Клэр Элиза Бартлетт

Мы правим ночью

Посвящается моей бабушке Лорен Боулинг, служившей в ВВС США и никогда не позволявшей мужчинам, доминирующим в патриархальном обществе, – да и никому другому – диктовать, как ей жить.

Claire Eliza Bartlett

WE RULE THE NIGHT

Тext сopyright © 2019 by Claire Eliza Bartlett

Cover art copyright © 2019 by Billelis. Cover design by Karina Granda

Cover copyright © 2019 by Hachette Book Group, Inc.

© В.М. Липка, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2020

1

Ночь нам не помеха

Ревна даже не понимала, что их ждет война. Пока не остановился завод.

Не обращая внимания на шторм, надвигавшийся с запада, она, как хорошая гражданка, сидела у ленты конвейера. Ее до краев переполняла организованная промышленная какофония. Мимо проплывали сверкающие фрагменты боевых жуков – подергиваясь, дрожа от страха, демонстрируя едва заметные признаки магии. Когда лента сбавила обороты, над общим гулом раздался голос контролера: «Девочки!»

Шипение, грохот и стук смолкли. Пальцы Ревны застыли в промасленных костях ноги, которая корчилась и вздрагивала, словно капризничала. Сердце у нее в груди бешено заколотилось, но она постаралась успокоить живой металл, чтобы ему не передалась охватившая ее тревога. За три года ее работы на заводе машины еще ни разу не останавливались.

Ревна оттолкнула кресло на колесиках от рабочего места и двинулась на нем вперед, ориентируясь на голос контролера. Машины, только что безостановочно выплевывавшие ноги, панцири и антенны, теперь застыли и высились вокруг, словно деревья. Она обогнула гигантский штамповочный пресс и увидела миссис Родойю, которая стояла в дверях своего кабинета, сложив на животе руки. Остальные работницы тоже подтягивались, бросая конвейеры и клепальные машины и ныряя под кранами, чтобы добраться до места сбора. Когда они все собрались перед штамповочным прессом, хватаясь друг за друга скользкими пальцами, миссис Родойя глубоко вздохнула и сказала:

– Собирайте вещи. Мы эвакуируемся.

«О господи», – машинально подумала Ревна, хотя добропорядочным девушкам Союза не полагалось думать о боге. Для эвакуации у них могла быть одна-единственная причина – Эльда. Перед ее мысленным взором предстали полчища мужчин в серо-голубых мундирах, марширующих в дыму, несущих суровые милости завоевателей. Но в Таммин эльды входить не станут – они сотрут его с лица земли с помощью Драконов из огня и стали.

Когда они являлись, их целью всегда становились заводы.

Миссис Родойя велела всем вернуться на рабочие места и взять с собой комплекты жизнеобеспечения для экстренных случаев, одобренные Военным министерством. Ревна взяла свой, пристегнула ремнем к спинке кресла и покатила к заводским воротам. Она вполне могла ходить сама, однако ее способность день ото дня стоять на протезах вызывала у миссис Родойи сомнения, а добропорядочной девушке Союза полагалось прислушиваться к мнению контролера.

Работницы выстроились парами у двери, каждая сжимала в одной руке комплект жизнеобеспечения, в другой – ладонь партнерши. Ревна подъехала к концу колонны. Ей некого было взять за руку и не от кого услышать, что все будет хорошо. Она направлялась не в убежище для добропорядочных граждан, Защитников Союза, а в альтернативное – для второсортных и неработающих. Там у нее будет возможность забраться в сырой подвал и поиграть с младшей сестренкой Лайфой, стараясь не замечать беспокойства в каждой черточке маминого лица.

До слуха Ревны донесся негромкий гул, будто на нее летела туча взбесившихся комаров. Узорный воздушный флот Эльды. У нее екнуло сердце. Убежище для граждан первой категории располагалось в пяти минутах ходьбы, однако ей, чтобы добраться до своего, требовалось десять, а мама работала еще дальше. Больше всего Ревне хотелось, чтобы рука, сжимающая ее ладонь, была маминой.

Хотя мама придет к ней в убежище, напомнила она себе. Там они будут вместе и наверняка в большей безопасности, чем на улице с эльдами и их аэропланами.

Миссис Родойя открыла заводские ворота и сосчитала проходившие мимо пары, отмечая каждую кивком головы. Затем схватилась за деревянные ручки кресла Ревны и без лишних вопросов покатила его перед собой. В душе девушки аллергической реакцией клокотал гнев, смешиваясь с волнением, от чего она почувствовала тошноту. Она могла каждое утро отправляться на работу – если уж на то пошло, попросту ходить на работу. Ее ноги – протезы из живого металла – врачи тамминского завода называли чудом. Но миссис Родойе не было дела до того, что думала ее подопечная или доктора. «Ну же, поторапливайтесь. Скорость для нас важнее гордости, правда?» – говорила она вначале во время тренировочных рейдов. Кто-нибудь другой на месте Ревны заехал бы ей кулаком, но девушка не хотела потерять работу. Она давала им с мамой возможность откладывать немного денег и получать дополнительный паек для Лайфы.

– Я вас немного провожу, – сказала миссис Родойя. – Но только до развилки, потому что мне нужно позаботиться о других девочках. Дальше вы сами.

Эти слова она произносила во время каждой учебной тревоги, однако теперь ее голос, когда она созывала остальных, звучал резковато и чуть ли не срывался на визг.

– Быстрее, не мешкайте.

Работницы завода пошли вперед. Миссис Родойя с Ревной двинулись за ними, слегка накренившись в тот момент, когда заднее колесо кресла девушки налетело на камень на обочине дороги.

С заводских конвейеров форпоста Таммин сходили ноги, панцири, ружья, шлемы – все, в чем нуждалась набравшая обороты военная машина Союза. Все было в масле и грязи: кирпичные стены, окна и уличные фонари, которые никто больше не зажигал. Даже пропагандистские плакаты, и те покрывались слоем сажи через пару дней после того, как расклейщицы развешивали их на стенах завода. Мимо Ревны один за другим мелькали образы Груши, добропорядочной девушки Союза в патриотичной красной форме, уже забрызганной маслом и грязью. «НЕ БОЛТАЙ! СПЛЕТНИ МЕШАЮТ СОЗДАВАТЬ БОЕВЫЕ МАШИНЫ», – гласил один из плакатов, на котором она сердито прикладывала к губам палец. Следующий уверенно заявлял: «НОЧЬ РАБОТЕ НЕ ПОМЕХА». «УЧЕБНАЯ ТРЕВОГА – ЗАЛОГ ХОРОШЕЙ ПОДГОТОВКИ», – сообщал третий.

Теперь это все казалось Ревне комичным. Она столько раз проходила путь к убежищу во время учений, что теперь могла бы добраться туда даже во сне. Однако в реальной жизни существовали неожиданности. В реальной жизни были Драконы.

Негасимые заводские огни вокруг них медленно потухли, и в сумерках безоблачное небо над головами показалось глубоким. На нем яблоком с фермерского сада висела луна – налившаяся, жирная, окруженная звездами. То тут, то там стремительно неслись паланкины, на передках которых с мрачным видом сидели офицеры. Ни армии, собиравшейся защищать Таммин, ни отряда боевых жуков, выстроившихся и готовых драться, не было и в помине. Жителям придется пережидать нападение в убежищах, надеясь, что, когда они оттуда выйдут, от города еще что-то останется.

Колонна девушек заволновалась – охватившая их тревога нарастала с каждой минутой.

– Спокойно, – сказала миссис Родойя.

Во время учебных тревог сохранять спокойствие казалось делом простым, но сейчас, когда от зданий отскакивало эхо гула воздушного флота, это было куда труднее. Ревна сжимала руки в кулаки до тех пор, пока они не перестали дрожать. «Не будь такой трусихой», – сказала она себе. Но она давно позабыла, что такое храбрость. Порой ей казалось, что вместе с ногами врачи заодно ампутировали ей и мужество.

Может, эльды полетят дальше, может, просто разведают обстановку или сбросят бомбы на другую цель? Ревна знала, насколько эгоистично надеяться, что кто-то другой умрет вместо тебя. Но она думала не только о себе. Каждая минута тишины давала маме возможность ближе подойти к убежищу.

Когда они дошли до конца улицы, на окраине города раздался первый взрыв. Задрожала земля, их окатил громоподобный грохот. Две девушки закричали. В ушах Ревны застучала кровь, заглушая вой летательного аппарата. Баланс между порядком и паникой тут же нарушился, и те, кто шел впереди, прибавили шагу.

– Спокойно, девочки.

Неужели миссис Родойе обязательно надо это говорить?

– Налево, – скомандовала она; они повернули и влились в поток рабочих, хлынувший с заводов и, склонив головы, поспешно ринулись к предписанным убежищам. УЧЕБНАЯ ТРЕВОГА, вероятно, и в самом деле ЗАЛОГ ХОРОШЕЙ ПОДГОТОВКИ. Несколько мужчин и женщин с ружьями в руках бросились вперед. Каждый Защитник Союза обязательно обучался обращению с этим оружием, некоторых из них назначили бойцами немедленного реагирования, и они должны были во время бомбардировок при первой же возможности вести ответный огонь. Раньше мама тоже прекрасно владела стрелковым оружием, но потом папу арестовали, и их семья утратила статус Защитников Союза. Теперь их ружья сжимали совсем другие руки.

Небо опять сотряс громкий треск, земля вновь содрогнулась. Эльды подошли ближе. Сумерки заволокло дымом, и Ревна услышала негромкое жужжание, будто где-то рядом летел пчелиный рой. Потом учуяла в воздухе резкий запах горящего металла и слегка наморщила нос. Открытый огонь в заводском городе всегда опасен.

Колонна остановилась. В передних рядах кто-то ахнул.

– Девочки… – произнесла миссис Родойя.

На дороге стоял человек – мужчина в серебристой шинели.

У Ревны вздрогнули протезы из живого металла. Благодаря шинели и голубой звезде, приколотой под ее воротником, его можно было узнать безошибочно. Он входил в подразделение «Скаров» – Особый контрразведывательный отряд военного времени. В последний раз Ревна видела представителя «Скарова» в тот день, когда увели отца. А потом много лет думала, что они придут и за ней. Контрразведывательный отряд то появлялся в Таммине, то исчезал, доставив письма и припасы. А время от времени он забирал людей.

Человек мазнул взглядом по их группе и рявкнул:

– Чего встали?! Шагайте дальше! Думаете, у вас вся ночь впереди?

Жужжание над головами стало громче.

По сравнению с офицером «Скарова» угроза со стороны Дракона была хоть и не столь непосредственной, зато более страшной в плане последствий. Девочки впереди рискнули обойти скаровца. А когда он ничего в ответ не предпринял и лишь закатил глаза, колонна двинулась быстрее. На этот раз Ревну ничуть не расстраивало то, что миссис Родойя толкала перед собой ее кресло.

На свете не нашлось бы даже двух людей, которые сошлись бы во мнении относительно возможностей членов «Скарова». Поскольку СПЛЕТНИ НЕ СПОСОБСТВУЮТ СОЗДАНИЮ БОЕВЫХ МАШИН, этот вопрос они с девочками обсуждали только когда рядом не было контролеров. И хотя оставшийся после ареста отца шрам на сердце все еще не зарубцевался, она не могла припомнить ни одного доказательства магии, которой якобы обладали его офицеры. Ревна слышала, что они могут читать мысли, принимать другой облик и узнать имя девушки, просто заглянув ей в глаза. Она во все это не верила. Однако когда скаровец на нее посмотрел, не смогла отвести взгляд. У него были карие глаза необычного оттенка, почти рыжие в гаснущем свете дня. В голове Ревны пронеслись тысячи страхов и признаний. Офицер «Скарова» опустил глаза на ее протезы, торчавшие из штанин рабочих брюк, и на мгновение спесивая надменность на его лице сменилась выражением более знакомым, но от того не менее противным – жалостью. Кресло проехало мимо него и покатило дальше.

Жужжание вокруг стало выше и настойчивее. Девочки в передних рядах побежали.

– Остановитесь… – закричала миссис Родойя.

Дракона Ревна не увидела, но услышала его глубокий, вонзающийся в душу крик. Потом у него в брюхе открылся люк и вниз посыпались бомбы. Звук напоминал брачный клич какого-то кичливого создания. Создания, принесшего с собой огонь и пыль. Улица рядом с ними полыхнула взрывами.

Когда их накрыла жаркая волна, Ревна вскинула руки. Миссис Родойя выпустила ручки ее кресла, и мир зашатался, словно пытаясь от них избавиться. На спецовку градом обрушилась галька, разрывая одежду в клочья, один камешек вгрызся в руку. Кто-то схватил Ревну за плечо, она открыла глаза. Над ней склонилась миссис Родойя, беззвучно шевеля ртом.

– Ревна, – прочла девушка по ее губам.

Из уст контролерши хлынул поток слов, теряясь в тумане и высоком вое, который стоял у Ревны в ушах. Потом контролерша повернулась, бросилась по дороге за остальными и исчезла в дыму.

В горле у девушки застрял ком из паники и пыли. Над дорогой угрожающе накренились дома. Украшенные пропагандистскими плакатами, плещущимися на ветру, они уже выглядели наполовину разрушенными. Девушка попыталась медленно и глубоко вдохнуть, но разве ей это под силу, когда со всех сторон угрожает разгромленный Таммин? Она закрыла рукой рот. Надо определить проблему, как не раз учил ее папа. Ясность мышления прокладывает путь к подлинному пониманию. Он любил говорить, что проблему нельзя решить, не зная, в чем она заключается.

Проблема заключалась в следующем: миссис Родойя убежала. Если Ревна хочет добраться до убежища, ей придется идти самой. Раньше, когда над головой было ясное небо, а Драконы представляли собой лишь умозрительную угрозу, одолеть этот путь ей было бы совсем не трудно. Она попыталась выехать на улицу, но колеса застряли на булыжной мостовой.

Эта проблема была не единственной: если она не попадет в убежище для второсортных граждан в ближайшее время, его закроют и она останется на улице.

На короткий миг город затих. Может, эльды со своим Драконом уже ушли? Может, всего лишь передали привет и двинулись дальше к настоящей цели? Но она могла просто не слышать, как они ныряют в туман, чтобы прийти за ней. В сером полумраке мира она никого не видела и не слышала. А это означало, что и ее тоже никто не увидит, если она использует Узор. Тот затаился шестым чувством в голове, где-то в районе затылка. Невидимые струны, пронзавшие мир и переплетавшиеся, словно нити, плотно прилегающие друг к другу на ткацком станке. В тех местах, где Узор разметали бомбы, эти нити висели лохмотьями, но уже тянулись друг к другу, пытаясь заделать дыру. Ревна не только чувствовала их, она даже могла их ухватить. Они трепетали от переполнявшей их магической энергии. Если она пустит в ход свои способности, то окажется рядом с мамой.

Но Узор, как проявление волшебства, был вне закона. Если магия искр несла в мир энергию, то использование Узора эту энергию искажало. В итоге Союз объявил его незаконным и аморальным. Но сегодня от него зависело, жить ей или умереть. И какая разница, повлияет Узор на полотно мира или нет, если тот и без того давно превратился в хаос?

Благонадежная дочь Союза, та хорошая девушка, что послушно внимала содержавшимся в пропагандистских плакатах призывам, даже думать об этом не стала бы. Свою жизнь она оценила бы ниже благосостояния родного края, и совсем не из-за страха перед Контрразведывательным отрядом или же длительным сроком заключения на острове-тюрьме. Она сделала бы это из любви к Союзу. Но вот Ревна Союз не любила. Он отнял у нее отца и заставлял работать маму по двенадцать часов в день. А ее саму поселил в грязном подвале для граждан второго сорта вместо прочного бетонного бункера, в котором обитали другие работницы завода. Для Союза она была бременем.

Ревна подняла себя с кресла и пошла по улице, обходя валявшиеся на дороге обломки и вытянув руки, чтобы в любой момент ухватиться за нить Узора, если споткнется.

За спиной прогрохотал взрыв, и сквозь вату в ушах она услышала пронзительный крик. Сердце гнало по венам не кровь, а жидкий ужас. Где-то там мама, возможно, пытается пробиться к убежищу по перекрытым дорогам через блокпосты бойцов «Скарова». Вскоре оно закроется. Но если она туда доберется, а мама нет…

Мир загудел. Дракон сделал еще один круг. На обращенное вверх лицо Ревны снегом посыпался пепел, к вспотевшему лбу прилипли маленькие снежинки.

Соседний старый дом, наполовину сложенный из бревен, как-то осел, будто те сотни лет, что он стоял, в одночасье взяли реванш. За его окнами полыхнуло пламя. С кровли вниз полетела дранка. Ревна застыла как вкопанная.

Рядом мелькнуло размытое серебристое пятно, офицер «Скарова» схватил ее за руку и потащил за собой. Его пальцы впились в плечо так глубоко, что наверняка оставят синяк.

– Идем! – заорал он.

Его голос показался девушке бесконечно далеким. Ревна поплелась за ним, спотыкаясь и задыхаясь от набившегося в рот пепла, горячего и горького.

Она не понимала, как лучше поступить: держаться к нему ближе или же оттолкнуть. Ее руки вцепились в шинель офицера. Она попыталась произнести «моя мама», но когда открыла рот, не смогла выдавить ни звука. Уши без остатка заполнились биением ее сердца.

Мир стал темнеть. Огромная тень рассеяла пепел и пыль – смерть, потянувшаяся за последним поцелуем. Ревну, будто тисками, охватила уверенность. Уверенность, что она сейчас умрет. Вероятно, это был ее удел – вполне возможно, что именно этого от нее и ждал Союз. Только вот сама она ничего такого совсем не хотела.

Облако развалилось на части. Небо рухнуло вниз.

Она не думала ни об изяществе, ни об искусности. Не думала, расстреляют ее потом или нет. Ей хотелось жить.

Ревна потянулась к тому самому чувству, которое таилось в районе затылка. Схватила две нити и обхватила скаровца за пояс. Затем что было сил дернула.

Они стрелой ринулись вперед. Ревна сжимала ладони в кулаки до тех пор, пока ногти не впились в кожу. Нити в пальцах скользили, пытаясь вырваться и соединиться обратно с Узором. Девушка не смела их выпустить. Теперь она парила в собственной разреженной вселенной из пыли, дыма и хаоса и не знала, жива она еще или уже мертва.

Скаровец завопил и вонзил ей в руку пальцы. Жива. Она явно была жива. Нити Узора выскользнули из руки, и мир рванулся вверх им навстречу.

Первой упала Ревна, тяжело ударившись о кучу битого камня и перевернувшись на спину. Рядом повалился офицер «Скарова», подняв облако пыли. В спину девушки впились обломки кирпича и давно засохшие куски строительного раствора. Икры и культи прострелила боль. Грудная клетка агонизировала. Фантомные ступни горели. Она несколько раз моргнула сквозь застилавшие взор слезы. Боль – это хорошо; боль означала, что она не сломала спину при падении. Ревна попыталась сползти с кучи битого камня, но лишь впустую царапнула руками по гравию и кирпичной пыли.

Протезы. Неужели они сломались? Она нащупала ремешки. Окружавший ее дым потревожила какая-то тень. Скаровец поднялся на ноги и стал отряхивать шинель, не сводя с нее взгляда своих странных глаз.

Надо было понять, что прятаться без конца не получится. Все, кто владел магией Узора, считались злом. Как ей в голову могла прийти мысль, что она особенная? Какое она имела право разрушать мир?

«Его разрушили и без того», – подумала Ревна. Потом вдогонку пронеслась еще одна мысль: «Я никогда не хотела заходить так далеко. Не хочу умирать. О господи, я не хочу умирать». Но бога нет, и молиться некому. Так говорят законы Союза.

Скаровец шагнул вперед, наклонился и схватил девушку за протезы. Когда они выгнулись и ободрали ей кожу на культях, она застонала. Он же их сломает!

– Прекратите, – взмолилась она, кашляя и сплевывая пепел.

Его руки скользнули вверх и схватили ее за талию под самой грудной клеткой. Она больше не переживала из-за протезов: как бы он не сломал ее саму.

«Я же тебя спасла, – пыталась она ему сказать, – прошу тебя». Но не могла вымолвить ни слова. Он рывком поставил ее на ноги и приказал:

– Шагай!

В его голосе звенела сталь. Он схватил ее за плечи и подтолкнул в нужном направлении. Ей оставалось только подчиниться.

2

Я с радостью отдаю сына

Линне стояла по стойке «смирно» у двери кабинета полковника и осыпала себя проклятиями. Сквозь тонкие стены доносился голос Кослена, который яростно распекал несчастного лейтенанта Таннова, и она могла уловить отдельные слова: честь, позор, идиотизм. Ох уж эта чертова кровь, которая текла в жилах Линне. Стоило ей расслабиться, как ее охватывал страх. Но секрет ее пребывания в армии в том и заключался, чтобы никогда не терять бдительности.

Так было раньше. А потом она сглупила, позабыв об осторожности, и теперь стояла здесь. Несколько человек, проходя мимо, окинули ее любопытными взглядами. Она проигнорировала их, как игнорировала освистывание тех, кто полагал, что в факте унизительного раскрытия ее биологического пола есть что-то смешное. Осознав, что игра окончена, она залезла под кровать Таннова и тайком хлебнула бренди, надеясь, что это немного ее ободрит. И хотя она хлебнула только раз, самое большее два, мысли у нее в голове перемешались, и она не понимала, от алкоголя или от страха. К вечеру серое небо сменилось кровавым закатом, с наступлением сумерек резко похолодало. Как всегда ранней осенью, на горизонте громоздились облака, нависая холодной темной тенью до тех пор, пока из них с воем не вырывались на волю первые бури. Крики прекратились. Линне пожалела, что у нее не было времени выкурить расидиновую сигарету. Эх, и почему она не прикончила бутылку Таннова?

Скрипнула дверь. Из-за плеча донесся голос лейтенанта:

– Рядовой, вас желает видеть полковник… – сказал он и осекся. – Э-э-э… мисс.

Мисс. Он произнес это слово с таким видом, будто совсем ее не знал. Они служили вместе три года. Таннов орал на нее, ругался, сыпал в ее адрес угрозами и наказывал. Вечером накануне его повышения по службе она застукала его под мухой. А потом застрелила эльда, положив ружье для устойчивости ему на плечо. Когда же она с ревом ринулась на бросившегося в атаку врага, он прозвал ее «львеночком», после чего эту кличку подхватил весь полк. Как-то раз они поклялись друг другу вместе получить медали Героев Союза. Однако теперь он отвел взгляд и благоразумно отступил в сторону, оставив перед ней открытую дверь.

«Вперед, солдат», – приказала она ногам. Это, по крайней мере, она могла сделать, хотя внутри у нее бурлил коктейль из ярости, тревоги и бренди. В кабинете полковника Кослена стоял запах пота, земли и масла. На столе валялись в беспорядке бумаги, последствия бюрократической войны. Когда Линне вошла, он стоял, сжимая и разжимая кулаки, похожие на два окорока. Полковник был мужчиной внушительного вида – высокий, широкоплечий, с бицепсами размером с голову Линне. Говорили, что до войны Кослен был пастухом: Таннов и его дружок Досторов шутили, что запах коз он любил куда больше, чем запах женщин. Линне же посмеивалась над его знаменитыми усами – вощеными и завитыми кверху. Они у него подергивались каждый раз, когда он говорил, вздыхал, терял самообладание или же когда сквозь заполнивший его разум мусор пробивалась какая-то особенно трудная мысль. Возвращаясь в казарму после очередного дисциплинарного взыскания, Линне прикладывала над верхней губой палец и двигала им вверх-вниз, описывая настроение Кослена.

Теперь над этой шуткой никто не стал бы смеяться, теперь смеются над ней самой. Кослен изучал ее круглое лицо, темные волосы, хрупкое тело, выискивая незначительные мазки, выдававшие в ней существо женского пола. Линне расправила плечи, не осмеливаясь заговорить.

Так они стояли несколько долгих мгновений. Затем он вздохнул, жестом показав на свое удобное кресло.

– Садитесь, пожалуйста. Чаю хотите?

В ладонях Линне полыхнул жар. Три года он обращался с ней, как с солдатом. И вдруг она превратилась в девушку. В мисс. Ей стоило большого труда сохранить бесстрастное лицо. Если она согласится, ее низведут до статуса обычной женщины, аутсайдера, негодного для военной службы. Но если откажется, он может обвинить ее в том, что она не выполняет приказы.

