже был странным ребенком.

– Я не странная!

Бабушка Ольга вытирает о траву испачканные землей руки.

– Нет ничего плохого, если ребенок похож на своего отца. Он был такой выдумщик. Его все любили!

У маляра Ханссена на стене висит скрипка, на которой никто не играет. А еще он написал те почти черные картины, что висят в гостиной. На одной изображена буря, на другой – парусники. Если не считать того, что тетя Висе говорит о дедушкином упрямстве, она никогда никого не осуждает. Если кто-нибудь говорит, что кого-то не любит, она как-то странно затихает. И слова остаются витать вокруг того, кто их произнес. Тогда хорошо видно, что он со своими словами остался в одиночестве.

Каждый вечер, кроме воскресенья, тетя Висе моет телеграф. Вообще-то это работа бабушки Ольги. Потому что тете Висе и без того каждый месяц платят немного денег за то, что в ранней юности у нее была чахотка, и теперь ей нельзя делать тяжелую работу. Но об этом говорить нельзя. Иногда они моют его вместе, чтобы поскорее кончить работу или просто помочь друг другу.

Вернувшись оттуда, тетя Висе наливает воды в белый эмалированный таз. Он стоит на зеленой подставке в сенях около двери, ведущей в кухню. Она спускает передник и моет лицо, шею и плечи. Потом мочит тряпку, отжимает ее и трет ею между грудями и под мышками. Йордис, моя мама, называет ее роскошной статной дамой. Тетя Висе высокая, а бабушка Ольга низенькая. Бабушка всегда держит спину прямой. А тетя Висе как будто пытается спрятаться за поднятыми плечами. У них у обеих золотистая кожа и темные волосы.

На чердаке стоит сундук, ключ от которого есть только у тети Висе. В нем полно всяких таинственных вещей. Она собирала их, когда думала, что выйдет замуж и у нее будут дети. Однажды, когда мы в лесу рассматривали муравейник, я спросила у нее про этот сундук. Она говорит, что когда-нибудь у нее будет свой маленький домик. Сундук зеленый, и такими же зелеными будут и шкафчики на кухне. Как зеленые яблоки. Она говорит, что навязала зеленых прихваток для кастрюль и нашила зеленых полотенец. Или с зелеными полосками. Они лежат в ее сундуке.

Я все время спрашиваю: а что еще? И она отвечает. Перечисляет все, что там лежит. Иногда я даже не понимаю, что это такое.

– А можно мне посмотреть на это? – спрашиваю я.

Она задумывается, а потом говорит: может быть. Этим словам доверять нельзя. Но когда бабушке Ольге и Сверре пришлось пойти на чьи-то похороны, тетя Висе открывает сундук и показывает мне его содержимое. В сундуке пахнет нафталином и чем-то еще. Как цветами. Все, о чем мне говорила тетя Висе, лежит в сундуке. Однако, когда я это увидела, оно оказалось как будто меньше. Все аккуратно сложено, но слегка пожелтело. Простыни со связанными крючком кружевами. Гладкие и блестящие. Чашки и стеклянные вазочки. Новенький кофейник. Украшения и швейные принадлежности. Две книги с дарственной надписью «Фрёкен Луисе Эндресен». Шепотом она говорит мне, что эти книги написаны писателем Кнутом Гамсуном. По ним не видно, чтобы их читали.

– Почитаешь их мне вслух? – спрашиваю я.

– Возможно. Когда ты станешь постарше. Но брать их вниз нельзя.

– Почему?

– Их нужно было сжечь. Это позорные книги.

– Как это – позорные?

– Их объявили позорными после войны. Теперь нельзя держать в доме его книги. Говорят, что Гамсун был нацист, – шепчет она.

– Это опасно? – Я тоже перехожу на шепот.

– Это позорно! Но когда живешь там же, где жил он, и говоришь с теми же людьми, уже не так-то легко сжечь его книги. Он с женой и детьми жили в том большом доме, что стоит у подножья холма по дороге на Хауген.

– Ты его знала?

– Нет, его никто не знал. Он только писал книги. Но его жена подарила мне эти две книжки, когда я помогала ей с детьми.

Неожиданно тетя Висе начинает плакать. Я хочу спросить, почему она плачет. Но не знаю, как о таком спрашивают.

– Да-да, вот как бывает в жизни, – говорит она и сморкается.

Я нарисовала рыбку и повесила ее на стене в гостиной. Под синей полкой с красными, похожими на цветы завитушками. Сверре выпилил их лобзиком. Он говорит, что моя рыбка такая же красивая, как его полка. Но, по-моему, он надо мной смеется. На полке стоит маленький домик с двумя дверцами. В хорошую погоду из одной дверцы выходят двое детей, а если идет дождь, из другой дверцы появляется старая женщина. Такой у них порядок. Там есть еще один человек, но он стоит возле домика и не двигается ни в какую погоду. А еще есть лесенка, курица и оленья голова с рогами. Сверре говорит, что этот домик не игрушка.

Однажды бабушке Ольге сообщили по телефону, что за мной должны приехать Йордис и Ханс. Их пароход называется «Тьотта», он причалит в Престеиде. Тетя Висе рассматривает красную сыпь, которая неожиданно появилась у меня на животе и на шее. Кожа горит и чешется.

– Крапивница, – говорит Сверре, ему меня жалко.

Бабушка Ольга считает, что в этом виновата тетя Висе – это она разрешает мне есть все подряд. Щавель, зеленый лук, фиалки – что угодно. Я чешусь и заявляю, что с тетей Висе так разговаривать нельзя.

– Ты можешь пойти с нами на пристань, – говорит Сверре.

Я почему-то лягаю ногой ящик для дров.

– Обычно ты этого не делаешь, – замечает тетя Висе. Мне становится стыдно, и я сажусь под лестницу, что ведет на второй этаж, там стоит маленький стульчик.

До того как маляр Ханссен умер, он сделал этот стульчик для девочки, которую звали Гудрун. Она уже большая и живет в Швеции.

Сверре встречает Йордис и Ханса со своим велосипедом. В чердачное окно я вижу, как они возвращаются, на руле велосипеда с двух сторон висит по чемодану. Я сижу под лестницей. Теперь стульчик как будто мой.

Йордис входит в дом и зовет меня. Она садится передо мной на корточки, и мы становимся примерно одного роста. Йордис красивая, добрая, и от нее хорошо пахнет. Потом мы с нею идем в столовую к остальным. Все очень много говорят.

Ханс дарит мне куклу-негритенка в комбинезоне и клетчатой рубашке. У меня как будто пропали руки, но я говорю спасибо. Он смотрит на мой рисунок, что висит на стене, и говорит, что рыбка красивая.

– Это Турстейн, – говорю я.

– Турстейн? – удивляется Ханс.

– Ее так зовут, – сердито объясняю я.

Поездка на юг

– Я думала, этот салон только для пассажиров первого класса, – кисло проговорила какая-то дама, проходя мимо и устраиваясь как можно дальше от них.

Вообще-то салон на корме был почти пустой. Но громко вздыхающую даму с муфтой и в меховом воротнике, несмотря на жару, окружало недовольство, словно вонь от протухшей сельди.

– Мы можем перейти во второй класс, – тихо сказал явно смутившийся Фредрик.

Он расположился в салоне с Йордис и Агдой, пока Элида и остальные дети переносили на борт их багаж. Конечно, они шумели. Элида сняла пальто, от работы ей стало жарко. Волосы у нее растрепались, нос блестел. Шаль зацепилась за пуговицы блузки, но Элида этого не замечала. Она вытянула губы трубочкой и подошла к даме в мехах. Шаль тащилась за ней.

– Мы вам чем-то помешали, сударыня? – спросила она. Дама вздрогнула. Двое других пассажиров – господин, прикрывшийся газетой, и женщина с крохотной собачонкой в корзине – наблюдали за происходящим.

– Что вам угодно? – процедила дама в мехах и дернула себя за мочку уха.

Собачонка высунулась из корзины и тревожно зарычала. Хозяйка осторожно сунула ее обратно в корзину. Но собачонка тут же снова высунулась оттуда.

– Мы вам помешали, сударыня? – повторила Элида и уперлась руками в бока.

– Я не понимаю… – пробормотала дама и спрятала обе руки в муфту.

– Значит, мы обе не понимаем. Я, например, не понимаю вашу бесцеремонность! – Элида повернулась на каблуках и отошла к своим.

– Мама! – смущенно прошептала Анни и отцепила шаль Элиды от пуговки.

– Превосходно! – сказал Фредрик. – Тебе следовало бы возглавить нашу управу!

– Что со мной происходит? Не успел пароход отойти от берега, а я уже сорвалась! – вздохнула Элида, повернувшись спиной к даме, и поднесла к губам чашку с кофе.

– Так ей и надо! – сказала Эрда.

Но даже кофе не помог Элиде забыть этот эпизод. Она не помнила, чтобы кто-нибудь когда-нибудь упрекал их за то, что у них так много детей. Много? Пятнадцатилетняя Анни была тихая, добрая и вежливая девочка. Тринадцатилетняя Эрда могла иногда заупрямиться и раскричаться, если была сердита, но этого никогда не случалось при посторонних. Одиннадцатилетний Карстен был немногословен и послушен. Девятилетняя Хельга – серьезная девочка. Четырехлетняя Агда и годовалая Йордис могли, конечно, и плакать и капризничать, но ведь это естественно.

– Вы только подумайте, наш пароход называется «Финнмарк»! Он белый и прекрасный, как лебедь. Передняя часть мостика обшита благородным деревом. Длина парохода двести четырнадцать футов, и он развивает скорость четырнадцать узлов, – сообщил всем Фредрик.

– Откуда ты это знаешь? – спросил Карстен.

– Перед вашим приходом я успел поговорить со штурманом. Понятно, что он гордится своим судном. Надеюсь, вы помните, мы с вами читали, что в прошлом году на Иванову ночь, когда открывался новый маршрут на остров Рисёй, на борту этого парохода побывал король Хокон. Теперь все пассажирские суда, идущие по маршруту Берген – Киркенес – Берген, могут заходить в Стокмаркнес.

– Почему? – поинтересовалась Хельга.

Фредрик достал из кармана пальто карту и разложил ее на столике.

– До того, как в этом месте расчистили фарватер на Рисёй, – он показал на карте, где именно, – пассажирским пароходам приходилось идти через пролив Тьельсунд. Вот тут! Тогда к Стокмаркнесу было не подойти. – Фредрик провел пальцем по карте.

– Может, король сидел здесь, на этом стуле? – с любопытством спросила Эрда и от волнения забыла закрыть рот.

– Или на этом? – Хельга даже привстала.

– Думаю, он сидел в столовой, на корме. Там помещается сразу семьдесят человек. Но может, и в курительном салоне, – предположил Фредрик.

– А нам можно туда зайти? – спросил Карстен.

– Не сейчас, – сказала Элида.

– А вы обратили внимание на красивую трубу с синей полоской? – с волнением спросил Карстен.

Сестры кивнули.

– Если бы не Рикард Вит, мы не могли бы купить такие дорогие билеты, – заметил Фредрик.

– Кто это? – спросила Хельга.

– Рикард Вит – отец нашей пароходной линии. Одно время он был депутатом стортинга. Именно тогда он и убедил всех господ на Юге, что нам нужно хорошее пароходное сообщение.

– Ну ладно, я пойду в каюту, – сказала Элида.

– А можно мне еще немножко побыть здесь? – попросил Карстен.

– Нет! – ответила Элида резче, чем ей хотелось бы. Вопрос был решен.

После Стокмаркнеса море было спокойным. Когда они со всеми своими пожитками разместились в двух каютах, Элида вздохнула с облегчением и тут же заснула, прижав к себе Йордис. Фредрик занял вторую нижнюю койку. Агда была в другой каюте со старшими сестрами.

Из-за гула машины, движения и ритмичного поскрипывания корпуса судна Элида чувствовала себя предметом, который должен лежать на своем месте и не мешать обычному ходу событий. Однако вскоре Фредрик разбудил ее и попросил проводить его на палубу – ему хотелось посмотреть места, мимо которых они проплывали. Спросонья она отказалась. Но когда он с трудом поднялся на ноги и принялся шарить в поисках палки, проснулась Йордис.

Поднимаясь на палубу с Йордис в одной руке и держа наготове другую, чтобы в случае необходимости поддержать Фредрика, Элида кипела от гнева.

– Неужели ты не понимаешь, что мне тоже нужен отдых?

Фредрик остановился, держась за перила, – он был обижен.

– Могла бы раньше сказать мне об этом. Я бы тебя понял, – медленно, с большим трудом сказал он. Он уже преодолел большую часть лестницы.

– Я говорила! Ведь я тоже человек!

Он с удивлением повернулся к ней, молча протиснулся мимо нее и начал спускаться вниз. Сначала он опускал вниз здоровую ногу, потом подтягивал больную. Элида следовала за ним с ребенком, сидевшим у нее на бедре. Она вдруг с удивлением подумала, что именно так ходила все эти двадцать три года. С ребенком, сидевшим у нее на бедре или лежавшим в животе. Возилась с детьми. Но все-таки самым тяжелым было то, что случилось с Фредриком. Каждый раз, когда ей приходилось помогать ему, она невольно оскорбляла его. Вот и теперь он попросил ее пойти с ним на палубу, потому что боялся, что не сможет подняться туда один. А она? Ответила ему как сварливая старуха.

Элида заговорила, как только они снова оказались в каюте:

– Пожалуйста, не обижайся! Мне невыносимо, когда ты на меня обижаешься! Слышишь? Ведь только с тобой я могу быть и слабой и упрямой, какой угодно.

Он сел на койку, наклонив голову, чтобы не удариться о верхнюю полку. Похлопал по койке рядом с собой. В каюте был маленький иллюминатор, за которым, словно тень, плескалось море. Темное, с серебристыми водоворотами. Иногда были видны серые скалы и обледеневшие камни. Но Элида не могла понять, где они находятся, мимо каких берегов идет их пароход. А ведь только это ему и хотелось узнать, чуть не плача думала она. Вокруг них и в них самих звучала монотонная песня машины. Машина легко потряхивала их, подкидывала, чтобы потом спокойно снова вернуть в прежнее положение. На время.

С ребенком на руках Элида тяжело прислонилась к Фредрику, из глаз у нее текли слезы. Немного, но он их заметил и вытер тыльной стороной ладони. Рука была холодная, влажная и слегка дрожала.

– Я не обижаюсь, но я не умею читать чужие мысли, – грустно сказал он.

– Ты не понимаешь, что мне иногда нужно отдохнуть?

– Конечно, ты должна отдыхать. Я только подумал, что тебе тоже интересно посмотреть места, мимо которых мы проплываем… ландшафт…

– Плевать мне на ландшафт, – отрезала она. Йордис удивленно посмотрела на мать и потянулась к отцу. Элида отпустила ее. Вот, пусть обратит внимание на их собственный «ландшафт», подумала она. Жалкая, детская месть. Ей и самой это было ясно. Она вспомнила холод, разделявший их в последние дни. Этот холод возник после того, как приемные родители приезжали, чтобы забрать детей. Он так и остался между ними. Этот змей, вызванный Фредриком и лежавший между ними, стерег все, что бы она ни сделала и ни сказала. Она видела его в глазах тех, кто хотел им помочь. Позор! Кажется, это так называется? Фредрик показал всем, что он хороший отец, а она – плохая мать. Снова и снова та сцена возникала у нее перед глазами. Все, что она говорила и делала. И с каждым разом это выглядело все хуже. К тому же Элида вспомнила давние события. То, что теперь не имело уже никакого значения. И все-таки ей все вспомнилось. Вспомнилось все, что ее мать, Сара Сусанне, говорила о ее браке. О мечтателе Фредрике. Неужели мать оказалась права? Неужели она все время была права? Неужели Фредрик видел только то, что хотел видеть? Неужели сама Элида была глупа и не понимала, что он за человек на самом деле? Или уже тогда у нее появилось неприятное чувство, что ей предстоит одной бороться со всеми трудностями? Независимо от того, что Фредрик значил для людей в их селении, и от его работы в управе уезда. Он уезжал на заседания управы, а она оставалась в Русенхауге одна со всеми детьми. Неожиданно Элида вспомнила, что ведь ей и самой хотелось уехать. Что она мечтала посмотреть мир. Пусть ненадолго. Особенно если она могла быть уверенной, что Карстен, Хельга и Йордис остались с надежными людьми. Теперь, в суете, это забылось. Элиде стало стыдно, что она думала об этих троих детях, в том числе и о Йордис, как об обузе во время поездки.

Увидев лицо Фредрика, она устыдилась еще больше. Но понимала, что ни по отдельности, ни вместе они уже не распоряжаются своей жизнью. Они слились друг с другом. Годы запахали их в землю, как две сросшиеся картофелины, которым суждено остаться в земле навсегда. Их корни все больше переплетались друг с другом, а их потомство поднималось к свету. Она уже чувствовала приближающееся гниение и видела белые мертвые нити между ними.

– Теперь я понял. Тебе безразлично, где мы находимся, – спокойно сказал он, обнимая ребенка.

– Мне не безразлично. Просто я очень устала.

– И сердишься.

– Да, сержусь. А это плохо!

Она прекрасно знала, что нельзя сердиться на больных, дни которых уже сочтены. Но не могла не сказать о том, что у нее наболело.

– Я сержусь на себя за то, что была такой тряпкой, когда ты решил, что дети должны поехать с нами. Там, у всех на глазах, я выглядела просто дурой. Плохой, бессердечной матерью!

– Элида! Ты не плохая мать! Я и не подозревал, что тебя мучают такие глупости.

– Вот видишь, ты не понимал! Когда дело касается меня, ты не видишь дальше своего носа! Как ты мог передумать относительно детей, даже не поговорив об этом со мной?

Она не сразу поняла, что тяжелое дыхание, которое слышалось в каюте, принадлежит не ей, а ему. Внешне спокойно он гладил головку Йордис, а из груди у него с хрипом вырывалось неровное дыхание. Элида оторопела, потом выхватила у него Йордис.

– Господи, помилуй меня, это я виновата… – проговорила она.

– Я сам виноват. Но твои слова привели меня в отчаяние. Всю неделю ты носила это в себе и не сказала мне ни слова! За кого же ты меня принимаешь?

Большие глаза Йордис перебегали с одного на другого, она снова потянулась к отцу. Добившись своего, она сунула палец в рот и прижалась к нему.

– Я терзался, что из-за меня мы должны оставить детей. Думал об этом день и ночь. И когда за ними уже пришли… Ты простишь меня, Элида?

Она кивнула, не думая о том, простила она его или нет на самом деле.

Вскоре они вместе поднялись на палубу. Фредрик с картой в кармане пальто, она с ребенком, сидящим на бедре. Был уже поздний вечер, малышам давно полагалось спать, но было так светло. Нестерпимо светло. Господь, как всегда на Севере, не знает меры, думала Элида и щурилась, точно лемминг, вынырнувший из-под снега.

Пароход вошел в узкий пролив Рафтсундет, берега с обеих сторон были одинаковые. Залитые странным синеватым светом. На всем лежала серебристая пелена. Устроившись удобно в креслах на палубе и позволив детям стоять у поручней на некотором расстоянии друг от друга, Фредрик спросил, шепелявя из-за парализованных с одной стороны губ:

– Ты простила меня?

В ту же секунду Элида увидела, что Агда протиснулась между спасательной шлюпкой и поручнями. Одна. Элида молниеносно посадила Йордис Фредрику на колени и бросилась к Агде. Полы пальто взметнулись вокруг нее, точно знамя. К счастью, Эрда оказалась близко от Агды. Она схватила сестру и оттащила ее в безопасное место.

Когда Элида вернулась, Йордис сидела на ее месте, а Фредрик уже развернул на коленях карту.

* * *

Они ощутили непогоду, как только пароход вышел в открытое море. Собственно, Элида догадалась о приближении шторма по брызгам пены, летевшим вокруг шхер, когда они отчалили от Свольвера. Впереди их ждала ночь и широкий Вест-фьорд. Элида заснула, взяв к себе в постель и Агду и Йордис. Один раз она проснулась, потому что пароход резко накренился. В темноте перекатывались какие-то вещи. Некоторое время Элида лежала, борясь с болью в плече, которое перетрудила, собираясь в дорогу. Но потом снова уснула.

Однако ненадолго. Она проснулась, потому что кого-то рвало. Если ее что и разбудило, то именно этот звук. Она вскочила и зажгла свет. Из сетки на стене достала картонный пакет. Фредрик свесился с койки, его рвало прямо в узкий проход. Подставляя ему пакет, Элида старалась, чтобы его рвота не попала на нее. Едкий летучий запах быстро заполнил каюту.

Агда проснулась и заплакала, увидев отца в таком состоянии. Йордис тоже проснулась и хотела слезть с койки. Но тут начало рвать Агду. Элида как могла успокаивала ее, стараясь держать на некотором расстоянии от себя. Пароход дал сильный крен. Элида накинула пальто, схватила под мышку Йордис и с трудом выбралась в коридор. Когда пароход поднимался на волне, она хваталась за ручку двери. Когда съезжал с нее, ей казалось, что ее ноги болтаются в воздухе. Она опустилась на пол, зажав ногами Йордис. Наверное, это и было как раз то, что называли «лежать по погоде». Оставалось только покориться своей участи и продолжать дышать.

Старшие дети заперли дверь каюты. И пока верх и низ, право и лево менялись местами, Элида, не выпуская из рук Йордис, держалась за ручку двери и лбом стучалась в нее. Наконец Анни, моргая, открыла дверь.

– У папы и Агды морская болезнь, присмотрите за Йордис.

– У Карстена тоже, – слабым голосом проговорила Анни.

Когда Элида вернулась в свою каюту, Агда сидела у Фредрика и громко рыдала, он как мог утешал ее. Элида быстро выставила в коридор грязные картонные пакеты и приготовила новые. Потом начала мыть Агду. Вода капала, словно из пипетки. Стены были там, где должен был находиться пол. Элида сдернула с коек запачканное белье, свернула его, подтерла этим свертком пол и выбросила сверток в коридор. Пуговицы на пальто Фредрика терлись о переборку. Этот противный звук проникал до мозга костей. Большой чемодан болтался между койками. Ведерко с молоком, которое, по мнению Элиды, надежно стояло среди вещей, отправилось в самостоятельное путешествие. В последнюю минуту она схватила его и, зажав ступнями, осматривалась в поисках подходящего места.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она Фредрика и протянула ему чистое полотенце.

– Неплохо, только я очень грязный. Бедная ты моя, у тебя не муж, а огородное пугало! – простонал он.

Если бы не вонь и грязь, Элида подумала бы, что он сейчас рассмеется. И тут же поняла, что именно это он и пытается сделать. Тогда она сдалась и засмеялась вместе с ним. Она сидела на койке, зажав ступнями ведерко с молоком, и из нее вырывался смех, похожий на писк.

– Пока есть ветер, есть надежда! Вот когда сгустится туман и ветер стихнет, тогда все пропало, – сказал он.

* * *

Из Трондхейма они поехали по новой железной дороге через Доврские горы. Дети по очереди оккупировали Фредрика, они хотели сидеть с ним, чтобы он мог отвечать на все их вопросы. Элида проводила его до уборной в конце коридора. Она стояла снаружи и ждала. Он чувствовал ее страх в придачу к своему собственному. Проклятые железные когти страха впились ему в грудь. В зеркале над умывальником он видел чужое лицо. Синюшная кожа. Противный пот струился по нему, хотя он нисколько не напрягался. Фредрик плеснул на лицо немного воды и попытался привести в порядок волосы. Глаза налились кровью, дыхание было прерывистое. Собственный вид был ему невыносим. Он постоял минутку, надеясь, что хватка когтей немного ослабнет, и открыл дверь.

– Тебе больно? – сразу спросила Элида, беря его под руку, когда он вышел. Вот когда Фредрик пожалел, что она видит все.

– Пройдет, как только я сяду, – ответил он.

– Ты только не волнуйся. И не надо спешить. Ведь мы уже в поезде, – сказала она.

– Да, – коротко бросил он и беспомощно повис у нее в руках. Так они вернулись в свое купе.

Справлюсь ли я с этим? – подумал он, садясь на свое место. Что будет с Элидой, если я не выдержу?

Поезд шел дальше, и мысли о вдовстве Элиды постепенно отодвинулись в сторону, словно пакет, который можно забрать позже. Наконец стиснутое в комок сердце заняло у него в груди свое место. Как ни странно, боль словно уснула. Большие усадьбы. Поля. Лес. Жителям этих мест повезло с лесом. Фредрик просто не мог тратить свое драгоценное время на то, чтобы предъявлять счеты жизни, пока эти великолепные хвойные леса бежали мимо окна вагона. Если б это не было столь невероятно, он попросил бы Элиду повернуть ручку тормоза, чтобы все сбежались к нему. И согласились вынести его из вагона и положить под большую ель. В укрытие, куда не попадает снег и где он оказался бы в гнезде из благоухающих веток. Но вокруг них сидели дети. А Элида? Она была не в настроении думать о чем-либо подобном.

Фредрик знал, что сам он поступил бы иначе, но не совсем представлял себе, как именно. Во-первых, он написал бы Саре Сусанне и попросил бы ее помочь им с деньгами. Даже если б ему пришлось просить об этом за спиной у Элиды. По крайней мере, он знал бы, что предпринял попытку. Ему была непонятна непримиримость Элиды по отношению к матери. Ведь все знали, что Сара Сусанне в Хавннесе желает своим близким только добра. Элида не могла винить мать за то, что мать хотела, чтобы ее младшая дочь чего-то добилась в жизни. А что было бы, если бы он тогда не уговорил Элиду выйти за него замуж? Лучше или хуже сложилась бы жизнь каждого из них? Может, он кое-как и наскреб бы денег, чтобы продолжить учение? Изучал бы историю? Писал бы в газетах? Уговорил? Да, он это признавал. Благословенная страсть подчинялась только своим законам. И тут они с Элидой были равны. Они родили десять здоровых детей. Мужества на это не требовалось, но и жалеть об этом не следовало.

Пусть великие подвиги совершают такие люди, как Руаль Амундсен. Фредрик считал, что люди вовсе не должны быть одинаковыми. Ведь тогда орды героев вечно бороздили бы моря и пересекали ледяные пустыни. Из-за чего в мире было бы еще больше вдов и сирот, потерявших кормильцев. В Нурланде, несомненно, героями считались старший в рыболовецкой артели и хозяин рыбацкого селения, которые умели изощренно браниться. Люди, которые, стоя на одном берегу Вогена в Бергене, могли перекликаться с теми, кто стоял на другом, посылая их к черту и его бабушке.

Еще в сельской школе он на собственном опыте понял, что если ученик хорошо отвечает на вопросы учителя, это еще не значит, что он будет главарем и на переменах. Если ты плохо ходишь на лыжах и у тебя слабая глотка, тебе придется смириться с тем, что на твою долю выпадут самые твердые снежки.

Такой твердый снежок, брошенный Господом Богом, угодил ему в сердце.

Это удивляло Фредрика, потому что с Господом у него не было никаких разногласий. Он не богохульствовал и не сравнивал себя с библейским Иовом, однако перед отъездом попытался заново перечитать Книгу Иова, чтобы понять, насколько ничтожны его собственные страдания. Но он не мог просить Элиду читать ему вслух о страданиях этого несчастного. Из всего, что на Фредрика свалилось, его больше всего мучило ослабевшее зрение. Он держался как мог. Готовился к худшему. Но иногда все-таки упирался в черную стену.

Эрда и Карстен вполголоса, но сердито спорили о каком-то найденном ими журнале. Анни завладела вниманием Агды, играя с ниткой, выдернутой из старой пижамы. Она наматывала ее на пальцы и делала из нее разные узоры.

Элида распаковала корзину с едой. Налила сок. Раздала детям. Смахнула крошки и вытерла капли. Под глазами у нее были черные круги, коса расплелась.

– Удели себе время и займись собой, – тихо сказал ей Фредрик.

– Сейчас?

– Да, я посижу с детьми. Возьми расческу, крем. Тебе надо немного побыть одной.

Она смотрела на него. С удивлением. С отчаянием. И наконец, сердито.

– Не понимаю, чего ты хочешь? Я не могу всегда выглядеть как кукла. – Губы у нее дрожали.

Он понял, что и на этот раз победа на его стороне.

– Я только хочу, чтобы ты немного побыла одна.

Она не ответила, но через несколько минут взяла сумку и вышла из купе. Агда хотела пойти с нею, но Элида решительно посадила ее на колени к Фредрику. Когда она вернулась, прическа была в порядке и все было тихо.

Они сидели рядом, и поезд мчал их через пустынные заснеженные горы, с которых текла вода почему-то цвета мочи. Фредрик заметил ее настороженный взгляд, улыбнулся и взял себя в руки. Потом наклонился к Хельге, которая крутила нитку с надетой на нее пуговицей. Как ни странно, рука вдруг послушалась его и заставила нитку растягиваться, как резинку. Нитка то растягивалась, то сжималась. Растягивалась и сжималась. Фредрик передал нитку с пуговицей Хельге и показал ей, как это делается.

Жизнь была нитью с крутящейся пуговицей. Она то растягивалась, то сжималась. Как долго?

Элида протянула руку отцу, чтобы он помог ей подняться на борт шхуны. Ей было одиннадцать лет, и она отправлялась с ним в Трондхейм. Она просила и умоляла его об этом с раннего детства. Знала, что, если бы все зависело только от него, она бы уже давно там побывала. Но Сара Сусанне была иного мнения.

– Элида еще слишком неосторожна, пусть подрастет, – обычно говорила она.

И вот Элида стоит на борту, а мать с берега машет ей рукой.

– Береги девочку, Юханнес! – крикнула она мужу. Отец приподнял зюйдвестку и кивнул. Потом сделал знак юнге, чтобы тот отдал концы. Матрос оттолкнулся веслом, и шхуна отошла от причала. Ветер надул большой четырехугольный парус так, что опоры взвизгнули и полотно словно негромко выстрелило. Элиду охватила бурная радость. Когда в устье фьорда ей разрешили подержать штурвал, Элиде показалось, будто ей принадлежит весь бескрайний мир.

– Папа, когда я вырасту, я стану у тебя матросом, – сказала она серьезно.

И он кивнул ей, словно уже давно думал об этом. Потом раскурил трубку и уставился вдаль, не обращая внимания, верно ли она держит курс. Его темное обветренное лицо было покрыто морщинами. В углах глаз светлели ямки, как будто туда не доставало солнце. Перед долгим путешествием он подстриг светлые волосы и бороду. Светлые глаза скользили по морю, он улыбался. Наконец он достал свой блокнот и карандаш. Показывая на горы и берега, он писал в блокноте их названия. Когда судно поднималось на волне, блокнот словно повисал в воздухе, но потом снова послушно ложился к нему на колено.

«В Трондхейме мы пойдем в самый лучший магазин и купим тебе нарядное платье. А в гостинице выпьем сока и поедим пирожных с кремом. Собор в Трондхейме прекрасен, как сказочный замок. Скоро мы все это увидим. Ты и я», – писал он.

Другая страна

Хильмар и Рагнар, похожие на две статуи, встречали их на вокзале. Они только что закончили работу на фабрике в Старом городе, но успели умыться и немного привести себя в порядок у попавшейся им по пути колонки.

Приветствия, объятия. И вот наконец они сидят перед вокзалом на скамейке и на своих чемоданах и говорят все разом, перебивая друг друга. Город тоже говорил о своем. Чужое бесформенное существо с его скрежетом, звонками трамваев и беспрестанным цоканьем копыт по брусчатке. С запахом угля, гнилой капусты, конского навоза, пыли и старых газет. Газеты слегка пахли кардамоном, и казалось, что их вынули из выгребной ямы.

Элида как будто попала в центр мира. В темноте мимо летели голоса. Из-под шалей, фуражек и шляп, похожих на клумбы Сары Сусанне, иногда доносился аромат духов или одеколона. Дома с карнизами и высокими окнами упирались прямо в небо. Если все это так сильно подействовало на нее, что же тогда чувствуют сейчас дети?

Кристиания оказалась совсем не такой, какой Элида представляла ее себе. Хотя какое у нее могло быть представление о большом городе? Во всяком случае она не предполагала, что город явится ей в виде сказки, где спешат толпы людей и в темноте светятся газовые фонари. Их желтоватый свет пробуждал в Элиде странные чувства. В том числе счастье.

От вокзала до Брюна им предстояло ехать на недавно пущенном трамвае, но они не могли взять с собой в трамвай весь багаж. Хильмар и Рагнар раздобыли напрокат тележку, которую позже должны были вернуть. Как только семья прожила эти месяцы, когда Хильмар и Рагнар жили уже в столице? Благослови Бог их умелые руки!

– Смотрите, трамвай как будто упирается щупальцами в провода! – с волнением воскликнул Карстен.

– Через них он получает электрический ток и едет, – объяснил Хильмар.

– И у него есть открытая веранда! Он похож на маленький поезд, – заметила Хельга, словно давно привыкла к трамваям.

Элида часто со страхом думала, как они будут жить у Хельги, старшей и религиозной сестры Фредрика. Но тетя Хельга приняла их с распростертыми объятиями. Особенно Фредрика. Раскинув руки и благоухая кофе, она встретила их на крыльце в открытых дверях. Ее дом стоял на склоне выше остановки трамвая. Среди новых домов он единственный был старый. Красная краска давно облупилась. Когда-то за садом, наверное, ухаживали, но это было давно. Дикий виноград, или какое-то другое вьющееся растение, добрался уже до крыши, словно дом стоял здесь с незапамятных времен. А все новые дома как будто выросли здесь за одну ночь.

В маленькой прихожей дети пришли в восторг от чепца с красными лентами и форменного пальто тети Хельги, висевших на вешалке. Маленькой Хельге, названной в честь тети, разрешили примерить чепец. Агда тоже захотела его примерить, но тетя сказала, что примеряет только тот, кто носит ее имя, и, взяв Агду за руку, прошла с нею в гостиную.

Там уже был накрыт стол и приготовлены бутерброды с сыром и колбасой. Перед тем как приступить к еде, тетя Хельга сложила руки и склонила голову. Хильмар и Рагнар сделали то же самое, и тогда все остальные поняли, что здесь так положено. Пока тетя напевно и весело читала молитву, словно исполняла какую-то застольную песню, ее крупная фигура раскачивалась из стороны в сторону.

Но после еды все ее внимание сосредоточилось на Фредрике. Она заставила его лечь на диван и укрыла пледом. И, сев на пуфик возле дивана, обрушила на брата свою заботу и слова из Писания.

Дом вместил всех, хотя им пришлось воспользоваться раскладными кроватями. Элиде было сказано, что они могут занять весь второй этаж, кроме тетиной комнаты. Хильмар и Рагнар уже занимали одну комнату. В ней можно было положить и матрас для Карстена. Оставалось еще две комнаты. Одна – для девочек и одна – для Элиды, Фредрика и младших детей. Постепенно они раздобудут недостающие кровати для всех.

После того как Йордис была уложена, Элида с девочками занялись кухней. Все было сделано очень быстро. На кухне царил спартанский порядок, хотя до настоящего блеска было далеко.

На другой день утро началось рано. Тетя Хельга собиралась идти в контору Армии спасения на Пилестредет, контора находилась недалеко от Риксгоспиталя, куда должен был лечь Фредрик. Старшим мальчикам нужно было на обувную фабрику в Старый город.

Элида не спеша переходила от окна к окну. Моря отсюда видно не было. Но это она знала заранее. Дом стоял на большом холме, заросшем деревьями, места тут было много. Грязная дорога проходила совсем близко от окон гостиной. В соседнем доме еще не были вставлены окна, там хлопотали несколько рабочих в комбинезонах.

Фредрик был рад, что их путешествие закончилось, ему требовался отдых. Элида с детьми пошли пройтись, чтобы познакомиться с ближайшими улицами. Весна здесь уже началась. Снега почти не осталось. А тот, что еще лежал у обочин, был грязный и коричневый, как коровий навоз. Деревья были очень высокие. Покрытые почками, они стояли во всем своем великолепии. Карстен спросил, как они называются, но Элида этого не знала.

– Спроси у отца, может быть, он знает, – сказала она.

– Как он может знать, если он их даже не видел? – удивился Карстен.

– А ты их ему опиши!

Цветочные луковицы уже проросли, словно наступило лето. Днем солнце грело довольно сильно и стояло высоко.

– Когда мы приехали вчера вечером, здесь было темнее, чем у нас дома, и небо было почти фиолетовое. А сейчас тепло и светло, – сказала Хельга и сорвала несколько маленьких белых цветков, которые в изобилии росли по краям дороги.

– Они завянут, пока ты донесешь их до дому.

– Тогда я нарву новых. Это для папы.

– Они его порадуют, – с отсутствующим видом сказала Элида. Она несла Йордис, ставшую довольно тяжелой.

Дома Фредрик уже волновался, не заблудились ли они в этом мире, как он выразился. Сестра дала ему книгу, где было написано, что Брюн – это название старых усадеб, находившихся на западном берегу Алны. Очевидно, это название произошло от слова bru – мост. Он вычитал также, что Брюн находится примерно в четырех километрах от города и что когда-то в этой реке добывали жемчуг.

Когда Хельга поставила перед Фредриком чашку с белыми цветами, он поблагодарил ее и сказал, что это анемоны. А вот названия дерева, которое ему описал Карстен, он не знал. Но тут же решил, что, как только достаточно отдохнет, пойдет туда и посмотрит, что это за деревья.

– Это когда? – поинтересовался Карстен.

– Там увидим, – неопределенно ответил Фредрик. – Но ты нарисуй мне, как выглядят листья и как расположены ветки. Тогда мы посмотрим в какой-нибудь книге о деревьях. Тетя нам поможет. Не огорчайся, – прибавил он.

Обедали вечером, когда старшие мальчики вернулись с фабрики, а тетя Хельга – из Армии спасения. Элида сварила бульон, и они ели его с лепешками. После обеда, сложив руки и поблагодарив за еду, тетя взяла свою полосатую тарелку с трещиной, из которой ела только она, ополоснула ее под холодной водой, вытерла и поставила в буфет на определенное место. То же самое она проделала и со стаканом для воды.

Элида невольно вспомнила старого работника, который доживал свои дни у них в Хавннесе, когда она была маленькая. Он тоже держал свои вещи в строгом порядке. Чайную ложку он засовывал в трещину в бревне, а цинковую тарелку облизывал и ставил на подоконник. Тетя Хельга все-таки прятала свою тарелку в шкаф. Это вызвало у детей улыбку, но они были хорошо воспитаны и не показали виду.

– Хельга, давай решим, сколько мы будем платить тебе за жилье, – сказала Элида, когда дети были уже уложены и взрослые сидели вокруг стола.

Хельга широко раскрыла глаза, взгляд у нее стал острым, словно Элида неожиданно чертыхнулась.

– Вот уж не думала, что услышу от тебя подобную глупость! Как только это пришло тебе в голову? Думаешь, я смогу посмотреть в глаза Господу, если возьму деньги за то, что Фредрик и ты с детьми недолго у меня поживете? По-моему, Элида, ты лишилась рассудка!

Она так разволновалась и была так обижена, что они уступили.

Фредрик неожиданно пожелал им доброй ночи и начал с трудом подниматься по лестнице. Как будто этот разговор был для него слишком тяжел. Или не нужен. Ведь он хорошо знал свою сестру.

Когда Элида поднялась наверх и увидела, что он еще не спит, она сказала ему то, что думала:

– По-моему, ты все-таки должен немного заплатить ей.

– Мы уже говорили об этом, – устало сказал Фредрик.

– И что?

– Договорились, что перед отъездом домой мы отдадим некоторую сумму Трущобным сестрам.

– Ты мне об этом ничего не сказал.

– Я просто забыл.

– Трущобные сестры! Как это страшно звучит!

– Именно там и работает Армия спасения. Хельга постоянно работает среди них. В трущобах.

Элида промолчала. Она разделась и получше укутала Йордис, которая спала в плетеной корзине, раздобытой Хельгой. Корзина поскрипывала при малейшем движении девочки. Агда спала с матерью. С этим ничего нельзя было поделать, она решительно отказывалась спать одна.

– Как ты себя чувствуешь? – шепотом спросила Элида, ложась в кровать.

– Со мной все в порядке, – успокоил ее Фредрик.

– Тебе страшно ложиться в больницу?

– И да и нет. Через это нужно пройти. Но я думаю о тебе, на тебя столько свалилось.

– Мы разделим обязанности. Ты ляжешь в больницу. А я займусь всем остальным.

– Спасибо! – прошептал он. И попросил через минуту:

– Открой, пожалуйста, окно!

Она встала с кровати и приоткрыла окно. Постояла возле него, чувствуя, как по ногам бежит холод. Потом вернулась к кровати и потрогала лоб Фредрика. Холодный и влажный. Накинув куртку, она ждала, не попросит ли он снова закрыть окно. И услышала, что он спит.

* * *

Хельга проводила Фредрика и Элиду в Риксгоспиталь. Это было недалеко от ее работы. Она хорошо знала город и всюду чувствовала себя уверенно. Но для Фредрика эта поездка оказалась трудной, у него были боли в груди и высокая температура. Трамвай кружил по улицам, полз через населенные районы и по пустырям. На лбу у Фредрика выступили капельки пота, руки, лежавшие на коленях, дрожали. Глаза почти все время были закрыты.

Потом они два часа ждали в коридоре своей очереди. Хельга в форме Армии спасения с красными погонами на плечах беспокойно ходила взад-вперед и разговаривала с сестрами милосердия как со старыми знакомыми. Но когда подошла их очередь и она хотела пройти с Фредриком в кабинет, он остановил ее.

– Подождите здесь, – решительно сказал он и вслед за сестрой милосердия скрылся за дверью. Увидев, как плохо он себя чувствует, сестра взяла его под руку. Элида глотнула воздуху.

Они с Хельгой остались в приемной. Хельга рассказала о каком-то своем знакомом, которого чудесным образом излечили от болей в сердце, теперь он, как ни в чем не бывало, даже ходит в горы. Но тот знакомый был верующий. Оказывается, очень важно не терять веру. Какие у Элиды отношения с Богом?

Элида быстро ответила, что она верит в Бога. Но когда Хельга предложила ей вместе помолиться за Фредрика, она отрицательно помотала головой. В приемной было слишком много народу.

– Нет, Хельга, не сейчас!

Хельга уступила и снова начала ходить взад-вперед по приемной. Поля ее чепца смотрели то в пол, то в потолок. Время от времени она останавливалась и вздыхала. Ноги в солидных ботинках не двигались, но подол форменной юбки слегка колыхался. Элида не сразу поняла, что ее невестка все время молилась на ходу, молилась одна, в полном единении с теми силами, которых Элида не могла понять при всем желании.

Из кабинета сестра вывезла Фредрика в инвалидном кресле. Элида еще раз глотнула воздуху. Почему, неужели ему именно здесь стало хуже? Фредрик слабо улыбнулся. Так нужно – кабинеты, где проводятся обследования, находятся далеко отсюда, объяснил он. Сегодня его еще не положат, он должен ждать вызова. Что бы это могло означать?

Последнее окончательно вывело Хельгу из себя. Она начала долго жаловаться какой-то сестре, которая не имела никакого отношения к их делу. Круглое светлое лицо Хельги от возмущения покрылось красными пятнами. Голос звучал властно. При выдохе губы вытягивались и становились похожи на воронку. Грудь колыхалась.

Фредрик встал с инвалидного кресла и взял Элиду под руку. Не взглянув друг на друга или на Хельгу, они направились к выходу.

* * *

Тетя Хельга утратила веру в Риксгоспиталь. Зато она написала и позвонила целителю Марчелло Хаугену. Он вместе с матерью жил на вилле «Арьюна», красивом доме в Уллеволе. Целитель не был женат, мать варила ему кофе и помогала принимать посетителей. Они приходили к нему толпами, чтобы получить совет, помощь, здоровье, найти воду, собственность или потерянных родственников. Последним он занимался вместе с Армией спасения и тетей Хельгой.

– Два года назад я привела к Марчелло одного нашего работника, – рассказала она. – Он был так слаб, что мне приходилось его поддерживать. Ни один врач не мог понять, что с ним. Я стояла с ним рядом, когда Марчелло исцелил его наложением рук. Не так, чтобы он выздоровел в ту же минуту, как исцеленные Иисусом Христом, но уже на другой день этот человек мог ходить без посторонней помощи. И теперь, два года спустя, он читает проповеди как солдат Армии спасения! Говорю вам, это все Господь Бог! Никто, кроме Него! Это от Бога Марчелло Хауген получил свой благодатный дар. Я не встречала более одухотворенного человека. Он спасет Фредрика!

Но Рисгоспиталь опередил Марчелло Хаугена. Через неделю Фредрика положили в клинику. Тогда же Эрда, Карстен и Хельга начали ходить в школу. Тетя вершила свои дела у несчастных, у которых, как она говорила, не было никого, кроме нее. Иногда она уходила из дому так же рано, как Хильмар и Рагнар.

Перед уходом она читала маленькую проповедь для себя и тех, кто уже встал. Она никого не принуждала слушать ее, но Хильмар и Рагнар уже довольно давно жили у тети Хельги и потому воспринимали это как часть утреннего ритуала. Она молилась за них за всех, называя каждого по имени, и пела хотя бы один духовный гимн. Чаще всего «Христос – наш некоронованный хёвдинг[12]».

Когда Элида заметила, что никогда не слышала этого гимна, Хельга объяснила, что его написала ее начальница Отилия Туннинг.

– Это ее мы должны благодарить за «Трущобных сестер», дом отдыха в Аскере и дом для матерей. Она олицетворяет в Норвегии всю Армию спасения. Ноги ее твердо стоят на земле, но одна рука всегда находится на небесах.

Элида подумала, что эта Отилия Туннинг и Хельга, наверное, очень дружны, потому что у Хельги на ночном столике стояла фотография Отилии. Это была красивая серьезная дама с коротко подстриженными волосами. Из-под волос, как у мужчины, были видны уши.

По всему дому лежали бумажки с цитатами из Библии. Хельга называла их Манной. Она уверяла, что хорошо помнит, где лежит какая цитата. С нею никто и не спорил. Элида не могла понять, как в доме, в котором живет только один человек, может быть столько случайных вещей. Очевидно, Хельга считала, что все они рано или поздно могут понадобиться. Кому-нибудь пригодиться. Обсуждать это не полагалось, ведь они и сами пользовались ее гостеприимством.

Но когда Фредрика уже положили в клинику, Элида и Анни начали мыть дом и наводить в нем порядок. Йордис и Агда следовали в фарватере с водой и мылом.

– Хорошо, что я до отъезда успела конфирмоваться, – сказала Анни, взбивая пену. Они собирались вымыть стену над раковиной в кухне. Анни унаследовала овальное лицо Фредрика, его высокие скулы и намек на ямочку на подбородке. Она и внутренне была на него похожа. У нее был спокойный, легкий характер, и она никогда не поддавалась унынию.

– По-моему, у тебя на конфирмации не было даже нарядного платья… – вздохнула Элида.

– Ну и что? Мне все-таки подарили и платье и псалтырь. Я только не понимаю, почему бабушка Сара Сусанне не приехала на мою конфирмацию? Только прислала псалтырь. Ты ее не пригласила?

Элида замерла. Тряпка повисла между струей воды и краем раковины.

– Так получилось, она не смогла приехать, – ответила Элида.

Анни перестала взбивать пену. Пена, как выстиранная шерсть, лежала вокруг ее рук.

– Я давно поняла, что у тебя с бабушкой плохие отношения, – сказала она.

– Не плохие. Просто мы не всегда были согласны друг с другом.

– Почему?

– Это давняя история… У нее были свои планы относительно меня.

– Ты нам никогда не говорила об этом. Какие планы? – с любопытством спросила Анни.

– Она не хотела, чтобы я выходила замуж… так рано…

– Я слышала, что Хавннес, где ты выросла, очень красивое место.

– Да.

– Мне жалко, что я плохо знаю бабушку. Сколько ей лет?

– Больше восьмидесяти, – ответила Элида, и ее руки снова задвигались.

– Значит, она может скоро умереть? А мы так и не познакомимся с нею?

В это время Йордис поскользнулась в луже и ударилась головой о край табуретки. Элида взяла ее на руки и стала качать. Поцеловала вскочившую на голове шишку. Осторожно подула на нее, и Йордис успокоилась.

О Саре Сусанне они больше не говорили.

Клиника и прогулка по городу

Первый раз, когда Элида пришла к Фредрику, он, во всем белом, показался ей чужим, несмотря на лежавшие у него на тумбочке знакомые газеты и книги, которые ему принесла тетя Хельга. Элида не знала, как ей себя вести.

– Садись, Элида! И чувствуй себя как дома! – Он засмеялся и кивнул на стул. На соседней кровати лежал больной, он хрипел, глаза у него были закрыты. – Я уже привык к этому, – шепнул Фредрик, глядя на больного.

Элида поставила в стакан собранные детьми анемоны. Потом подвинула стул поближе к кровати и села.

– Я думал, к твоему приходу мне станет получше и я смогу сидеть, но сейчас чувствую, что мне не стоит садиться. Не возражаешь?

– Конечно, лежи. – Она обняла его.

Разговор как-то не клеился. Она чувствовала себя дальней родственницей, случайно заглянувшей к больному.

– Наверное, тебе здесь одиноко?

Нет, он не настолько чувствителен, к тому же здесь сотни людей.

– Как ты приехала? – спросил он.

– С Хельгой, она ехала на работу. Хельга нарисовала мне карту на вощеной бумаге и написала названия улиц, чтобы я не заблудилась. Так что я спокойно могу одна вернуться домой на трамвае. Трамвай стоит пятнадцать эре. Я могу доехать от Брюна до Стурторгет. И так же вернуться обратно. Пройтись тоже не мешает. Город похож на лабиринт.

– Мне так хочется поскорее поправиться и походить по городу… А как дети?

– С малышами осталась Анни.

– Это хорошо. Ты сама тоже погуляй по городу. Не жалей на это времени. Сделай это ради меня. А потом расскажешь мне, что ты видела. Мне требуется не только больничный воздух. Это тебе задание на следующий раз. Прогуляйся, когда уйдешь от меня!

Элида послушалась его. Сначала она прошлась по Пилестредет, откуда могла найти дорогу назад, на Стурторгет, к остановке трамвая. Судя по названию улицы, она догадалась, что когда-то здесь была ивовая аллея. Теперь аллеи больше не было. Вскоре Элиде попалось большое здание, от которого пахло солодом и пивом, над необычными воротами висела вывеска «Фрюденлюнд». Но вот запах пива сменился явственным запахом табака. Должно быть, здесь была табачная фабрика. Наверное, мужчинам приятно ходить по этой улице. Потом взгляд Элиды упал на новое здание с правой стороны улицы, на его стене было написано «Бани Бишлет». Ей захотелось зайти внутрь и посмотреть, как выглядят общественные бани, но она тут же отказалась от этой мысли. Как себя ведут в таком месте? Ведь нужно раздеться на глазах у всех и иметь с собой какой-нибудь купальный костюм.

Улица пошла вверх. Из пекарни напротив большой церкви и парка до Элиды донесся манящий запах свежего хлеба. Она остановилась и принюхалась. Представила себе печь в поварне в Хавннесе, в которой они пекли хлеб к Рождеству или сразу на всю страду. Серые горки теста ставились в печь на уголь и потом вынимались оттуда благоухающими и золотистыми.

Наверное, на этой улице есть все, что надо человеку, подумала она. Люди и телеги, груженные бочками и ящиками, создавали впечатление спешки. Дальше склон походил уже больше на сельскую местность – здесь были богатые виллы и сады. Несколько больших ив дарили Элиде сказочную тень. Солнечные лучи просачивались сквозь почти черные ветви и являли взору едва угадывающийся зеленоватый покров.

На улицу выбежали мальчик и девочка восьми и десяти лет. Девочка победно поднимала вверх мяч. Они были красиво одеты, но играли неловко, как почти все дети. Девочка была старше и не хотела отдавать мальчику мяч. Он схватил ее соломенную шляпу, надел на палку и побежал прочь. Шляпа с развевающимися лентами кружилась на палке. Девочка бросила мяч и с плачем кинулась за мальчиком. И они оба исчезли за воротами красной виллы в швейцарском стиле. Мяч попрыгал по брусчатке, а потом покатился по направлению к Элиде. Она быстро наклонилась и подняла его. Маленький и красивый, он тут же оказался у нее в сумке. Агда будет его беречь.

Как, интересно, живется в такой вилле? Но вид этих богатых детей лишил Элиду желания идти дальше. Она повернулась и пошла обратно мимо Риксгоспиталя и главной конторы Армии спасения. Там она свернула налево и узнала уже знакомую площадь с аптекой, фонтаном, фонарями и деревьями. Элида села на скамейку и стала разглядывать прохожих. Воды в фонтане еще не было. В круглом бассейне валялись бумажки и листья, на доме напротив над полукруглым окном было высечено «Военная школа». Страшное название.

Деревья ждали настоящего тепла, чтобы окончательно распуститься. Полдень уже миновал. Вокруг Элиды шумел город. А она праздно сидела здесь, под деревьями. С чужим желтым мячом в сумке. В доме под номером два открылось окно, и из него выглянул мужчина. Ей показалось, что он смотрит на нее. Потом он скрылся за шторой. Неожиданно Элида почувствовала себя молодой и беспечной. Подумала о Фредрике. Что она расскажет ему в следующий раз? Он, конечно, посмеется над желтым мячом. Но спросит, что она видела еще.

На Гренсен было много магазинов и витрин. Кругом кишели люди. К удивлению Элиды, этот хаос не пугал ее. Молодые женщины были в весенних костюмах, юбки едва прикрывали колени. На некоторых были тонкие пальто с поясами, спущенными на бедра, и шляпы или шапки, похожие на перевернутые миски для молока. Элида поняла, почему Анни хочется чего-нибудь нового и модного. Она сказала, что это должно быть модное, а-ля чарльстон, и показала Элиде и Эрде рекламы и картинки, которые вырезала из газет и журналов. Еще Анни мечтала о стрижке «под фокс», но от этого Фредрик ее отговорил.

Элида зашла в магазин дамской одежды, только чтобы взглянуть. Но к ней тут же подбежала продавщица и смутила ее, предложив помощь. Элида отрицательно покачала головой, но все-таки прошлась вдоль штативов, на которых висели платья.

– Большое спасибо, я хочу только посмотреть, – сказала она на своем диалекте.

– Что вы сказали? – надменно переспросила продавщица. Это было так унизительно, что Элиде захотелось написать свою родословную и повесить себе на грудь.

Или спросить у этой продавщицы, был ли среди ее предков хоть один амтман[13].

– Нет, спасибо! – громко сказала она.

– Как вам будет угодно, – кисло улыбнулась продавщица, не спуская с нее недреманного ока Аргуса.

В конце концов униженная Элида кивнула и вышла из магазина.

Радость от этой одинокой прогулки улетучилась. Элида почувствовала себя одной из нищенок, которых она видела возле вокзала. Она ходит по городу, где ее считают дурочкой только потому, что она говорит на своем диалекте.

Вечером она рассказала тете Хельге и детям о продавщице, которая не поняла, что она сказала.

– Постарайся говорить, как говорят здесь. Я всегда так делаю. В столице надо владеть двумя языками, – посоветовала тетя Хельга.

– Ни за что! Это будет глупо! – заупрямилась Элида. Но она поняла: Господь прощает тете Хельге, что она переходит на этот «южный язык», когда говорит с людьми в Кристиании. Однако для нее самой это было бы неестественно. Зато было бы естественно, если б она подновила одежду детей и свою собственную. Элида написала дочерям Фриде и Селине, чтобы они прислали ей оставленную дома швейную машинку. Сколько бы это ни стоило. Пароходное общество Вестеролена имело свой причал в Кристиании в южной части Акерсхюс Брюгге, куда раз в две недели по средам приходили их пароходы. Послать машинку можно из Сортланда. Она должна сшить новые платья, написала она. Готовые стоят слишком дорого. Но она может скопировать фасон. Сшить так, чтобы они выглядели модно, как пишут в рекламе.

Еще она написала, что дамы в Кристиании носят юбки, которые едва прикрывают колени, и спускают пояса на бедра. А также носят подкладные плечи и матросские воротники. Как дети. В моде тоже должна быть мера, написала она. Но приложила рекламу, гласившую, что трикотажные жакеты и костюмы сейчас особенно модны. А также картинку с модными шляпами. Описать шляпы невозможно, их нужно увидеть. В Кристиании недостаточно следить за тем, чтобы не мерзнуть, не потеть или быть чистым. Честное слово, она должна заняться их экипировкой! Ей было приятно написать это слово. Экипировка.

* * *

Весна наконец началась по-настоящему. Высокие деревья, названия которых Элида не знала, распоряжались светом и небом, одного их присутствия было уже достаточно. Еще до восхода солнца воробьи поднимали среди веток такой шум, будто кто-то угостил их спиртным. Элида выкапывала странные благоухающие растения из заросших клумб тети Хельги. Как ни странно, тетя Хельга даже не знала названий этих красивейших Божьих творений.

Цветы и деревья росли до самого города. Пахло конским навозом и потом. Кричали продающие газеты мальчишки, гремели трамваи. Все это время Элида наедине с собой и своими мыслями изучала улицы недалеко от больницы. Как будто ей подарили это свободное время только для того, чтобы она могла рассказать Фредрику все, что она видела в городе.

Однажды она попробовала понять, тоскует ли она по дому. И к своему удивлению, вынуждена была признаться, что не чувствует никакой тоски. Единственное, чего ей не хватало, – это собственного дома.

* * *

В конце концов случилось то, чего Элида опасалась. Она пришла к Фредрику и обнаружила, что ему стало хуже. Он дышал с трудом. Элида молча села рядом. Потом принесла свежей воды. Так-так. Пришла сестра и сказала, что врач хочет с ней поговорить. С ней одной? Да.

Когда Элида вошла в кабинет, врач встал. Странно. Элиде стало жутко. Он сразу заговорил о деле. Они больше ничего не могут сделать для ее мужа. Не могут поставить ему определенный диагноз, как он это назвал. Слова врача текли непрерывным потоком, точно он боялся, что она прервет его. Некоторые из этих слов она слышала и раньше. Сердечный клапан. Митральный клапан. Аортальный клапан. Ангина пекторис. Элида пыталась держать себя в руках. Придумать вопросы, в которых был бы смысл. Ответы на которые дали бы ей надежду. Но во рту все пересохло, и она вспотела. И не могла сказать ни слова. Врач продолжал свои объяснения, но они ничего ей не говорили. Зато дали ей время привыкнуть к его словам. И начать задавать вопросы.

Она напомнила этому человеку в белом халате, что ее семья проделала долгий и тяжелый путь с Севера только затем, чтобы поставить Фредрика на ноги. Вину за это она возложила на доктора. Она осуждала, требовала, молила. Он сидел перед ней, расставив ноги, под брюками торчали острые колени. Их не мог скрыть даже белый халат. Локти спокойно упирались в покрытую лаком столешницу. Над цепочкой от часов кончики пальцев упирались друг в друга. Сначала он все терпел. Потом заговорил. Единственное, что он мог обещать, – так это что Фредрика снова положат в больницу, если изменения в состоянии его здоровья этого потребуют.

Изменения? Она ухватилась за это слово. Можно ли считать изменением, если Фредрик умрет у нее на руках?

Конкретного ответа не последовало. Трудно что-либо сказать, если не поставлен точный диагноз, это фру Андерсен, конечно, понимает?