Кослен подошел к серебристому самовару, втиснутому на боковом столике рядом с огроменным полковым радио. В последние два года, когда руководители Союза осознали, какими бедствиями грозит обернуться война, нерациональное использование бесценного металла стало серьезным правонарушением. Но офицерам всегда удавалось припрятать какую-нибудь милую безделушку.

Линне скользнула на жесткий стул, предназначенный для подчиненных полковника, положила запястья на стол и застыла.

– Благодарю вас, сэр.

Кослен хотел было подойти к ней, но передумал, повернулся и направился к своему креслу с таким видом, будто собирался сделать это с самого начала. Затем поставил перед ней чашку бледно-золотистого чая и сделал глоток из своей.

– Мисс, вы устроили в нашем полку самый настоящий бардак.

В его тоне чувствовалась преувеличенная вежливость. Джентльмену не полагается орать на леди.

– В самом деле, сэр?

Кослен нахмурился. Он втянул ноздрями воздух, и у него дернулись усы – медленно и словно задумчиво. Кослен мог унюхать, что от нее пахнет бренди. Не надо было ей прикладываться к бутылке.

Он на мгновение умолк, и по его глазам Линне поняла, что он колеблется. Наконец Кослен, по-видимому, принял решение.

– Я не собираюсь терять с вами время зря. Если вам не стыдно за свои поступки, подумайте хотя бы о той опасности, которой вы подвергли членов вашего отряда.

Линне плотно сжала губы. Если солдат смел пререкаться, его посылали драить сортир, хоронить убитых или стоять на часах самой глухой ночью.

Кослен, вероятно, принял ее молчание за раскаяние.

– Война, мисс, – не женское дело, – сказал он.

«Ну да, воюют обычно козопасы», – подумала Линне.

Пытаясь с собой совладать, она представила, как слова, которые она собирается произнести, катятся по железной балке, прочной и устойчивой. Если у нее дрогнет голос, Кослен решит, что она вот-вот расплачется, а не едва сдерживает гнев.

– Я служила честно. Сохраняя верность Союзу и полку.

– Вы отвлекли людей, – ответил Кослен, – они не могут тратить время в бою на то, чтобы заботиться о вашей безопасности. Неужели вы не понимаете? Явившись сюда, вы подвергли угрозе не только их жизнь, но и их разум, их способность к мышлению.

Трусы. Хотя Кослен отказывался признавать этот обман, она его видела. Мужчины опасались, что она больше не сможет делать свою работу. Боялись, что теперь ей никогда больше это не удастся. И все ошибки она допускала именно как женщина, а не как человек.

– Я восхищаюсь вашей отвагой. Вашим мужеством. К тому же Союз высоко ценит… тот энтузиазм, с которым вы продвигались по службе.

– Тогда почему бы вам меня не оставить?! – взорвалась она.

Вот черт, не надо было терять самообладание. Нельзя допустить, чтобы Кослен запомнил ее истеричкой, напоследок подтвердившей все его подозрения.

– Совсем недавно мы снизили призывной возраст. В который раз. А я могу воевать получше новобранцев.

Кослен стиснул зубы.

– На этой войне, мисс, у каждого свое место. И я уверен, что вам мы тоже подыщем какую-нибудь должность. Должность, которая подойдет вам, поможет бойцам сосредоточить усилия на выполнении задач, обеспечит вооруженным силам стабильность и мощь. Разве для Союза это будет не лучший вариант?

Должность. Он нес сущий бред, желая убедить ее занять какой-нибудь административный пост в городе, пока ее друзья отправляются на фронт. Медаль Героя Союза еще никто не получал, сидя за столом. У нее в глазах защипало, и впервые за все время Линне испугалась, что расплачется прямо перед полковником.

Пока ее судьба не решена окончательно, надо что-то сказать. Но что именно, она не знала.

Кослен вытащил папку с ее делом. Внимательно всмотрелся в фотографию и поднял на девушку глаза. Потом опять поглядел на снимок.

От волнения ее бронзовая кожа побледнела, и веснушки на носу проступили еще явственнее. На фото она выглядела вызывающе. Будто говоря каждому, кто на него смотрел: «Только попробуй меня недооценить».

– Это действительно я.

– Что вы, простите, сказали?

– Фотография. Я ее не подделывала, ничего такого.

– Понятное дело. Но мне кажется, что на самом деле вас зовут не Алексей Набиев.

Кослен взял гладкое перо со стеклянным наконечником, окунул его в чернильницу и перечеркнул вторую личность Линне. Стер из прошлого три года ее жизни, три года преданности и веры.

– С кем имею честь?

– Линне Алексеевна Золонов, – ответила она, намеренно опустив в конце фамилии а, свидетельствующее о принадлежности к женскому полу.

Перо в его руке прыгнуло и прочертило на странице жирную черную линию. Кослен выругался и поставил кляксу. Линне фыркнула, но тут же сделала вид, что закашлялась, – когда она увидела, что в чистом, не заляпанном чернилами углу страницы он нацарапал ее настоящее имя, ей стало не до смеха. Он снова внимательно посмотрел на снимок, на этот раз явно пытаясь увидеть кого-то другого. В линиях ее лица, в очертаниях фигуры Кослен старался разглядеть высокого, бледного отца Линне. Но он не найдет сходства. Она пошла в мать.

– Как зовут вашего отца?

– Алексей Ильич Золонов, – подтвердила она его догадку.

Генерал. Герой Союза. Заместитель командующего сухопутными войсками вооруженных сил страны. Его считали четвертым по степени могущества лицом в государстве. А дома он как-то раз пошутил, что хоть он и четвертый, зато может оказывать сильное влияние на первых троих.

Голос Кослена сорвался.

– А он… Отец знает, что вы здесь?

Линне немного помедлила с ответом, чтобы насладиться выражением откровенной паники на его лице.

– Разумеется, нет.

Отец обладал огромной властью, но даже ему приходилось подчиняться определенным правилам.

Кослен не отрывал глаз от своих каракулей. Она видела в них яростную борьбу – а может, что важнее, не в глазах, а в усах.

– Мисс, вы не могли бы подождать пару минут на улице?

– Могла бы, сэр, – ответила она.

Кослен этот ее укол проигнорировал. Направляясь к двери, она услышала потрескивание включаемого радио.

После душной атмосферы кабинета воздух снаружи казался чистым и бодрящим. Линне сделала глубокий вдох. Найди она достаточно убедительный аргумент, Кослен, возможно, передумал бы. Она могла бы назвать официально засвидетельствованное число поверженных ею врагов, сослаться на свой талант снайпера и рассказать, сколько набрала баллов на последнем экзамене для радистов. Потом напомнила бы, как когда-то спасла ему самому жизнь, проломив челюсть солдату Эльды. Хотя вспоминать об этом она не любила.

Ее мысли вмиг улетучились: Таннов по-прежнему болтался недалеко от входа. На его лице застыло терпеливое выражение солдата, которого в любой момент могут позвать назад, чтобы устроить очередную словесную порку. Рядом с ним стоял Досторов. Его стоический вид портила зажатая в зубах, докуренная до самого фильтра сигарета. Однажды он сказал, что пошел в армию только затем, чтобы сэкономить на расидине, и Линне не была уверена в том, что это шутка. Голову Досторова окутывало привычное облако едкого дыма. Кричащие краски заката за их спинами приобрели более глубокие тона. Парни наверняка могли бы сейчас найти для себя местечко и получше. Что они вообще здесь делают? Не теряй бдительность.

– Ну и?.. – произнес, наконец, Таннов.

– Ну и что? – хотела спросить его она.

Но это наверняка привело бы к неизбежному «стало быть, ты девушка», а начинать этот разговор после того как он, однажды вломившись к ней, застал ее без рубашки, было бы глупо. Кослен и без того изрыгнул на нее из своей пасти столько бюрократической дряни, что она теперь несколько месяцев не сможет успокоиться.

Досторов сплюнул окурок в грязь. В окрестных казармах было тихо – народ отправился ужинать в противоположный конец базы. Мимо прошли несколько конструкций из живого металла, выполнявших мелкие поручения, и, будто безмозглые пауки, сновавших туда-сюда, доставляя донесения или посылки. Линне предпочла не задаваться вопросом, зачем парни рядом с ней несут этот странный, молчаливый караул, а напрочь их проигнорировать.

Так они простояли несколько минут. Затем Таннов сказал:

– Как тебе это удалось?

– Что именно?

Пальцы Таннова с тихим треском озарились светом – это вспышки искристой магии исчезали в Узоре. В обращении с искрами он всегда был худшим из них. Но на этот раз Таннов не обратил никакого внимания на мерцание. Он неподвижно смотрел на нее серьезными, слишком блестящими глазами. Возможно, тоже хлебнул бренди.

– Три года. Кто бы мог подумать… А я ни о чем даже не подозревал.

Он повернулся к Досторову и сказал:

– А ты знал?

– Нет, конечно же, – ответил тот, затем поднял голову и посмотрел на просвет в облачном покрове, через который уже проглядывали первые яркие ночные звезды. Жалкие остатки надежды Линне как ветром сдуло. Даже если они не станут свистеть ей вслед, она все равно больше никогда не будет старым добрым Алексеем.

– Я даже ни разу не видел, как ты отливаешь. Ну, то есть… мочишься… – сказал Таннов, и Досторов тут же ткнул его в плечо, – словом…

– Прекрати! – рявкнула она.

Таннов окаменел. Он выглядел оскорбленным, словно никогда не видел, как она выходила из себя, как колотила его, как воровала у него сигареты, как выигрывала в карты. И ей было прекрасно известно почему. Все, что ей нужно было им сказать, застряло в горле, задушенное праведным гневом.

У Линне зачесались ладони. Она была солдатом ничуть не хуже Таннова. А в некотором отношении даже лучше. Выбивала быку глаз, ни разу не дав осечку. Могла отстрелить смешной ус полковника Кослена, не пролив ни капли крови. И была способна так полыхать искрами, что солдат эльды отлетал на десять шагов назад и шмякался о землю. Но Таннов с Досторовым через пару дней вернутся на фронт, а она, к неудовольствию отца, отправится на север протирать штаны в каком-нибудь кабинете.

Ладони больше не чесались, теперь их жгло. Прекрасно понимая, что ничего такого делать не нужно, она вытянула руки вперед и превратила свои искры в раскаленный светящийся шар, который повис перед ней. Женщинам искристой магией заниматься не возбранялось. Она могла бы поджечь шнурки ботинок Таннова, чтобы он потом несколько недель спотыкался при ходьбе, пока ему не выдали бы новые со склада. Или взорвать очередную сигарету, которую Досторов никак не мог прикурить, сверкая своими собственными искрами.

Ей хотелось кричать: «Что вы здесь делаете?!» Неужели они после ее ухода вновь отправятся с важным видом в столовую, разыгрывая в лицах крах Алексея Набиева?

Дверь кабинета Кослена открылась. Они рассыпали свои искры, как три нашкодивших школьника. Те полыхнули вдоль линий Узора, и Линне отпустила свои тоже.

Полковник Кослен взирал на нее, подняв брови – и, каким-то образом, усы.

– Эй, вы двое, – обратился он к парням, – если у вас так много свободного времени, отправляйтесь-ка в наряд на кухню. Сгиньте с глаз моих.

Затем его голос смягчился, в нем появились слащавые нотки.

– Мисс, не могли бы вы пройти со мной в кабинет?

– Могла бы, сэр, – ответила Линне.

Он отошел в сторону, и она вынуждена была позволить ему придержать для нее дверь. Переступая порог, она оглянулась и увидела, что Таннов с Досторовым уже исчезли в блекнувшем свете.

Может, надо было с ними попрощаться? Но старина Алексей тоже не стал бы ничего такого делать.

Они с Косленом опять сели.

– Я только что говорил со штабом вашего отца, – сказал полковник.

– Быстро вы, – тихо пробормотала Линне.

Она не предполагала, что Кослен услышит ее слова, однако он произнес:

– Генерал очень озабочен вашим благополучием. Он был уверен, что вы в школе.

Что как раз демонстрирует степень его озабоченности. Сбежав из дома, она не опасалась, что он бросится ее искать. Его жизнью и единственной любовью была война, совершенно не оставлявшая времени на детей.

– Вам, мисс Золонова, оказывается, очень повезло.

Повезло. По всей видимости, это означало, что отец собирался приехать за ней лично.

– Пока это решение носит неофициальный характер, однако…

– Что?

Линне подалась вперед, слишком поздно вспомнив о необходимости называть его «сэром», но он, похоже, не обратил на это никакого внимания.

– Принято решение учредить полк, в котором на фронте смогут воевать женщины, – ответил он.

Не надо так волноваться. Члены этого подразделения, наверное, будут ухаживать за ранеными, готовить убитых к захоронению или заниматься другими делами, подразумевающими нахождение в тылу, а не на передовой.

– Что вам известно о летающих машинах? – спросил он.

Полковник скривил рот, словно эти слова оставили после себя горький привкус.

Ее сердце ухнуло куда-то вниз.

– Об аэропланах? Узорный воздушный флот Эльды, сэр. Запрещенное колдовство.

– Хмм… Что ж, командир отряда, вероятно, сможет найти вам применение. Она как раз подыскивает девушек, обладающих опытом в инженерном деле, боевом использовании искр и… – Кослен запнулся и нахмурил брови. – …способных к другим видам магии.

Другие виды магии. Полковник мог иметь в виду только одно – магию Узора. От одной мысли об этом у нее по коже побежали мурашки. Узор окутывал собой мир и защищал его. Но те, кто им пользовался, дергали за его нити, нарушая их порядок и запутывая так, что целые земли умирали и потом стояли опустошенными, а сотворенные клубки становились опасными очагами магии.

Эльды работали с Узором, по-видимому, не заботясь о последствиях. Но в Союзе этот вид магии запретили еще до того, как он стал Союзом. Неужели они в таком отчаянии, что решили отступиться от собственных принципов?

Или, что вероятнее, они отчаялись ровно настолько, чтобы позволить отступиться от этих принципов женщинам. Линне опять пришлось сделать над собой усилие, чтобы сдержать в голосе дрожь.

– При всем моем уважении, сэр, я бы принесла больше пользы Союзу в рядах действующей армии.

Она умела воевать и заботиться о друзьях. Знала, как идти вперед и как попытать счастья, чтобы получить медаль Героя Союза. А еще знала, что все делала правильно. Она ведь спасала Союз, а не разрушала его.

– Если вы служили на передовой, то послужите и в ведомстве Мистелгарда, – сказал Кослен, – это самое большее, что я для вас могу сделать.

Вот так. Если она вступит в этот женский полк, то навсегда запятнает себя связью с запрещенным Узором. А если откажется, ее отошлют обратно к отцу как неудачницу. Причем неудачницу строптивую, если уж на то пошло. Два качества, которые так презирает ее отец.

– Как я могу стать пилотом, если никогда не прибегала… к другой магии?

– Если предпочтете отправиться домой, я распоряжусь, чтобы вас забрал ближайший транспорт.

Полковник повернулся к радио.

– Нет!

Внутри вспыхнула искра – настолько обжигающая, что Линне испугалась, как бы она не брызнула из ее сжатых кулаков и не прожгла в полу кабинета дымящуюся дыру. Домой ей дороги не было. Стать секретаршей она тоже не могла. Не могла бросить на фронте друзей, сражающихся с эльдами, и позволить отцу запереть ее в доме. Отцу, которому и дела никакого не было до ее способностей. Которого заботило только одно – как он будет выглядеть в свете ее действий и поступков.

Кослен повернулся и бросил на нее изучающий взгляд. Его палец поглаживал ручку радио.

В горло Линне запершило от нахлынувшей горечи, и она ухватилась за свою ярость. Если хоть на миг дать слабину, ее ждет крах – Кослен объявит ее негодной к службе даже в экспериментальном, не слишком легальном полку.

– Я почту за честь вступить в это подразделение, сэр.

Она сжала кулаки и не разжимала их, пока ногти не врезались в ладони, пока боль не загнала ее искры обратно. Несколько лет назад она дала себе зарок сражаться, как отец, – и сражаться вопреки отцу.

«И это обещание я сдержу, – подумала она, уткнувшись взглядом в макушку полковника, – сколько бы таких мужиков, как ты, ни встало на моем пути».

3

Не упусти свой шанс

Около полуночи на входной двери Ревны звякнула щеколда. Серым силуэтом вошла мама со спящей Лайфой на руках. Она надавила на дверь плечом, чтобы запереть ее, и вздохнула.

– Я дома, – прошептала Ревна, не вставая с кровати.

Мама тихо вскрикнула.

– О Гос…

Потом закрыла ладонью рот; от этого движения Лайфа ударилась головой о косяк и заплакала.

– Я здесь.

Ревна потянулась к ней, мама подошла и усадила Лайфу себе на колени.

Ее лицо было серым, почти как форма. Слой пыли и пепла покрывал волосы, окаймлял нос и припорошил губы. Слезы, покатившиеся из ее глаз, оставляли потеки, превращавшиеся в грязные полосы, когда она стирала их ладонью. Мама склонилась, обняла Ревну и с такой силой прижала к себе, что та почувствовала дрожь в ее теле. Между ними, ничего не понимая, устало плакала Лайфа, потирая ушибленную голову.

Пока Ревна держала сестренку на руках, укачивая ее, мама стащила с себя шинель.

– Лайфа, – прошептала она, и плач сестры тут же стал затихать.

К ней возвращался слух, хотя для того, чтобы это проверить, можно было придумать и способ получше.

– Какое у тебя любимое созвездие?

Лайфа шмыгнула носом.

– Сернобык Бренна, – произнесла она тихим голоском, все еще осипшим от слез.

Ей было четыре года и три месяца, но она знала названия звезд, о которых Ревна никогда не слышала.

– Какая же ты молодчина! – сказала она, крепче прижимая сестру.

Лайфа, когда вырастет, станет отличным астрономом. Если им будет суждено пережить войну. Если они смогут позволить себе накупить ей книг по физике, математике и астрономии. И если сумеют убедить зачислить ее в академию, куда принимают одних только мужчин. А как мама собирается все это сделать, если Ревну вот-вот арестуют за использование Узора?

Когда мама протерла лицо Лайфы влажным полотенцем и переодела ее в ночную рубашечку, Ревна стащила форму, взяла к себе сестренку и легла. Вверх по ноге по-прежнему змеились полосы боли. Ее протезы ударились о стену с утомительным, пугающим грохотом. Она сосредоточилась на дыхании сестры, пытаясь попасть с ней в ритм по мере того, как оно становилось все размереннее.

Мама тоже обтерла лицо влажным полотенцем и скользнула в кровать по другую сторону от Лайфы. Обычно она спала наверху, в постели, которую делила с папой, пока его не забрали. Но сегодня она легла с дочерьми, придвинула к себе Лайфу поближе и погладила волосы Ревны на затылке.

– Что случилось? – спросила мама.

– По дороге на нас сбросили бомбы… – осторожным шепотом принялась рассказывать свою историю Ревна, давясь словами от стыда.

Какой же она оказалась трусихой! Ну почему она подумала сначала об Узоре и только потом о семье? Что с ними будет, когда ее объявят изменницей? Однако Ревна обязана была сказать правду. Если ее арестуют, мама должна знать за что.

После того, как они чудом остались живы, скаровец проводил ее до двери дома и поспешно ушел, на прощанье сказав:

– Никуда не отлучайся.

Ревна ничего не понимала. Может, он ждал, когда появятся остальные члены ее семьи, чтобы арестовать всех вместе?

– Бедная ты моя, – сказала мама, когда она закончила.

Они с папой ругали Ревну за попытки использовать Узор, настаивая, чтобы она училась обращаться с искрами, единственной законной в Союзе магией. Однако забыть Узор она не смогла и по-прежнему пользовалась им, когда никто не видел. Научилась скользить по его нитям над землей, а однажды даже взлетела до второго этажа, где спали мама с папой. Но Узор таил в себе угрозу, и из любви к Союзу она себя останавливала.

– Прости, – сказала Ревна.

Ей следовало держать себя в руках, особенно сейчас, после ареста папы. И не надо было продолжать упражняться с Узором, даже понемногу и втайне ото всех. Сейчас, вероятно, ее уже не было бы в живых, но маму по причине траура хотя бы отпустили бы с работы на пару дней.

– Когда закрыли бункер, я так испугалась, что ты…

Мама сильнее прижала ладонь к затылку Ревны.

– Ладно, все хорошо, – произнесла она, придвигаясь ближе.

Нет, все было совсем не хорошо, все было хуже некуда, и они обе это знали, но что еще она могла сказать?

– А миссис Ачкева все ныла по поводу своей собаки, которую ей запретили взять с собой в убежище. Будто у нас там хватит воздуха для всех божьих тварей на земле…

– Мама, – тихо предостерегла ее Ревна.

– Да знаю я, знаю, – сказала мама, слегка шлепнув ее по руке.

Раньше она была религиозной и каждую неделю ходила в храм. Теперь больше не молилась, но упоминала бога чаще, чем стоило хорошей гражданке Союза.

– Но тебя с нами не было, и не только тебя, а эту женщину беспокоил только ее несчастный пес…

Она вздохнула.

Из груди Ревны тоже вырвался вздох. Им было уютно лежать в постели втроем. Ей очень хотелось испытать облегчение от того, что им удалось пережить налет, но она в это до конца не верила.

– Утром я напишу папе письмо, – сказала мама, – если хочешь, можешь добавить в него пару строк.

Ревна ничего не ответила. Ком у нее в горле разросся до запредельных размеров. Конечно, она хотела черкнуть папе пару слов. Ему самому писать не разрешалось, но они могли посылать ему письма, из которых наверняка многое вычеркивал какой-нибудь скучающий офицер из Контрразведывательного департамента на тюремном острове.

– Знаешь, а ведь он бы тобой гордился.

Ревна издала тихий звук – то ли смешок, то ли фырканье, то ли всхлип.

– Потому что я нарушила закон?

К кончику ее носа скользнула слеза.

– Потому что спасла человеку жизнь, – ответила мама.

– Даже если этот человек скаровец?

Мама смахнула большим пальцем слезы.

– В этом случае – особенно. Непросто заставить себя спасти того, кого ненавидишь.

Она задышала ровнее, и не успела Ревна придумать подходящий ответ, как мама уже спала.

* * *

К предрассудкам и бесполезным традициям Союз относился неодобрительно, но Ревна выросла среди подобных суеверий, а одно из них даже относилось непосредственно к ней самой. Она считала себя проклятием. И думала, что из-за нее проклята вся их семья. Каждый раз, когда в ее жизни происходило что-то хорошее, с близкими неизменно случалась беда. Когда папа воспользовался заводскими отходами производства, чтобы сделать ей новые протезы, она стала ходить даже быстрее, чем до того несчастного случая. А потом его арестовали. Если же у нее на заводе выпадал хороший день, мама с Лайфой приходили домой в слезах. А сегодня она пережила на улице налет, но ее поймали на использовании запрещенного Узора, и маму теперь все заклеймят как женщину, у которой в семье сразу два предателя.

Ревна думала, что не сможет уснуть, но водоворот ужасных мыслей все же сменился сновидениями, в которых мелькали пыль и серебристые шинели, и когда в дверь, наконец, постучали, сквозь плотные шторы светомаскировки уже пробивался свет. Мама проснулась, с тревогой посмотрела на нее, пригладила ладонью волосы и пошла открывать. Что-то прошептала тому, кто стоял на пороге, закрыла дверь и отдернула шторы. В комнату хлынул свет; Лайфа что-то пробормотала в полусне и глубже зарылась под одеяло. Ревна села.

– В чем дело? – спросила она хриплым со сна голосом.

Мама взяла свою форму и поскребла оранжевое пятно размером с ладонь.

– Заводы не остановились, – сказала она, – и если сегодня мы выйдем на работу, нам заплатят сверхурочные.

Она была поваром на одном из тамминских предприятий по производству взрывчатки и каждый вечер приносила с собой домой запах капусты и чеснока.

Ревна прислонилась спиной к передней спинке кровати и взяла на руки закутанную в одеяльце Лайфу.

– Эльды их не разгромили?

– Ни одного.

Мама положила в печку поленце и взяла почерневший чайник.

– Так что их Драконы дали маху.

Ревна вспомнила рушившиеся вокруг здания и дым, который поднимался над ними призрачной стеной, возвещая, что пришел конец ее жизни. Она уложила Лайфу обратно в постель и бросилась к краю кровати за своими ногами.

Мама стояла, склонившись над разгоравшимся в печке пламенем; услышав шум, она подняла глаза.

– Что ты делаешь?

– Если заводы не остановились, то мне тоже выплатят сверхурочные, – сказала Ревна.

– Ну уж нет, – замахнулась на нее чайником мама, – тебе не нужно привлекать к себе внимание. Каким бы чудом ты вчера ни спаслась, у меня нет никакого желания рисковать.

Чудо, проклятие. Она знала, что мама не захочет ничего такого слышать, поэтому лишь подняла с пола свою форму и сказала:

– Скаровец знает только где я живу. Но не где я работаю.

И с этими словами стала одеваться.

– Что ты холод напускаешь? – донесся из-под одеяла голосок Лайфы.

Ревна похлопала живой комок рядом с собой.

– Уже светло, Лайфа, пора вставать. Если хочешь, можешь помочь мне управиться с моими ногами.

Когда сестренка высунула из-под одеяла носик, Ревна уже застегнула на форме последнюю пуговицу и потянулась за протезами. Сначала натянула носки – две длинные трубы, сшитые из старых мешков для муки. Они служили защитой от тонкого листа из живого металла, который затем обхватывал ее ноги, плотно прилегая к икрам. В верхней части каждого листа была застежка, с помощью которой протезы крепились к ногам. Ревна позволила Лайфе туго затянуть ремешки на протезах, продев их в три пряжки на лодыжках и коленях. Все остальное сделал живой металл, заключив ее в свои крепкие объятия. Ноги после вчерашнего все еще болели, а протезы подрагивали от страха. Она потерла живой металл в районе застежек, стараясь мысленно его успокоить. Но все ее мысли занимал скаровец, а скаровцы никогда не приносили покоя.

Глядя на нее, мама недовольно поджала губы.

– Налет застиг тебя за пределами бункера. И если ты возьмешь выходной, ничего позорного в этом не будет.

– Если я не пойду, то двойную смену за меня отработает кто-нибудь другой.

Во славу Союза. Хуже того, у скаровцев появится еще один повод ее арестовать. Но и это не самое плохое. На заводе никто не осудит ее за то, что она осталась дома. «Бедняжка так быстро устает», – судачили у нее за спиной.

Мама вздохнула, втянув носом воздух. Затем закутала Лайфу в куртку, слишком большую для нее, и отвела к соседям. К тому времени, как она вернулась, Ревна уже успела встать и налить себе чашку чая. Ее спецовка задубела от пыли и при каждом движении похрустывала. От Ревны воняло дымом и гарью. Но пожарищем пропах весь город, так что ничего страшного.

– Я отвезу тебя перед работой, – сказала мама, – где твое кресло?

– Под каким-нибудь домом. Я вполне могу добраться и сама.

– Чтобы миссис Строгие Правила уволила тебя за то, что ты прибыла не в коляске?

Мама закатила глаза и вывезла из кладовки запасное кресло. В нем Ревна могла с грохотом двигаться только по ровной дороге, но его сделал папа, и она очень его любила.

Пока ее не сбила та телега, Ревна терпеть не могла сидеть на одном месте. Вечно где-то носилась, и угнаться за ней не удавалось даже папе. А потом случилась беда. Ей тогда было девять, и она, наслаждаясь полной свободой, ветром летела над землей. А пришла в себя уже в заводской больнице Таммина. Ноги ниже икр были объяты огнем.

Правую ей ампутировали чуть выше лодыжки, левую пониже колена. Поначалу ее ежедневно изводили фантомные боли, простреливая там, где у нее когда-то были лодыжки и ступни, словно они, уснув, требовали хорошей встряски. Когда она увидела топорные, похожие на ходули деревянные протезы, сделанные папой, ее затошнило. Но она научилась на них ходить, а когда они стали малы, папа сделал новые. С каждой новой версией они, по ее ощущениям, становились все лучше и лучше. Наконец он принес с завода достаточно обрезков, чтобы сделать ей ноги из живого металла. Когда она выросла окончательно, он их хорошенько подогнал, и теперь о ней, по-своему, уже заботился металл. Она могла ходить не хуже других, но у них в доме все равно хранились кресла-коляски, на тот случай, если она устанет. А теперь они нужны были и для ее работы.

Она застегнула куртку и сняла с вешалки у двери чистый шарф. Мама заправила его под куртку, наклонилась и поцеловала дочь в лоб.

– Я рада, что ты здесь, – сказала она.

– Я тоже, – ответила Ревна.

Вновь раздался стук в дверь.

– Кто там? – спросила мама и бросилась открывать.

Ее отодвинул в сторону человек в серебристой шинели. Тот самый скаровец, которого спасла Ревна. С ним были еще двое.

Проблема заключалась в следующем: ее пришли арестовывать.

Для нее такой поворот событий не стал неожиданностью. Она думала об этом полночи. Но все же теперь у нее дрожали руки, а живой металл протезов невольно впился в икры.

– Ревна Рошена? – произнес скаровец.

Судя по виду, он не спал всю ночь. Один его спутник щеголял подбитым глазом, другой теребил полу порванной шинели.

– Что вам угодно, господа? – спросила мама.

Она стояла, сплетя перед собой пальцы рук и слегка склонив голову, – сама вежливость и любопытство. Но Ревна видела, как побелели костяшки ее пальцев и как дрогнул подбородок, когда она сглотнула.

Скаровец не сводил глаз с Ревны.

– У нас дело к вашей дочери.

Мама вздернула подбородок.

– В таком случае вам придется иметь дело и со мной.

– Все в порядке, – вмешалась в их разговор Ревна.

Маме нельзя было сходить с ума и спорить с этим скаровцем, ей надо позаботиться о Лайфе.

– Ты опоздаешь на смену.

Скаровец бросил взгляд на товарищей и сказал:

– Если хотите, можете пойти с нами.

– Мама… – начала Ревна.

– Садись в кресло, – ответила та.

Дочь понимала, что делала мама. Она пыталась выставить ее беспомощной и невиновной. Если они одурачили миссис Родойю, заставив недооценивать девушку, то почему бы этот трюк не повторить и со скаровцами? Ревна не думала, что это сработает, но все же села в кресло и промолчала, когда мама покатила ее к двери. Ее взгляд задержался на предметах, которые ей хотелось запомнить. Плита. Кривобокий пандус, который папа положил поверх щербатых ступеней крыльца. Береза, вызывающе пробившаяся сквозь каменистую почву во дворе. До несчастного случая она не раз на нее залезала. И всегда хотела когда-нибудь попробовать опять. А сегодня, вероятно, видела ее в последний раз.

Таммин представлял собой странное сочетание развалин и порядка. Дома горделиво возвышались рядом с кучами битого кирпича – жалких остатков человеческих жилищ и пожитков. Спасатели из группы быстрого реагирования с помощью открытых платформ из живого металла уже расчистили проходы к заводскому кварталу. Увидев странную процессию, они замерли на месте, и Ревна поняла, что еще до захода солнца эта новость разлетится по всему Таммину. Новость о том, что дочь предателя тоже увели.

Положив на колени ладони, Ревна старалась не обращать внимания на шепот за спиной. Вот так ее и запомнят. Не как девушку, которая никогда не опаздывала, упорно трудилась и оставалась на работе допоздна. У миссис Родойи никогда не было причин ее наказывать, да и девочкам на конвейере она ни разу не дала повода питать к ней неприязнь. С живым металлом она ладила лучше всех на заводе и умела успокаивать его одним прикосновением руки. Но этого помнить не будут. Она была инвалидкой и такой же предательницей, как ее отец. «СПЛЕТНИ МЕШАЮТ СОЗДАВАТЬ БОЕВЫЕ МАШИНЫ», но именно сплетни в Таммине всегда выступали в роли движущей силы.

Скаровцы петляли по городу, неизменно натыкаясь на завалы, превратившие улицы в тупики, возвращаясь и выбирая новый путь. Мама с Ревной немного от них отстали. Наконец, они миновали квартал оборонных предприятий и оказались в более престижном районе города. Здесь повреждения были куда значительнее, многие дома угрожающе накренились, готовые вот-вот обрушиться. Спасатели из группы быстрого реагирования и молодые граждане разбирали завалы, окликая друг друга каждый раз, когда им казалось, что они нашли выжившего. Одна из бригад достала из-под руин обрушившегося дома безжизненное тело, и мама, увидев это, погладила Ревну по плечу. Девушка впервые со вчерашнего вечера обрадовалась, что воспользовалась Узором.

Таммин был не первым многолюдным городом, который эльды избрали своей целью. Четыре года назад враг на первых прототипах своих летательных аппаратов совершил налет на форпост Гореву – небольшой горнорудный городок на периферии Союза. К утру была объявлена война. В Таммине все полагали, что двенадцатилетнее перемирие между Эльдой и Союзом означало затишье, но первая же бомбардировка положила ему конец.

Эльды совершили внезапный, массированный налет, чтобы спасти Божественные территории – священные места, где землю, по их убеждению, благословил тот или иной бог. Они заявили, что поскольку главнокомандующий Союза Исаак Ваннин считает, что никакого бога нет, ему невозможно доверить заботу об этих священных местах. Древние легенды гласили, что Гореву благословила богиня утра. Эльды были недовольны тем, что Союз вырыл на этой территории котлован для добычи золота, серебра и живого железа.

Ревне всегда казалось странным, что после захвата Горевы добыча так и не прекратилась. Сырьевые ресурсы попросту перешли к эльдам. Причем ресурсы эти они использовали для производства Небесных коней и Драконов, способных летать все дальше и дальше на север, до самого Таммина, прилегающих к нему фермерских полей и окружающего их леса Телташа. В определенном смысле именно это привело к тому, что Ревну теперь под конвоем вели через весь город. И что дальше? Доходы их семьи вновь сократятся, и тень гражданина второго сорта будет сопровождать каждый шаг Лайфы, пока она не вырастет. Даже если через пару лет война закончится, ее все равно накажут – школой, в которую ей придется ходить, работой, на которую ей позволят устроиться. «Не плачь», – сказала себе Ревна. А то скаровцы подумают, что она боится. А ведь ей и в самом деле было страшно. Но еще больше душила злоба.

Их путешествие завершилось в импровизированном военном лагере, выросшем всего за одну ночь. Огромные двухэтажные дома губернатора, владельцев заводов и богатых торговцев не избежали столкновения с огнедышащими Драконами, но некоторые из них были не сильно повреждены. Стекла их окон покрывала пыль, обломки между гофрированными декоративными колоннами уже убрали. Работами по расчистке и восстановлению и здесь руководили люди в серебристых шинелях, проверяя документы и занимаясь своими обычными делами, которые входили в их обязанности, когда они не заключали людей под стражу и не препровождали их далеко на север.

Скаровцы подвели мать и дочь к величественному строению с зеленой черепичной крышей. В палисаднике перед ним росли чахлые цветы, уныло цеплявшиеся за жизнь. На всем лежал неизбежный налет пыли от бомбардировок. В мирное время Ревна расплакалась бы, увидев этот дом. Но теперь была рада и ему, не такому уж вычурному, уцелевшему в квартале, который Драконы обошли стороной.

Мама провезла Ревну по узкой, выложенной плитняком дорожке до входной двери и осторожно вкатила кресло через порог в коридор. По сравнению с другими особняками, в которых девушке приходилось бывать, холл здесь был просто крошечный, а все изящество интерьера блекло на фоне царившего хаоса. На паркетном полу, инкрустированном идеальными геометрическими узорами, подсыхали грязные следы ног. На голубых обоях красовалось темное пятно, природа которого отбивала у Ревны всякое желание к нему присмотреться. В углу валялось дерево в перевернутой кадке, ветки которого были усеяны крохотными зелеными плодами, и никому даже в голову не пришло не то что убрать грязь вокруг, но хотя бы придать растению вертикальное положение.

У парадной лестницы выстроились бутылки – надо полагать, пустые, – а во всем холле стоял кисловатый запах. Наверху кто-то закричал. Ревна впилась руками и подлокотники кресла.

Скаровец в порванной шинели помчался наверх.

– Ваше кресло, мисс, – сказал его утомленный товарищ.

Узкий холл за лестницей переходил в коридор с чередой комнат. Ее старое, громоздкое кресло там просто не пройдет.

– Нам придется вас нести, мисс.

– Нет, – ответила она, совершенно не подумав.

Слово сорвалось с губ сильным и злым звуком. Ревна вспыхнула. Но если ей пришел конец, она не хотела бы его встретить в объятиях палача.

– Я пойду сама.

Она схватилась за балясину у подножия лестницы, осторожно сняла ноги с небольшой полочки, специально вырезанной для них отцом, и встала.

А когда почувствовала, что твердо стоит на ногах, вновь перевела взгляд на скаровцев. Утомленный бесцеремонно пялился на ее ноги, хмуро разглядывая острые металлические пальцы. Подбитый глаз и вовсе избегал смотреть на нее.

– Сюда, – сказал утомленный, протиснувшись вперед.

* * *

Она думала, что ее отведут в комнату для допросов. Но не думала, что та окажется такой… розовой.

Стены были чуть бледнее дивана, обитого тканью с орнаментом из роз, который, по всей видимости, вышел из моды еще до последней войны с эльдами. В центре комнаты стоял ореховый стол, за которым и полагалось вести допрос. Спасенный ею скаровец взял обитый тканью стул. Его коллега с подбитым глазом захлопнул перед носом у мамы дверь.

Утомленный жестом показал на диван и сказал:

– Садитесь.

Ревна опустилась на мягкую подушку. На полу бесцеремонной кучей валялись документы. Над книгами на небольшой полке в углу комнаты тоже торчали какие-то бумаги. В окно Ревна видела квадратик затянутого дымкой голубого неба. Городскую тюрьму, по всей видимости, разбомбили. Иначе с чего бы ее привели сюда?

– Ревна Рошена, – произнес утомленный, взял со стола папку и открыл ее.

После чего сделал паузу, будто ожидая, что она что-то на это ответит.

– Так?

Скаровец, должно быть, прекрасно знал, как ее зовут, а папка в его руках рассказала ему все остальное: ребенок, предатель, ампутация ног, работница на заводе.

– Сколько вам лет?

А разве в твоей дивной папочке этих сведений нет?

– Семнадцать, – ответила она, сплетя перед собой пальцы.

Каждый вдох давался ей с трудом.

Он сверил ее лицо со словесным портретом, пройдясь по всем пунктам, и несколько мгновений в комнате царила тишина, нарушаемая лишь скрипом карандаша. Его товарищ стоял, прислонившись к двери. Ревна закусила щеку, чтобы не расхохотаться. Она опасалась нападения скаровцев на каждой темной аллее и в каждом казенном здании, а теперь готовилась встретить свою судьбу в уродливой розовой комнате, сидя на мягком диване с розовым узором.

– И давно вы экспериментируете с Узором?

– Я…

И ничего я не экспериментирую. Полгода. Год. Она хорошо отрепетировала каждый из этих вариантов ответа, но понимала, что сейчас любой из них будет неверным.

– Лгать нет смысла, – он взглянул ей в глаза, впервые с тех пор, как они пришли в этот дом, – я ведь был рядом.

– Я ничего не знаю, – выпалила она.

Это прозвучало глупо, ведь все понимали, что всё она знала.

– Благодаря вам я пролетел двадцать футов по воздуху, – он хлопнул ладонью по лежавшей на столе папке с ее делом, – вы спасли мне жизнь.

– Я не хотела.

Он удивленно приподнял брови.

– Не хотели меня спасать?

Нет.

– Все погрузилось во тьму, вокруг рушились здания, спрятаться нам было негде… я даже не понимала, что делала. Прежде я никогда ничем подобным не занималась. И не собираюсь заниматься впредь.

Слова слетели с ее губ без запинки, но когда она увидела, как он слюнявит карандаш и прижимает его к бумаге, ей почему-то стало только хуже. Ей хотелось быть гордой, признать правду и достойно принять уготованную ей судьбу. Но она все говорила и говорила, надеясь найти какие-то особенные слова, способные ее спасти.

– Я приношу пользу. Я никогда не делала ничего плохого, не опаздывала на работу. Можете спросить мою контролершу, миссис Родойю. Я действительно тружусь на заводе и работаю на армию.

Скаровец подался вперед.

– Мне плевать, – сказал он и положил на стол руку.

Ревна застыла на полуслове с открытым ртом. Так они просидели несколько секунд. Затем он откинулся на стуле обратно.

– Это отец научил вас пользоваться Узором?

– Нет.

Они не могут повесить на папу еще одно преступление!

– Тогда ваша мама.

– Нет! – в приступе паники воскликнула Ревна. – Я научилась сама.

– Это невозможно, вы прибегли к сложной тактике…

– Мама даже не знала, что…

– Не перебивай меня, – зарычал он.

В его разъяренном лице было что-то звериное.

У Ревны по спине побежал ледяной холодок. Теперь они будут ломать ей руки и ноги и сдирать живьем кожу, пока она не расскажет о своей жизни все.

Интересно, а стены здесь толстые? Мама услышит, как она будет кричать в этой импровизированной камере? Ревне хотелось думать, что ей удастся вынести пытки ради своей семьи. Но она не была в это уверена.

Звякнула ручка открываемой двери. Ревна подпрыгнула и сделала судорожный вдох, собираясь попросить маму выйти. Но порог переступила вовсе не она. Вошедшая женщина в грубо скроенном мундире с нашивкой «Вооруженные силы» была небольшого роста. Ревна не ожидала, что скаровский палач будет выглядеть именно так. На самом деле в ней было что-то неуловимо знакомое. Ревна силилась узнать ее, но не могла вспомнить, где ее видела.

Женщина перевела взгляд с Ревны на утомленного, потом посмотрела на его товарища с подбитым глазом.

– Я же велела сообщить мне, когда она будет здесь.

Скаровец с фингалом заерзал, будто хотел выскользнуть из комнаты, не привлекая к себе лишнего внимания. Утомленный откинулся на стуле и хлопнул ладонями по коленям.

– Мы приступили к одной весьма специфической процедуре, – ответил он.

Женщина улыбнулась. Ее улыбка была не доброй, как у мамы, и даже не покровительственной, как у миссис Родойи. Этой улыбкой она будто приглашала офицера сделать еще один неверный шаг.

– Моя процедура будет предшествовать вашей. Если желаете в этом удостовериться, спросите у Исаака.

Он скривил губы, но ничего не сказал. Теперь в нем не осталось ничего от того хищника, которым он был с Ревной. Скаровец встал, отодвинув стул от стола.

– В любом случае я уже устал ее слушать.

В самом деле? А как же великое дознание и допрос? Все лишь для того, чтобы бросить меня на этом уродливом розовом диване?

Скаровец с фингалом выскользнул наружу, женщина посторонилась, пропуская к выходу утомленного.

– И закройте с той стороны дверь.

Она подождала, пока он с грохотом не захлопнул за собой створку, и села на освободившийся стул.

– Прошу прощения за этот инцидент. Особый контрразведывательный отряд военного времени привык вести себя бесцеремонно. Но сегодня увидеть тебя хотели не они, а я.

Ревна крутила головой, глядя то на дверь, то на женщину. Та протянула ей руку.

– Меня зовут Тамара Зима.

У Ревны открылся рот от изумления. Женщина показалась ей знакомой потому, что ее фотографии были на обложках всех газет и журналов; ее слова прочно отпечатались в памяти тысяч юных девушек. Тамара Зима была самым выдающимся авиатором Союза, а по сути – единственным. На самом первом аэроплане она подлетела к линии фронта, а потом, совершив двадцатичасовой полет, пересекла весь Союз из конца в конец. И слыла единственным человеком, способным послать к чертовой матери любого генерала из штаба Исаака Ваннина.

Она так и стояла, протянув Ревне руку. Та вытерла ладонь о спецовку и пожала ее.

– Ты понравилась нашим скаровцам, – сказала Тамара.

Ревна, не в состоянии совладать с собой, опять бросила взгляд на дверь.

– Уж можешь мне поверить. Они, конечно же, напускают на себя суровый вид, но ты произвела на них неизгладимое впечатление. Иначе они бы меня не позвали. Я слышала о тебе и собиралась спуститься вниз, чтобы посмотреть самой.

Она была с ними заодно. Пока Тамара просматривала папку с ее делом, Ревна ждала первого вопроса, засунув ладони себе под бедра.

Тамара, казалось, прекрасно видела, как девушка растеряна. Она подалась вперед и улыбнулась куда теплее, чем до этого скаровцу. Ревне захотелось ответить ей тем же, но она не стала. Это была еще одна уловка в арсенале допросов Союза.

– Расслабься, мисс Рошена. Тебя никто не собирается здесь арестовывать. Напротив, мы в тебе очень заинтересованы.

Ревна ничего не ответила. Ее, конечно же, собирались арестовать. А интересовались только потому, что хотели вытянуть из нее как можно больше перед тем, как окончательно сломать ее волю.

– У тебя есть кое-что, в чем отчаянно нуждается Союз, – произнесла Тамара.

Эти слова повергли Ревну в замешательство.

– Что вы сказали?

– Что тебе известно о летательных аппаратах Эльды?

– Э-э-э… что они летают? – высказала предположение Ревна.

Тамара подняла бровь, и девушка покраснела.

– То есть… эльды искажают Узор и используют его для полетов.

Тамара склонила набок голову.

– В принципе верно. По сути, они делают то же, что вчера проделала ты, только в более усложненном варианте. Вот почему мы проявили к тебе такой интерес.

Понятно.

– Я не шпионка.

Слова прозвучали резче, чем она хотела. Союз мог в любой момент обвинить девушку в измене. Но назвать ее перебежчицей им не удастся.

Тамара глубоко вздохнула и стала царапать что-то ручкой на страничке открытого дела Ревны.

– Думаю, мы подошли к этому вопросу не с того конца, – наконец произнесла она, – я хочу тебе помочь.

– Почему?

Мама сердито осадила бы ее за столь бесцеремонный вопрос, но Ревну охватило любопытство. С каких это пор Союз пытается ей помочь?

– Потому что эльды выигрывают эту войну в воздухе. Чтобы их победить, нам нужны собственные авиаполки и пилоты Узора. Нам нужны люди, которые умеют делать то, что делаешь ты. Вернее, мы, – уточнила Тамара и посмотрела Ревне в глаза.

– Вы пользуетесь Узором? – спросила та.

– А как, по-твоему, я летаю на моем аэроплане?

Об этом Ревна как-то не подумала.

– Но ведь вы же знаменитость. Вас каждый знает. К тому же вы с Исааком Ванниным…

Она осеклась лишь в самое последнее мгновение, чуть не брякнув «любовники». Как бы там ни было, это всего лишь слухи.

– …хорошие друзья. – закончила она.

– Летать я научилась в Эльде, еще до войны. Из того, что я узнала там, я поняла, что Узор далеко не так хрупок, как мы думаем. Исаак Ваннин полагает, что нам стоит рискнуть, и поэтому разрешил мне набрать подходящих людей.

Тамара подалась вперед.

– Я хочу, чтобы ты помогла мне спасти Север. Ты согласна?

В ее глазах искрилось обещание, она казалась такой уверенной и прямодушной, но в груди у Ревны все равно билось чувство обиды. Тамара Зима нарушила закон, которому не одна сотня лет, и получила за это медаль Героя Союза. А отец Ревны всего лишь взял немного никому не нужного хлама и будет расплачиваться за это всю оставшуюся жизнь.

Отсутствие энтузиазма с ее стороны не осталось незамеченным для Тамары, и она решила немного надавить.

– В качестве младшего пилота ты будешь получать по двадцать три марки в месяц, плюс жилье, стол и премию за каждую успешную операцию. Кроме того…

Сказав это «кроме того», она сделала паузу и похлопала ладонью по лежавшей перед ней папке.

– Поскольку служить разрешается только Защитникам Союза, твоей семье вернут этот статус. Он сохранится, если, конечно, тебя с позором не уволят… или не признают виновной в измене.

Последнюю фразу она произнесла чересчур небрежно, словно запоздалую мысль. Ревне было плевать. Биение ее сердца – биение надежды – могло бы заглушить сейчас рев Дракона.

– И это действительно в вашей власти?

– Я уже отправила ходатайство. И очень надеюсь, что ты согласишься.

Тамара с видом заговорщика ей подмигнула.