Элида поняла только то, что она ему уже в тягость. Назойливая женщина с Севера со своим тарабарским диалектом.

Фредрик ко всему отнесся спокойно. Очевидно, он узнал о выписке еще до прихода Элиды. Он сказал, что Хельга получила письмо от Марчелло Хаугена – целитель их примет. Главное, чтобы у Фредрика хватило сил выстоять очередь. Или высидеть. Иногда очередь к Хаугену спускалась даже в сад.

Элида едва слышала, что он говорит.

Бессилие душило ее.

Окно было открыто. Но благословенный июнь не мог ей помочь.

И все-таки Фредрик мечтал выйти отсюда. Несмотря ни на что.

Наконец Элида решилась. Надо поговорить с ним начистоту. Пока он еще находился в клинике, кто-то помог бы ему, если от отчаяния у него начался бы сердечный приступ. Она встала возле окна.

– Если ты хочешь остаться в Кристиании в надежде, что тебя исцелит этот Марчелло Хауген, то я хочу, по крайней мере, чтобы у нас был свой дом. Мы могли бы продать Русенхауг и найти здесь что-нибудь подходящее для нашей семьи.

Элида сама не знала, чего она ждала от него. Но Фредрик только кивнул. Сказал, что тоже уже думал об этом. Она была так поражена, что у нее сдавило горло. Фредрик хочет поселиться здесь, на Юге! Он думал об этом, даже не посоветовавшись с нею!

– Если Марчелло Хауген меня исцелит и я останусь жить – этого никто не знает, – я в любом случае уже не смогу вести хозяйство в Русенхауге или ловить рыбу. Думаю, никто из наших детей тоже не захочет жить там. Кроме того, Элида, мы с тобой мечтали совсем о другом. А там жили по необходимости. Ты согласна со мной? По его словам она догадалась, что у него все уже решено.

– Но все-таки это наш дом, – обиженно сказала она.

Как он смеет так легко говорить о Русенхауге! Как будто требования, предъявляемые им жизнью, для нее важнее, чем для него. Может, это от того, что он долго лежал в больнице без определенного диагноза?

Тревога – или то было одиночество – закралась между ними.

Элида не могла сразу уйти от него, поэтому она просидела с ним дольше, чем разрешалось.

Наконец пришла сестра и сказала, что пора уходить. От чего Элиде стало еще тяжелее.

С того дня ответственность за Фредрика легла на нее. Она как будто таскала камни и своими руками мостила дорогу. Но не это пугало ее. Больше всего ее пугало то, что борьба Фредрика за жизнь обречена.

– Не могу дождаться, когда меня выпишут и я стану свободным человеком, – сказал он. По лбу у него бежал пот. Он приподнялся на локтях, чтобы показать ей, что уже здоров.

Сожженные мосты

Они написали письма, и Элида позвонила домой с телеграфа. Сказала, что они продают Русенхауг. «Розовый холм» – одно название чего стоило! Может, они окончательно сошли с ума? Хотят сжечь за собой все мосты? Остаться бездомными? Неужели она не понимает, что делает?

Здесь, в Кристиании, ей приходилось обуваться, чтобы пойти и позвонить по телефону. Неожиданно она затосковала по своим гудящим стенам. По телефонному аппарату. Она не замечала их, пока они у нее были. Благослови Бог эти телефонные провода! И поющие стены. Бревна и доски обшивки хранили их песнь. Элида слушала ее в бессонные ночи. А что останется у нее теперь? Кроме необходимости и долга? Долг и необходимость? День и ночь.

Но Фредрика уже выписали из клиники. Он был с нею.

День и ночь.

Вдруг все стало необратимым. Купить Русенхауг решил арендатор, оставалось только оформить сделку. Элида оказалась такой же бездомной, как тогда, когда вышла замуж.

Неожиданно она вспомнила, но не Русенхауг, а Хавннес – дом своего детства. Материнские клумбы вокруг флагштока. Гирлянды, которые они клеили к Рождеству, расположившись за столом в гостиной. Портрет матери, написанный покойным пастором. Интересно, висит ли он до сих пор в гостиной? Лицо отца, стоявшего за штурвалом. Его улыбку. И тот день, когда он с закрытыми глазами неподвижно лежал в гробу. Она помнила словно закаменевшую мать, которая предоставила действовать своему брату Иакову. Может, именно тогда все и остановилось? Может, именно тогда она уже перестала двигаться дальше? Хотя и нашла Фредрика?

Может, все получилось из-за его больного сердца и ее проклятой гордости.

* * *

Они читали в газетах объявления о продаже домов. Тетя Хельга взывала к Господу Богу. Сначала сетовала, что они отваживаются выбросить столько денег на покупку дома, хотя могут спокойно жить у нее. Потом просила, чтобы Господь помог им купить этот дом. Она тут же включилась в поиски, втянув в них всех своих друзей и знакомых по Армии спасения. Если можно найти людей, пять лет пропадавших неизвестно где, значит, можно найти и дом для Фредрика и его семьи.

Элида читала и запоминала – названия улиц, стороны света. Голова у нее шла кругом. Фредрик пытался рассказать ей о местах, в которых сам никогда не был. Но как она могла что-либо принимать на веру?

В тете Хельге бурлила энергия: пусть она немедленно не нашла для них дома, зато она раздобыла для Элиды швейную машинку. Машинка была не такая хорошая, как та, которую Элида оставила дома, но вполне годилась. Временно. Выразить благодарность Элиде было куда труднее. Она пыталась. Перешила Хельгино нарядное платье. Оно разошлось по швам, потому что с годами тетя Хельга сильно располнела. Она не меняла нарядные платья каждый год, и потому эта переделка была необходима.

Элида перешивала и старалась, чтобы старые вещи выглядели новыми и нарядными, для себя и для детей. Покупать новую ткань было дорого. Если у нее здесь не было телефонных проводов, то была хотя бы швейная машинка.

По вечерам мальчики или она сама читали Фредрику вслух. Новости, напечатанные в «Моргенбладет». О конфликте, связанном с заработной платой на железных дорогах в Германии. О коммунистической забастовке на железной дороге в Англии, которая с треском провалилась. О съезде правых в Балестранде. Все это его радовало.

– В жизни нужно иметь цель, – объявил Рагнар однажды вечером.

– Какую, например? – усмехнулся Хильмар.

– Например, купить автомобиль! «Фиат-501». Его можно приобрести у Бертеля О. Стеена. Автомобиль будет не холодной машиной, а другом. Верным и надежным. Красивым и солидным, – объявил Рагнар.

– Можно подумать, ты говоришь о своей девушке, – засмеялся Хильмар.

– Откуда ты все это взял? – поинтересовалась Элида.

– Читал папе вслух «Моргенбладет», – объяснил довольный Рагнар.

Что касается самой Элиды, ее глаза неизменно возвращались к рекламе пылесосов Hoover, которые можно было приобрести в Техническом бюро на Пилестредет. Ей казалось странным, что машина может сосать пыль. И опасным. Если машина может сосать пыль, значит, она может засосать все что угодно. Например, Манну тети Хельги. Или драгоценные монетки, упавшие на пол. Элида так и видела эту картину.

Маленькая Хельга, как ее стали звать, чтобы не путать с тетей, все время держалась поближе к Фредрику. Подолгу разговаривала с ним, чтобы подбодрить его, сидя у него на втором этаже. Или в гостиной, когда у него были силы спуститься вниз. Она была как взрослая. Хорошо читала вслух. Или пела ему. Уличные песенки. Тетя Хельга раздобыла для нее старую цитру, на которой Маленькая Хельга быстро научилась довольно прилично играть. Тетя хотела, чтобы Хельга играла на цитре псалмы, и Хельга ей подчинялась.

«Он мелькнул, как мечта», – пела она и серьезно перебирала струны.

Он мелькнул, как мечта вечерней порой,

И ушел, как уходит вода,

Я не видел Его ни зимой, ни весной,

Я Его потерял навсегда…

– В хорошую погоду ты должна гулять, а то и у тебя заболит сердце, – пригрозил ей Фредрик.

– Пойду, когда ты тоже пойдешь, – ответила она. Случалось, он выходил и садился на скамейку возле крыльца. Посидев полчаса, он уходил, на это у него еще хватало сил.

Но это случалось не часто. Хельга была белее простыни.

У Карстена и Эрды начались каникулы, и они бродили поблизости от дома. Анни ездила с тетей Хельгой в город и помогала несчастным. Некоторое время она работала в летней колонии Армии спасения. Познакомилась с Отилией Туннинг и восхищалась ее работой. Бессознательно она употребила тетино выражение.

– Может быть, я тоже вступлю в Армию спасения, – сказала она Элиде.

– О господи, нет! – испуганно воскликнула Элида, но тут же одернула себя.

Анни быстро взглянула на нее:

– Я пошутила, мама.

Элида задумалась. Не слишком ли быстро Анни стала взрослой? Как раз тогда, когда у нее не было сил проследить за этим? Она прикоснулась рукой к плечу дочери. Почти незаметно.

– Надо делать то, к чему у тебя лежит душа, иначе тебе будет трудно жить, – сказала она.

Элида возилась на кухне. Переодевала Йордис и успокаивала Агду. Думала. И разговаривала. Конечно, разговаривала.

Теперь, когда Фредрик вернулся из больницы, тетя Хельга стала больше бывать дома. Она часами беседовала с братом. Читала ему вслух Библию. Хотела, чтобы дети тоже принимали в этом участие. Рассказывала библейские истории простым, доступным языком. Дети учили их наизусть. По каждому поводу у тети было наготове слово Божье.

Тетя Хельга была настоящим воспитателем. Строгим, но добрым.

Элида была и кухаркой и прислугой. Крепкой рукой, не позволявшей упасть на лестнице.

Прошло лето, дома они пока так и не нашли.

Но тетя Хельга понимала, что время поджимает. Рано или поздно она их потеряет, так и не успев привести к спасению, не обратив к Богу. Никто из них до сих пор еще не преклонил колена перед Господом. Элида иногда думала, что, наверное, им следует позволить Хельге спасти их. Ведь она такая добрая. И желает им только добра.

Фредрику был назначен день у Марчелло Хаугена. В сентябре. Когда целитель вернется из своего дома в горах.

Элида постоянно пребывала в раздумьях. Однако говорила о чем угодно, только не о том, о чем думала. Она была благодарна, что Фредрик еще жив. Но утром и вечером чувствовала себя одинаково усталой, хотя лето еще не кончилось и погода была хорошая.

* * *

Однажды в конце августа Фредрик чувствовал себя настолько хорошо, что они с Элидой совершили долгую прогулку вдоль обнесенных изгородями садов. У обоих было хорошее настроение. После прогулки ему захотелось посидеть на скамье у крыльца. Элида пошла в дом, чтобы заняться обедом.

Уже в передней она услыхала пронзительный голос тети Хельги, каким она всегда читала молитву. В кухне Карстен стоял на коленях перед стулом, руки у него были сложены, лицо окровавлено. Сначала Элида с испугом подумала, что тетя наказала его за какую-нибудь провинность. Потом увидела его куртку, разорванную на плече и на рукаве. Лицо мальчика было грязное от слез. Он повторял за тетей:

– Господи, прости им, они не ведают, что творят! Прошу Тебя, Господи, прости им! Аминь!

– Что случилось? – испугалась Элида.

– Ребята из школы подкараулили его на дороге. Но теперь этим делом займется Господь. Мы за них помолились. Бог…

– Хватит! – властно сказала Элида, не спуская глаз с невестки. Потом подняла Карстена с пола и обняла его. – Кто тебя побил?

Карстен не хотел говорить, он только помотал головой и испуганно посмотрел на тетю Хельгу.

– Ты знаешь, почему они пристают к тебе? – Элида потащила его к крану, чтобы смыть с лица кровь.

– Так себя ведут только темные люди. Бог сказал и благословил…

– Хельга! Позволь мне спокойно поговорить с ним! – процедила Элида сквозь зубы. Дети не спускали с них глаз. Тишина. – Карстен! Скажи мне! – шепотом попросила она.

– Они смеются, потому что я говорю неправильно… и думают, что я подлизываюсь к учителю…

– Они и в школе не дают тебе проходу?

– Нет, они подкараулили меня по дороге домой. Хотя я шел не прямо, а сделал большой круг…

– Ты дрался с ними?

Она подвинула к столу две табуретки. Села рядом с ним. Сестры стояли вокруг. Тетя Хельга возилась с чем-то у плиты.

– Нет. Их было много. А я не люблю драться… И они сказали, что я трус.

– А мне ребята сказали, что мы нищие побирушки с Севера и чтобы мы убирались обратно, – сердито сказала Эрда. – Что мы размножаемся, как крысы, и отбиваем у порядочных людей работу и хлеб. Но меня не били и ничего на мне не порвали.

– А как ты на это ответила?

– Вчера я оттаскала одну девочку за волосы. Уж слишком она меня донимала. А вообще-то я не дерусь, – объяснила Эрда.

– Молодец, Эрда! – Элида вздохнула.

– Мы должны прощать им и молиться за них! – послышалось от плиты.

– Помолчи! – воскликнула Элида.

Дети с удивлением посмотрели на мать.

– Никто не должен молиться за этих чертовых хулиганов! Молись за них одна, если считаешь, что это необходимо. А мы не будем! Я еще поговорю об этом с учителем. Нельзя допускать, чтобы дети не могли спокойно посещать школу!

– Нет-нет! Не надо говорить с учителем! – испуганно заплакал Карстен. – Будет только хуже. Лучше мы помолимся с тетей Хельгой. Вдруг это поможет.

Прежде чем Элида успела помешать, Карстен опустился на колени перед табуреткой и наклонил голову. Подождал. Тетя Хельга вытерла тряпкой мокрые руки. С сияющей улыбкой она проплыла мимо Элиды. Опустилась на колени рядом с Карстеном и стала молиться. Сердечно. Мягко. Проникновенно.

– Господь Всемогущий, будь милостив ко всем нам. Ко всем Своим творениям на земле. И к служителю Твоему, стоящему тут на коленях, и к этому бедному мальчику. Я не всегда веду себя правильно, не каждый день борюсь со стяжательством и злом. Меня поставили управлять любовью Господней к сирым и убогим. Но это так трудно. Я сама нуждаюсь в Твоем милосердии и недостойна молиться за этих несчастных детей человеческих, которые разорвали одежду Карстена и так мучат его. И все-таки я прошу Тебя проявить к ним милосердие. А Карстен замечательный мальчик, он подставил своим обидчикам вторую щеку, когда они били и терзали его. Утешь и защити его. Он достоин считаться апостолом Божьим. Прошу Тебя, Господи, прояви к нам милость Свою, к каждому по отдельности и ко всем вместе. Сделай так, чтобы эти мучения прекратились. Карстен достаточно претерпел, вынес из этого урок и повзрослел. Он может предстать перед Своим Богом с чистой и спокойной душой. А куртку его Элида починит на машинке, благослови ее Бог. Аминь!

Элида сдалась. Мысли одолевали ее. Она отправила наверх Маленькую Хельгу с газетой, чтобы она почитала Фредрику. И начала готовить суп из солонины. Но продолжала думать. Что она скажет завтра учителю Карстена? Как объяснит ему, почему не пустила Карстена в школу? Она пойдет к учителю, когда он уже распустит учеников по домам после занятий. Вопреки молитве тети Хельги.

Маленькая Хельга, конечно, рассказала Фредрику о случившемся, потому что он спустился в гостиную со свернутой газетой и замкнутым выражением лица.

– Этому надо положить конец! – твердо сказал он и прикоснулся рукой к затылку Карстена. Потом тяжело опустился в американскую качалку. Качалка заскрипела. Фредрик выглядел измученным. Он кашлянул по привычке, как всегда, когда не знал, что сказать. Все время он держал в руке газету.

Вечером, когда они собирались ложиться, Фредрик развернул газету и показал Элиде одно объявление о сдаче дома: «Евреев и уроженцев Севера просим не обращаться».

Казалось, стыдно даже типографской краске. Этот стыд распространялся по комнате и вместе с дыханием проникал в легкие. Разливался по лицам. Сердце, рыдая, качало кровь. Глаза у Фредрика затуманились. У Элиды тоже. Они не знали, куда девать руки. Шарили ими, ни к чему не прикасаясь. Пока, наконец, их руки не нашли друг друга.

– Кто-нибудь из детей видел это? – спросила Элида, уткнувшись лицом ему в шею.

– Я убрал газету, как только это увидел. Сожги ее. Черная маленькая печка. Элида развела огонь. Он разгорелся. Взметнулись хлопья золы. Они рвались из печки наружу. Все стало серым. Врачующий пепел. Как будто эта газета была единственная. Единственный экземпляр. Единственное объявление.

Позор был сожжен.

В передней лежала разорванная куртка Карстена, которую Элида завтра собиралась показать учителю.

Миссия земли – развивать принцип любви

Перед их отъездом к Марчелло Хаугену тетя Хельга подробно рассказала им о сказочных способностях самого Марчелло и его матери:

– Свой участок земли он получил в дар от одного дельца, которого исцелил, когда врачи от него отказались. Вы уже знаете, денег Марчелло не берет. Но люди, у которых есть средства, могут делать ему подарки… Я давно знакома с его матерью, Элен Марией. Овдовев, она с детьми приехала в Кристианию и в Старом городе открыла молочную лавку. Это незаурядная женщина. Но ее не проведешь. И Марчелло тоже. Он был в Австрии и посетил там кайзера Франца Иосифа. Его приглашали в Берлин в германский Генеральный штаб, чтобы он посоветовал, какую политику следует вести в отношении Европы. У нас в стране мало таких людей!

В субботу Фредрик с Элидой приехали на виллу «Арьюна» в Уллевол Хагебю. Новый, большой, богатый дом с садом. Только что прошел дождь, благоухали цветы и мокрые листья. День был как летний, несмотря на осень. В большой передней сидели и стояли в ожидании приема человек двенадцать. Матушка Хауген спросила у них фамилию и попросила их куда-нибудь сесть. Благодаря письму тети Хельги или чему-то другому, но ждать им пришлось недолго. Элида не знала, каким она представляла себе Марчелло Хаугена, – может быть, похожим на рождественского ниссе с длинной бородой и цепочкой от часов, висящей на животе?

Стройный мужчина ее возраста стоял в профиль перед окном и курил трубку. Крупный нос и рот. Каштановые вьющиеся волосы. Смуглая кожа. Он был похож на цыгана, выбившегося в люди. Светло-серые льняные брюки, жилетка и белая рубашка с закатанными рукавами. Темные, волосатые до самых ладоней руки. Шелковый шарф завязан на шее небрежным узлом. Словно этот человек собрался в гости.

Должно быть, он слышал, как отворилась и затворилась дверь, однако продолжал стоять у окна. Курил, не глядя на вошедших. Может, это ошибка? Может, им не следовало сразу входить к нему? Элида вопросительно взглянула на Фредрика.

Но тут Марчелло Хауген отвернулся от окна. Отложил трубку и протянул к ним руки. Словно они были его старые знакомые. Одновременно пожал каждому руку. Элиде досталась левая. Как будто он был левшой.

Его ладонь оказалась теплой, сухой и сильном. И темной. Как хорошо выделанная кожа. Целитель долго не отпускал руку Фредрика. Его голос шел откуда-то из груди. А может, из черепа. Он попросил их сесть. И снова взял трубку. Стоял и курил с задумчивым выражением лица.

Элида села на стул у стены. Фредрик – на стул для посетителей у письменного стола. В комнате было несколько стульев, письменный стол и стол поменьше. Стены были заставлены книжными полками.

– Снимите, пожалуйста, пиджак, – сказал целитель Фредрику и положил трубку на металлическую пепельницу в виде головы дракона.

Фредрик остался в жилетке и рубашке. Целитель подвинул стул и сел напротив так близко к Фредрику, что их колени почти касались друг друга.

– Наверное, мне следует выйти, пока вы его осматриваете? – шепотом спросила Элида.

– Обычно я предпочитаю оставаться с посетителем наедине. Так мне легче сосредоточиться. Надеюсь, вы меня понимаете? Но вы можете остаться. У вас хорошая аура, – тихо ответил он каким-то бесцветным голосом.

Элида слышала, как за открытым окном в розовых кустах ссорились воробьи. Иногда они, точно молниеносная тень, скользили мимо.

– Вы тяжело больны, Фредрик Андерсен, – услышала она. – У вас сложное заболевание, это не только сердце. Однако не надо терять мужества. Если человек потерял мужество, он пропал.

Помолчав немного, целитель продолжал:

– Мы все умрем рано или поздно. Но вы ко мне пришли не из-за этого. Вы пришли, чтобы продлить время своей жизни. И из-за боли. Боль превращает нас в живых мертвецов.

Они тихо говорили за письменным столом. Главным образом Фредрик. О своем сердце. Как будто это было не сердце, а башмак, которому требовалась новая подошва. Потом они замолчали. Долго стояла тишина.

Наконец Марчелло Хауген встал, опустив руки. Подошел к открытому окну. На подоконнике на маленьком подносе лежала сложенная салфетка. Он незаметно вытер себе лоб и выпрямился. Элида услышала его дыхание – словно по комнате пролетел ветер. Сначала его порыв был сильный, постепенно он ослабел так же, как слабеет дыхание. Вскоре Марчелло Хауген снова вернулся к Фредрику.

– Вы любите книги? Я буду рад подарить вам свою последнюю книгу «Раздумья по поводу одного дня», – сказал он и улыбнулся, не открывая своего большого рта.

Элида слышала, как Фредрик поблагодарил его.

– Приходите еще. Нам нужно время. Но уведомите письмом и дождитесь февраля.

Потом он сделал жест, похожий на тот, каким пастор просит прихожан встать, чтобы он мог благословить их. Они встали одновременно. Элида помогла Фредрику надеть пиджак. У двери целитель положил руки на плечи Элиды.

– Дышите! – спокойно велел он. И вдохнул сам. Грудная клетка у него поднялась, ноздри расширились.

Они стояли у двери, все трое. Дышали.

– Элида Андерсен, вы сильная женщина, и вы понимаете, что миссия земли – развивать принцип любви.

Они хотели поблагодарить его и на прощание пожать ему руку. Но времени уже не осталось. Марчелло Хауген стоял к ним спиной и набивал свою трубку. О книге он, видимо, забыл.

Они взяли извозчика. Было влажно и жарко. Светило солнце, но на востоке скопились облака, и дождь был не за горами. Может быть, даже гроза.

– Смотри, здесь прокладывают трамвайную линию. Тогда от Уллевол Хагебю до Стургатет можно будет проехать на трамвае, – весело сказал Фредрик, как будто сам принимал участие в этом решении.

– Что? – безразлично переспросила Элида – она старалась понять, как он себя чувствует на самом деле. Здесь не только прокладывали трамвайную линию, но и строили дома. Повсюду были видны рабочие и следы их работы. Фредрик крикнул извозчику, что хочет увидеть королевский дворец и улицу Карла Юхана. Извозчик с улыбкой обернулся и приподнял фуражку.

Элида подумала, что эта поездка влетит им в копеечку, но промолчала.

Фредрик вытащил карту города, которую ему раздобыла тетя Хельга, и сообщил Элиде, что они едут по улице Вергеланда. Дома с палисадниками были похожи на маленькие крепости. Некоторые были обнесены кованой оградой и имели большие ворота. Фредрик показал на мелькнувший за деревьями парка королевский дворец. Но Элида его не видела. Когда пролетка свернула вправо и они увидели весь дворцовый холм, лестницу и колонны перед дворцом, Фредрик попросил извозчика остановиться.

– Смотри, Элида! – сказал он.

И Элида смотрела.

На статую всадника на высоком цоколе. На охрану, которой было почти не видно. На деревья, окружавшие широкий подъезд к дворцу. На гуляющую публику.

Через минуту Фредрик узнал Национальный театр, который раньше видел на фотографиях.

– Как-нибудь мы непременно сходим с тобой в театр, – пообещал он. Она кивнула.

Они выехали на улицу Карла Юхана, и Фредрик с восторгом показал влево:

– Это университет, Элида! Можешь написать домой, что ты видела университет!

Элиде было не до того, чтобы смотреть на что-то самой, она вместе с Фредриком переживала его радость. Может быть, когда-нибудь она пройдется здесь одна. Запомнит все таким, каким сама это увидит.

На улице Карла Юхана подпрыгивали и грохотали по брусчатке пролетки, погромыхивали ручные тележки, раздавались крики газетчиков. Дамы под зонтиками пытались удержать на головах непомерно большие шляпы. На углах, повесив на руку трости, курили и беседовали мужчины. Была суббота. Полосатые маркизы над окнами «Гранд-отеля» бросали на тротуар длинные тени. Незажженные уличные фонари по обеим сторонам улицы образовывали аллею, они висели как украшения на изящных кованых подвесках. Их пролетку чуть не задел дребезжащий справа трамвай, но кучер точно знал, сколько места нужно его пролетке. В ответ лошадь подняла хвост и уронила два сухих шарика, которые весело покатились по мостовой.

– Думаю, этот Марчелло очистил немного мое проклятое сердце, – сказал Фредрик и усмехнулся. Элида поддержала его. И беспечно засмеялась.

Когда они уже сели в трамвай, идущий в Брюн, она почувствовала себя непривычно сильной. Все, чего она боялась, куда-то исчезло. Продать дом в Нурланде и купить в Кристиании новый казалось проще простого.

* * *

В феврале 1924 года они наконец купили дом в Стрёммене. На это ушла большая часть денег, полученных за Русенхауг и овец. Дом стоял слишком близко к другим домам, но был окружен деревьями. Он не был большим и роскошным, и состояние его тоже оставляло желать лучшего. Но все-таки он был и не плох. Крыша не текла, трубы были в исправности, печи держали тепло. Внизу была прихожая, гостиная, одна комната и большая кухня с подполом. На втором этаже – три спальни и вместительный чулан.

Общими усилиями они за короткое время переехали и устроились уже в своем доме. Чтобы перевезти вещи по февральской слякоти, на вокзале они взяли напрокат ручную тележку. Пришедший в свое время небольшой груз из Русенхауга тоже нашел в доме свое место. Тетя Хельга помогла им обзавестись самым необходимым. Детей не огорчало, что им пришлось сменить школу. Хуже было то, что отсюда Хильмару и Рагнару было дальше добираться до работы. Но они не жаловались.

Напротив, все вечера мальчики столярничали или что-нибудь красили. Передыхали, только когда после работы садились за обеденный стол. И снова начинали работать, а Фредрик сидел рядом на стуле и учил их, что и как надо делать. Они со смехом и шутками подчинялись его указаниям. Новый ли дом или сила Марчелло Хаугена, трудно сказать, но Фредрик чувствовал себя хорошо. Иногда он даже брался за молоток. Ему не хотелось думать о здоровье, пока болезнь не напоминала ему о себе. Он говорил, что чувствует себя почти здоровым.

* * *

Однажды майской ночью Фредрик проснулся от того, что в груди у него полыхал пожар. Он попытался сесть, но не смог. Грудь работала как кузнечные мехи.

– Элида! – задыхаясь, позвал он, схватил ее руку и ощутил старый проклятый страх.

Она тут же проснулась и все поняла. Через полчаса боль отпустила Фредрика, отпустила и на этот раз. Элида принесла воды и налила ее в стакан.

– А я уж начала думать, что целитель справился с твоим недугом, – сказала она.

– Нам обоим хотелось в это верить. В этом и заключается тайна веры. Она помогает. На некоторое время… – Фредрик попытался улыбнуться.

– А может, приступ больше не повторится. Нам просто напомнили, что ты зря не пошел к Марчелло в феврале, как он тебе велел.

– Знаешь, я понял, что он просто от неуверенности сказал тогда ту фразу, будто миссия земли – развивать принцип любви.

– Почему? – почти оскорбленно спросила Элида.

– У земли не может быть миссии. Земля – это земля, и она не может иметь другого назначения, кроме как просто быть землей. Любовь – это удел людей.

– Ты так говоришь только потому, что тебе стало хуже и ты не можешь мыслить абстрактно.

– Возможно. Я не могу сейчас думать обо всем. О благодати Божьей, о которой говорит Хельга, и о миссии земли, о которой говорит Марчелло Хауген. Сейчас с меня довольно самого себя.

– Мы должны пойти к нему еще раз. Фредрик отрицательно покачал головой.

– Если ты ему не напишешь и не попросишь принять нас, я напишу сама! – упрямо сказала Элида.

Фредрик подчинился. Днем он сумел сесть за кухонный стол и написать письмо целителю. Он писал обеими руками. Попеременно. Написав, закрыл глаза. Лицо него было серое.

* * *

На этот раз Фредрик сказал, что в кабинет к целителю он пойдет один. Элида почувствовала себя лишней. Она сама с нетерпением ждала встречи с этим необычным человеком.

Ее попросили подождать в гостиной. Почти все время она сидела одна на зеленом плюшевом диване и рассматривала мебель, обои и дорогие безделушки. Матушка Хауген то и дело выходила на кухню, от помощи Элиды она отказалась.

Элида вся сжалась, когда наконец Фредрик вышел из кабинета. Кожа обтянула скулы, рука, державшая трость, дрожала. Когда он так изменился – в кабинете или таким и приехал? Может, она уже привыкла и не замечает, как он выглядит по-настоящему? Он сел, улыбнулся и кивнул ей.

– Мой сын придет через минуту, сегодня вы были у него последним, – сказала матушка Хауген Фредрику.

И вот он стоит в дверях.

Элида почувствовала, как его взгляд пронзает ее насквозь. Даже тогда, когда он не смотрел на нее. Словно поле его зрения было бескрайне и он обладал способностью извлечь Элиду из угла, в котором она пыталась укрыться. Сегодня рукава его рубашки не были закатаны. В гостиной он был совсем другим, чем в кабинете. Если не считать глаз, они у него всегда были одинаковые.

Фредрик сидел выпрямившись и пытался делать вид, что с ним все в порядке. Целитель не стал говорить о его состоянии. Матушка Хауген разлила кофе по чашкам и предложила печенье. Они сидели вчетвером. Элида пила кофе маленькими глотками. Сначала она не следила за словами целителя. Но вот он назвал кайзера Франца Иосифа и антропософа Штейнера. Он встречал и того и другого. Да, он был с ними знаком.

– С Рудольфом Штейнером? Где вы с ним виделись? – спросил Фредрик.

– Первый раз я встречался с ним здесь, в Кристиании. Он ездил с докладами.

– Я читал его работы. – Фредрик так разволновался, что закашлялся, и ему пришлось достать носовой платок.

Марчелло Хауген ждал, пока он перестанет кашлять. А потом начал рассказывать о своих поездках. В Австрию, Венгрию и Германию. Оказалось, он говорит по-немецки.

– Мне всегда хотелось выучить какой-нибудь иностранный язык, да вот не пришлось, – сказал Фредрик.

– Я тоже, вообще-то, самоучка. В моей среде не было принято получать образование. Пришлось всем овладевать самостоятельно. Я люблю читать, и художественную литературу, и научную. Правда, последней на норвежском почти нет. – Он улыбнулся.

– В науке я не очень силен, но пытаюсь не отставать от времени, – сказал Фредрик. – В последние годы машины произвели настоящую революцию. Разумеется, благодаря науке.

– Да. Однако наука – это не только то, что можно доказать или увидеть глазами, – твердо сказал Марчелло Хауген.

– Не спорю, – неуверенно согласился Фредрик. Он не совсем понимал, в каком направлении пойдет разговор.

Элида сидела среди бархатных подушек. Ее руки гладили то юбку, то обивку дивана. Она покрылась испариной.

– В нашей стране не все понимают деятельность Марчелло, – со вздохом сказала матушка Хауген. – Тут не очень-то признают его способности. Не то что в Европе.

– Матушка защищает меня. Однако она видит во мне сына, а не целителя, – засмеялся Марчелло и взглянул на мать.

Потом он заговорил о переполненных купе в поездах, о рабочих-металлистах и о борьбе вдов. О том, что самый страшный бич – это бедность.

– В нашей стране борьба между двумя революционными направлениями уничтожила больше, чем создала, – сказал Фредрик. – По-моему, правы те руководители профсоюзов, которые предпочитают бороться только за повышение заработной платы, не примешивая к этому политику. Вспомните всеобщую забастовку в двадцать первом году… Тогда революционерами оказались не неокоммунисты, а сторонники Транмеля[14]!

– Но разве можно отделять борьбу за повышение заработной платы от политики? – Марчелло Хауген улыбнулся, не разжимая губ.

– Конечно, при сильных лидерах, подающих всем хороший пример.

– Кажется, лидеров профсоюзов недавно посадили в тюрьму за организацию военной забастовки. Я не ошибаюсь?

– Военная забастовка – совсем не то, что борьба за хлеб насущный. – Фредрик порозовел и решительным жестом подкрепил свои слова.

Элида беспокойно задвигалась. Однако Фредрик продолжал с воодушевлением, словно ему чудесным образом стало лучше:

– Военная забастовка началась потому, что люди не хотели, чтобы ими командовала буржуазия, попирающая интересы рабочих. К примеру, закон о тюремном наказании защищал штрейкбрехеров. Тогда как борьба за повышение заработной платы – это просто требование права жить на заработную плату, получаемую за честную работу. Разрешите мне процитировать стихотворение Рудольфа Нильсена.

Сквозь неправые законы,

сквозь параграфов препоны

надо путь нам пролагать!

Если их не одолеем

и пробиться не сумеем,

нам свободы не видать!

– Хорошо сказано. Мы согласны. Но ведь вы сами, Андерсен, готовый революционер. Вы занимаетесь рыбным промыслом?

– Как сказать. Скорее, только делаю вид. Занимаюсь, чтобы немного заработать. Усадьба у меня небольшая. Сейчас мы ее продали… Так что теперь я перестал быть и крестьянином. В наших местах если человек не работает руками, его считают чуть ли не покойником, – сказал он с горьким смешком.

– Мой сын сказал, что вы занимаетесь политикой на местном уровне, – отважилась матушка Хауген.

Фредерик с удивлением посмотрел на них обоих:

– Разве я об этом что-нибудь говорил? Марчелло Хауген предостерегающе взглянул на мать и занялся трубкой. Воцарилось молчание, он встал и подошел к окну. Не спеша раскурил трубку, глубоко затянулся. Потом, посасывая трубку, заговорил о том, какую важную роль в жизни общества играют политики на местном уровне.

– К сожалению, наши возможности ограниченны. Но мы все-таки приняли план строительства дороги, – сказал Фредрик.

– Это важно, Андерсен. У себя на месте вы что-то делаете для людей. И можете этим гордиться.

– Спасибо, – поблагодарил Фредрик, словно целитель решал, чем в этом мире следует гордиться.

Возвращаясь на свое место, Марчелло зажег свет. Его руки осветились. Они были такие же смуглые, как в прошлый раз. Наверное, все-таки он цыган, которому удалось выбиться в люди, подумала Элида.

– Электричество – великая вещь, – сказал целитель. – Лампа накаливания Эдисона. Фигурально выражаясь, она осветила весь мир.

Это было сказано без всякого перехода, как будто весь прежний разговор касался электричества. Марчелло переменил тему разговора, словно думал уже о чем-то другом. Словно видел что-то, невидимое остальным. Что-то, о чем следовало подумать. Спокойно, но безотлагательно.

– Да, Эдисон. Это бесподобно! Просто невероятно, что способен человеческий мозг! – восторженно согласился Фредрик.

– Да-да, человеческий мозг способен на большее, нежели мы в наши дни в состоянии понять. А у вас, фру Андерсен? Кажется, вы у себя на Севере обслуживаете телефонный пункт?

– Да, это было просто чудо…

– Вы, конечно, знаете, что у нас Центральная телефонная станция переехала в новое помещение?

– Да, я бы хотела там работать, – ответила Элида, не зная, что сказать.

– Можете попытаться. Ведь у вас есть опыт работы.

– Не сейчас…

– Может быть, позже? – Целитель был настроен дружелюбно.

Элида быстро улыбнулась, но промолчала.

– Как вы относитесь к перемене названия? К тому, что Кристиания, вероятно, станет называться Осло? – спросил он.

– Я знаю, этим сейчас занимаются. По-моему, не так важно, как город называется, только бы он не опозорил своего имени, – заметил Фредрик.

– Я с вами согласен, – сказал целитель. – Весьма патриотично обращаться к национальным героям и викингским временам. Осло – древнее название. А заодно с этим власти собираются отпраздновать конец нашей трехсотлетней зависимости. Мы с матушкой решили присутствовать на планируемых торжествах. Говорят, они состоятся в Акерсхюсе в сентябре.

– Разве это будет для всех? Я хотела спросить… Туда сможет попасть каждый, кто захочет? – Элида была удивлена.

– Да, думаю, все, кому хватит места. Надо будет только пораньше прийти туда.

– Давка – это не для меня, – сказал Фредрик.

– Конечно. И, как я сказал, прийти туда придется заблаговременно.

Матушка Хауген предложила гостям еще кофе. Фредрик прикрыл рукой свою чашку, Элида благодарно кивнула.

– Наверное, не всегда легко быть матерью такого большого семейства? – Марчелло посмотрел на Элиду. Ее опять удивила его способность резко менять тему разговора.

– Нет, – коротко ответила она, искоса взглянув на него.

– Элида прекрасно справляется, – заметил Фредрик.

– Вы, женщины, существа утонченные, но необыкновенно сильные. Я за все должен благодарить свою мать! Когда отец погиб в серебряных шахтах, она спасла нас, детей, от бедности. Нас было много. Матушка трудилась день и ночь. Никто даже не подозревает, что ей пришлось пережить, но она никогда не жаловалась, – проговорил Марчелло и наградил мать долгим взглядом. – Правда, она настаивала на том, чтобы я стал пекарем. – Он засмеялся.

– Ты сам выбрал свой путь, – с удовлетворением сказала матушка Хауген. – Между прочим, в наше время трудно найти помощников, чтобы печь хлеб, – прибавила она и прищурила глаза так, что вокруг них собрались морщинки. Потом обхватила себя руками, словно ей было холодно или она хотела скрыть то, что держала в объятиях.

Неожиданно Марчелло Хауген снова встал и развел руками. Как и в прошлый раз, он вспомнил о своей книге – «Раздумья по поводу одного дня», которую хотел бы подарить Фредрику.

– Это небольшая книга о моем мировоззрении, – сказал он.

Фредрик встал, опираясь на трость. Он хотел попрощаться с целителем за руку, но тот уже шел к окну со своей трубкой. И пока матушка Хауген провожала гостей, он курил, стоя к ним спиной.

Молитва и свобода

Фредрик пытался самостоятельно читать книгу Марчелло Хаугена. Он сказал себе, что раз целитель подарил ему свою книгу, то, уж конечно, он должен суметь сам ее прочитать. Ведь это так просто! Но в глазах у него рябило и буквы двоились. Не помогало даже то, что книга была не толще тетради и ее было легко держать в руках. Ее можно было читать даже лежа в кровати, то поднося к самым глазам, то держа на большом расстоянии. Только это мало что меняло.

К тому же одно место во вступлении сразу разочаровало Фредрика. «Из тех ли ты людей, кто недоволен, что живет в это время? Тревожишься ли ты о своем покое и благополучии? Считаешь ли мир слишком жестоким? Оглядываешься ли назад вместо того, чтобы смотреть вперед? Если так, знай, ты не относишься к тем, кому принадлежит завтра».

Фредрик ждал чего-то великого. Обещаний. Утешения. Но быстро понял, что книга содержит только правила, помогающие прожить один день. Ему и так было уже ясно, что он не относится к тем, кому принадлежит завтра. По правде сказать, это лишало его последнего мужества.

Элида предложила читать ему вслух, но Фредрик отказался. Он видел ее в гостиной у Марчелло. Почему она иногда вместо того, чтобы с презрением возразить целителю, как будто во всем с ним соглашалась? Видел себя рядом с этим здоровым, красивым человеком, который мог справиться с чем угодно. Тогда как он сам, Фредрик Андерсен, который когда-то имел такую светлую голову, верил в жизнь и в будущее, превратился лишь в тень человека. В ярмо для Элиды.

А тот странный разговор с целителем? Откровенные слова целителя, которыми он не хотел огорчать Элиду и груз которых был вынужден нести в одиночку.

Поэтому он и не мог просить ее, чтобы она читала ему вслух. Неужели я стыжусь того, что должен умереть? Нет, я стыжусь только этого унизительного перехода. Стыжусь, что перестал быть полноценным человеком в ее глазах. Перестал быть для нее мужчиной.

В поезде, возвращаясь от Хаугена домой, она спросила:

– Что он тебе сказал там, в кабинете?

– Да почти ничего, – ответил Фредрик.

Больше она ни о чем не спросила, и ему стало легче.

Фредрик по-своему истолковал слова целителя. На другой день после визита к нему он нашел молоток и стал приколачивать к двери планки, которые до сих пор не были приколочены. Он работал несколько часов, почти не отдыхая. Элида молча следила за ним глазами. Потом напомнила, что ему следует отдохнуть.

– Да-да, – согласился он и продолжал работать, пока дети не вернулись из школы. Он решил положиться на свой организм, и будь что будет. Разве не об этом сказал ему целитель? «Окажите жизни доверие!»

Фредрик видел, что Элида и дети затаив дыхание следят за тем, как он оказывает жизни доверие. Через четырнадцать дней он стал намного сильнее, тогда Элида написала благодарственное письмо Марчелло Хаугену и сообщила об успехах Фредрика. Об изменениях. О чуде. Сам Фредрик не хотел писать целителю.

Он столярничал, кашлял и отдыхал.

Элида делает все, что в ее силах, и даже больше, думал он.

Ради него.

А Элида не спала по ночам, думая о том, чем все это кончится.

Фредрик понимал это, однако столярничал, кашлял и отдыхал.

Но однажды, когда он с закрытыми глазами отдыхал в американской качалке, она подошла сзади и обхватила его руками.

– Фредрик, ты стал таким далеким, – шепотом сказала она.

– Еще рано так говорить, – ответил он и попытался улыбнуться.

Он должен ее щадить. Ей все равно этого не понять, понять, что медленная смерть – это унизительная, тяжелая работа.

Спасен! Это произошло однажды, когда к ним пришла тетя Хельга, Элиды не было дома, она вышла в лавку. Была середина лета, и Фредрик мирно сидел в комнате, залитой солнцем.

Собственно, все было так просто, что он, сидя в качалке с молотком в руке, вдруг заплакал. В виде исключения Хельга ничего не сказала, только молча протянула ему свой носовой платок.

– Давай уже с этим покончим. Я хочу спастись, я обращаюсь к Богу! – всхлипнув, почти сердито проговорил он.

Она все еще молчала. Только сложила руки и зашевелила губами. Не делясь с ним своими словами. Словно он не должен был участвовать в своем собственном спасении.

Он и представить себе не мог, что это может произойти так спокойно. Думал, что это должно быть похоже на цирк. Хельга казалась скорее удивленной. Будто до нее только что дошло, что она берет на себя ответственность, посылая его на небеса.

– Бог призывает меня домой, к Себе, – просто сказал он, когда Элида вернулась домой с покупками в плетеной сетке. Точно это было самое обыкновенное решение вопроса. Бог призывает меня к Себе!

Он давно это понял. Потому не повредит, если об этом узнают и остальные.

Фредрик молился тихо, и в этом было что-то зловещее. Больше он не мучил Элиду просьбами читать ему вслух Библию. В этом не было необходимости. Он представлял себе само начало, сотворение мира, хаос. Взрыв красок. Видел перед собой некий невидимый бессловесный магнит, который заставил железо и землю оказаться по одну сторону, а воду – по другую. Сидя на скамье, он чувствовал себя охваченным со всех сторон воздухом. Всем сущим. Пока он молился. Или сидел в качалке с закрытыми глазами. Столярничая, он молился про себя. Медленно и упрямо. Словно просил о долгой жизни. И он доверил этому магниту в образе Бога, что деньги, которые они получили за Русенхауг, уже кончились.

* * *

Хельга изменилась. Она пришла к ним и была необычно мягкой. Ее страстное желание обратить к Богу и спасти их всех отступило перед радостью за Фредрика. Она даже использовала свои знакомства и нашла для шестнадцатилетней Анни место служанки у пожилой четы, жившей во Фрогнере. Им нужна была помощь не только в чистке серебра. Десять-двенадцать часов в день. Свободное время – один день в неделю после обеда и каждое второе воскресенье. Ей платили тридцать крон в месяц, бесплатно кормили и предоставили постель в комнате для прислуги рядом с кухней. Ездить домой она могла только через воскресенье. Но Анни всегда улыбалась и часто привозила малышам какое-нибудь лакомство.

– Надеюсь, ты не берешь это без разрешения? – строго спросила Элида. – Мы еще не в таком положении, то бы нам приходилось красть пищу!

– Как ты могла так подумать! – Анни даже испугалась. – Нет, конечно, но мы хорошо ладим с хозяйкой, и я рассказала ей о наших малышах, а она сама предложила мне для них немного печенья и сладостей. Хозяева сладкого почти не едят.

С багажом, пришедшим из дому, Элида получила наконец свою швейную машинку. Она уже давно подумывала, что хорошо бы начать шить для людей. Что-нибудь простое. Чинить старые вещи. Марчелло Хауген говорил, что она могла бы попытаться получить работу на телефонной станции. Ему легко было говорить, но ей было трудно даже думать об этом. И все-таки именно это она и делала. Думала об этом. И могла бы позволить себе хоть взглянуть на это здание, когда у нее будет какое-нибудь дело в городе.

Хельга принесла Элиде из Армии спасения старые гардины. Тонкие, легкие, хлопчатобумажные. Они немного выцвели с одной стороны. Элида сшила из них платья для себя и для девочек.

Теперь, когда Элида жила уже отдельно, Хельга как будто стала еще добрее. Она ничего не говорила им о спасении Фредрика. Казалось, она примирилась с тем, что Элида с детьми останутся язычниками. Все, разве что за исключением Карстена. Он много времени проводил с тетей Хельгой и часто ездил с нею в город в контору Армии спасения. Карстен почти не рассказывал о том, что они там делали, но больше не возвращался из школы в порванной одежде.

Элида развесила на столбах объявления о том, что принимает заказы на шитье одежды. Несколько человек принесли ей одежду для починки. Но однажды пришла дама с красивым тонким шелком и попросила сшить ей платье. Она принесла с собой и выкройку. И подробно объяснила, что ей нужно.

Вечером, когда все легли, Элида долго изучала выкройку, прежде чем приложить ее к ткани. Потом прикрепила ее к ткани булавками. Стол стал похож на большую подушку для булавок. Прохаживаясь вокруг него и обдумывая следующий шаг, Элида пила теплый кофе. Надо кроить. Выбора у нее не было. Но все получилось хорошо.

Так и повелось: когда все ложились спать, оставались покой и лампа. Швейная машинка и Элида. Мальчики спали в комнате над кухней, стрекот швейной машинки им не мешал. Текли ночные часы. И Элида могла шить и додумывать до конца свои мысли. Наверное, именно это и называют дневными мечтами. Вот только мечтала она по ночам.

* * *

Было семь часов вечера, Хильмар и Рагнар только что вернулись домой с работы. Они сидели за столом на кухне и ели разогретый обед. Соленую треску с картофелем и тушеной капустой. Рыба была не совсем того качества, к которому они привыкли дома в Русенхауге. Кто знает откуда она и какой путь проделала, прежде чем попала в бочки для засола. Дети Элиды и Фредрика не жаловались на еду. От этого все равно ничего бы не изменилось. Но они знали закон. Надо есть то, что стоит на столе. Во всяком случае, человек должен съесть все, что он сам положил себе на тарелку.

– Не понимаю, почему нам так мало платят, хотя мы работаем как каторжные и устаем как собаки. Не знаю, сколько еще я смогу выдержать такую жизнь, – пожаловался Рагнар.

– А я не понимаю, почему всем людям понадобилось кинуться в Кристианию, как только мы сюда приехали. Почему они не остались там, откуда явились, – засмеялся Хильмар.

Фредрик сидел в качалке у печки с газетой на коленях. Он любил беседовать с сыновьями, когда они возвращались с работы.

– Счастье, что вы вообще нашли работу, – напомнил он им. – Не знаю, как это только тете удалось вас пристроить.

– По-моему, она оказала бригадиру какую-то услугу, когда его сын чуть не сбился с пути, – сказал Рагнар и вытер рот тыльной стороной ладони. Когда ты голоден и устал, тут уж не до приличий.

– Десятилетие за десятилетием люди верили, что в городе жить легче, – продолжал Фредрик. – Сюда стекались рыбаки, бедные и безземельные крестьяне. Рабочие организовались. Вам тоже следует это сделать!

– Да, если бы с начальством можно было поговорить о заработной плате, не рискуя, что тебя уволят, – буркнул Рагнар.

– Я верю в Арбейдерпарти, – сказал Хильмар.

– И что ты делаешь для нее? – спросил Рагнар.

– А что я могу для нее сделать?

– Двадцатый год был тяжелый. Безработица. Дороговизна. Хозяева снижали рабочим заработную плату, и никто не осмеливался протестовать. Все боялись, что их предприятие окажется банкротом и они останутся без работы. Тогда рабочее движение раскололось. И теперь, четыре года спустя, мы это чувствуем на себе, – сказал Фредрик.

– Людям приходится думать о себе, а не о каком-то там единстве, – заметила Элида.

– Но запомните, мальчики: пока у человека есть силы, он должен работать, засучив рукава. Конечно, надо надеяться на лучшее. Времена меняются. Перед вами вся жизнь…

– Я куплю себе автомобиль! – неожиданно объявил Рагнар между двумя ложками супа. Лицо и руки он вымыл, но на шее осталась темная полоса, начинавшаяся сразу под подбородком. – Для начала куплю грузовик и буду на нем зарабатывать деньги, а когда стану более или менее состоятельным, куплю легковой автомобиль, чтобы возить людей.

– Звучит многообещающе, – со смешком вставила Элида.

Фредрик слушал сына очень серьезно.

– Пойду в Полицейское управление Кристиании и получу там водительские права, которые разрешают водить такси, и повешу над дверью вывеску: «Рагнар Андерсен. Такси». А машину поставлю перед домом, чтобы все видели, где меня искать, – объявил довольный Рагнар.

– Сначала тебе надо научиться водить автомобиль, – напомнил ему Фредрик.

– Сын одного человека, который держит свой автомобиль на стоянке рядом с вокзалом, обещал научить меня, когда у меня будет время.

– Позволь спросить, когда ты собираешься начать откладывать деньги на этот автомобиль? – поинтересовался Хильмар.

– Я могу работать больше, чем ты, братец, потому что не бегаю за девушками! – засмеялся Рагнар. – То время, что ты тратишь на прогулки с девушками по субботам, я могу использовать на уборку садов, за которую мне будут платить.

Рагнар научился ловко подстригать деревья в свободное время и гордился тем, что у него были постоянные заказчики. Кроме того, субботними вечерами он красил дома. Ему так не нравилась эта работа, что он расправлялся с ней очень быстро.

– Не может быть, Хильмар, у тебя уже есть девушка? – воскликнула Эрда и обняла брата за шею.

Хильмар вспыхнул, освободился от ее рук и снова принялся за еду. Наконец он пожал плечами и согласился, что, может, и есть.

– Они встречаются каждую субботу, – сообщил Рагнар.

– Как ее зовут? – спросила Эрда.

– Ольга, – помолчав, ответил Хильмар, словно был уверен, можно ли при них назвать такое красивое имя.

– Почему ты нам ничего о ней не сказал? – спросила Эрда.

– Сначала я хотел ее проверить, – ответил Хильмар, снова вытер рукой рот и отодвинул от себя тарелку.

– Ты должен привести ее к нам, – сказал Фредрик.

Хильмар вздохнул, смущенный оказанным ему вниманием, и сказал, что подумает об этом. Не так-то легко быть старшим сыном в семействе, в котором каждый сгорает от любопытства. С другой стороны, он мог бы ничего и не говорить им.

– Ладно, может быть, в субботу, если она согласится, – милостиво пообещал он и позволил себе вздохнуть еще раз.

У Ольги были темные вьющиеся волосы и живые глаза. Она очень смущалась и во время первой встречи почти ничего не говорила. Но она всем понравилась. Постепенно Ольга оттаяла и стала как будто членом семьи. Элида слышала их смех задолго до того, как они появлялись. Это обнадежило ее.

– Тебе следует поговорить с Хильмаром! – однажды сказала она Фредрику, когда Ольга ушла.

– О чем?

– Чтобы он не довел ее до несчастья.

– Не рановато ли? – спросил он, улыбаясь.

– Нет!

– А по-моему, рановато. Придет время, я поговорю. Они ведь здесь все время с нами.

– Попроси Хильмара проводить тебя наверх и в чем-нибудь тебе помочь.

– Где? Наверху?

– Да где угодно. Только позаботься, чтобы это было сделано. И побыстрее!

О чем говорили отец и сын, не узнал никто. Но в пятницу вечером, после того как Хильмар помог отцу утеплить окно в спальне, они вместе спустились вниз. Красным был даже Фредрик.

* * *

Фредрик настаивал на том, чтобы Элида иногда устраивала себе отдых и ездила в город. Говорил, что однажды дал ей такое задание. Он давал ей с собой свою карту города и просил смотреть за них обоих. Она была благодарна ему, что он заставляет ее совершать эти прогулки, хотя сам не в состоянии поехать с нею.

Ясным июльским утром она доехала на поезде до вокзала в Кристиании. Они с Фредриком пытались найти на карте новую телефонную станцию, Элиде давно хотелось ее увидеть. К сожалению, станция не была обозначена на карте. Элиде пришлось спрашивать у прохожих. Но им было не до нее. Тогда она пошла на большой овощной рынок на Нюторвет. Она там уже бывала. Ходить по этому рынку было все равно что ходить по беспорядочным и многолюдным садам Эдема. Ряды телег с выпряженными из них лошадьми. Ручные тележки и козлы с положенными на них досками, заваленные овощами и фруктами, зонты всех цветов и фасонов, рыночные торговки, у которых под пышной грудью и загорелыми руками благоухали все плоды лета. Их запах напомнил ей о детстве в Хавннесе. Тяжелые, покрытые росой ветви красной смородины. Картофельную ботву. Крупную сухую чернику, росшую на холме. Почему ничего этого не было в Русенхауге? Или все ее чувства так притупились от работы и обязанностей, что она этого просто не замечала? Неужели всю свою взрослую жизнь она убивала собственное детство?

И нашла его здесь, в Кристиании? Рынок в городе был вне сферы ее ответственности. Может, из-за этого? Может, это странное ощущение свободы вернуло ей способность видеть и чувствовать?

Каких только людей здесь не было! Элегантные дамы в шляпах и в туфлях на высоком каблуке. Усталые кухарки и старухи, которые ощупывали каждую репку, прежде чем решали, какой пучок взять. Капуста кочанная, капуста цветная, зеленый горошек, лук. Все эти божественные краски, сияющие на солнце, которое никому не позволяло себя остановить. Беспорядочно меняющийся свет над этим непрестанным движением. Крики. «Спешите купить! Лучшие летние яблоки!» Элида купила себе малины, села на скамейку и съела ее всю до последней ягодки. Потом подумала, что надо было отвезти малину домой.

Она пересекла Стурторгет, где продавали цветы, и вышла на Гренсен. Осмотрела всю обувь, выставленную в витрине «Грендсенс скутёймагазин». Вместо того чтобы пойти дальше по Пилестредет, как она ходила, когда навещала лежавшего в клинике Фредрика, она свернула налево и вышла на улицу Карла Юхана. Ей хотелось увидеть что-то еще, кроме того, на что указывал Фредрик. Теперь, когда она шла по тротуару, улица показалась ей гораздо шире. Дома и деревья – выше. Она могла подходить вплотную к витринам. Не будь стекла, она могла бы даже потрогать всю эту красоту. В одной витрине было выставлено платье, очень похожее на то, какое она сшила Анни. Только оно было по-настоящему элегантное. А что, если бы она постаралась извлечь больше из той старой гардины? Украсила бы лиф бантом. Позволила бы ткани тяжело падать, вот как здесь. А главное, подкоротила бы его. Да, это следовало сделать. От этого маленького открытия, этого сравнения готового модного платья с тем, которое она сшила из старой гардины Армии спасения, у Элиды закружилась голова. Она была без зонта и без шляпы, но тем не менее почувствовала себя человеком, занимающим определенное положение.

Мимо нее спешили люди. Толкались. Она не знала этого города, но у нее была карта. Мир принадлежал ей, как и всем этим людям. Она могла сколько угодно разглядывать костюмы, шляпы, трости и зонты. Лица прохожих. Радостные или огорченные. Бедно одетых людей здесь почти не было. Эта улица принадлежала нарядным людям. Если не считать тех, кто здесь торговал или был занят каким-нибудь другим делом.

Элида дошла до холма, на котором стоял королевский дворец, когда неожиданно заметила марширующих людей, это явно были рабочие. Они несли плакаты и хором громко требовали повышения заработной платы. Если заработную плату не прибавят, они лучше выйдут на улицы и будут дышать свежим воздухом. На некоторых плакатах так и было написано: «Дышать свежим воздухом».

Неизвестно откуда со всех сторон появилась конная полиция. Словно она преследовала опасных преступников. Рабочие ничего не делали, они только кричали, что им платят слишком мало. И Элида знала, что это правда. Но, конечно, они бастовали. Поэтому они и собрались среди бела дня на улице Карла Юхана и дошли почти до самого королевского дворца.

У конных полицейских был такой вид, будто они намерены не только размахивать плетками. Да и рабочие, похоже, только и ждали первого удара, чтобы ответить полицейским.

Элида отступила под деревья, но уйти отсюда она не могла. Это было слишком интересно. Множество любопытных с безопасного расстояния наблюдали за происходящим.

– Что тут происходит? – спросила Элида у нарядно одетой дамы, стоявшей рядом с ней.

– Что? Да эта чернь просто сошла с ума! – ответила дама, взмахнув рукой, затянутой в перчатку.

Тогда истощенная молодая женщина втиснулась между ними, не спуская с них злобно горящих глаз. Потертый жакет был заколот спереди французской булавкой, туфли – старые и стоптанные.

– Это не чернь! Это новые времена! Да здравствует революция! Да здравствуют рабочие-металлисты! – крикнула она и убежала.

Полиция двинулась к рабочим. Лошадь к лошади. Это выглядело угрожающе. Элида уже совсем собралась отойти подальше, как вдруг увидела парня в кепке, по виду ровесника Рагнара. Он разорвал цепь и пошел к полицейским, высоко подняв лозунг. Чтобы ничего не пропустить, Элида втиснулась между двумя дамами в роскошных шляпах.

Полиция подъехала совсем близко к бастующим, фуражки с высоким околышком и длинные черные шинели с разрезом. Вид у полицейских был такой, словно они отправились на войну. Два ряда блестящих пуговиц доходили им почти до плеч. Черные лошади били копытами. Клубилась пыль. Элида стояла так близко, что чувствовала запах лошадей. С уздечки ближайшей лошади падала пена. Охваченный безрассудной отвагой парень словно врос в землю. Лошадь взвилась на дыбы. Полицейский не сумел с ней справиться.

Все произошло очень быстро. Парень лежал на земле. Он весь сжался и закрывал руками голову. Задняя нога лошади стояла на его кепке. У Элиды перехватило дыхание. Полицейский поднял кнут. Кнут замер в воздухе. На минуту Элиде показалось, что полицейский так же безумен, как забастовщики. И не понимает, что перед ним человек.