Ревна не представляла себе жизни на передовой. И никогда к ней не стремилась. Не хотела работать на заводе или в любом другом месте, где Союз мог бы душить ее своими стальными пальцами. В конце концов, она – с железными ногами и предателем-отцом – была ему не нужна. Однако… Защитница Союза. Все это время она была проклятием, но теперь мама с Лайфой смогут вновь обрести кое-что из утраченного. Им возвратят прежний статус, дадут огнестрельное оружие, дополнительный паек и право пользоваться безопасными убежищами для добропорядочных граждан Союза. И пока она будет следовать установленным правилам и нормам, этот статус будет за ними оставаться.

Тамара наверняка сначала переговорила со скаровцами. И могла попросить их напугать Ревну, чтобы ее весьма уместное предложение показалось еще чудеснее. Но если бы даже Ревна знала наверняка, что так и было, ее решение не изменилось бы.

– Ну, что скажешь? – поднажала на нее Тамара.

Вы и так знаете, что я скажу. И все равно ответила.

4

Каждой девушке свое место

Интелгард не был прифронтовым городом. Ближайшие передовые позиции располагались на юге за горами – достаточно близко, чтобы долететь туда на аэроплане, и достаточно далеко, чтобы полк мог успеть свернуть базу и отступить, если эльды переправятся через гряду.

На передовой было грязно, холодно и страшно. Но на фронте были ее друзья, и там она всегда знала, что делать. Здесь же Линне чувствовала себя беспомощной, а новые боевые подруги ее пугали. Только что призванные на службу девушки пренебрегали завтраком, ныли, когда их гнали на плац, жаловались, когда гоняли по плацу, а одна была так глупа, что додумалась спросить полковника Гесовцá, когда им подадут ланч. Единственное, что они все понимали, – это стрельбы. Граждан Союза в обязательном порядке учили обращению с огнестрельным оружием с десятилетнего возраста, так что стрельбы никого не удивляли. Когда полковнику Гесовцу поручили наставлять девушек, критика в их адрес с его уст сыпалась градом пуль. Но учить он их не собирался: по мнению Линне, он просто дожидался первой удобной возможности выпереть их со своей базы.

Девушки, конечно же, принимали все близко к сердцу и взывали к Тамаре Зиме. Имя Зимы звенело у нее в ушах с утра до вечера. Каждая девушка жаждала с ней познакомиться, включая и саму Линне. Она никогда не встречалась с этой Тамарой, которую отец называл «гарпией Исаака», и мечтала воочию увидеть живую легенду, которая держала в своей власти сердце верховного главнокомандующего и, будучи женщиной, носила военный мундир, не заботясь о последствиях.

Линне стала первой девушкой, прибывшей в Интелгард. База представляла собой два длинных строения – в одном мужчины спали, в другом ели. Она подала заявку в строительный отряд, ей отказали, поэтому пока вокруг нее разрастался Интелгард, они с парой зеленых, изумленно глазеющих новобранцев подсчитывали паланкины с грузами. Ночевать ей приходилось под одеялом в кабинете Гесовца – пока не построили еще одну казарму, в которой ей достался целый холл, в то время как мужчинам приходилось спать в тесноте по двое в одной кровати. Три недели Линне не слышала ничего, кроме «мисс», которое бурчали в ее адрес солдаты, да комментариев полковника по поводу инвентарной ведомости. А когда прибыли другие однополчанки, встретила их с радостью… хотя хватило ее минут на пять.

Она не ожидала, что девушки окажутся такими девочками. Пока она латала на куртке прорехи, они вышивали манжеты и обметывали дырки для пуговиц. С помощью своих искр они делали ледяные розы, таявшие от одного прикосновения. Носили платья и модные туфли. А у Оли даже был радиоприемник на кристаллах, чтобы слушать любимые постановки. Когда Линне предупредила девушку, что его все равно конфискуют, та лишь с вызовом улыбнулась. Неужели они не знали ровным счетом ничего о том, что значит быть солдатом?

Конечно же, не знали. Они не прыгали через обод, не стригли коротко волосы, не заматывали туго грудь и не осваивали бранный язык армии на марше. А еще им не нужно было топать лишних полкилометра, чтобы помочиться подальше от посторонних глаз. Они лишь неторопливо фланировали, ожидая, что с ними будут обращаться как с леди.

Сначала Линне пыталась им помогать, но уже к вечеру сдалась. Сидела одна, ела одна и одна выходила на поверку.

* * *

В этот день поставленную задачу им следовало выполнять в дальнем углу неиспользуемой лаборатории, где они, получив приказ запомнить высоту пиков и приметные ориентиры, сгрудились вокруг карты горной цепи Западный Мариской, Линне взялась за работу. Остальные, как только ушел Гесовéц, тут же бросились стенать.

– Чушь собачья, – сказала Оля, отшвыривая от себя топографическую карту.

У нее были тонкие пальчики и милое личико вроде тех, что красовались над кроватями солдат в бывшем полку Линне. Она отбросила с глаз прядь вьющихся каштановых волос и улыбнулась с таким видом, будто хотела, чтобы Линне провалилась в ствол шахты и больше оттуда не выбралась.

– Меня взяли сюда бомбить, а не рисовать маршруты.

Линне не выдержала.

– Эльда по ту сторону гор. А если ты заблудишься, когда полетишь назад? Если твой аэроплан упадет?

Улыбка на лице Оли стала шире.

– Я не погибну в горах, потому что в школе подготовки была первой на занятиях по выживанию в дикой природе.

– Остаться в живых в парке Мистельгарда – это одно, а заблудиться в горах в военное время – совсем другое.

Оля по-прежнему улыбалась. Другие девушки даже не пытались делать вид, что работают. Их глаза перебегали с Линне на Олю и обратно, будто они наблюдали за состязанием.

– Ты всегда на стороне этого борова, – сказала Оля.

– Не называй его так, – предупредила Линне.

Гесовец действительно тратил впустую много усилий и вполне мог выставить себя дураком, но это еще не значило, что девушкам позволительно злословить в адрес начальства.

– Ха! – сказала Оля, вероятно, решив, что Линне своими словами лишь подкрепила ее мнение. – И зачем ты к нему подлизываешься? Тебе все равно ему ни в жизнь не понравиться.

Она подвинула к себе обратно карту, вновь провела рукой по прическе с короткими локонами и добавила:

– Чьей бы дочерью ты ни была.

Оля первой спросила Линне, не из тех ли она Золоновых. Статус Линне обязывал остальных чуточку ее ненавидеть, и Линне приходилось прикладывать усилия, чтобы не платить им той же монетой.

* * *

Поверка производилась на летном поле – свежем, зеленом и, что еще важнее, совершенно пустом. Интелгард был второй воздушной базой на южном фронте, а те несколько аэропланов, которые с горем пополам собрал Союз, отправили на первую. Никто не выкрикивал приказы, намеченные на этот день строительные работы тоже еще не начались. Туда-сюда сновали небольшие механические гонцы, а паланкины с плоской спиной, обычно перевозившие личный состав, использовались для транспортировки дешевых деревянных панелей, из которых возводили административные здания.

Линне смотрела на стяг Союза, развевавшийся на флагштоке на краю поля, ежась от холода, лизавшего ее затылок. На красном фоне с распростертыми крыльями летела золотистая жар-птица, раскрывшая клюв в боевом кличе. Над ней парили звезды. Она могла представить ее в миниатюре – на приколотой к ее груди медали Героя Союза, с золотой каймой, вьющейся, будто пылающий хвост. Могла представить зал, заполненный теми, кто в ней когда-либо сомневался. «Вот оно», – напомнила Линне себе. Она пришла сюда ради Союза и славы. Не ради кого-то или чего-то другого.

Мужчины явились вовремя, подбежав трусцой и столпившись в нескольких метрах в стороне. Подтянулась и пара девушек, хотя большая часть пришла уже после того, как вдоль строя стал расхаживать полковник Гесовец. Он набросился на них с упреками и попытался заставить встать по стойке «смирно». Если бы Линне разрешили смеяться, она здорово бы повеселилась. Но Гесовцу это отнюдь не казалось забавным, а значит, и всем остальным не должно было. Он так раздулся от ярости, что она испугалась, как бы у него на кителе не оторвалась нижняя пуговица. Затем обратился к девушкам:

– Опоздали. Опять. Как всегда. И что еще хуже, ни одна из вас не явилась одетой по форме.

Линне опустила глаза на выданные ей ботинки и сжала кулаки.

– Прошу прощения, сэр, – произнесла в конце шеренги высоким голосом какая-то девушка.

Чтобы взглянуть на нее, Линне наклонилась вперед. Девушка была на полголовы выше большинства парней, у нее были длинные вьющиеся волосы и дружелюбное лицо.

– Нам так и не выдали форму.

Гесовец остановился, окинул ее сердитым взглядом и спросил:

– Почему вы не доложили об этом?

Девушка растерянно посмотрела по сторонам.

– О чем?

– О форме, о чем же еще! – рявкнул он.

Она немного подумала.

– Не могли бы мы получить форму, сэр?

Когда нижняя губа Гесовца пришла в движение, Линне увидела, что у него зашевелились усы. Выражать с их помощью свои чувства его наверняка учили в той же школе, что и полковника Кослена.

– Как вас зовут? – наконец произнес он.

– Магдалена Чуйкова.

– С какой целью вы поступили на службу в полк? – спросил Гесовец.

– Чтобы стать инженером, – ответила девушка.

Гесовец гневно фыркнул.

– Ну хорошо. Сегодня утром можете заняться обустройством лаборатории.

Потом отступил на шаг назад и заговорил громче.

– Что до остальных, то впредь подобное ваше поведение я терпеть не буду. Вы попросились сюда, чтобы воевать наряду с мужчинами. Если ваше желание искренне, вам придется вести себя так, как ведут они. Не опаздывать, соблюдать дисциплину базы, носить форму, по поводу которой я тотчас же распоряжусь, и выполнять приказы вышестоящих офицеров. По прибытии командора Зимы, которая будет заниматься вашей подготовкой, вы поступите в ее распоряжение. А пока ответственность за эту базу вместе с личным составом несу я. И выгоню любого, кто даст мне для этого повод. Это ясно?

– Так точно, сэр, – рявкнули Линне и парни.

– Так точно, сэр, – через мгновение хором подхватили девушки.

– Отлично. Теперь самое важное: все, кто этим утром опоздал, занимаются на плацу строевой подготовкой. Золонова – за мной. Остальным сообщить взводным командирам об утренних заданиях. И к вечеру чтобы эта база была достроена.

Девушки со скорбными лицами отправились на плац. Некоторые из них пытались имитировать строевой шаг мужчин, с напыщенным видом маршируя по полю и размахивая руками не хуже маятника. Линне едва сдержалась, чтобы не закрыть ладонью лицо. Губы стоявшего неподалеку парня расплылись в ухмылке.

– Никогда не думал, что фронт может стать сценой для комедии.

– Заткнись, – ответила она и гордо зашагала прочь.

Девушек надо было поставить на место, а не поднимать их на смех.

– Золонова, – задумчиво протянул Гесовец, когда она подошла к нему.

Он рассматривал ее форму, пробегаясь по ней глазами с головы до пят.

– А вы не очень-то похожи на отца, да?

Не особенно.

– Да, сэр.

Подобного рода замечания преследовали ее с самого детства. Когда ей было четыре года, министр сельского хозяйства на одном из неофициальных ужинов пошутил: «А ты уверен, что это твоя дочь?» Отец рассмеялся, но через три дня министра сняли с поста.

Гесовец повел ее мимо казарм и административных строений, петляя между железных гонцов, тащивших на себе дешевые материалы к каркасу недостроенного склада. Затем вошел в другой склад, уже законченный, и щелкнул выключателем. Внутри стоял запах влажной сосны и холодного металла. В желтом свете виднелись наваленные кое-как ящики с эмблемой Союза с жар-птицей и звездами. Те, в которые была упакована форма, Линне сама незадолго до этого сложила у стены.

– Каждая девушка возьмет по одному комплекту, и если кому-нибудь взбредет в голову его поменять, пусть лучше сразу придумает для этого вескую причину. О женских… потребностях вам придется заботиться самостоятельно. Слишком долго не копайтесь.

Только не это.

– Сэр, у меня совсем немного опыта…

– Когда закончите, доложите мне.

В дверь постучали, и Гесовец рывком открыл ее.

– В чем дело? – спросил он у горстки маячивших в проеме силуэтов.

– Она говорит, что прибыла в женский полк, сэр.

Голос Гесовца тут же пропитался неприкрытым презрением.

– Что, еще одна? Золонова покажет вам, куда идти.

С этими словами он дернул головой и ушел. Две тени отделились от двери и двинулись за ним.

Оставшаяся сунула в проем голову. Линне повернулась обратно к ящикам.

– Что стоишь? Заходи, поможешь мне. Хочешь не хочешь, а нам придется отнести их в казармы.

– А что в них?

Голос у новой боевой подруги был неуверенный и тихий. Зато тяжелая поступь. Поэтому Линне ожидала что она будет высокой, но, повернувшись, увидела, что девушка ниже ее ростом. У новенькой было бледное лицо с высокими скулами, обрамленное копной темных волос, стянутых в узел на затылке.

Линне с трудом стащила с самого верха штабеля один из ящиков и с громким стуком поставила на пол, подняв облако пыли.

– Одежда, – ответила она.

Девушка отпрянула назад и закашлялась. Линне она даже не улыбнулась, да и та тоже не подумала наградить ее улыбкой. У нее не было желания брать кого-то под свое крыло и носиться с ними, будто наседка с цыплятами.

– Как тебя зовут?

– Ревна, – сказала девушка, – Ревна Рошена.

Свою фамилию она выдавила, будто проклятье. Линне это было знакомо.

– Ладно, Ревна, хватай ящик, я покажу тебе, где ты будешь спать.

Линне направилась к выходу из склада. Она шла впереди, то и дело оглядываясь, чтобы убедиться, что Ревна не отстала. У нее что, хромота?

Вдруг она увидела, как под заводской спецовкой сверкнули странные туфли с металлическим мыском. Девушка, перехватив ее взгляд, покраснела и с вызывающим блеском в глазах произнесла:

– Не замедляй шаг.

– В армии все нужно делать очень быстро, – сказала Линне, – тебе придется над этим поработать.

Ревна открыла было рот, чтобы ответить, но, похоже, передумала. Однако Линне все равно почувствовала, как ей в спину уперся возмущенный взгляд. Вероятно, она в очередной раз не смогла завести подругу. Ну почему, почему с парнями ей было легче? Она очень скучала по своим бывшим однополчанам. Скучала по Таннову и Досторову. Скучала даже по этому фигляру Кослену.

К тому времени, как они добрались до казарм, большинство девушек уже вернулись с плаца.

Линне открыла плечом дверь и переступила порог.

– Что это? – спросила Пави.

Она была самая маленькая из них, стройная и хрупкая, со смуглой кожей, проворными глазами и черной косой, лежавшей на спине. Юго-восточный акцент выдавал в ней девушку с периферии Союза.

– Форма, – сказала Линне. – Стройтесь по росту.

– А это кто?

Катя смотрела мимо Линне, туда, где под грузом своего ящика пошатывалась Ревна. При взгляде на Катю можно было подумать, что она приехала не на фронт, а на фотосессию для глянцевого журнала. Гесовцу приходилось отчитывать своих солдат за то, что они свистят ей вслед.

– Ну что же ты, давай, заходи. Как тебя зовут?

Ревна сделала шаг и споткнулась о порог.

Помещение заполнил гулкий удар металла о дерево, сменившийся грохотом, когда Ревна уронила ящик. Все взоры обратились на ее ногу.

Линне подумала было, что у девушки железные башмаки, но это оказалось совсем не так. У Ревны были железные ноги. Линне разглядела два стальных больших пальца, острых и покрытых грязью. Они были длиннее и шире обычных, образовывали букву Y и соединялись с широкой платформой, игравшей роль стопы. Сама стопа, обтянутая резиной, была шире любой обуви.

Когда Ревна выпрямилась, Линне заметила толстую цилиндрическую пятку, тоже обрезиненную. Стальные пальцы вгрызались в землю, сочленения двигались с поразительной точностью. Линне поняла, что это протезы из живого металла. Она еле сдержалась, чтобы не наклониться и не попытаться все внимательно рассмотреть.

Остальные девушки разинули рты. Но они приехали сюда не для того, чтобы подглядывать, любопытствовать и строить гримасы. Линне прочистила горло.

– Ревна наша новая боевая подруга. И, как и остальные, тоже получит форму установленного образца. Так что… постройтесь!

Темные глаза Ревны наполнились слезами. С каждым гулким стуком ее шагов, она, казалось, напрягалась все больше и больше. Катя взяла ее за локоть и подвела к свободной кровати. Потом улыбнулась, как кинозвезда, и перебросила свои платиновые кудри на одно плечо.

– Добро пожаловать, Ревна, – сказала она и бросила на Линне через плечо гневный взгляд, – насчет нее можешь не беспокоиться, ее отец генерал, вот она и решила, что ее поставили здесь командовать. Но это совсем не так, поэтому тебе не обязательно делать то, что она велит. Откуда ты?

Ревна села и дотронулась ладонью до икры. Потом подняла взгляд на девушек, не сводивших с нее глаз, и тут же ее отдернула.

– Форпост Таммин, – ответила она.

– Я тоже из Таммина, – сказала Магдалена.

Линне подумала, что подозрительно быстро выполнила порученное ей задание, и подавила недовольный вздох, когда Магдалена подняла выпавший из рук Ревны ящик. Выволокла его на середину комнаты, подошла к Ревне и пожала ей руку. «А всякие Линне, сколько их ни есть на белом свете, пусть таскают свои ящики сами», – недвусмысленно говорил весь ее вид.

– Как так получилось, что нас привезли сюда не в одном паланкине?

– Мне пришлось улаживать всякие формальности, – ответила Ревна.

– Что у тебя с ногами? – спросила другая девушка.

Ревна неподвижно застыла.

– Несчастный случай.

Эти слова она произнесла легкомысленным тоном, но при этом плотно сжала губы и сунула ноги под кровать.

– Мы так опоздаем, – напомнила им Линне.

– Дай человеку освоиться, – повернулась к ней Катя.

– Добро пожаловать в полк, – сказала Линне Ревне. – Считай, ты уже освоилась. Снимай свою старую спецовку. Остальные идут со мной на склад – и каждая принесет по ящику.

Катя закатила глаза, но махнула другим рукой, призывая идти за ней. Линне услышала их хохот за спиной, когда вела их к складу. И сказала себе, что ей плевать, чем был вызван их смех.

Форма состояла из хлопчатобумажной гимнастерки, брюк и кителя с высоким воротником на каждый день. Во втором ящике обнаружились шерстяные куртки, шарфы и перчатки, в третьем носки и ремни. Все одного и того же оливково-коричневого цвета, за исключением пуговиц на кителе да шеврона на рукаве с изображением стилизованной звезды Союза, по которому можно было опознать служащих действующей армии.

– Форму будем распределять по размеру, – сказала Линне.

Катя язвительно хихикнула.

– Тебе совсем не обязательно говорить, какой у меня размер. Я могу одеться и сама, так что премного тебе благодарна.

Она поджала губы и вытащила брезентовый ремень, которым ее талию можно было обернуть дважды.

Линне намеревалась выдать одежду больших размеров тем, кто побольше, а маленьких – тем, кто поменьше, но вскоре выяснилось, что понятие «больше-меньше» зависит от личных предпочтений. За исключением рослой Магдалены все выглядели просто смешно.

– Я не могу это носить, – хохотала Галина, коренастая шатенка, которая собиралась стать штурманом.

В первый день она щеголяла в платье, бесконечно радуя парней. Сегодня же Галина потрудилась надеть брюки, на ней были даже ботинки, которые она приложила к казенным, чтобы сравнить размеры. Казенные оказались минимум на шесть сантиметров длиннее.

– В мыски можешь натолкать носков, – сказала Линне, – их здесь полно.

– А в своих я ходить не могу? Они симпатичные, да и мне в самый раз.

Галина показала на свои лодыжки.

– Армия требует единообразия и порядка, – резко бросила Линне.

– Вот как раз поэтому я и собираюсь серьезно подойти к этому делу, – добавила Катя.

Она взяла сантиметр, повернулась к Елене, спокойной девушке с энергичным лицом, и протянула ей свой блокнот.

– Подними руки, – сказала она Пави, и озадаченная девушка тут же повиновалась.

Сантиметр обвил ее талию.

– Шестьдесят пять, – объявила Катя, и Елена тут же записала эти цифры.

– Кройкой и шитьем будешь заниматься в свободное время, а сейчас у нас полно дел, – сказала Линне, когда Катя перешла к бюсту Пави.

– Каких, например? – спросила Оля.

Например, докладывать о текущем положении дел полковнику Гесовцу. Например, выполнять его приказы. Например, доказывать, что они могут вести себя как солдаты, даже если сейчас им это и не под силу.

– Даже не мечтай, что вот в этом кто-то будет ходить, – сказала Катя и подняла лежавшие рядом с Олей брюки, – ты хочешь, чтобы мы путались в штанинах, атакуя врага?

– Займешься ими вечером. А сейчас нам надо явиться с докладом к Гесовцу.

Линне повернулась, чтобы уйти. Она сделает свою работу, несмотря ни на что. Но, возможно, остальные проявят такую некомпетентность, что проект закроют, а их всех отправят по домам.

Но только не меня. Ее место на фронте.

– А являться к нему с докладом мы должны в форме или без? – сказала Катя.

– Что же ты сама его об этом не спросила? Он бы с удовольствием отправил тебя обратно на плац маршировать.

Катя фыркнула.

– Я скорее промарширую своим башмаком по твоей…

В дверь постучали. Катя прищурила глаза.

– Что ты натворила? А ну признавайся, пока…

– Я ничего не… – начала было Линне.

Дверь открылась, в комнату вошел парень с красным лицом и вскинул к фуражке ладонь.

– Прошу прощения, – сказал он, – прошу прощения, но приехала командор Зима. А с ней аэроплан.

5

Наши солдаты маршируют по вашей вере

На этот раз Линне оказалась на поле не первой. Она спокойно шагала, тогда как остальные бежали, путаясь в штанинах форменных брюк, а за их спинами развевались рукава кителей. Ей хотелось скрыться с глаз долой. Но когда приезжает офицер, которому поручено тобой командовать, так не поступают. Она подняла голову, нарочито проигнорировав смешки парней, заржавших, когда она проходила мимо. Выйдя на край поля, Линне встала в шеренгу рядом с Катей, которая заложила за ухо локон своих светлых волос. Оля сначала держала руки перед собой, затем спрятала их за спиной. Остальные тоже ерзали – каждая по-своему. Магдалене в форме, казалось, было удобнее, чем другим, она как будто чувствовала себя в своей тарелке.

Траву приминала «Зимняя ведьма», знаменитый аэроплан Тамары Зимы. Это был первый воздушный аппарат, пролетевший от западной до восточной границы Союза, первый, мобилизованный на фронт, первый, способный практически на любые действия. Нет, аэропланов у них было совсем немного. Зима стояла перед ним и скалила зубы.

Отец Линне говорил о Тамаре Зиме с таким видом, будто она была великаншей, слишком масштабной, чтобы держаться в рамках закона. На деле же у Тамары была хрупкая фигурка, круглое, улыбающееся лицо и больше энергии, чем у солнца.

– Как же чудесно вас всех видеть, – сказала она, просияв. Тамара излучала такое счастье, какое Линне на фронте доводилось видеть нечасто, – вы сами по себе – уже успех в этой затяжной войне и наверняка добьетесь успехов в ней.

Девушки вокруг нее выпрямились, будто птички, решившие распушить перышки. Линне почувствовала, как в груди растет надежда, но потом вспомнила, как пришла новобранцем к Кослену, как дрожала от волнения и самонадеянного желания испытать себя, как слушала ветеранов, пытавшихся заглушить кашлем недовольное фырканье, пока Кослен произносил напыщенные речи о превосходстве своих солдат. Подобные слова говорят все командиры.

– У Эльды есть тактическое преимущество. Они годами доводили до ума своих Драконов, а нам приходится работать с тем, что удается отбить в бою. Но по личному приказу главнокомандующего Ваннина мы запустили собственное производство летательных аппаратов, с помощью которых вы сможете бить эльдов в воздухе.

Девушки подались вперед, жадно впитывая каждое слово. Когда Зима сделала вдох, чтобы продолжить свою речь, Линне уловила признаки лукавой речи – слегка перекошенный рот, напускная веселость, глубокое, шумное дыхание, – указывающие на то, что командор явно пытается что-то приукрасить.