– Господи, да он же еще глупый ребенок! Не трогайте его! – крикнула она так громко, что на нее все оглянулись.

По лошади пробегала нервная дрожь. Кепка парня была испачкана навозом. Несколько красных лепестков алели на земле. Плакат был разодран. Над всем этим высился полицейский, его голова упиралась в небо. Он изо всех сил прижимал колени и ляжки к спине лошади, пытаясь натянуть вожжи и сохранить достоинство. Наконец ему удалось заставить хрипящее животное сделать два шага назад. Это был подвиг для лошади, не привыкшей ходить на задних ногах. Контроль снова был в руках полицейских, теснивших рабочих. Рабочие отступали шаг за шагом. Товарищ помог парню подняться. Страшная опасность миновала.

Вот они какие, подумала Элида.

Молодость и безумие. Ненависть и бунт. Толпа людей, считающих себя непобедимыми.

Война.

У нее дома были молодые парни.

А она тут рассматривала моды и чувствовала себя свободной.

Юбилей

Сентябрь 1924 года. Все было еще зеленым. Малыши уже спали, и на дом снизошел покой. Свет можно было еще не зажигать, и Элида решила выпить чашку кофе. В это время пришел Рагнар и протянул ей небольшую круглую картонку. Элида отложила вязанье.

– Что это? – спросила она с плохо скрываемым любопытством.

– Посмотри скорее! – Эрда хотела помочь матери.

– Нет, руки прочь! Это только маме! – грозно остановил сестру Рагнар.

Элида поставила коробку на кухонный стол и развязала шнурок. Искусно сплетенный шнурок, похожий на косичку. Прежде чем открыть картонку, Элида вдруг опустила руки и строго посмотрела на сына:

– Надеюсь, ты не выбросил деньги на какой-нибудь пустяк?

– А ты посмотри! – засмеялся Рагнар, от нетерпения он переступал с ноги на ногу.

Элида сняла с коробки крышку и сунула руки в белую шелковистую бумагу. Осторожно развернула ее. Наконец она достала из бумаги маленькую красную шляпку с черным пером.

Открыв рот, Элида уставилась на нее.

– По-моему, ты окончательно спятил! – прошептала она.

Рагнар взял у нее из рук шляпу и смело водрузил ее Элиде на голову чуть-чуть набок. Резинку от шляпы он зацепил за тяжелый пучок Элиды, словно никогда не делал ничего другого.

– Мама, ты настоящая важная дама! – ахнула Хельга.

– Ты только посмотри! Да у тебя врожденное благородство! – воскликнул Фредрик, схватил трость и обошел Элиду, разглядывая ее со всех сторон.

– Мама, ты забыла, что я обещал подарить тебе шляпку, когда ты приедешь в Кристианию? Раньше у меня просто не было денег. Пожалуйста, надень ее, когда мы все пойдем в крепость Акерсхюс! – Рагнар был очень горд.

– Это и от меня тоже. Мы ее купили в складчину, – деловым тоном сообщил Хильмар. Он стоял, скрестив руки на груди, и с довольным видом внимательно изучал Элиду.

– В крепость Акерсхюс? – с отсутствующим видом переспросила Элида и подошла к зеркалу.

Стоя там и вертя головой из стороны в сторону, она заплакала. Это были не обычные слезы, которые иногда навертывались ей на глаза, что само по себе было глупо. Нет, она плакала в три ручья.

На кухне воцарилось молчание.

– Она не очень дорогая, – сказал Рагнар, желая утешить мать.

– Ни у кого нет таких сыновей, как у меня! Ни у кого! – всхлипнула она. Быстро сорвала с себя передник и высморкалась в него. К изумлению всех, смотревших на нее.

– Мама! Пройдись, пожалуйста, по кухне! Мы посмотрим, как на шляпе колышется перо, – шепотом попросила Хельга.

И Элида прошлась. Обошла вокруг стола. В окно стучал дождь. Вымытая посуда стояла на подставке, прикрытая клетчатым полотенцем. И маленькая красная шляпка была похожа на лодку, опрокинутую как раз над левой бровью.

– Настоящее птичье гнездо! – с удивлением сказал Карстен.

Перо слегка колыхалось. Самые нижние пушинки, те, что приходятся ближе к телу птицы, цеплялись друг за друга мягкими невидимыми крючочками. Создавая единое целое.

Черное. Сверкающее. Нарядное.

Так сыновья начали обрабатывать Элиду.

* * *

Но чтобы идти на праздник в крепость Акерсхюс всей семьей? Сначала Элида этому воспротивилась. – Вы хотите доконать отца? – спросила она.

Однако чем больше мальчики читали о том, что будет происходить в Акерсхюсе в тот день, тем лучше чувствовал себя Фредрик.

– Вот увидишь, Элида, все мои опасения, что у меня что-то болит, – это все ипохондрия! – сказал он. – Мне стыдно, что я столько времени обманывал врачей. Теперь ясно, что Фредрик Андерсен силен, как медведь!

Мальчики засмеялись.

– Но мы не можем взять с собой туда младших девочек, – напомнила ему Элида.

– Я могу остаться с ними дома, – неожиданно предложила Эрда.

– Нам тоже не обязательно идти туда, так что вас будет не так много. Правда, Карстен? – сказала Хельга.

Глядя в пол, Карстен прикусил губу и кивнул.

Элида сдалась.

Фредрик знал, что она уступит, потому что не захочет лишить его этой радости. Он чувствовал, как она отодвигает в сторону то, что беспокоило их обоих: как он выдержит поездку в город. И само торжество.

* * *

Они были на месте за час до официального открытия праздника, назначенного на полдень. Элида в черном собственноручно сшитом костюме. И в красной шляпке, прикрепленной двумя шляпными булавками. Хильмар и Рагнар несли плед, бутылку с водой и зонт – и от солнца, и на случай дождя. Им посчастливилось занять два стула недалеко от оцепленного места, где должны были пройти король и королева. Усадив родителей, они встали у них за спиной, как два телохранителя, чтобы уберечь их от давки.

– В жизни надо все испытать, – весело сказал Фредрик, стараясь забыть встревоженный взгляд Элиды.

– Неужели в Кристиании так много народу? – воскликнула она.

– Подожди, еще не все собрались, – сказал Рагнар. Их теснили шляпы, голоса, зонты, сумки и складные стулья. Элида с трудом справлялась с безграничным страхом за Фредрика – выдержит ли он?

С самого июля, когда они прочитали в газетах, что название города изменится и с 1 января 1925 года он будет называться Осло, все газеты, словно охваченные эпидемией, писали, что это событие должно быть отмечено особыми торжествами. Как будто не знали, что город не может возникнуть или перестать существовать в какой-то определенный день. Разумеется, не считая Судного дня.

– Пусть делают что хотят! – первое, что сказал на это Фредрик. Слишком усталый, чтобы прямо сказать, что он обо всем этом думает. Но это было еще до красной шляпки с черным пером.

Хильмар и Рагнар поддержали его безумство. Его бесстрашие и нетерпеливость. Намерение этой тени отца ехать на извозчике, потом на поезде и снова на извозчике до крепости Акерсхюс, чтобы увидеть короля. Если бы речь шла о том, что он должен увидеть фейерверк или послушать высокопарные речи, она бы этого и слушать не стала. Нет, самым потрясающим было то, что ее сыновья совершенно серьезно считали, что Фредрик, никому не известный республиканец из Русенхауга, не отмеченного ни на одной карте, должен увидеть короля!

Фредрику хотелось бы увидеть также и выставку, рассказывающую об истории города, но он сам понимал, что это было бы ему не по силам. Довольно и того, что ему пришлось дойти до оцепления, где они нашли для себя место.

Ворота крепости были украшены большим сине-серебряным гербом города. Потом тянулась аллея флагов И наконец, балдахин, увенчанный гирляндами и сине-серебряными украшениями. Одни ворота были украшены красно-желтыми полотнами с фигурами святого Олава и святого Халварда.

Люди с громкими возгласами дивились на эту красоту. Небо тоже принарядилось. Под стать празднику оно было ослепительно-синим. На нем в мареве дрожало солнце, похожее на осеннее. Вокруг, то громче, то тише, гудели голоса. Крики. Смех. Каких бы трагедий людям ни пришлось пережить за эти триста лет, сегодняшний день был особенный.

Сразу после двенадцати появилась торжественная процессия.

– Наверное, это правление коммуны и государственные советники, – предположил Фредрик.

– Во всяком случае, там идет председатель Вит! И бургомистр, – сказал Хильмар.

– С женами! Смотрите, смотрите! Господи боже мой, целое море дорогих шляп! – воскликнула Элида и прикоснулась рукой к своей элегантной шляпке. От слабого ветра перо гладило ее по щеке. Элида выпрямилась. Сегодня она была экипирована, как того требовали обстоятельства.

Хильмар и Рагнар с улыбкой переглянулись. Но только на мгновение. Потом их внимание снова поглотила процессия, идущая по дорожке за оцеплением.

– Наверное, это дипломаты, – сказал Рагнар.

– А это военные, видишь, они в форме, – сказал Хильмар, когда прошли военные.

– И духовенство. – Фредрик незаметно показал на серьезных господ в торжественном облачении.

– Как думаешь, Марчелло Хауген с матерью тоже сидят где-нибудь здесь? Он собирался, – спросила Элида и огляделась по сторонам.

– Конечно, а почему, думаешь, папа так хорошо себя чувствует! – пошутил Хильмар.

Наконец почетная процессия прошла и ворота открылись.

Заблестели никель и лак. Появился автомобиль. Рагнар вытянул шею и чуть не упал на родителей. Когда автомобиль остановился, зазвонили колокола.

– Это звонит колокол Либерти Белл на башне Румерике, – сказал Фредрик. Но его никто не слышал. Потому что из автомобиля вышел король! И конечно, королева.

– Могли бы пешком пройти мимо нас, чтобы мы получше их разглядели! – Элида была разочарована.

Но Рагнар был в восторге.

– Ты ничего не понимаешь, мама, король и королева должны были приехать в автомобиле! Это же всем ясно!

После оваций и криков «ура!» королевскую чету проводили под балдахин. На безопасное расстояние от толпы.

Но Фредрик уже видел его. Высокого худого человека в военной форме. Короля.

– Он похож сам на себя. На все свои фотографии. И королева тоже, – вздохнула Элида.

То, из-за чего они пришли сюда, длилось всего несколько секунд.

Потом начались речи. Люди все прибывали. Они напирали и толкались. Многие думали, что они просто поставят свои складные стулья и устроятся, как у себя в гостиной. Они пришли слишком поздно, их награждали сердитыми взглядами и нелестными словами. Но за спиной у Фредрика и Элиды стояли их взрослые сыновья. Фредрик все время ощущал, каково это, когда у тебя за спиной стоят два сильных парня.

Долгая зима

Когда Элида с Агдой вернулись из лавки, Фредрик лежал возле входной двери. Йордис сидела среди сапог и туфель под вешалкой, прижимая к себе тряпичную куклу сестры. Агда закричала.

Элида бросила покупки на пол. Холод, который последовал за ними с улицы, навсегда заморозил эту картину. Фредрик! Свет, проникший в незакрытую дверь, разделил его затылок на две части. Темную и светлую. Элида упала на колени и попыталась перевернуть его на бок. Не могла понять, дышит ли он. Села на пол, расставив ноги, ухватила Фредрика за плечи и потянула его на себя. Прижала ухо к его губам. В нахлынувшем вдруг на нее практицизме увидела телефон на стене гостиной в Русенхауге. Здесь у нее ничего такого не было. Только двое пожилых соседей, которых она почти не знала, но у них был телефон.

– Замолчи, Агда! Беги к соседям! Попроси их позвонить доктору! Беги скорее! – крикнула она.

Плачущая шестилетняя Агда не слушала ее и цеплялась за ноги Фредрика. Элида дернула ее за волосы. Это помогло. Агда тут же скрылась за дверью.

Голова Фредрика слабо держалась на шее, повторяя все движения Элиды. Рот был приоткрыт, на посиневших губах выступила пена. Глаза были закрыты. Она снова положила его на пол и громко повторяла его имя. Снова и снова. Наконец в ней проснулся гнев. Как он смел так обойтись с ней? Она села перед ним на корточки, расстегнула рубаху и приложила ладони ему к груди, к сердцу. Бьется? Это было непонятно.

И вдруг, как сумасшедшая, заколотила его обоими кулаками. Она ритмично била его по сердцу так, что он весь содрогался. Без передышки. Ритмично. Она уже не помнила, кто она и что делает. Это было бешенство. Жизнь и смерть. Наказание Господа Бога и тети Хельги за то, что она не позволила им спасти себя.

– Фредрик! Не уходи от меня! Слышишь? – простонала Элида и с еще большей силой нажала ему на сердце.

Господь сдался. И она услыхала звук, как будто спустила велосипедная шина. Испуганная соседка пришла и сказала, что карета скорой помощи уже выехала. Наконец Элида подняла с пола Йордис и прижала ее к себе. Агда перестала плакать. И завязала узлом болтающиеся ноги тряпичной куклы.

Когда карета скорой помощи приехала, чтобы забрать Фредрика, Элида тоже села в нее и сказала, что надо ехать в Риксгоспиталь, потому что там обещали принять его, если ему станет плохо. С ними ехали два человека. Один что-то сказал. Хотел, чтобы она вышла? Она не шелохнулась, только ухватилась за ручку носилок. Вцепилась в нее мертвой хваткой. На этих людей она даже не смотрела. Автомобиль тронулся с места.

Юбка задралась, и там, в темноте, металл грыз ее колени, но она ничего не чувствовала. Пока Фредрика не положили в палату, она даже не вспомнила, что бросила двух малышей на соседку, не сказав им ни слова.

Все произошло слишком быстро. Когда Фредрика осматривали врачи, ее попросили выйти в коридор. Пол казался морем, достаточно большим, чтобы в нем можно было утонуть. Стены и потолок отзывались на малейший вздох или на скрип двери. Там, в палате, лежал Фредрик, один, и, может быть, умирал, а ее не было с ним рядом. Когда она хотела войти в палату вместе с ним, сестра милосердия обратилась к ней, как к назойливому ребенку.

– Успокойтесь, сударыня! Пожалуйста, успокойтесь! Вам туда нельзя!

Подчинившись этой ведьме в белом халате, Элида почувствовала, что ей нужно в уборную. Собственно, ей хотелось в уборную, когда она только вернулась домой, ведя за руку Агду. Она не знала, сколько с тех пор прошло времени. Но больше терпеть было уже невмоготу.

Элида нашла уборную и присела. Согнув колени, она почувствовала боль, на которую не обратила внимания в машине. Острая железка разорвала на ней чулок и содрала кожу. Обернувшись, чтобы спустить воду, она обнаружила кровь и в унитазе. Какой позор! Как она может быть живой, как самая обычная женщина! Кровь тут, кровь там, а Фредрик в эту минуту, может быть, умирает. Она сложила туалетную бумагу в несколько слоев и подложила в штаны.

Зажимая, как могла, ляжками бумагу, она шла по коридору больницы и вдруг вспомнила, что уехала из дому без сумки и без денег. Теперь придется просить разрешения позвонить по телефону на работу Хильмару и Рагнару. И в дом, где служила Анни. Если она поторопится, то, возможно, застанет их еще на работе.

Фредрик пришел в сознание, пока мальчики, Анни и Элида были еще в больнице. Она – с намокшим от крови комком бумаги в штанах. Мальчики – не успев вымыть руки после работы. Увидев, что Фредрик открыл глаза, Анни вышла в коридор. Оттуда до них донеслись звуки, по которым трудно было понять, плачет она или смеется. Когда она вернулась в палату, лицо у нее словно окаменело. Она схватила руку Фредрика, и у нее вырвался из горла сухой звук.

Рагнар с трудом сохранял спокойствие. Наконец, ухватился руками за сиденье стула, чтобы не сорваться с места. Лицо Хильмара было серое, как булыжник, на нем после фабрики осталось пятно гуталина.

Фредрик безуспешно пытался им что-то сказать.

Пришел доктор в белом халате, на шее у него висел стетоскоп. Он прослушал Фредрику сердце, сосчитал пульс. Больному нельзя говорить. Нельзя его чем-либо тревожить. Со временем выяснится, разбил ли его паралич.

Пока что надо спасти ему жизнь, сказал доктор. Но не сказал, как он собирается это сделать.

* * *

Эрде пришлось пропускать школу, чтобы оставаться дома с Агдой и Йордис. Элида ездила в Риксгоспиталь каждый день. Она обменивалась с Фредриком взглядом и держала его за руку. Помогала ему есть и пить. Бесконечно медленно. Все часы заполнились бесконечными медленными практическими делами. Из коридора к ним доносились голоса, больше они ничего не слышали.

Элида не сознавала, как ей страшно. Ни когда уходила, ни когда приходила. Ни в те часы, когда она не была с ним. По ночам. Она все равно не могла бы ему помочь.

Она дышала. Сказал же Марчелло Хауген: дышите!

Она сидела у Фредрика и смотрела на свет и тени, падавшие на его лицо. Странное утешение. Движение. Жизнь. Цвет менялся от золотистого до серого, в зависимости от погоды. Он окрашивал кожу Фредрика. Кожу, которая была уже не его.

Однажды, когда она пришла, он не открыл глаза.

Вот это и случилось, когда меня не было рядом, пронеслось у нее в голове.

Она взяла его руку, и тут он открыл глаза. Элиде захотелось смеяться. Захотелось смеяться вместе с ним. Вместо этого она сняла пальто и наполнила кувшин свежей водой.

Фредрика отпустили домой. Ноги не потеряли чувствительность, но ходить он не мог. С рукой дело обстояло хуже. Ему приходилось поддерживать ее другой рукой. Лицо осталось прежним, но чтобы сказать что-нибудь, ему требовалось больше времени. И ему нужен был абсолютный покой. А там будет видно, сказал доктор.

Как будто Элида сама этого не знала.

Сыновья сплели свои сильные руки и на этом сплетенном сиденье подняли Фредрика по лестнице и внесли в спальню. Рагнар принес туда и американскую качалку на случай, если Фредрик сможет в ней сидеть.

Оставалось только наладить будни. Даже маленькая Йордис это понимала. Она вела себя тихо, как мышка. Ибо самым дорогим сейчас был Фредрик. Самым важным. Только Агда по-прежнему требовала внимания матери. Хотя можно было сказать, что она ведет себя естественно. Она плакала, когда нужно было ложиться спать, хныкала, когда ее утром будили, жаловалась, если ей не давали молока с хлебом, плакала, получив их, если хлеб оказывался не черный.

Йордис совсем перестала выражать свои желания, она возилась с чем-нибудь в одиночестве, не смеясь и не плача. Любила сидеть в прихожей под вешалкой. Среди обуви. Там, где она сидела, когда упал Фредрик. Играла со шнурками. Или просто разглядывала все, что ее окружало, большими серо-зелеными глазами. Когда у Элиды редкий раз была возможность подержать ее на коленях, она сидела тихо-тихо. Словно хотела, чтобы мать забыла, что она там сидит.

Только когда Фредрик вернулся из клиники, Элида увидела, каким запущенным сделался дом за то время, что она ездила в больницу. Эрда старалась быть хорошей хозяйкой, но уход за младшими сестрами отнимал у нее почти все время.

Элида хотела было попросить Анни на время бросить работу. Но потом отказалась от этой мысли. Испугалась, что Анни потеряет место. И кто знает, найдет ли она потом новое.

Эрда должна была снова вернуться в школу.

Дни Элиды сливались в единый поток.

Зато ночи принадлежали только ей. Она шила к Рождеству платья для двух женщин, которые пришли к ней с тканью и фасоном. И регулярно поднималась на второй этаж, проверить, дышит ли Фредрик.

Шить по ночам. Можно было сказать, что это приносит большое утешение и здоровую усталость.

Утром Фредрик сердился, что по ночам она ухаживает за ним. Щеки у нее ввалились.

Элида уверяла его, что делает это ради себя.

– Господь не милостив ко мне. Он мне мстит за то, что я как была, так и осталась неспасенной.

– Не говори глупости, Элида, – с трудом, как мог, произнес Фредрик.

Он научился даже смеяться, по-своему. Ему так хотелось смеяться! Наверное, главным образом из-за меня, думала Элида.

Хельга много помогала по дому, хотя ей было только одиннадцать лет. Вернувшись из школы и поев, она сразу же шла к отцу. Уроки она делала у него наверху. Так что после обеда Элида была свободна. Ее огорчало, что Хельга не играет с детьми.

Но все это было временным.

Да! Так или иначе все должно наладиться.

Тетя Хельга, приходя к ним, была по-прежнему мягкой и доброй. Элида даже решила, что Фредрик запретил сестре молиться у них вслух. Теперь, избежав смерти, он стал пользоваться у сестры еще большим авторитетом.

* * *

Наступило Рождество и в 1924 году. И Нового года, что бы он им ни сулил, тоже было не избежать.

В конце зимы состояние Фредрика ухудшилось. Он словно отдалился от всех. Но тот день, когда Элида поняла, что он примирился с концом и покорно его ждет, был, если такое возможно, еще тяжелее. Даже в шутку он ни разу не вспомнил о Боге или о благословенных руках целителя. А когда пришла сестра, попросил ее не молиться, а почитать ему Библию. Петь он ей разрешил, если она так хочет, но не обычные псалмы, а только те, которые поют солдаты Армии спасения, когда перед Рождеством собирают деньги в свои черные копилки. Ему это приятно, сказал он.

Однажды, когда Элида была наверху у Фредрика, раздался громкий плач Агды. Агда плакала так громко, что Элида сразу подумала, что девочка обожглась. Она сбежала вниз и увидела, что Эрда обеими руками зажимает Агде рот. Теперь крик Агды был немного придушен.

– Что случилось?

Эрда отпустила Агду и сказала с отчаянием сквозь хлынувшие слезы:

– Не ребенок, а черт! Она чужая. Это проклятый подкидыш, ее нам подбросили через трубу, чтобы она нас мучила! И это сейчас, когда папа так болен!

– Но она же расплакалась не просто так?

– Я заперла ее в чулане, чтобы она ко мне не приставала.

– Эрда! Как ты могла?

– Я не могла взять ее с собой в подпол. У меня была с собой Йордис и кастрюля. Агда единственная не считается с тем, что у нас в любую минуту может умереть папа, кричит, и все!

Трехлетняя Йордис стояла в дверях кухни.

У нее за спиной был открытый люк подпола.

Элида быстро шагнула и закрыла люк. Эрда брала Йордис с собой, когда спускалась в люк за картошкой, чтобы оставшаяся без присмотра малышка не свалилась в него. Кастрюля наверняка осталась в подполе.

Элида тяжело рухнула на табурет. Плечи опустились, руки, воспользовавшись свободой, повисли. Агда забралась к ней на колени. Йордис стояла посреди кухни и, вытянув шею, смотрела на них. Потом покачала темной головкой, повернулась к люку и показала на него маленьким пухлым пальчиком:

– Темное. Черное…

Элида встряхнулась, руки протянулись и подняла Йордис на колени. Она стала покачивать обеих девочек. Покачивала и покачивала.

– Да, все темно и черно. Но скоро станет светлее. Наш папа жив, – бормотала она.

* * *

Фредрик стучал палкой в пол. Сигналил. Элида бежала наверх и останавливалась в дверях. Запыхавшаяся. Ему понадобилось на ведро, но самостоятельно он не мог до него добраться. Лежал поперек кровати, что-то бормотал. Говорить чисто он не мог. Вместо этого показывал рукой.

Элида молча помогла ему. Отвернулась, пока он справлял нужду. Поняла, что ему стыдно делать это при ней. Что он сидит на ведре и стыдится.

Но я еще слышу и вижу, думал он. Она бегает вверх и вниз, думал он. Без передышки. С ведром. С едой. С газетой. Со свежей водой. С водой для умывания. Обоняние у него сохранилось полностью. Элида убирала все, от чего могло дурно пахнуть. Проветривала комнату. Наводила в ней порядок. Она внимательно следила за тем, чтобы ему было хорошо. Стоило ему чуть-чуть приподнять руку, и она воспринимала это как приказ. Чувствовала тот же запах, который, по ее мнению, чувствовал он, видела тот же беспорядок, который, по ее мнению, видел он, хотя он даже не думал об этом.

Справив нужду, Фредрик хотел сам закрыть ведро крышкой. Но Элида была уже рядом. Подставила ему плечо и проводила к кровати.

Он держался со своеобразной вежливостью.

– Ну, вот и сегодня все получилось как надо…

Элида жертвует собой ради меня. Она что-то знает о времени. Наверное, его осталось уже совсем мало, Фредрик не мог сказать ей, что ему страшно. Не мог потребовать, чтобы она справилась еще и с этим. Поэтому он предпочитал прибегать к иронии. Она старалась проводить с ним все свободное от хозяйства время. Но ей всегда что-то мешало – то дети, то какое-нибудь неотложное дело.

– Может, попросить мальчиков переставить твою кровать в комнату внизу? – спросила она.

– Там не хватит места и для твоей кровати, – ответил он, понимая, что это звучит жалко.

– Тогда поставим ее в гостиной? – предложила она.

– Не надо превращать дом в больницу, – сказал он. Медленно и тупо, словно пьяный. От нее ему было не спрятаться.

– Прислать к тебе наверх Хельгу, чтобы она тебе почитала?

– Нет, спасибо, – буркнул он.

– Тебе сегодня неважно? Да, Фредрик? – прошептала она.

Он помотал головой.

– По-моему, паралич лица постепенно проходит. Ты поправишься, вот увидишь.

Он должен был остановить эту игру в надежду.

– Сначала Марчелло Хауген внушил мне надежду. Мы ему поверили. Но это помогло ненадолго. Собственно, именно это он мне тогда и сказал…

– Может, следует снова обратиться к нему? – предложила Элида.

Он слабо помотал головой:

– Нет. Он сделал что мог. Марчелло лечит только то, что можно вылечить.

– Он так сказал? – прошептала она.

– Точной даты он мне не назвал, но…

Неожиданно он захихикал, потом засмеялся, словно его глаза за почти прозрачными веками увидали что-то смешное. Синие жилки проступили едва дрожащей сеткой.

– Фредрик! Перестань мучить себя, – сказала она и расправила покрывало у него на ногах так, как он это любил.

Когда она выпрямилась и встретила его взгляд, он увидел их обоих отдельно от него. В том же тумане. Их двоих. Далеко на синем льду фьорда. Она тащила кровать с ним милю за милей. Не желая понимать, что все это безнадежно. Оба знали, что впереди есть полынья, через которую Элиде его не перетащить. Эта полынья неизбежна. Может, она возникнет сейчас? Или завтра? Они оба знали об этом, но не хотели в этом признаваться.

Он видел Элиду. Видел ее упрямое мужество. Платье стало ей широко, оно свободно болталось на ней. Но Элида следила за собой и аккуратно причесывала волосы. Ради него? Чтобы не показываться ему растрепанной и неряшливой? Чтобы это его не мучило?

Но ее глаза. Они стали огромными.

В тот день Карстен вернулся из школы с дыркой на штанине и ссадиной на голове. Фредрик даже наверху слышал взволнованный голос Элиды. Он постучал палкой в пол и позвал Карстена к себе. Карстен плакал, но отказался говорить, что случилось.

Элида тоже поднялась наверх. Она застыла в дверях, не говоря ни слова. Неожиданно, без какой-либо видимой причины, у нее из носа пошла кровь. Закапала на пол. Элида наклонилась, словно для того, чтобы лучше разглядеть это чудо. Закрыла лицо руками.

– Мама, у тебя из носа течет кровь! – испуганно прошептал Карстен.

В открытую дверь они услышали, как маленькая Йордис карабкается по крутой лестнице. Карстен бросился к ней. Элида схватила полотенце, лежавшее на тазе для умывания. До него был всего один шаг. Она прижала полотенце к носу и хотела подтереть пол. Но не смогла. С глухим стуком она плашмя упала на пол.

Воцарилась тишина.

– Фу… что это со мной… – пробормотала она, беспомощно глядя на Фредрика снизу вверх.

За занавесками дрожало низкое мартовское солнце. В своем углу чернела печка. Уже два часа как никто ничем не подкормил ее. Слабый запах дыхания и тел наполнил комнату. Кроме Элиды, никто не заботился, чтобы тут было проветрено. Картина Фредрика – трехмачтовый бриг – висела косо. Притолоки у двери еще было. На одной стене из щели выглядывала изоляция.

– Элида, милая!

На кровати началось какое-то движение. Шуршание человека и ткани. Фредрик спустил ноги и шарил ими, ища тапочки. Они стояли далеко друг от друга. Он пальцами ног медленно и осторожно подвинул их друг к другу.

Наконец они оказались у него на ногах.

Он смотрел на нее. Совершенно так же, как смотрела Йордис, побывав в темном подполе. Потом по голым доскам пола застучала его палка. Он отказался от половиков, боясь на них поскользнуться. Тук, тук, тук.

Из школы пришла Хельга и узнала о случившемся. Они с Карстеном долго сидели в комнате у Фредрика.

Элида занималась малышами, кровь из носа у нее больше не шла.

* * *

Элида поехала на телеграф.

При звуке донесшегося издалека хрипловатого голоса сестры она заплакала. И когда Кьерсти, задав несколько вопросов и немного послушав Элиду, все поняла, Элида почувствовала себя ребенком, которого наконец утешил кто-то взрослый.

– Ты должна была раньше мне позвонить. Я приеду! Рейдар как раз собирается с фрахтом в Трондхейм. И захватит меня. Мы отправимся на следующей неделе. Оттуда я поеду в Кристианию поездом. И заберу детей. Рейдар дождется нас в Трондхейме, и мы вместе вернемся домой. С детьми все будет в порядке, только бы погода не подвела… Нет-нет, не возражай! Тебе там одной не справиться. Я позвоню остальным, кто хотел взять детей, и предупрежу их… Все будет хорошо, Элида… Какая там благодарность! Для чего же еще и нужны сестры?

– Что еще для тебя сделать, пока я не спустилась вниз? – шепотом спросила Элида, ощущая тяжесть опустевшего дома. Ее охватило бессилие от сознания, что уже не она будет кормить Йордис ужином. А один вид Карстена, стоявшего в заплатанной куртке, со школьным ранцем, набитым вещами, которые он считал своими! И серьезное лицо Хельги, схватившей пакет с цитрой и выбежавшей из дома!

– Йордис еще ничего не понимает. Считает, что она поехала на прогулку с братом и сестрой, – сказала Элида.

– Хорошо, что Хельга вернется обратно на Север. Она уже давно не играла с ребятами, сидела все время со мной, – сказал Фредрик. – Да и Карстену с самого начала здесь не нравилось.

Элида смотрела на стеклянный абажур, покрытый пылью. На всех предметах, во всех углах лежала почти незаметная пыль. На комоде, на подоконнике, на их с Фредриком лицах, но никто этого не замечал. И если никто ее не вытрет, пыль постепенно покроет все кругом. Сначала незаметно, только как легкое напоминание. Потом, если их тела будут неподвижны, она наберет силы и скроет их с головой. Целиком. Природа проникнет в дом. Пустит корни в этой пыли. Поглотит влагу и материю, пронижет их насквозь и медленно превратит их в прах.

Так все и будет.

– Фредрик, ты боишься смерти? – неожиданно шепотом спросила Элида и подумала, что раньше никогда не спрашивала у него об этом. Как будто у нее никогда не было повода. Не осмеливалась. Сам он тоже не говорил об этом. О самом главном.

Он больше не стучал палкой. Держался за стену. Элида по его дыханию слышала, что он не знает, что ответить.

– Наверное… – ответил он наконец. – Но в последнее время… в последнее время мне кажется, что жить еще тяжелее, чем умирать.

Она подошла к нему. Кожа у него была влажная и холодная. Его сердце работало в груди за них обоих. Старалось как могло. И тем не менее этого было недостаточно. Он приподнял покрывало, чтобы она могла лечь рядом. Она подумала, что надо бы снять туфли. И юбку.

Они лежали, прижавшись друг к другу. Как будто прилегли, выкроив минутку, пока детей нет дома. Или еще до того, как у них родились дети?

– Йордис, Хельге и Карстену сейчас хорошо. И потом, это ведь ненадолго… Ты не должна винить нас. Мы здесь справимся, – сказал он.

– Да! – выдохнула она ему в шею.

– А сейчас я хочу сказать тебе две вещи. Первое – самое лучшее, что было у меня в жизни, – это ты, Элида! Слышишь? И второе… Наверное, это не по-мужски, но – да, я боюсь смерти… – задохнувшись, проговорил он.

– Фредрик, Фредрик…

– И еще я хочу рассказать тебе сказку. В ней говорится о мальчике, сыне арендатора, который думал, что нет ничего проще, чем отправиться в далекий мир и обрести все, что ему понравится. В школе над ним смеялись, потому что он почти всегда был занят своими мечтами и не хотел участвовать в забавах других детей. Но он не обращал на это внимания, учиться ему было легко. Во время лова рыбаки тоже смеялись над ним. И когда он пытался работать в поле – тоже. Но он хотел только заработать немного денег, чтобы продолжить учение уже за свой счет и чего-то добиться в этой жизни. В управе над ним не смеялись, нет. Но это было уже спустя много лет. Мальчик вырос, стал взрослым и встретил девушку, которая окончила среднюю школу. Он не видел ничего странного в том, что она выбрала именно его, ведь он был о себе высокого мнения и еще не потерял надежду чего-то добиться в жизни. Надо только много читать, думать, не ошибаться и стоять за себя, и тогда он станет королем в собственном королевстве. Он редко замечал, что его любимая после свадьбы почти перестала общаться со своей семьей. Первые дети были еще одним доказательством, что ему все по плечу. Он был мужчиной. И год проходил быстрее, чем проходит день. Он не рассчитал, чего ему это будет стоить. Он мечтал и думал. Думал и мечтал. Так ничего и не добившись в этой жизни. А его любимая тем временем работала за десятерых. Вдобавок ко всему он заболел и слег.

– Зачем ты все это говоришь, Фредрик? Хочешь, чтобы я утешала тебя? Но мы такие, какие есть.

– Нет! Я просто хотел выразить словами, что есть на деле человеческая жизнь. Чего она стоит. Хотел, чтобы ты рассказала мне свою сказку, которую никогда не рассказывала, – об Элиде, поставившей все на карту, потому что была упряма и хотела выйти замуж за Фредрика. О чем она тогда думала? И что, по ее мнению, значит быть человеком, который больше не может сам выбирать свой путь.

– Я не могу, Фредрик. Мне хочется просто лежать здесь, рядом с тобой, и ничего не делать…

Письмо от Сары Сусанне

Шестнадцатое мая была суббота, и Хильмар с Рагнаром хотели вместе с девушкой Хильмара Ольгой и Эрдой пойти в кинотеатр на улице Карла Юхана, чтобы посмотреть фильм «Молодой граф» с Йёстой Экманом. До этого Хильмар прочитал Фредрику о новой организации «Федреландслагет» с Христианом Миккельсеном и Фритьофом Нансеном во главе. Организаторы хотели создать широкий буржуазный фронт против этого ужасного коммунизма, как они называли рабочее движение.

Фредрик так разволновался из-за измены Нансена рабочему классу, что Хильмару пришлось крикнуть сверху, чтобы кто-нибудь принес наверх воды, потому что папе стало трудно дышать. Этот случай привел всех в хорошее настроение. Значит, папа настолько здоров, что еще может так остро реагировать на политическое событие!

– Если б у меня была возможность подарить ему радио, которое продается по грабительской цене – двести крон, это бы сильно поддержало его. Думаю, по радио много говорят о политике. Нам осталось бы только иногда приносить ему воды, чтобы он мог немного охладиться, – пошутил Рагнар.

На другой день Фредрик не смог встать с кровати, чтобы посмотреть, как нарядные Хильмар, Рагнар, Эрда и Ольга отправились праздновать 17 Мая.

Элида видела, как он старался. Перевернулся на бок. С трудом дышал. Всем телом оперся на руку, сжимавшую трость. Пытался встать. Немного подождал. А потом сдавшись, упал обратно на кровать.

* * *

Двадцать второго мая, когда Элида прочитала ему о начале полярной экспедиции, он не выразил никакой радости.

– «Амундсен отправился в путь согласно намеченному плану. Машины взяли старт в заливе Кинга в пять пятнадцать», – читала она.

Фредрик лежал молча, с закрытыми глазами.

– Читать дальше? – неуверенно спросила она.

– Нет, – прошептал он.

Она отложила «Моргенбладет» и взялась за вязание. Носок для Агды. Эрда увела Агду гулять. Две лицевые, две изнаночные.

* * *

Мальчики поставили кровать Фредрика в гостиной, он не протестовал. Сама Элида спала там же на диване.

В первую ночь Агда отказывалась спать наверху с Эрдой. В конце концов она заснула в слезах, подчинившись обстоятельствам.

Тетя Хельга пришла проведать Фредрика. Ее губы беззвучно шевелились, уходя, она плакала.

Элида подумала, что всем было бы легче, если бы Хельга не была такой скорбной. Но нельзя же упрекать человека за то, что он плачет.

* * *

Тридцатого мая на имя Фредрика пришло письмо. Элида не сразу узнала почерк матери, слишком давно она его не видела. Весь день письмо лежало на полке над кухонным столом. Только вечером, уже перед самым сном, она, ничего не говоря, положила его перед Фредриком.

Несколько часов без передышки лил дождь. Теперь он прекратился. Фредрик лежал и смотрел на дерево, стоящее за окном. Белый месяц запутался в его кроне.

– Ветки… они все словно в бусах… Водяные бусины падают на землю. Беспрерывно, – проговорил он, не обращаясь к Элиде.

– Это письмо… Прочитать его тебе? – спросила Элида, наливая воду в стакан.

– От кого оно?

– От Сары Сусанне.

– А… а, от твоей матери.

Наступило молчание. Он смотрел на ветки. Это был клен. Он еще не совсем распустился.

– Прочитать?

– Да. Элида взяла письмо. Вскрыла. Вынула из конверта.

Пробежала по нему глазами. Немного неровный почерк. Но достаточно понятный. Упрямый.

Клен блестел в вечернем освещении. Ветки писали свои знаки на лике луны.

– Интересно, почему она написала?

– Я недавно послал ей письмо. Просил Хильмара помочь мне, чтобы не утруждать тебя…

– Утруждать?

– Что она пишет? – спросил он. Элида стала читать. Она даже удивилась, как спокойно звучал ее голос.

Дорогой Фредрик!

Знай, что твое письмо было очень дорого для меня. Я без конца думаю обо всех вас и где только могу стараюсь что-нибудь узнать о вас. Главным образом от моей милой Кьерсти. Должно быть, Элиде сейчас приходится нелегко. Ты просишь простить тебя за твою болезнь, но простить тебя можешь только ты сам. Мне нечего прощать никому из вас. Я не всегда была такой, какой следовало. Могла бы раньше протянуть вам руку. Но Элида была слишком упряма и во всем видела злой умысел. Так уж сложились наши отношения. То, что ты после всех этих лет написал мне и ждешь от меня ответа, принесло мне облегчение и радость. Слишком поздно. Ведь я уже очень стара. Однако у меня еще есть деньги. Я оплачу вашу поездку домой, это вы должны разрешить мне. Твоя гордость не пострадает, если ты примешь от меня эту услугу. Вы продали Русенхауг, но у меня большой дом. Места достаточно для всех, если вы не побрезгуете. Фредрик, своим письмом ты снял у меня с души тяжелый груз.

Сердечный привет от меня Элиде и детям!

Преданная тебе

твоя теща

Сара Сусанне Крог

Элида сложила письмо. Медленно. Отодвинула его от себя и пошла к двери. Но, услышав затрудненное дыхание Фредрика, остановилась.

– Можешь помочь мне кое в чем? – задыхаясь, спросил он.

– Да!

– Будь добра, помоги мне выйти из дома и увидеть луну, ты не будешь потом раскаиваться! – попросил он.

Он почти ничего не весил. Она помогла ему одеться. Вытерла мокрую скамейку у крыльца, застелила ее шерстяным одеялом и вернулась в дом, чтобы помочь Фредрику.

Очень медленно, но они все-таки сумели выйти из дома. Фредрик напрягся из последних сил и шел сам, опираясь на стены и на Элиду. Наконец они опустились на скамейку, и он удовлетворенно вздохнул. Они были на месте.

– Элида, я хочу попросить тебя об одной вещи. Но ты уже столько сделала для меня…

– О чем же? – шепотом спросила она.

– Этот Марчелло Хауген сказал… Он сказал, что, если я хочу вернуться домой, я должен уехать до начала зимы.

– И ты ему поверил? Поверил такой чепухе? Может, он тебе и дату назвал? – почти сердито спросила она.

– Не точно, но я просил его быть честным.

– Поэтому ты и хотел говорить с ним наедине? Чтобы он лишил тебя бодрости духа?

– Нет. Скорее, для того, чтобы обрести мужество и осознать. Сара Сусанне пишет, что мы могли бы пожить у нее. Элида, ты сможешь отвезти меня обратно на Север? Мне так хотелось бы умереть там, дома у Сары Сусанне…

С крыши еще капало. Капли не попадали в подставленную Хильмаром бочку, падали мимо.

Элида не начала плакать.

Внутри у нее было сухо и пусто.

– Я сделаю все, что смогу, но не знаю, выдержишь ли ты эту дорогу…

– Понимаю. Но мы, во всяком случае, попытаемся.

Они посидели молча. Он в пальто, теплой шапке и закутанный в плед, словно была зима. Выглядывавшие из-под пледа черные галоши свидетельствовали о том, что это человек, а не сверток тряпья.

Элида вспомнила их бывший дом, Русенхауг, на Мёкланде. Теперь там живут чужие люди. Жизнь все решает по-своему, не так, как решила бы ее гордость.

– За дом в столице ты получишь столько, что сможешь купить себе дом на Севере. После всего.

– Мне неприятно, когда ты так говоришь.

– Ты знаешь, это необходимо.

Там, где они сидели, было темновато, но луна светила прямо на них. От лунного света серо-зеленые глаза Фредрика сделались ясными, почти веселыми. На лбу были глубокие серые залысины. Скулы выпирали, ямочка на подбородке стала глубже. В последнее время Элида помогала ему бриться. Темные усы были аккуратно подстрижены.

– Не оставляй меня! Я этого не выдержу… – прошептала она и схватила его за руку.

– Не бойся, я никогда тебя не оставлю! По-настоящему не оставлю.

Элида не плакала.

– Знаешь, Элида, постепенно я начинаю чувствовать себя сильным… сильным, чтобы умереть. Хотя мне хотелось бы жить долго-долго…

– А что будет со мной?

– Ты справишься, Элида! Я знаю, что ты справишься. Ты можешь получить место заведующей телефонным пунктом. Ты многое сумеешь сделать, когда тебе не придется ухаживать за больным. И может быть, найдешь себе мужа… Только постарайся, чтобы он был здоровым!

Неожиданно она засмеялась тихим, воркующим смехом. Холодная рука Фредрика прикоснулась к ее руке.

– Благослови тебя Бог, Элида, за то, что ты вывезла меня сюда, что я увидел мир!

– Скорее это ты вывез меня сюда. Ты, упрямый осел. – Она заплакала. Обняла его. Нашла его под одеждой, под пледом. Его борющееся сердце.

Ночью Элиде приснилось, что она сидит у флагштока перед домом в Хавннесе и смотрит на разбушевавшееся море. Грохочут волны. Ветер изменил направление и стал наводить свои порядки на сеновале, после чего со всей силой обрушился на загон для скота. Через мгновение у нее перед глазами задрожал лист рябины. Он долго висел в воздухе и как будто смотрел на нее, потом сделал круг вокруг флагштока и медленно опустился к ее ногам. Она подняла его, он был тяжелый от ветра и влаги и прилип к пальцам. Словно был живой и подчинялся собственной воле. Разглядев его, она обнаружила, что это комок земли, ей пришлось взять его обеими руками. Из него показался росток. Он рос очень быстро. Она почувствовала аромат новой листвы. Свежей, сочной.

Книга пятая

Дети и жизнь

Родственники, которые приезжают к нам с Юга, – странные и не такие, как мы. Они чужие и вместе с тем самые близкие. Бабушка Элида рассказывает о них, переписывается с ними и ездит к ним в гости. Показывает их фотографии. Рассказывает о них всякие истории из тех времен, когда они с Фредриком жили на Юге.

Дядя Хильмар и дядя Рагнар имеют несколько машин такси, но проделывают весь долгий путь до Вестеролена в самодельном домике, поставленном на грузовик. Хильмар со своей семьей появляется у нас почти каждый год, как перелетные птицы. Рагнар – гораздо реже. Мы рассматриваем все, что есть у них в домике. Палатку, матрацы, чашки, примус, кастрюли, кофейник. Шум и смех. Они рассказывают, как весело ночевать на берегу озера Майаватн. Почти как дома. Но у нас они вынуждены жить в настоящем доме. Дом тети Хельги и дяди Альфреда полон гостей.

Хельга печет, варит и подает на стол.

Он уехал на встречу в стрелковый клуб, это далеко. Мы с мамой и дядей Рагнаром идем на рыбалку. Только втроем. Дядя приехал на Север без семьи. Он рассказывает истории, в которые верить не обязательно. О больших рыбах и странных людях. Светлым вечером мы плывем на лодке по тихому горному озеру. Яркая зелень спускается к самой воде. С весел падают капли. Йордис гребет, я держу в воде палочку. От нее остается след, который разделяется на две части и исчезает в вечности.

Дядя ловит рыбу одновременно и оттер-тралом и удочкой. Он помешан на рыбалке. Однако мы не поймали ни одной рыбки. Он ставит одну ногу на удочку, привязывает трал к уключине и вынимает из кармана куртки маленькую плоскую бутылку. Йордис подсовывает весла под колени и прикладывает бутылочку к губам. Но не пьет.

– Надо быть экономными! – смеется она и возвращает дяде бутылку.

Он делает маленький глоток, морщит нос и закрывает глаза. Потом выливает каплю на край лодки и говорит аминь. Это жертва рыбам, чтобы они клевали. Жертва помогает. Он вытаскивает три жирные рыбины, из которых Йордис тут же выпускает кровь, потом кладет их в ведерко.

– Ты ловко управляешься с ножом, Йордис, – говорит дядя.

Мы идем через папоротник к охотничьему домику. Папоротник как лес, он выше меня. Мне разрешают нести рыбу на березовой ветке, просунутой там, где у рыб были глаза. Йордис разводит перед домиком костер и жарит рыбу на сковородке, мохнатой от сажи. Рагнар пытается сделать из ивы дудочку, но дудочки делают только весной. А сейчас кору уже не снять. Но это не важно. Все равно нас окутывает запах ивы.

В домике всего одна комната. Я засыпаю на широкой кровати в ватном мешке от Гражданской обороны. Ночью мне надо выйти пописать. У костра с Йордис и Рагнаром сидит незнакомый человек. Они зовут его Турстейном, его рюкзак стоит у стены домика.

– Покойной ночи, дочка Йордис, – говорит он мне, когда я возвращаюсь в домик. Мне кажется, что я его знаю. Но это потому, что его знает Йордис.

Перед тем как заснуть, я слышу голос дяди Рагнара:

– Перебирайся ко мне на Юг, Йордис!

Понять ее ответ невозможно.

– Возьмешь с собой девочку! – говорит голос Турстейна.

И опять я не слышу, что отвечает Йордис.

Утром никакого Турстейна там нет, и я думаю, что, может быть, он мне приснился. И все-таки я спрашиваю:

– Кто эта девочка?

Йордис и дядя переглядываются. Дядя отвечает:

– Девочка – это ты!

– Мы уедем отсюда? – шепотом спрашиваю я.

– Нет! – говорит Йордис.

* * *

Я уже настолько большая, что еду одна с Скугсёя в Мюре. В брюхе черного местного парохода. Тете Хельге и дяде Альфреду уже все равно, если у них за столом будет на одного человека больше. К ним постоянно кто-то приезжает, а кто-то уезжает. Некоторые заходят, только чтобы позвонить по телефону. В кладовке там всегда найдется и кусок хлеба, и остатки после обеда. И кофейная гуща в кофейнике.

Тетя Хельга разговаривает со мной, словно я уже взрослая. Спрашивает у меня совета о крючках и кружевах. Она шьет летнее платье.

– Хебба, мне кажется, что юбку надо немного подкоротить. Как думаешь? – спрашивает она и глядит на меня. Я киваю и откусываю кусок холодного палтуса, зажатого у меня в кулаке.

Она должна закончить платье к приезду родственников с Юга. Время от времени она вздыхает и уходит, видно, забыла что-то сделать. Потом снова крутит ручку швейной машинки. Она все время работает. Улыбается, оставаясь серьезной. Она похожа на Йордис, но все-таки другая. Йордис часто сидит совершенно неподвижно и даже не читает книгу, которая лежит у нее на коленях. «Уйдет роса, падет дождь» называется эта книга, которую она читает вслух, когда у нее собираются ее подруги по клубу. Йордис может иногда сказать: я надумала сделать. Но не всегда говорит, что именно она надумала сделать. И совсем не похоже, что ей непременно нужно сделать это сию минуту. Она тоже шьет, как тетя Хельга. Но тогда она не занимается ничем другим. Кажется, будто любое занятие – для нее только предлог спокойно думать.

Семьи родственников, которые живут на Юге, не такие многочисленные, как семьи у нас на Севере. Дядя Хильмар и тетя Ольга привозят только двух детей. Моя двоюродная сестра Бьёрг уже взрослая, она почти старая. Младшая – маленькая, как пробка-затычка. В доме тети Хельги и дяди Альфреда сразу становится непривычно шумно. Они смеются громче, чем тетя Эрда и тетя Агда.

Если там нет бабушки Элиды, они иногда затевают ссору. Все, даже соседи, живущие за болотами, могут их слышать. Тетя Хельга огорчается, но молчит. Дядя Альфред уходит в сарай к своей ярусной снасти. Говорит, что не хочет в это вмешиваться.

Мы, двоюродные братья и сестры, держимся в отдалении, но смотрим и слушаем. Пользуемся случаем, ведь обычно ссора длится не больше часа. Зато это куда интереснее, чем игра в индейцев или книги. Наверное, больше всего это похоже на цирк, я видела цирк на картинках, но никогда в нем не была. Взрослые стоят между автомобилем и домом и машут руками. Кричат. Конечно, они не прибегают к ружьям или ножам.

Когда страсти накаляются особенно сильно, я вдруг вижу скальп тети Ольги болтающимся на недавно посаженной перед домом рябине. За ним следует скальп старой двоюродной сестры. Северный ветер играет ими. Красивые скальпы. Тетин – темный с проседью, двоюродной сестры – весь в густых кудряшках.

Дядя Хильмар стоит с ножом, с которого каплет кровь, наконец он утихомирил своих женщин.

Потом взрослая двоюродная сестра берет свою гитару и поет «Мне известна такая страна». Дядя Альфред приходит из сарая и играет на гармони всякие танцы. Мы танцуем, и каждый получает по скальпу. Тетя Хельга вынуждена принести свою цитру. Она поет «Он мелькнул, как мечта» и «В больничной палате».

Постепенно репертуаром завладевают двоюродные сестры. Тогда мы поем песни, которые слышали по радио, мы с двоюродной сестрой Анн Турид записали слова в блокнот.

В конце мы поем псалом: «Не грозит опасность детям, Бог хранит их всех на свете».

Это для того, чтобы божественное не почувствовало себя лишним.

На застланном клеенкой кухонном столе лежит вышитая Элидой салфетка. Ее острые углы свешиваются со стола. Тетя Хельга испекла торт, который называется «Тропический аромат», – со сливочным кремом, растопленным шоколадом «Фрейя» и консервированными абрикосами. Я украсила торт, проведя вилкой волнистые линии по шоколадному крему. Мы с Анн Турид достаточно взрослые, чтобы нам доверяли мыть посуду. Мы хихикаем и хитрим.

Моем тарелки не по-настоящему, а только вытираем их и ставим в буфет.

– У всех одна болезнь! – говорит Анн Турид.

Я киваю.

Анн Турид хорошенькая, у нее рыжие волосы; когда я приезжаю к тете Хельге на местном пароходе, она тоже приезжает к тете Хельге, только не на пароходе, а на велосипеде. Мы примерно ровесницы. Она никогда ни с кем не ссорится. Иногда в ее присутствии у меня начинает колоть в груди, потому что я не всегда бываю доброй. Кроме того, у меня больше причин стыдиться, чем она думает.

Сестра Туппи младше нас, и потому ей всегда приходится ждать своей очереди. У брата Харалда что-то не в порядке с одной ногой. Он самый маленький. От него нельзя убегать. Никогда.

У тети Агды, которая живет в Эврегорде, черные волосы, и она часто смеется. Или плачет. Анн Турид, Туппи и Харалд – ее дети. Я знаю, что тетя Агда меня любит. Трудно сказать почему, ведь я не особенно добрая. Но спокойная, хотя могу и набедокурить.

Я пытаюсь решать за всех, во что мы будем играть. Только не за Фреда. Он ведь почти взрослый. Когда я понимаю, что опять командую, мне становится стыдно. Я вижу, что веду себя как он. Это противно. И с этим трудно мириться. Я замыкаюсь в себе и мою руки в бочке под водостоком. Его здесь нет, он где-то в другом месте. Я сплю вместе с двоюродными братьями и сестрами. Мне ставят на чердаке раскладную кровать, там всем хватает места.

Все сажают рябину. Это потому, что вид болот слишком однообразен. Однажды я пытаюсь залезть на маленькую рябину на участке тети Агды. Я слишком тяжелая. Рябина сломана. Я мчусь в дом и сообщаю, что дерево сломано. Плачу. Но не знаю, плачу ли я потому, что мне жалко себя, или потому, что у тети Агды стало меньше деревьев.

Я не сказала, почему рябина сломалась, и вина пала на сыновей тети Хельги. Это отвратительно. Я не могу удержаться и рассказываю тете Агде, как все было на самом деле. Она стоит у плиты, повернувшись ко мне. И улыбается. Словно я доверила ей страшную тайну. И не похоже, чтобы она помнила, что обвинила мальчиков в том, что они сломали дерево.

Йордис бы не улыбалась.

Неожиданно я чувствую, что на кухне у тети Агды запах тоже какой-то особенный. Здесь пахнет всем сразу. Но ни один запах не заглушает другой. Пахнет едой, какао, потом, мылом, сеном, мокрыми сапогами, торфяной пылью, сонными людьми. Детскими пеленками, потому что совсем недавно у них родился еще один ребенок. И я чувствую себя естественной частью этого целого.

Агда совсем не такая, как ее сестры. Она всегда была не такая. Она устраивает большие детские вечера, хотя они живут совсем не богато. Ее не пугает, что у них не хватает на всех стульев. Она поступает так же, как поступали у них дома на 17 Мая. Кладет доску между двух табуреток и сажает всех. Мы привозим из дома стаканы и приборы. Таким образом, и ноги в носках, и душа в облаках.

У Эммы из Эврегорда есть лошадь, а от нее самой пахнет только что сбитым маслом и свежим сеном. И конечно, лошадью. Мы с Йордис часто у нее бываем. У Эммы румяные щеки и в кладовке кислое молоко со сливками. Я катаюсь на ее лошади по зеленому холму, она держит лошадь за уздечку. А Йордис держит меня за ногу. Но я не падаю.

Холм усеян маленькими синими цветочками, они сладко пахнут. Когда мы останавливаемся, Йордис снимает меня с лошади и просит нарвать ей незабудок. Я срываю несколько цветков, но этого мало. Тогда я приношу Йордис целую охапку незабудок, и все равно все вокруг по-прежнему кажется светло-голубым.

– Это я ездила за повивальной бабкой, когда ты должна была родиться. Веселый был день! Я его хорошо помню, – говорит мне Эмма.

– И я! – подхватываю я.

Она сажает меня к себе на колени и смеется.

Йордис тоже добрая.

Значит, сегодня у нее нет язвы желудка.

Мне всегда бывает трудно дождаться своей очереди. Даже когда очередь Фреда, сына тети Хельги. Я не жду, я бегу. И бываю у цели, когда они только кричат: «Следующий!»

Потом мне бывает стыдно, и я стараюсь все загладить.

Меня редко бранят, если что-то случается. Как и взрослые, я владею одним приемом, который у меня получается лучше, чем у других. Становлюсь невидимкой. Когда я запираю рот на замок, я получаю оружие, против которого взрослые бессильны. Стать невидимкой лучше всего. Невидимкой я принадлежу только себе, и меня не отсылают спать.

Вместе с двоюродными братьями и сестрами мы много бегаем. И играем в мяч. К мячу я испытываю неприязнь. Мне не нравится, когда он летит прямо на меня. Я не люблю бояться чего-то, с чем не могу ничего сделать. Что зависит от других.

Мне больше нравится играть в классики. Есть что-то неповторимое в том, чтобы добиться всего самой, прыгая на одной ноге. Еще мы прыгаем через скакалки. Или лазаем по деревьям. Я держусь крепко. И сама решаю, когда надо отпустить руки. Мне нравится делать то, что у меня получается. Но другим не обязательно знать об этом.

Двоюродные сестры и братья живут на болотах, очень далеко от моря, так мне кажется. Купаться в торфяных ямах нам строжайше запрещено. Но Агнар, Фред и я все-таки купаемся. Приятно ходить по мокрому торфу, торфяная жижа просачивается между пальцами.

Однажды Ярле, их младший брат, упал в торфяную яму. Он всюду бегает за нами, от него трудно отделаться. В яме несколько уровней, оставшихся после того, как оттуда вынули торф. Есть террасы, где мы достаем до дна, и верхняя часть туловища остается над водой. Это у нас, но не у Ярле. Мы и глазом не успели моргнуть, как он скрылся в мутной воде.

– Он сейчас утонет! – закричал Агнар.

Похоже, что Агнар прав, ведь Ярле такой маленький. Но Фред считает иначе и действует быстро. Он велит мне идти на глубину и хватает меня за косу. Глотнув болотной воды, я шарю руками в мутной воде. Все происходит так быстро, что я не успеваю испугаться. К тому же я чувствую, что Фред держит меня за косу.

К счастью, я нахожу руку Ярле и вытаскиваю его из воды. Коса у меня толстая. Потом весь день мне кажется, что у меня на голове большая рана. Но об этом никто не знает. А вот мокрую одежду скрыть невозможно, и дома поднимается страшный шум. Фреда обвиняют в ненадежности. Тетя Хельга показывает себя с новой стороны. Она кричит и бранится. Во всем виноват Фред. Он старший и не должен был заманивать нас к торфяной яме.

Я смотрю тете Хельге в глаза и объясняю:

– Ярле шел первый. Мы бежали за ним, чтобы он не провалился в яму. Но он все-таки провалился. Мы поняли, что его надо спасать. И втроем его спасали. Поэтому мы мокрые.

Фред открывает и закрывает рот. Агнар не говорит, что в моей истории не все соответствует действительности. Ярле вообще не понял, как все случилось. Он, дрожа, сидит у тети на коленях.

* * *

Из всех двоюродных братьев и сестер только я живу на берегу моря. Остров, на котором они живут, слишком большой, болота бесконечны. Чтобы доехать до берега, нужно ехать на велосипеде или на автобусе. Я знаю их остров, потому что я там родилась и жила до пяти лет, пока мы не переехали на Скугсёй. А вот моего острова мои двоюродные братья и сестры не знают.

И мне это нравится.

Когда они к нам приезжают, оказывается, что я лучше всех умею грести. Но я не самая сильная. Со временем даже Ярле становится сильнее меня. Зато я лучше их терплю и соленую морскую воду, и щипки крабов. Даже странно, что мальчики боятся этих щипков.

Йордис говорит, что если я сама поймала рыбу, значит, должна сама отрезать ей голову. Она показывает мне, как надо крепко держать рыбу и как всаживать нож ей между жабрами. Если я не смогу этого делать, я не должна ловить рыбу.

Морская рыба терпит суровое обращение. Она не такая мягкая и нежная, как рыбка в бабушкином роднике на Хамарёе. Я никогда не знаю, кто окажется у меня на крючке. Иногда это может быть рыба с острыми иголками, которые больно колются. Всегда интересно смотреть, справится ли рыбак с этой рыбой. Море полно страшных, коварных созданий, таких как рыбы и утопленники. Оно скрывает их всех.

И все-таки рыбу ловят и едят. Я представляю себе, как рыбы растут и жиреют, питаясь утопленниками. От этой мысли даже рыба под соусом застревает у меня в горле. Но я стараюсь об этом не думать. Чтобы не нарушать покой за столом.

Фред лучше всех умеет отрезать рыбам головы. Он вместе с дядей Альфредом работает на рыбном заводе в Мюре, разделывает морского языка. Сыновья тети Хельги – мастера зарабатывать деньги. С раннего детства, когда они еще под стол пешком ходили. Они быстро почуяли значение гуано и рано сообразили, что отрезание рыбам голов сулит большие деньги.

Фред не перечисляет всего, что он делает лучше нас, мелюзги. В этом нет надобности. Мы и так это знаем.

Я отрезаю рыбам головы, только когда нет другого выхода. Это единственный способ получить разрешение взять лодку Йордис. Ей нужна рыба для обеда, мне – лодка. Это старая лодка с острой кормой, которая не желает разбухать. Она такая упрямая, потому что лежит под деревом и зимой ей приходится несладко. Сама-то лодка, наверное, считает, что уже достаточно разбухла. Соседский мальчик Тур говорит, что в ней есть трещины. Но если они не видны, то их невозможно законопатить мхом или тряпками. Летом, до того как я пошла в третий класс, я научилась хорошо конопатить. Во второй половине дня Йордис сидит на берегу подобно ястребу и следит, как я конопачу лодку. Рядом в коробке из-под маргарина лежит моя младшая сестренка, Йордис разводит костер, чтобы сварить себе кофе. Иногда она качает головой и говорит:

– Неправильно, сделай еще раз.

Когда я уже готова сдаться, она говорит: вот теперь хорошо!

– Теперь я могу больше не беспокоиться ни за лодку, ни за тебя, – говорит она. Ее слова означают, что мне несдобровать, если я утоплю ее лодку.

Я стою на берегу и отвязываю конец веревки. Пропускаю ее через шкив на буйке и тяну, шкив скрипит. Лодка, разбрасывая брызги, следует за веревкой. Прямо к скользкому причалу. Конец веревки, пропущенный через шкив, я привязываю к металлическому столбику на берегу. Потом прыгаю в лодку и отталкиваюсь веслом.

В лодке лежит якорь и канат, но мне не разрешается причаливать к чужим причалам. А то может случиться ужасное. Я не вернусь. Мне можно плавать только в заливе Люсвик, и я должна иметь цинковое ведерко и черпак. Йордис не видит меня из окна кухни, потому что наш дом стоит на вершине холма. Нас с ней разделяют поля и мелколесье.

– Пожалуйста, будь осторожна! – строго говорит Йордис.

И это означает, что если со мной что-нибудь случится, то одной мне на лодке больше не плавать.

Он на этой лодке не плавает никогда. Скамейки и весла в лодке совершенно чистые. Когда я гребу, вокруг меня нет ничего отвратительного. Сколько бы мне с берега ни аукали и ни кричали, здесь, если на то пошло, все решаю только я. Думаю, что, если он будет звать меня, я поплыву до самого навигационного знака. Но он никогда не приходит на берег. Наверное, ему не нравится донимать людей в маленьких лодках.

Слабохарактерность имеет свои достоинства

– Вцепись ногтями, Сара Сусанне! Каждым ногтем. У тебя две руки. Десять ногтей.

Этот приказ отчетливо повторялся у нее в голове каждый раз, когда волна откатывалась от берега. И когда накатывала на него. Поток ледяной воды обдавал Сару Сусанне до самых корней волос, она с трудом ловила воздух, обнимая скалу. Колени и локти бились о скользкие водоросли и камень, словно покрытый струпьями. Но она снова и снова твердила себе:

– Не доверяй водорослям, они могут оторваться. Цепляйся за камень. Не сопротивляйся. Подчинись волне! Следуй за ней, когда она накатывает. Каждый раз. И чуть-чуть продвигайся вперед. Снова цепляйся. Она поможет тебе. Волна. Так-так, подожди чуть-чуть, сейчас она снова нахлынет. Не цепляйся вслепую. Передвинь одну руку. Ногти. Спокойно. Двигай руками по очереди. Не упади. Тебе надо наверх. Понимаешь, наверх! Не прислушивайся к боли. В воде никто не чувствует боли. Кровь не опасна. Раны заживут. Пройдут. Ты все преодолеешь.

Сара Сусанне, словно полумертвый тюлененок, позволила волнам поднимать ее на шхеру. И каждый раз, когда волна с грохотом откатывалась назад, Сара Сусанне впивалась ногтями в камень. Прижималась к этому проклятому камню всем телом. Каждый раз, когда ей казалось, что она крепко держится за него, ее хватка чуть-чуть ослабевала. Но снова накатывала волна. Прижимала ее к камню, толкала. Где-то, на краю того, что было в поле ее зрения, она различала на небе резко очерченные серые проблески, а сама глотала и выплевывала море. В ожидании следующей волны она видела танцующую лодку. Лодка сбросила весла, словно ярмо, от которого давно хотела избавиться. Один раз она поднялась высоко на волне, как будто кто-то метнул из глубины копье. Потом снова затанцевала. Точно вырвавшийся на свободу разбухший от воды старый челн.

Сара Сусанне уже не помнила, сколько раз она ждала очередной ледяной атаки. Просто следила за ними. Стараясь изо всех сил, чтобы и на этот раз ее ногти выдержали. А иначе зачем человеку даны ногти? Пользовалась ли она ими когда-нибудь раньше? До сих пор? Нет! Эти смешные ороговевшие наросты существовали лишь для того, чтобы ими воспользовались один-единственный раз в жизни. Только бы они выдержали! В этот единственный раз. Она цеплялась. Держалась. Ждала. Ждала следующей волны. Локти и колени, ободранные о камень, саднило. Хуже быть уже не могло. И еще запах! Этот странный знакомый запах соли, йода и мокрой шерсти. Отчаяния, танца и смерти.

Сначала она не поверила в то, что мелькнуло в воде. Но потом ухватилась за это. В камень был вбит железный крюк! Неестественная в этом месте вещь. Выкованный руками человека и кузнечным молотом. Вбитый в камень. Что ей было известно о подобных крюках? Одной рукой она попробовала, крепко ли он держится, другая в это время судорожно цеплялась за уступы камня. Накатила волна. Но крюк выдержал ее безвольное тело, отчаявшуюся душу и продуваемую ветром голову с безумными мыслями, которые вспыхивали в ней, как зимние молнии. Железный крюк выдержал! Теперь можно было дать отдых второй руке. Опустить ее в водоросли, в знак дружбы коловшие ее кожу ледяными иголками. Потом она поменяла руки. Это позволило ей давать передышку и выбившимся из сил плечам. К тому же в это время отдыхали сразу пять ногтей.

Сколько раз она мечтала об отливе? Сколько раз молила Бога, чтобы ветер стих и волны потеряли силу? Она не могла припомнить ни одного.

Перед глазами возникла картина. Ей семь лет, и вокруг нее плачут люди. Отец лежит на белой простыне в столовой с открытыми, но задернутыми шторами окнами. Колышется пламя свечей, вокруг них вьется мошкара. Это она запомнила лучше всего. Мошкара больно кусалась. Понимала ли она тогда, что теперь все изменится к худшему? Этого она не помнила. Теперь она унесет с собой только эту картину. Сюда? В это непроницаемо черное море? В мгновенном прозрении ей открылась и сила и слабость человека. И главное – способность самому себя спасти. Все остальное было благоприобретенной, возвышенной мечтой о добре.

Она увидела своего первого ребенка – дочь Агнес, которой было уже семь лет. Увидела, как она стоит в столовой Хавннеса и с удивлением смотрит на распухшее, просоленное лицо, которое, по словам взрослых, было лицом ее мамы, думая при этом, как бы ей поскорее убежать оттуда. Из дома. На улицу.

Увидела пятилетнего упрямого Иакова. Он не хочет смотреть на нее или поверить уговорам, что это мама. Повернувшись на каблуках, он убегает к своему деревянному кораблику, который пустил в пруд.

Увидела двухлетнюю Сандру, вот она стоит и тянет на себе белые чулочки с красными полосками, не понимая, как мама может оставаться такой спокойной, когда все кругом плачут. Увидела крошку Магду, срыгнувшую на чье-то плечо. Для нее пришлось взять кормилицу, так что Магда едва ли помнит свою маму.

А Юханнес? Справится ли он с этим? Выдержит ли? Кому он теперь будет с трудом произносить свои слова? Конечно, он может писать их, как писал обычно, когда вел торговые дела. Но она знала его. Ему было мало, чтобы цифры сошлись и все было в порядке. Он нуждался в ней, когда не мог сказать что-то иначе, чем просто обнять ее. Он выбрал ее, ибо верил, что она лучше других подходит ему. И он никогда не требовал от нее того, что она не могла ему дать. Как может она, погибнув здесь, вдвойне изменить ему?

Рука чуть не отпустила крюк. Связать узлы помертвевшими пальцами было невозможно. Но после некоторых усилий она все-таки сумела привязать шаль к крюку. Теперь она висела, привязанная за шею к железному крюку. Пока туловище, руки и ноги бились о камень, она старалась уберечь голову. Всеми силами старалась повернуть ее так, чтобы голова была в безопасности. Сара Сусанне вдруг поняла, что надежность зависит от того, что человек знает и чего он боится. Именно сейчас страх был больше самого Господа Бога. Но она не могла позволить страху победить. Она сплюнула морскую воду и ухватилась за крюк пальцами, которые больше ей не принадлежали.

Неожиданно ей стало тепло. Пастор Йенсен стоял на скале и обращался к ней, Саре Сусанне. Он отложил палитру с кистью и протянул к ней руки. И снова произнес их. Снова и снова. Те странные бесполезные слова.

Не слова, а сверкающие ракушки.

Смешные, не мужские слова, которые не должны были быть сказаны.

Но он произнес их:

– Сара Сусанне… цепляйся крепче! Ты держишь в руке мое бьющееся сердце!

* * *

– Как себя чувствует бедная больная вдова? – с участием спросила мать, как только пастор Йенсен снял с себя верхнюю одежду. Она стояла в дверях и словно ждала его.

– Она умирает, там, у себя дома. Но за ней ухаживает одна женщина. Я должен найти подходящий дом для ее детей, – устало сказал он.

– Беда человеческая бездонна, Фриц…

– Да, не всегда бывает легко. – Он вздохнул.

– Ума не приложу, что случилось с фру Крог. – Мать была огорчена.

– А что с ней случилось?

– Похоже, она уехала, даже ни с кем не простившись.

– Наверное, она просто ушла к ленсману. Она с ними знакома. А что говорит Урсула?

– Урсула наверху. Я к ней постучала, но она сказала, что плохо себя чувствует.

– Я сейчас к ней поднимусь… Мама, попроси, пожалуйста, горничную принести мне наверх горячей воды.

– Тебя не удивляет, что фру Крог уехала, не сказав никому ни слова? Она мне казалась такой вежливой…

Не ответив матери, пастор начал подниматься по лестнице.

Когда он вошел, пасторша стояла у окна. Она не повернулась к нему и ничего не сказала. Только после того как горничная поставила воду и закрыла за собой дверь, пастор задал жене волнующий его вопрос:

– Куда пошла фру Крог?

– Спроси об этом у нее самой! Ты слабохарактерный человек! Предатель! Бог все знает! – Она повернулась к нему и впилась в него своими огромными глазами.

– Урсула, я был у умирающей, – сказал он.

При этих словах она вышла из комнаты и притворила за собой дверь.

Пастор разделся, вымылся. Потом лег на кровать, закрыл глаза. Мысли беспокойно метались в голове, перед ними он был бессилен. Ветер, сделавший передышку, снова набрал силу.

Все стало еще хуже.

Пастор услышал на улице крики. Он спустился вниз и увидел стоявшего в дверях работника. Работник дышал со свистом. Видно, он бежал очень быстро, теперь он терзал шапку в руках, словно хотел ее наказать.

– Нашли лодку с башмаком и саквояжем фру Сары Сусанне Крог! Лодка плыла, но была пустая.

– Где?

– Между шхерами и причалом ленсмана. Фру Крог нигде не нашли. Люди отправились на лодках ее искать. Много людей. Можно мне взять вашу лодку?

– Я поеду с тобой! – Пастор собрался бежать.

– Вам надо одеться! – остановил его парень.

Пастор повернулся к вешалке. Там стояла Урсула. Бледная, с застывшим лицом. Он схватил непромокаемую робу, надел высокие сапоги.

На бегу к берегу он оглянулся. Пасторша стояла на крыльце, ее волосы развевались на ветру.

Семь лодок распределились на небольшом участке так, чтобы люди могли перекликаться друг с другом. Они были готовы прийти на помощь друг другу, не прекращая поисков. Дождь перестал, но ветер неистовствовал. Все казалось нереальным. Пастор впервые участвовал в таких поисках. Обычно он сидел на суше и писал стихи на смерть погибших рыбаков. Он напряженно вглядывался в поверхность воды, стараясь заметить плывущее тело. Несколько раз он был уверен, что видел Сару Сусанне, но видение растворялось, обращаясь в пену и каменистую шхеру.

– Может, она добралась до берега? – крикнул он людям в ближайшей лодке – работнику ленсмана и его спутнику, которого он не узнал.

– Хорошо бы, коли так… – сердито ответил молодой человек, сидящий на носу лодки.

– Но ее лодка… Почему она оказалась пустая? – спросил работник, стараясь развернуть пасторскую лодку против ветра. Ему никто не ответил.

– Может, высадимся на берег и поищем там? – крикнул пастор.

– Нет, если она добралась до суши, значит, она в безопасности. Сначала надо поискать у берега! – ответили ему из лодки ленсмана.

Пастор предложил работнику поменяться местами – теперь грести будет он, но работник и слушать этого не хотел.

– Вы к такому не привыкли, – выдохнул он, не выпуская весел.

– Надо осмотреть другую сторону острова, там ветер сильнее. Ее могло там прибить к берегу! – крикнул работник ленсмана.

Прибить к берегу… Пастор попытался отогнать от себя эти слова. Но рыжевато-каштановые волосы Сары Сусанне плыли по холсту, не подчиняясь его власти.

Лодка с трудом обогнула остров. Из-за прибоя подойти к берегу оказалось невозможно. Пастор сделал попытку, но только промок до нитки. Несколько раз он соскальзывал с мокрых камней и до половины погружался в воду.

– Поднимайтесь в лодку, господин пастор! А не то нам придется искать уже вас обоих! – закричал работник ленсмана.

С большим трудом пастору удалось забраться в лодку, не перевернув ее. В темноте ветер и море казались стеной. Пастор напрасно вглядывался в темную, неизвестно что таящую полоску земли. Потом снова перевел взгляд на море. Есть ли там хоть кто-то живой? Ему ответил великий орган – Море. Звук зародился где-то вдалеке, за ним последовали несколько низких тонов, они становились все громче. Ритмичный вой ветра. Хлопанье плохо закрепленного паруса. В то мгновение, когда природа переводила дыхание, слышался скрип уключин.

Работник греб, тяжело дыша. Волны захлестывали через борт. Хотели схватить людей. Схватить его! Выли, что им нужен именно он… Каждой своей мышцей пастор ощущал страх. Но он боялся не их. Он искал глазами ее. В этой обжигающей ледяной соли.

– Чертова погода! – крикнул кто-то в шедшей впереди лодке. Люди забыли, что среди них был пастор.

– Надо поворачивать! Скоро берег будет уже не виден! – крикнули из другой лодки. Со всех сторон их окружала черная морская бездна. Хотелось сдаться, пока у них еще была возможность спастись самим.

– Можешь пересесть в другую лодку, я остаюсь здесь, – сказал пастор работнику.

– Сейчас из лодки в лодку не пересядешь. Пока вы ищете, я буду искать вместе с вами!

Лодка за лодкой поворачивали к острову. Те, у кого еще остались обрывки паруса, старались зарифить их, чтобы не перевернуться. Наконец в море остались только две лодки.

– Мы поворачиваем! – крикнул пастор и хотел достать вторые весла, чтобы помочь повернуть лодку.

– Господин пастор, возьмите мои весла и табаньте! – крикнул работник.

Это было как раз вовремя. Над ними нависла волна. Маленькие суденышки бросало как щепки. Людям показалось, что прошла вечность, прежде чем последняя лодка уткнулась в прибрежные камни.

Стояла непроглядная темь. Люди ждали друг друга на берегу, всех пересчитывали. Людей и лодки. Так было принято. Они договорились снова отправиться на поиски, как только рассветет, если, конечно, позволит ветер. Работник ленсмана должен был попросить своего хозяина привлечь к поискам новых людей. Следовало прочесать весь берег.

Урсула вышла к нему с лампой в руке:

– Слава Богу, что ты уже дома! Вы нашли?..

Он покачал головой и тут же в прихожей сдернул с себя мокрую одежду. Она помогла ему стянуть сапоги. На полу осталась большая лужа. Ее юбка намокла.

– Осторожней. Я сам справлюсь, – сказал он и услышал в своем голосе тот же ледяной холод, который сковал его тело.

– Я поставила бочку с горячей водой на кухне перед печью. Ты должен согреться, – твердо сказала она.

– Глупости! Я лягу в постель. – Зубы у него стучали.

– Но ведь ты весь вымок! Он не ответил.

– На кухне тепло, – сказала Урсула и схватила его за руку.

Пастор продолжал раздеваться в прихожей, бросая свои вещи прямо на пол. Раздевшись, он схватил с вешалки свой старый воскресный фрак, завернулся в него и хотел подняться по лестнице.

Мать и сестра появились каждая из своей комнаты, чтобы помочь ему. Этому промерзшему насквозь существу. Этому несчастному.

– Слава Богу, что ты вернулся! – сказала сестра.

– Суп еще горячий! – Мать шарила по перилам, стараясь найти его руку.

Он покачал головой.

– Фриц! – В голосе жены слышалась мольба.

– Я не голоден. Оставь еду для той, которая лежит сейчас в море. Только вряд ли она еще когда-нибудь захочет есть! – Это прозвучало как вой.

Урсула, мать, сестра. Эти женщины. Эти проклятые и проклинающие женщины!

Пока он, шатаясь, поднимался по лестнице, стояла мертвая тишина. Только ветер выл и грохотал железной обшивкой трубы. Пастор давно собирался ее укрепить. Но так и не собрался. Так было всегда, он никогда не мог собраться.

В спальне он скинул с себя фрак, нашел полотенце и стал им растираться. Быстрыми, энергичными движениями он старался вернуть телу тепло, но это ему не очень удалось. Потом он рухнул на кровать, продолжая ощущать ритм маленького суденышка, плывущего в открытом море. Он закрыл глаза, но они снова открылись сами собой. Смотрели.

Лицо Сары Сусанне заполнило весь потолок.

Волны. Волны и течение.

Кто он, если не понял, что для них всех означает запертая изнутри дверь церкви, которую нашла Урсула? Если предпочел бросить все ради выполнения своего пасторского долга! Можно сказать, выход, посланный ему с неба. Все произошло так быстро, что ему не пришлось ничего объяснять, – он мог просто исчезнуть. А до того? Он пытался спрятать портрет Сары Сусанне от Урсулы. Воспользовался пасторским облачением, чтобы скрыть мир своей мечты.

А что произошло после того, как он покинул церковь? Между этими двумя женщинами? Что они сказали друг другу?

Когда Урсула пришла в спальню, он притворился спящим. Через некоторое время ему показалось, что она заснула. Когда через полтора часа в очередной раз пробили часы, он решился. Встал, оделся в темноте и снова вышел на ветер.

Его местом была церковь. Он должен был помолиться за Сару Сусанне. Помолиться о том, чтобы она осталась жива. А там будь что будет.

Суть истории

Поверх белой рубахи на ней был накинут красный плащ. Левой рукой она протягивала Ему чашу. Правая была поднята, словно она призывала Его выпить ее, не жалуясь. Но вид у нее был не очень строгий. Было видно только одно крыло, оно выглядело искусственным. Может, из-за освещения, а может, так было на самом деле.

Вообще пастору хотелось встать и уйти. Но он не мог. Доски пола как будто не отпускали его. В ее глазах он должен был выглядеть жалким, падшим человеком. Или, может, она вообще не видела его? Об этом свидетельствовали ее глаза. Посеребренная чаша была на солидной устойчивой ножке. Тут почти нет серебра, подумал он. Одна видимость.

– Ты не Христос в Гефсиманском саду, поэтому можешь встать и уйти, – сказал чей-то голос.

– Я останусь здесь, пока я здесь нужен, – ответил он.

– В тебе здесь больше никто не нуждается. Здесь людей сжирают живьем и даже не благодарят за угощение, – продолжал голос.

Голос был не ее. Она бы никогда не сказала такой грубости. Или сказала бы? Что он, собственно, знает о ней? Ничего, кроме того, что она сказала в этих долгих, но для него таких коротких беседах. Ему часто приходилось переспрашивать, чтобы как-то связать воедино ее ответы.

А он сам? Кто такой, собственно, он сам? Пятидесятилетний пастор, который когда-то был художником. Что он совершил?

– Почему я здесь больше никому не нужен? – шепотом спросил он и с трудом поднялся с колен, цепляясь за алтарную перегородку.

– Потому что это конец! Радуйся, что все осталось скрыто от глаз людских, кроме этого запрестольного образа.

Он не отрываясь смотрел на ее сомкнутые губы. На их еще детские мягкие очертания, но уже с характером взрослой женщины. Это взгляд человека, который собирается писать портрет, мелькнуло у него в голове.

Нет, то были не ее слова. Не ее голос. Она не упрекала его. Он бы сразу это заметил при их встречах. Эти слова принадлежали ему самому. Они не раз вертелись у него в голове.

Неожиданно пастор заметил, что свечи догорели и дыхание белым паром вырывается у него изо рта. Тогда он все вспомнил.

Действительность.

Запрестольный образ. Здесь, в церкви.

Но он никогда не видел его так ясно. Открыв глаза, он видел не ангела, он видел ее.

Фигура Христа с поднятым вверх лицом и сложенными руками. Он сам так же стоял на коленях нынче ночью, когда пришел в церковь молиться за ее жизнь.

Пастор тяжело оперся на алтарь. Перед глазами все плыло.

Теперь он по-настоящему почувствовал холод, особенно тянуло с пола. Осень на севере коротка, зима уже завладела половыми досками. Он не знал, как долго простоял здесь. Не помнил, как зажигал свечи, но теперь они уже догорели. Остатки застывшего стеарина залепили подсвечники.

Он вспомнил свой страх.

Жива ли она?

Он стоял на коленях перед алтарем, положив на него сложенные руки. Но не мог сосредоточиться на настоящей молитве. У него мелькала только одна мысль. Жизнь.

В церкви все было так, как тогда, когда он прошел по центральному нефу и запер дверь на крюк. Когда это было? Вчера?

Тюбики с краской, кисти, тряпки. Все валялось вокруг. Ясно ощущался запах скипидара. Краска, выдавленная на палитру, уже засохла. Тюбик с красной краской, которой он пользовался, когда писал ее волосы, был не закрыт. Какое-то время он ждал, что она сейчас придет, они смогут начать работать.

Отвернувшись от алтаря, пастор неверным шагом прошел в ризницу. В приоткрытую дверцу шкафа был виден портрет Сары Сусанне. Он сам спрятал его туда? Дрожащими руками пастор вынул портрет из шкафа и поставил его на стол. Линии и краски поплыли у него перед глазами. Он вспотел, но ему было холодно. Дрожащей рукой он схватил чашу, которую она протягивала Христу, и наполнил ее из зеленой бутылки, стоявшей в шкафу. Держа чашу обеими руками, он сел у стены на стул для невесты. Дверь в церковь осталась открытой. Серый свет проникал к нему в ризницу. Полоски стекла.

И тут он увидел ее. Она вошла из церкви в ризницу и села на другой стул напротив него. Так же, как в первый раз, когда начала ему позировать. Ее голос звучал ясно, тоже как в первый раз. Он был глухой, но слова звучали отчетливо:

– Пастор Йенсен, как вы хотите, чтобы я села?

* * *

Там, в глубине, было мокро и холодно. И обжигающе жарко. Он слышал, как она кричала. Чтобы найти ее, нужно было пройти сквозь огонь и воду. Там, откуда они пришли, были люди. Говорили над его головой, словно он был мертвый. Это его не испугало.

– Она там… внизу, – прохрипел он.

Но они не хотели считаться с его словами. Ничего не ладилось. Он не мог понять, где кончается море и начинается берег. Однако понимал, что должен найти ключевое слово. Всегда нужно знать ключевое слово.

– Мама? Мама!

Она сразу склонилась над ним. Он заранее знал, что она скажет.

– Никакой живописи, пока ты не сдашь экзамен на богослова.

– Я сдам этот экзамен… Мне только надо ее найти… это… необходимо…

Пастор открыл глаза, он лежал в кровати. Ему показалось, что он отчетливо видит доктора, который стоит у окна, заложив руки за спину. Потом вспомнил бесполезные поиски. У него было чувство, что его тело исчезло, осталась только голова, плававшая теперь в кровати.

– Ее нашли? – хотел спросить он, но слова куда-то пропали.

В углу комнаты, на комоде, горела лампа под белым колпаком. Запертая домашняя луна. Она никогда не нарождалась, никогда не была на ущербе. Вечно одна и та же: серая, когда свет был погашен, или ослепительно-белая.

– Ее… нашли?

Доктор быстро отвернулся от окна и подошел к кровати: – Да!

– Она жива? – прошептал пастор, приготовившись к самому страшному.

– Во всяком случае, живее, чем пастор из Стейгена, – ответил доктор со странной усмешкой. У него было как будто два лица. Они то сливались, то отделялись друг от друга.

– Как она себя чувствует?

– Все в порядке. Ее нашли на берегу и позаботились о ней.

Пастору захотелось молиться, смеяться, плакать. Все сразу. Он прикусил губу и закрыл глаза. Ему пришло в голову, что Господь должен что-то получить от него, но он не помнил, что обещал Ему.

– Впредь тебе не следует искать людей, пропавших в море, – сказал доктор с напускной строгостью. – Для этого у тебя нет ни таланта, ни здоровья. Ты должен заботиться о душах, а не о телах.

Пастор промолчал.

– Это серьезно, мой друг. Несколько дней ты был на грани смерти. Тебя нашли в церкви, как несчастную кошку. Воспаление легких. Теперь кризис уже миновал, но состояние твое еще неважное. Ты обращаешься со своей земной жизнью как человек, тоскующий по раю. Однако содержание твоего бреда свидетельствует о том, что святой Петр вряд ли тебя туда впустит.

– Что я говорил? – бессильно спросил пастор.

– Самое плохое слышал только я. Но и твоя жена тоже достаточно услышала.

– Самое плохое?

– Не думай об этом! Мужчина остается мужчиной, даже если по воскресеньям он надевает пасторское облачение, – сказал доктор. Потом сел на стул у кровати и достал монокль и часы. Через минуту он отпустил запястье пастора, спрятал часы в карман и убрал монокль. Громко высморкавшись, он решительным шагом вышел в коридор.

– Может, кто-нибудь принесет двум живым мужчинам горячего пунша? Да побыстрее! – крикнул он.

Пастор невольно улыбнулся, но когда он попробовал приподняться на кровати, то понял, что еще слишком слаб.

Урсула сама поднялась наверх с пуншем. Странно было видеть ее. Вообще-то она была такая же, как всегда.

Она не изменилась. И все-таки – это была другая Урсула. Она поставила поднос на тумбочку и схватила его за руки:

– Слава Богу, что ты пришел в себя!

Он взял протянутый ему стакан обеими руками. Она помогла ему пить. От пунша шел пар. Пастор почувствовал себя больным мальчиком, которому мать принесла горячее питье с медом. Он не осмеливался сделать глоток обжигающего напитка, но не мог и удержаться от этого. Не осмеливался спать в одиночестве. Но не мог и бодрствовать.

Он смотрел на уголки губ Урсулы. Они дрожали. Красивые. Ямки в уголках. Две маленькие ямки. Но они были из другой жизни. Что она здесь делает?

* * *

Они все вошли к нему в комнату. Пастор видел их как в тумане. Одного за другим. Мать. Детей. Сестру. Время и пространство исчезли. Он не знал, как долго был в забытьи. Но когда он проснулся, доктор по-прежнему сидел рядом. За окном было светло. Наверное, уже наступило утро.

Один раз он проснулся и почувствовал себя лучше. Заговорил с доктором, дремавшим возле его кровати.

– Ты сказал, что я бредил… – начал он.

Доктор, всхрапнув, проснулся и наклонился к пастору. Вытащил стетоскоп и начал прослушивать ему грудь.

– Не думай сейчас об этом… Дыши! – приказал он.

– Я хочу знать.

– Хорошо. Мы поняли это так, что ты говорил с этой Сарой Сусанне.

– Мы?

– Твоя жена тоже была здесь…

– Что я сказал? – шепотом спросил пастор.

– Ты говорил немного сбивчиво, но я привык понимать бред больных…

– К этому нельзя относиться серьезно.

– Почему же? – почти весело спросил доктор. – Нельзя сказать, что я услышал что-нибудь умное.

– Но я все-таки духовный пастырь…

– Ты, но не она, – заметил доктор.

– Что же тогда непоправимо?

Пастор хотел посмотреть в серые глаза доктора, однако не смог выдержать его взгляд.

– Непоправимо? Это решать тебе. Ты говорил о каком-то портрете…

– Что именно?

– Ты называл эту женщину разными ласковыми именами, и твоя жена все это слышала.

– Как она к этому отнеслась?

– Она хотела удалить меня из комнаты под тем предлогом, что я должен спуститься вниз и поесть.

– И ты ушел?

– Нет, мне было слишком любопытно. Эта черта моего характера доставляет мне много радости. Я не ушел, но зато велел ей принести мне выжатую тряпку и таким образом остался с тобой наедине.

– И она принесла?

– Да, и отсутствовала как раз столько времени, сколько понадобилось, чтобы спасти положение.

– Так что же такого я сказал?

– Это останется между Господом и мною, я не собираюсь никого мучить цитатами. В бреду люди говорят много странного. Открывают страшные тайны. Или мечты…

– Но я хочу знать!

Доктор посмотрел на пастора, оба чувствовали себя смущенно.

Наконец доктор сказал, придав лицу выражение наставника, наставляющего ребенка на путь истинный:

– Фриц, сколько лет мы с тобой уже дружим?

– С тех пор, как я приехал в Стейген.

– Вот поэтому то, что ты сказал, не имеет никакого значения. Пожалуйста, поправляйся. А то я рискую потерять и лучшего друга, и свою лекарскую репутацию.

Всему свое время

По усадьбам ходили слухи. Говорили, будто фру Крог из Хавннеса решилась выйти в море одна в непогоду. К тому же на лодке, которая не принадлежала пастору. Она потеряла лодку, пытаясь спастись на шхере. К счастью, был отлив, поэтому ей удалось выбраться на берег. Ее нашел рыбак, который после бури собирал там плавник. Его жена вытерла и растерла фру Крог перед очагом, пока муж ходил, чтобы сообщить, где она находится.

Все это было удивительно. И люди удивлялись. Предполагали, что за этим что-то кроется. Одна из пасторских служанок видела, как фру Крог выбежала из церкви. Это-то и было странно. Почему она бежала? Сразу после этого она покинула усадьбу, даже не попрощавшись с пасторшей. Потому что пасторша пришла в усадьбу уже после ухода фру Крог. О причине всего этого можно было только строить догадки. И люди строили догадки.

Строил догадки и Юханнес. Молча. Первая часть пути из Стейгена в Хавннес тоже была проделана в молчании. Ветер был еще сильный, хотя погода изменилась и была уже не такая, как в последний раз, когда Сара Сусанне сидела в лодке. Сейчас она сидела на корме рядом с Юханнесом, закутанная в меховое одеяло и шаль. Ей все еще казалось, что она больше никогда в жизни не сможет согреться.

– Я потеряла свой саквояж. Он упал за борт, – неожиданно сказала она.

Юханнес снял зюйдвестку и позволил ветру трепать ему волосы и бороду. Он перевел взгляд на жену и улыбнулся. Ей стало легче, потому что, приехав за ней, он все время был мрачный. Если б не эта мрачность, она бы уже спросила у него, что ему сказали в пасторской усадьбе. Что сказала она? Что сказал он? Но она не спросила.

– Ввв ннеммм было чччто-ннниббудь цценннное? – спросил он и приготовился поставить парус.

– Ты привез его мне из Трондхейма.

– Я кккуппплю ннновый.

Он закрепил парус и выпрямил лодку. Помолчав, он сказал, что саквояж – всего лишь саквояж, главное, что она жива и здорова.

– Ты не спрашиваешь, почему я так поступила?

Нет, не спрашивает, признался он. А сама она понимает, почему она сделала такую глупость?

Некоторое время Сара Сусанне не отвечала, вглядываясь в Caг-фьорд, появившийся из серой мглы. Мысы и берега казались лишенными очертаний клочками шерсти. Определить расстояние между ними было невозможно.

– Нет, не понимаю, – призналась она наконец. – Мне нужно было сказать пасторше, что она напрасно рассердилась. Я не за тем приехала в Стейген.

Юханнес широко раскрыл глаза, но молчал.

– Она сказала, что я еще пожалею, что приехала к ним. Она…

Не отрывая от нее глаз, он положил руль немного правее. Потом схватил зюйдвестку и нахлобучил ее на голову. И наконец с большим трудом спросил, что пасторша под всем этим подразумевала.

Положение стало опасным. Сара Сусанне не осмеливалась взглянуть на мужа.

Не дождавшись ответа, он прямо спросил у нее, не хочет ли она чего-нибудь ему рассказать.

– Ей не нравилось, что я оставалась наедине с пастором, когда он писал этот образ.

– Оооддддна? Сссс пппасссторром Иййенссеннном? – Юханнес хотел улыбнуться, но улыбка не получилась.

– Ей было невыносимо… думать, что он часами смотрит на меня. Не знаю, что люди подумали, когда я убежала из пасторской усадьбы. Это было глупо с моей стороны. Не знаю, что ты думаешь, Юханнес. Но ты должен быть на моей стороне! Ты мне сейчас очень нужен. Никто никогда не говорил со мной так, как она… И она меня ударила!

– Ударила? – Юханнес бросил руль, и лодка сбилась с курса.

– Да! И тогда я уже не могла сказать ничего вразумительного. Я просто, как ребенок, убежала из усадьбы.

Юханнес молчал, вглядываясь в серый мрак, но ничего в нем не видел. Наконец, он заверил ее, что он на ее стороне и так будет всегда. Несмотря ни на что. Он словно повесил между ними это несмотря ни на что. После долгого молчания он спросил, следует ли ему знать еще что-нибудь. Если да, она должна сказать это сейчас. Больше он об этом спрашивать не будет.

– Что еще ты должен узнать, Юханнес?

Он затряс головой. Тряс и тряс. Ему бы хотелось, чтобы между ними никогда не было этого разговора. Неожиданно он сказал:

– Я тттааакк тттебббяя лллюббблю… Ттты пппоооонннимаешь…

* * *

Якобина и фру Йенсен, сестра и мать пастора, большую часть зимы обычно проводили в Бергене. Каюта на пароходе была уже давно заказана, но они беспокоились за пастора и мучились угрызениями совести, что хотят от него уехать. Доктор успокаивал их, говоря, что кризис уже миновал и пастор уже совсем скоро встанет на ноги.

Однако хорошее состояние длилось у пастора недолго. Уже на другой день, после того как мать, сестра и доктор уехали, пастор не мог ни есть, ни пить. Вместе с тем желудок доставлял ему немало унижений. Пастор жаловался на мучительную головную боль и на боль в руках и ногах. Почти все время он лежал в забытьи. Один раз он подскочил на кровати, словно подброшенный судорогой, и кричал, как будто с кем-то дрался. Смахнул с тумбочки стакан с водой, стакан упал и разбился. Вода вылилась на ноги Урсулы.

Вечером у него поднялась температура и появилась сыпь. Сыпь становилась все более яркой. В некоторых местах она кровоточила. В отчаянии Урсула снова послала за доктором. Пастора, чтобы причастить больного, она не нашла. Температура у больного продолжала подниматься, он был без сознания.

Двадцать восьмого ноября 1870 года Урсула закрыла мужу глаза. Это движение заставило ее ощутить невыносимое одиночество.

Она пошла из усадьбы в церковь, чтобы там помолиться. Перед дверью она вспомнила все, что тут произошло. И не смогла заставить себя войти внутрь. Она спустилась на берег и медленно бродила там среди камней. Потом вспомнила, что ее ждут дети. Уходя с берега, она чувствовала странное спокойствие.

Вернувшись в церковь, она вошла внутрь и прошла по главному нефу к алтарю. Постояла там. В церкви было темно. Но краски все-таки пылали. Краски Фрица. Урсула спокойно прошла в ризницу. Нашла там кусок старого полотна и завернула в него портрет, даже не взглянув на него. На минуту растерялась – у нее не было веревки, чтобы перевязать его. Потом решилась. И вынесла его на вытянутых руках из церкви. Так она и несла его всю долгую дорогу от церкви до пасторской усадьбы.

В Хавннес приезжает Дочь рыбачки

Кристоффер, новый приказчик в лавке, взвешивал мешки с мукой. Следовало соблюдать осторожность и ничего не просыпать. Особенно потому, что сама стояла за прилавком и отмеряла полотно. Отмерив, она взяла ножницы и начала резать. Полотно поддавалось туго, тогда она вздохнула и разорвала его по нитке, полотно как будто вскрикнуло.

– Запиши в книгу, что я взяла шесть метров, – сказала Сара Сусанне и положила рулон обратно на полку.

На бочке у двери, качая ногами, сидел худой парень по имени Даниель. Определить его возраст было невозможно. Выглядел он молодым, но не из-за возраста, а из-за пронзительно-острого неморгающего взгляда. Казалось, его голова вмещает все вопросы этого мира. На нем была местная простая лопарская кофта, обветренные руки сжимали мятую каскетку. Когда-то на ней был блестящий козырек, но от времени он потускнел и потрескался.

Даниель сидел там, надеясь, что сам выйдет в лавку. Ему не хотелось тревожить хозяина в его конторе. Но потревожить разговором хозяйку или приказчика – это он мог себе позволить.

– Что же это я хотел сказать… Может, вы уже слышали, что Рунесс Большой с Кьеёя вбухал все свои деньги в незаконный лов неводом, – сказал он и тяжело вздохнул, словно в этом была его вина.

– Но этот запрет уже давно снят, – заметила Сара Сусанне.

– Да, этот Рунесс – мужик упертый. Он что? Уплатил штраф и продолжал ловить неводом. И загреб кучу денег, пока никто другой не догадался тоже ловить неводом. А над проверяющими только смеялся. Недавно он побывал в Трумсё на верфи и привел оттуда новый карбас.

Карбас ходит на пару и называется «Кьеёй-1»! Как вам это? – хохотнул Даниель.

– Раз он дал ему номер один, значит, рассчитывает еще поработать, прежде чем успокоится. – Кристоффер улыбнулся. Он оторвался от муки и как раз записал в книгу, куда вносилось все, что брали для дома, шесть метров полотна.

– Кто его знает! Карбас деревянный, но корпус обшит цинком. Так что несколько лет он послужит.

– Все-то ты знаешь, хоть и кочуешь вечно с места на место, – буркнул Кристоффер и закрыл книгу.

– Еще я хотел сказать вот что… Как ни посмотри, а это первый рыбацкий карбас у нас на Севере, который ходит на пару, – сказал Даниель и пустил длинную коричневую струю слюны прямо на край плевательницы.

– Люди и по старинке добывают не меньше рыбы, – улыбнулась Сара Сусанне, складывая полотно так, чтобы его было удобно нести.

– Чертова мода! Ход у этого парового карбаса такой, что он всегда приходит первым на место лова. А другие рыбаки остаются с носом, – сказал Даниель.

В лавку из конторы вышел Юханнес, ему понадобился табак для трубки. Даниель спрыгнул с бочки и поклонился.

– Добрый день, Юханнес Крог! Не найдется ли у тебя для меня какой работы до Нового года? Нужда приспела, мне бы справить новые сапоги да какую-никакую зимнюю одежонку.

Юханнес остановился и кивком дружески приветствовал Даниеля.

– Начни с того, что наточи ножницы в лавке, совсем не режут, – сказала Сара Сусанне и выразительно посмотрела на Юханнеса.

– Да я что угодно…

Юханнес задумался. Добродушно измерил взглядом Даниеля. Перевел глаза на Сару Сусанне. Потом достал свой блокнот и написал несколько фраз. Даниель ждал, наклонив голову. Когда Юханнес протянул ему блокнот, лицо Даниеля стало пунцовым.

– Я не слишком силен в грамоте, тут столько понаписано, – сказал он и протянул блокнот Кристофферу. Тот прочитал вслух:

Настоящим подтверждаю, что Даниель под руководством и присмотром приказчика Кристоффера до конца 1870 года будет убирать склад, считать бочки и ящики и делать текущую работу. Договор действует до Нового года. Поэтому праздновать Рождество Даниель будет в Хавннесе. За свою работу он получит новые штаны из домотканого сукна, хорошие морские сапоги с высокими голенищами, питание и постель в доме для работников.

Юханнес Крог

Лицо Даниеля было теперь не просто красным, оно сияло, как солнце, если бы солнце было видно в это темное время года. С легким поклоном он схватил руку Юханнеса и громко кашлянул.

Как только за хозяевами закрылась дверь конторы, Даниель попросил точило и принялся точить ножницы. Пока точило посвистывало, он повернулся к Кристофферу и прошептал:

– Говорят, будто твоя хозяйка вышла в море в непогоду? Одна, вот храбрая! Что случилось-то?

Если у Кристоффера и был наготове ответ, сообщить его Даниелю он не успел, его внимание привлекло что-то за окном.

– Четырехвесельная лодка! – сказал он и быстро вытер прилавок передником.

Незнакомый человек вошел в лавку и поставил на прилавок саквояж, весь в пятнах, и положил рядом большой плоский пакет.

– Пасторша из Стейгена просила передать это фру Крог.

Кристоффер постучал в дверь конторы и просунул внутрь голову:

– Тут приехали от пасторши из Стейгена.

Сара Сусанне медленно встала и вышла в лавку, в голове у нее билась только одна мысль. Теперь она пропала.

Она сразу узнала пасторского работника и поздоровалась с ним. Плоский пакет был тщательно завернут в брезент и перевязан прочной веревкой. Портрет. Урсула прислала ей портрет!

Она кивнула работнику, откашлялась и поблагодарила его.

– Что нового в Стейгене? – спросила она, как велел обычай. Работник опустил голову.

– Пастор Йенсен… он умер два дня назад…

Портрет в брезенте стоял возле прилавка. Наверное, он был не тяжелый. Сара Сусанне подумала, что могла бы сама отнести его домой. Окружающие звуки вдруг исчезли. Глаза перестали слушаться. Они перебегали с предмета на предмет. На цинковое ведро, висевшее под потолком на ручке швабры. На черпаки. На грозно раскрытые ножницы, висевшие на железном кольце. На полки с чашками. На коробки со стеклами для керосиновых ламп. На полки с рулонами ткани и клеенки. На конце рулона с белой тканью были пятна. Как это могло случиться?

Почему она здесь стоит?

Она видела только открывавшиеся и закрывавшиеся рты стоявших в лавке людей.

Удивленные глаза. Недоверчивые лица.

Работник стоял слишком близко, для его слов уже не было места. Сара Сусанне не хотела их слышать.

– Он занемог. Доктор думал, это оттого, что пастор выходил в море в непогоду и промок. Но вышло хуже. Гораздо хуже. Все кончилось так быстро, – прошептал он.

Так или иначе, но Саре Сусанне удалось поднять руку, она прикоснулась к плечу работника.

– А как пасторша? – с трудом спросил Юханнес.

– Не знаю… Она ведь одна осталась со всем этим, бедняга. Видишь, как получилось, сестра и мать пастора уже уехали на зиму в Берген. Утром приехала их дочь, Лена. Пасторша молодец… готовит похороны. Народу будет тьма. Мы все готовы помогать ей, но от этого мало проку… потому что она, как я считаю…

– От чего пастор умер? – тихо спросил Кристоффер.

– Доктор думает, что у него был тифоид или как он там называется… От этой хвори уже многие померли.

Кристоффер отвернулся к полкам. Даниель открыл рот, но ничего не сказал. Они уже были наслышаны о тифе. Знали многих, кто умер.

– У него были боли? – спросила Сара Сусанне, схватившись за край прилавка.

– Еще какие! Царство ему Небесное! Страшная болезнь. Как-то раз я даже в хлеву слышал, как он кричал…

Сара Сусанне сама отнесла портрет и саквояж к себе в мансарду. Прислонила портрет к стулу, на котором обычно сидела. Но оставлять его там было нельзя. Она переставила его к стене за стулом и села. Подумала, что надо осмотреть вещи в саквояже.

На втором этаже из-за чего-то ссорились Агнес и Иаков. Она услыхала, как на пол упало что-то твердое, и Иаков заплакал. Потом Ане, смотревшая за детьми, бранила их.

Сара Сусанне не могла сидеть спокойно. Портрет стоял у нее за спиной. Она поставила его под окно перед стулом. Посмотрела на серый брезент, крест-накрест перевязанный просмоленной бечевкой. Узел был посередине. В конце концов она встала и убрала портрет в угол за спинкой кровати. И снова села на стул. И только тогда сообразила, что может поплакать, потому что одна.

Но это оказалось невозможно.

Окно.

Можно было долго смотреть в него.

Небу на юге не хватало света.

Она подтащила к себе саквояж и открыла его. Между вещами лежал какой-то пакет в серой бумаге. Сара Сусанне, не двигаясь, смотрела на него. Подарок? Но от кого? Взяв пакет в руки, она поняла, что это книга. Медленно развернула бумагу. «Дочь рыбачки» – и ни одного слова.

Юханнес поехал в Стейген, чтобы проводить пастора Йенсена в последний путь. Многие приехали в Стейген. И близко живущие, и далеко. Как будто только в этот день стало ясно, сколько людей обязаны ему. О нем написали в газетах, на Севере и на Юге. Что пастор был незаменимый человек и что он незадолго до смерти получил приход Серум в Акерсхюсе. Однако его вдова захотела, чтобы он был похоронен там, где был его приход, в Стейгене в Нурланде.

В замерзшей земле уже была вырыта могила, но об этом ничего не писали.

* * *

Завернутый портрет стоял за спинкой кровати в мансарде. В тот день, когда они его получили, Юханнес спросил, не должна ли Сара Сусанне его открыть.

– Я еще не могу… – проговорила она.

Он с удивлением взглянул на нее, но ничего не сказал.

Каждый вечер, лежа в кровати у него за спиной, она словно замыкалась. Каждое утро вставала и принималась за ждущие ее дела. Какой во всем этом смысл? Смерть?

Сара Сусанне заставляла себя принимать все таким, как есть. Людей. Бегавших вокруг детей. Животных. Пыталась заставить всех действовать слаженно. А себя – говорить то, чего от нее ждали. Строить планы. Следить, чтобы они приводились в исполнение. Потому что вдовой осталась не она.

Однажды она проснулась от крика пастора. Не от того, о котором говорил работник, когда привез портрет. В этом крике звучала радость. Задор. Сара Сусанне проснулась, думая, что он в комнате. И увидела темную стену.

– Не позволяй преходящему поглотить твою жизнь. Ты должна учиться, Сара Сусанне! Учиться…

После обеда Сара Сусанне предупредила прислугу, что теперь по вечерам она будет читать им вслух. После того как закончатся работы в хлеву и дети будут уложены. Если кто-нибудь захочет послушать, милости просим в гостиную. И это сейчас, в разгар приготовлений к Рождеству! Она сама развела в большом кувшине сок с водой и попросила сестру Эллен, которая все еще была у них экономкой, выложить на большое блюдо лепешки-лефсе.

И они пришли. Работники. Кристоффер и Даниель из лавки. Никто не мог отказать себе в таком удовольствии. Выпить в гостиной стакан малинового сока с лепешкой! И не важно, что при этом им будут еще и читать вслух книгу, – ради такого случая можно выдержать и это!

Сара Сусанне не была уверена, что справится с чтением. У нее не было такого, как у пастора, голоса. Не было его способности заставлять людей слушать себя. Она должна была использовать что-то, чем, может быть, даже не обладала. Найти в себе то, что хотела бы скрыть. Но должна была обнаружить.

Должна была выбраться из этой неотвратимой пустоты.

Первые строчки оказались самыми трудными. Она смотрела на слова, которые ей предстояло произнести вслух. Но при первой же попытки услыхала, что они звучат не так, как нужно. Ей не хватало дыхания. На мгновение она остановилась. Невольно встала. Все смотрели на нее. Все. Ждали.

Она услыхала его голос. Низкий, отчетливый. Тайна в том, чтобы найти свой голос. Разве не это он говорил? Конечно, это!

Она глубоко вздохнула и начала снова. И все получилось! Слова, слетая с ее губ, находили свой путь, как реки, текущие из переполненных горных озер.

Она читала!

Чудесным образом одно следовало за другим. Уже в первый же вечер во всех уголках Хавннеса говорили о Дочери рыбачки Петре. Как будто она сошла на их берег, чтобы отпраздновать с ними Рождество. После чтения Даниель пришел на кухню к женщинам. Спрашивал, предполагал.

– Как думаете, что будет дальше? Интересно, в книге написано про живых людей? Вы когда-нибудь слышали о ней? Откуда она, собственно, родом? Кажется, я с ней где-то встречался…

Эти вечера всё преобразили. Придали цвет и блеск всем хлопотам перед появлением на свет младенца Христа. Хотя люди знали, чем все это закончилось. Голгофой и страданиями уже до самой Пасхи. Это был рассказ о жизни. О настоящей жизни, в которой могло случиться все, что угодно.

Теперь люди весь день ждали вечера и чтения вслух. Мужчины следили за тем, чтобы их рубахи были не слишком грязные, и меняли носки, чтобы от них не пахло.

Если что-то случалось, если приезжали постояльцы или работа требовала отмены чтения, усадьбу охватывало всеобщее недовольство. Работники вымолили, чтобы чтение отменялось, если кто-то из них не мог на нем присутствовать. Это стало правилом. Разумеется, обычный прогул в счет не шел. Из-за этого нельзя было лишать удовольствия остальных.

Даниель без устали повторял, что он и Петра в один день пришли в усадьбу. Правда, он пришел сюда по замерзшим вересковым болотам в худых комяках, а Петра прибыла морем. Но все равно это было не случайно.

– В этом виден перст Божий, – говорил он, подкручивая жидкие усики.

За три дня до Рождества они дочитали книгу, и им ее не хватало. Но для них нашлось утешение. Вечером на кухне раздвинули большой кухонный стол. На одном конце стола лежала газета «Трумсё стифтстиденде», наконец доступная для служанок, кухарки и Даниеля. Даниель взял за правило помогать женщинам в тяжелой работе, хотя выданная ему записка Юханнеса обязывала его находиться на складе у Кристоффера. Однако теперь был уже почти вечер, и служанки читали вслух объявления. Перед Рождеством их было особенно много.

– Вы только послушайте! «Модный магазин Юстине Саннем предлагает шляпы и шляпки всевозможных фасонов, пеньюары и утренние капоты, большой выбор вуалей и других мелочей. Все очень дешево», – читала Нетте и мечтательно вздыхала, скользя пальцем с обломанным ногтем по фотографии дамы, выставившей ножку из-под утреннего капота.

– Мне на них наплевать! Прочти-ка лучше объявления книжных магазинов! – раздраженно попросила Мина.

– По-моему, сама уже решила, что мы будем читать, – шепотом сказала Нетте и наклонилась над газетой.

– Почему ты так думаешь? – поинтересовалась кухарка.

– Она обвела карандашом объявление книжного магазина Холмбу! Тургенев, «Отцы и дети»! И «Иллюстрированные комедии» Хольберга, один спесидалер. Вот помяните мое слово: в Новый год она опять будет нам читать!

– Я так и знал! Так и знал! Таких женщин, как фру Крог, больше нет нигде. Ни в одной усадьбе, где я работал, а я поработал всюду, ни в одной усадьбе не было такой хозяйки! – воскликнул Даниель. Глаза у него блестели.

На кухне пахло мясом, луком и пряностями. Над маринадом поднимался одуряющий пар. Мясные рулеты уже были зашиты и лежали в корытце, красуясь синеватыми боками, изящным швом и обвязкой. Их слегка натерли селитрой, чтобы во время варки сохранился их естественный красный цвет. Но сначала их следовало выдержать в маринаде.

– Ладно, хватит разговоров! Вытрите стол. На него будет выложено тесто для печенья. Завтра дети должны печь фигурные пряники. Скамейки, стол и посуда должны блестеть! – скомандовала Мина и решительно сложила газету. Она была старшая и руководила всеми.

Даниель вздохнул. Перед уходом он вынес на крыльцо кастрюлю с горячим маринадом, маринад должен был остыть.

«Отцы и дети», думал он, скользя по дорожке к дому для работников. Так или иначе, а ему следует выучить буквы, чтобы он и сам мог читать. Нельзя всю жизнь оставаться неученым дурачком.

Рождество

Все всплеснули руками от восхищения. Два дня елка оттаивала в погребе, прежде чем ее подняли наверх и установили ее тяжелую ногу в ведро с водой, обернутое красной бумагой.

Никто в жизни не видел такого красивого дерева. Дети с благоговением смотрели на него. Взрослые восхищались совершенством иголок и стройностью ствола. Не говоря уже о том, как природа постаралась с ветками. Они были созданы как на выставку. Ровные и пушистые.

На кухне елкой восторгалась прислуга. Но Даниель только улыбался, когда его спрашивали, где он ее срубил. Вокруг было не так уж много таких стройных елок, и он привез ее откуда-то на лодке. Девушкам не терпелось узнать откуда. Они даже предложили ему горячего какао в середине рабочего дня, словно он был приезжим постояльцем, и пытались правдой и неправдой выпытать у него эту тайну.

– Мне трудно объяснить вам, вы слишком плохо знаете побережье, – хитрил он.

Потом большими глотками выпил какао, и вокруг рта у него остались жирные коричневые «усы». Служанки ни на шаг не приблизились к решению этой загадки.

Даниель надел старую каскетку и собрался идти, но неожиданно словно что-то вспомнил:

– Что же я еще хотел сказать? Ах да… Я тут начал кое-чему учиться, помимо всяких там мелочей и рождественских елок. Кристоффер обещал обучить меня читать все буквы.

Девушки с удивлением переглянулись, будто такое не могло прийти им в голову.

* * *

Накануне сочельника Сара Сусанне, уложив детей спать, в одиночестве наряжала елку, двери в гостиную были закрыты. Елка доставала почти до потолка, и наряжать ее следовало бережно, чтобы она смогла простоять все рождественские праздники. Чтобы ее можно было выдвинуть на середину гостиной, когда вокруг нее будут водить хоровод, а потом задвинуть обратно в угол, дабы освободить место.

Она проверила клинья, вбитые Даниелем в ствол. Потом, одного за другим, взяла бумажных ангелов с блестками на крыльях и головках и влезла на стремянку. Цветные шары, которые Юханнес купил в Трондхейме в первый год, когда они жили в Хавннесе, следовало повесить на виду. Мишура в этом году была новая, потому что котята добрались до старой и попортили ее. Сахарных человечков и пряники, которые предназначались детям, следовало повесить пониже.

Когда дошла очередь до корзиночек, которые она плела вместе с Агнес и Иаковом, пока Юханнес ездит в Стейген на похороны пастора, Сара Сусанне сделала передышку. Ей было жарко, и она вспотела. Почему-то показалось странным, что она осталась жива. Не радостно, как можно было подумать, а именно странно. И эта пустота… Как будто она потеряла много крови при родах. В голове шумело, но, наверное, это было вызвано тем, что она все время то поднималась на стремянку, то спускалась с нее.

Она вставила свечи в блестящие подсвечники и прикрепила их к веткам. Проследила, чтобы они находились подальше от украшений, которые могли вспыхнуть. Она всегда до смерти боялась зажженных свечей.

Венчать елку должно было стеклянное копье, которое вообще-то вешалось под лампой, но кто-то прикрепил к нему металлическую спираль так, что теперь его можно было надевать на макушку елки. К нему прикреплялись маленькие стеклянные «капли», которые должны были отражать свет. Эти «капли» она выпросила дома у матери и привезла их с собой. Когда-то отец купил их в Бергене. Они относились к тем вещам, которые напоминали ей об отце. Они редко видели отца. Арнольдус был почти взрослый, когда отец умер. Он редко вспоминал о нем. Мать прятала воспоминания об отце в своих вздохах. Его лицо превратилось в фотографию, висевшую дома на стенке.

Сара Сусанне помнила, как сидела у него на коленях. Запах соли и табака. Когда отец говорил, у него шевелились ноздри и борода.

– Девочки тоже должны уметь грести. – Ей казалось, что когда-то он произнес эти слова.

Может, потому, что недавно болезненно испытала это на себе?

Голос? Может быть. Какой у отца был голос, низкий? Или она вспомнила голос пастора Йенсена?

* * *

Днем в сочельник в Хавннес приехали фру Линд, сестра Анне София и Арнольдус с женой Эллен. Сара Сусанне не часто общалась с невесткой, постоянно извиняя себя домашними делами. Путь по морю тоже служил хорошим предлогом. В их последнюю встречу она заметила, что Эллен делает круг, чтобы, будто случайно, лишний раз пройти мимо зеркала. И что она постоянно болтает о мелочах, решить которые ничего не стоило. Казалось, будто у Эллен нет собственного мнения и она видит себя только глазами людей. И еще в зеркале.

Сара Сусанне любила, когда Арнольдус приезжал в Хавннес один, без жены. Но на Рождество это было невозможно. И она утешалась тем, что хотя бы увидит брата.

– Смотреть через окно на зажженную елку – это было как откровение! – сияя, воскликнула мать и, опершись на Анне Софию, позволила Юханнесу снять с себя шубу. Анне София была названа в честь матери и до сих пор жила с нею дома. Чему никто из братьев и сестер не завидовал.

У Арнольдуса в бороде был иней, он обнял Сару Сусанне с такой силой, что с бороды посыпались ледяные иголки.

– Я по тебе соскучилась, – сказала она, поднимаясь на цыпочки, чтобы дотянуться до него.

– Видишь, чем я теперь занят, – засмеялся он, показывая на маленького Нильса, сидевшего на руках у Эллен. Потом Эллен передала его Анне Софии. Было видно, что малыш привык переходить с рук на руки.