– Своих Драконов эльды создали машинами силы и могущества. Они, конечно же, устрашают, но при этом медленно набирают скорость и не слишком маневренны. Небесные кони быстрее, но зачастую не так точны. Мы же собираемся соединить их лучшие качества. Меня попросили собрать корпус ночных бомбардировщиков, и мой выбор пал на вас. На этой базе мы будем воевать бок о бок с мужчинами: им достанутся боевые вылеты днем, нам – ночью. Нашими целями станут боевые позиции врага на передовой, мы будем выполнять любые задачи, способные сдержать эльдов хотя бы на день, сломать в их военной машине хоть одну шестеренку. Солдаты, я очень в вас верю. Нам предстоит трудная работа, нас ждет упорная подготовка, и мы окажемся на фронте еще до того, как эльды узнают, что мы тоже можем летать.

Девушки встретили ее слова овацией. Линне несколько раз хлопнула в ладоши, но их восторгом так и не прониклась. Слишком уж легко все выходило на словах – всего-то нужно подобраться к воздушному флоту эльдов и разнести его к чертовой матери. Но Линне приходилось видеть, как от пламени Драконов чернела земля, обращая в пепел паланкины и всех, кто в них был, и ни одна живая душа не смогла бы сказать, где там был металл, а где плоть. Она не раз наблюдала, как они изрыгали на передовую газ и удушливый дым, не раз боялась неправильно надеть противогаз и слышала стоны агонии тех, кто не успел его отыскать. Порой они кричали всю ночь. Порой ей казалось, что их вопли до сих пор стоят у нее в ушах. Порой в груди разливалось жуткое тепло при мысли о том, что эльдам когда-нибудь придется за эти ее воспоминания заплатить.

– На каждый аэроплан отводится три человека. Пилот будет им управлять, штурман прокладывать курс, координировать действия и открывать огонь, а инженер обеспечивать работоспособность всех систем, даже в ночные заморозки и под ударом врага. Пилоты сейчас отправятся с докладом к полковнику Гесовцу, штурманы пойдут в топографический класс, инженеров ждет лаборатория. Завтра утром в общей столовой вы найдете постоянный график занятий. Будут вопросы, обращайтесь ко мне в любое время. К вечеру я оборудую кабинет. – Она лучезарно им улыбнулась. – Добро пожаловать в Сто сорок шестой полк ночных бомбардировщиков.

Девушки опять зааплодировали.

Речь Тамары Зимы наполнила сердце Линне огнем победы, перед ее мысленным взором на головы безымянных врагов посыпались бомбы, а потом она представила, как с триумфом вернется в благодарный ей Союз. И уже почти почувствовала прикосновение пальцев главнокомандующего Ваннина, оттягивающих лацкан куртки, чтобы приколоть ей на грудь сияющую награду Героя Союза.

Ей хотелось, чтобы так все и случилось. Но под силу ли ей этого на самом деле добиться?

Крики одобрения стихли. Линне молча наблюдала, как остальные развернулись и направились в сторону складов выполнять возложенные на них задачи. Оставив ее одну. Ей вдруг показалось, что все совсем не так, как должно быть. Другие девушки знали, что делать, одна она блуждала во тьме.

Командор Зима стояла, в одной руке держа какую-то бумагу, другой постукивая себя ручкой по зубам. Увидев подошедшую к ней Линне, она подняла глаза.

– Что вам?

– Прошу прощения, сэр, но я не знаю, куда мне теперь идти.

Произнеся эти слова, Линне и сама нахмурила брови. Прикидываясь парнем, она никогда не просила у вышестоящего офицера прощения.

– Вы пилот, штурман или инженер? – спросила Зима, не вынимая изо рта карандаша.

– Я не знаю, – ответила Линне.

– Вот как. Ваше имя?

– Золонов, сэр.

Эту фамилию ей все еще приходить из себя выдавливать. Ей очень не хватало ипостаси Алексея Набиева, человека без рода и племени, необузданного и храброго.

Фамилию Зима, скорее всего, узнала, но виду не подала. А может, попросту подумала, что Золоновых в Союзе пруд пруди.

– Да-да, я помню. Вы единственная, с кем мне не довелось повстречаться лично.

Командор протянула ей руку.

Линне неподвижно уставилась на нее, но уже в следующий миг все поняла и нерешительно пожала.

– Рада наконец с вами познакомиться, мисс Золонов. Полковник Кослен писал, что вам нет равных в стрельбе из ружья и что вы отличаетесь невероятной точностью в обращении с искрами.

– Так точно, сэр, – сказала Линне.

– Я зачислила вас штурманом. Насколько мне известно, опыта у вас побольше, чем у остальных наших рекрутов, так?

– Я поступила служить в армию в возрасте четырнадцати лет.

Линне словно только что созналась в преступлении.

– Тогда, может, командиром надо было назначить вас? – пошутила Зима.

– Нет, сэр, – ответила Линне.

Только не с такими новобранцами, как Катя и Магдалена.

Командор дернула уголком рта.

– Вам нет нужды постоянно меня так называть.

– Может, мне тогда обращаться к вам «мэм», сэр?

Кослен в такой ситуации окатил бы ее злобным взглядом. Гесовец устроил бы разнос. Тамара Зима засмеялась.

– Я вам сейчас кое-что скажу, хорошо? – она взяла Линне под руку, будто они были подругами, решившими немного прогуляться. – Мне не приходилось служить в армии. При обращении ко мне никто и никогда не произносил «сэр». Меня лишь несколько раз называли «мэм», если уж на то пошло. Я попала сюда, потому что пролетела на «Зимней ведьме» от одного побережья к другому, а потом доставляла в Форпост Гореву по воздуху припасы. Чтобы подготовить вас, Исааку нужен не армейский командир, а человек с моими талантами и способностями.

Все еще хуже, чем она думала. Не зря Гесовец так хотел вышвырнуть их всех со своей базы.

– Традиционные армейские порядки не представляют для меня интереса, – сказала Зима, – но порой все же приходится устраивать хорошее шоу. Если хотите, можете мне в этом помочь. К тому же вы вполне могли бы взять под свою опеку нескольких наших рекрутов.

Нет. Ни за что на свете. Она не допустит, чтобы ее первый опыт командования испортили непокорные подчиненные, не ведающие, что такое приказ и как его выполнять.

Но если она откажется, Зима вполне может отослать ее обратно в Мистелгард. Брать Линне в свой полк она не планировала, ее попросту поставили перед фактом.

– Ваши методы кажутся мне интересными, – наконец, выдавила из себя Линне.

– Так оно и есть, – улыбнулась командор Зима.

Может, Линне тоже надо было ответить ей улыбкой? Может, в армии теперь позволительны такие неуставные отношения? Она кивнула, в подтвержение, что всецело осознала ситуацию и теперь ждет приказа.

Зима стояла и смотрела на нее. А несколько мгновений спустя подняла бровь.

– Так вы желаете помочь мне?

– Разумеется, сэр, – солгала Линне.

Ведь что бы она ни сказала, Зима все равно остается для нее вышестоящим офицером. А начальник всегда командует, даже когда говорит не по уставу. Линне признала бы за ней это право и в том случае, если бы ей нечего было опасаться. А повод для опасений имелся. Лучше уж она будет здесь, в Интелгарде, чем на севере. Вера и преданность. Если в нее верит главнокомандующий, значит, смогу поверить и я.

– Отлично. Теперь ступайте и переоденьтесь в ту премилую форму, которую вам выдадут. Позже попробуем подобрать девушкам что-нибудь поменьше размером, пока же сделайте так, чтобы все, по возможности, выглядели презентабельно. Потом мне доложите.

– Слушаюсь, сэр, – ответила Линне, не сумев вовремя себя остановить.

Зима удовлетворенно кивнула, похлопала ее по плечу и ушла. Совсем не строевым шагом.

* * *

Линне отыскала свою чистую шинель и направилась в ту сторону, где, по ее мнению, должен был располагаться кабинет командора. Она безошибочно определила его, когда увидела, куда люди и машины волокут кипы бумаг, мотки проволоки и гигантский серебряный самовар. Даже простые солдаты и те наверняка припрятали себе что-нибудь про запас.

Дверь была открыта, но Линне все равно постучала.

Зима, наблюдавшая за тем, как двое военных собирают стол, подняла на нее глаза.

– Вы вовремя. Мне доложили, что к базе приближается паланкин Николая, поэтому времени у нас в обрез. Разберите материалы из коробки за моим столом. Николай терпеть не может беспорядок.

– Вы имеете в виду Николая Церлина? – догадалась она.

– Вы же не дрожите от страха, правда? – сказала командор, бросив на нее проницательный взгляд.

В груди Линне полыхнула злость. Значит, Зима провела связь между нею и отцом.

– Нет, сэр, не дрожу.

– Вот и славно. Сегодня вечером вы поможете мне. Сначала проинспектируем аэропланы, потом – ужин и экскурсия по базе. Боюсь, что за ужином вам с нами сидеть не придется, но по окончании вечера я обязательно вас чем-нибудь угощу.

– Вы очень добры, сэр.

Зима покачала головой.

– Думаю, Линне, у вас все прекрасно получится.

Линне не могла сказать, что на самом деле думала командор – хорошо это или плохо.

В дверь просунулась голова взволнованного новобранца.

– Он здесь, мэм.

Зима выпрямилась и вышла из комнаты так быстро, что Линне пришлось догонять ее бегом. В ней в мгновение ока не осталось ничего от дружелюбного командующего полком, улыбающегося и спрашивающего разрешения, перед тем как отдать приказ. Хоть она не маршировала, в ее походке чувствовалась энергия марша; она была вся во власти своей цели, направляемая четким пониманием точки назначения и времени, которое есть у нее в распоряжении.

А что, если Николай сообщит отцу, что в ее новом полку сплошные неряхи? Что, если скажет, что это плохо отразится на семье Золоновых? Если она хорошо сыграет отведенную ей роль, Церлин решит, что дела у полка идут отлично. Или хотя бы сносно, и тогда он, вернувшись в Мистелгард, не станет смеяться над отцом и не представит Ваннину убийственный доклад.

Церлину не обязательно знать, что полк пока не встал на ноги, что Тамара Зима хочет стать для Линне скорее подругой, чем командиром, или что полковник Гесовец внимательно следит за каждым их шагом и сообщает в Мистелгард о каждой допущенной ими ошибке.

На сердце словно лежал камень. Сегодня ее задача сводилась к тому, чтобы показать Сто сорок шестой полк в лучшем виде. А завтра ей придется действительно растить из девушек хороших солдат. Настолько хороших, чтобы ее перевели в сухопутные войска.

Паланкин Николая Церлина стоял на краю летного поля, над которым этим холодным днем клубился легкий туман. Он был элегантнее армейских моделей, производившихся в Таммине, с длинной зеленой шеей, изящно переходившей в изогнутые металлические челюсти. Его корпус извивался, будто змея. В нем могла поместиться дюжина пассажиров. Паланкин спроектировали по образу и подобию Драконов Эльды, хотя он передвигался по земле, а не по воздуху. Рядом стояли пять человек. Раскованные и развязные. Голодные. Хотя печально известных мундиров на них не было, Линне узнала янтарные глаза скаровцев, охранявших Николая Церлина. Эти глаза они обратили на Зиму и Линне, пытаясь оценить масштаб угрозы. Отец предупреждал Линне насчет скаровцев, когда Ваннин решил внедрить их в армейские части. Внешне они выглядят как люди, но вскоре покажут свою истинную натуру.

Из-за паланкина показался еще один человек. Николай Церлин – бочкообразный и еще более седой, чем его запомнила Линне, – был в куртке, увешанной наградами за службу. В последний раз она видела его в гостиной у отца – он о чем-то спорил. Спорил он всегда, особенно с отцом. Но сейчас схватил Зиму за руку, подался вперед, приобнял и поцеловал в щеку. Рядом с ним командор выглядела миниатюрной куколкой. Линне стояла позади, дожидаясь, когда он обратит на нее внимание. Но он ее так и не заметил.

Николай выпустил Зиму из объятий и с такой силой хлопнул ее по спине, что чуть не сбил с ног.

– Моя последняя остановка на пути с фронта, – сказал он, – и только для того, чтобы доставить тебе нечто особенное.

– Правда? – ответила командор и заглянула ему через плечо, но увидела лишь пустое летное поле.

– Не переживай, груз прибудет, но чуть позже, – засмеялся он, – это новые компоненты с авиабазы Эпонар, их там целая куча. Получишь через пару часов.

– Тогда мы скорректируем программу, – произнесла Зима, – есть хочешь?

– Голоден как волк. Но у меня условие – готовить будешь не ты.

Он засмеялся собственной шутке и повернулся к Линне. Вот оно. Она напряглась, ожидая, что у него удивленно распахнутся глаза, когда он ее узнает.

– Вы когда-нибудь пробовали стряпню вашего командора?

Нет, Линне по-прежнему казалась ему незнакомкой. Она подумала, что это естественно – в последний раз они виделись много лет назад, да и выглядела она в солдатском мундире совсем иначе.

– Никак нет, сэр, – ответила она, не сводя глаз с пустого поля.

– Тогда понятно, почему вы все еще здесь, – сказал Церлин и шутливо пихнул Зиму локтем в бок, – однажды она решила накормить Исаака. Так мы чуть не отдали ее под суд за попытку отравления. Хотя позже вместо этого вручили медаль.

Все так же посмеиваясь, он зашагал прочь, схватив Зиму под руку и потащив на буксире за собой.

Линне пошла за ними следом. Она не могла избавиться от мысли о том, что в прошлую их встречу он не выглядел таким ослом.

– Не думаю, что Интелгард тебе понравится, – сказал Церлин, пока они осматривали базу, – я по максимуму реквизировал для тебя часть летного поля – хотел, конечно, отхватить кусок больше, но командиры эскадрилий заговорили о моем убийстве.

Николай опять загоготал. Линне прекрасно знала, что если бы кто-нибудь таким образом выразил свое недовольство, его отправили бы на рудники раньше, чем подчиненные провинившегося успели бы сказать ему «спасибо» за внезапное продвижение по службе. Но для Церлина это были просто шуточки. Его смех Линне помнила с самого детства, с тех пор, когда ребенком бывала на партийных мероприятиях. Тогда этот хохот позволял всем почувствовать себя непринужденнее, равно как и остудить горячие головы ее отца, Исаака Ваннина и иже с ними. Теперь все было с точностью до наоборот. Когда он смеялся, другим следовало натужно хохотать вместе с ним.

– Интелгард – замечательное место, – сказала Зима, – а эти джентльмены, я имею в виду авиаторов, сама доброта.

Церлин, конечно же, распознал неприкрытую ложь. Линне подумала, что у него потемнеет лицо, а смех сойдет на нет. «Ложь – величайший враг Союза», – произнес он когда-то, выступая с речью на Вечной площади в центре Мистелгарда. Но Церлин ничего не сказал. Просто кивнул.

Зима, должно быть, успела мило поболтать с полковым поваром, потому что на командном пункте их уже ждал поднос со стейками из мяса северного оленя, еще сочившиеся кровью. Стол был заставлен мисками – капуста, стручковая фасоль и густой соус. Светловолосая девушка по имени Ася разложила между мисками тарелки и отступила в угол. А когда Линне взяла бутылку вина и два серебряных кубка, бросила на нее неприязненный, почти возмущенный взгляд. Та налила Зиме и Церлину, который произнес тост за благополучие Союза.

– Ну как там, на фронте? – спросила Зима.

– Который из них ты имеешь в виду? – Церлин немного помолчал и сделал большой глоток. – Ситуация вполне ожидаемая – все плохо, борьба продолжается. Обстановка на Южном фронте в основном стабилизировалась, на Западном лютуют Драконы, на море нехватка людей. В Берехове мы взяли врага в окружение, но он, судя по всему, сможет прорвать его.

– И все это из-за их любви к Божественным территориям, – сказала Зима.

Раньше, когда в Союзе еще чтили священные места, Береховский лес как раз был одним из них.

Церлин кивнул.

– Они использовали по всему этому региону мглистый газ. Моя охрана даже не пустила меня на базу. Там уже в пяти метрах впереди ничего не было видно.

Самой Линне с мглистым газом сталкиваться не приходилось, но бывалые солдаты рассказывали, что он липнет к тебе и неотступной тенью преследует тебя несколько дней, и избавиться от него нельзя даже с помощью жаркой искры. Люди в мглистых зонах нередко паникуют и начинают стрелять без разбора.

– Ребята оттачивают точность использования искр… – сказал Церлин.

Николай поднял руку, и вскоре в нескольких сантиметрах от его пальцев полыхнул яркий, сотканный из искр клинок и яростно зашипел, пытаясь превратиться в настоящий столб пламени.

– …и сходятся врукопашную, потому как никто не знает, куда и в кого стрелять. Действует почти так же эффективно, как штык.

В бывшем полку Линне практиковалась в обращении со своими искрами, швыряя с их помощью снаряды и пропитывая ими пули, пока те не начинали светиться. Она видела солдат, окутывавших своими искрами оружие. Но чтобы делать из них клинки… Интересно, сколько такой может продержаться? От желания попробовать у нее зачесались руки.

– Любопытный прием, – сказала Зима, – уверена, что моим девочкам захочется этому научиться.

– Ха, не думаю, что у них это получится, – ответил Церлин, махнув рукой, – для этого требуется невероятная сосредоточенность.

Ася в противоположном углу комнаты нахмурилась. Линне вспомнила, как другие девушки создавали ледяные розы, а затем уничтожали их несколькими быстрыми прикосновениями, и стала ждать, когда Зима скажет, куда ему засунуть это бахвальство. Но та лишь спросила:

– А Мистелгард? Там все хорошо?

Линне очень надеялась, что Зима предпочитает вступить в бой, а не ходить вокруг да около.

– Все то же самое, – ответил Церлин, – раз в неделю кто-нибудь пытается убить меня, Исаака или Алексея. Раз в месяц – сдаться Эльде. Война нас всех повергает в отчаяние, хотя и каждого по-своему, и по южным форпостам наносятся самые страшные удары.

– Вот потому мы и здесь, – сказала Зима, – чтобы отшвырнуть их обратно.

Церлин прожевал капусту и промыл нёбо глотком вина.

– Далеко не все министры уверены, что в ходе этой операции от твоей эскадрильи будет толк.

– Почему же? Неужели у нас на фронтах все так хорошо?

Зима улыбнулась, не отнимая от губ бокала, но в ее голосе появились нотки, которых Линне до этого не слышала. Улыбками она маскировала свой железный характер. Церлин ничего не ответил. И не улыбнулся. Лишь отложил нож и молча посмотрел на Зиму. Линне узнала этот взгляд. Ее отец называл его «взглядом последнего шанса». У человека, на которого так смотрели, оставалась только одна попытка исправить ситуацию.

– Мы сильная страна, – продолжила Зима, – сильная и гордая. Но у нас нет неичерпаемого источника молодых мужчин, а наши союзники связаны конфликтом интересов или заняты собственными войнами. Женщины тоже любят свою землю и заслуживают права ее защищать. Сегодня, когда призывной возраст вновь снизили, на этот раз до тринадцати лет, вы не сможете отрицать, что мы вам нужны.

Взгляд Церлина ожесточился. Он сделал глубокий вдох, скрывавшийся в его душе демон приготовился изрыгнуть огонь, и Линне увидела, сколько злобы в человеке, который до этого так весело смеялся. В его власти было сослать Зиму на рудники или же расстрелять ее прямо здесь. Но его что-то сдерживало. Может, правота Зимы, может, слухи о ее отношениях с главнокомандующим Ванниным.

Он поднял бокал, глубоко вдохнул и вернул былое хладнокровие.

– Ряд министров высказывает опасения по поводу возможного влияния женской эскадрильи на мужчин. Кое-кто боится, что она будет их отвлекать. Для других недопустима сама мысль о том, что их сестры и жены будут гибнуть на фронте. Война никогда не была женским делом. Так почему сейчас все должно измениться?

Зима снова улыбнулась.

– Иными словами, ты хочешь сказать, что не привез мне аэропланы?

Церлин и в этот раз немного помолчал перед тем, как ответить.

– Аэропланы на пути сюда. – произнес, наконец, он. – Но своим дочерям я категорически запретил бы на них летать.

– А как насчет сыновей? – спросила Зима. – Ни одна из этих девушек, отправляясь на фронт, не думала, что ей будет легко. Они полны решимости переломить ситуацию и обладают для этого необходимыми талантами и навыками. Мне рассказывали, что вот, к примеру, эта девушка, Линне, в своем бывшем полку была лучшим стрелком.

Церлин посмотрел на Линне.

– В бывшем полку?

Ася широко распахнула глаза. Теперь наверняка растрезвонит эту новость другим девушкам из полка ночных бомбардировщиков. Линне надеялась, что командор придет ей на помощь, но Зима лишь подняла бровь, будто удивляясь ее неуместному молчанию. Ну зачем ей было ставить ее в такое дурацкое положение?

– Так точно, сэр, – ответила Линне, надеясь, что ее голос звучит уверенно, а не высокомерно или раздраженно.

– Я бы не прочь взглянуть, на что вы способны, – сказал Церлин.

– Почту за честь, сэр, – ответила она, хотя подозревала, что он больше обрадуется, если убедится в ее полной несостоятельности.

– А что скажете вы, мисс? – задал ей вопрос Церлин. – Как по-вашему, война – женское дело?

Она всеми силами пыталась скрыть отвращение, которое так часто появлялось на лице отца, когда он в личных беседах упоминал Церлина.

– Пока мы воюем с Эльдой, сэр, война должна быть всеобщим делом.

Он открыл рот и захохотал.

– Ай да молодчина, – сказал он, – настоящая молодчина. Ваши девушки-новобранцы все такие?

– Наши девушки все полны энтузиазма, но Линне так хотела воевать, что перед тем, как попасть к нам, переоделась юношей и записалась в Тридцать первый ночной гвардейский полк.

Внутри шевельнулась злость. Зима, стало быть, разворачивает план своего великого сражения. Линне думала, что ей нужна помощница, но для этого у Зимы имелась Ася. А Линне была лишь аргументом в ее политических диспутах. Ее бросили Церлину как кость, совершенно не поинтересовавшись мнением Линне на этот счет. Не задумавшись, в каком положении из-за этого окажется ее отец.

Церлин встал из-за стола и подошел к ней. Она усилием воли заставила себя не отступить, но в стену все-таки вжалась. Он нависал над ней и казался гораздо выше, чем ей помнилось, – при том, что вырос за это время не Церлин, а она. Вблизи она увидела в его глазах безумие – взгляд, порожденный страхом, властью и постоянным чувством ужаса, присущим человеку, который не имеет права на ошибку. В этот момент, вопреки своему желанию, она испытала к отцу толику симпатии.

– Как вас зовут? – спросил Церлин.

– Линне Алексеевна Золонов.

Пока он силился вспомнить ее, напряжение в его взгляде ослабло.

– Дочь Алексея?

– Совершенно верно, сэр.

На долю секунды безумие в его глазах исчезло. Церлин откинул назад голову и громко рассмеялся, будто это была лучшая шутка, которую ему приходилось слышать в жизни. Потом с такой силой хлопнул ее по плечу, что она чуть не упала на колени.

– А тебе известно, что отец рассказывает, будто ты учишься в какой-то мудреной школе? Не далее как на прошлой неделе он поведал мне, какой достойной юной леди ты стала.

– Высшее достоинство любой леди состоит в том, чтобы отдать за родину жизнь, – сказала она, даже не подумав, стоит ли произносить такие слова.

Церлин захохотал еще громче. Линне не нашла в себе сил, чтобы к нему присоединиться. Да, она бросила вызов отцу, но ни за что бы не хотела дать Николаю над ним какую-то власть.

Когда Церлин вновь обрел способность говорить, он схватил ее за руку и энергично потряс.

– У тебя благородная душа, – сказал он, – я передам отцу, что у тебя все хорошо и что он просто обязан тобой гордиться.

Линне сомневалась, что Николай скажет отцу именно эти слова.

– Благодарю вас, сэр.

Гордился ли ею отец? Или злился на нее? Или был слишком шокирован? Да какая разница? Медаль мне нужна до того, как он признает меня.

Что окончательно доказывало – она на своем месте.

Когда Церлин вернулся за стол, Зима встала и сказала:

– Ну что, убедился?

– Моя дорогая, очаровательная леди, ты и так уже убедила Исаака. Меня же прислали сюда только проследить за доставкой аэропланов.