Эллен была невозмутима. Хотя малыш хныкал после долгой поездки и ему хотелось есть. Ее светлые волосы струились по плечам, щеки пылали от мороза.

Все, в том числе и Сара Сусанне, видели, что Эллен похожа на сусального ангела. Ослепительно златокудрого ангела, висевшего на елке.

Вечером все обитатели усадьбы водили хоровод вокруг елки. Дети – Агнес, Иаков, Сандра, Магда и Нильс. Работник – Ханс, Марен – скотница, Ане – няня, кухарка и две ее помощницы, Хенриетте – горничная, Кристоффер и Даниель, работающие в лавке, Эллен Линд, имеющая двойной статус экономки и сестры. А еще Арнольдус, его жена Эллен, рыбаки и фру Линд. Так или иначе, но места хватило для всех. Двери между комнатами были открыты, свечи на елке зажжены, от печек тянуло благовониями. Сласти и напитки предлагались всем, и хозяева по мере сил старались поддерживать общий разговор в столь разнородном обществе. Что прекрасно удавалось благодаря Арнольдусу и фру Линд.

Когда собравшиеся спели полагающиеся псалмы и обошли должным образом вокруг елки, Сара Сусанне взяла Библию и вышла на середину комнаты. Наступившая тишина показала, что обитатели этой усадьбы привыкли слушать, когда им читают вслух. Все ждали. Некоторые – опустив глаза, потому что на этот раз это был рассказ не о дочери рыбачки Петре, но о самом Иисусе Христе.

Сегодня чтица была более уверена в себе. Фру Линд этого не предполагала. До тех пор не предполагала.

Прислушиваясь к звучащему у нее в ушах голосу пастора Йенсена, Сара Сусанне читала Евангелие. Она не сбилась даже тогда, когда Сандра начала хныкать. И спокойно дочитала до того места, где говорится о том, как Мария сохранила в сердце слова пастухов. Но тут Даниель рухнул на колени перед печкой и глухо зарыдал.

Она замолчала. На минуту, пока Даниель не овладел собой и кивнул ей. Дрожащий палец показал ей строчку, на которой она остановилась. Откашлявшись, она продолжала чтение. Теперь уже до конца.

Рождественский вечер с его шумом и весельем подошел к концу. Работники ушли в свой дом, служанки вернулись к своим обязанностям на кухне. Остались только члены семьи. Из детей лишь семилетней Агнес и пятилетнему Иакову разрешили сидеть за столом со взрослыми. Остальных детей накормили на кухне и уложили спать. Арнольдус и Эллен хотели, чтобы для маленького Нильса было сделано исключение, но, к своему удивлению, Сара Сусанне не разрешила.

– Нет, малыш повеселился и устал. Ему надо спать и я не хочу, чтобы хныканье и капризы испортили нам праздничный ужин.

И точка.

– Не знаю, от кого в тебе эта строгость, Сара Сусанне? Во всяком случае, не от меня, – со вздохом сказала фру Линд. Но вообще-то она была довольна.

– Ты права, мама, не от тебя. Просто я слишком люблю вкусную еду и хочу спокойно поесть, – беспечно ответила Сара Сусанне.

– По тебе это незаметно, – сказала фру Линд с мягким огорчением.

Агнес вошла в роль взрослой девочки. Ее такой сделали не наказания и замечания. Как только она научилась ходить, она научилась незаметно прятаться где-нибудь в уголке или под столом, таким образом она как будто участвовала во всем происходящем. Ей помогали и светлые вьющиеся волосы, и голубые глаза, унаследованные ею от отца.

Иаков изо всех сил старался заслужить одобрение отца, дяди и бабушки. Правда, это ему плохо удавалось. В конце концов, Сара Сусанне обошла вокруг стола, склонилась над сыном и что-то прошептала ему на ухо. Это подействовало. На некоторое время.

Сара Сусанне посадила Арнольдуса рядом с собой, а фру Линд и Эллен – рядом с Юханнесом. Но независимо от того, кто где сидел, Эллен и Арнольдус, все время помня друг о друге, обменивались взглядом, улыбкой или взмахом руки.

Фру Линд была в отличном настроении и обращалась к Юханнесу, не дожидаясь от него ответа. Она говорила обо всем, что приходило на ум. Нынче вечером ее занимал не Арнольдус. А крупные и мелкие события, произошедшие в Хавннесе. За ужином она употребляла высокие слова, которые ее нисколько не смущали. Красота, Любовь, Непостижимость, Милосердие Божье, Очищение прощением. Последнее касалось досадной ссоры с соседом, которую Арнольдус никак не мог прекратить.

Все это лилось широкой рекой. Она громко, чтобы все это слышали, расхваливала Юханнеса за то, что в его руках любое дело шло исключительно хорошо. Что он, как волшебник, преображал все, к чему прикасался. Дома в старом Хавннесе приведены в порядок, у Сары Сусанне исключительная прислуга, и теперь жена Юханнеса может жить в свое удовольствие.

Тут Юханнес беспомощно посмотрел на тещу и покачал головой. Вообще-то он вел себя так, словно не слышал ее.

Однако фру Линд продолжала восхвалять его: он успешно ведет торговлю и его шхуна никогда не простаивает. Не забыла она и о более мелких делах. Она в жизни не видела такой ослепительно-белой ограды, ограда ослепительна даже зимой! К их приезду был поднят флаг, совершенно новый! Она превозносила все, что Юханнес делал, и его финансовое положение, хотя он никогда ничего не говорил ей об этом.

Это была не застольная речь. Просто фру Линд взяла слово и уже не умолкала.

После морошки с взбитыми сливками и кофе она с присущей ей рассеянностью позволила Юханнесу налить ей еще одну рюмочку портвейна.

Беда редко приходит одна

И опять все произошло в мансарде. Однажды, вскоре после похорон пастора Йенсена, Юханнес проснулся ночью, потому что рядом не было Сары Сусанне. Искать ее можно было только в одном месте. Он нашел ее в мансарде. Она лежала, съежившись, на раскладной кровати. В комнате было холодно. Зимой они обычно хранили там лучшие шкуры. Он лег рядом с ней. Пахло овцами и морем. Они прижались друг к другу и позволили страсти взять верх. Сара Сусанне даже больше, чем он. С чем-то похожим на ярость она не позволила ему вовремя ее отпустить.

На рассвете, старясь не шуметь, словно совершили какой-то грех, они спустились к себе в спальню. Перед уходом он бегло оглядел стены мансарды. Даже в полумраке он увидел, что портрета на них нет. Он хотел спросить о нем у Сары Сусанне, но не успел.

А потом было уже поздно.

Юханнес попытался представить себе, куда Сара Сусанне могла бы его спрятать, потому что на виду его не было.

Конечно, он мог бы спросить у нее, развернула ли она уже портрет. Но не спросил. Это так и стояло между ними. Стена. Но пожаловаться он не мог. Потому что Сара Сусанне справлялась со своими делами. Правда, с несвойственной ей медлительностью. Словно во сне.

Тот случай, когда она чуть не утонула, мучил Юханнеса. Разговор в лодке только все ухудшил. Она изменилась. Но что удивительного в том, что она горюет о пасторе? Ведь она знала его гораздо лучше, чем он.

Юханнес искал ответа. На похоронах пастора. Он пытался восстановить добрые, как раньше, отношения с фру Урсулой. Но она топталась, как слепая лошадь, и больше всего хотела остаться в одиночестве. Кругом толпилось много народа. Атмосфера была гнетущая. А сколько показного было во всем этом мирском!

Он сидел в церкви в последних рядах, и ему было стыдно. Потому что там, впереди, стоял гроб с покойным пастором. А он, Юханнес Крог, гадал, были ли у его вдовы веские причины ударить Сару Сусанне.

Он должен был принять решение. Уж что-что, а принимать решения Юханнес умел. Там и тогда он решил, что не хочет знать, что так расстроило фру Урсулу. Потому что теперь все равно было уже поздно.

Иногда, когда он в одиночестве стоял у руля, а шхуна летела вперед между волнами и небом, которые поминутно менялись местами, у него все-таки возникала мысль о тех часах, когда Сара Сусанне позировала пастору. О том, что между ними двумя было что-то большее, чем можно было увидеть на запрестольном образе. Он даже отчетливо слышал голос Сары Сусанне, звучащий над чернотой моря, она рассказывала пастору о вещах, о которых никогда не говорила с ним.

А эта картина? Сара Сусанне сказала, что на ней пастор изобразил ее. В благодарность за то, что она ему позировала. Но почему-то не хотела показать ему этот портрет. Почему?

И как множество раз раньше, Юханнес злился, что не может говорить так же легко, как думает. Что слова застревают у него на языке. Ему все чаще казалось, что в глубине души Сара Сусанне смотрит на него сверху вниз и считает, что его мысли столь же неуклюжи, как и слова. Что, если на то пошло, у него просто плохо работает голова. Тогда он убегал от нее. Не только из комнаты, в которой находилась она, нет, он уезжал из дома! Потому что боялся убедиться, что ей за него стыдно. Других он в расчет не брал, они ему были безразличны.

Двадцать пятого марта из Торстада в Хавннес приехала Иверине. Она сама донесла свои вещи от причала до дому, пока работники со смехом и шутками вытаскивали бот на берег.

Юханнес знал, что она должна приехать, и был начеку. Ибо беременность Сары Сусанне было уже не скрыть. Он ждал выговора от дерзкой на язык Иверине. И понемногу даже готовился к тому, что он ей скажет. Но это было не мужское занятие. Только бы Иверине дождалась, чтобы дети легли спать.

Однако Иверине прошла в гостиную, ничего не сказав об изменившейся фигуре Сары Сусанне. Даже не подняла глаз, чтобы взглядом пригвоздить Юханнеса к стенке. Напротив, она обошла гостиную, внимательно оглядывая стены. А потом громко потребовала, чтобы ей показали портрет, который был прислан в Хавннес после смерти пастора Йенсена.

Дети уже прилипли к Иверине, обе няни и горничная тоже были в комнате. Юханнес стоял в дверях, собираясь отнести вещи в отведенную гостье комнату.

– Я его еще не распаковала, – призналась Сара Сусанне.

– Не распаковала? Что ты хочешь этим сказать? Разве ты не собираешься повесить эту драгоценность на стену, чтобы все могли увидеть настоящее искусство? Шедевр!

– Я не хочу видеть себя, висящую на стене, – уклончиво проговорила Сара Сусанне.

– Но это твой долг перед человеком, который написал твой портрет. Вспомни, ведь он умер! Это ужасно печально. По-моему, ты сошла с ума, так не годится! Где он у тебя?

Юханнес не спешил уходить. Он поставил чемодан, как будто о чем-то задумался, и стоял на месте. Дети и все остальные переводили взгляд с Иверине на Сару Сусанне. Стало очень тихо. Неожиданно в окна застучали капли дождя, небо потемнело. Кричали чайки. Было время, когда они без передышки кричали, ища свою половину.

– Садись, дорогая Иверине! Сейчас нам подадут кофе, – решительно сказала Сара Сусанне. Так решительно, что даже Иверине поняла, что всему свое время.

Ветер и дождь усилились настолько, что можно было спокойно сидеть в теплом доме и радоваться, что лодки вытащены на берег. Было еще не совсем темно, но лампы в гостиной уже зажгли по случаю приезда Иверине. Одна из них немного коптила, и Саре Сусанне пришлось следить за ней. Она попросила горничную прикрутить немного фитиль, но это не помогло. Из одного окна как будто тянуло. Сара Сусанне чувствовала и этот холодок. Как будто у нее начиналась простуда. Но причина была в том, что Иверине спросила ее о картине.

Наконец дети были уложены, и сестры остались в гостиной одни. Сара Сусанне ждала, что Иверине заговорит о ее беременности, скрыть которую было уже невозможно. Но Иверине снова спросила о портрете.

– Не капризничай и покажи мне портрет! – потребовала она.

Сара Сусанне долго смотрела на свои руки. На них вздулись жилы. Так бывало во время каждой беременности. Наконец она медленно встала и, не говоря ни слова, вышла в коридор. Поднялась в мансарду. Отодвинула спинку кровати настолько, что смогла достать спрятанный за ней портрет. И замерла, держа его в руках. Она тяжело дышала. Словно проделанная работа оказалась тяжелее всего, что ей приходилось делать раньше.

Иверине сама развязала узел и развернула брезент и бумагу. Она молча держала портрет перед собой, Сара Сусанне видела только его оборотную сторону.

– Боже милостивый! – растроганно проговорила наконец Иверине и осторожно поставила портрет на диван. Ее продолговатое морщинистое лицо светилось. – Кто бы мог подумать, что пастор Йенсен еще и гениальный живописец!

Не себя увидела на портрете Сара Сусанне. А пастора Йенсена. На его лицо падал косой свет. Часть вьющейся бородки, уже начавшей седеть. Бледные резкие крылья носа и морщины между бровями. Растрепанные волосы над глубокими залысинами. Тяжелый, неизъяснимый взгляд. Руки, которые на этот раз не держали кистей. Молнии в высоких окнах. Раскаты в горах. Его руки.

Сара Сусанне стояла посреди гостиной и не знала, за что бы ей ухватиться.

Она услышала, как в дом с улицы вошел Юханнес. Его походку было легко узнать, он ступал так твердо, так решительно, как человек, который хорошо знает, куда и зачем он идет. Но на этот раз Юханнес остановился в прихожей, и они даже не слышали, снял ли он верхнюю одежду. Шаги замерли. Словно он понял, что картина внизу. Или подумал, что они не слышали, как он пришел, и хотел послушать, о чем они говорят. Портрет стоял на диване. Спинка дивана изгибалась, как будто пытаясь поймать свет лампы. Но безуспешно. А вот краскам на холсте это удалось без труда. Они давно высохли, сохранив свою пылающую тайну.

Неожиданно Юханнес оказался в комнате. В высоких морских сапогах, в мокрой рыбацкой робе. Он был очень бледен. Хотел что-то сказать, но у него начали стучать зубы. Сара Сусанне пыталась встретиться с ним глазами. Неужели его состояние было вызвано ее портретом? Но он не смотрел на портрет, он смотрел на нее. И она никогда не видела у него такого выражения. Оно вырвало ее из действительности. Но когда Юханнес несколько раз безуспешно попытался снова сказать то, что хотел, она подошла к нему, взяла его за руку и закрыла за ними дверь.

Тогда слова вылились из него одним единым потоком: – АрнольдусиЭлленутонуливВест-фьорде!

* * *

Ветер был свежий, но назвать это штормом было нельзя. И шхеры тоже были тут ни при чем, потому что бот Арнольдуса нашли в открытом море. Трое парней из Кьопсвика в пятивесельном боте нашли бот, плававший килем кверху. Мачта с поднятым парусом была сломана. Ни живых, ни мертвых. Все, что могло находиться в таком боте, ушло под воду. Но парни сразу узнали бот Арнольдуса. Поэтому долго искали вокруг, но ничего не нашли. В конце концов волны разыгрались и ветер так окреп, что им пришлось искать укрытия на берегу. О том, чтобы попытаться взять бот Арнольдуса на буксир, не могло быть и речи.

Одиночество

В Кьопсвик приехала сестра Марен и взяла на себя ответственность за приготовление всего огромного дома к приему родственников и друзей. Она командовала служанками и работниками, кухаркой и ее помощницами и следила за пекарней. Негромко, но твердо отдавала распоряжения, но вообще была немногословна. Иногда она останавливалась посреди какого-нибудь дела, распрямляла спину и плакала, не заботясь о том, что кто-то может увидеть ее слезы. Как будто только теперь, когда было уже слишком поздно, она поняла, что всю жизнь ей не хватало этого брата.

Тела погибших так и не нашли, но фру Линд все-таки собрала всех, чтобы помянуть Арнольдуса и Эллен.

Сара Сусанне часто выходила в уборную – ее все время рвало. И мучила тошнота, хотя она считала, что при таком сроке беременности тошноты быть уже не должно. После панихиды в церкви она снова прибежала в уборную и согнулась над толчком. Выждала какое-то время, чтобы прийти в себя, прежде чем она покажется людям.

Когда она выходила из уборной, за дверью стоял брат Иаков и ждал своей очереди. Несмотря на ветер, он был без верхней одежды. На фоне темной бороды лицо выглядело бледным и осунувшимся. Неожиданно Сара Сусанне подумала, что совсем не знает его. Для нее всегда существовал только Арнольдус.

– Я не хотел мешать тебе, – сказал Иаков.

– Ты и не помешал. Я не знала, что ты здесь.

– Я слышал, что тебя рвало? – спросил он, кивнув на двери уборной.

– Уже все прошло.

– Да-да, все проходит. Нужно только время, – проговорил он со странной улыбкой.

Она поняла, что Иаков, наверное, очень растерян. Теперь все дела легли на его плечи. Он остался у матери единственным сыном. И Сара Сусанне не была уверена, что он справится с этой ролью.

– Приезжай почаще в Кьопсвик, Сара Сусанне. Я скучаю по тебе с тех пор, как ты вышла замуж.

– Спасибо! А ты приезжай к нам в Хавннес, – прошептала она, схватив его руку.

– Да, конечно. – Он глядел в сторону.

Они постояли, держась за руки.

– Ну, мое дело не терпит, – сказал он наконец и хотел улыбнуться. Но у него только дрогнули уголки губ.

Наверное, мать все прятала в себе, непрерывно болтая о чем угодно. В церкви, до и после службы, и дома во время поминок. Голос ее звучал так, словно она всю жизнь готовилась именно к этому случаю. Она говорила о том, какими замечательными людьми были Арнольдус и его жена и что теперь они избежали многих неприятностей, избежали старости. Вспоминала беспечный характер Арнольдуса и лунные волосы Эллен. Весь дом был заполнен ее историями о красивых молодых усопших. Она рассказывала эти истории, как рассказывают вечернюю сказку.

Она говорила о пустых комнатах, которые теперь должны занять живые. Но о том, кто возглавит дело Линдов, ею не было сказано ни слова. Имя Иакова не упоминалось. Словно он для этого не годился. Она говорила им, но не с ними. Может, у нее и не было других детей, кроме Арнольдуса?

Стоял солнечный последний день марта. Жизнь росла, словно насмехалась над смертью Арнольдуса. Это кольнуло Сару Сусанне, она понимала мать. Ведь чувства матери отражали ее собственные чувства. Были предупреждением, что ничто живое больше не имеет значения. Потому что Арнольдусу пришлось умереть. В эту невыносимую минуту прозрения Сара Сусанне нашла Юханнеса и оперлась на него. Он стоял между столом и буфетом, и все смотрели на них. Стоял как цоколь, на который можно опереться.

* * *

Марен и Юхан забрали маленького Нильса, сына Арнольдуса и Эллен, к себе на Хундхолмен. Никто ничего не сказал по этому поводу, они просто забрали его и все. Теперь у Марен жили оба сына Арнольдуса.

Мать и сестра Анне София поехали с Сарой Сусанне в Хавннес. По этому поводу тоже ничего не было сказано. Мать просто упаковала свои вещи и была готова ехать.

Всю дорогу голос матери звучал в ушах Сары Сусанне, как мелющая мельница. Ветер был неблагоприятный, карбас шел медленно. Но небо было чистое и бескрайнее. Время от времени Сара Сусанне переглядывалась с сестрой Эллен, сидевшей на скамье перед ней. Или с Юханнесом, правившим карбасом. Но они ничем не могли ей помочь. В конце концов она повернулась к матери, сидевшей в казенке.

– Мама, милая… Помолчи немного, хоть минутку…

В результате фру Линд закрыла лицо руками и душераздирающе разрыдалась. Звук рыданий ударил по неподвижной серебристой поверхности воды и разбил как стекло. Саре Сусанне пришлось снова повернуться и перекинуть одну ногу вместе с животом через скамью. Теперь она сидела на скамье верхом. Она должна была обнять плачущую мать, как мать в детстве обнимала их, когда они плакали. И должна была прошептать те же простые слова, которым мать научила ее в другой жизни.

– Ну-ну, мамочка… не надо…

Мельница матери продолжала молоть, как только они сошли на берег. Она молола все подряд. Все мысли были перемолоты и растерты в серую кашу. Когда Сара Сусанне наконец легла, она никак не могла заснуть. Как будто, пока мать молчала и в доме царил покой, ей надо было немного подумать. А утром, еще до того как Сара Сусанне вставала, мельница уже снова молола вовсю. Ее было слышно на лестнице, сквозь половые доски, даже вне дома. Во время еды. Во время разговоров Сары Сусанне с детьми или прислугой. И Саре Сусанне было стыдно, потому что она не находила утешения в том, что мать приехала к ним ради детей, ради них всех. Больше всего ей хотелось лежать, и днем и ночью и вообще не разговаривать и не слышать ничьих голосов. Она была благодарна Юханнесу, что он почти все время молчал.

Казалось, фру Линд нисколько не интересует то, что сейчас происходит у нее дома, в Кьопсвике.

– Ты говорила с Иаковом, чтобы он занялся всеми делами? – однажды прямо спросила у нее Сара Сусанне.

– С Иаковом? Нет, ведь он занят своей шхуной.

– Но, мама, ты же не хочешь, чтобы наша усадьба и лавка умерли вместе с Арнольдусом?

– Его никто не сможет заменить, – ответила мать, губы у нее дрожали.

– Но у Иакова не было возможности даже попытаться это сделать, – резко сказала Сара Сусанне.

– Он занят своими делами.

– Хочешь, я попрошу Юханнеса помочь тебе с наследством и всеми бумагами? Чтобы все было сделано правильно.

– Юханнеса, да. Большое спасибо, – благодарно промолола мельница.

Юханнес принялся за работу, довольный оказанным ему доверием. Он писал в своем блокноте все, что думает, чтобы фру Линд могла быть в курсе дела, и съездил в Кьопсвик, чтобы поговорить с Иаковом. Было решено, что Юханнес будет управлять всеми делами, пока их не сможет принять на себя Нильс.

В тот день, когда Юханнес повез фру Линд к Марен на Хундхолмен, Сара Сусанне почувствовала облегчение, словно они оплакивали мать, а не Арнольдуса.

Весна была уже не то что прежде. Она пролетела так быстро, что Сара Сусанне даже не заметила, как били часы в гостиной. Лето тоже. Время было как болезнь.

Маленькая Магда все чаще оставалась с няней Ане. По вечерам Сара Сусанне совершала долгие прогулки вдоль берега. Она чувствовала себя котлом для кипячения белья с тяжелым камнем на крышке. Котел бурлил и кипел. Давление нарастало. Иногда она сидела молча на каком-нибудь бревне или на сухом клочке земли. Губы ее были крепко сжаты. Все было заперто внутри.

Легкость света, блеск волн, запах вереска и ивы. Ветер. Все казалось насмешкой. Не имело смысла. Сара Сусанне кипела. Она сама определила себя сюда. В Хавннес. Навсегда. Теперь она думала, что ей нужно найти кого-то, с кем она могла бы поговорить до того, как она потеряет самое себя. Но никого подходящего у нее не было.

Разговоры, которые она вела с пастором, когда позировала ему, все отчетливее всплывали у нее в памяти. А может, она их придумала? Они были более живые, чем в свое время в церкви. Особенно когда она ходила по берегу или сидела за ткацким станком. Этому способствовала удаленность от людей. Повторяемость движений. Шаги. Усилие удержать равновесие, когда она шла по камням. Или равномерное, повторяющееся движение руки, держащей челнок. Краски, когда в ход шли цветные лоскутья.

* * *

Сара Сусанне начала мысленно называть пастора Фрицем. Когда он был жив, она никогда его так не звала. Она шептала его имя одними губами. Пробовала на вкус. Забыв о своем постыдном бегстве из пасторской усадьбы. Когда она вспоминала его слова, она слышала его голос.

– Ты должна записывать свои мысли, Сара Сусанне, – сказал он.

– Зачем?

– Потому что они умные и важные. Ты понимаешь не только жизнь, но и самое себя, а это дано не каждому. Кроме того, ты умеешь сказать об этом.

– Но мне не с кем разговаривать.

– Ты можешь разговаривать со мной.

– А в Хавннесе?

– Поэтому я и хочу, чтобы ты все записывала, при случае я это прочту. Мне интересно все, о чем ты думаешь.

– Почему?

– Не могу объяснить… Это необъяснимо. Но это так.

– Наверное, потому, что ты не смеешь сказать то, чего говорить нельзя.

– Именно! Вот видишь! Ты гораздо умнее и смелее, чем я.

– Нет! Этого не может быть! Можно мне задать тебе один вопрос? Почему ты уехал из Германии тогда, когда тебе все удавалось, как в сказке?

– Человек понимает, что это была сказка, только когда потеряет ее.

– Сказка – это то, что приносит радость. Помогает человеку понять, кто он. Тебе следовало заниматься живописью. Разве не она доставляла тебе радость?

– Конечно. Но меня интересовала также и жизнь. Люди. А заниматься живописью я мог в любом месте, где бы я ни находился. Есть столько всего заманчивого. Самое страшное и неизбежное – то, о чем мы говорили раньше. Ответственность перед жизнью.

– Я никогда не говорила Арнольдусу, как я люблю его, – сказала она.

– Он и так это знал.

– Может быть. А ты?

– Да. Тот последний день в церкви…

– Это правда? – прошептала она.

– Да!

Сара Сусанне легла грудью на ткацкий станок. Почувствовала под щекой неровность основы. Одна нить завилась от ее дыхания. Она шевелилась при каждом вздохе.

Пастор ее понимал.

* * *

Собственно, Саре Сусанне этого не хотелось. Это была бы слишком тяжелая ноша для них обоих. Не хотелось, чтобы это имя звучало над полями и в усадьбе. Но так получилось, она была не в силах противиться обычаю называть детей именами погибших родственников. Объяснять, почему она не хочет почтить память брата. Ей нужно было залечивать столько ран. В том числе и в душе.

Мальчика назвали Арнольдусом, он родился ровно через год после Магды. Роды были легкие, молока было много, несмотря на все опасения из-за того, что беременность отняла у нее последние силы. Она чувствовала себя прозрачным стеклянным сосудом со снятым молоком. В последний месяц ей не раз казалось, что ребенок в ней умер, так тихо он себя вел. К тому же он не спешил появиться на свет. Однако чудо свершилось, и маленькому Арнольдусу мир понравился с первой минуты. Это был спокойный, милый и красивый мальчик. И потому, что, горюя во время беременности по усопшим, Сара Сусанне совсем забывала о нем, теперь, когда он уже появился на свет, она старалась проводить с ним как можно больше времени. Как тут не сказать, что совесть – источник материнского инстинкта?

То ли из-за имени, то ли из-за его характера, но мальчика любили с первой минуты, как он появился на свет. К тому же он был очень похож на своего дядю. Правда, со временем он будет тем из детей, кто окажется наименее близким Саре Сусанне. Ему была свойственна потребность открывать новое, а также сдержанное, то непреодолимое любопытство, которое не раз вызывало переполох во всей усадьбе.

И тем, кто любит заглядывать в будущее, скажу сразу, что в двадцать два года, 27 ноября 1893 года, он отправится на «Умбрии» из Ливерпуля, чтобы сойти на Эллис-Айленд в Соединенных Штатах, и уже никогда не вернется домой. Но еще до того Сандра, которая была на два года старше его, отправится на пароходе «Гекла» из Кристиании с двумя местами багажа. А вот Магду, родившуюся между Сандрой и Арнольдусом, потребность открывать новое не заведет дальше Трондхейма.

День и ночь все крутилось только вокруг детей, хотя у Сары Сусанне было две няни. Даже во сне дела не отпускали ее. Однажды ей приснилось, что дети в объятиях дяди Арнольдуса плывут по Вест-фьорду. Они были похожи на связку белесых морских животных, поднятых со дна. Мокрые, слипшиеся пряди волос, закрытые глаза, руки, двигающиеся в такт движениям Арнольдуса.

В другой раз она увидела в морской бездне лицо Урсулы Йенсен. Урсула плыла в косяке какой-то рыбы. Это случилось уже после того, как Сара Сусанне узнала, что Урсула с младшими детьми уехала в Берген и открыла рыбную лавку. Рыбную лавку? Сара Сусанне подумала, что ей следует написать вдове пастора и попытаться объяснить, как все было. Но так и не написала. Не нашла слов. Не могла же она написать ей, что до сих пор ведет разговоры с ее мужем!

Нет, любое письмо было бы фальшивым.

Тем не менее она все время об этом думала. О том, что должна ей написать.

Маленький Иаков выходит из тени

Юханнес стоял у штурвала и вел шхуну по направлению к дому. Во всех своих поездках он любил это больше всего. Двое его помощников были заняты своим делом и иногда перекликались друг с другом. Облака не внушали доверия, но время от времени солнце еще проглядывало.

Ночь Юханнес провел в Хеннингсвере у Дрейера. Теперь он направил шхуну в открытое море, чтобы потом идти вдоль восточного берега Вест-фьорда. Ветер был попутный. Юханнес был в зюйдвестке и робе.

Поездка в Хеннингсвер оказалась полезной. Его там не только хорошо накормили и предоставили ему ночлег, но и поведали много нового о торговле и людях. Юханнес слушал. И гостя и хозяина одинаково интересовала конъектура, как это называл Дрейер. Оба читали «Бладет» и были в курсе всех слухов, ходивших на побережье. Однако у Хенрика Дрейера была к тому же и телеграфная линия. В известном смысле он был осведомлен обо всем не хуже самого Господа Бога.

Кроме того, Дрейеру, как и самому Юханнесу, было свойственно вести свои счета точно и аккуратно, без всяких хитростей, и он тоже часто засиживался над ними до глубокой ночи. Оба придерживались одного мнения. В счетах и расчетах всегда все должно быть в полном порядке, как говорила его мать. С детских лет Юханнес привык смотреть на Дрейера снизу вверх.

В этот раз они беседовали о том, что Франко-прусская война оказала положительное влияние на торговлю вплоть до самого Нурланда.

– Да и рыба идет хорошо. Жители Севера предпочитают вольную жизнь на море мучениям с хлебом, который еще неизвестно, созреет или нет, и с картофелем, который неизвестно, как уродится. Мы с тобой всегда должны помнить, что рыбу в море не пугает ни поздняя весна, ни ранние заморозки. Она идет своими свободными путями, – говорил Дрейер, угощая Юханнеса водкой. Они выпивали наедине в его кабинете.

Юханнес все это наблюдал, торгуя в своей лавке в Хавннесе. Люди, плывшие вдоль берега, останавливались у него, чтобы пополнить свои запасы или приобрести рыболовные снасти. Но Дрейер был прав, говоря, что мало кто из них был готов сам промышлять сельдь, когда она пойдет. Такой человек, как Юханнес, не мог оставить это без внимания. Задумано – сделано, тем более что он находился там, где был телеграф. Он попросил Хенрика заказать для него невод для ловли сельди. Кроме того, он тут же договорился с поставщиками о доставке соли и бочек. Все это стоило не дешево, и Юханнес понимал, что расходы окупятся лишь в том случае, если пойдет сельдь. Понимал он также, что в расчетах он может положиться только на себя. Но дружеские отношения с Хенриком Дрейером очень помогали ему.

Стоя за рулем, Юханнес мог все это спокойно обдумать. В море все приобретало иной масштаб. И он получал небольшую передышку перед тем, как начать воплощать свои идеи в жизнь. Ведь ему приходилось ждать, пока он сойдет на берег. Эта передышка была важна, она помогала лучше понять все возможные последствия предполагаемых действий.

Как всегда, возвращаясь домой, Юханнес готовился к встрече с домашними. С нею. С детьми. С работниками.

Стоя на ветру, он думал, что движение судов вдоль берега происходит с равными промежутками, особенно во время промысла на Лофотенах и в Финнмарке. Что многие хорошо платят за то, чтобы переночевать в доме для приезжих в Хавннесе одну или две ночи, но что это требует больших забот и большой ответственности. Надо будет оставить у себя этого странного парня, Даниеля. Он был вроде картошки, которая годится для всего. В некотором роде он стал как будто рукой усадьбы, всегда готовой взяться за любую работу.

Последней в Хавннес приехала учительница, которую они пригласили для детей, Аннетте Бортен, молодая женщина из Трондхейма. Собственно, Юханнес был против ее приезда, потому что она была родственницей одной женщины, которую он встретил у знакомого торговца в Трондхейме. Эта женщина, Гудрун, и предложила Юханнесу учительницу, когда он после нескольких рюмок так осмелел, что написал лишнее в своем блокноте. О детях, что им нужна учительница. Странный то был вечер. Гудрун все время обращалась к нему, словно он был особым гостем. И было не похоже, будто она считает, что с ним трудно разговаривать. Она ему понравилась.

Учительница детям была, конечно, нужна, так что Сара Сусанне хорошо приняла Аннетте. Пока Юханнес был в отъезде, она взяла к ним бедного мальчика из Лёдингена, не посоветовавшись о том с Юханнесом. Когда Юханнес осторожно заметил, что у нее достаточно забот со своими детьми и, может быть, не стоило брать в усадьбу еще и чужого, у нее наготове был ответ:

– Мне показалось, что Иакову будет полезно общение с товарищем. Наш сын до сих пор жил в убеждении, что весь Хавннес вместе с людьми и скотом принадлежит ему.

Юханнесу пришлось с ней согласиться. Мальчика звали Карл, он был ровесник Иакова, смышленый, но очень робкий. Ему тоже была нужна учительница.

Так что в каком-то смысле они были квиты. А что касается того вечера в Трондхейме, Юханнес невольно вспоминал его время от времени. Ведь там были и другие люди, не только эта Гудрун. Вот так-то.

* * *

Сара Сусанне стояла в спальне перед комодом и с недовольным видом рассматривала в зеркало свою фигуру. После рождения Арнольдуса она не вернулась к прежней форме. Грудь стала словно чужая, талия необъемная.

А теперь все должно было повториться. Она снова была беременна.

После смерти брата Сара Сусанне потеряла желание следить за собой. Перестав кормить ребенка грудью, она продолжала пить сливки и есть бутерброды. Находя в этом какое-то утешение. Жевать, глотать… Она заметила, что старается, чтобы Юханнес не видел ее раздетой. К счастью, дни стали короче, наступило темное время года. Днем она прятала себя и свой живот под толстой одеждой, ночью – под периной.

В сером утреннем свете она услыхала, что маленький Арнольдус проснулся в своей колыбели. Внезапно она почувствовала тошноту. Привычным движением Сара Сусанне склонилась над ведром, и ее вырвало. Постояв так, пока не прошло недомогание, она поняла, что это не от усталости – она не желала этого ребенка. Ей стало стыдно. И ее снова вырвало.

Сара Сусанне мечтала, чтобы ее тело наконец принадлежало только ей. Чтобы рядом не было колыбели, пеленок и звуков, требовавших ее внимания. Она была рада, что Юханнес в отъезде и она может побыть одна. Пусть даже ее будет рвать.

Арнольдус заплакал, и она накинула широкий утренний халат, чтобы выйти в коридор и позвать Ханну. Попросить ее согреть молока. Когда Ханна пришла, Сара Сусанне, держа Арнольдуса одной рукой, тяжело опиралась другой о косяк двери.

– Вы так плохо выглядите! Я покормлю ребенка! – воскликнула Ханна и хотела взять Арнольдуса.

Это было так соблазнительно! Но Сара Сусанне покачала головой и взяла у Ханны бутылочку.

– Позаботься лучше о других детях, – сказала она и хотела закрыть дверь.

– Хозяин велел заботиться и о вас, – озадаченно прошептала Ханна.

– Спасибо, это не нужно. Я покормлю его и лягу.

И она осталась одна с малышом. Желудок был пуст. Она забыла попросить, чтобы ей принесли пару бутербродов. И малинового сока. Ей до смерти захотелось малинового сока, холодного, прямо из погреба. Будто все ее существование, вся жизнь зависели от этого сока. Она положила плачущего Арнольдуса в колыбель и, покачнувшись, вышла в коридор.

– Принесите мне малинового сока! И два бутерброда! Пожалуйста! – крикнула она вниз.

Ханна поднялась с полным подносом. Не говоря ни слова, она унесла вниз Арнольдуса с его бутылочкой.

* * *

Сара Сусанне пришла в лавку, чтобы спросить, не сообщил ли Юханнес, когда он вернется домой. Дверь была приоткрыта, чтобы вытягивало табачный дым и запах от плевательницы.

Неожиданно ей послышался в лавке голос Юханнеса, хотя это было невозможно. Она вошла внутрь, и ей все стало ясно. Иаков стоял посреди лавки и передразнивал речь отца, несколько человек растерянно смотрели на него. Увидев ее, они растерялись еще больше. Иаков стоял к ней спиной, он продолжал изображать Юханнеса, не только его голос, но и движения. И у него это получалось! Сначала голос звучал низко, насколько это могло получиться у мальчика, потом становился неуверенным и заканчивался отчаянным фальцетом, он говорил о сельди, которую предстояло солить. Заикание было передано с таким мастерством, что казалось, будто говорит сам Юханнес, а не его семилетний сын.

У Сары Сусанне потемнело в глазах. Она быстро прошла в глубь лавки. Схватила Иакова сзади. Прижала барахтающегося мальчика к себе и вынесла из лавки.

Там, за штабелем ящиков из-под рыбы, она, не глядя, начала его бить ладонью наотмашь. После третьего удара у него из носа брызнула кровь. Она тяжело всхлипнула и опомнилась, ее душила тошнота.

Иаков стоял, сжавшись, и прикрывал руками голову, боясь новых ударов. Неожиданно он стал отбиваться. Схватил Сару Сусанне за волосы, и у него в руке остался клок ее волос. Потом дернул за ворот блузки с такой силой, что брошь расстегнулась и упала на пристань. И наконец, растопырив пальцы, со всей силы впился ногтями ей в лицо. На коже остался кровавый след.

Когда Сара Сусанне отпустила его, чтобы поднять брошь, пока она не провалилась в щель между досками, он побежал по мощенной камнем дороге к усадьбе. Там, наверху, он на мгновение остановился, а потом свернул в поле и скрылся за скалами.

Пошел дождь. Солнце упрямо просачивалось сквозь гонимые ветром облака. Над досками пристани в его лучах сверкал пар. Сучки в досках светились, как маленькие кулачки, пахло смолой и солеными водорослями. С крыши лавки вода стекала в бочку. Все словно затаило дыхание. Сара Сусанне оглянулась и увидела, что в гавань входит шхуна Юханнеса – «Олине Кристине».

Она пошла к дому.

– Ттты не дддолллжна тттак ппосттупать! Юханнес стоял в мансарде и недоверчиво смотрел на нее. Только теперь, спустя несколько часов после его возвращения, она рассказала ему, что произошло в лавке. Иаков не вернулся к ужину, и Даниель не мог его найти. Фиолетовые сентябрьские сумерки сменились поздним холодным вечером. Первый раз Юханнес сам начал этот неприятный разговор.

– Он ннне вввиноватт, чччтто яя зззаиккаююсь!

– Конечно, не виноват, но я не могла стерпеть, услышав, как он тебя передразнивает! Никто бы этого не стерпел. И ты тоже! И если я услышу это опять, я буду его бить, пока он не перестанет тебя передразнивать.

– Зззннналлла бы ттты, кккакк мммення пппеееррредддразззнивали ввв дддеттстввве!

– Кто? Кто тебя передразнивал?

– Вввсссе! И мммамма тттоже. Ооона дддуммала, ээто у ммменя тттакая пппривыччка. Тттакк чччто ннне ннадо ннниккого бббить!

Сара Сусанне бросилась к нему. Крепко прижалась. От него пахло потом и свежим ветром. Ее поразила незнакомая мысль, причинившая ей даже боль. Она любит этого человека! Чувствует его боль, как свою собственную. Понимает его лучше, чем собственных детей.

– Мать тоже била тебя?

– Дддаа, ннно тты нне ддоллжжжнна бббить нннашших ддеттей! – твердо сказал он и отстранил ее от себя. – Мммы ссс ттобббой вввмммессте пппойддем ееего иссккать!

– Нет, я не пойду на холод его искать! Он должен сам прийти домой! Я никогда никого раньше не била. Никогда! А сегодня не удержалась. Он злой! Он должен…

– Сссара Ссссссусссаааннне! – буквально прошипел он. Глаза у него почернели, в углах рта пузырилась пена. Сара Сусанне подумала, что никогда раньше не видела его сердитым. Он заговорил, немного отстранив ее от себя. Это было одно длинное шипение о том, что значит заикаться, что значит стыдиться, что ты не такой, как все, и не можешь этого исправить. Что значит видеть, как люди смеются или смущаются, стоит тебе раскрыть рот. Но со временем он к этому привык и справился с этим. А вот с чем он не может справиться, так это с тем, что она, которую он любит больше всего на свете, ударила их ребенка, потому что не стерпела, как он передразнивает отца. И сделала это потому, что в глубине души стыдится, что ее муж заикается.

Юханнес лучше других знал, где может спрятаться мальчик, убежавший от всего мира. Они нашли его в расселине скалы. Иаков сидел в глубине, укрывшись от ветра и дождя. Лицо было грязное от слез и засохшей крови, что текла из носа. Он был насквозь мокрый и испуганно смотрел на них. Юханнес сам вытащил его оттуда. Никто ничего не сказал. Почти всю дорогу до дому отец нес его на руках. Сара Сусанне с трудом семенила за ними. Для разговоров не подходило ни время, ни место. Но она знала, что разговора не избежать. И начать его придется ей. Юханнес ни за что не станет бранить ребенка. Во всяком случае, за такую провинность.

Когда впереди показался освещенный дом, Юханнес опустил Иакова на землю, чтобы никто не видел, что его, как маленького, несут на руках. Мальчик шел между ними, опустив голову. Юханнес остановился и взял его за руку:

– Пппоо мммннне, тттак ппперррееедррраззннивай ммменя, сскколькко вввлллеззетт, тттолькко чччтобы мммаммме ззза тебя ннне бббылло ссстттыддднно.

Тогда Иаков протянул Саре Сусанне другую руку и испуганно взглянул на нее:

– Мама, я больше никогда не буду так делать… Она сжала его ледяную ладошку и сглотнула слюну.

– Мне тоже не следовало тебя бить, Иаков. Обещаю, я больше никогда тебя не ударю!

Агнес и Карл встретили их в прихожей. Первым делом Агнес постаралась встретиться глазами с отцом. Старшие дети предпочитали Саре Сусанне отца. Она всегда была занята малышами и хозяйством. Как получилось, что Юханнес, которому было так трудно разговаривать с ними и который почти постоянно отсутствовал, сумел завоевать их доверие? И почему у нее при виде этого доверия кольнуло сердце?

Юханнес Непобедимый

Новый кошельковый невод прибыл за неделю до того, как Юханнес узнал, что выше по побережью появилась сельдь. За несколько часов он собрал людей и сам стал во главе артели. Это было уже не первый раз. Собралось несколько карбасов, не они одни охотились за серебром моря.

В лучах осеннего солнца Юханнес стоял на корме карбаса со свинцовым лотом, прикрепленным к тонкой медной проволоке. В очередной раз он опустил лот почти до самого дна. Лицо у него было сосредоточенно и неподвижно. В руках – напряжен каждый нерв. Напряжение поднималось к плечам и достигало подбородка. Все следили за ним и ждали сигнала, говорящего, что лот соприкоснулся с большим косяком сельди и что здесь стоит забросить невод. Артельные на других карбасах следили за ними на некотором расстоянии.

Юханнес обычно не кричал, когда в одном месте собиралось сразу несколько артелей. Не следовало кричать, что он нашел ее. Сельдь. Сегодня он договорился со своим штурманом, что поднимет зюйдвестку левой рукой. Это будет означать только одно: бросай невод!

Все рыбаки заняли свои определенные места. Никто никому не должен был мешать. Море было гладкое, и небо блестело, как наточенная коса. С поднятых весел беззвучно падали капли. Напряжение витало в воздухе. Карбас был похож на гигантского паука, держащего людей, объединенных единым движением, единой мыслью.

И наконец началось. Сначала Юханнес почувствовал легкую дрожь в ладони. Дрожь дважды возникла и пропала. Потом она уже не прерывалась, как поток. Юханнес выждал еще минуту и сорвал с головы зюйдвестку. Лов начался.

Невод пошел! Кричать было не принято, потому что рядом были другие артели. Рыбаки в боте, оснащенном лебедкой, быстро гребли к берегу, чтобы там поставить его на якорь. Карбас постепенно окружал неводом то место, которое Юханнес указывал обеими руками. Концы невода находились еще далеко от берега, и рыбаки, как одержимые, спешили окружить косяк неводом до того, как сельдь найдет из него выход. Одни тянули концы к берегу, другие быстро крепили их к суше. Рыбаки в легких лодках, со своей стороны, как могли отпугивали сельдь от отверстия, образовавшегося между концами невода и берегом. Эти лодки находились у каждого конца невода, с них в воду бросали большие доски в виде рыбы, которые погружались головой вперед, к хвосту была привязана веревка.

Движения людей были быстрые и точные. Они бросали и тянули. Бросали и тянули. Из-за этого деревянные рыбы казались живыми. Неожиданно сельдь пошла к выходу из невода. Один из рыбаков начал топать ногами по дну лодки, другие бросали камни в голову косяка. И кричали. Грубыми, хриплыми голосами.

Юханнес был уже не торговцем, стоявшим у себя в лавке и следившим за тем, чтобы черные от жевательного табака плевки покупателей попадали точно в плевательницу, или, прищурившись, сверявшим колонки цифр. Он был свободным человеком! Который в лодке плавал вокруг собственного невода, измерял глубину и решал, хорошо ли поставлен невод. Сказка! Невод оказался таким полным, что его пришлось окружить вторым запорным неводом и прикрепить с четырех сторон к якорям большого невода.

Когда все это наконец было сделано, Юханнес швырнул свою зюйдвестку в лодку и громко засмеялся. Рыбаки вторили ему. Трижды раздались их взрывы смеха. Трижды рыбаки снимали и надевали свои зюйдвестки или каскетки. Смех прокатился по фьорду и тут же вернулся, отброшенный горами.

– Много найдено, когда ничего не потеряно! Много найдено, когда ничего не потеряно! – слышалось между взрывами смеха. Сначала крикнул один, потом – другой и наконец все вместе, хотя и не совсем в лад.

Небо и море! И живое, трепещущее серебро!

В Хавннесе у Юханнеса было маловато людей, чтобы обработать там весь улов. Пришлось послать за своим покупателем. Но прежде предстояло выяснить, можно ли выждать два дня, чтобы сельдь освободилась от планктона до того, как ее засолят. Погода стояла подходящая, и место было защищено от непогоды. Юханнес заботился о том, чтобы ничего не пропало.

Планктона в сельди почти не оказалось, поэтому решили начать перегрузку улова уже на другой день рано утром. Сначала нужно было дать людям выспаться. Они расположились кто где. Под парусами и за ящиками. Улов следовало охранять.

На рассвете невод вытащили настолько полным, что сельдь встала и билась в нем стоймя. Его окружили лодки, большие ковши с прочными ручками опустились в бьющуюся серебряную массу. Это была тяжелая работа даже для человека с мощным торсом и сильными плечами. Две лодки были снабжены мачтами и талями. От них к днищу ковша был прикреплен крюк, ковш поднимали и вываливали сельдь в лодку, и лодка либо шла к берегу, либо перегружала сельдь в приемочный бот.

Один закупщик пришел из Вестланда на брюхатой шхуне, уже ждал и взял сельди сколько смог. Юханнес поднялся к нему на борт и получил наличными фазу за две трети улова. Остаток улова он хотел отвезти в Хавннес и там засолить, чтобы продавать в бочках. Вестландец привез с собой своих раздельщиков. Юханнес ему позавидовал. Когда сельдь была уже поднята на борт, взвешена и расчет произведен, руки раздельщиков заработали, как барабанные палочки. Пустые бочки стояли на палубе наготове. Соль тоже. Величину сельди отмечали черточками, от двух до пяти. Сама крупная получала две черточки. Сельдь, получившая больше пяти черточек, даже не зябрилась, ее просто смешивали с солью.

Слухи о небывалом улове достигли Хавннеса, как только попутный ветер подхватил карбас.

– На кой черт платить за пароход, если сельдь сама подходит под окна? – воскликнул Даниель и хлопнул Кристоффера по груди.

Люди уже собрались. Чтобы работать и на причале и в помещении. За питание и ночлег брали на пятнадцать монет больше. В доме для работников люди спали и на кроватях и на полу. Дом для приезжих тоже был переполнен. Чердак над лавкой протопили и тоже использовали. Надо было где-то сушить воняющие сельдью морские рукавицы и прокисшие носки. В поварне пекли и готовили в большой печи. Приготовить еды на всех на кухне было немыслимо.

Улов Юханнеса Крога превзошел все ожидания.

Теперь он стал королем сельди. Во всяком случае, пока его кто-нибудь не переплюнет.

Раздельщики рыбы стояли полукругом на пристани с ножницами для стрижки овец, опущенными концами вниз. Как только первый ковш с сельдью достиг земли, они принялись состригать грудные плавники. Из сельди следовало выпустить кровь, чтобы соль основательно проникла внутрь. Вскоре вокруг них уже образовался вихрь крови и чешуи. Копченая сельдь в том году обещала быть отменной.

Когда раздельщики уже обработали часть сельди, засольщики пересыпали ее тонкими слоями соли, стараясь, чтобы эти слои были одинаковой толщины. Юханнес сам проверял каждую бочку, прежде чем пометить ее черточками, говорящими о величине сельди. Каждый засольщик получал квитанцию за свою работу. Черточка на квитанции соответствовала одной бочке.

Запах сельди дошел до самых домов. Проник в комнаты. Сара Сусанне, преодолев тошноту, пошла на пристань, чтобы своими глазами увидеть это богатство. Она оделась потеплее – дул резкий вечерний ветер. На пристани было не протолкнуться. Мужчины и женщины работали бок о бок. Смех. Бочки. Странная одежда должна была удерживать тепло и не пропускать внутрь рыбью чешую и отбросы. Шали и большие брезентовые передники. Кепки и платки.

Увидев Юханнеса, она поняла, каким большим оказался улов на этот раз.

Юханнес был без шапки. Блеск лица и волос соперничал с блеском глаз, чешуи и обрезков сельди.

Широко ставя ноги, Юханнес в расстегнутой куртке ходил между засольщиками и контролерами. Голова была высоко поднята. Никто не сказал бы, что он проспал всю ночь, положив голову на ящик из-под рыбы. Потухшая трубка висела в углу рта. Раскрытые ладони были готовы подхватить то, что нужно. Мороз окрасил их и оставил на них свой след, но Юханнес не обращал на это внимания. Руки распухли, но двигались уверенно, уже готовые к следующему лову.

Юханнес! Сара Сусанне чуть не задохнулась странного, щекочущего чувства радости. Смотри! Смотри! Но не на это богатство сельди, а на этого человека. Она никогда не видела его таким.

Он повернулся и заметил ее. По его лицу расползлась улыбка. Руки обнимали весь бескрайний мир. Одним прыжком он оказался рядом с ней, выплюнув трубку в пустую бочку. Его сильные руки подхватили ее и подняли над головой. Мгновение – и лавка у нее на глазах пролетев по воздуху, исчезла в море. Содержимое желудка рвалось наружу.

Когда ее ноги снова коснулись пристани, он крикнул так громко, что его услыхали все:

– Пппрринннимммай кккорроллля ссссельдди!

– Этому королю не помешает сначала как следует вымыться! – весело крикнула одна из женщин.

Люди на секунду прервали свою работу и позволили себе засмеяться. Сегодня им разрешалось все. Даже шутить с самим Юханнесом Крогом.

* * *

По всей усадьбе спали мертвецким сном усталые люди. В доме было тихо, Сара Сусанне лежала за спиной Юханнеса с открытыми глазами. Он пошевелился и что-то пробормотал. Даже после воды и мыла от него все еще пахло рыбой.

Она подвинулась к нему. Прикоснулась рукой, словно во сне, пока он не повернулся к ней. Может быть, думая, что еще берет в море большой косяк сельди. Такой, который оплатит их жизнь надолго вперед.

Устал? Он, артельный с веревкой от невода в руке? Нет. Он был непобедим! Ведь это он опускал лот на глубину. Он определил, где стоит косяк.

А она? Ее вдруг охватило чувство свободы. Буйное удовольствие. Бесстыдная радость, что в эту минуту ей можно не бояться, что она забеременеет.

Чужие письма

Сара Сусанне постучала в комнату учительницы. Она хотела вернуть тетрадь с сочинениями Агнес, которую брала посмотреть. Аннетте в комнате не было. Собираясь уходить, она заметила письмо. Оно лежало раскрытое на кровати. Словно учительница, прочитав, в спешке оставила его там. Или хотела, чтобы кто-нибудь его прочитал.

Крупные четкие буквы и бросившееся в глаза имя. Юханнес. Не успев подумать, Сара Сусанне подошла к кровати и прочитала письмо.

Кланяйся Юханнесу и скажи, что я надеюсь его увидеть, когда он приедет в Трондхейм. Приветствую тебя.

Твоя двоюродная сестра Гудрун

Неверными шагами Сара Сусанне вышла в прихожую и прикрыла за собой дверь, тетрадь Агнес она по-прежнему держала в руке. Неожиданно она увидела волосы Эллен, какими видела их, когда в приснившемся ей кошмаре нашла тело утонувшего брата. Волосы Эллен плавали вокруг Арнольдуса. Вместе с водорослями и обломками карбаса. Непохороненные. Их становилось все больше. Они росли и обвивались вокруг его тела. И вокруг нее. Лунные волосы Эллен. Живые. Каждый волосок был отчетливо виден. Они выросли так, что Сара Сусанне казалась не больше вши, ползающей среди них и ждущей, когда ее вычешут частым гребнем.

Но такое? Что это? Как такое возможно?

Какая-то женщина в Трондхейме думает о Юханнесе? О ее Юханнесе?

Могла ли Сара Сусанне спросить его, почему какая-то женщина в Трондхейме думает о нем?

Нет! Так унизиться она не могла. Только не такая женщина, как она!

Весь день это не давало ей покоя. Тетрадка Агнес, сопливые дети, бутылочки с молоком, вопросы и приставания. В конце концов она сбежала от всего в свою мансарду. Но мысль о письме осталась с ней против ее желания.

Пока она, стоя у окна, пыталась вызвать в себе неприязнь к Аннетте, получившей это письмо, перед ней возникло лицо пасторши Урсулы Йенсен.

Ты еще пожалеешь о том, что приехала к нам!

А Иверине? Что она сказала, когда была здесь в последний раз?

– Перестань горевать о мертвом, ведь с тобой рядом живой муж!

Сара Сусанне почувствовала гнев и вместе с тем странное облегчение. Спокойное безразличие. Иверине сказала ей то, чего не посмел бы сказать никто другой. Сара Сусанне не потерпела бы этого ни от кого другого. Сейчас это смягчило боль.

– Я не всегда вольна в своих мыслях, Иверине, – ответила она сестре.

– Мне это непонятно. Но люди иногда совершают странные поступки, когда подолгу не видят никого, кроме своих близких, – шепотом сказала Иверине. Кивнув несколько раз, она обмакнула печенье в кофе, с чувством задумчивого удовольствия сунула его в рот. И быстро проглотила, словно закончила тяжелую работу.

* * *

Шестым ребенком был мальчик, он родился в 1872 году. Его назвали Эйлертом в честь старшего брата Юханнеса. Юханнес еще раньше обещал Иверине, что некоторое время Сара Сусанне рожать не будет. Так или иначе им предстояло доказать, что это возможно. Мальчик, во всяком случае, был здоровенький и появился на свет с приходом новых времен и процветающей торговли. Сару Сусанне при взгляде на него иногда охватывало чувство благодарности. Смиренной благодарности – Бог не покарал ее за то, что она сначала не желала этого ребенка.

Теперь у нее появились другие огорчения. Мать старела. К счастью, она редко приезжала в Хавннес, но Юханнес привозил ее, если она об этом просила. Седой пучок на затылке фру Линд заметно поредел. Черты лица как будто скрылись за морщинами. Она жаловалась, что дома, в Кьопсвике, ей нет житья. Иаков и его молодая жена из Трондхейма совсем не такие, какими были Арнольдус и Эллен. Она без конца перемалывала эту тему, разукрашивала подробностями, повторяла в разных вариантах. Нельзя сказать, чтобы она прямо говорила о них что-то нелестное, но обиняком именно это она и говорила. Часто она заканчивала свои слова вздохом и признанием, что им тоже приходится не очень сладко.

Сара Сусанне так от этого устала, что спросила однажды у Юханнеса, не будет ли он возражать, если они заберут мать к себе в Хавннес. Она понимала, что, если мать умрет, кошмары будут мучить ее уже до конца жизни. Выбора не было. Кроме Хавннеса, мать могла переехать только на Хундхолмен к Марен. Значит, забрав мать, Сара Сусанне окажет услугу и Марен. Хотя, видит Бог, ей хотелось бы этого избежать.

Юханнес, напротив, был очень доброжелателен. Он как будто не замечал, что Сара Сусанне с трудом высиживала в комнате, в которой тек бесконечный словесный поток фру Линд. Как будто он замечал только то, что хотел, а потом поспешно покидал дом. Прочь!

Сара Сусанне завидовала его жизни. Ей представлялось, что все последние годы она была вялой, уставшей, беременной, кормящей или чем-то озабоченной. Она знала, что, если бы она захотела, он сделал бы все возможное, чтобы она ездила вместе с ним. Хотя бы изредка. Или нет? Насколько хорошо она его знает? После того как она прочитала то письмо, ее представление об Юханнесе изменилось.

Она стала следить за ним. Пыталась угадать, о чем он думает. Особенно когда бывает в отъезде. Стал ли он другим? Более веселым? Появились ли у него тайны? Несколько раз она следила за ним так откровенно, что он, заикаясь, говорил, что она какая-то странная.

– Никакая я не странная, – каждый раз отмахивалась она. Вместо того чтобы сказать ему правду. О письме, об имени, которое она видела. Или сказать, что ей интересно, чем он занимается, бывая в Трондхейме. Но она не могла. Она представляла себе его лицо. Растерянность, недоверие. Или, что еще хуже, покрасневшее лицо с опущенным виноватым взглядом. Ни за что!

Деньги, что он заработал на удачном лове сельди, пошли на расширение торговли и новые необходимые поездки. Ей хотелось понять, тоскует ли она по нему. А если так, почему? Неужели только потому, что ей хочется знать, где он бывает? Или потому, что она боится, что у него появилась другая женщина? Та, которая разделяет с ней ее чувство к этому молчаливому человеку, с горечью думала Сара Сусанне.

А может, все дело в том, что она его любит?

Фру Линд приехала к ним со всеми своими пожитками. Два сундука вещей, без которых она не могла обойтись. Но она здесь не задержится, уверяла она всех. Ни в коем случае. Учительнице Аннетте пришлось уступить ей свою комнату и перебраться в комнату экономки. Но это ее не задело.

По-своему фру Линд оказалась нужна двум старшим детям и Карлу. Пока ее истории не начали повторяться. Нянчить малышей у нее не хватало терпения. Из всех людей, которые говорили не чисто, ей по душе был только Юханнес. Всех приезжающих она считала своими собеседниками, нравилось им это или нет. К этой своей роли фру Линд относилась очень серьезно. Она занимала гостей разговорами о растениях и временах года, рассказывала о жизни в Кьопсвике, а также о детстве в Экснесе в качестве дочери Херлеба Дрейера. Фамилию Дрейер она произносила таким тоном, словно это был дворянский титул. Если ей удавалось поведать кому-нибудь о своем прошлом, она расцветала на несколько дней. И нисколько не огорчалась, если собеседники слушали ее без должного внимания.