* * *

Линне думала, что аэропланы с ревом ворвутся на базу, возвестив всему миру о появлении новых боевых машин. И немало удивилась, увидев их на летном поле, куда вместе с Церлином и командором Зимой они отправились после ужина. Гигантские паланкины, виляя из стороны в сторону плоскими задами, двигались по базе в сопровождении механиков, искрами приводивших их в движение.

Появление аэропланов собрало целую толпу. Девушки и парни сгрудились вместе, в кои-то веки не обращая друг на друга внимания, и вытягивали шеи, чтобы разглядеть их. Машины были прикрыты холстиной.

Полковник Гесовец, привлеченный шумом, узнал Церлина и тут же выпятил грудь. Чуть ли не отттолкнув Зиму, он ринулся вперед и протянул руку.

– Генерал, для нас огромная честь…

Церлин сграбастал ладонь Гесовца и один раз размашисто ее встряхнул.

– Я рад, – сказал он и пошел дальше.

Проходя мимо Гесовца, Линне почти до крови закусила губу, чтобы он не увидел ее ухмылку.

На краю поля они остановились. По приказу Церлина два человека подбежали к ближайшему аэроплану и сдернули с него холстину.

Летательный аппарат прильнул к земле, опираясь на два когтя. У него было толстое тело из дерева и полотна, длиной примерно в три роста Линне. Двойные широкие крылья окаймлял живой металл. В открытой кабине виднелись два сиденья и мешанина каких-то стальных конструкций, едва прикрытая козырьком. Так это и есть ответ Союза на чудовищную мощь Драконов?

Зима подошла к аэроплану и сложила на груди руки. Церлин двинулся за ней, жестом велев Линне оставаться на месте.

– Это нам на первое время? – спросила Зима.

– Это вам навсегда, – ответил Церлин.

– Не может быть, – она улыбнулась, как и Церлин, но ее рот при этом растянулся до самых ушей, – Стрекоз проектировали для того, чтобы они перевозили семена, а не огневую мощь.

– Берите что есть, – пожал плечами Церлин.

– Но ты ведь сам говорил, что не позволил бы своей дочери летать на таком аппарате!

– Верно, не позволил бы, – согласился Церлин.

– Тогда дай нам другие.

– А других нет.

Зима подошла к нему ближе, и улыбка испарилась с ее лица. Линне напрягла слух.

– Бумажные самолетики, – произнесла та, – вот как называют их эльды. Драконы и Небесные кони сшибут такой одним ударом. Неужели ты думаешь, что аэроплан, с которого опыляют поля, в состоянии справиться с Драконом? Эльды, которые их и спроектировали, не используют Стрекоз в бою. Я даже представить не могу, чтобы Исаак…

– Это все, что у нас есть. Хочешь получить что-то еще, подавай заявку. Но тебя никто не передвинет в списке на первое место только потому, что вы с Исааком… – он скривил губы и на секунду умолк, – …хорошие друзья.

Линне на миг показалось, что Зима ударит Церлина. Она стояла перед ним, свирепо расправив плечи и уперев руки в бока, от чего стала чуточку больше на фоне его крупной фигуры. Ее гнев был жаром, грозившим испепелить каждого, кто слишком близко к ней подойдет. Точно такую же ярость испытала и сама Линне, когда полковник Кослен отослал ее сюда. Ни справедливости, ни шанса на победу.

Полковник Гесовец выбрал этот момент, чтобы подойти опять, выпятив грудь, словно павлин.

– Говорите, дорогой вы мой, – резко бросил ему Церлин.

В своей настойчивости Гесовец проявил настоящее мужество. Линне не могла ему в этом отказать.

– Я случайно все услышал. У нас проблемы?

Зима продолжила с таким видом, будто Гесовца тут не было.

– Вы не можете обречь моих девочек на такую смерть. Нужно что-нибудь получше.

– Неужели ты действительно думаешь, что у каждого из твоих пилотов должен быть такой же аэроплан, как у тебя? – сказал Церлин. – Они ведь солдаты. Разве вы не это пытались мне доказать? И воевать они будут с тем, что мы сможем им дать. Тебе еще повезло, что у нас в наличии оказалось достаточно Стрекоз.

– Если этот груз задевает деликатные чувства леди, его с радостью примут мои люди, – сказал Гесовец.

Осознав, что аэропланы утекают у нее сквозь пальцы, Зима округлила глаза.

– Это решать не вам.

Гесовец развел руками.

– Но мы квартируем в Интелгарде дольше вас.

– В ожидании лучших аэропланов, которых у нас никогда не будет, – рявкнула Зима.

У нее горело лицо, а слова, громко сказанные в пылу спора, пронеслись мимо Линне в сторону солдат, болтавшихся на краю поля. Те незаметно подошли ближе, столпившись совсем рядом.

Церлин оглядел Гесовца с головы до ног. Он явно был недоволен тем, что этот лизоблюд влез в разговор.

– Ваши аэропланы прибудут в ближайшее время – если вы, конечно же, не хотите поменяться местами и забрать себе Стрекоз.

На мгновение повисла тишина. Гесовец побледнел.

– При всем моем уважении, сэр, должен заметить, что мои люди прошли подготовку для работы на куда более сложных машинах. Полагаю, сводить ее на нет было бы неблагоразумно.

– А как насчет тебя? – Церлин вновь повернулся к Зиме. – Исаака здесь нет, поэтому он сейчас не может ни потакать твоим прихотям, ни приструнить. Хочешь не хочешь, а дело тебе придется иметь со мной. Выбирай – либо вы летаете на Стрекозах, либо девушки едут по домам.

Взглядом, который бросила на него Зима, можно было бы обдирать краску. Она повернулась и направилась к краю поля, махнув девушкам, чтобы они к ней подошли. Те сгрудились вокруг нее.

– Решение должны принять вы, а не я, – дрожащим голосом сказала Зима, – лгать не буду, Стрекозы проектировались для сельскохозяйственной авиации. У них малая скорость, меньше даже, чем у некоторых паланкинов. Они не способны нести на борту много бомб и снарядов. Летать на них нужно над самой землей, что делает их еще более уязвимыми. Но кроме них, других самолетов у нас нет.

Она втянула в себя воздух и закрыла глаза, будто ей было невыносимо видеть их лица.

– Если хотите, можете сесть в паланкин снабженцев – он отправится, когда пробьет девять склянок, – и вас никто ни в чем не посмеет обвинить.

Девушки переглянулись. Елена сказала:

– Но ведь, кроме недостатков, у них должны быть и преимущества.

На лице командора вспыхнула улыбка, но тут же погасла.

– Да, хотя и совсем немного.

На несколько секунд все опять умолкли. Линне увидела на лице Зимы готовность отступиться и прониклась к ней симпатией. Будь у командора возможность, она могла бы стать великим лидером.

А я могла бы остаться на фронте, сохранить дружбу, отличиться и доказать отцу, что чего-то да стою. Но у девушек в армии, похоже, нет никаких шансов.

– Я остаюсь, – сказала Ревна.

Когда к ней повернулись тридцать с лишних голов, она вспыхнула, но затем сложила на груди руки и устремила взор на Зиму. Линне не ожидала, что Ревна выскажется первой, но теперь видела, что той жизненно необходимо остаться, хотя почему – понять не могла.

– Я тоже остаюсь, – сказала Линне, игнорируя обращенные на нее недоверчивые взгляды других девушек.

В Мистелгарде ее не ждет ничего хорошего, лишь бумажная работа да пожизненное наказание по возвращении домой.

Магдалена улыбнулась.

– Мы наверняка придумаем, как их экипировать.

– Это уже становится интересно, – сказала Катя.

– Я хочу летать. А на чем – мне без разницы.

Одна за другой высказались все девушки Сто сорок шестого полка ночных бомбардировщиков. Каждая из них говорила сердцем. Свет их устремлений горел в их голосах.

В конце концов, служить с ними, может, будет не так уж и плохо.

6

Храните верность вашему союзу

В полку ночных бомбардировщиков были девушки из всех тринадцати стран, объединившихся в Северный Союз. Ревна была из Ридды, самого прочного, надежного оплота Союза. Ридда первой испытала на себе беспощадный удар врага, а слушая, как мама с папой перешептываются о политике, Ревна понимала, что братские страны вряд ли смогут быстро прийти к ним на защиту. Но явившись в пакгауз на первое занятие по летному делу, она увидела пилотов из восточного Кикурана, из Ибурска, что далеко на Севере, и с Парсейского полуострова на самом краю Цеморского моря.

Подготовка ее не очень пугала. Она больше переживала из-за своих ног, боялась осуждающих взглядов, волновалась, как бы кто-нибудь не узнал, что ее отец в тюрьме. Страшилась шпионов, новых скверных новостей из Таммина, тревожилась, что ее отправят обратно домой. Со страхом думала, как будет пользоваться Узором на глазах у других. Пока они ждали Тамару, в комнате почти что звенело от нервного напряжения, исходившего от всех девушек.

– Эй, – прошептала Катя, ослепительная красавица, вступившаяся за Ревну накануне.

Она каким-то образом умудрилась завить волосы, и теперь они идеальными колечками обрамляли ее круглое лицо. Ревна уже отнесла ее к категории девушек, которым важно, кто сидит с ними рядом, – чтобы можно было поболтать, – но которые не проявляют ни малейшего интереса к ее ногам. Как правило, они старались, чтобы она чувствовала себя совершенно нормальной, и были довольно милы.

– Гляди.

Катя погладила воротник куртки. Она пришила к краю серый кроличий мех, превративший форменную куртку в модный наряд.

Ревна провела по нему пальцем.

– Красиво.

Пока она работала на заводе, она даже подумать не могла о том, чтобы сшить и носить что-то подобное. У Кати наверняка водились деньги.

– Откуда он у тебя?

Катя приподняла ногу и качнула ботинком.

– Мех я взяла отсюда. Ногам ведь и так тепло. Если хочешь, могу сделать и тебе, – предложила она.

– У меня нет ботинок, так что неоткуда взять мех, – ответила Ревна.

Пальцы на концах ее протезов дернулись.

Катя слегка покраснела.

– Мы что-нибудь придумаем, даже не сомневайся.

По всей вероятности, с людьми, старавшимися игнорировать ее увечье, так получалось почти всегда. Появление Тамары избавило Ревну от необходимости еще раз отвечать Кате отказом. Они встали, чтобы с ней поздороваться, командор улыбнулась каждой из них и, увидев новый воротник Кати, приподняла бровь.

– Добро пожаловать! – наконец произнесла она. – Одиннадцать из вас мы отобрали и привезли в Интелгард по особенной причине. Мы с коллегами обнаружили у вас сильные способности к магии Узора.

Ревна вздрогнула. Тамара произнесла эти слова совершенно открыто, будто сказала, что предпочитает водке ром из сахарной свеклы. Если бы Ревна разгуливала по Таммину, болтая об Узоре с такой легкостью, ее бы наверняка сослали далеко на север вслед за папой.

– Перед нами стоит одна из самых сложных боевых задач: победить эльдов в игре, которую они затеяли. Они летают дольше нас, а магия Узора там уже много лет считается вполне законной. Поскольку нам разрешили создать собственный Узорный корпус, мы будем стараться наверстать упущенное. Большинство наших аэропланов, в том числе и Стрекозы, – видоизмененные модели эльдов. Известные приемы работы с Узором можно использовать для полетов. Как только нам удастся повысить силу и точность, мы займемся изучением самих машин вместе со штурманами.

Тамара стала мерить шагами комнату.

– Настоящие мастера работы с Узором умеют совершать с его помощью маневры. Это умение пилоты Эльды распространили и на аэропланы, на которых они летают, ту же цель ставим перед собой и мы. Самые искусные маги Узора могут даже перемещать других, правда, только на небольшие расстояния и ценой невероятной концентрации всех сил.

Она перехватила взгляд Ревны. Та почувствовала, как внутри у нее все сжалось. Даже сейчас какая-то частичка ее существа хотела забиться в угол и твердить: «Это не я» – до тех пор, пока ей, наконец, кто-нибудь не поверит.

– Мы, конечно же, будем отрабатывать мастерство, но порой из сложной ситуации можно выйти победителем лишь с помощью силы и могучей воли.

Для начала пилоты двигали ящики и сбрасывали с полки куртки. Это было довольно просто. Но потом попытались сдвинуть с места друг друга, а это уже совсем другое дело.

Ревна умела чувствовать Узор, когда была сосредоточена. Своими нитями – толстыми и тонкими – он опутывал весь мир, пронзая горы, города и людей. Она видела сияние этих нитей, но в пальцах они были сальными и скользкими, словно растопленное масло. Ревна взяла Катю за руку. Она могла поднять себя на несколько дюймов вверх, но Катя была тяжелее, и нити выскальзывали у Ревны из рук еще до того, как она успевала их крепко схватить. Узору вмешательство людей было не по душе.

У остальных получалось тоже не очень. Пави могла быстрее всех оторвать партнершу от земли, но удерживать ее больше пары секунд ей не удавалось – та валилась обратно на землю, морщась каждый раз, когда шлепалась копчиком в грязь.

«Ну же, давай, – подумала про себя Ревна после четвертой неудачной попытки, – у тебя же раньше получалось». Ребенком она то и дело играла с Узором. Неужели теперь все забылось? Может, вылететь из-под рушившегося дома вместе со скаровцем у нее вышло случайно?

Может, все дело в том, что она тогда ни о чем не думала? Ревна понаблюдала, как работают остальные, как они неуклюже болтаются в прозрачном воздухе. Затем сильнее сжала потные пальцы Кати и дернула. Они рванули вверх, немного оторвавшись от земли. Но протезы потянули ее обратно. Ревна тяжело грохнулась оземь и фыркнула.

– Ты в порядке? – спросила Катя, озабоченно хмурясь. – Может, теперь попробую я?

– Дай мне минутку, – ответила Ревна.

Она культями чувствовала, как дрожат протезы. В последний раз она использовала Узор, когда боялась умереть. Неужели протезы тот случай запомнили? Или, может, теперь опасались чего-то другого? Боялись, что ее вышвырнут отсюда и она подведет близких? Что ее арестуют и сошлют на север? Узор вне закона, а закон, как гласит известный пропагандистский плакат, «ОДИНАКОВ ДЛЯ ВСЕХ».

Сейчас ты ничего не можешь с этим поделать. Ее способности больше не были тайной. И ей оставалось только использовать их ради мамы и Лайфы, надеясь, что Союз не арестует ее.

Ревна подбросила себя вперед еще раз. Нить Узора заскользила в руке, и она врезалась в Катю, ударив ее плечом по носу. Голова Кати дернулась назад. На один восхитительный миг Ревна оказалась в воздухе. Затем рухнула на землю, зарывшись подбородком в твердую грязь.

В животе и культях вспыхнула боль. В ангаре кто-то закричал, и к ним тут же подлетели девушки.

– Ну ни фига себе, – застонала рядом Катя, – кажется, таких цветастых кругов перед глазами я еще в жизни не видела.

Кто-то побежал за водой.

– Прости, – сказала Ревна Кате, попытавшись встать, и тут же скривилась.

Ей хотелось проверить протезы, успокоить их и помассировать икры, чтобы из них ушла боль. Но на нее смотрели девушки. Потом подошла Тамара.

– Мы в порядке, – опередила Ревна вопрос командора.

Она не нуждалась в жалости, с которой так часто сталкивалась в Таммине. И не могла позволить себе прослыть слабачкой в полку ночных бомбардировщиков.

Тамара посмотрела на Катю.

– Не волнуйтесь, – сказала та, потрогав нос, – даже кровь не идет.

Тамара, похоже, совсем не была в этом уверена, но все же кивнула.

– Грубая сила, это, конечно же, хорошо, но ее нужно использовать с фантазией. Не полагайтесь все время на одни и те же трюки.

Она сложила на груди руки и многозначительно произнесла, обращаясь к другим пилотам, сгрудившимся вокруг них:

– Продолжайте заниматься, у вас все получится.

Но ни у одной из них так ничего и не получилось. Ревна отказалась от резких рывков, стала работать медленно и аккуратно, но это не помогло. У нее горели руки, и она, наконец, сдалась. А когда их позвала Тамара, чуть не застонала от облегчения.

– То, о чем я вас прошу, – задача не из легких. Но если у вас не хватает на это сил, то у вас не хватит сил и для того, чтобы управлять в бою Стрекозой.

Эту сталь в ее голосе Ревна уже слышала, когда Тамара спасала ее от допроса скаровцев.

– Не научившись летать, мы не сможем уравнять шансы. Не научившись летать, не сможем выиграть войну. И именно поэтому завтра мы опять придем сюда и сделаем все как надо.

– А как этому научилась Тамара? – спросила Ревна, когда они покинули ангар и отправились на ужин.

– У нее особая магия, – ответила Катя.

Потом склонилась к ней ближе и понизила голос.

– И занимается она ею на пару с главнокомандующим Ванниным.

Ревна фыркнула. Катя хоть и была немного ветрена, но, по крайней мере, не придерживалась линии партии.

* * *

Свежий ветерок и горьковатый запах масла, витавший над летным полем, не могли развеять их усталость. И все же, открыв дверь столовой, они выпрямили спины и все как одна вздернули подбородки. Какими бы утомленными ни были девушки из полка ночных бомбардировщиков, в некоторых местах им хотелось казаться бодрыми как всегда.

Они питались в той же столовой, что и парни из Сто сорок шестого полка дневных бомбардировщиков. Тамара сказала, что у них будет шанс наладить в полку дружеские отношения и приучить парней к мысли о том, что у них появились «сестры». Но все видели, как пререкались Гесовец и Тамара из-за Стрекоз, и парни считали, что улучшенные аэропланы не значат ровным счетом ничего, если им придется дожидаться своей очереди летать. Они готовились уже несколько недель, но до сих пор еще в глаза не видели обещанный воздушный флот. Когда девушки вошли в столовую, гомон дружеской болтовни тут же стих.

Ревна плелась между болтавшими Катей и Еленой. Елена, как всегда, выглядела угрюмой и суровой. У нее было подходящее для этого вытянутое лицо, нос крючком и глаза, взор которых постоянно блуждал где-то вдали, словно взвешивая каждое приходившее на ум слово.

– Тебе помочь? – спросила она.

– Нет, спасибо, у меня все хорошо, – ответила Ревна.

Она так утомилась, что даже не подумала закатить глаза, хотя и немного поспорила с Катей по поводу того, кому нести ее поднос.

– Чем сегодня занималась? – спросила она Линне, которая стояла в очереди перед ней.

Линне посмотрела на нее отсутствующим взглядом и ответила:

– Работала.

– Это хорошо.

Ревна толком не знала, как вести себя с Линне.

Та ничего не говорила о ее ногах, но скупые слова, слетавшие с ее губ, не располагали к беседе.

Вместе с другими пилотами Ревна устроилась в конце длинного стола, и они дружно погрузили ложки в не слишком аппетитный ужин, состоявший из бледно-желтой моркови, ячменя и какой-то жирной дичи. Мясо она ела впервые после того, как забрали папу. И надеялась посмаковать его вкус. Но Союз и в самом деле мог загубить что угодно.

– Как прошел день? – Магдалена грохнула подносом рядом с Ревной, забрызгав их жирной подливкой.

Незадолго до этого она с громким смехом ввалилась в столовую вместе с другими девушками-инженерами.

Портить Магдалене хорошее настроение не хотелось.

– Великолепно.

– А мы разбирали бомбу, – сообщила другая девушка из инженеров, – и стараниями Магды чуть не взлетели на воздух.

– Я просто хотела посмотреть, как устроен ее механизм, – объяснила Магдалена, – нам как-то говорили, что у Стрекоз залипают гашетки.

– Будто это имеет какое-то значение, – сказала Елена, поднимая к небу глаза, – нам все равно ни за что не поднять их в воздух.

– Не говори так, – ответила ей Катя, подалась вперед и перед носом у Пави махнула ложкой, указывая на противоположный угол столовой, – если этому научились эти дуболомы, значит, научимся и мы, верно я говорю?

– Иначе нас бросят в тюрьму? – предположила Ревна.

Тамара уверяла ее, что Узор теперь разрешили, но правда в Союзе извивалась и уворачивалась, как неуловимая зловещая змея.

Катя не разделяла ее тревоги.

– После войны нас никто арестовывать не станет. Им ведь и тогда нужны будут пилоты, и я с превеликой радостью пойду добровольцем.

– И у тебя нет желания вернуться к прежним занятиям? – спросила ее Магдалена.

– У меня всех дел-то было помогать отцу. Он у меня охотник, – сказала Катя и стала загибать пальцы. – Перехватывала для него на лету птиц. Могла вышибить яйцо из гнезда в пятидесяти метрах над землей.

По правде говоря, Ревна не могла представить, как Катя носится по лесу с ухоженными белокурыми локонами и подкрашенными сурьмой бровями. Она думала, что подруга жила в большом городе и могла каждые выходные слушать одобренный государственной цензурой джаз.

– В начале войны меня призвали шить парашюты, но кто-то донес, что я занимаюсь магией Узора. Я даже подумала, что меня бросят в тюрьму Колшек. Но вместо этого Особый контрразведывательный отряд отправил меня сюда.

Она повернулась к Пави.

– А как ты сюда попала?

Та проглотила очередную ложку рагу и ответила:

– А я сама подала заявление.

– Подала заявление?

Все изумленно ахнули. Нельзя просто так написать армейскому начальству с признанием в том, что ты занимаешься запретной магией.

– Да, – подтвердила Пави и скорчила рожицу своей тарелке, – в Кикуране никому нет дела до того, занимаешься ты магией Узора или нет. Нас и так мало, а я была единственной девушкой, которая постоянно в этом деле практиковалась. Тамара с генералом Церлиным приехали набрать призывников и в итоге увезли с собой пятнадцать парней, прихватив и меня.

– Как это никому нет дела? Использование Узора запрещено по всему Союзу! – вставила слово Надя, штурман из Тырньяха, государства в центре юга.

В Наде все казалось суровым – от тугого пучка на затылке до заостренного носа. На ней каким-то непостижимым образом выглядела строгой даже мятая, свободно сидевшая форма.

Пави оглядела Надю с головы до ног, ее темные глаза полыхнули холодом.

– Мы не входим в ваш Союз. Кикуран – дружественное государство.

– Но вы ведь все равно следуете его законам, – гнула свое Надя. – Узор должен жить своей естественной жизнью. А его использование образует клубки и вносит путаницу.

– Большинство клубков распутываются сами по себе в течение двадцати четырех часов, – сказала Пави.

– Кто тебе это сказал?

У Пави гневно раздулись ноздри.

– Зачем ты вообще поступила в этот полк, если считаешь, что использовать Узор нельзя?

Надя залилась румянцем, но вызывающе выпятила подбородок.

– Меня попросила Тамара.

– Тебя? С какой это стати? – спросила Катя.

– Я одной правой рукой могу с помощью искр привести в действие промышленную стиральную машину и заставить ее работать шесть часов подряд.

Узнав о способностях Нади, все повернулись к Магдалене. Выяснилось, что Тамара увидела ее оценки за экзамены в технической школе Мистелгарда и разыскала в Таммине, куда девушку отправили дорабатывать дизайн паланкинов.

– Вот чего в итоге лишается университет, отказываясь принимать женщин, – выразила свою точку зрения Магдалена.

Следующей на очереди была Елена.

– Я… я попросилась сама.

– Как это? Ты что, подошла к Тамаре на улице? – засмеялась Катя.

– Нет.

Елена неловко заерзала, снова и снова возя ложкой по тарелке.

– Пришла к ней в канцелярию.

– Ну зачем ты портишь такую историю? – произнесла Ася, миниатюрная девушка с Севера, из Ибурска. У нее были короткие, светлые волосы, похожие на две ледышки глаза и шрамы, покрывавшие пальцы и терявшиеся под обшлагами рукавов.

– Тамары там не оказалось, и Елене пришлось прождать целых три дня, а потом еще прихватить большую часть четвертого. Я считала ее идею абсурдной. Но Тамара согласилась, так что старания Елены окупились. Я работала у Тамары секретарем.

– Секретарем? – с сомнением переспросила Оля.

Шрамы Аси было так же трудно не заметить, как протезы Ревны, а присущая ей холодность не слишком вязалась с образом секретаря.

Ася погладила рубцы на руках.

– Да, – сказала она, и желающих поспорить с этой девушкой с жестким взглядом не нашлось.

Потом свою историю поведала Ревна, рассказав, как ее застукали с поличным во время бомбардировки Таммина. Девушки сочувственно поохали и двинулись дальше. С каждым новым рассказом Ревна чувствовала, как у нее становится легче на душе. Ее все больше охватывало ощущение сопричастности.