А вот Саре Сусанне становилось тошно при одной мысли о том, как к этому относятся приезжие. В конце концов она сдалась и предоставила всему идти своим чередом.

Агнес, Иакову и Карлу разрешалось присутствовать на чтениях в гостиной, пока они сидели спокойно. Иакову это не всегда удавалось. Они только что прослушали повесть «Ясновидящий, или Картины из жизни Нурланда» писателя Юнаса Ли. В ней рассказывалось о пасторской дочери Сусанне и Давиде Холсте. У Давида были такие же видения, как и у его матери до того, как она сошла с ума, и врач посоветовал ему не жениться. Агнес была очарована этой грустной историей, тогда как мальчикам разрешили заняться чем-нибудь другим, чтобы они не мешали чтению.

Теперь все ждали последней книги, написанной Юнасом Ли. Она называлась «Лоцман и его жена». Аннетте получила ее из Трондхейма от своей тети. Спросить, была ли эта тетя матерью Гудрун, Сара Сусанне не посмела.

Все, кто хотел послушать, чем закончится эта история, должны были собираться по средам после ужина, когда малыши будут уже спать. Предварительно сняв обувь. Сара Сусанне всегда сидела в зеленом кресле с потертыми кистями, спиной к своему портрету. Ноги блаженно отдыхали на низкой скамеечке. Однако с тех пор, как к ним переехала фру Линд, зеленое кресло стало ее постоянным местом. Теперь Сара Сусанне читала, стоя в простенке между окнами.

Вообще-то так было даже лучше. Ей легче дышалось, и она даже чувствовала известную гордость, которую не могла испытывать, сидя в кресле, как старуха.

Когда в гостиной никого, кроме нее, не было, Сара Сусанне могла позволить себе посидеть под портретом. Там она чувствовала, как над ней склоняется пастор, и ей не нужно было смотреть на себя. Мазки кисти. Их разговоры. Ей хотелось, чтобы этот портрет висел в мансарде и его видела бы только она. Но Юханнес и слышать об этом не желал. Он гордился портретом и показывал его всем при каждом удобном случае.

Сара Сусанне тосковала. Странно, что она находила для этого время, ведь у нее была тысяча дел. Она переходила от одного к другому. К тому, которое было неотложным. К тому, которое нужно было сделать в любом случае. Она управляла большим хозяйством, следила за всем, что требовало ее внимания. Так проходил день и наступала ночь. Она чувствовала усталость. И слабое удовлетворение.

Однако за всем этим скрывалась тоска. Или что-то другое. Что-то более сильное. Что-то необъяснимо большое, которое грозило заполнить ее всю целиком.

Дар лета

Стоял август 1874 года. В гостиной торговца в Страндстедете было слишком жарко. Сара Сусанне встала, чтобы выйти в сад.

Он стоял в дверях спиной к ней, рукава рубашки были закатаны. Портьера наполовину скрывала его. Очевидно, только он один из всех гостей снял пиджак. Поднятая правая рука опиралась о притолоку, помогая удерживать равновесие его не очень высокой, плотной фигуре. Другая рука, со сжатыми пальцами, лежала на затылке. Она была похожа на раковину, окрашенную водорослями и морским песком. Темные вьющиеся волосы. Вечернее солнце просвечивало сквозь мочку уха, розовую на фоне зелени сада и словно украденную у ребенка.

Сара Сусанне точно знала, что раньше никогда не видела этого человека. И все-таки вздрогнула всем телом. Что-то в его спине, покатых плечах и затылке насторожило ее. Они как будто тянулись к ней. Была в них какая-то прикрытая одеждой обнаженность. Бессознательная чувственность. Спина. Которая не подозревала, что Сара Сусанне на нее смотрит. У Сары Сусанне появилось чувство, будто у нее в руках неожиданно распустился твердый, как камень, бутон. Будто ее коснулись сильные, но нежные лепестки.

Ее глаза не отрывались от него, пока он стоял у двери и не мог ее видеть. Она затаила дыхание. Наконец он обернулся.

Пол словно исчез у нее из-под ног. Она больше не чувствовала твердой почвы под ногами. Да наяву ли это? Или во сне? Кто знает. Он снял руку с притолоки. И подошел к ней. Голоса исчезли. Исчезло движение. Свет, проникающий сквозь любопытные стекла в двери веранды. Все отступило и перестало существовать. Потому что там стоял этот человек и смотрел на нее? И потому, что глаза этого молодого мужчины затеняли неправдоподобно длинные ресницы? Глаза под ресницами попытались сморгнуть его мысли. На лбу складки, вокруг рта морщины. Слишком глубокие. Ему было примерно столько же лет, сколько ей. А может быть, меньше.

На мгновение он словно забыл, что надо таиться. Неуверенность, смятение в глазах, руки. И тут же его рука сжала ее руку.

– Я не ошибаюсь? Конечно, нет! Вы фру Сара Сусанне из Хавннеса?

Она услыхала свое «да», и тут же все разбилось. Это слово «фру». Ее охватил детский гнев, необъяснимая злость на этого человека, не пожелавшего сохранить ее мечту. Пусть мгновенную. Она глотнула воздуху и опомнилась.

– Разрешите представиться? Вениамин Грёнэльв из Рейнснеса.

– По-моему, мы с вами раньше не встречались? – как можно равнодушнее спросила она.

– Нет, и это не странно, я много лет жил в Копенгагене. Но я слышал о вашей семье и о Хавннесе. Теперь я буду работать вместо старого доктора в Страндстедете, – объяснил он.

– Вы живете в Страндстедете? – спросила она.

– Нет, в Рейнснесе. Во всяком случае, пока.

Он посмотрел на их все еще сомкнутые руки. И разжал свою, но она, словно из упрямства, снова ее схватила.

Сначала он удивленно заморгал длинными ресницами, потом посмотрел на Сару Сусанне и ответил на ее пожатие. Совершенно серьезно. Его большой палец задержался на ее ладони, после того как он уже разжал руку. Лицо осветила вежливая улыбка. Словно он только что увидел фру Сару Сусанне из Хавннеса.

Один зуб у него был кривой, хотя и белый. Лицо гладко выбрито. Сара Сусанне подумала, что, наверное, именно поэтому она и обратила на него внимание среди всех этих усатых лиц, и учтиво улыбнулась в ответ. Поняв, что он привык к тому, что на него обращают внимание. Он был уверен в себе. Был из тех, которые не думают о том, какое они производят впечатление.

В семь вечера термометр за окном показывал больше двадцати градусов. И солнце стояло еще достаточно высоко. Сара Сусанне разглядела за спиной Вениамина Грёнэльва украшенный листьями портал. И в доме и в саду было много народу. Люди то просто стояли, то подходили друг к другу. Болтали о серьезных вещах и о пустяках. Взвизгивали высокие голоса, ворчали низкие. Гудели, словно ничего не случилось. Так оно, собственно, и было.

Из сада в дом вошли два господина. Один из них – телеграфист. Он низко поклонился Саре Сусанне. Другого она не знала. Он был в шляпе, лицо у него вспотело, и за разговором он все время подкручивал топорщившиеся усы.

– Я говорил, между прочим, когда старый пароход уводили на буксире, что мы еще увидим его на плаву. И оказался прав. «Трумсё» ходит как часы, восьмидневный рейс летом и двухнедельный – зимой. Единственное, что нарушает этот порядок, – регулярный рейс на Север один раз в месяц для охлаждения и осмотра котла. Скажу вам…

Когда они проходили мимо, Вениамин рукой, как щитом, прикрыл ее спину.

Появилась горничная с подносом, на котором стояли полные бокалы. Вениамин схватил два бокала, словно спасательный круг в открытом море, и протянул один Саре Сусанне.

– За ваше здоровье, Сара Сусанне Крог! – опять очень серьезно сказал он.

– И за ваше, Вениамин Грёнэльв! Наверное, вам у нас все кажется маленьким после такого большого города, как Копенгаген?

– Не скажите! Здесь прекрасно! А Копенгаген… я жил там, только пока учился, чтобы стать доктором.

– Тогда добро пожаловать к нам! – сказала она, удивляясь собственной легкости.

Даже находясь в другой комнате, она видела его перед собой. Несколько раз слышала долетавший до нее его голос. Несмотря на окружающие ее фигуры и лица. Знала, что достаточно обернуться – и она увидит его. Но почти не оборачивалась. Не видя его, она лучше чувствовала его близость.

Когда они с Юханнесом стояли возле пузатого буфета, Вениамин Грёнэльв вдруг появился перед ними.

– Хотел познакомиться с вами, Юханнес Крог. С вашей женой я уже познакомился, – улыбнулся он. – Мой отец, Андерс из Рейснеса, много рассказывал мне о Крогах с Офферсёя. Он говорил, что вы так умело ведете торговлю, что конкурировать с вами в Бергене безнадежно.

Юханнес поклонился, не говоря ни слова. Но улыбнулся своей белоснежной улыбкой. Говорить при этом было уже не обязательно.

Может быть, во всем были виноваты слова торговля и Берген. Потому что после того, как Вениамин Грёнэльв рассыпался в похвалах телеграфной станции в Корбё, благодаря которой теперь можно было и вызвать доктора, и узнать о том, где находятся косяки сельди, Юханнес вынул из кармана жилетки свой блокнот. Написал, что он совершенно согласен с доктором. И прибавил несколько лестных слов о Корбё.

Он писал короткими фразами, чтобы одно не слилось с другим. Писать было удобно еще и потому, что возражать написанному было сложнее. На это требовалось время. И было трудоемко. Пока карандаш выражал свою безусловную волю, время для возражения было как будто уже потеряно. Необъяснимым образом написанные слова оказывались более истинными, чем слетевшие с губ, подобно рвоте.

Но Грёнэльв и не собирался возражать Юханнесу. Напротив.

От Сары Сусанне не укрылось изумление доктора. Выражение, которое незаметно расширило его зрачки. Точно тень от дождя. И тут же она оказалась свидетелем, как эти два человека нашли правильный тон в разговоре друг с другом. Словно молодой доктор всю жизнь беседовал с людьми, которые пишут в блокноте, не произнося ни звука.

Глядя на них, она с удивлением подумала, что, если бы люди по глупости не требовали, чтобы все были такими же, как они, недостаток Юханнеса вообще не считался бы недостатком. Во всяком случае, теми, кто умеет читать.

Ей было даже приятно смотреть, как бережно большая рука Юханнеса держит маленький блокнот. Блокнот словно отдыхал на его мозолистой ладони, охраняемый чуть согнутыми пальцами. Карандаш – в другой руке – писал точно и быстро. Когда все было написано, Юханнес опускал руку с карандашом и протягивал собеседнику блокнот.

Доктор Грёнэльв тоже был немногословен. Его слова были точны, он произносил их с равными промежутками и, закончив фразу, закрывал рот. Так же, как привыкла говорить она сама.

Юханнес был намного выше Вениамина Грёнэльва и потому был вынужден смотреть сверху вниз на человека, который несколько лет учился в Копенгагене, чтобы стать доктором. Однако в нем не было ничего высокомерного. Он сердечно приглашал доктора заезжать в Хавннес, если тот окажется где-нибудь поблизости. Гарантировал ему все. Надежную гавань. Первоклассный пансион. Зимой – пуховые перины. Пунш, сигары. Все, кроме болезней.

После этого они с улыбкой пожали друг другу руки.

Когда они вечером на карбасе возвращались домой, Сара Сусанне решила сказать Юханнесу, сидевшему рядом с ней на корме, что она снова ждет ребенка. Если он мог писать в блокноте среди гостей, значит, сможет писать и сидя за рулем при хорошей погоде. Она знала, что ей придется утешать его из-за того, что он и на этот раз не сумел уберечь ее от беременности. Утешать, когда он, повертев головой, поинтересуется, когда, черт подери, это случилось? Потому что он будет умоляюще смотреть на нее и ждать, чтобы она сказала, что это было ее упущение или что это она склонила его к близости.

Но все это было не важно. Вечер в Страндстедете придал ей силы. Вино. Она еще видела хрустальный бокал, который он, Вениамин Грёнэльв, протянул ей. Слышала его голос, когда он время от времени бессознательно переходил на датский. И когда разговаривал с Юханнесом. Перед ней словно открылось окно, и она видела этих двух мужчин, которые непостижимым образом слились в одного человека.

Доктор и смерть

Старому доктору в Страндстедете стало трудно справляться со своими обязанностями. Посещение больных, до которых нужно добираться на лодке, бумаги, которые следует держать в порядке, – все это было ему уже не по силам. Доктор жаловался, что после учреждения комиссии по здравоохранению работать стало гораздо труднее.

Вениамина Грёнэльва списки и бумаги не пугали, но он еще не чувствовал себя готовым принять в одиночку такой большой участок. Он издавна подозревал, что ему больше хотелось бы воспользоваться, как говорят, заслуженным отдыхом. Однако только эта работа гарантировала ему возможность жить в Рейнснесе со своей оставшейся без матери дочерью Карной. После того как он год назад в сентябре приехал сюда из Копенгагена, он брал на себя все больше посещений больных. Особенно тех, к которым требовалось плыть на лодке. А таких было большинство.

Однажды в марте 1875 года он был в усадьбе в Тьелдсунде, где наложил гипс на сложный перелом в области голени. Там ему сообщили о тяжелых родах в Хавннесе. Жена Юханнеса Крога не может разродиться уже третьи сутки. Нельзя сказать, что такой вызов обрадовал Вениамина Грёнэльва. Он хорошо помнил фру Крог, они познакомились в гостях в Страндстедете. Эта встреча, помимо его воли, время от времени всплывала в его сознании. К таким знакомствам ему, работая здесь, на Севере предстояло привыкнуть. Постепенно он узнал многих одних лучше, других хуже.

Этот вызов не обрадовал его главным образом потому, что он еще хорошо помнил рождение собственной дочери. Ее мать во время родов истекла кровью у него на руках. Правда, теперь он уже не был тем зеленым студентом-бражником, каким был в Копенгагене. Однако до сих пор так и не привык принимать роды.

Идти под парусом в Хавннес оказалось не так приятно, как можно было подумать. Погода тоже не радовала. Хотя Вениамин и плавал с детских лет, опыта у него было маловато. Лупил дождь, ветер был попутный, и карбас шел быстро. Молодой парень, знавший местность, руководил Вениамином. Вениамин не помнил, чтобы он когда-нибудь бывал в Хавннесе.

Они не без труда подошли к берегу, но там, стоя по колено в воде, их уже ждали два человека, чтобы помочь вытащить лодку. Самого Вениамина, его проводника и лодку – это был четырехвесельный бот с мачтой и парусом – отчаявшийся Юханнес Крог и его работник вынесли на берег буквально на руках.

Настроение было совсем не то, что в Страндстедете. Вера Юханнеса в то, что доктор спасет его жену и ребенка от худшего, смущала Вениамина. Его била легкая дрожь, когда он снял с себя брезентовый плащ и попросил воды, чтобы вымыть руки. Лучше ему не стало и после того, как одна из служанок сказала:

– Помилуй нас, Господи! Новый доктор совсем мальчишка! У него и бороды-то еще нет!

Но Юханнес почти на руках поднял доктора по лестнице на второй этаж и пронес по коридору. В комнате Сары Сусанне Вениамин сразу понял, что ему придется тут задержаться. Измученная, вялая, она лежала с закрытыми глазами, на лбу у нее было мокрое полотенце.

Лицо было бледное, но ее явно лихорадило. Она дрожала от холода.

Вениамин отправил Юханнеса за горячей водой, чистыми тряпками и двумя чистыми тазами для воды.

– И пусть мне принесут две лампы! – сказал он и показал, куда надо поставить лампы. – А еще мне в помощь понадобится женщина.

Ане, старшая няня, вошла в комнату и остановилась у двери вне себя от страха.

– Ты когда-нибудь уже присутствовала при родах? – спросил Вениамин, выкладывая инструменты на привезенное с собой льняное полотенце.

– Да, в прошлый раз, но они длились не так долго, – ответила она и подошла поближе.

– Но ты знаешь, что надо делать?

– Да-а… Много воды…

– Правильно. Вымой руки и вылей воду в ведро. Намочи в другом тазу полотенце. Положи ей на лоб. Держи ее за руки и подбадривай как можешь. Потом будешь делать только то, что я скажу.

– Раньше фру Крог никогда не помогали мужчины. Может, ей это не понравится, – проговорила Ане.

– Когда доктор работает, он не мужчина. Только необходимый помощник, – объяснил Вениамин, откинул перину и поднял рубашку, чтобы послушать сердце ребенка.

Сердце не билось. Она даже не застонала, когда он развел ей ноги и обследовал ее. Ребенок шел спинкой. Вениамин решился. Он не стал тратить времени на то, чтобы пожать Саре Сусанне руку и, как его учили, подготовить к тому, что он будет делать. Он действовал быстрее, чем думал. Скинул жилетку и расстегнул на груди рубашку. Вымыл руки чуть ли не кипятком, приказав занятой и без того Ане принести еще горячей воды. Она принесла.

Он наклонился к Саре Сусанне.

– Мне придется повернуть ребенка рукой. Постараюсь сделать это быстро, – спокойно сказал он, точно речь шла о том, чтобы помочь ей снять платье.

Она открыла глаза. Пустой взгляд. Она как будто не понимала, что ему предстоит сделать.

Полчаса, пока это длилось, вокруг них стоял пар, словно покров чего-то потустороннего или ада – это как на чей взгляд.

Один раз Вениамин заметил, как капля его пота упала на ее обнаженное бедро, но руки у него были заняты, и он ничего не мог с этим поделать.

Юханнес Крог, сгорбившись, сидел рядом с кроватью, на которой лежала маленькая фигурка, завернутая в белое покрывало. Вениамин Грёнэльв откашлялся и, положив руку на Библию, пробормотал что-то вроде благословения. На кровати было тихо. Сара Сусанне лежала с открытыми глазами. Словно мерила потолок на сантиметры. Вдоль и поперек. Керосиновая лампа все еще горела. На тумбочке от дыхания Вениамина колыхалось пламя свечи.

Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царствие Небесное.

Вениамин знал эти слова наизусть. Как нельзя кстати. Можно было не утомлять этих несчастных людей, листая книгу, которая со временем стала ему совершенно чужой. Он надеялся, что они не настолько набожны, что верят, будто некрещеного ребенка ждет вечная погибель.

Вениамин сделал все, что было в его силах. Еще раз оказалось, что этого мало. Однако теперь умер ребенок, а не мать.

Он попытался вытереть лицо грязным рукавом рубашки, но не смог. Помешала Библия.

Позже, когда Вениамин вместе с Юханнесом Крогом спустился в гостиную, чтобы немного поесть, он с неловкостью молодого, еще неопытного врача пытался утешить Юханнеса:

– Она потеряла много крови, но силы быстро восстановятся. Если она захочет… Объясните ей, что в этом случае все зависит от ее воли, – услышал он собственные слова, сказанные по-датски.

Юханнес кивнул, разглядывая свои руки.

– Ддддокккктторрру лллучччшшше ппперрренннооочччеввваааттть ззздддесссь.

Вениамин понял, почему этот человек писал ему в блокноте, когда они встретились в прошлый раз. Он слышал о Юханнесе, о его заикании много говорили. Схватив протянутую ему руку, Вениамин с чувством пожал ее. И другую руку тоже.

– Спасибо! Тогда я смогу еще немного понаблюдать за больной.

Он снова поднялся к Саре Сусанне, против его ожидания она не спала. По-прежнему лежала, глядя в потолок. На тарелочке рядом с постелью лежали два нетронутых ломтика хлеба.

Он сел рядом с постелью и взял ее за руку. Она этого не заметила. Женщина, которая помогала ему, вышла из комнаты.

– Ребенок все равно бы не выжил, – шепотом сказал он.

– Я это знала, – услышал он. Это прозвучало как вздох.

– Каким образом?

– Он не был желанным…

– Для отца?

– Нет, для матери.

– Вы не должны казнить себя. Такое бывает. У многих. Я тоже был не особенно желанным ребенком. И у меня есть дочь, которая тоже не была желанной. Она жива, а вот ее мать умерла во время родов. В Копенгагене.

Он сам не понимал, как это вырвалось у него, ведь ей сейчас хватало и своего горя. Может, причиной послужили ее рыжие волосы? Они были так похожи на волосы Карны! Рыжие, мокрые после смертельной борьбы волосы.

– Вот видите… Вы сами… – прошептала она.

– Я только хотел сказать, что в случившемся нет вашей вины. Он не хотел… ваш мальчик… Он был уже мертвый, когда я его вынул.

Вениамин встретил ее внимательный взгляд. Глаза лежали в глубоких синеватых чашах. Нос заострился, белый и какой-то одинокий. Губы были искусаны и потеряли форму. Высокие скулы отчаянно боролись, чтобы заполучить еще оставшуюся в ней кровь.

У нее был жар.

Вениамин Грёнэльв глотнул воздуха. Можно ли надеяться, что он в будущем привыкнет к этой боли?

К горю. К самобичеванию.

Как он осмелился думать, что что-то умеет?

И, словно забыв о несчастье, Вениамин подумал, что в этой боли есть своя особая красота.

– Как бы вы назвали этого ребенка? – спросил он через некоторое время.

– Йенс…

– Тогда я запишу его в свою книгу как Йенса Крога.

Она закрыла глаза и не двигалась.

– Сколько у вас детей? – помолчав, спросил он.

– Шестеро… и Йенс…

Она провела рукой по лицу. Губы дрогнули. Но слез не было.

– Вы сейчас поедете домой? Там, по-моему, идет дождь? – прошептала она.

– Нет, ваш муж предложил мне переночевать у вас. Так что утром я смогу снова вас навестить. Посмотреть, прошел ли жар.

– Спасибо!

У нее на висках и на руках, лежавших на одеяле, проступили большие темные жилы.

Он отметил слабое движение, кивок.

Посидел еще немного, но так и не нашел, что сказать.

Потом пожелал ей спокойной ночи и вышел из спальни.

Бог не хочет принимать маленьких детей

– Значит, у него не будет могилы?

– Во всяком случае, на кладбище. Ведь он некрещеный.

– Это потому, что он родился мертвым?

Сара Сусанне еще лежала в постели, и потому им пришлось послать за пастором. Он сидел на некотором расстоянии от кровати, и ему было не по себе. Словно несчастная роженица могла оскорбить его духовный сан.

Сару Сусанне охватил гнев, однако у нее не хватило сил, чтобы обнаружить его. Юханнес стоял у двери, опустив плечи и сжав кулаки.

– Но доктор Грёнэльв прочитал над ним из Писания, держа руку на Библии. То место, где говорится, что Бог и Царствие Небесное принадлежат детям.

– Доктор Грёнэльв – врач, а не пастор, фру Крог.

– Разве это нельзя считать домашним крещением?

– Ребенок был уже мертвый.

– Это не касается никого, кроме Бога! – Она услышала визгливые истерические нотки в своем голосе. В ее словах не было ни смысла, ни властности.

– Фру Крог…

– А если бы он был жив и мы крестили бы его дома, тогда все было бы в порядке? – выдохнула она и продолжала, не дожидаясь ответа: – Неужели Бог настолько безжалостен, что отказывает ребенку в маленькой могилке рядом с моим братом и моим отцом? Я в это не верю! Вы лжете мне в глаза, господин пастор! Мы никого не обидим. У нас есть свое место на кладбище в Кьопсвике!

– Надо соблюдать церковные правила.

– Если на кладбище нет места для моего ребенка, я тоже не хочу лежать там! И не допущу, чтобы вы меня отпевали! – сказала она ледяным голосом.

– Думайте, что вы говорите, фру Крог! Вы сейчас вне себя от горя, и это естественно, но вы не должны с помощью угроз добиваться того, на что у вас нет права.

Пастор сидел и поглаживал бороду рукой. Сидел и говорил с ней как с прислугой, как с неразумным ребенком. Он никогда не вынимал из тела матери мертвого ребенка. И его жена тоже. Но он дышал со свистом, чего она не замечала раньше, когда слушала в церкви его проповеди. Его посиневший от злоупотребления пуншем нос был хорошо виден в сумраке спальни. Саре Сусанне показалось, что пастор выглядит отвратительнее, чем она со своей кровавой пеленкой под одеялом. И этот человек берет на себя смелость выступать от имени Бога! Да будь он проклят, как бы он ни был прав! Возлагая на Юханнеса и на нее заботу о теле маленького Йенса.

Неожиданно, несмотря на охватившее ее бесплодное бешенство, Саре Сусанне стало тепло при мысли, что пастор Фриц Йенсен из Стейгена никогда бы не отказался похоронить ее ребенка в могиле на кладбище! Никогда!

Все молчали. На стуле возникло беспокойство.

– Неужели вы считаете, что я должна бросить творение Божие в яму и забросать сверху навозом? Неужели этого хочет Бог?

– Милая фру Крог, истерики и богохульные речи ничему не помогут. Да простит вас Бог! Конечно, я могу позаботиться, чтобы кто-нибудь помог вам похоронить ребенка, если вы сами не… – Пастор встал со стула. Повернувшись, он хотел на прощание пожать руку Юханнесу. Но в эту минуту Юханнес держал руки за спиной, глаза же его смотрели на Сару Сусанне.

– Господин Крог, вразумите свою супругу, – сказал пастор и вышел из комнаты.

Юханнес молча вышел за ним. На этот раз у него не было потребности говорить, была только потребность бить. Он выразил это, не проводив пастора на пристань, где его ждала лодка. И закрыл за ним дверь, не пожелав ему доброго пути. Пастор мог обидеться или не заметить этого, как ему было угодно.

* * *

Юханнес поплыл в Тюс-фьорд один на четырехвесельной лодке. На носу лодки лежал матросский мешок с каким-то содержимым. К вечеру он добрался до места и вытащил лодку на берег недалеко от церкви.

Найти могилы семьи Линд не составляло большого труда. Он бывал там раньше. Прислушиваясь к звукам и поглядывая по сторонам, он достал из мешка лопату. Она была необходима для его святого дела. У ног могилы Арнольдуса Линда появилась глубокая яма.

Потом Юханнес снял зюйдвестку и вытащил из мешка маленький гробик. Постоял, держа гробик в руках, и наконец, опустив его в яму, быстро ее закопал.

Он был похож на рухнувшую с пьедестала статую. С его губ беззвучно слетела молитва – «Отче наш». После этого он положил сверху каменную плиту, чтобы звери и птицы, почуяв добычу, не могли до нее добраться. И наконец загладил следы своего пребывания, засыпав проходы между могилами свежим песком из ракушечника. Белые твердые песчинки застряли у него под ногтями.

Сложив аккуратно мешок, он спрятал его на груди под брезентовой робой.

Не выходя на проезжую дорогу, Юханнес вернулся к лодке.

Всю обратную дорогу на море, словно дымка, лежал туман. Но было холодно и небо усеяли звезды. Попутный ветер был слабый, и Юханнесу было приятно грести. Приближалось полнолуние. На ровной поверхности воды дрожала его тень.

Он знал фарватер и потому мог думать о своем. В голову лезли разные мысли. Больше всего он думал о том, как виноват перед этой молоденькой девушкой, Сарой Сусанне, о которой обещал заботиться всю жизнь.

Время от времени у него возникала уверенность, что Господь Бог на его стороне и заботится, чтобы с ним ничего не случилось.

Беседа

Порой Сара Сусанне чувствовала себя достаточно сильной, чтобы справиться с горем. Однако большинство дней были безнадежные, как неприступная гора. Она едва терпела детей и всех обитателей усадьбы. И меньше всего – самое себя.

Она пропускала чтения вслух и старалась не замечать бросаемых на нее вопросительных взглядов. Чувствовала себя такой тяжелой, что с большим трудом поднималась к себе в мансарду. Оттуда она могла сверху обозревать всю усадьбу и гавань. От этого ей всегда становилось легче. Было еще холодно, но можно было попросить кого-нибудь истопить печь. Достаточно одного слова. Однако помочь ей могло только время. Можно было поставить в мансарде небольшие кросны. Те, что занимали не слишком много места. Шерсть и лоскутья хранились у нее наверху. Сейчас она была не в силах сидеть с кем-нибудь в доме для работников, где стояли два других станка. Иногда она пользовалась станками и помещением работниц, когда они сами не ткали.

Но только в мансарде не было никого, кроме нее. Она могла взять туда рукоделие или книгу со счетами о хозяйству и остаться одна. В мансарде стоял небольшой зеленый кухонный столик с опускающимися досками и два стула. Когда она носила ребенка и не могла участвовать в домашней работе, необходимость уйти наверх служила предлогом, если ей хотелось побыть одой. Даже долго. Раньше она поднималась туда независимо от своего состояния. Просто чтобы увидеть парус или мачту. Особенно если они ждали возвращения Юханнеса. Он часто уезжал по делам. Их было много. А может, ему просто было неприятно видеть ее снова беременной?

Потому что находил ее безобразной? Или потому что винил в этом себя? А может, и то и другое? Кто знает.

А эта Тудрун в Трондхейме? Может, у него были еще и другие женщины? Сара Сусанне не могла думать об этом.

В последний год мать жила у Марен на Хундхолмене. Сара Сусанне могла сидеть в зеленом кресле, подставив под ноги скамеечку, как старая дама.

Иногда откуда-то издалека приходили мечты, они порхали, словно гонимые с места на место, но избавиться от них было невозможно. У них не было цели, кроме этого почти невидимого движения. Они дышали, как дышат водоросли в воде, которые никто не замечает. И были так же привязаны к этому месту, Как она, но не обладали ее постоянной потребностью проявлять свою волю.

* * *

– Держи крепче! – прохрипела она ему в ухо. Ее ногти царапали его шею.

Юханнес мигом проснулся. И понял, что с ней. Теперь кошмары снились ей чаще, чем раньше. И каждый раз он пытался ощутить в себе ее борьбу. Тот старый узел, затянувшийся у него внутри. Не тревогу – что-то более сильное. То, что он испытывал в детстве, когда не мог правильно произносить слова.

Теперь примерно то же происходило с Сарой Сусанне. Она теряла рассудок. Здесь, в эту минуту. В его объятиях.

Она снова впилась в него ногтями, и у нее вырвался сдавленный хрип:

– Держи крепче!

Он схватил ее запястья, чтобы избежать ее ногтей, и сделал так, как она просила. Крепко держал и без конца, заикаясь, повторял ее имя. Когда он понял по дыханию, что она проснулась, он отпустил ее руки и немного выждал. Потом обнял ее. Даже сквозь ночную сорочку он чувствовал, как она вспотела. Вдыхал едкий запах борьбы и спящей женщины.

– Ооопппять? – прошептал он.

Не отвечая, она медленно высвободилась из его объятий. Тяжело дыша, откинула перину. Села и заплакала. Сначала громко и визгливо, точно несмазанное точило. Потом рыдания сменились всхлипываниями, чавкающими, как вода в расселине. Он позволил ей плакать в надежде, что, как и в прошлый раз, все пройдет само собой.

Ей часто снились кошмары. Это началось после того как утонул Арнольдус, и постоянно повторялось после потери Йенса. Теперь же, когда ей снова предстояло рожать, они возобновились с новой силой.

Сразу после таких кошмаров она не хотела говорить о них. А придя в себя, чуть ли не весело признавалась, что у нее в груди камень.

– Ррраассскккажжжи мммнннее! – попросил Юханнес и сел в кровати. – Чччттоо тттебббе пппрррисснниллосссь?

– Я не помню. Правда не помню, – пробормотала она, стараясь перестать плакать.

Потом он услыхал, что она ощупью в темноте налила в таз воды. От знакомого будничного звука узел внутри стал мягким, как прорвавшийся нарыв. Сара Сусанне вымылась и переменила рубашку. Значит, она и на этот раз не лишилась рассудка.

Юханнес не помнил, что произошло раньше, он заснул или она вернулась в постель, но когда он проснулся, она лежала и смотрела в потолок. А свет за занавесками колол глаза воинством острых иголок. Он выждал. Потом дружески толкнул ее в бок. Заговорил с нею, но она ему не ответила.

Тогда он спросил прямо, боится ли она предстоящих родов. Его слова звучали даже весело и как будто бессвязно.

– Нет, чего мне бояться. Ведь я уже столько раз рожала, – равнодушно сказала она и отвернулась.

Он встал и натянул штаны. Вымылся, быстро и небрежно, разбрызгивая воду только затем, чтобы заставить ее сказать: не надо так брызгать.

Но она не сказала. Он взглянул на нее, вздохнул, вышел в коридор и спустился по лестнице, чтобы начать новый день. Узел у него внутри затянулся туже, чем прежде.

Юханнес прошел прямо в лавку, не заходя на кухню, чтобы выпить кофе и съесть бутерброд. Слышал только, что дети уже сидели за столом со своими нянями. Их звонкие веселые голоса раздражали его. Внушали нехорошие мысли. Как будто они были виноваты, что приставали к взрослым. Однако, еще не доходя до лавки, он понял, что едва ли причиной ночных кошмаров Сары Сусанне были живые дети.

Ей нельзя больше рожать, должны же быть какие-то средства! Иверине говорила об этом уже после четвертых родов Сары Сусанне.

Но она опять забеременела!

Эта беременность должна быть последней! Как это сделать, Юханнес не знал. Но должен был придумать выход из этого положения! Даже если ему придется каждую вторую неделю резать ягнят ради их тонких кишок. Он слышал о таком средстве, но никогда этого не пробовал. Однако именно ему предстояло остановить это проклятье! Эту плодовитость. Господи, помилуй его!

Шагая к лавке в обществе кошки, он сунул руку в карман штанов. Грубо ощупал низ живота. Вот она, истинная причина! Иверине права. Это его вина. Во всем был виноват только он, Юханнес Иргенс Крог. И спасти его может один Господь, если только дьявол раньше не сожрет его со всеми потрохами, чтобы она освободилась от него и его ига!

Через карман он грубо стиснул свой детородный орган так, что от боли чуть не рухнул на колени. Потом разжал руку, повернулся и твердым шагом пошел обратно к дому. Помедлил в коридоре, но все-таки не смог заставить себя подняться наверх к Саре Сусанне.

Вместо этого он рванул дверь на кухню и кивнул на потолок:

– Оооннна ссслллишшшкккоом ссслллаббба! Пппозззаббботттьтттесссь о нннней!

В тот день Сара Сусанне не встала с постели.

* * *

Когда Юханнес сказал Саре Сусанне, что к ним едет доктор, она попыталась собраться с силами. Хотела сказать, что она не больна, но это не получилось. Подумала, что надо одеться. Но у нее не хватило сил. Что-то мешало ей. Что-то находившееся у нее в голове. Управляющее руками и ногами. Раньше все было так просто.

Увидев доктора в дверях, она отчетливо вспомнила все, что случилось в последний раз. Белый сверток.

– Добрый день, Сара Сусанне! – приветствовал он ее, прошел через комнату и сел на край кровати. Матрац продавился под его тяжестью. Доктор словно исчез.

Он не спешил. Потом встал, вынул что-то из своего чемоданчика. Налил в таз воды. Пока он осматривал ее, он казался ей только тенью. Не имевшей к ней отношения. Но ей все равно было стыдно. Ей бы не так хотелось с ним встретиться.

– Уже совсем скоро. И ребенок живехонький! – услышала она.

Она хотела что-то сказать ему, но не сказала.

– Ваши дети идут один за другим. Но мы с вами поможем друг другу. И все будет хорошо! – сказал он и кашлянул.

Он и сам не очень-то в это верит, подумала Сара Сусанне.

Закончив осмотр, Вениамин прикрыл ее одеялом и подвинул к кровати стул. Он так долго молчал, что она с удивлением посмотрела на него.

Он ответил прямым взглядом. Слабой вопросительной улыбкой. Наклонился к ней. Лицо его выросло. Превратилось в большую светлую плоскость, окруженную темной растительностью. Если бы у Сары Сусанне были силы, она могла бы в ней спрятаться. От него пахло камфарой и табаком. Солью. А может, это от нее самой пахло морем?

– Вы ждете только плохого? – шепотом спросил он. Почему он так с ней разговаривает?

– Расскажите мне, о чем вы думаете. Я ваш доктор, – послышался шепот из темных, склонившихся над ней зарослей.

Где она уже слышала эти слова? В Стейгене!

Ты можешь говорить со мной обо всем… Я твой духовный пастырь, Сара Сусанне.

– Меня гложет одна мысль. Я чувствую, как она гложет мой мозг, – не успев подумать, с трудом выдавила она. Какой позор…

– Вы думаете о ребенке, который умер?

Она кивнула и обхватила руками свой большой живот.

Он высился под одеялом, как занесенная снегом гора.

– И боитесь, что это повторится?

Она не ответила.

– Думаете о том, что сказали мне в тот раз? Что мальчик умер, потому… потому что он был для вас нежеланным?

– Я не знаю… я ничего не знаю…

– А этот ребенок, он тоже нежеланный? И вы хотели бы…

– Пожалуйста, не надо!

Ей показалась, что она крикнула, но ее голос был похож на слабый шелест.

Он схватил ее руку. Успел поймать до того, как рука упала на одеяло.

– Скоро вы будете думать иначе. Обещаю вам! Совершенно иначе.

Как громко он говорит, этот человек. Слишком громко.

Он подвинул стул еще ближе. Ножки стула царапнули пол. Ей не хотелось видеть его лицо так близко. И в то же время хотелось.

– Когда я первый раз увидел вас в Страндстедете, я подумал, что вы необычная женщина, Сара Сусанне. Сильная и смелая. Ваши краски сверкали. Так же, как на портрете, что висит у вас в гостиной. Как она прекрасна! Так я подумал тогда. Да, вы прекрасны! В земной жизни горе и счастье чередуются друг с другом. Иногда все становится черным. Но ненадолго. Я это знаю. Со мной тоже было такое. Со взрослым мужчиной. Но сдаваться нельзя, ни вам, ни мне. Мы все переживем. Все вытерпим. Можете открыть глаза и посмотреть на меня? Вот так, хорошо. Мы все вытерпим, и вы и я!

– А какое горе случилось у вас, доктор? – шепотом спросила она.

Он просиял, как будто получил от нее подарок.

– Я вам расскажу. Но не сегодня. Сегодня мы должны думать только о вас.

– Я хочу сегодня узнать вашу историю, – попросила она.

– Вы уверены?

– Да!

– Это некрасивая история. Она так страшна, что мне трудно начать с самого начала. Подождем с ней, пока вы снова не начнете есть.

– Я могу поесть уже сейчас, – сказала она.

Кухарка сама отнесла наверх кофе и бутерброды и горячее для доктора. И вернулась, потрясенная увиденным.

– Она разговаривает! Хозяйка разговаривает с молодым доктором! – взволнованно сообщила она.

Горничные и экономка хотели тут же послать кого-нибудь с этим сообщением в контору к самому.

– Нет, надо подождать! – твердо решила кухарка.

Время от времени она не ленилась подниматься по лестнице, чтобы послушать, звучат ли в комнате голоса. Но поднималась невысоко, чтобы наверху не услыхали ее шагов. Ведь они могли подумать, что она подслушивает! Некоторое время был слышен только голос доктора. Но и сама иногда вставляла несколько слов. Это точно.

* * *

Кусочки хлеба застревали в горле. Но их следовало глотать. Как и жирное, вызывающее тошноту молоко. Сара Сусанне снова была девочкой, которой следовало есть, иначе она умрет. Так полагалось.

Вениамин ел быстро и жадно. Иногда он поднимал глаза и с удовлетворением смотрел на Сару Сусанне. Наконец он поставил пустую тарелку на пол и сделал глоток водки.

– То, что я расскажу, должно остаться между нами. Только между нами…

– Обещаю! – Она попыталась приподняться в кровати.

Он встал и помог ей. Подхватил под мышки, сказал «о-па!». И она села.

– Так удобно? – спросил он.

Она кивнула, чувствуя, как комната на мгновение поплыла у нее перед глазами.

Он снова сел, откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

– Собственно, все мои несчастья начались тогда, когда к нам в Рейнснес приехал русский, которого звали Лео.

– Какие несчастья?

– Он отнял у меня мать. Я даже жалел, что родился. Думал, что ничего для нее не значу.

– Она вышла за него замуж? За этого русского?

– Нет, он умер. От пули.

– От шальной пули?

– Можно сказать и так… Но после этого уже ни мать, ни я не могли стать прежними. Она как будто вышла за дверь и не вернулась. Ко мне.

– Вы упрекаете ее за это?

– Теперь уже нет. Этим она заставила меня хотя бы уехать из дома. Конечно, без нее. Так или иначе, я отправился в далекий мир. Сейчас она живет в Берлине. Но когда мать моей дочери умерла, я понял, что чуть не поступил так же, как моя мать.

– Вы тоже вышли за дверь?

– Нет, я чуть не бросил свою дочь в Копенгагене.

– Ничего удивительного. Ведь вы мужчина.

Он засмеялся и снова сделал глоток из рюмки.

– Вы думаете, я перестал быть мужчиной оттого, что привез свою дочь в Рейнснес?

– Нет, упаси боже… Ведь вы знали, что в Рейнснесе есть женщины, которые вам помогут.

Вениамин громко засмеялся. Сара Сусанне тоже невольно улыбнулась.

– Вы правы. И теперь я настолько свободен, что хочу обзавестись матерью и для себя, и для Карны.

– Думаю, этого ждать недолго. Вы встречаете много людей и непременно найдете женщину, которую полюбите, – быстро сказала она.

– Я уже люблю одну женщину. Но она не желает меня знать.

– В это трудно поверить!

– Между тем это так, – сказал он неожиданно серьезно.

– Она не из наших мест?

– Она из Копенгагена.

– О господи, как велик мир! – воскликнула Сара Сусанне.

– Это правда.

– А вы спрашивали у нее?

– О чем? Не хочет ли она приехать ко мне сюда? Спрашивал.

– Подумать только, жить в таком большом городе… Копенгаген! Конечно, ей страшно уехать от всего, к чему она привыкла… Вот она и не едет к вам…

– Спасибо, но скорее она не едет потому, что старается держаться от меня подальше.

– Вы плохо обошлись с ней? – спросила она и откусила кусочек хлеба. Прожевала.

Он выглядел смущенным.

– Да. Не совсем красиво.

– Значит, вы знаете почему…

– О да! Да и что ей тут делать, когда наступит полярная ночь? – Неожиданно в его голосе послышались твердые нотки.

– Вы ей изменили… один раз, правда?

Вениамин покраснел и покрутил шеей, словно ему жал воротник рубашки.

– Да. Я ей изменил.

– Каким образом?

Несколько минут царило молчание.

– Я не могу говорить об этом. Не сегодня. Это не для человека, которому и без того трудно поправиться, – прошептал он.

– Нет, вы не поэтому не хотите говорить об этом.

– Вы правы. Мне стыдно за себя, – сказал он и протянул ей блюдо с бутербродами.

* * *

Доктор остался в Хавннесе на ночь. К его удивлению, его желудок переварил не только бутерброды, съеденные с Сарой Сусанне, но и обед в столовой с Юханнесом который захотел узнать все.

– Завтра она встанет! – уверенно сказал доктор. Он переел. Жаркое из оленины тяжело легло на желудок.

В это время из сада через веранду в столовую вошла большая девочка. От нее свежо пахло талым снегом и соленым ветром. Она сделала реверанс и извинилась, что пришла через веранду. В руке она держала букетик из веток ивы, который положила перед отцом.

Потом она подала гостю руку.

– Ты Агнес? Старшая? – спросил Вениамин.

– Да, – смущенно ответила она.

– Сколько тебе лет?

– Одиннадцать!

У нее были отцовские четкие черты лица и удивленный взгляд. Как будто только что перед ней открылся весь мир.

– Посидишь здесь с нами? – спросил Вениамин.

– Нет, спасибо. Я должна подняться к маме, – ответила она, собрала свои веточки и убежала.

* * *

Вечером мужчинам приготовили стол для игры. Кости лежали в коробке наготове. Но мужчины не играли. Неожиданно Юханнес наклонился и бросил белую кость. Кость запрыгала к краю стола. Потом остановилась и показала три глазка.

Юханнес и Вениамин следили за ней.

Хозяин кивнул и поднял почти полный бокал. Вениамин кивнул в ответ и осушил свой. Он чувствовал себя как дома. Если бы не его откровенность с женой Юханнеса, они могли бы стать друзьями.

– Вашей жене нужно иногда менять обстановку. Поговорить с кем-то. Не об обычных домашних делах, а о чем-нибудь другом, – сказал он, и их глаза встретились.

Юханнес спокойно поднял руку и положил кости на место. Потом взял свой блокнот и написал: «Вы можете мне с этим помочь?»

Вениамин почувствовал смущение, словно доставил беспокойство более умному человеку.

– Возьмите ее с собой, когда куда-нибудь поедете. Пусть она увидит что-то, не чувствуя за это ответственности. После родов, конечно. Например, в Трондхейм?

Юханнес поинтересовался, разумно ли это. Там она несколько дней будет среди мужчин и мужских дел.

– Моя мать, Дина Грёнэльв, ездила в деловые поездки.

Думаю, что иногда это помогало ей сохранить рассудок. Она часто чувствовала себя в Рейнснесе как взаперти. Правда, тогда были другие времена. В Бергене и в Трондхейме она, так сказать, проветривала и шляпки и юбки. К тому же перемена мест и морской воздух полезны для здоровья.

Юханнес кивнул не без сомнения.

Когда они встали, собираясь идти ужинать, Вениамин протянул Юханнесу руку:

– А относительно вашей просьбы… Я с удовольствием побеседую снова с Сарой Сусанне. Сообщите мне, если я буду ей нужен.

Некоторое время Вениамин часто бывал в Хавннесе. Не только как врач. Иногда он привозил с собой свою дочь, Карну. Девочка страдала падучей, и порой у нее случались сильные приступы. Но дети быстро привыкли к этому и охотно брали ее в свои игры. Если во время игры у Карны случался припадок, старшие дети знали, что нужно делать. Они всовывали ей между зубов деревянную палочку и бежали за ее отцом.

Саре Сусанне снова захотелось написать Урсуле Йенсен, вдове пастора. Когда родился второй Йенс и все прошло благополучно, это желание стало преследовать ее, как наваждение. Теперь она хотя бы знала, о чем хочет написать. Постепенно письмо приобрело смысл. Она понимала, что писать нужно так же, как сердце и почки знают, что им делать, не думая об этом.

Любезная госпожа Урсула Йенсен!

Надеюсь, Вы и Ваши дети пребываете в добром здравии и благополучии.

Осмеливаюсь писать Вам после стольких лет, чтобы сказать, как всем здесь не хватает Вас и пастора Йенсена. Люди часто говорят, что Вы с ним были для всех благословением Божьим, и вспоминают все Ваши добрые дела.

Я часто думаю о тяжелых обстоятельствах и том горе, которое Вам пришлось пережить. Мне тоже пришлось испытать это горе – я потеряла и брата, и ребенка. Но у меня есть семеро здоровых детей, и я тоже здорова.

Не думайте, что Вы обязаны ответить на мое письмо. Но знайте, что я с теплом думаю о Вас.

С дружеским приветом и пониманием

Сара Сусанне Крог

Она не сумела заставить себя написать, что с ее стороны было глупо выйти в море в тот день. Не вспомнила она и о пощечине, полученной ею от Урсулы. Тому, непоправимому, в письме было не место.

Несколько дней она думала об этом письме. Однажды ей даже приснилось, что она написала его и получила ответ. В котором Урсула желала ей всяческого благополучия.

А проснувшись, поняла, что, если не получит ответа, ей придется смириться еще с одной раной.

Тем не менее письмо наконец было написано.

В тот день, когда она пришла в лавку, чтобы его отправить, она получила письмо, пришедшее на ее имя. Она сразу угадала, от кого оно, и взяла его в мансарду, чтобы там без помех прочитать его. Письмо было короткое:

Спасибо, Сара Сусанне!

Ваше предсказание, сделанное в тот день, когда я был у Вас в Хавннесе, похоже, сбывается.

Анна приезжает из Копенгагена в Рейнснес! Ваш верный друг

Вениамин Грёнэльв

Вечер был в самом начале. Дневной свет из окна не достигал ткацкого станка. Челнок темной тенью лежал на работе. Чтобы продолжать работать, Саре Сусанне пришлось бы зажечь лампу. За окном с криком летала чайка. Иногда она пролетала совсем рядом с окном, чтобы сесть на скалы к другим чайкам. Они что-то искали. Эти чайки.

– Мне хотелось бы спросить у вас об одной вещи, господин пастор. Что вы имели в виду, когда сказали, что отдали мне свое сердце? Вы знали тогда, как тяжело мне будет? – шепотом спросила она.

Станок не ответил.

Книга шестая

Поездка и смерть

Утром 17 мая 1953 года Йордис находит меня на лестнице, ведущей на второй этаж. Я лежу на ступенях в ночной сорочке. И не помню, как там оказалась. Однако собственными глазами вижу, что мой сломанный флажок стоит в его башмаке. Я отказываюсь идти в клуб вместе со всеми. Говорю, что у меня нет флажка. Он связывает сломанный флажок черной ниткой. Но я отказываюсь его взять.

С тех пор я всегда плохо сплю в ночь на 17 мая. Но может, это из-за шума за окном.

Йордис не бранит меня, хотя я не могу объяснить ей, что случилось. Однако когда соседский мальчик Тур находит меня лежащей под мостом сеновала, на меня сыплются вопросы. Здорова ли я? Где мой школьный ранец? О ранце меня спрашивает даже он. Но он же, в конце концов, и находит его. В кустах у дороги.

Я уверяю всех, что здорова, однако ничего не помню. Ничего не помнить не так стыдно. Однажды я падаю на кухонную плиту. Когда Йордис приходит на кухню, я лежу там с обожженной рукой.

– Ты потеряла сознание! – испуганно говорит она.

Это страшно и серьезно, она ведет меня к доктору. Он выслушивает ее рассказ о том, как она находила меня в разных местах, несколько раз у меня был прикушен язык и мокрые штаны.

Мне неприятно, что доктор – отец Киссан, с которой я учусь в школе. Он хорошо плавает, хотя у него только одна нога. Он всегда снимает протез, когда купается, чтобы не намочить его. Йордис тоже хорошо плавает. Но она плавает иначе, чем он, потому что у нее две ноги. Она прыгает в воду с катера в одних трусиках. Но только если его нет рядом. Йордис говорит, это потому, что Ханс слишком застенчив.

Однако с доктором она говорит не об этом. Она винит себя – словно я упала на плиту по ее недосмотру. Доктор считает, что за такой большой девочкой уследить трудно. Он считает, что я это перерасту. Может быть, это просто преждевременное половое созревание. О такой болезни я никогда не слышала. Доктор прикладывает мне к ране мазь против ожогов. Мазь противно пахнет, но это необходимо.

В каком-то смысле мне легче от того, что я знаю: это падучая. Перед тем как меня вырвет, я отключаюсь. Безразлично, днем или ночью, я просто уплываю к звездам. Возвращение на землю не доставляет мне радости. Бывает, что я обмочусь, и мне стыдно.

Я никогда не падаю в хлеву, когда пишу в своем желтом блокнотике. Не падаю в школе или в пасторской усадьбе. А также под моей тайной скалой.

* * *

В ночь на 6 декабря Йордис кладет на стул возле моей кровати красное бархатное платье. Она сшила его для меня. Она говорит: «Поздравляю с днем рождения», но не спрашивает, почему я не благодарю ее и тут же не надеваю платье.

Я – только тряпка, лежащая под периной, и не могу подавать признаки жизни.

Позже я сфотографируюсь в этом платье вместе с сестренкой, на ней – красное бархатное болеро поверх белого платьица. У нас одинаковые черные лакированные туфли с ремешком на подъеме. Мы ездили к фотографу в Сортланд. Он вставляет фотографию в рамку и вешает на стену.

С тех пор я всегда просыпаюсь в ночь на 6 декабря. От двух до трех. Потом засыпаю, это входит у меня в привычку. Но утром я всегда вспоминаю то красное бархатное платье, что лежало на стуле.

Утром в сочельник, когда Йордис приходит, чтобы разбудить меня, она не находит в кровати ни меня, ни перины. На ее зов я открываю люк чердака и спускаюсь оттуда, таща за собой перину.

Йордис пытается выяснить у меня, почему я оказалась на холодном чердаке. Я отвечаю, что не знаю. Я дрожу от холода, она дает мне горячего молока с медом и велит лечь в постель. Но я дерзко говорю, что не лягу.

Она на такое не отвечает.

Мы с ней вешаем на елку гирлянды и ангелов. Это очень красиво. На елке висят настоящие свечи. Оставшись в гостиной одна, я беру его шапку и держу ее над горящей свечой. Пахнет горелым, и в гостиную прибегает Йордис. Я быстро бросаю шапку под диван и говорю, что ничего не знаю.

Он рассказывает о чердаке пришедшим в гости родственникам. Они смеются и качают головами. Про меня говорят, что я спокойный, но странный ребенок. Думают, что причина в том, что иногда я теряю сознание.

Моя комната с синей кроватью становится безопасной, когда к нам в гости приезжает Элида или кто-нибудь из родственников. Они спят у меня на второй кровати.

Временами я подолгу бываю совершенно здоровой. Я вешаю свои желтые блокнотики под половыми досками хлева или прячу их в жестяной коробке под камнем. Больше я не разговариваю с рыбкой из бабушкиного источника. Но говорю с людьми, которых вижу только я. Таким образом, я никогда не бываю одна, когда иду в магазин. В школу или в пасторскую усадьбу. На них можно положиться, и они делают все, о чем я попрошу. Трудно, но интересно узнать, кто они и что с ними случилось.

Церковный служка, наш сосед, зовет меня девочкой, которая разговаривает сама с собой и как молния носится по склонам. Мне становится стыдно, и я пытаюсь сдерживаться. Но этого хватает ненадолго.

* * *

Летом 1954 года я одна лечу в Осло, чтобы навестить своих дядей и тетей. И познакомиться с тетей Анни, которую никогда не видела. Она так и осталась жить на Юге после того, как Элида увезла Фредрика умирать к Саре Сусанне. Анни вышла замуж и переехала в Стрёммен.

Я не знаю ни одного человека, который бы летал на самолете. Даже учитель Нистад не летал. Он велел мне написать сочинение о моей поездке. Не понимаю, как получилось, что я еду в Осло. Не помню, чтобы я об этом просила. И не знаю, хватит ли у меня на это храбрости. Может, я им просто надоела? Или это мне награда за что-то, чего я не знаю? Он тоже радуется моей поездке. Наверное, это такая родительская жертва? Ведь поездка ужасно дорогая.

Он говорит, что проводит меня до Харстада, откуда я на гидросамолете полечу до Будё. Я сердито говорю Йордис, как будто его нет в комнате:

– Никуда я не поеду!

Йордис едет со мной в Харстад и покупает мне новое платье. И нижнее белье, которое пахнет сладко и странно. Мне еще нет двенадцати, но у меня уже началось это. Поэтому мне нужны прокладки и пояс с петельками, чтобы прикреплять их. Еще Йордис покупает мне джинсы с отворотами и блузку. Туфли. Вязаные перчатки и сумку из красной джинсовой ткани, чтобы носить на плече. Габардиновое пальто она сшила мне сама.

Потом она ведет меня в парикмахерскую, где мне отрезают косы. Парикмахерша привязывает к концам кос красные бантики и вешает на стенку вместе с красным гребнем. Я больше не похожа сама на себя. И это мне нравится.

Я лечу из Харстада в Будё, дует сильный ветер. Я сижу в большой чайке. Где-то между небом и землей. И понимаю, что мне до смерти страшно. Я падаю и вишу на ремне в середине прохода.

Наконец я прихожу в себя, стюардесса пытается вытереть мое пальто, которое запачкалось, когда меня вырвало. Мне стыдно, и я чувствую, что сейчас опять упаду.

Ее лицо растет передо мной. Голос тоже.

– Фрёкен потеряла сознание, – добрым голосом говорит стюардесса и протягивает мне стакан воды.

Я беру стакан и пытаюсь держаться, как положено фрекен.

В Будё она помогает мне пересесть на самолет до Форнебу. Он очень большой. Моторы гудят, как целая армия. Сердце не стучит, оно остановилось. Стюардессы, которая меня вытирала, нигде не видно. Я думаю, что мой чемодан потерялся по дороге, и у меня потеют руки. Новая дорогая одежда. Мне так страшно, что кажется, я вот-вот снова упаду. Я пытаюсь думать о двух вещах. О моем новом пальто, которое второй рвоты уже не выдержит, и о слове фрёкен.

* * *

Тети и дяди не знают, чем и как еще меня можно порадовать. Я живу понемногу у всех. Больше всего у дяди Хильмара и тети Ольги в Стрёммене. Их младшая дочка ещё такая маленькая, что годится только на то, чтобы о ней заботились. Старшая – медицинская сестра, каждое утро на поезде уезжает на работу.

Дядя Рагнар в Лёренскуге овдовел, его дочка тоже младше меня. Его дом окутан скорбью, которая толстым слоем лежит на всех вещах. Висит на шторах. Его жена не успела перед смертью сменить зимние шторы на легкие летние занавески. Эта скорбь сжимает мне горло. Не помогает даже лишняя подушка, которую я кладу на ночь под голову. Мы с кузиной спим вместе на кровати ее родителей. Я – с той стороны, где спала ее мама. Кузине было бы страшно спать на этом месте. Дядя спит в детской.

Рано утром он отправляется к своему такси. Мы с кузиной едим медовые мюсли с молоком и бутерброды с копченой колбасой и клубничным вареньем. Так у нас получается сразу и сладкое и соленое, говорит кузина и хочет, чтобы я была ее мамой.

– Ты на нее немного похожа, – милостиво сообщает она мне и обнимает меня за шею.

Я напоминаю ей, что я родственница ее папы, а не мамы.

Она показывает мне платья своей мамы. Шкаф набит ими битком. Она надевает ее туфли и ходит по дому. Я рисую ей бумажных кукол, и мы вместе их вырезаем. У них красивый дом, он стоит в саду. Я знаю, что и Элида и Йордис гостили у них. И он тоже. Неожиданно я вспоминаю тот раз, когда была совсем маленькая и целое лето гостила у бабушки Ольги на Хамарёе. А Йордис с ним были тогда здесь. Мне приятно думать, что вряд ли он спал тогда в кровати дядиной жены.

Ее туфли велики нам обеим. Кузина грустнеет, но не плачет. Я думаю о том, что, если Йордис умрет, я, пока не окончу школу и не уеду в Осло, буду жить в домике Элиды в Нююрде. Дверь ее дома открывается большим красивым ключом.

У тети Анни в Стрёммене свой дом. Ее мужа я почти не знаю, он очень мало бывает дома. Работает на механическом заводе. Их сын моложе меня. Мы делим на двоих большую комнату. У него стопки комиксов про утенка Дональда и целый ящик кубиков. Меня защищает то, что я – фрёкен. Я строю замок. С всевозможными башенками и балкончиками. Но кузен строит быстрее и лучше меня. Эти кубики ему подарили на прошлое Рождество.

Я снова переезжаю к тете Ольге и дяде Хильмару. У них тоже свой дом с садом. В доме много полок с книгами. Почти все книги назидательные, но у них в доме хотя бы нет никакой скорби. Я начинаю писать сочинение, которое мне задал учитель Нистад.