Новые подруги Ревне нравились – уверенности не было лишь в отношении Линне, которая постоянно спорила и указывала, что и кому следует делать. Но с остальными был полный порядок. Больше всех ей приглянулась Магдалена. Все, что было у нее на сердце, тут же оказывалось на языке, да и, по правде, то, что было в мыслях, тоже. За ужином девушка поразмышляла вслух о перспективах нового урожая (в сложившихся обстоятельствах его можно будет считать хорошим), предсказала исход войны (закончится к концу зимы), раскритиковала Союз за склонность к патриотической поэзии (слишком слащаво) и обсудила с другими последний подарок Исаака Ваннина жене (медведя). У Ревны ни по одному из этих вопросов не было собственного мнения, хотя об урожае она слышала самые разные мнения. Впрочем, Магдалену, похоже, это совершенно не волновало. Она могла говорить и говорить, никогда и ни с кем не споря. У девушки был такой веселый и добродушный нрав, что Ревне никак не удавалось представить ее в бою. И хотя другие сослуживицы подбрасывали все новые темы для разговоров, Ревна, помимо своей воли, думала только о Магдалене и ее шарме, с которым та непринужденно перескакивала с одного вопроса на другой. Ревна была так поглощена разговором, что почти забыла, как скучает по дому.

* * *

Рутина стала нерушимым распорядком. Ревна завтракала с Магдаленой, затем тренировалась с Тамарой и другими пилотами. Стараясь преуспеть в очередном задании, она каждый раз представляла, что прямо за углом прячется скаровец. И никак не могла решить, ждет ли он возможности арестовать ее за использование Узора или же хочет выгнать за то, что она не может заниматься магией достаточно квалифицированно.

– Не падай духом, – сказала как-то вечером за ужином Магдалена, – глупо надеяться, что мы научимся летать на аэроплане за каких-то пару дней.

Но на что бы ни надеялись девушки, чего бы они ни желали, нагрузки у них были серьезные. К концу первой недели инженеры разработали новые крючья, с помощью которых под крыльями Стрекоз можно было цеплять бомбы. К концу второй штурманы стали отрабатывать наведение на цель, полыхая своими искрами и поджигая пустые ящики с десяти метров. А в перерыве между занятиями по специальности девушки собирались вместе и учились обращаться с огнестрельным оружием и противогазами, выживать в суровых условиях, передавать сообщения флажками и многому другому. Ревна пыталась использовать папин подход к решению проблем, но, сама того не желая, без конца думала только об одном: я неудачница. И преодолеть это препятствие она не могла.

В конце третьей недели в столовую влетела Елена и оторвала их от завтрака.

– Бежим на поле, – сказала она.

Ее лицо заливала бледность, губы сжались в тонкую линию.

Они ринулись к выходу, оставив за спиной перестук ложек и железных подносов.

На улице было холодно, ливший всю ночь дождь превратил землю в грязное месиво, доски стали скользкими. Над командным пунктом летали яростные вопли.

– Это кто, Тамара? – удивленно спросила Магдалена.

– Идем, идем, не отвлекайся, – бросила ей Елена.

Когда они подбежали к Стрекозам, Ревну накрыла волна отвращения, заставив замереть на месте. Ей в одночасье стало жарко, противно и плохо; не помогли даже несколько судорожных глотков холодного воздуха. Протезы плотно вжались в икры.

– Что это? – спросила Катя и прижала пальцы к вискам.

У нее позеленело лицо.

Ревна знала, что это такое. Несколько раз она видела нечто подобное на заводе, когда у какой-нибудь девушки, стоявшей на конвейере, выпадал трудный день. Хотя ее тайные упражнения с Узором прежде не приносили никакой пользы, благодаря им она по крайней мере изучила живой металл. Широкие пряди Узора десятки тысяч лет пронизывали эту бесценную субстанцию, наделяя ее неким подобием сознания. Живой металл обладал способностью злиться, беспокоиться, волноваться и даже обижаться – связанный этими чувствами с теми, кто с ним работал. Иногда человек сообщал ему свои эмоции, но металл и сам мог передавать людям свои чувства.

Здесь явно кто-то побывал, влив в Стрекоз свою ненависть. Они сочились настолько сильной и неприкрытой антипатией, что у нее в животе все перевернулось, а к горлу подступила тошнота.

От сострадания у Ревны задрожали ноги. Она заставила себя подойти ближе, прикрыв ладонью рот, чтобы ее не стошнило. Воздух вокруг нее сгустился, как будто готовился дать бой.

На обтянутых полотном поверхностях аэроплана красовались граффити – надписи тянулись от одного края крыла к другому, от носа до хвоста. Для каждой девушки полка нашелся свой слоган.

ВЫНАШИВАЙТЕ ДЕТЕЙ, А НЕ БОМБЫ.

ВЫ СТРЯПАЕТЕ ЛУЧШЕ, ЧЕМ ЛЕТАЕТЕ.

ПОЛКОВЫЕ ШАЛАВЫ.

ВАЛИТЕ ДОМОЙ.

Слова наплывали друг на друга и кое-где даже не читались. Но это было неважно. Стрекозы впитали их в себя, и даже когда граффити смоют, аэропланы еще долго будут нести в себе эту ненависть.

Кто это сделал, гадать не приходилось.

– Мы не потерпим такого, – сказала Елена, – верно я говорю?

– Идемте к Тамаре, – предложила Надя.

– Тамара уже в курсе, – сказала Линне, стоя поодаль и глядя на аэропланы.

Она застыла, словно камень, но сквозь пальцы ее сжатых кулаков проглядывало золотистое сияние. – Какой смысл еще раз рассказывать ей об этом?

– Тогда надо пойти к Гесовцу, – заявила Надя, – потребовать от него…

– В армии нельзя ничего требовать, – перебила ее Линне, – а Гесовцу тоже уже все известно. Иначе с чего бы ему, по-твоему, так орать? Если он не желает слушать ее, то не станет говорить и с тобой. Да еще накажет за то, что ты отнимаешь попусту у него время.

– О том, чтобы дать делу официальный ход, лучше забыть, – резко бросила Пави, – правил надо придерживаться, только когда на тебя смотрят. Мы должны показать, что нас не так просто отсюда спровадить. Ответить ударом на удар.

Но аэропланы, которых ждет мужская часть полка, до сих пор не прибыли. Катя предложила вывести из строя их ружья, а Ася – снести ветхий бар, который парни соорудили на задах казарм. Но Линне все это отвергла.

– И что нам тогда, по-твоему, делать? – спросила Магдалена.

Линне закусила щеку и глубоко вздохнула.

– Ничего.

Искры поднялись вверх по ее рукам и втянулись вовнутрь.

У Аси от гнева раздулись ноздри.

– Мы не станем сидеть сложа руки.

– Неужели ты думаешь, что сможешь перещеголять опытных солдат в умении напакостить? Все, что вы предлагаете, – пожаловаться, вывести из строя армейское снаряжение, обратиться с какими-то требованиями – лишь доказывает нашу незрелость, чрезмерную обидчивость и неспособность сосредоточиться на стоящих перед нами задачах.

Линне пнула камень, который пролетел над землей и со стуком ударился о борт аэроплана.

– Мы не виноваты, что теперь даже подойти не сможем к этим Стрекозам, – сказала Ася.

– Но нас все равно назовут слабачками. А потом отправят по домам, и уж тогда точно будет неважно, кто и в чем виноват.

– Но ведь так нечестно, – вставила Ревна.

– А ты пришла служить в армию, считая, что в жизни все должно быть честно? – фыркнула Линне и сложила на груди руки. – Войну начинать нельзя, нам все равно ее не выиграть.

Отойдя от сочившихся ненавистью Стрекоз, они стояли в гневном молчании.

– Ты меня огорчила, – наконец, сказала Магдалена, обращаясь к Линне, – думаю, ты должна это знать, если учесть, что огорчить меня чем-то очень и очень трудно.

Может, в этом как раз и было все дело. Может, их отошлют домой. Пилоты не добились особенного прогресса, а война, казалось, медленно тлела где-то далеко-далеко. Но пока Ревна была здесь, маме с Лайфой ничего не угрожало. Последние события закалили ее. Ее отца вышвырнули из Союза, и дочь не хотела повторить его судьбу. Она приехала сюда затем, чтобы ее сестра смогла спокойно вырасти, а мать достойно встретить старость. Она не уступит стаду мужланов, решивших, что их ненависть – это забавно и умно. И найдет способ, как справиться с трудностями.

Проблема заключалась в следующем: отомстить они не могли.

Но сравнять счет им вполне было по силам.

– Нам надо обратить сложившуюся ситуацию в свою пользу, – сказала она.

Все повернулись к ней.

Ревна нервно сглотнула. Обычно такого внимания она удостаивалась из-за ног.

– А затем нам нужно будет упорно тренироваться, сдать летные экзамены и отправиться на войну. Это и будет наша месть.

И тогда их не смогут отправить по домам. Никто не скажет, что они сломались, не выдержав давления.

– И как, по-твоему, нам обратить ситуацию в свою пользу? – спросила Катя.

– Работая на заводе, я постоянно пользовалась этим приемом.

Если у какого-нибудь клепальщика на заводе выдавался паршивый день, очередная озлобленная антенна или бесхозная клешня неизменно оказывалась у нее на коленях. Сначала ей нужно было их успокоить, а потом проверить, пригодны ли они для использования.

– Но ведь здесь речь идет не о паре запасных частей, – заметила Ася.

Ревна старалась об этом не думать. Она пошла вперед, остальные двинулись за ней. Их встретила ярость. Ты знаешь, как с этим справиться. Превозмогая тошноту, она заставила себя подойти еще ближе. И даже когда почувствовала себя никчемной, жалкой уродиной, не остановилась. Это все было не взаправду.

Аэропланы содрогались, и протезы Ревны, сопереживая им, тоже дрожали мелкой дрожью. Чем сложнее была машина из живого металла, чем больше она нуждалась в человеческой заботе, тем тоньше настраивалась на человеческие эмоции. Чтобы вернуть летательные аппараты в рабочее состояние, потребуется много работы – куда больше усилий, чем ей когда-либо приходилось прикладывать на заводе.

Магдалена содрала с крыла просмоленное полотно, которым оно было обтянуто.

– Начнем с покрытия, – сказала она.

– Начнем? – отозвалась стоявшая чуть в стороне Линне. – Что именно?

– Да, это нельзя оставлять, – согласилась Ревна.

Слова ненависти будто цементируют эмоции, от которых пытаются избавиться девушки полка.

– И что мы с ними сделаем? – насмешливо бросила Линне. – Сожжем?

Девушки переглянулись. Надя щелкнула пальцами и ее ладонь озарилась искрами.

– Даже не думай, – зашипела на нее Линне, – это армейское имущество.

– Его вывели из строя, – сказала Магдалена, – и, по правде говоря, если мы сожжем улики, то окажем парням неоценимую услугу. Да и потом, что нам сделает Гесовец?

– Он много что может сделать, – ответила Линне.

Но все же не побежала на них доносить, когда они сложили куски полотна, которыми были обтянуты крылья, и оттащили их на сухой клочок земли на краю летного поля. Она даже присоединилась к другим штурманам, когда те зажгли свои искры, сплели их и сложили костер, вспыхнувший выше головы Магдалены.

Стоя плечом к плечу, девушки смотрели на языки пламени. Линне стояла рядом с Ревной, ее ладони все так же светились.

– По-твоему, такая месть – это чересчур? – спросила та.

Линне отвела взгляд.

– Как раз наоборот, этого слишком мало, – ответила она, – но ничего другого я сделать не могу.

Я, а не мы. Даже когда они оказывались по одну сторону баррикад, Линне, казалось, настойчиво демонстрировала, что она сама по себе. И если она горела такой неутолимой жаждой мести, то почему так яростно против нее выступала? Линне никогда не признавала поражения в спорах с другими девушками. Эта генеральская дочь была непростой загадкой и не желала, чтобы ее кто-нибудь разгадывал.

* * *

Они стали регулярно навещать аэропланы. После ужина девушки из полка ночных бомбардировщиков шли на поле, оттирали машины, драили щетинными щетками и нежно с ними разговаривали, будто с недоверчивыми животными.

Пилоты распределили аэропланы, хотя официально их никто ни за кем не закреплял. Пави пела своему песни, а Катя разрисовала своему нос яркими оранжево-красными полосами. Летательный аппарат Ревны поначалу, стоило к нему прикоснуться, полыхал жаром и обидой, особенно когда она проводила пальцами по окаймленному сталью крылу или приближалась к замысловатым узлам в открытой кабине. Однако живой металл не мог хранить эмоции вечно, и после пары первых посещений Ревна почувствовала, что стена кошмарного гнева, прежде окружавшая ее, когда она выходила на поле, исчезла. Судя по всему, парни-авиаторы больше не появлялись, и заказанное Тамарой новое просмоленное полотно, натянутое на крылья, сохраняло девственную чистоту.

Ревне нравилось сидеть на крыле ее аэроплана вместе с Магдаленой. Пока инженер болтала, она согревала поверхность машины своими искрами. Она не умела пользоваться ими так, как штурманы, но все же могла заставить руки лучиться теплом. Живому металлу это, по-видимому, нравилось. Однако Стрекозы воспламенялись почти так же легко, как спички, и, если бы Ревна сожгла машину, даже не успев на ней ни разу полетать, ее наверняка расстреляли бы за измену.

– Какая бы задача перед нами ни стояла, бомбы будут тяжелые, – сказала Магдалена. – Тамара видит в этом затруднение, но если нам удастся сделать потоньше дно, то это в некоторой степени решит проблему веса. Самые легкие бомбы, конечно же, газовые. И Тамара говорит, что они не способны случайно взорваться, ударившись об аэроплан.

Ревна слушала ее вполуха. Сумерки плавно перешли в ночной мрак, и вскоре им придется возвращаться. Пальцы в перчатках закоченели и никак не могли отогреться, но культи были влажными от пота. На них сказывались долгие часы строевой подготовки, бега и попыток обуздать Узор. По ночам Ревна часто мучилась фантомными болями в ногах. На правой икре, в том месте, которым она целыми днями ударялась о землю, образовалась мозоль. Они отрабатывали меткость. В детстве она не заботилась о меткости, но тогда ее волновала другое, главное было – не попадаться никому на глаза, работая с Узором. Когда другие пилоты показывали, на что они способны, она задумалась о том, что случится, если все остальные уже будут готовы, а она еще нет. Как долго семья Ревны будет в безопасности, если армия перестанет считать ее ценным приобретением?

– Я хотела сделать что-то вроде удлинителя, чтобы увеличить радиус действия искр. Тогда штурманы могли бы открывать огонь с большего расстояния, но… Это еще что такое?

Взгляд Магдалены был устремлен куда-то за забор из колючей проволоки. За базой тянулись сельхозугодья Интелгарда, а за ними от самых Каравельских гор, забирая сначала на юго-восток, простиралась к северному краю света темная равнина. Далеко на западе горела звезда.

«Нет, это не звезда», – поняла вдруг Ревна.

Она была слишком яркой и казалась слишком близкой.

И слишком… желтой. А потом она исчезла.

Девушки полка попрыгали со своих аэропланов. Магдалена спустилась на землю и протянула Ревне руки, но та проигнорировала ее жест и осторожно слезла вниз сама. Они побежали к ограде.

Там, где горы переходили в холмы, сверкали все новые и новые вспышки света. Полыхнул тонкий язык пламени.

– Что это? – прошептала застывшая рядом с ней Елена.

– Там идет бой, – сказала Линне с другого края ограды.

Она прижималась лицом к сетке, будто хотела через нее просочиться.

– Неужели они на нас нападут? – произнесла Ревна, думая о Таммине и надеясь, что никто не услышит, как у нее дрогнул голос.

К этому они еще не были готовы. Пока ей даже не выпал шанс посидеть в кабине пилота.

– Сомневаюсь. Их цель – город Тройя, – сказала Тамара у них за спиной.

Она тоже подошла к ограде и сложила на животе руки. Вновь брызнуло яркое пламя.

– Это истребитель Эльды.

Повисла гнетущая, густая тишина. Ревна силилась разглядеть истребитель – черное пятно на черном фоне. Но с того места, где они стояли, летательный аппарат не было видно, зато ярко полыхал изрыгаемый им огонь.

– Это все аэропланы Эльды? – наконец спросила дрожащим голосом Катя.

Тамара ответила не сразу. А когда заговорила, ее голос был полон горя.

– Нет. Каждый взрыв – это один из наших ночных истребителей с авиабазы Терешкогард.

Наших. Пока они смотрели, сгорело еще несколько аэропланов, еще несколько потоков огня обрушилось с неба на землю. Несколько долгих минут они стояли и наблюдали. Когда же Тамара заговорила вновь, ее голос будто отразился эхом от гулкой тишины.

– Один Дракон может переломить ход сражения не в нашу пользу, – сказала она. – Один-единственный. Наши ночные истребители метки и точны, но их слишком мало. При каждом появлении Дракона перед нашими пилотами встает выбор: удрать, чтобы спасти себя и боевую технику, или же умереть, дав войскам шанс на победу. Именно Драконы сровняли с землей форпост Гореву и предали огню Береховский лес. Если мы не найдем способ их остановить, они выиграют для эльдов эту войну. Исаак считает, что ключом к нашей победе станут Стрекозы.

«Как это?» – подумала Ревна. Но Тамара умолкла, и никто из девушек не посмел ничего спросить.

Эльды без конца талдычили о своих богах, хотя на самом деле явились, чтобы отобрать рудники и поля и сжечь все остальное. Плевать они хотели на священные места Ридды и других государств Союза.

Они пришли не ради Божественных территорий, а чтобы отобрать фермерские земли и родину. И целью была не защита, а разрушение.

Потому-то Союз и прибег к помощи таких, как Ревна, рядовых граждан, к тому же женщин, хотя раньше даже мысли не допускал, что они на что-то годны. Пави из Кикурана, Ася из ледяных степей. Все они называли Союз своим домом. Это война не со скаровцами или с негодяями, решившими обратить против нее собственный аэроплан. И война не за то, чтобы купить маме с Лайфой место в настоящем бомбоубежище. В этой войне Ревна принадлежала небу, где у нее был шанс побороться за то, чтобы ни одна семья больше не страдала. Пусть даже ее собственная семья страдала по вине Союза.

Тамара считала, что Ревна способна переломить ход войны. Точно так же думал и Верховный главнокомандующий Союза. И она обязана была это сделать, хотя бы ради того, чтобы остановить этот огненный танец вдали, сжигавший танцоров одного за другим.

Они наблюдали за боем около получаса. А когда он закончился, Ревна ощутила, что у нее так затекло все тело, что ей едва не пришлось схватиться за плечо Магдалены. Но она все равно не смогла бы оторвать взгляда. С войной она столкнулась во второй раз, но сегодня ее мысли не были поглощены желанием выжить. Теперь она желала только одного – понять, как свалить Дракона.

Горизонт больше не озарялся вспышками. Тамара немного постояла, упершись руками в бока, а потом заговорила звонким, сильным голосом.

– Наши Стрекозы легче и проворнее Драконов, – сказала она, – и им будет трудно за нами угнаться. Вот о чем говорят генералы и тактики войны в Мистелгарде. Я не знаю, так это или нет. Но каждый день, пока мы не летаем, сила врага растет.

В бледном свете луны на ее лице поблескивали слезы.

– Парни с этой базы опять скажут вам, что вы им не нравитесь, что от вас не будет никакой пользы. Но что бы они ни говорили, это не имеет значения. Пока происходят вот такие вещи, – она махнула рукой в сторону ограды, – мы им нужны. Им нужен каждый боец, какого только можно поставить под ружье.

Налетел ветер, принес с собой запах пепла и подхватил ее слова. Тамара отвернулась и будто ссутулилась.

– Идите спать, девушки, – сказала она, – увидимся утром. Не падайте духом.

Следующее утро прошло без единой жалобы. Стоявшие перед ними задачи они теперь выполняли не с оптимизмом, но с мрачной решимостью. Тренировались, снова тренировались, спали и тренировались вновь. И у них стало получаться.

7

Взаимодействие – это информация; а информация – это победа

Каждое утро Линне просыпалась, чувствуя безысходность. С чувством безысходности вставала, съедала завтрак и занималась. Пока ее не поймали, она слишком уставала, слишком перенапрягалась, слишком старалась выдать себя за мужчину или выжить в бою, и ей некогда было поддаваться эмоциям. Однако бесконечную череду подготовки, боев и зализывания ран сменили просто занятия. И занятия эти носили общий характер. Зима официально назначила ее командовать остальными, и от этого ее положение только ухудшилось.

Мстительно добралась до своего пика осень, принеся с собой бесконечные ветра и дожди со снегом. Последний набор рекрутов-мужчин в тот день отправили на фронт, их сменили другие. Ребят-новобранцев привезли с фронта, чтобы быстро подготовить их к работе с Узором и искрами и вскоре опять бросить на передовую. До прибытия аэропланов в полку Гесовца постоянно происходила ротация. И каждый раз очередные новобранцы приносили с собой все новые проблемы.

Для учебных стрельб Зима отвела полигон. Вместо того чтобы тратить боеприпасы на стрельбу по чучелам, Линне предпочла бы сотканный из искр клинок генерала Церлина, но ей следовало быть примером для других. Да и потом, ей все равно нужно было отрабатывать холодные искры, которые у нее неизменно выходили яростными и жаркими. Жаркие искры могли поддерживать в рабочем состоянии двигатель; если хватало температуры, могли зажечь огонь, однако порой солдатам, наоборот, требовалось его погасить или ударить морозом, а для этого нужны были холодные искры.

Однако ее пуля, похоже, никак не хотела их подхватывать, а другие девушки мешали ей сосредоточиться. Уровень дисциплины у ночных бомбардировщиков был катастрофическим. Надя с Галиной зажигали искры, сплетали вместе и с их помощью превращали в пар ливший с неба дождь, не давая ему себя замочить. Катя и Пави пытались уговорами выманить злобно шипевшую кошку из дыры в стене, сложенной из мешков с песком и отделявшей полигон. Ревна сидела на ящике, болтая своими железными ногами.

Хуже всего дело обстояло с Магдаленой. Прильнув к Ревне и прищурившись, она смотрела в ствол ружья.

– Может быть, смастерить газовую пулю? – спросила она.

Ревна собралась было ответить, но в этот момент к ним, шлепая ногами по лужам, подошла Линне.

– Только не говори мне, что оно заряжено, – сказала она.

Уж чего-чего, а увидеть, как Магдалена у нее на глазах вышибет себе мозги, ей точно не хотелось. Зима никаких оправданий слушать не станет, а девушки с превеликой радостью свалят на нее всю вину.

Магдалена спокойно подняла глаза и сказала:

– У него не взведен курок.

Это не исключало, что ружье заряжено. Неужели Зима не могла проверить всех на наличие здравого смысла? Линне вырвала у Магдалены ружье, предварительно убедившись, что ствол смотрит в сторону соломенного чучела на полигоне.

– Кто-нибудь из вас учился стрелять? – спросила она, проверив ружье и протянув его Магдалене прикладом вперед. – Идите к стенду и поупражняйтесь как следует.

Магдалена сжала Ревне руку и сказала:

– Нет.

По правде говоря, они вели себя так, будто у них тут выходной. Не задумываясь, Линне наклонилась к самому лицу Магдалены.

– Я твой командир. Так что выполняй приказ, пока я не накатала на тебя рапорт.

Это она зря. У Магдалены загорелись глаза, и она приняла брошенный ей вызов.

– Ну так иди, катай. А я попрошу Тамару, чтобы нам назначили другого командира.

У Линне перехватило дыхание от возмущения.

– В армии так не делается.

В последнее время она так часто повторяла эту фразу, что слова слетели с ее губ совершенно бездумно.

– Я пойду стрелять, – сказала Ревна, соскользнула с ящика и зашлепала протезами по грязи.

Кто бы их ни сделал, он был настоящий мастер. На них даже несколько пальцев выворачивались наружу, служа дополнительной опорой. Но как Ревна, простая заводская работница, могла себе такое позволить, для Линне оставалось загадкой.

Ревна взяла ружье, неуклюже выстрелила и промазала, попав в плечо не тому чучелу, в которое метила, а соседнему. От досады тут же сникла и мельком глянула на Линне, будто ожидая от нее выволочки.

Та дала ей еще одну попытку, а сама подошла к Кате.

– Ты слишком высоко задираешь ствол. В итоге пули ложатся куда попало.