Мы ездим на поезде в Осло. Поезд намного лучше, чем самолет. Ему некуда падать. Я вижу в Осло королевский дворец, музеи, ратушу и широкие улицы. У меня второй раз приходят месячные, Йордис предупредила меня, чтобы я была к этому готова. Мне никогда к ним не привыкнуть, противно быть такой грязной. Я боюсь сказать об этом тете Ольге. Просто слежу, чтобы сменная прокладка всегда лежала у меня в сумке. Ведь в таком большом городе где-то должны быть уборные.

Мы ходим пешком и ездим на трамвае. Я верчу головой по сторонам. У меня нет слов. Мир совсем не такой, каким я его себе представляла. В начале вечера мы идем в Фрогнер-парк. Раньше я видела его на открытках и слышала о нем от Йордис и Элиды. Но все равно оказалась неподготовленной к тому, что увидела.

Аллея. Ветер. У старого дома стоят рядом три больших дерева. Там, наверху, их кроны смешались друг с другом. Это похоже на небесный лес. Я всегда думала, что такие высокие деревья бывают только в джунглях, где жил Тарзан. Но, конечно, должна была это знать. Я откидываю голову назад и тяжело дышу. Кузина убегает вперед и зовет меня. Я не обращаю на нее внимания.

Как это возможно? Чтобы деревья, которые стоят на одном месте, дорастали до неба?

Сто лет.

Стоят и растут.

Качаются на ветру и шелестят свои песни.

Дедушки, бабушки и дети умирают, а большие деревья – нет.

У них облетают листья и вырастают новые.

Ветви упираются в небо. Корни уходят глубоко в землю.

Дерево появляется из земли, тянется вверх, вверх – в вечность.

Я подхожу к ближайшему дереву и пытаюсь обхватить его руками. Но моих рук не хватает. Забыв о том, что я фрёкен, я хочу залезть на дерево. Обхватить ствол руками и залезть на него. На самую вершину. Я стою под деревом, и мое желание так сильно, что я верю, будто у меня это получится.

Потом я вспоминаю, что я – фрёкен и что у меня месячные.

Я плачу и не могу этого скрыть.

И скольжу вниз по его грубой коре.

Пока не опускаюсь на колени.

Перед деревом.

* * *

Когда я возвращаюсь домой, он встречает меня в Сортланде. Йордис с младшей сестренкой гостит в Крокбергете у дяди Карстена и тети Мари.

Он говорит, что я выгляжу совсем взрослой. Из-за этого все кажется мне грязным.

Я спрашиваю, когда идет автобус. Автобус уже ушел. Мы переночуем в гостинице.

Я отказываюсь заходить в номер. Он вталкивает меня внутрь и запирает дверь на ключ. Я пробую открыть дверь, она не поддается.

Я думаю о высоких деревьях.

Но они выглядят такими грязными.

Я оставляю их там, где они растут. В Фрогнер-парк.

Ведь что-то должно остаться и на потом.

И я падаю. Но не на колени.

Утром меня в гостинице нет, и он сердится, потому что ему пришлось искать меня по всему Сортланду. Он покупает мне книгу в книжном магазине. Мне стыдно, оттого что я не могу ее выбросить. «Фрёкен Детектив».

Он спрашивает, как было в Осло. Я не отвечаю. Осло грязный город, на него неприятно смотреть. Сочинение лежит в чемодане, оно совершенно бесполезно. Я не могу отдать его учителю. Высокие деревья больше мне не принадлежат.

Желтый блокнотик лежит в жестяной коробке под камнем.

Я поднимаю какую-то бумажку. Чек из магазина. Я сажусь и пишу на нем толстым карандашом, подаренным мне дядей Хильмаром. Строчки бледные, но видны хорошо.

Убить, убиваю, убила.

В автобусе я отдаю ему эту бумажку.

Меня трясет вместе с сумкой, висящей у меня на плече, но я сижу сразу за шофером.

* * *

Меня занимает вопрос о смерти, о том, как она распорядилась моими родственниками. Говорю себе, что смерть неестественна. Что она – извращение или незрелый взгляд на жизнь. Элида говорит, что мы – везучие, потому что в нашем роду живых больше, чем мертвых. А она знает, о чем говорит.

Я не была с Элидой, когда она умерла от старости. С нею была Йордис. Она умеет обращаться с умирающими. Ее зовут, когда умирает кто-то даже не из нашего рода. Она была рядом, когда умирали тетя Висе и бабушка Ольга. Но не потому, что ей это нравится. Просто она чувствует себя избранной. Словно долго к этому готовилась. Ей ничего не стоит свернуть голову шестерым котятам так быстро, что моя младшая сестра на кухне не успевает даже встать с горшка. Когда я вижу, как Йордис потрошит рыбу, мне кажется, что она колдует.

Однажды он приносит с охоты раненого зайца, заяц еще живой. У него слишком нежное сердце, и он просит Йордис наложить шину зайцу на лапу. Йордис не отвечает и одним движением сворачивает зайцу голову. Он поздно понимает, что случилось.

Я часто думаю, что, если бы я была такая же ловкая, как Йордис, его бы тут не было. Когда мне кажется, что выход найден, случается переполох. Я видела, как заряжают ружья. Йордис тоже хорошо стреляет, но охотиться она не любит.

Однажды я снимаю со стены ружье, заряжаю его и кладу под перину на синей кровати. Выстрелить мне так и не удается. Потому что он кричит, что кто-то снял со стены ружье. Они с Йордис ищут ружье. Находит ружье он. И говорит Йордис, что оно стояло в чулане, спрятанное за ее хламом.

Наверное, можно считать, что все кончилось благополучно. Потому что ружье нашел он. С тех пор он всегда запирает его в шкаф у себя в кабинете.

Человек не каждый день получает предупреждение о своей смерти.

Так что я спасена.

* * *

Много лет спустя, осенью 1985 года, я сижу у смертного одра Йордис в Радиумгоспитале. Она весит сорок два килограмма и в последнюю неделю уже не может со мной разговаривать. Раньше у меня для этого было достаточно возможностей. В течение многих лет. Поговорить с нею. Все рассказать ей. Спросить.

Почему я никогда не спросила у нее, что она знала? Что видела?

– Мама, ты знала об этом? – могла бы спросить я у нее.

Но когда она лежит при смерти и надеется на чудо, уже слишком поздно. Теперь мы в Радиумгоспитале, и у нас больше нет времени. Я не могу спрашивать у умирающей матери, что ей было известно. Я выхожу в лавку и покупаю баночку печеночного паштета. Это единственное, что она еще может есть. Открываю банку, просунув палец в металлическое кольцо и оторвав крышку. Запах паштета заставляет нас обеих попытаться выдавить из себя улыбку.

Последние дни нам это удавалось. Я подцепляю кончиком ложки крошку паштета и даю ей. Она закрывает глаза и открывает рот. Щеки у нее ввалились. Лицо неузнаваемо. Йордис сосет паштет. Медленно. Держит его во рту. Как ребенок, старающийся подольше растянуть конфету. Потом с трудом глотает. Чтобы ее тут же вырвало. Мы обе знаем, что рвоты не избежать, поэтому я держу судно наготове.

Я расчесываю ей волосы. Очень осторожно, потому что каждое прикосновение причиняет ей боль. Говорят у нее поражена центральная нервная система. Пока она еще в сознании. Мне разрешают ночевать на соседней кровати рядом с нею. Но я не могу. Час-другой я сплю в соседней палате. Днем мы с нею разговариваем. О старых временах и о чем-нибудь безобидном. Делаем вид, что я ее развлекаю. Я стараюсь. У нее у самой уже нет сил. Я выпиваю красное вино, которое ей дают, она его пить не может.

Мы обе беспомощны, а мне к тому же еще и страшно. Я убеждаю себя, что должна ее пощадить. В том случае, если она ничего не знает. Йордис следует пощадить, нельзя, чтобы она унесла этот позор с собой к звездам. Она не должна жалеть, что родила меня. Ведь она ни разу меня не упрекнула. Ни разу не сказала, что я сама во всем виновата, я, проклятый первый ребенок. Как порой говорят матери. Напротив, в последний день, когда она еще была в сознании, она попросила меня передать сестре, которая на восемь лет моложе меня, что мы обе были желанными детьми.

– Вы были желанными. Обе! Я так ждала вас!

Ну а потом? Знала ли она о позоре?

И не защитила нас?

У нее на тумбочке лежит Библия. Мы немного говорим о вере.

Она говорит, что вера и утешение – это одно и то же. Показывает мне листок, которым заложена Нагорная проповедь. На нем написано детским почерком с завитушками: «Не откладывай танцы на старость. Тогда может быть слишком поздно».

Йордис не старая, ей шестьдесят два года. Но танцевать она уже не может.

Она не считает себя ангелом, но сердится на Бога за то, что должна умереть.

– Я не сделала Ему ничего плохого, – говорит она.

Она, можно сказать, только что начала жить. Получила водительские права. Обзавелась наконец собственным домом. Однажды, когда мне кажется, что мы с ней особенно близки, я спрашиваю, почему она не развелась.

– Это бы ничего не изменило, – отвечает она.

Даже тогда я не спрашиваю у нее:

– Мама, ты знала?

Вместо этого я прошу санитарку переменить мешок, в который собирается моча. После этого я прикрываю мешок полотенцем. Чтобы она не чувствовала себя униженной.

Йордис просит меня узнать, не может ли он прийти в больницу. Ведь она умирает, говорит она. Как будто обычай требует, чтобы супруги непременно увиделись перед смертью. Впрочем, так, наверное, и есть. Но только если он хочет, говорит она.

На другой день она очень слаба. Спрашивает о Хансе. Придет ли он? Спрашивает, не думает ли он, что она уже умерла. Может, он поэтому не приходит? Потом говорит, что, если он не хочет, ей это безразлично. Ведь Венке, моя сестра, приходила к ней. И была долго. И я с ней. Йордис много говорит о Венке. Она такая хрупкая. Такая добрая. Я с ней согласна.

– Ты ей сказала, что любишь ее? – спрашиваю я.

– Кажется. Напомни ей об этом.

Я приношу судно, ее опять тошнит.

– Какая дрянь эта смерть! – говорит она.

Я звоню ему и приказываю. Пугаю его смертью. И еще раз тем, что могу все рассказать Йордис. Меня охватывает жгучая радость, оттого что я могу его напугать. Черная радость – единственная радость.

Он оправдывается. Он плохо себя чувствует. Но я слышу, что он просто боится увидеть, как она умирает. Вместе со мной. Он говорит, что это дорого. Я говорю, что уже заказала и оплатила билет.

– Не в этом дело, – говорит он. – Ты же знаешь, что я не скупой.

– Да, ты не скупой. Ты получаешь пенсию как ревизор, – сердито говорю я.

Он все-таки прилетает.

Входит в дверь больничной палаты. Его страх, как зло, витает вокруг него. Не глядя на нее, он рассказывает, как долетел. Она лежит с закрытыми глазами. Между нею и мной больше нет связи, но я знаю, что она все слышит и чувствует запахи.

Он говорит о дальних родственниках и о совсем чужих людях. О погоде. Он промок, потому что идет дождь. Но снял с себя мокрые башмаки за дверью и вошел в палату в носках.

Ханс – маленький образцовый испуганный мальчик, у него привычка все рвать и разбрасывать. Он сам не понимает, зачем он это делает.

Неожиданно я вижу его без налета образцовости.

Несчастный человек. Даже здесь, в этой палате, он не в состоянии думать ни о ком, кроме себя. Говорит, что прилетел слишком поздно. Она не отвечает, и он снова это повторяет. Винит погоду. Соседа. Расписание самолетов. Турбулентность.

Да, слишком поздно, но я молчу. Это ранит не меня. Йордис лежит с закрытыми глазами. Она не может говорить. Но ее веки дрожат от боли. В ее сопящем дыхании слышна боль. Боль – последнее, что она сознает. Он хватается за спинку кровати, кровать дергается, и Йордис стонет от боли. Он слишком испуган и не замечает, что причинил ей боль. Нас он не видит.

Я говорю ему, чтобы он отпустил кровать. Но он не отпускает, потому что не сознает, что держится за нее. Только когда я повторяю это, он отпускает кровать.

Его глаза впиваются в меня. Взгляд обвиняет. Это я виновата, что он приехал слишком поздно. Я – его демон.

Горе.

Я думаю о том, можно ли ощутить боль всей глубиной души? Или боль – это только слова, которыми пользуются, чтобы уцелеть самому?

Я еще много лет буду снимать телефонную трубку, чтобы позвонить Йордис. Иногда это помогает.

– Мама, – могу сказать я, – сегодня у меня вышла новая книга.

Конечно, это помогает. Никто, кроме Йордис, меня не слышит.

Все еще 1 октября 1985 года. Йордис лежит в морге в Радиумгоспитале.

Мы с ним летим одним самолетом до Эвенеса, оттуда я на автобусе поеду домой в Лёдинген. Гроб с телом доставят позже. Он из Эвенеса должен лететь в Анденес. Погода плохая. Он спрашивает, нельзя ли ему поехать ко мне. Мне так тяжело, говорит он. Такое горе, и погода слишком плохая.

– Нет! – говорю я. – Не хочу, чтобы ты осквернял мое горе!

Он плачет и говорит, что, наверное, было бы лучше, чтобы умер он.

– Ты действительно хочешь, чтобы я ответила тебе на этот вопрос? – спрашиваю я.

Теперь он плачет в голос. На нас все смотрят. Но он забыл обращать внимание на то, что видят и думают люди. Он вытирает лицо рукавом нового пиджака, берет портфель и идет к выходу.

Я сижу в автобусе и не могу не думать о Йордис. Пока автобус стоит перед въездом на длинный мост и ждет, чтобы немного стих ветер и можно было ехать дальше, Йордис напоминает мне о себе. Она едет на велосипеде мне навстречу. В старом красном анораке, который надевает, когда ходит в горы или катается на лыжах. Под фонарным столбом ее хорошо видно. Велосипед вздрагивает от встречного ветра, но Йордис не падает. Ее большие блестящие глаза сверкают, когда мы минуем друг друга. Она так близко. И она смеется.

– Какая дрянь эта смерть, но теперь дело уже сделано! – смело кричит она.

С другой стороны на мгновение открывается кусочек неба. Там, наверху, Венера играет в прятки.

* * *

Выбрать или не выбрать – это значит принять решение.

После смерти Йордис я трачу время на то, что не выбираю Ханса.

Но выбирать мысли у меня не получается.

Я разглядываю старые фотографии. У меня есть несколько фотографий Йордис и Ханса.

В раннем детстве Йордис часто смеялась. Потом перестала. Ее темные, круто вьющиеся волосы отказывались держаться в косах. Косы держались самое большее до полудня. Глаза блестели всегда, плакала она или смеялась, И может быть, сильнее всего они блестели, когда она смотрела в себя.

Младшая дочь Элиды

Йордис уже большая. Так, во всяком случае, считает она сама. Пять лет. Она помогала на поле собирать выкопанную картошку и собирала больше картофелин, чем могла сосчитать. «Золотые глазки». Но люди, которые придумали для картошки это название, наверное, забыли надеть очки. Глазки у картошки были красные.

Она сняла сапоги и стояла в открытых дверях с жестяной коробкой в руке.

Мама Кьерсти с кем-то разговаривала в доме. Должно быть, с той дамой, которая недавно пришла к ним. Йордис казалось, что когда-то она ее уже видела, но забыла, кто она.

Она открыла двери и крикнула:

– Мама! Я принесла картошку! Можно, я ее сварю?

– Не сейчас, Йордис! Иди сюда и поздоровайся с мамой Элидой!

Дама встала и подошла к Йордис. Она сняла красную шляпу и положила ее на стул.

– Йордис, доченька моя! – сказала дама и прижала ее к себе.

Это было не страшно, потому что от дамы хорошо пахло. Но вот ее слова доченька моя?.. Пришлось стоять неподвижно, пока незнакомка ее не отпустила. В замешательстве Йордис сунула палец в рот. А этого делать не следовало, ведь она уже большая. К тому же палец был в земле.

Она прекрасно знала, что эта дама – ее мама Элида, но это было как будто не по-настоящему. Теперь этой даме захотелось, чтобы Йордис села к ней на колени. Мама Кьерсти кивнула, поэтому Йордис села. Но сидеть долго на коленях у незнакомки она не собиралась.

– Моя девочка! – сказала дама и погладила Йордис по голове, лицо у нее было грустное.

– Элида приехала, чтобы повидаться с тобой. Ты ведь знаешь, что она – твоя настоящая мама? – спросила мама Кьерсти.

Йордис понимала, что надо обрадоваться. Она соскользнула на пол. Дама безуспешно пыталась ей помешать. Колени у дамы были слишком скользкие.

– Я собрала еще не всю картошку! – сказала она и побежала к двери. Не забыв на ходу захватить свое ведерко.

Наверное, эта дама уже уйдет, когда я вернусь домой, подумала она и высыпала картошку на крыльцо, чтобы освободить ведерко.

Но дама не ушла. Она пришла на поле и нежным голосом сказала, что пора ужинать.

– Ты запачкаешь туфли! – сказала ей Йордис.

– Ничего страшного, – улыбнулась дама.

– Мама Кьерсти говорит, что на поле надо ходить сапогах!

– Она права, но мы не будем ходить по полю, мы пойдем домой ужинать, – сказала дама, словно это она решала, когда и что надо делать.

Йордис все-таки пошла с нею домой, ведь даму прислала на поле мама Кьерсти. Однако не позволила даме раздеть себя и мыть руки тоже пожелала сама.

Вид у мамы Кьерсти был странный, и никто из них не спросил, сколько она собрала картошки. Когда подошло время ложиться спать, дама захотела подняться с Йордис наверх. Йордис пришлось даже чуть-чуть оттолкнуть ее. Потом она взяла за руку маму Кьерсти.

– Чужие к нам наверх не ходят, – сказала она.

Дама изменилась в лице, но мама Кьерсти поднялась с Йордис наверх и, как обычно, присела на край кровати.

– Я уже говорила тебе, Йордис. Мама Элида – твоя главная мама… Но у нее было очень много дел, когда ты была маленькая, и поэтому она одолжила тебя мне на время. Ты, наверное, помнишь, она приезжала к нам, чтобы повидаться с тобой?

Это Йордис помнила. Но почему мама Кьерсти снова повторила эти слова – одолжила на время? Их нужно забыть! Она бросилась к маме Кьерсти, обхватила ее руками и крепко прижалась. Перина упала на пол.

– Нет, не на время! На время – это на сколько? Дольше, чем до Рождества? Еще дольше? Навсегда?

Мама Кьерсти качала ее в своих объятиях.

– Откуда ты это взяла? При чем тут Рождество?

– Не только до Рождества!.. Навсегда! Слышишь, мама, навсегда!

По лицу у мамы Кьерсти текли слезы. Йордис стало страшно, и она замолчала.

– Мама Элида хочет, чтобы теперь ты пожила у нее. Но об этом мы поговорим завтра.

– Нет, сначала я выкопаю всю картошку! – решительно сказала Йордис.

– Я понимаю. – Мама Кьерсти вытерла глаза. Потом они вместе прочитали молитву и – бумс! – укутали ребенка перинкой. При слове «бумс» обе должны были засмеяться. Но мама Кьерсти забыла об этом.

– Ты забыла засмеяться, – напомнила ей Йордис и легонько ущипнула за руку.

– Прости, – шепнула мама Кьерсти и как-то странно улыбнулась.

Ночью, даже во сне, Йордис вспомнила все, что случилось. Помнила и когда проснулась и услышала, что взрослые уже встали. Она подумала, что, если она останется лежать, дама забудет про нее, возьмет свою шляпу и уйдет на пароход. На потолке было не меньше миллиона сучков. Они проступали сквозь краску. Папа Рейдар объяснил, что эти сучки очень упрямые. Он ушел на шхуне с фрахтом, поэтому звать его было бесполезно. Йордис прислушалась, но голоса дамы слышно не было. Может, она уже ушла? Наверное, поняла, что им нужно копать картошку и у них нет на нее времени. В эту минуту Йордис увидела большой сучок, которого не заметила раньше.

Она уже хотела встать, как услыхала голос вчерашней дамы. И вспомнила все, что сказала мама Кьерсти. Это была уже не воображаемая угроза, а самая настоящая. Пожить некоторое время.

Она помнила об этом, глядя на большую муху, ползущую по ночному столику. Помнила, когда она встала и пальцами раздавила муху, помнила, когда размазала ее по белой кружевной салфетке. Помнила, когда ударила ногой деревянную лошадку, которая ночью всегда стояла возле ее кровати. Помнила, когда вскочила и поставила лошадку на колесики с такой силой, что лошадка откатилась на середину комнаты.

Помнила, когда спустилась вниз и была вынуждена сказать «доброе утро». Помнила, когда должна была съесть бутерброд, лежавший у нее на тарелке, и выпить кружку молока. Помнила, когда сделала вид, что обо всем забыла, и надела сапоги, чтобы идти на поле и помогать старшему брату собирать картофель. Помнила, когда взяла маленькие грабли, которые он ей сделал. Там, на поле, было много «золотых глазков», которые выглядывали из земли и от которых как будто горели руки. Но это было вчера.

Сегодня грабли были не нужны. Поэтому она не пошла к старшему брату, хотя он ждал ее и махал ей рукой. Она прошла мимо картофельного поля, обогнула хлев, но все равно ничего не забыла. Когда выдержать это было уже невмоготу, она повернулась и пошла обратно к дому. К маме Кьерсти.

Она хотела пройти через кухню. Потому что дама, наверное, сидела в гостиной. Нужно было снять сапоги и повесить куртку на вешалку. Очень тихо. Но собираясь идти дальше, она через закрытую дверь услыхала в кухне их голоса.

– Элида, нельзя вот так вдруг забрать ее отсюда!

– Вдруг? Ведь мы договорились, что я приеду и заберу ее, когда у меня будет дом. Ты это забыла?

– Да, но это было давно… А сейчас девочка знает только наш дом.

– Дело не только в этом. Я слышала кое-что…

– И что же ты слышала?

– Будто она вам надоела, будто вы ее не любите. Относитесь к ней не так хорошо.

– От кого ты слышала эту ужасную ложь?

– Это не имеет значения.

– Имеет! Элида, ты несправедлива ко мне! Я хочу знать, кто посмел это сказать!

– Это не имеет значения. Я не могу тебе сказать.

– Но ведь это ложь! Ты все придумала!

– Зачем, скажи на милость, мне это придумывать?

– Тебе просто нужен предлог, чтобы забрать ее у меня.

– Дорогая Кьерсти, спасибо тебе, ты нам очень помогла, дело не в этом… Но давай вспомним, что мы взрослые люди.

– Взрослые люди? Думаешь, это по-взрослому – забрать маленькую девочку из дома, который она считает своим?

– Ты обещала сказать ей, кто ее настоящие родители. Фредрик не виноват в том, что он заболел и умер.

– Я много раз говорила ей об этом. А вот что такой маленький человек понимает, это уже другое дело. Вчера она страшно разволновалась, когда ты приехала так неожиданно. Ребенку недостаточно просто рассказать. Надо считаться и с его чувствами.

– Милая Кьерсти, я родила десять детей. Думаешь, я не знаю, что у детей есть чувства?

Этому нужно было положить конец. Йордис влетела в кухню. Так быстро, что дверь даже не успела скрипнуть. Она остановила их голоса. На кухне вдруг стало очень тихо. Подойдя к столу, она забралась на колени к маме Кьерсти. Эта Элида сидела по другую сторону стола и следила за Йордис глазами. Сегодня ее лицо было мокрым от слез.

Мама Кьерсти обняла Йордис и прижалась губами к ее щеке. Но потом произнесла то, что было гораздо хуже, чем просто некоторое время. Гораздо, гораздо хуже.

– Милая Йордис, мы как раз говорили о том, что ты должна поехать и навестить маму Элиду и своих братьев и сестер. Это очень интересно. А потом ты сможешь вернуться… домой… через некоторое время.

Мама Элида привезла ее в такое место, которое называлось домом в Стренгельвоге. Это был дом человека, которого звали Ханс Улаи, он почти не бывал дома, уходя в море на своем рыбацком боте. И Йордис прожила в его доме гораздо дольше, чем некоторое время. Каждый день она надеялась, что это будет последний день ее пребывания у Элиды. И каждый раз ошибалась.

Ей рассказали о ее братьях и сестрах. Считая ее самое, всех детей было столько, сколько пальцев на обеих руках. Детей Ханса Улаи она не считала, ведь они не были детьми Элиды. Большинство детей жили уже не дома. Некоторые были даже совсем старые, старше двадцати лет, кто-то женился, кто-то вышел замуж, они жили и работали в других местах. Двое, Карстен и Хельга, продолжали жить у своих приемных родителей. Йордис казалось, что их она помнит. Но для этого ей приходилось напрягать память.

Сама она была тут чужая, ее привезли только на некоторое время. Агда, напротив, была здесь своя и знала всех, кто жил по соседству. Кроме того, она ходила в школу, и у нее был пенал с карандашами.

Йордис набралась храбрости и сказала Элиде, что хочет вернуться домой – ей недостает по ночам мамы Кьерсти!

– Может, она не знает, где я? И поэтому не приезжает за мной? – спросила она однажды.

– Знает. Но мы договорились, что ты пообвыкнешь у нас еще немного, прежде чем она приедет к нам в гости, – ответила Элида, посадила Йордис к себе на колени и покачивала до тех пор, пока Йордис не повеселела и не соскользнула на пол.

– Позвони ей и скажи, что я уже пообвыкла и она может приехать. Мне очень не хватает ее по ночам.

– Посмотрим, что я смогу сделать, – сказала Элида. Но было ясно, что это не настоящий ответ.

Время от времени Йордис хотелось побыть одной и подумать о маме Кьерсти. Это почти всегда совпадало с желанием пописать. Что было удачно, ибо только в уборной она была предоставлена самой себе. Дети могут утонуть на пристани или во время прилива, говорила Элида. Или в ямах, где режут торф. Но в уборную Йордис разрешали ходить одной. И она шла, даже если ей туда было не нужно.

Бывало, у нее там ничего не получалось. А иногда бывал понос. Тогда она сидела в уборной, пока кто-нибудь не приходил туда. Отверстие было слишком большое. В нем можно было бы повиснуть, зацепившись руками и коленями, и словно потеряться там в темноте. Но в последнюю минуту прибежала бы мама Кьерсти и вытащила бы ее оттуда.

Однако вместо нее пришла Элида и позвала Йордис. Услышав высокий голос Элиды, Йордис решила исчезнуть. Но тут прибежал Ханс Улаи и дернул дверь с такой силой, что крючок не выдержал. К счастью, Йордис успела поднять штаны и потому не опозорилась.

– Мы за тебя испугались. Ты должна отвечать, когда мы тебя зовем, – сказала Элида, беря ее за руку.

– Дорогая Элида, пожалуйста, отвези меня сейчас же домой к маме Кьерсти. Я чувствую, что она ужасно скучает по мне, – сказала Йордис и умоляюще, как могла, посмотрела на Элиду. А потом невольно заплакала.

– Я уж и не знаю, Элида, правильно ли то, что ты делаешь, – вздохнул Ханс Улаи и ушел на пристань.

– Теперь твой дом будет там, где живу я, Йордис. Твой папа Фредрик тоже считал, что мы не должны больше расставаться! – сказала Элида.

– Но мне все равно хочется домой, – осмелилась сказать Йордис. – Папа Рейдар тоже хочет, чтобы я вернулась. Я это чувствую! А он очень строгий. Пошли им сказать, чтобы они приехали за мной.

Элида тоже заплакала. Они сидели на пороге уборной и не знали, что делать. Потому что не знали, что именно правильным считает Ханс Улаи. В конце концов Элида повела ее к дому. Не поднимая глаз от земли, она объяснила Йордис, что неизвестно, смогут ли Кьерсти и Рейдар тотчас за ней приехать. Может быть, позже.

– Я могу сама позвонить и спросить их об этом, если ты проводишь меня к телефону.

– Не надо, я им напишу и спрошу, можно ли тебе приехать к ним в гости. – Элида присела перед ней на корточки и прижала ее к себе. От нее пахло брусничным вареньем, которое она варила. Но это ничего не изменило.

– В гостях я здесь, у тебя и у Ханса Улаи. И я гощу у вас уже очень долго.

– Посмотрим, что можно сделать, – сказала Элида и поправила Йордис растрепавшуюся косичку.

Когда они вернулись к варенью и все стало как всегда, Йордис забралась на ящик с торфом и закрыла лицо руками. Но они не приехали.

– Мы с тобой пойдем встречать Агду из школы, вот только доварю это варенье, – сказала Элида.

Йордис сползла с ящика, у нее было чувство, будто в голове у нее начался насморк. Когда она вышла на крыльцо, она увидела, что Агда уже вернулась из школы, ее ранец стоял у стены хлева. Сама она убежала в каменный домик, который они построили вместе. Ничего не сказав Элиде, Йордис пошла к ней.

– Ты не видела моей разбитой чашки с цветочками? Я пользуюсь ею, когда ко мне сюда приходят гости, – сказала Агда и строго посмотрела на сестру.

Йордис отрицательно помотала головой.

– А я все-таки думаю, что ее взяла ты! – сказала Агда и вздохнула.

– Нет!

– Покажи свои карманы!

Терпение Йордис лопнуло, и она убежала.

Мир почернел. Поля, камни на берегу, волны, увенчанные белыми барашками, и морская даль. Море стало черным. Небо стало черным. Вскоре Йордис так запыхалась, что ей пришлось перейти на шаг. Она шла по дорожке, посыпанной гравием, между каким-то домом и лодочными сараями. Сараи были закрыты, у Йордис не хватило сил, чтобы открыть большие двери и зайти внутрь. Она продолжала идти вперед.

Между двумя домами, стоявшими близко друг к другу. Между садовой изгородью и сточной канавой. Мимо черной кошки, сидевшей и умывавшейся в этом черном мире. Мимо человека в черной кепке, который остановился и сказал, чтобы она шла домой. Но она сделала вид, что не слышала его слов.

В конце концов она села на каменное крыльцо, в камне были дырки, словно кто-то продолбил их со злости. Вскоре к ней подошла какая-то женщина и присела перед ней на корточки.

– Здравствуй! Ты пришла по делу? Ведь ты младшая дочка Элиды, верно?

Йордис не ответила.

Женщина достала из кармана передника кусочек бурого сахара и с улыбкой протянула его ей. Йордис увидела, что у женщины во рту не хватает двух передних зубов. Но она была не старая. Еще неизвестно, человек она или нет. Может, это ведьма? Может, она забирает детей, которые попадаются ей на пути? Совсем как Элида?

– Я не живу у них! Я дочка мамы Кьерсти! – крикнула она и пустилась бежать.

Добежав до хлева Ханса Улаи, она оглянулась, не бежит ли за ней та женщина. Никто за ней не бежал.

На Рождество в гости приехала сестра Хельга. Ей было уже четырнадцать, и Йордис решила, что никогда не видела более красивой девочки. Она была красивая и серьезная, даже когда смеялась. Впрочем, это не имело значения, потому что она была очень добрая. И была похожа на ангела с картинки, что висела раньше у Йордис над кроватью. Сестры, Агда и Йордис, ходили за Хельгой по пятам, но она никогда на них не сердилась. Напротив, провожала их, когда они шли по заснеженной дороге в лавку. Держала их за руки.

Хельга приехала ненадолго. Она не собиралась жить в Стренгельвоге, потому что ей нравилось жить у приемных родителей на Эльверхёе. Она сказала, что будет там конфирмоваться, потому что училась там в школе и там ее дом. Йордис хотела спросить, больно ли конфирмоваться, но каждый раз ей что-то мешало.

Наконец Рождество кончилось, однако Хельга не уехала, хотя ее вещи были уже уложены. Элида считала, что Хельга нужна Йордис.

– Но у нее есть ты и Агда, – возразила Хельга, замерев с вилкой в руке.

На кухне их было четверо. Хельга помогала Элиде убирать после обеда, а Йордис с Агдой, сидя на большом ящике с торфом, разглядывали глянцевые картинки Хельги, которые Агда хотела у нее выпросить.

– Сейчас не время говорить об этом, – сказала Элида, опуская на горячую плиту круги от конфорок один за другим. Последним она опустила круг на среднюю конфорку. Потом аккуратно повесила кочергу на медный штатив. В черноте печки послышался гул, опасный гул.

Йордис поняла, что Хельга из-за нее не может вернуться к приемным родителям и на конфирмацию. Говорить об этом было нельзя, и радоваться этому – тоже, хотя она как раз обрадовалась. Хельга проплакала весь вечер. Они спали в одной комнате, поэтому Йордис могла тоже поплакать. Агда, правда, сказала, что плакать из-за этого глупо, однако все-таки заплакала. Она тоже была рада, что никто никуда не уехал.

Когда Хельга распаковала чемодан, она сказала, что теперь все стало черной ночью и снежными сугробами.

После этого она стала еще серьезнее. Она написала письмо своим приемным родителям и начала учиться в школе в Стренгельвоге. И она не сердилась на Йордис, как можно было подумать. Но научила ее буквам. И когда однажды Йордис вместо того, чтобы спать, лежала и думала о маме Кьерсти, Хельга шепотом позвала ее:

– Мне так холодно. Ляг ко мне!

Йордис взяла свою перину и оказалась словно в теплой пещере вместе с Хельгой.

* * *

Время шло быстро и беспорядочно. Люди говорили уже о лете. Хельга конфирмовалась, и ее приемные родители приехали в гости.

Мама Кьерсти и папа Рейдар не приехали.

До конфирмации Йордис было еще далеко.

Хельга, Агда и Йордис собирали морошку на болотах Ханса Улаи. С болот открывался бескрайний вид, деревья здесь не росли. Дома превратились в маленькие кубики где-то на краю мира и едва не падали в море. Небо тоже было бескрайним, невозможно было представить себе что-нибудь более бескрайнее и большое. Пряно пахло вереском и бочагами. Бочаги следовало обходить, а то в их бездонности можно было исчезнуть навсегда. Так сказала Хельга.

Руки быстро сделались липкими, зато их можно было лизать. У сестер был с собой хлеб и сок. Вскоре они нашли плоский камень, на котором было удобно расположиться и поесть. Плоский камень так далеко на болотах Хельга назвала неестественной прихотью Господа Бога. Она знала все. Агде нравилось есть незрелую морошку без хлеба. Хельга сказала, что у нее заболит живот, но Агда ее не послушала.

– Незрелая морошка такая красивая, – примирительно заметила Йордис.

– Все зависит от того, какой цвет человек любит больше, красный или желтый, – сказала Хельга и улыбнулась своей серьезной улыбкой.

С болота летели мухи, они тоже любили морошку. Девочкам приходилось все время обмахиваться.

– Расскажи, как умер папа Фредрик, – неожиданно попросила Агда и раскусила незрелую морошку. У нее были темные волосы, такие же, как у Хельги и Йордис. И маленькое хорошенькое личико. Она была похожа на котенка, который был у Йордис, когда она жила у мамы Кьерсти.

Теперь он, наверное, уже вырос.

Хельга помедлила, а потом начала рассказывать. Она всегда интересно рассказывала.

– Ну, слушайте… – начала она. – Он приехал в Хавннес к Саре Сусанне и послал за нами, за теми детьми, которые оставались на Севере. Тетя Кьерсти тоже приехала с тобой, Йордис. К счастью, до того, как папа умер, мы с Карстеном успели прокатить его на больших санях вокруг дома. Ему хотелось еще раз увидеть Млечный Путь и Орион… снизу. Он так смеялся, что нам приходилось останавливаться и вытирать пену у него с усов.

– Я тоже его хорошо помню! – с торжеством подхватила Агда. – Он был такой прозрачный, с черными усами. Когда он смеялся, он держался за грудь. Чтобы у него не выпало сердце.

– Нет, это из-за боли, – объяснила Хельга.

Когда Хельга произносит слово боль, это совсем не то, что сделать кому-то больно, подумала Йордис. В нем есть как будто что-то священное.

Это означает, что человек избран, чтобы умереть.

Не когда-нибудь позже, а сейчас.

Сразу.

– Вот так и получилось. Папа умер. Лежал белый и неподвижный. Я одна разговаривала с ним после того, как он умер, – вздохнула Агда.

– Нет, ты ошибаешься. Когда люди умирают, они не разговаривают, после них остаются только мысли и одежда, – грустно сказала Хельга.

– Мысли? – шепотом спросила Йордис.

– Да, о том, что они нам говорили, и всякое такое, – объяснила Хельга.

На какое-то время все заслонили мухи и болото.

– Как думаешь, папа Фредрик говорил мне что-нибудь, чего я не помню? – спросила Йордис и положила в рот ягоду.

– Не сомневаюсь. Подумай, и ты непременно вспомнишь.

– Я это и хотела сказать. Расскажи еще о том, как он умер! – попросила Агда.

– В тот день мы все сидели за завтраком. Прибежала мама в одной ночной сорочке. Она остановилась в дверях, но не закричала. Только сказала: для нас с Фредриком жизнь кончилась. А Сара Сусанне обняла ее и сказала: девочка моя. Потом стало очень тихо. И так было уже до самых похорон. На гробе лежал только бессмертник, ведь была зима. Однако бессмертник долго держится. Сара Сусанне его не любит, но, по ее словам, так захотела мама. После похорон я узнала, что последним желанием папы было, чтобы все его дети жили вместе в одном доме. Поэтому мы теперь живем у Ханса Улаи. Ведь он вдовец, и ему нужна мамина помощь. Сара Сусанне просила маму хорошенько подумать перед тем, как она снова выйдет замуж. Но мама сказала, что ей думать не нужно. Если ей так повезло, что она один раз в жизни встретила Любовь, то теперь ей остается только радоваться, если она выйдет замуж за доброго, здорового человека, у которого есть свой дом и усадьба. Сара Сусанне с ней согласилась. Вот и все, – сказала Хельга и убрала остатки еды.

– Все решает Сара Сусанне? – спросила Йордис.

– Нет, мама и Ханс Улаи, – твердо ответила Хельга. Позже, когда они синими болотами уже возвращались домой, Агда призналась, что она боится попасть на небо, к Господу Богу. Потому что до этого человека обязательно должно рвать, в комнате у него плохо пахнет, и ему приходится писать в банку, которую потихоньку выносят из комнаты, прикрыв ручным полотенцем. Все ходят на цыпочках и желают, чтобы больной поскорее улетел к Богу и близкие смогли бы похоронить его и поплакать без помех.

– Мне страшно, когда мужчины плачут, – призналась Агда.

– Вы еще не скоро отправитесь к Богу, – улыбаясь, утешила ее Хельга.

Сначала ей еще предстоит научить их вязать.

* * *

У них осталась фотография папы Фредрика. Она не висела на стене в гостиной, но стояла в комнате Элиды. Чтобы посмотреть на нее, нужно было объяснить, зачем ты туда идешь. Даже Хансу Улаи.

Элида клялась и божилась, что написала маме Кьерсти.

Но мама Кьерсти не приехала.

* * *

Сестра Эрда была уже взрослая. Однажды она тоже приехала в дом Ханса Улаи. Она часто жаловалась, что вся нагрузка ложится на нее, потому что старшие сестры – Селине, Фрида и Анни – думают только о себе. Они сбежали от ответственности. Элида сказала, что это неправда.

– Неправда? Может, они здесь и мы их просто не видим?

На такие вопросы Элида не отвечала.

Иногда Эрда жаловалась в хлеву так громко, что ее жалобы долетали до дома. Сначала Йордис думала, что она сердится. Но оказалось, что нет. Она просто объясняла, как все есть на самом деле. Это означало, что все могут знать ее мнение. В том числе и соседи. Однажды кто-то забыл закрыть калитку, и соседские коровы попали на их картофельное поле. С крыльца кухни Эрда закричала соседу, который как раз проходил мимо:

– Убери к черту своих тварей с нашей земли!

– Эрда! – Элида вздохнула.

– Помолчи, Эрда, и лучше помоги мне их прогнать, – сказал Ханс Улаи, он уже направлялся на поле.

Сосед тоже пришел, и все окончилось тихо и мирно.

Однажды Эрда влепила Агде оплеуху за то, что та пролила молоко на стол. Этого Элида уже не стерпела и крикнула погромче самой Эрды:

– Что сказал бы отец, если бы он тебя сейчас увидел? Эрда замолчала и вытерла пролитое молоко.

Если Эрда кричала и сердилась по-настоящему, лучше было держаться от нее подальше, виноват ты или нет. Однако она нередко и смешила весь дом. Рассказывала что-нибудь забавное или передразнивала соседей.

Обычно она доила коров и убирала в хлеву. Но если она видела подходящий к берегу карбас с рыбаками, то бегом бежала к причалу, чтобы встретить Бьярне, сына Ханса Улаи. Худощавого, красивого и серьезного. Бьярне решил, что ему во что бы то ни стало нужна только Эрда. И помешать этому не могла даже она сама.

– Бьярне не рыбак, ему нужно учиться в торговом училище, тогда он далеко пойдет, – сказала она однажды.

– Кому не хочется пойти далеко и работать головой, но на это не проживешь, – ответил ей Ханс Улаи. Было не похоже, чтобы он рассердился.

– С такой головой, как у него, можно заниматься чем угодно. Если зимой будет хороший лов, он заработает деньги и поступит в торговое училище, – сказала Эрда и хлопнула Бьярне по спине.

Он держал на коленях Йордис и показывал ей, что у человека десять пальцев, и если убрать пять пальцев, то у него останутся пять других, то есть целая рука.

Велосипед

Третьего мая 1939 года Йордис исполнилось семнадцать лет, но она чувствовала себя старше. После окончания школы она служила у учителя Сёберга и уже сама себя содержала.

Теперь ей больше не придется таскаться пешком. Она была уверена, что сможет ездить на велосипеде даже по снегу, если только дорога будет расчищена. Йордис завязала покрепче зюйдвестку и застегнула непромокаемый плащ до самого горла.

Особенно хороша была велосипедная сумка. С кожаными ремешками, пружинками и крючками. Йордис брала ее с собой, идя за покупками в магазин. Это было совсем не то, что продуктовые сумки, с которыми ходили другие девушки. И она вмещала все, что было нужно.

Правда, когда сумка была полна, велосипед делался неустойчивым, потому что она висела с одной стороны, и это было неудобно. Но Йордис решила достать еще одну сумку. Всему свое время. Цветную сеточку, которая защищает полы пальто и юбку от спиц, она сплела сама из красного и черного шелка, к щитку сетка крепилась крючками. Такого не было ни у кого! Руль блестел, как серебряная брошка. Когда шел дождь, Йордис смазывала велосипед вазелином. Его следовало беречь от ржавчины как можно дольше.

Деньги на велосипед Йордис копила с самой конфирмации и вчера расплатилась за него в экспедиции. Покрытый черным лаком велосипед стоил всего, отчего ей приходилось отказываться от входных билетов на танцы или нового пальто. Третью часть этих денег она получила в подарок на конфирмацию от Кьерсти и Рейдара.

Сами они не приехали.

Два раза она ездила к ним в Бё. В гости. В первый ее приезд – ей тогда было десять лет – они договорились, что она будет звать их дядей и тетей.

– Ведь так оно и есть на самом деле, – сказала Кьерсти. Так она их теперь и звала.

Когда-то в Бё у Кьерсти все было иначе, чем в Стренгельвоге у Элиды. Кьерсти писала стихи и читала их вслух. Там были книги. Рейдар интересовался политикой и судами. Он хорошо зарабатывал, занимаясь фрахтом.

Но все изменилось. Или она просто не помнила, как было на самом деле? Кьерсти и Рейдар были заняты своими делами. Может, она сама придумывает себе свои огорчения? Во всяком случае, теперь она была уже слишком взрослая для этого.

Они стали чужими.

Она была только гостья.

Просить их о чем-либо было немыслимо. Как бы она объяснила это Элиде?

Велосипед был ее первой собственной крупной вещью. Когда у Йордис накопилась уже почти вся сумма, она увидела объявление в газете. Ханс Улаи был дома и наблюдал за ней через плечо.

– И сколько же тебе не хватает? – улыбнулся он.

Йордис назвала цифру, он молча встал и пошел на второй этаж за деньгами. Это было так поразительно, что она не знала, как ей к этому отнестись. Элида, конечно, не станет возражать, если она возьмет у Ханса Улаи деньги. А вот Агда? Но может, когда-нибудь и Агда тоже получит от него деньги?

Ханс Улаи говорил мало. Когда он был дома, Йордис никогда не знала точно, в какой комнате он находится, его было не слышно. Что-то в нем смущало ее, но она никому об этом не говорила.

Тем не менее она поблагодарила его и взяла деньги.

Как только черный велосипед оказался дома, все остальное уже потеряло свое значение. Она ездила на велосипеде, и мрачные мысли улетучивались сами собой. Оставались позади, как ветерок между шинами и гравием. А как быстро на нем можно было ездить!

Элида считала неразумным выкидывать столько денег на велосипед, когда требуется много всего другого. Однако учитель Сёберг, у которого Йордис служила, поддерживал ее с первого дня, как только узнал о ее планах купить велосипед.

– Человеку важно иметь перед собой одну или две цели, – сказал он. – Ты купишь велосипед, это так. Но тебе нужно также уехать из дома, приобрести специальность. Ты согласна? Я выдам тебе аттестат и хорошую рекомендацию, и ты сможешь поступить учиться. Может, в Высшую народную школу в Кабельвоге?

Йордис была бы не против, но учение стоило дорого.

– Для девушки это, считай, потерянное время, – сказал Ханс Улаи. – Она так или иначе выйдет замуж. Во всяком случае, ты, Йордис. Ты такая хорошенькая! Зачем тебе тратить драгоценное время на то, чтобы сидеть, уткнувшись носом в книги?

Элида промолчала. И это заставило Йордис думать, что она не согласна с Хансом Улаи. Однако лишних денег у Элиды не было. И если Йордис пойдет учиться, значит, Агда тоже должна иметь такую возможность. Не говоря уже об остальных детях Элиды, которые перебивались как могли. Элида часто говорила об этом.

– Какое счастье иметь хороших детей, которые способны сами себя содержать!

Йордис никогда не приходило в голову просить у Элиды что бы то ни было, что та могла бы дать только ей.

Зато теперь она сама собой распоряжалась и могла ездить на велосипеде куда хочет. Потому что отныне она с велосипедом не разлучалась никогда и нигде. Ни с кем не посоветовавшись, Йордис приняла решение. Она уедет из дому! Все равно куда.

А пока что она ехала в Мюре, чтобы отправить с пароходом письмо. В нем она писала, что рада, что Нора и Андор Педерсены, которые держат на Хамарёе лавку и дом для приезжих, согласны взять ее к себе на работу.

* * *

Мыть и убирать Йордис умела. Все дочери Элиды это умели. И если Нора Педерсен и ценила что-то в людях, то прежде всего это. Большой белый дом Педерсенов стоял у дороги. В саду, обнесенном белым штакетником. Йордис велели поставить велосипед в дровяной сарай, как в этих местах называли сарай для торфа. Сама же она получила отдельную комнатку на чердаке под самой крышей.

Моря отсюда было почти не видно, его заслоняла целая армия всевозможных деревьев. Летом одурял аромат цветов. Даже свет здесь был зеленоватый, затененный шиповником и черемухой.

На кладбище некуда было укрыться от запаха цветов. Йордис чихала. Но жаловаться не приходилось, ведь цветы были очень красивы. Цветы, цветы. Фру Педерсен, идя с нею между могилами, давала ей указания по прополке. Йордис была вынуждена признаться, что не знакома с такой работой.

– Ты быстро научишься. – Фру Педерсен вздыхала, показывала и объясняла.

Здесь, в Оппеиде, неухоженные могилы считались таким же позором, как для Элиды невымытые к Пасхе стены и потолок. Весь день Йордис чихала, пытаясь выполоть из зелени только то, чего там не должно было быть. Фру Педерсен, напевая, следила за ее работой. Однако она не сделала ни одного замечания, хотя, конечно, не могла не заметить кое-какие недостатки.

Когда работа была закончена и Йордис выбросила за ограду последнее ведро вырванных одуванчиков и сныти, она обнаружила, что фру Педерсен разговаривает у ворот с каким-то парнем. Йордис не решилась сразу подойти к ним, ей не хотелось мешать их беседе, но фру Педерсен сама позвала ее:

– Йордис! Познакомься, это Ханс Кристиан!

– Здравствуй! – сказала Йордис и подала ему руку.

– Здравствуй! – ответил этот Ханс, не спуская с нее глаз. Лицо у него было как на картинке в журнале. Большие удивленные глаза, словно он в первый раз видел человека.

– Ханс – сын маляра Ханссена и его жены Ольги, – сказала фру Педерсен, как будто Йордис знала уже всех жителей Оппеида.

Йордис три раза чихнула. Носовой платок был уже такой мокрый, что его нельзя было доставать при посторонних. Она шмыгнула носом, не зная, куда деваться.

Зато Ханс знал.

Он вынул из кармана выглаженный сложенный платок и протянул ей.

– Нет ничего хуже летнего насморка, – сказал он.

– Я не больна, я только чихаю, – объяснила Йордис и с благоговением чихнула в чистый платок.

По-прежнему растерянная, она стояла на дороге с платком в руке. Нельзя же вернуть ему платок, в который она только что высморкалась.

– Я выстираю твой платок и тогда отдам, – быстро проговорила она.

Он кивнул.

– Рад был тебя выручить.

– А как же иначе! – сказала фру Педерсен и пошла к заросшей травой дороге.

– Это твой велосипед? – спросил Ханс и показал на ее велосипед, прислоненный к изгороди. Фру Педерсен повесила на руль пустую корзинку из-под цветов и инструменты.

– Да! Я его ужасно люблю!

Он засмеялся. Зубы у него были крупные и белые, как занесенные снегом каменные тумбы на обочине дороги. Только красивее.

– А кого еще ты любишь?

Он позвонил в звонок и положил руку на сиденье.

– Никого! – Она хотела потянуть велосипед к себе, но он ей помешал.

Фру Педерсен уже вышла на главную дорогу.

– Мне нужно ехать, меня ждет фру Педерсен, – сказала она и схватилась за руль. Но он ее опередил.

– Можно, я поведу велосипед?

– Да.

И получилось, что, идя рядом с ним, ведущим велосипед, она оказалась как будто посторонней. Время от времени она чувствовала на себе его взгляд. Однако упрямо не поднимала глаз от земли. На дороге было много колдобин и луж, которые следовало объехать. И он объезжал. Как будто знал, как она боится, что грязь попадает на сетку или на сумку.

– Ты часто убираешься на кладбище? – помолчав, спросила она.

– Нет, иногда я помогаю маме поливать цветы, если у нее самой нет на это времени.

– У вас в Оппеиде все так ухаживают за могилами, как фру Педерсен и твоя мама? – спросила она.

– Да, главным образом женщины.

Что еще можно сказать? Ей хотелось поскорее уехать от него. Идти рядом было неправильно.

– Поедешь в субботу на танцы в Транёй? – спросил он.

– Не-ет… – протянула она. – Я тут никого не знаю. Только что приехала.

– Зато я знаю! Тебе нужно со всеми познакомиться!

– Может быть, и поеду. Если меня отпустят…

– Я могу крутить педали, а ты сядешь на раму.

– А велосипед выдержит двух человек?

– Конечно! Все велосипеды сделаны так, что они могут выдержать двоих.

– Правда? Это мой первый велосипед. А туда далеко?

– Нет, на велосипеде не больше получаса или около того.

– А у тебя нет своего велосипеда?

– Нет, мне не до велосипеда, я осенью начну заниматься в Высшей народной школе в Кабельвоге.

– Правда? Это дорого?

– Ужасно дорого. Но учиться надо. Надо приобрести специальность, иначе ничего в жизни не добьешься.

Когда они уже почти догнали фру Педерсен, он наклонился к Йордис через руль:

– Значит, договорились? Я зайду за тобой к Педерсенам в семь часов. И мы поедем на танцы. Будет весело!

Дорогой Ханс – дорогая Йордис

Оппеиде, Хамарёй. 18-10-1939

Дорогой Ханс!

Вот и пришла зима, сегодня ночью выпало много снега. А сколько еще выпадет! Но это не имеет значения. Здесь все равно очень красиво.

В четверг я была в кино и смотрела «Викторию», фильм очень хороший, хотя что-то и пропало. То же можно сказать и о другом фильме, который нам показали. Так бывает.

Милый, не скучай, пожалуйста, в Кабельвоге. Лучше найди себе там девушку на время занятий. Ведь все равно, когда ты вернешься домой, мы опять будем вместе. Правда?

Твоя Йордис

Воган, Высшая народная школа. 11-11-39

Дорогая Йордис!

Надеюсь, ты разбираешь мои каракули, я царапаю, как курица лапой.

Спасибо за встречу! Здорова ли ты? Все ли тебе нравится и не слишком ли ты тоскуешь по дому? Поверь, я знаю, каково это, ведь я тоже тоскую по дому.

Я чудом успел в тот вечер на автобус. Интересно, узнала ли Нора Педерсен, что я был у тебя? Хороший получился вечер, верно? Кофе, который я тогда пил, был моим последним кофе на Хамарёе теперь уже до Рождества. Это точно.

Что ты знаешь о Турстейне? Подает ли он признаки жизни? Не сердись за мой дерзкий вопрос.

Дел у меня сейчас по горло. Надо написать три сочинения, а я пока написал только два. Осталось самое трудное. Тема – «Поиски овец». Там должны быть описания, а что тут напишешь. Ведь я никогда не искал овец. Ладно, хватит об этом. Сколько молодых людей приехало к вам заниматься на навигационных курсах? И все они будут жить у вас?

Жаль, что тебя нет сейчас рядом со мной, по радио передают такую хорошую музыку. У моего товарища в соседней комнате есть приемник. Мы открываем двери и слушаем, под музыку лучше работается. В Европе сейчас напряженная обстановка. Тяжело слушать новости оттуда.

Вот сейчас играют «Си-си-си», или как там это называется. И хочется мечтать о другой жизни.

Была ли ты на вечере в Молодежном клубе? Мне больше нечего тебе рассказать, может, тебе и неинтересна вся эта чепуха. Вот еще что – я каждое утро хожу на панорамную площадку и смотрю оттуда на Хамарёйскафтет. Ведь именно эта гора загораживает тебя от меня. Но это только на время.

Посылаю тебе свои самые нежные мысли! Напиши мне поскорее. У нас у обоих найдется, что рассказать друг другу.

Привет тебе, обнимаю.

Ханс Кр. Ханссен

Кабельвог. 26-11-39

Дорогая Йордис!

Как у тебя дела? У меня есть время написать тебе, потому что я болен и лежу дома. Все ушли в церковь, на прогулку или куда-нибудь еще. В доме очень тихо.

В субботу я на автобусе ездил в Свольвер. Через три недели нас ненадолго отпустят по домам. Понимаешь, как я этого жду?

Солнце уже зашло, оно показалось сегодня всего на пятнадцать минут. Наверное, последний раз в этом году, уж очень оно было низкое.

Вчера мы писали контрольную по математике, целых четыре часа. А к среде надо написать сочинение под названием «Письмо». Но это легко, с этим я справлюсь быстро. Поскольку я болен и сижу дома, я сделал уже все домашние задания, другие ученики их еще не сделали.

Видела бы ты воробышков, которые сидят на крыше, они такие красивые! Они прилетают сюда каждое утро.

Почему ты не подаешь признаков жизни? Может, тебе уже разонравилось жить на Хамарёе? Скоро Рождество, будет, надеюсь, весело. Ты здорова? Были ли у вас вечера в последнее время? Наверное, ждете до Рождества? У нас сегодня будет бал или просто праздник.

Много ли у вас снега? У нас все замело. В следующее воскресенье я поеду в Свольвер в гости к тете Руфи. Мне дали напрокат мотоцикл, так что прогулка будет отличной.

Получила ли ты письмо с фотографиями? Надеюсь, они не помялись? У меня есть пленка, можно будет напечатать новые. На одной из фотографий, как ты видишь, я стою на панорамной площадке. Там есть небольшой игрушечный домик. Меня сфотографировали на перемене. Видишь, я в школьном пиджаке, но это не важно, вид у меня задумчивый.

Знала бы ты, о чем я думаю!

Тысяча приветов.

Твой друг Ханс

NB!

Ты – как солнечный луч,

что блеснул из-за туч,

осветивши дорогу во тьме!

Я был слаб, но поверь,

стал я сильным теперь,

и судьба улыбается мне.

Ты – мечтанье, ты – сон,

и становится он

все прекраснее день ото дня.

Я тобою храним,

ты дыханьем своим

обожгла и согрела меня.

Ты еще так юна,

ты чиста, как весна,

как бутон, напоенный росой.

Вот и нежность свою

ты тому отдала,

кто зовется «единственный мой».

Ты – как солнечный луч,

что блеснул из-за туч!

И навеки твоим

озарен я сияньем златым.

Финнесет, Кабельвог. 9-1-40

Дорогая Йордис!

Спасибо за последнюю встречу. Пишу тебе, пока у меня еще есть немного времени. Может, тебе интересно узнать, как прошло мое возвращение сюда? Погода была прекрасная, народу – тьма, и в автобусе и на пароме. Мы выехали из Скутвика в три ночи и в полдень были уже в Свольвере. В Скутвике Болсёй пригласил меня к себе, и я пробыл у них до отхода парома. Мы там повеселились. Но я был не в настроении и жалел, что нам с тобой пришлось расстаться. Однако попытаюсь взять себя в руки. Мне все кажется таким мрачным.

Нам с тобой почти не удалось поговорить в последний вечер перед моим отъездом. Почти. Ты, наверное, поедешь на Пасху домой? Ты сказала, что очень любишь свою мать. Значит, тебя не будет в Оппеиде, когда я туда приеду, и мне нечего радоваться. Совсем не то ты обещала мне летом, когда мы были в докторской усадьбе в тот вечер. Надеюсь, ты этого не забыла? Ты единственная, кому я доверился целиком и полностью. Не смейся надо мной, Йордис. Поверь, у меня душа обливается кровью, когда я думаю, что мы больше не увидимся. Ты сказала, что любовь – это страдание, и я это чувствую по себе. Я часто думаю, что если мы больше не увидимся, значит, судьба меня обманула. Ты не раз напоминала мне, что ты еще совсем юная, но ведь мы оба юные. Верно?

Мы многое доверили друг другу, так что теперь мы хорошо знаем друг друга, и я хочу лишь одного – чтобы ты была весела и счастлива. Я понимаю, – видел это по твоим глазам, – что ты пережила в жизни большое разочарование. Помнишь, я сказал тебе однажды, что вижу по твоим глазам, что ты была несчастна? Йордис, помни, первый поцелуй ты получила от честного парня. Напиши мне, когда ты уезжаешь. Ты единственная, с кем мне бывает весело и хорошо. Спасибо тебе за твою доброту.

Когда я был в Скутвике, мне там пообещали – правда, не совсем твердо, – что после окончания школы меня возьмут на работу в магазин Болсёя. Но сначала я еще должен навестить дядю в Вестеролене.

Слышал, что Турстейн ушел в море. Сейчас для этого не самое подходящее время. Всюду так неспокойно. Он писал тебе?

Не можешь ли ты немного повременить с отъездом?

Мне до окончания осталось меньше двух месяцев. Это пустяки. Напиши скорее!

Твой верный друг Ханс

Оппеиде. 20-4-40

Дорогой Ханс!

Как ты понимаешь, я должна вернуться домой. Все так ужасно. Это невозможно понять. Немцы пришли внезапно и хотят захватить всю нашу страну, вплоть до Нарвика. Не понимаю, как те, кто должен нас охранять, не видели этого раньше? По-моему, Педерсены не понимают, что мне надо вернуться домой к родным, они только говорят, что скоро мы будем мыть дом перед приездом к нам конфирмантов. Они, конечно, добрые, но странно, что даже такие старые люди думают только о своей выгоде. Здесь все говорят о немцах, но так, словно их самих это не касается. Словно то, о чем говорится в газетах, – это ошибка.

Я слишком неопытна, чтобы в этом разобраться. Не могу поверить, что сама участвую в войне, ведь мне только-только исполнилось восемнадцать! Что, интересно, со всеми нами будет? Надеюсь, что там, где ты находишься, не опасно? Тебя вызовут на медицинскую комиссию?

Твоя Йордис

Стренгельвог. 23-4-40

Дорогой Ханс!

Я очень волнуюсь, что от тебя давно нет писем. Я отправила тебе письмо и открытку, но ответа не получила. На тебя это не похоже…

У нас ходят страшные слухи о том, что случилось в мае в Бьерквике. Говорят, будто это не немцы, а англичане прибыли туда на военных кораблях и поубивали ни в чем не повинных людей! И что шведы позволили немецким солдатам, переодетым в форму Красного Креста, перейти к нам через границу. Теперь уже ничему нельзя верить. Ханс, почему люди так жестоки?

Сейчас вечер Иванова дня, я сижу одна и пишу тебе это письмо. Мамы нет дома, Ханс Улаи лег спать, сестра Агда гуляет с молодежью, и дует отвратительный северный ветер с дождем, но ведь я привереда. Мы хотели пойти в поход, Турстейн, я и еще несколько человек. Но я отказалась. Да, Турстейн вернулся домой через неделю после моего приезда.

Может, ты меня забыл и потому не пишешь? Я не очень доверяю парням, ведь чем меньше доверяешь, тем меньше и разочаровываешься.

Но, может быть, ты уже не в Мелбю? И не получил моего письма? Не понимаю, почему ты не пишешь? Если я и теперь не получу ответа, то это мое последнее письмо тебе.

Я понимаю, что твое молчание – ничто по сравнению с гибелью молодых парней, убитых в Нарвике, когда были торпедированы «Эйдсволл» и «Норге». У них тоже были девушки, которых они любили.

Немцы до основания разбомбили Будё. И больницу и аэродром. Погибло много народу. Милый Ханс, надеюсь, что тебя там не было! Мне хочется получить от тебя весточку и услышать, что эта воина скоро кончится.

Нежный привет.

Йордис

Онгстад. 4-7-40

Дорогая Йордис!

Ты не поверишь, но я в ужасе, что ты не получила моего письма, которое я отправил тебе почти месяц назад. Представляю себе, что ты могла подумать, когда и без того все так плохо!

Не проходит дня, чтобы я не думал о тебе. Не сердись на меня! И поверь, что я тоже ждал от тебя писем. Из дома тоже ничего не было. Ни слова. Между, прочим, я послал тебе фотографии, которые были сделаны во время нашей с тобой прогулки. К счастью, у меня есть по пять копий каждого снимка. Теперь я отправлю их заказной почтой и надеюсь, ты их получишь даже в такое беспокойное время. Я тот же, каким был всегда.

Должен рассказать тебе жуткие новости, которые узнал от дяди Рудольфа, когда он вернулся сюда с Хамарёя. Ленсмана Вита арестовали за «саботаж»! Этого следовало ожидать. Его жена и остальные члены семьи предстали перед «военным судом».

Немцы не дают нам вздохнуть.

Ты пишешь, что собираешься в поход с Турстейном и другими ребятами и что ты знаешь, как я к этому отнесусь. Надеюсь, когда ты получишь это письмо, твое отношение ко мне изменится. Ведь я такой же, каким был всегда.

Извини, что я иногда пишу на ландсмоле[15], здесь, в Высшей народной школе, мы пользуемся в основном этим языком.

Твой друг Ханс

Хамарёй, Утеиде. 24-8-40

Дорогая Йордис!

Спасибо за письмо, оно добиралось до меня почти месяц. Это потому, что я забыл дать тебе мой новый адрес. Я сейчас плаваю на теплоходе «Хадсель», наш маршрут – Вест-Лофотен – Верёй – Рёст – Свольвер. Меня отпустили домой на несколько дней на конфирмацию сестры Гудрун.

Посылаю тебе несколько фотографий. Групповая – это Высшая народная школа. Благодаря нашим «друзьям» из Германии мы неожиданно быстро окончили ее без всяких экзаменов. Им просто понадобилось здание школы. На Хамарёе без тебя очень грустно.

На борту теплохода тоже не веселее. Я часто спускаюсь в каюту. Там у меня рядом со спасательным поясом, вернее, со спасательным жилетом, без которого в эти времена не обойтись, висит твоя фотокарточка. И ты и жилет благотворно действуете на меня. Если б не эта чертова война, мы бы летом часто встречались, потому что дядя дал мне на лето свой мотоцикл. Недавно я был дома и узнал, что Ханс Баккели погиб вместе со своим судном, оно было торпедировано на пути в Англию. Ужасно его жалко. Дядя Людвиг, который был начальником порта в Вардё, уехал в Англию вместе с правительством, и мы вот уже много месяцев ничего о нем не знаем. Немцы захватили и местные пароходы, и военные транспорты. Два судна в Салтене и одно, ходившее по маршруту Берген – Киркенес.

До того как я вернулся домой, у нас почти каждый день шел дождь и было пасмурно. Но сейчас погода хорошая и деревья еще не облетели. Впрочем, вскоре я уже возвращаюсь на свое судно. Подъем у нас бывает в шесть утра, а ложимся мы в двенадцать ночи.

Нежный привет.

Ханс

Мой адрес: Хансу Кр. Ханссену, теплоход «Хадсель», Свольвер.

Виньегорден. 16-9-40

Мой дорогой Ханс!

Знаю, что ты ждешь моего письма. Признаюсь, я нехорошо вела себя, но, понимаешь, мне захотелось чуть-чуть тебя проучить, чтобы в следующий раз на мои письма ты отвечал немного быстрее.

Я все еще в Бё и останусь тут еще на месяц, однако зимой буду жить дома. Там нужна моя помощь. Сегодня я собирала бруснику и, пока была в лесу одна, вспоминала, как все было иначе в это же время год назад, когда мы с тобой только недавно познакомились.

Зря ты в такие времена нанялся на «Хадсель»! Говорят, немцы прочно у нас обосновались. Я боюсь, как ты выдержишь такую работу, ведь тебе приходится слишком мало спать. Всего шесть часов в сутки, а этого недостаточно.

Известие о гибели на войне Ханса Баккели очень огорчило меня. Надеюсь, на Хамарёе больше никто не погиб? Мне кажется чудом, что все наши близкие, и в Осло и здесь, на Севере, живы и здоровы. Мой брат, к счастью, вернулся из этого ада целым и невредимым.

Спасибо тебе за красивую фотографию. Я сразу же поставила ее на свой ночной столик. Всего тебе самого доброго.

Обнимаю.

Йордис

Стокмаркнес. 22-9-40

Дорогая Йордис!

Спасибо за письмо, которое я получил сегодня утром. Странно, что тебе захотелось меня проучить и ты тянула с ответом, хотя сама с таким нетерпением ждала письма от меня. Мы уже два раза обошли вокруг Вестеролена, идем в третий раз. Я сходил на берег в Мюре. Теперь наш маршрут изменился, и мы идем в Вестеролен.

Ты – мой единственный свет. В первую ночь, когда мы шли мимо ваших мест, я сидел на палубе, и знаешь, что я увидел?

Твою звезду, Йордис!

Помнишь звезду, которую я назвал твоей? Ее сверкание очаровало меня. И вдруг я почувствовал себя таким одиноким, таким покинутым, что даже заплакал.

Меня вспугнул гудок, который пароход дал перед прибытием в гавань.

На другой день я был свободен, поэтому решил навестить своего дядю в Онгстаде. Мы с ним ездили на рыбалку и ночевали в домике в горах. Развели в очаге огонь, сварили кофе. Было здорово, но в глубине души я мечтал, чтобы вместо дяди со мной была ты.

Дядя обещал дать мне на лето свой мотоцикл. Но когда ждешь, время тянется особенно медленно. Надеюсь, ты разберешь мои каракули, от грубой работы мои руки совсем задубели. Пишу на тумбочке, а ее не поставишь как нужно.

Дом моих родителей в Оппеиде уже почти готов. Все самое необходимое в нем поместится, а остальное конфисковали эти чертовы немцы.

О дяде Людвиге мы не слышали с тех пор, как он с правительством уехал в Англию. Но надеемся на лучшее. Я встретил Нору Педерсен, и она первым делом спросила о тебе. Она ждет, что ты ей напишешь, они хотят знать, как ты живешь. Им тебя не хватает. Она напевает все ту же старую мелодию. По-моему, она сама этого не замечает. Смешные люди.

Нежный привет.

Ханс

Отвечай скорее!

Стренгельвог. 2-1-41

Мой дорогой-дорогой Ханс!

Спасибо за твое доброе письмо и за приветы, полученные через Турстейна. Если бы я знала, что твой пароход будет в пятницу в Мюре, я бы туда приехала. Мне так хочется поговорить с тобою наедине.

О, Ханс, я мечтала, чтобы между нами все было как раньше, но боялась, что тебе нужна совсем не такая девушка, как я, однако теперь я понимаю, что ты любишь меня по-настоящему, и я постараюсь ответить на твое чувство. Ясно, что теперь я не смогу быть счастливой с Турстейном.

Мне странно думать, что из-за меня ты провел столько бессонных ночей. Простишь ли ты мою злость и жестокость по отношению к тебе? Я искренне в этом раскаиваюсь.

Я собираюсь поехать в Бё, туда, где я служила раньше, хотя знаю, что ничего хорошего меня там не ждет – хозяйка в Бё старая и придирчивая. Но и здесь мне тоже больше не нравится. Ханс, верь мне, я люблю тебя. Посылаю тебе свои самые нежные мысли и приветы.

Йордис

Стокмаркнес. 28-1-41

Дорогая Йордис!

Спасибо за письмо, я так его ждал, что помчался в каюту и запер дверь, чтобы никто не помешал мне его читать. Я боялся, что тебе не понравится мое последнее письмо, что ты решишь, будто я чем-то недоволен. И напишешь мне об этом.

Но, дорогая, я только хотел, чтобы ты поняла, что грызет мое сердце и не дает мне покоя, я не мог скрыть это от тебя. Поверь мне, я так тебя люблю, что моя жизнь и судьба зависят только от тебя!

Ради твоего счастья я даже готов признать, что вы с Турстейном должны быть вместе. И от всего сердца желаю, чтобы ты была счастлива. Прости меня, если я «тиранил» Турстейна и пытался отбить тебя у него. Если моя жизнь не оборвется внезапно, я приду к тебе, чтобы увидеть собственными глазами, что у тебя все хорошо.

А пока мне очень непросто. Люди, с которыми я общаюсь каждый день, видят, как я изменился. Аксель, с которым ты познакомилась, когда мы сидели у меня в каюте, спросил однажды, что со мной происходит. Почему у меня несчастный вид. Почему я перестал насвистывать и петь, как обычно. Перестал разговаривать с товарищами в свободное время и предпочитаю завалиться спать.

Если бы он знал! Моя единственная радость – это письма от тебя. Если я перестану их получать… Не дай погаснуть этой последней искорке. Как досадно, что ты не застала в Мюре наш пароход. Здесь сейчас такая метель, что невозможно выйти на палубу.

Нежный привет.

Ханс

Стренгельвог. 16-3-41

Мой дорогой Ханс!

Большое спасибо за твои письма, поверь, я даже испугалась, когда получила сразу два.

Только что я закончила мыть посуду и убирать после обеда. Я сегодня спала до часа, потому что прошлую ночь не спала совсем. Мы ходили в домик в горах. Жаль, что тебя не было с нами, было очень здорово. Мы хотели там заночевать, но, когда мы развели огонь, постели стали такими влажными, что на них нельзя было спать. Поэтому ночью мы долго ждали, когда выйдет луна и мы сможем отправиться домой. Погода была ясная, лыжня хорошая, я шла и думала, как было бы хорошо, если бы мы с тобой оказались там только вдвоем.

Я поеду в Бё в марте, хоть мне этого и не хочется. Но я не могу оставаться здесь, в Стренгельвоге, потому что здесь мне не избежать встреч с Турстейном. Как бы мне хотелось, чтобы эта бесконечная война уже кончилась. Тогда все стало бы по-другому. Желаю тебе всего самого хорошего.

Нежный привет.

Твоя Йордис

Сортланд. 26-3-41

Моя дорогая, любимая Йордис!

Я получил из дома телеграмму, родители не знают, где я. Им хочется, чтобы я перестал плавать. Наверное, из-за того, что они боятся повторения случившегося в Свольвере, когда там были англичане. Ты знаешь, там было потоплено много судов, в том числе и пассажирских. Так что, возможно, я спишусь на берег уже после следующего рейса. Сейчас наше судно используют главным образом для перевозки войск. Каждый рейс пароход бывает битком набит немцами. Некоторые ведут себя нахально и смотрят на нас свысока. И требуют себе всего самого лучшего, не задумываясь, есть это или нет.

У нас был шторм. Утром я нашел уже приготовленный десерт валявшимся на пороге. В каждой формочке осталось по капле. Пришлось готовить новое угощение.

На борту у нас грустно из-за событий в Свольвере. Хочу сразу написать и домой, чтобы мои родные не думали, что нас разбомбили и я убит. Я жив и здоров, но каждую ночь сплю в спасательном жилете.

Говорят, будто наше судно поставят на прикол из-за отсутствия топлива или прекращения пароходного сообщения. От нас многое скрывают. В последнее время нам только перед самым рейсом сообщают, куда мы пойдем. По-моему, что-то готовится. Лишь бы война поскорее кончилась! Тогда бы все стало по-другому! Тяжело думать, что самое страшное еще впереди. Спешу закончить. Пароход свистит перед Стокмаркнесом.

Нежный привет.

Ханс

Виньегорден. 11-4-41

Дорогой Ханс!

Интересно, как ты провел Пасху? Мне казалось, ты уже должен был расстаться со своим «Хадселем» и встретить Пасху свободным человеком. Но, может, после Пасхи ты снова начнешь плавать?

Господи, что у нас за погода! Я вышла в три часа, ярко светило солнце, и я думала, что меня ждет приятная прогулка, но все получилось наоборот. Примерно такая же погода была, когда мы с тобой ими из Стренгельвога в Мюре. Помнишь?

О, Ханс, мне стало здесь так тяжело, что порой я не уверена, что выдержу до конца. Мне так одиноко! Я живу с двумя стариками, и по вечерам мне даже не с кем поговорить. С моими прежними подругами мне теперь скучно. Некоторые из них сдружились с немцами. Воистину, в какое опасное время мы живем!

Дорогой Ханс, я счастлива, что ты меня любишь. Но мне кажется, что по-настоящему я не стою твоей любви. По-моему, у меня тяжелый характер, и я редко бываю чем-нибудь довольна.

Жду весны, мечтаю поговорить с тобой. Письма приходят так редко. А я только ими и живу.

Надо идти готовить ужин, уже половина восьмого.

Милый Ханс, мы поели, все хорошо, но я очень устала. Я ведь привыкла рано ложиться спать. Наверное, в Трондхейме уже весна, ведь он гораздо южнее? Думаю, ты замечаешь разницу, у нас тут, на Севере, еще настоящая зима. Я давно не получала писем из дому, надеюсь, что получу завтра.

Как дела на Хамарёе? Передай всем от меня привет. Ну, любимый, все мысли мои только о тебе. Нежный привет, обнимаю тебя.

Йордис

Теплоход «Хадсель», Финнснес. 28-1-41

Дорогая Йордис!

Вот уже несколько недель наше судно – единственное, которое ходит до Киркенеса. Компания «Норденфьельд» потеряла два своих парохода. Один из них сел на мель и затонул. Другой, «Рюфюльке», был торпедирован на пути из Бергена в Трондхейм.

Нам не разрешают слушать английское радио, так что мы мало что знаем, кроме того, что видим и слышим каждый день. Это понятно. Надеюсь, мое письмо минует цензуру, а то эти строчки обязательно вычеркнут.

Наш пароход битком набит немецкими солдатами. Боюсь, что в автобусе будет давка. Примерно сто пятьдесят человек, чего стоит только прокормить эту стаю «волков». Мы будем ходить по этому маршруту три месяца, то есть до конца мая. А тогда я уже смогу начать думать об отпуске.

Грустно было узнать, что твои подруги спутались с немцами. Неужели они настолько глупы, что не понимают, сколько смертей и разрушений принесли нам эти парни? Лучше бы думали о славных, честных норвежских парнях, которые борются за нашу свободу. Ты должна найти себе другую компанию, Йордис.

Когда мы придем в Трондхейм, я смогу забрать костюм и пальто, которые купил там в прошлый раз. Трудно покупать столько вещей в наше время. Это так дорого. Но каждому нужны свои радости.

Ты пишешь, что тебе кажется, будто ты недостойна моей любви, но я не могу этого понять. Для меня ты единственная. Мне становится грустно, когда ты говоришь, что не удовлетворена своей жизнью. Впрочем, я тоже мечтаю о весне и мире. Ты жалуешься, что от одного моего письма до другого проходит слишком много времени, но я не всегда могу сесть за письмо, к тому же почта работает очень плохо.

Не грусти, Йордис.

С нежным приветом.

Ханс

Виньегорден, май, вторник, вечер. 41

Мой дорогой Ханс!

Большое спасибо за письма и за брошку, которую я получила в прошлую среду. Мне стыдно, что я не написала тебе раньше, но, к сожалению, я была очень занята в последнее время, у нас была генеральная уборка.

Милый Ханс, поверь, я очень обрадовалась твоему подарку, такие брошки никогда не выходят из моды, а какая красивая филигранная работа! Должна признаться, что у тебя хороший вкус, ты покупаешь очень красивые вещи. Если бы ты был здесь, я бы тебя обняла.

Ну и погода стоит у нас, трудно поверить, что уже вторая половина мая. Я читала, что на Юге из-за войны не разрешили устроить демонстрации с нашим флагом, но у нас здесь демонстрации были. Говорят, будто немцы так прочно обосновались в Нарвике и Харстаде, что там для норвежцев уже нет места.

У нас все время идет снег, метели такие, что страшно открыть дверь. Надеюсь, эта погода и эта война продлятся не слишком долго.

Жду, когда по дороге можно будет проехать на велосипеде. Я не брала свой велосипед в Бё. Я им очень дорожу. Теперь такого велосипеда уже не купишь. Вообще-то мне нужны новые шины, но достать их почти невозможно, особенно для моего велосипеда. Придется, пока можно, латать старые.

Думаю, я все-таки поеду домой. Мне дадут расчет, как только мои хозяева найдут новую работницу, а это трудно – сейчас многим требуются работницы.

Дорогой Ханс, может, ты сумеешь освободиться и приехать ко мне ненадолго, когда я буду дома? Ведь тебе тоже нужен отпуск, даже если ты не спишешься с судна.

Недавно я была в магазине и купила себе туфли и материи на платье. Выбора почти нет, и все так дорого, что купить невозможно. Сегодня опять плохая погода. Я сильно простужена, и у меня так болит голова, что пришлось лечь. Мне нужен отдых, но я должна отнести это письмо в Скаген, если хочу, чтобы оно ушло с завтрашним пароходом.

Я рада, что лето проведу дома. Работы там много, это правда, но приятно для разнообразия поработать на поле. Уже очень давно я не жила дома подряд целое лето. Сейчас я кончаю писать это письмо, но все мои мысли с тобой. Нежный привет.

Йордис

P. S. Адрес моей мамы: Элида Кнудсен, Стренгельвог в Вестеролене.

Сортланд. 11-7-41

Моя дорогая Йордис!

Ты, наверное, думаешь, что я испарился или забыл тебя? Ни то, ни другое, дорогая. Я послал тебе телеграмму из Киркенеса, когда мы оказались там в минной ловушке, русские наставили мин уже после того, как мы вошли в гавань. Но, как видишь, теперь мы с товарищами уже вырвались оттуда. Я очень устал, потому что мы не спали от Киркенеса до Трумсё. Говорил с «шефом» об отпуске, он обещал отпустить меня, как только найдет мне замену. Но в наши времена это не так-то просто.

Он хочет, чтобы я перевелся на другой пароход в качестве второго кока. Но я соскучился по тебе, хочу получить отпуск и приехать к тебе.

Надеюсь, что, пока идет война, мне не придется больше ходить в Киркенес. Это ужасно, поверь мне. Сейчас я не могу больше писать об этом. Надеюсь, ты понимаешь, почему ты ничего обо мне слышала. Когда я был там, почтовое сообщение не работало. Немцы не впускали и не выпускали ни одно судно. Дороги тоже были перекрыты и не пропускали машины. Война – это ад, хотя я ее почти не видел.

У меня есть банка настоящего кофе для твоей мамы. Я не могу послать ее почтой, от посылки будет пахнуть кофе, а посылать такие вещи считается теперь преступлением. Мне хотелось написать тебе так много, все, чем полна моя голова, но я слишком устал. Все последнее время я жил в какой-то вечности, которой не было ни конца ни краю. Признаюсь, мне было страшно.

Нежный привет.

Ханс

Стренгельвог, воскресенье. 30-11-41

Мой дорогой Ханс!

Ну вот, скоро уже неделя, как ты уехал, но, наверное, до сих пор еще не попал домой. Погода была ужасная. После твоего отъезда дождь так и не прекращался. И сильный ветер. Я все время думаю о тебе и почти каждую ночь вижу тебя во сне. Очень надеюсь, что мы скоро опять будем вместе.

Хочу сказать тебе, что в Лангнесе продается дом за две тысячи крон. Но это только дом, без земли, его надо оттуда перевезти. Дом совсем новый. Дорогой Ханс, ты знаешь, как я мечтаю, чтобы у нас с тобой был свой дом.

На той неделе я кончу прясть шерсть тебе на кофту. Но не могу обещать, что успею связать ее к Рождеству, потому что перед Рождеством бывает много работы по дому, ты сам знаешь.

Я благополучно добралась из Алсвога. Когда я миновала болота и пришла к сестре Хельге, было еще довольно светло. Там я переночевала. Домой попала только на другой день. Уже тогда дул сильный ветер, но дождь начался, когда я была уже дома. С тех пор он так и льет. В пятницу я была в Мюре, отправляла мамино письмо, которое ей непременно хотелось послать в тот день. Мы опоздали на почту, вот мне и пришлось идти в Мюре. Я вымокла насквозь, хотя на мне был мамин плащ и зюйдвестка. Отвратительная погода, ничего не скажешь.

Дорогой Ханс! Только что получила от тебя телеграмму и знаю, что ты уже дома, спасибо за сообщение! Если хочешь, купи то, о чем мы говорили, нам все равно это понадобится.

Не забудь поблагодарить твою маму за ягоды, которые она нам прислала. Дорогой, мне так тебя не хватает, для меня существуешь только ты!

Всего тебе доброго, я жду тебя обратно.

Нежный привет. Обнимаю и целую тысячу раз.

Твоя Йордис

Война и кухонный стол

Седьмого декабря 1942 года Йордис и Ханс пришли из Нююрда от Хельги и Альфреда накануне вечером. Теперь они сидели на кухне у Эрды и Бьярне в Ведхёггане и наслаждались покоем, пока старшие дети играли в снежных сугробах. Бьярне раздобыл настоящего кофе, а Эрна напекла венской сдобы на домашнем масле. Они держали двух коров и несколько овец. В те времена это было большим подспорьем. Целинные земли в Нююрде и Ведхёггане отдавали молодым, которые хотели на них работать. В этих местах людям всегда приходилось работать руками. И на земле и на море. Говорить об этом было не принято. Хотя кое-кому приходилось, кроме того, работать и в конторе, как, например, Бьярне.

Йордис через стол смотрела на Ханса. Кажется, он уже забыл их вчерашнюю ссору. За столом он был внимателен и протянул блюдо Эрде, которой было до него не дотянуться. Открытое, веселое лицо. Прядь темных волос упала на лоб и вздрагивала при каждом слове. Широкая улыбка поражала своей неожиданностью. Словно Ханс хранил ее для особых случаев.

– У тебя достаточно детских вещей? – спросила Эрда у Йордис.

– Хельга отдала мне вещи после своих детей. Кроме того, Комиссию по снабжению наконец уведомили о моем переезде из Бё. Меня поставили на учет в Экснесе, и теперь я могу получить карточку на промышленные товары, – сказала Йордис.

– Между прочим, а вы знаете, что теперь я ведаю здесь всеми карточками? – засмеялся Ханс.

– Тебе повезло, что ты получил место в Комиссии по снабжению вместе с Бьярне, ведь Йордис после родов больше не сможет работать на почте, – заметила Эрда.

– Эрда, твои булочки просто тают во рту, – сказала Йордис, собрала пальцами золотистые крошки и отправила их в рот.

– Бери еще, тебе надо есть за двоих! Не стесняйся, для детей я отложила, они свое получат, когда придут с улицы. – Эрда улыбнулась. Глаза ее сияли. Словно там, где была венская сдоба, не могло быть никакого горя.

– Что вам помешало купить тот дом, который продавался? – спросил Бьярне и посадил на колени хныкавшего малыша.

Йордис не поднимала глаз от скатерти. Вышивка крестом растрепалась. Тому, кто видел ее впервые, трудно было понять, что на скатерти был вышит красный цветок.

– Его предстояло перевезти, а у нас еще не было земли. Да и столько денег у нас тоже не было, – коротко объяснил Ханс.

Опять он говорит таким голосом, подумала Йордис. Он весь напрягся. Вот-вот взорвется. Ханс иногда говорил таким голосом. Например, вчера вечером. Когда она не хотела, чтобы он пошел к соседям слушать запрещенное радио.

– Разве ты не скопил немного денег, пока плавал?

Эрда задавала вопросы, не обращая внимания на то, каким голосом говорят люди.

– У нас было много расходов, – уклончиво ответил Ханс. – Но вообще-то у нас все не так плохо. Многим приходится куда хуже, чем нам. У нас, во всяком случае, есть отдельная комната в доме у Хельги и Альфреда, – прибавил он и взял булочку.

– Я слышала, что тот дом купил Турстейн, – продолжала Эрда. Она занялась тестом, которое подходило, прикрытое полотенцем. Эрда пекла хлеб даже по воскресеньям.

Йордис сидела как на иголках, не смея взглянуть на Ханса.

Зря Эрда произнесла имя Турстейна.

Тем временем Эрда вывалила тесто на кухонный стол и начала месить. К счастью, больше она ничего не сказала.

Ханс достал трубку и небрежно раскурил ее. Но промолчал.

– Турстейн хорошо зарабатывал, когда плавал, но посчитал, что надежнее работать на берегу, – сказал Бьярне.

– Он что, собирается жениться, раз купил дом? – спросила Эрда, стоя спиной к ним.

– Кто его знает! – Бьярне отодвинул чашку подальше, чтобы малыш не мог до нее дотянуться.

– У него уже есть невеста? – так равнодушно спросил Ханс, что всем сразу стало любопытно, почему его это интересует.

– Все может быть. Он парень видный, а теперь молодые долго не ждут, – ответил Бьярне.

Йордис давно усвоила, что имя Турстейна упоминать нельзя. При посторонних Ханс еще кое-как сдерживался. Но наедине становился хуже овода, которого и отогнать трудно, и избежать невозможно.

В письмах он был совсем другим.

Может, так бывает всегда? В письмах люди бывают другими? А она сама? Неужели их письма – только ложь и обман?

– Ночью передавали что-нибудь новое? – тихо спросила она.

Это был пароль. Мужчины начали тихо обсуждать новости.

– Если вы не прекратите свою болтовню, вас заберут фрицы. А мы с Йордис останемся, она – с животом, а я – со своим сопливым выводком.

Слово фрицы Эрда произнесла тихо и презрительно, словно участвовала в движения Сопротивления. А накануне вечером, когда она пригрозила, что выследит и заявит на них, можно было подумать, что она работает на гестапо. Однако мужчины не обратили на нее внимание.

Может быть, они слушали радио в подполе или в хлеву. Йордис предположила, что они сидели на сеновале у соседа. Но это была тайна. Во всяком случае, вчера они вернулись домой только под утро.

– Невероятная история! Женщины на Юге нелегально мобилизовались. И стали распространять листовки, адресованные всем родителям. Они прятали их в пояса для чулок! А получившие передавали эти листовки новым властям. В результате министерство получило несколько корзин для белья, набитых письмами одинакового содержания! – Ханс даже разволновался.

– Что там было написано? – спросила Йордис.

– «Я не хочу, чтобы мои дети принимали участие в обязательных работах в молодежных организациях Нашунал самлинг[16], потому что цель этих работ противоречит моей совести», – тихо произнес Бьярне, словно читал вслух газету. У него была хорошая память.

– И они подписали эти письма своими именами? – спросила Йордис.

– Я так понимаю, что им пришлось их подписать, – ответил Бьярне.

– Неужели они не боялись, что их арестуют? Ведь недавно введено чрезвычайное положение? – удивилась Эрда.

– Можно арестовать пасторов или учителей, но нельзя арестовать всех родителей, – сказал Бьярне.

– Это верно, ведь тогда дети останутся беспризорными. А у немцев нет ни времени, ни желания заниматься этим самим, – усмехнулась Эрда.

Засмеялись и остальные. Не перестав, однако, оставаться серьезными. Что их всех ждет? Как долго еще продлится эта война? Кого можно считать другом, кто – «полосатый»[17], а кто – предатель? Даже здесь, в этом отдаленном уголке страны, могло произойти что угодно. Кто-то мог выдать тех, кто слушал английское радио.

– Будем надеяться, что не повторится тот случай, когда пятьсот учителей были отправлены в Киркенес на штрафные работы за то, что отказались учить детей по нацистским правилам, – вздохнул Бьярне и дал малышу чайную ложку. Малыш энергично застучал ею по столу.

– Да, я слышал об этом, когда плавал. В Трондхейме их натолкали в маленький «Шерстад», как сельдей в бочку, и всю долгую дорогу на Север почти не кормили. – Ханс покачал головой.

– Это для острастки. Но получилось наоборот. Помните, сколько тогда сразу возникло групп протеста? Они действовали не хуже. Теперь многие учителя уже вернулись обратно, а Квислинг бранится и говорит, что учителя навредили норвежскому народу, – засмеялся Бьярне и обмакнул сухарь в кофе.

Венские булочки он оставил гостям. Бьярне никогда не был большим охотником поесть. Это было видно по его высокой худощавой фигуре. Ребенок протянул руку за сухарем. На нем был свитерок и шерстяные штанишки, он так жадно сосал сухарь, что изо рта у него бежала слюна.

– Бьярне, следи, чтобы ребенок не испачкался! – сказала Эрда, не отрываясь от теста, словно у нее на спине были глаза.

– Самое страшное, что многое от нас не зависит, – сказала Йордис.

Неожиданно у нее в теле возникло беспокойство. Живот. Больно ей не было. Только слегка давило. Так же было и вчера вечером. Наверное, из-за ссоры с Хансом, хотя сегодня они оба делали вид, будто ничего не случилось. Он не терпел, когда она ему возражала. Сердился, словно она хотела его унизить. Но у нее не было такого намерения. Она только боялась за него и не хотела, чтобы он ходил слушать радио.

– Представьте себе, что некоторые парни захотели записаться в полк «Нурланд», чтобы их послали на Восточный фронт. Вот идиоты! – воскликнул Ханс.

– В армии Гитлера их считают героями, – хмыкнула Эрда.

Йордис подумала, что не любит героев, независимо от того, на чьей стороне они сражаются. Что-то ей подсказывало, что в любом случае от этого дурно пахнет. С первого дня беременности она стала остро реагировать на запахи. И с трудом находилась в комнате, где курили мужчины.

– Боюсь, в сегодняшнем мире у этих героев неопределенное будущее, – сухо сказал Бьярне.

Он редко повышал голос. Тем более без нужды. Йордис никогда не понимала, как они с Эрдой ладят друг с другом, уж слишком они были разные.

– Мне сегодня приснился страшный сон, – неожиданно, не подумав, сказала она.

– Ты его помнишь? – спросила Эрда.

– Да, немного, но главное, он был очень страшный.

– Расскажи, – попросил Бьярне и рукой вытер малышу рот.

Йордис помолчала и искоса взглянула на Ханса. Он ел булочку.

– Мне приснилось, что я находилась на пароходе, в который попала торпеда, однако мне удалось доплыть до берега. Со своим животом я с трудом перелезла через камни. А когда оглянулась, то увидела, что это не камни, а мертвые солдаты. И под каждым лежал такой же мертвый ребенок. Солдаты как будто прикрывали детей своими телами… Этакие ракушки. Но, видно, это не помогло. Дети все равно погибли. Я ползала вокруг и единственная во всем мире знала, что мертвые тела не могут спасти мертвых детей.

– Что ты имеешь в виду, говоря, что единственная это знала? – спросил Ханс и доел булочку.

– Просто знала, и все. Ведь я была там одна, – проговорила Йордис.

– Грустный сон, – сказала Эрда и бросила на противень тесто для первого хлеба.

– Я-то была живая…

– В твоем положении это вредный сон, – сказал Ханс.

– Человек не властен над своими снами, – заметил Бьярне.

– Скорей бы кончилась эта война! – воскликнула Эрда. – Все эти продуктовые карточки… Предписания и запреты…

Йордис глубоко вздохнула, потерла рукой спину и выпрямилась.

– Когда не будет карточек, мы с Хансом останемся без работы, – засмеялся Бьярне.

– Как бы то ни было, но нам еще не плохо, – тихо сказала Йордис.

Низ живота тянуло. Неужели подошло время? Она медленно встала и поблагодарила за кофе с булочками. Потом прошла в сени, чтобы взять анорак и сапоги. Ей хотелось выйти в уборную, чтобы побыть одной.

К хлеву вела скользкая тропинка. Синели сугробы, хотя было еще не поздно. Йордис шла раскинув руки, словно канатная плясунья. На невидимом канате.

Бьярне заботится о своей семье, подумала она. Построил дом, и хлев тоже совсем новый. Правда, они с Эрдой поженились еще до войны. С тех пор прошла как будто целая жизнь. Все это было до того, как она купила велосипед. До того, как начала работать у Педерсенов на Хамарёе. До того, как встретила Ханса.

Сидя в уборной, она снова почувствовала, что у нее внутри как будто что-то рвется. Здесь, у Эрды, рожать во всяком случае нельзя. Эрде хватает своих забот. Хельга обещала Йордис помочь при родах. А более надежного человека, чем Хельга, Йордис не знала.

Войдя в сени, она услыхала сердитый голос Эрды:

– Бьярне, ты должен известить власти, что у тебя есть сапоги! Немцы объявили, что это нужно сделать до четвертого ноября!

– И ждать, что они явятся и заберут мои последние сапоги?

– Бьярне прав, Эрда. Резиновых сапог теперь не достать. А искусственный материал и рыбья кожа для зимы не годятся, – заметил Ханс.

– Они не думают, что нам тоже нужна обувь. Для этих парней с большими ногами мои сапоги на вес золота. И не кричи об этом так громко, Эрда, – шепотом сказал он и вышел в сени с сапогами в руках. Они сохли возле печки.

– Но если ты встретишь немцев, они оторвут у тебя сапоги вместе с ногами! С чем ты тогда останешься? – прошипела Эрда в открытую дверь.

– С тобой! – хохотнул Бьярне.

– Тебе лишь бы смеяться. Но ведь правда, все, за что мы платим свои кровные деньги, в любую минуту может оказаться в этих жадных немецких лапах! – возмутилась Эрда, забыв, что хотела отчитать Бьярне.

– Альфред тоже не известил, что у него есть сапоги. На сапогах ведь не написано, заявлено о них или нет, – примирительно сказала Йордис.

– Альфред – рыбак! Он не может идти на промысел босиком. Бьярне – другое дело. Здесь у нас многие готовы стать полосатыми, они на кого хочешь донесут, – не сдавалась Эрда.

– Люди, которые зарыли свои ружья, рискуют куда больше, чем я, – сказал Бьярне и покосился на Ханса.

– Нам пора домой, – тихо сказала Йордис и положила руку на плечо Хансу.

– Почему? Ведь мы собирались побыть тут до вечера, – удивился Ханс. – Мы с Бьярне еще зайдем поболтать с соседом. – Он говорил громко.

– Ты не понимаешь? Мне нужно домой, – снова попыталась она.

– Я понимаю только, что ты всегда что-нибудь придумаешь! – сердито огрызнулся Ханс.

Йордис стояла посреди кухни, Эрда занималась малышом и на нее не смотрела. Она как будто ничего не слышала. Бьярне уже вышел на крыльцо.

Йордис прошла мимо сестры обратно в гостиную. Поправила диван, на котором спала. Ей было слышно, как за окном мужчины говорили с детьми. Потом под их ногами заскрипел снег, они пошли к соседу.

И опять эта тлеющая боль. Это неизбежное. Которого ей хотелось бы избежать. По крайней мере, пока они с Хансом не помирятся.

Может, стоит сказать Эрде? Нет, тогда Эрда ни за что не отпустит ее домой одну. Она быстро надела бриджи, джемпер и шерстяные носки. Быстро сложила в рюкзак нехитрые пожитки – юбку на бретелях, ставшую ей слишком узкой. Щетку для волос. Коричневую обертку от шоколада «Фрейя», которой она обычно натирала щеки. От нее кожа приобретала красивый цвет.

– Мне надо домой, – сказала она, возвращаясь на кухню.

– Вы поссорились?

– Даже не знаю, – буркнула Йордис.

– Думаешь, он рассердился, что я заговорила о Турстейне?

Йордис молча пожала плечами.

– Может, останешься? Я сварю на обед солонину.

– Нет, я пойду. Пойду через болото, так ближе.

– А Ханс?

– Я пойду медленно, если захочет, может меня догнать. Я пойду прямо через болото.

– Мне это не нравится, – сказала Эрда.

– Я тысячу раз ходила этой дорогой!

Йордис, не оглядываясь, скользила на лыжах. Она ушла уже так далеко, что теперь Ханс при всем желании не смог бы ее догнать. Очевидно, они с Бьярне все еще сидели у соседа. Только бы он не рассердился еще больше.

Неужели пришло время? Йордис думала об этом все девять месяцев. Радовалась и страшилась. Плохо представляла себе, как они будут жить, когда ребенок родится. Разум словно противился этому. С одной стороны, ребенок – это, конечно, радость, но с другой – она как будто потеряет самое себя. Ведь она видела, как приходится ее сестрам. Жизнь вроде переставала для них существовать. А ведь раньше не проходило дня, чтобы ей не хотелось совершить что-нибудь невозможное. Она мечтала увидеть мир.

Но это в прошлом. Ей двадцать лет, и она должна принимать все как есть. Только бы ребенок родился здоровым и все прошло благополучно, а остальное приложится, говорила обычно Хельга. Иногда Йордис казалось, что Хельга понимает все, о чем она думает.

Должно же быть что-то еще, кроме крохотной комнатушки на втором этаже в доме Хельги и Альфреда! Когда только кончится эта война! Свой дом. Пусть даже совсем небольшой. Но своя дверь, которую она сможет закрыть. Стол, за который смогут сесть больше двух человек. Кровать, которую не нужно складывать по утрам, превращая ее в диван. Настоящий кухонный стол, а не какой-то ящик из-под маргарина.

Неужели Турстейн действительно купил тот дом?

Когда Ханс списался с парохода, они стали строить разные планы. Но если она спрашивала, когда или не пора ли сделать то или другое, он сразу уходил из дома. Он словно носил в себе обиду, от которой она не могла защититься. Пока они тосковали друг по другу и писали письма, она понимала его лучше, чем сейчас, когда видела каждый день. У него как будто исчезла потребность постоянно быть рядом с нею, он хотел только обладать ею. На чердаке у Хельги и Альфреда. Словно того, о чем он писал в письмах, вообще не существовало.

Ханс любил слоняться по соседям и разговаривать. С кем попало. С тем, кто соглашался его слушать. Чинил старые часы или вышедшие из строя сепараторы. Смазывал замки. Он любил замки. Был горд, когда приносил домой очередной висячий замок. Большой и тяжелый. Говорил, что выменял его у кого-то. Йордис не понимала, зачем им этот замок. Ведь у них не было двери, на которую они могли бы его повесить. Что сказали бы Хельга с Альфредом, если бы они повесили замок на дверь своей комнаты?

Она сказала это Хансу и засмеялась. Он разозлился. Сильно разозлился. Вылетел из дома и не возвращался, пока она не легла.

А впрочем, он почти всегда был веселый и в хорошем настроении. Смешил людей. И они его любили. Говорил он много и легко. О чем угодно. А она? Часто она с трудом находила нужные слова. О сложных вещах. О чувствах и мыслях. Замолкала, если была не уверена, что ее понимают.

Ладно, Ханс есть Ханс. А она сейчас идет здесь одна. Так ей захотелось. И нечего хандрить из-за вспыльчивого мужа и слабой естественной боли в животе. Есть же такие смелые женщины, которые в поясах для чулок разносят письма с протестами против фрицев!

Отчасти эта мысль ей помогла. Да!

Ночью выпал снег. Немного, он лишь слегка присыпал наст. Йордис шла легко, работая обеими палками. Лыжи были недавно смазаны, и оставшаяся за ней лыжня поблескивала черным. На одной из палок не было кольца, но наст был крепкий, так что это не имело значения. Концы лыж, словно соревнуясь, обгоняли друг друга. Попеременно каждый был первым. Сейчас моя очередь! За соблюдением правил следила она. Ее ноги и руки, ее тело. Ее воля.

Должно быть, было около трех пополудни. Солнце не показывалось уже несколько недель. Скудный дневной свет отливал фиолетовым там, где небо встречалось с болотом. Горы держались на почтительном расстоянии. Дорога была ровная и прямая, лыжи скользили легко и приятно. Лишь несколько холмиков, занесенные снегом разработки торфяника и далекая шеренга телеграфных столбов нарушали эту белизну. В непогоду здесь ничего не стоило потерять направление и заблудиться. Но день стоял ясный. Только мороз и покой. И бегущие облака.

Скользя на лыжах через болота, Йордис чувствовала себя свободной. Теперь ей не нравилось ходить по обычной дороге. Там в любую минуту мог появиться грузовик с немецкими солдатами. Один вид и звук его были ей отвратительны. Но она их не боялась. Они с Хельгой видели даже группы солдат, идущих на лыжах через болота, однако это случалось редко.

Если бы немцы появились сейчас здесь, Йордис увидела бы их издалека. Ей нечего было скрывать. Даже пояса для чулок. У нее с собой была только банка из-под маргарина с нарезанной солониной. Корзинка с шестью яйцами и мешочек с двумя венскими булочками. И еще живот!

Но на заснеженной земле не было видно ни одного человека в форме. К счастью. Йордис спокойно скользила к своей комнате на втором этаже в доме Хельги и Альфреда. Боли в животе прекратились. Должно быть, тревога была ложной.

Как только она об этом подумала, что-то изнутри словно царапнуло ей живот. Это не предвещало опасности, скорее было предупреждением, чтобы она поторопилась. Йордис ускорила шаг настолько, что рюкзак запрыгал у нее по спине. Точно радовался тому, что ей предстояло пережить.

Альфред, наверное, сейчас дома. Если не ушел проверять и наживлять снасти. Он не считал воскресенье святым днем. Но Хельга знает все, что нужно. Они вместе заранее выстирали и перегладили все детские вещи. Воду качает насос. Печка все равно топится постоянно.

Когда она миновала штабеля торфа и навес для сушки рыбы, принадлежавшие Хельге и Альфреду, у нее отошли воды. Странное ощущение, когда ты не властен над тем, что происходит у тебя в теле. Она остановилась. И мгновенно почувствовала ледяной холод между ногами, а когда пошла дальше, на снегу между лыжами обозначилась дорожка. Синеватая вышивка на белом снегу. Но боли Йордис не чувствовала, и дом был уже совсем рядом. Хуже, что ботинки стали мокрыми. Она купила их еще до войны. Каждую весну она чистила и смазывала их, словно они были живым существом. И ставила в подпол рядом с банками с вареньем. Когда же снова наступала зима, ботинки были как новенькие, они только чуть-чуть запылились за лето. Она снова их смазывала и вкладывала внутрь шерстяные стельки. И носила все время, не только когда ходила на лыжах. Ноги у нее всегда были сухие и теплые, и это получалось как будто само собой, без какого-либо участия с ее стороны.

Теперь боли усилились. Они уже не таились.

Йордис остановилась. У нее против воли вырвался стон. Неожиданно ей стало страшно. Она почувствовала себя в заточении. Тело захватило ее в плен и начало пытать. Даже если Хельга будет рядом, она все равно останется одна.

Йордис заставила себя смотреть на последнюю постройку Альфреда – хлев. Спокойно смотрела, скользя мимо. Дышала глубоко. Стонала. Красивый хлев. Корове в нем хорошо и тепло. Из притолоки двери торчала берестяная прокладка. В одном месте висела обледенелая морошка, попавшая сюда вместе с торфом. Йордис наклонилась вперед и повисла на палках. Дышать стало совсем трудно. Альфред умеет строить, в этом ему не откажешь.

Потом у нее всплыла другая мысль. Которой здесь было не место. Не сейчас. Ханс не копал с ними картошку в этом году, не выкопал ни одной штучки. Он всегда был где-то в другом месте. Всю картошку выкопали и убрали Альфред, Хельга и она. Она копала, согнувшись над выпирающим животом. В конце концов Хельга прогнала ее домой отдыхать.

Но она обеими руками ухватилась за мотыгу. Она должна отработать за себя. Ей было стыдно. Стыдно от того, что Ханс не захотел помогать, хотя Альфред и Хельга предоставили им жилье.

Йордис уже стояла на коленях. Она начала замерзать. Воды все еще капали на лыжню. Перед тем как появиться на свет, ребенок писал свои письмена. Ей было жалко бриджи, которые Хельга сшила ей из домотканого одеяла. Вверху на боках были разрезы, и бриджи держались на двух широких лямках. Они спасали ее с тех пор, как началась зима. Миновав приусадебные службы, Йордис вышла на открытое место. Теперь ее покинуло не только тело, но и мысли.

Теперь она окончательно была в плену.

Выпрямившись, Йордис преодолела последние метры.

Когда она снимала лыжи, боли были уже нешуточные. Она остановилась, согнувшись и не успев отстегнуть вторую лыжу.

Хельга заметила Йордис из окна и вышла на крыльцо с ведром для торфа, чтобы попросить ее принести торф, пока она не разделась. Но, обнаружив, что происходит, она бросила ведро и быстро сунула ноги в галоши.

– Тебе плохо! – Она помогла Йордис снять вторую лыжу.

– Воды отошли. Прямо в бриджи и ботинки! Из меня вытекла целая река.

– Я не сразу поняла. Иди скорее в дом. Часа через два все будет уже позади. Хорошо, что воды уже отошли, будет чище! – Хельга обняла ее.

Они услыхали колокольчик задолго до того, как увидели сани.

– Господь не оставил нас! Это Эмма из Эврегорда! – воскликнула Хельга, отпустила Йордис и выбежала на дорогу.

Йордис знала Эмму. Она жила одна, имела лошадь и сама вела свое хозяйство. Симпатичная, веселая женщина. Колокольчик звенел уже совсем рядом, лошадь и сани вынырнули из-за сугроба, оставленного санным плугом.

– Мало того что Эмма приехала именно сейчас, как по заказу. Она тут же съездит и за повитухой! – запыхавшись, сказала вернувшаяся Хельга.

* * *

У повитухи был прострел, но она все-таки приехала. Стонала она громче, чем Йордис, но уверяла, что ехала сюда как королева. Однако ни за какие деньги не могла заставить себя согнуться над кроватью.

Йордис по молодости не сталкивалась с подобными трудностями. Она лежала скорчившись на диване и боролась со своим состоянием. Но Хельга нашла выход из положения. В одну минуту она освободила длинный кухонный стол со шкафчиками внизу. С помощью зеленого мыла и тряпки она превратила его в стол для роженицы. Ватное одеяло, клеенка и простыня, а еще белоснежная подушка для мокрой от пота, мотающейся из стороны в сторону головы.

Эмма из Эврегорда выпрягла лошадь из саней и поставила ее в хлев. Потопталась на крыльце, стряхивая с себя снег, и ее пригласили в гостиную выпить чашечку кофе. Вообще оказалось удобно, что все происходило на кухне и пьющих кофе в гостиной ничто не беспокоило.

Альфред прервал послеобеденный отдых и вышел за масляной лампой. В кухне должно быть светло, решил он. Сеточка прогорела, и ее пришлось заменить. После этого он протер стекло и повесил лампу на крюк, вбитый в потолке. Тяга была хорошая. Лампа пылала.

Дети, Фред и Агнар, вместе с гармошкой и Альфредом были отправлены наверх, в комнату Йордис и Ханса. На кухне жарко топилась черная печь. Из кастрюли с водой уже шел пар. Хельга приготовила чистые простыни и полотенца. Эмма прилегла на диване в гостиной. Повитуха стонала от боли в спине.

Все было готово.

Время от времени до кухни сверху доносились рыдания и смех гармошки. Сначала ритм был беспорядочный, потом непрерывным потоком полилась танцевальная музыка. Тому, кто не мог танцевать, оставалось только покрепче сжать зубы. Во всяком случае, постараться, чтобы все поскорее кончилось.

Иногда наступали передышки, позволявшие жить. Повитуха вспомнила поездку в автобусе, о которой по селению, как чума, ходили страшные слухи.

– С вашей стороны было непростительной глупостью надеть на себя форму Гражданской обороны и открыто сесть в автобус, идущий из Мюре! Немцы могли принять вас за провокаторов! – сказала повитуха и положила руки на трудившийся живот Йордис.

– Люди в автобусе побледнели и замолчали, когда мы вошли, – улыбнулась Хельга.

– Они вас не узнали?

– Нет. Мы натянули на головы чулки и нарисовали себе усы. Переоделись за сараем для соли в Мюре, а усы нарисовали при свете карманного фонарика. У нас были рюкзаки, и когда автобус показался, мы его остановили.

– Да! – простонала Йордис. Как они могут бессердечно болтать о пустяках, когда она так мучается?

– На каждой остановке у меня чуть не разрывалось сердце, я боялась, что из-за сугроба вот-вот выйдут немцы, – продолжала рассказывать Хельга.

– И чем же вам это грозило? – поинтересовалась повитуха.

– Не знаю. Наверное, арестом. А что они могли сделать с двумя женщинами в форме Гражданской обороны? – сказала Хельга и пожала руку Йордис, у которой снова начались потуги. Она обратила внимание на то, что сестре давно следовало остричь ногти.

– Это не немцы рассердились, их в тот вечер в автобусе не было, – помолчав, сказала Хельга.

Потуги немного отпустили.

– А кто же? – спросила повитуха.

– Мой Альфред и Элида, наша мама.

– Я их понимаю, – улыбнулась повитуха.

– Йордис, помнишь, как мы тогда смеялись, когда вернулись домой?

– Мы сидели за этим столом и ели холодного палтуса, – простонала Йордис и хотела засмеяться, но снова начались потуги. Теперь ей было уже не до смеха.

– Но то было прошлой зимой. А теперь на этом столе лежишь ты. Так что давай! Кончай с этим делом. Между прочим, это была твоя выдумка с формой Гражданской обороны. Признайся. Это тебе пришло в голову! – сказала Хельга, она тоже как будто тужилась.

– Осталось совсем чуть-чуть, Йордис. Будь паинькой! А что бы вы стали делать, если бы вас забрали немцы? – спросила повитуха, проверяя, насколько уже вышла головка ребенка.

– Ничего. Мы сделали то, что хотели, – сказала Хельга и стиснула руки Йордис.

– Мужчины, особенно немцы, – глупые создания, – сказала повитуха и застонала из-за своей проклятой спины. Йордис тоже застонала.

– Женщины тоже не намного умнее, – сказала Хельга, поглядев сначала на одну, потом на другую.

Немного запоздав, когда потуги ослабели, женщины засмеялись. Они смеялись так громко, что гармошка наверху вдруг замолчала. Потом заиграла снова. Звуки, доносившиеся с кухонного стола, мало походили на смех.

Повитуха подставила руки и приготовилась. Ждала.

Наконец ребенок выскользнул на свет.

Дитя человеческое.

Головкой вперед. Слава Богу, все оказалось легко и просто.

– Девочка! – сказала повитуха.

– С черными волосиками, – сказала Хельга.

Все прошло как надо. Пуповина была обрезана безупречно.

Неожиданно послышался громкий звериный рев. Все испуганно прислушались.

Из гостиной высунулось сонное лицо Эммы из Эврегорда.

– Корова! – сказала она.

Хельга застыла посреди кухни с простыней в руках.

– Боже милостивый! Ее давно следовало подоить!

– Я займусь коровой, на мне как раз подходящая одежда, – сказала Эмма и выбежала за дверь.

– Вот что бывает, когда рожают в неположенное время! – пробормотала повитуха и отдала ребенка Хельге. А сама занялась уже выходившим последом.

Хельга осторожно положила ребенка в бельевую корзину, которая давно стояла наготове, прикрытая старой простыней.

– Интересно, у нее так и останутся эти длинные черные волосики? – спросила она.

– Скоро она, как и все новорожденные, облысеет, – ответила повитуха. – А там, если ей повезет, волосы вырастут опять.

Альфред и мальчики вереницей спустились со второго этажа. Альфред нес гармошку на груди, залихватски растянув мехи. Согнув колени и согнувшись всем телом над бельевой корзиной, он повел мехи на место. Взметнулись звуки вальса.

– Ты до смерти испугаешь ребенка! – воскликнула Хельга.

Но Альфред не обратил на ее слова внимания, по привычке он подергивал уголком рта в такт музыке. При этом он тихонько посмеивался. Мальчики с удивлением, но не враждебно заглянули в корзину.

Эмма вернулась из хлева и процедила молоко в чулане. Она тоже наклонилась над корзиной со странным выражением лица. Ее лицо казалось загорелым, хотя в это время года солнце вообще не появлялось на небе. Эмма со своей лошадью всегда носились как ветер.

– Йордис, ты родила воскресного ребенка! – воскликнула она и провела рукой по глазам.

– Сейчас я приготовлю бутерброды на всех! – сказала Хельга и принялась за дело.

В тот вечер дети, Фред и Агнар, легли спать поздно. Повитуха решила повременить с отъездом домой, пока не полегчает спине. И когда Альфред снова заиграл на гармошке, Эмма осторожно обняла повитуху и галантно повела ее в танце. Сначала немного скованно, но потом обе с достоинством уже вели каждая свою партию.

Рукава на блузе у повитухи были высоко закатаны. Но резиновый фартук она все-таки сняла.

– Мне бы следовало причесаться, – вздохнула она.

– Нашла о чем думать. А от меня пахнет хлевом!

Эмма, как мужчина, носила брюки. Так было практичнее. Блузка в мелкую клетку с кружевами на планке для пуговиц висела навыпуск. С пылающими щеками Эмма кружила повитуху так, что тканые половички спаслись бегством под стол.

Альфред прижался щекой к мехам, его пальцы бегали по клавишам. С довольным выражением лица он шевелил губами в такт переменного темпа медленного вальса.

Йордис лежала на столе в чистой ночной рубашке с большой подушкой под головой и ребенком у груди. Укрытая до половины ватным одеялом в застиранном цветастом пододеяльнике. Полная луна поднялась настолько, что смогла заглянуть в окно кухни. Небо было чистое и звездное, но вечер – темный.

Сестры переглянулись, словно поблагодарили друг друга за совместно проделанную работу.

Хельге стало жарко, хотя на ней было старое летнее платье с открытым воротом. Она высунулась в окно, чтобы глотнуть свежего воздуха, забыв о том, что, соблюдая правила светомаскировки, следует спустить шторы. Окно было разрисовано морозным узором. Дрожащая пелена холода впорхнула в комнату.

– Вы уже придумали, как назовете ребенка? – спросила Эмма, не прерывая танца.

Йордис взглянула на девочку, которая вдруг стала действительностью.

– Ее будут звать Хербьёрг!

– Какое-то языческое имя! – заметила повитуха и продолжала танцевать, насколько ей позволяла спина.

– Это не важно, – сказала Йордис.

Примечания

1

Тинг – древнескандинавское вече. Слово сохранено в названиях многих законодательных собраний Скандинавии. – Здесь и далее примет, пер.

2

Фогт – судебный пристав.

3

Варг (от норв. Varg) – волк.

4

Коммерселестер – старая норвежская мера водоизмещения, равная 2,08 тонны.

5

Кристиания – так в честь короля Кристиана IV с 1624 г. назывался город Осло. С 1 января 1925 г. ему вернули историческое название.

6

«Европейская помощь» – организация, созданная в Норвегии в 1946 г. с целью оказания гуманитарной помощи нуждающимся.

7

Здесь и далее – стихи в переводе Норы Киямовой.

8

Ниссе – существа из скандинавского фольклора.

9

17 Мая – национальный праздник Норвегии. 17 мая 1814 г. была принята норвежская конституция.

10

Петтер Дасс (1647–1707) – норвежский поэт и пастор, живший в Северной Норвегии и писавший о ней.

11

Амт – так с 1662 по 1918 г. называлась основная административная единица Норвегии.

12

Хёвдинг – военный вождь у древних норвежцев.

13

Амтман – губернатор.

14

Транмель Мартин (1879–1967) – норвежский политик, социал-демократ.

15

Ландсмол (или нюнорск) – второй государственный язык Норвегии, составленный на основе норвежских диалектов в XIX веке поэтом и лингвистом-самоучкой Иваром Осеном. В некоторых школах Норвегии преподавание ведется на этом языке.

16

Нашунал самлинг – норвежская нацистская партия (1933–1946).

17

«Полосатые» – так в Норвегии называли тех, кто во время оккупации сотрудничал с немцами.

Content

Хербьёрг Вассму
Сто лет

Книга первая

Знак

Фру Линд

Сара Сусанне получает письмо

Остров Офферсёй

Вступление в брак

Дождь жизни

Мечта о доме

Книга вторая

Бабушка Элида и американская кукла

Раннее весеннее утро

Будь благодарен за данную тебе жизнь

Десятый ребенок

Подготовка к отъезду

Книга третья

Одинока – и все-таки не одна

Хавннес

Тресковый праздник в Хеннингсвере

Художник и его модель

Безумие темного чердака

Пастор выполняет свой долг

Если ангел – женщина

Песочные часы без песка

Книга четвертая

Дерево и рыбка

Поездка на юг

Другая страна

Клиника и прогулка по городу

Сожженные мосты

Миссия земли – развивать принцип любви

Молитва и свобода

Юбилей

Долгая зима

Письмо от Сары Сусанне

Книга пятая

Дети и жизнь

Слабохарактерность имеет свои достоинства

Суть истории

Всему свое время

В Хавннес приезжает Дочь рыбачки

Рождество

Беда редко приходит одна

Одиночество

Маленький Иаков выходит из тени

Юханнес Непобедимый

Чужие письма

Дар лета

Доктор и смерть

Бог не хочет принимать маленьких детей

Беседа

Книга шестая

Поездка и смерть

Младшая дочь Элиды

Велосипед

Дорогой Ханс – дорогая Йордис

Война и кухонный стол

Примечания