– Соломенное чучело выиграло, – сказала та, закатив глаза, и опять прицелилась, – что-то я не помню, чтобы у нас в аэропланах было место для винтовок.

Линне скрипнула зубами и попыталась вспомнить, с какой стати она решила сохранять самообладание.

– Может случиться так, что в один прекрасный день без стрельбы будет не обойтись! И как ты попадешь в цель без постоянных тренировок? Я лишь пытаюсь…

– …выставить нас круглыми дурами, – сказала Катя, – понятное дело.

– В этом тебе можно и не помогать, – ответила Линне.

Нежные, изящные руки Кати с силой сжали ружье. В тусклом свете пасмурного дня вышивка на рукавах ее военного мундира сияла огнем. Линне учуяла в воздухе запах ссоры. Но Катя так и не смогла воспользоваться представившимся шансом.

На краю полигона кто-то громко прочистил горло. Девушки повернулись и увидели кучку парней, сгрудившихся у мешков с песком. Линне не знала, как давно они там стоят. Один из них вышел вперед – загорелый брюнет с аккуратной бородкой – и снисходительно им улыбнулся. Ответных улыбок он не дождался.

Бледный блондин рядом с ним выглядел надменнее.

– С вашего позволения, ругаться будете в другом месте. У нас здесь занятия.

– С вашего позволения, у нас тоже здесь занятия, – отрезала Катя, направляя часть своей ярости на нового врага.

После истории с граффити на Стрекозах вопрос о том, кто их злейший враг, больше не стоял.

– Так что убирайтесь отсюда, мы работаем.

– Что-то непохоже, – донесся чей-то голос.

В задних рядах собравшихся послышались смешки.

У Линне пылали ладони, но она усилием воли надела на лицо маску доброжелательности.

– У вас что, нет своего полигона?

– Там слишком много народу, – сказал брюнет.

Он пригляделся к ней, и непринужденная улыбка на его лице стала еще шире.

– Далековато ты забралась, радость моя. Степь неблизко.

Линне стиснула зубы. Ее мать действительно была из Унгурина, но это еще не значит, что ее с этим ублюдком что-то объединяет. Она взяла ружье и демонстративно его зарядила, будто на остальное ей было наплевать. Но вокруг кончиков пальцев, выдавая ее, плясали искры.

– Я из Мистелгарда. Степь в жизни не видела. И я тебе не радость.

Он пожал плечами и сказал:

– Долош, долош.

Линне так и не набралась храбрости, чтобы попросить отца дать ей пару уроков унгуринского языка, поэтому даже не догадывалась, что это значит. Она иронично ему улыбнулась – на всякий случай – и ответила:

– Начальство приказало нам заниматься здесь.

– Расскажи об этом полковнику Гесовцу, – сказал блондин, – уверен, что он растолкует вам, что к чему.

У него была классическая внешность породистого уроженца Ридды: орлиный профиль, голубые глаза и густые, медового оттенка волосы. Такие лица, как у него, обычно изображали рядом со словами «НАШИ ГЕРОИ» или «МЫ ИМИ ГОРДИМСЯ» на сводках, которые разбрасывали с паланкинов. Однако у Линне о нем сложилось несколько иное мнение, основанное на том, что слетало с губ парня.

Катя прислонила ружье к стене из мешков с песком и сложила на груди руки.

– Мы имеем право здесь находиться.

Симпатяга-осел улыбнулся, как ее четырехлетняя сестра после шаловливой проделки.

– Мужчины нужны на фронте, так что мы в приоритете. У нас нет времени сидеть без дела и учить вас пользоваться оружием.

– А мы и без вас разберемся, – ответила ему Ревна, хотя ее голос осекся, когда они разом повернули к ней головы.

Их взгляды дружно соскользнули вниз, к ее ногам, ища на брюках складки, которые помогли бы понять, где у нее кончается плоть и начинается металл. Она вспыхнула, но не отступила.

– Мы занимаемся здесь уже два месяца.

– Но лишь впустую тратите средства и силы, – фыркнул симпатяга-осел.

Линне ощутила знакомое жжение: подступил гнев, который всегда был близко. И тут же подсказал ей новую глупость. Она сняла ружье с предохранителя и выстрелила. Солдаты-мужчины подпрыгнули. Двое из них выругались. Самое дальнее чучело, установленное в конце полигона, покачнулось – ему в плечо вонзилась пуля.

На несколько мгновений все потеряли дар речи. Потом Оля зааплодировала. К ней присоединились и другие, пытаясь еще больше подчеркнуть ее успех. «Лицемерки», – подумала Линне, но еле сдержала улыбку.

– Значит, после всей этой подготовки ты только и можешь, что попасть кое-как в набитую опилками куклу? – сказал симпатяга-осел. – Похоже на банальное везение. Повторить это у тебя ни в жизнь не получится.

Брюнет ткнул его локтем в бок.

– А тебе почем знать, Крупин? Ты бы не попал в Дракона, даже если бы он торчал у тебя прямо под носом.

По мужским рядам пронесся хохот.

– Это точно! – крикнул кто-то сзади.

Линне ржать с ними не стала. Она смотрела куда-то между дневными и ночными бомбардировщиками и вертела в пальцах еще один патрон, согревая его своим теплом. Ей за воротник лился дождь. Если бы не заявились эти мальчишки, девушки из полка ночных бомбардировщиков в эту минуту говорили бы, как замечательно было бы сейчас оказаться под крышей. Кроме того, она прекрасно знала, что парни не уйдут и сделают все, чтобы она проиграла. Они жаждали победы и для достижения этой цели были готовы унижать ее, мошенничать, а если понадобится, то и использовать любые отговорки.

Брюнет вышел вперед, передернул затвор и выстрелил. Пронизанная холодными искрами пуля ударила чучело в самый центр груди, полыхнув по краям голубым инеем. Друзья тут же устроили ему овацию. Он и в самом деле сделал хороший, убийственный выстрел. Но Линне могла и лучше.

Он протянул ей свое ружье.

– Без обмана. Оружие должно быть то же самое.

Линне кивнула. Обмениваясь ружьями, они слегка коснулись друг друга пальцами.

– Сделай как я, радость моя.

– Я же говорила, что никакая я тебе не радость, – повторила она.

Потом зарядила ружье и проверила его, желая убедиться, что он не сунул незаметно что-нибудь в ствол, не ослабил ударник и не подставил оружие под дождь, чтобы намочить. Удостоверившись, что состояние оружия удовлетворительное, она прицелилась и разнесла в клочья нос на соломенном лице чучела, голова которого полыхнула огнем, вступившим в схватку с дождем.

Со всех сторон посыпались аплодисменты. Ее оппонент приподнял брови.

– Кажется, это состязание для тебя сущий пустяк.

– Это не состязание, – ответила Линне.

В противном случае она бы размазала его по земле. По телу девушки прокатилась волна жара.

– Топайте отсюда.

– Сдаешься? – спросил он, распахивая глаза и изображая досаду. – Неужели ты позволишь мне так легко выиграть, радость моя?

– Я. Тебе. Не. Радость.

– Глянь вон туда, – сказал он и показал на капустное поле за стрельбищем размером с почтовую марку – все, что осталось от прежних обширных фермерских угодий Интелгарда, когда-то главного кормильца Союза.

В середине поля стояла груженая кочанами телега.

– Спорим, что я собью с этой телеги капустную голову, а ты нет.

– На что? – спросила Линне.

Он вытащил из кармана портсигар и открыл его.

– На половину недельного пайка.

Это не могло не соблазнить. Девушкам выдавали паек поменьше, чем парням, и ей никогда не удавалось расходовать его экономно. Она почти физически ощутила на языке кисловатый вкус расидина. Мир вокруг на мгновение замер и в это самое мгновение на нее снизошла уверенность. Это была ловушка. Он толкнет ее, дернет ружье, назовет радостью, а может, даже шлепнет по заднице. Пойдет на что угодно, лишь бы вывести ее из игры, лишь бы она промахнулась.

Она ждала, когда он сделает нечто подобное. Ничего. Подождала еще. Затем выстрелила. Капустный кочан, лежавший на телеге слева, брызнул в разные стороны листьями и скатился вниз. От силы удара несколько его соседей тоже покачнулись и шлепнулись в грязь. Девушки устроили бурную овацию, парни тоже захлопали в ладоши.

– Неплохо, – признал брюнет.

– Давай, я жду, – сказала Линне, сунула ружье под мышку и вытащила собственный портсигар – яркую, красивую серебряную безделушку, которую она позаимствовала с отцовского стола перед побегом.

Его рука дернулась к портсигару, но повисла в воздухе.

– Давай еще раз.

– Мы так не договаривались.

– Крупин прав – это могла быть чистая случайность, – привел он свой довод.

– Давай, говори, какой кочан тебе сбить, – сказала Линне, – и я тут же это сделаю.

Она опять зарядила ружье.

Брюнет обошел девушку, встал прямо за спиной и наклонился к ней.

– Вон тот, – прошептал он и показал на капустную голову, восседавшую ближе к вершине кучи.

– В правом переднем углу, – уточнила она, – второй кочан сверху, третий сбоку? Отойди, ты мне мешаешь.

– Прости, – он отступил на шаг назад, перед этим пощекотав своим дыханием ее ухо.

Она потерла в этом месте голову и сосредоточилась.

Попасть в кочан, второй сверху и третий сбоку, ей не удалось – пуля разнесла соседний. Когда аккуратно сложенные кочаны стали валиться на землю, увлекая за собой в падении и другие, на краю поля кто-то завизжал, изрыгая проклятия, – видимо, крестьянин. Тьфу ты, пропасть.

– Еще раз, – сказала она.

– Чем это вы здесь занимаетесь?

Все обернулись. К ним под дождем размашисто шагали три фигуры. У первой фигуры было красное лицо и нашивки полковника. Нужно было придумать оправдание, да побыстрее. Линне щелкнула каблуками, вытянулась по стойке «смирно» и отдала честь. По спине вниз стекала дождевая вода.

– Ой! – невольно вырвалось у нее, когда она разглядела остальных.

– Отвечайте! – прорычал Гесовец, брызгая слюной.

Выполнить его приказ Линне была не в состоянии. Она не могла думать ни о чем, кроме двух человек, маячивших у него за спиной. Двух человек в серебристых куртках с гордо приколотыми на самых видных местах голубыми звездами. Скаровцы.

Заметив, что она впала в ступор, Гесовец обернулся посмотреть, в чем дело.

– Ах да. Леди, позвольте представить вам офицеров Особого контрразведывательного отряда военного времени. Они будут информировать столицу о наших успехах. А также решать, насколько наши бойцы готовы драться и обеспечивать безопасность базы. Эту информацию я до вашего сведения довел и теперь уверен, что услышу от вас ответ на мой вопрос: Чем вы здесь занимаетесь?

Не может быть. Эти ребята не могут быть скаровцами. Только не они. У Линне задрожали ноги. Нельзя, чтобы ее состояние кто-нибудь заметил.

Она их узнала. Узнала больше, чем когда-либо хотела узнать.

Мрачный, как всегда, Досторов стоял слева, мокрый от дождя. Тот самый Досторов, который зачислил ее в полк Кослена. Тот самый Досторов, который слишком много курил и никогда не открывал рта, если у него была возможность вместо этого пожать плечами. Намокшие темные волосы лезли ему в глаза. Линне видела, что это его раздражает, но он не торопился их отбрасывать. Одетый в длинную серую шинель, он явно чувствовал себя не на своем месте.

Рядом с ним стоял Таннов – светловолосый, ясноглазый и неизменно веселый. Тот самый Таннов, который сыграл с ней самую злую шутку. Тот самый Таннов, который застукал ее и доложил о ней. Она больше никогда не сможет пнуть его под зад, чего он вполне заслуживал. Отец как-то сказал ей, что когда человек идет служить в «Скаров», с его лица навсегда исчезает улыбка, однако Таннов скалился непринужденно, как всегда. Его взгляд скользнул по толпе девушек и на миг задержался на ней – пожалуй, несколько дольше, чем на остальных. Она с силой сжала ружье, по ее пальцам побежали холодные искры.

Только бы не покраснеть. Может, он ее еще и не узнает.

– Отвечать, – прошипел Гесовец.

Из всех одна только Ревна попыталась ее спасти.

– Это они ее к этому подтолкнули, сэр…

– «К этому» – это к чему? – набросился на нее Гесовец свирепым быком.

Ревна уставилась себе под ноги.

– Они сказали, что мы не умеем стрелять и лишь напрасно тратим время, и Линне решила им показать.

«Не называй меня по имени», – в ярости подумала та, сглотнув застрявший в горле панический ком. Интересно, в старом полку узнали, как ее на самом деле зовут?

– Стало быть, вы решили покрасоваться, – протянул Гесовец и показал на телегу с капустой, над которой стенал обезумевший крестьянин. – Это армейское имущество. И никакое желание выставить себя в выгодном свете не оправдывает его порчу!

– Они… они мешали нам заниматься… – пролепетала Ревна.

– Вы думаете, меня интересуют какие-то мелкие пререкания? – взревел полковник.

На ее куртку попали капельки его слюны. Ревна вздрогнула, даже скаровцы за его спиной и те подняли брови. Она сделала глубокий вдох.

– Но они бросили ей вызов…

– А может, не они вам, а вы им?

На несколько секунд над стрельбищем повисла тишина.

– Нет, – чуть ли не шепотом ответила Ревна.

– Что «нет»?

– Нет, сэр.

Гесовец в ярости смотрел на них, грудь его вздымалась. Парни старательно делали вид, что оказались на полигоне по ошибке. Таннов тихонько, вежливо кашлянул.

Гесовец подпрыгнул. Затем совладал с собой и придал лицу надлежащее выражение.

– Может, офицер Таннов почтет за честь… – произнес он.

У Линне внутри все сжалось. Ну не арестуют же ее, в конце концов, за расстрел капусты.

Таннов, по всей видимости, разделял ее чувства.

– Продолжайте, – сказал он и махнул облаченной в перчатку рукой, – мы ведь здесь просто чтобы наблюдать.

Скаровцы никогда «просто» не наблюдали. Они охотились. Охотились за информацией и людьми, в обоих случаях проявляя одинаковое жестокосердие.

Гесовец облизал губы. А когда заговорил, на кончиках его усов заблестели капельки пота.

– Золонова, Рошена! Пойдете на поле и соберете с земли капустные листы, все до последнего. Возместите крестьянину из собственного жалованья причиненный ущерб, а я доложу о том, как вы себя вели, вашему командиру.

Слово «командир» он произнес, скривив рот.

– Слушаюсь, сэр! – быстро выпалила Линне, глядя себе под ноги.

Ее ответ тут же подхватила и Ревна:

– Слушаюсь, сэр!

Затем Гесовец повернулся к бойцам другого полка.

– Когда рекрутам отводится для стрельб полигон, пользоваться им в отведенное время должны именно они. Если заставить их ждать, они, в свою очередь, заставят ждать других, и тогда все наверняка выбьются из графика.

– Так точно, сэр! – хором ответили они, как и полагается слаженному отряду.

– Минуточку, – сказал Таннов.

Все замерли. Линне услышала, как у Ревны перехватило дыхание.

Ботинки Таннова зашлепали по грязи и появились в поле ее зрения. Интересно, он ее узнал? И что ему вообще здесь было нужно? Почему он покинул Тридцать первый полк, почему – подумать только! – стал скаровцем?

– Я уверен, что работать с вами будет одно удовольствие, – сказал он.

Его голос был глубже, чем ей запомнилось.

– Мы здесь по той же причине, что и вы, – чтобы выиграть войну. Не забывайте, что ложь и укрывательство всегда были врагами Союза, поэтому, если у вас есть вопросы или проблемы, наша дверь для вас всегда открыта.

Через секунду послышалось неуверенное «Так точно, сэр», и парни энергично зашагали прочь со стрельбища.

Ботинки Таннова, наконец, скрылись из виду, и Линне, набравшись смелости, подняла глаза. Таннов с Досторовым стояли к ней спиной, повернувшись к Гесовцу.

– Может, продолжим экскурсию по базе? – спросил Гесовец скаровцев голосом, недвусмысленно свидетельствовавшим, что ему хотелось бы оказаться сейчас где угодно, только не здесь.

– Давайте, – сказал Таннов.

Досторов пожал плечами, и они удалились, не оглядываясь назад. Эту картину испортило появление брюнета, который отстал от своего подразделения, сделал крюк и вернулся назад.

– Отдай мое ружье, – извиняющимся голосом произнес он.

Она протянула его, не сказав ни единого слова. Она не винила брюнета в том, что он не отвлек от нее внимание Контрразведывательного отряда. Но когда он сказал ей «спасибо, радость моя», одарила его самым убийственным взглядом, на какой только была способна. Он в ответ ей подмигнул, повернулся и бросился трусцой догонять товарищей.

Остальные девушки выдохнули, будто по команде. Ревна была бледной, словно покойница. Катя ногтями метила кожу запястья небольшими рубчиками в форме полумесяца. Оля вздохнула, поднесла к голове руки и разгладила короткие, темные кудряшки.

– Вот это да, – сказала она, – а с виду они очень даже ничего.

– Ты про скаровцев? – спросила Ася. – Стоит тебе не так чихнуть, как они тут же отправят тебя на рудники.

– Быть того не может. Правила есть правила, и соблюдать их обязаны даже они, – произнесла Надя, и из ее пальцев фонтаном брызнули холодные искры, затем неяркими серебристо-голубыми вспышками вернулись в Узор, разлетелись по его решетке, еще раз сверкнули и исчезли.

– Если так выглядят все их агенты, то неудивительно, что так много народу идет в доносчики, – ухмыльнулась Оля и приподняла брови, – ну, теперь жалобы мисс Золоновой будет кому выслушать.

Линне скрипнула зубами, но на этот раз ей не пришлось защищать себя саму.

– Оставь ее в покое. Линне у нас сегодня герой, – вставила свое слово Катя и сложила на груди руки. – Не бери в голову, что там сказал этот хряк. Мы расскажем обо всем Тамаре…

– Не надо, – раздраженно бросила Линне.

Фраза прозвучала злее, чем ей того хотелось, но какая разница, если завтра все опять будут ее ненавидеть? А когда они выяснят, что лица двух новых представителей Разведывательного отряда ей давно знакомы, добавится еще один повод для неприязни.

– Правила нарушили парни, – сказала Надя, – ты не сделала ничего плохого.

– Мы все поступили скверно. Я испортила армейское имущество. А Ревна дерзила вышестящему офицеру в присутствии представителей Контрразведывательного отряда.

Линне махнула рукой в сторону Ревны, по-прежнему смертельно бледной, повернулась к остальным и сказала:

– Пока мы не вернемся – не стрелять. Если кого-нибудь заденет шальная пуля, наше положение ухудшится. Займитесь пока чисткой винтовок, проверьте порох и все такое прочее.

– Не-а, мы лучше пойдем собирать капусту, – возразила Катя. – Если возьмемся все вместе, получится быстрее.

Линне чуть не застонала.

– Если пойдете с нами, нарветесь на неприятности. Смысл в том, чтобы наказать нас за плохое поведение.

– Но мы хотим помочь, – сказала Оля.

– Не стоит, – Линне начинала терять терпение.

Она повернулась к Ревне и сказала:

– Идем.

Магдалена схватила ту за руку.

– Ты уверена, что с тобой все будет в порядке? Там же и грязь, и прочие прелести.

– Месить грязь этими ногами мне приходилось и раньше, – ответила Ревна.

– Тогда ладно, – сказала Магдалена, хотя слова подруги, судя по всему, ее не убедили.

Остальные неохотно повернулись, сели, прислонившись спинами к мешкам с песком, и принялись чистить ружья. Линне с Ревной зашагали по полю.

Таннов и Досторов. Почему они бросили полк, почему стали скаровцами? Зачем поменяли боевое братство на работу, состоящую из запугиваний, слежки и загубленных чужих жизней? Работу агентов, призванных уничтожать страну, чтобы избежать ее краха? Вот в чем смысл деятельности «Скарова».

Она страшно нуждалась в сигарете. И отдала бы за нее все радости этого мира. До нее вдруг дошло, что она идет одна – Ревна отстала, осторожно прокладывая себе путь по полю. Линне остановилась ее подождать. Затем, перекрывая шум дождя, крикнула:

– Ты не можешь быстрее?

– А ты никогда не пробовала топать на ходулях по жидкому месиву? – ответила на это Ревна.

Дождь припустил сильнее, и по земле забарабанили жирные капли. У Линне в носке неприятно хлюпало.

– Нет, – признала она.

– Хотя это в любом случае далеко не одно и то же, – сказала Ревна и сделала еще один осторожный шаг, – но, если честно, у меня нет никакого желания усложнять себе жизнь и пачкать форму. Так что спасибо, конечно, но я иду, как могу.

– Об этом тебе надо было подумать до того, как влезать в чужой спор, – заметила Линне и запахнула поплотнее куртку.

По ее спине текли капли.

– А тебе надо было задуматься о последствиях, прежде чем флиртовать с солдатами при исполнении.

– Это не было флиртом, – ответила Линне, чувствуя, как ее щеки заливает краской, – он меня провоцировал.

И к тому же ушел вместе с ее сигаретами. Узнай скаровцы, что они поспорили на армейское имущество, их бы наказали, поэтому винить брюнета в этом было трудно.

– В оружии ты, конечно же, разбираешься замечательно, но не в людях. Можешь мне поверить – он с тобой флиртовал.

В самом деле? Линне пыталась припомнить. Но едва подумала о брюнете, перед мысленным взором вместо него встали два человека в серебристых куртках.

– Я его об этом не просила.

Хотя это не имело никакого значения. Он, надо полагать, флиртовал, чтобы ее отвлечь.

Ревна пожала плечами.

– И какого хрена ты бросилась меня защищать? – спросила Линне.

Ревна оглянулась и посмотрела на других девушек, которые чистили ружья и хохотали, глядя на энергично размахивавшую руками Катю. Она, конечно же, говорила о Линне.

– За нами никто здесь не присмотрит. А раз так, то мы сами должны друг о дружке заботиться. Ведь именно так поступают в команде, разве нет?

– Даже в присутствии скаровцев?

Ревна посмотрела на Линне и на миг задержала на ней взгляд, будто оценивая ее.

– В присутствии скаровцев – особенно.

Остаток пути к телеге они проделали в полной тишине, которую Линне так и не смогла заставить себя нарушить.

Когда они подошли к крестьянину, Линне вышла вперед, чтобы извиниться. Выслушав ее объяснения, он посуровел лицом и сказал:

– Не самая смешная шутка.

– Совершенно верно, сэр. Мы…

Она оглянулась назад. Ревна исчезла за телегой. Всю благосклонность Линне как ветром сдуло. Ну нет, Ревне так легко не отделаться.

– Я прошу прощения.

Когда он услышал, что она назвала его «сэром», его лицо смягчилось. Хотя законы Союза гласили, что все люди равны, если речь заходила о крестьянах, многие высокопоставленные особы забывали о равенстве. Но отец всегда советовал Линне относиться к простолюдинам с уважением. «Когда-нибудь они станут оплотом революции, – как-то сказал он, – а чтобы пережить революцию, лучше всего оказаться на стороне победителя».

– Надеюсь, это не войдет у вас в привычку? – проворчал он.

– Никоим образом, – ответила она.

Ее жалованья вряд ли хватило бы на то, чтобы возместить расходы на капусту для всего Интелгарда.

– Будем надеяться, что это не повторится. Соберите капусту, а за два расстрелянных вами кочана придется рассчитаться. Я все равно теперь не смогу их продать.

Линне отдала деньги, собрала с земли обрывки капустных листьев и снова повернулась к крестьянину.

– Вы должны мне двадцать крон сдачи… – начала было она и осеклась.

Ревна сидела на краешке телеги, привалившись к серому дереву. И была даже бледнее, чем в тот момент, когда на нее набросился Гесовец. На глазах у Линне она подалась вперед, сложила пальцы в щепотку, будто желая схватить воздух и потянуть его на себя. Кочан капусты безучастно подкатился к ее ногам.

– Что ты делаешь?

Ревна посмотрела на урожай, ставший свидетелем их преступления.

– Кочаны собираю.

Линне нагнулась и стала поднимать их с земли.

– Для этого есть способ получше.

– Я просто хотела попрактиковаться.

Ревна опять взмахнула рукой, на этот раз кочан перелетел через ее голову и с гулким стуком упал, попутно уронив два других. Она подхватила их, не дав шлепнуться на землю, и водрузила на самый верх кучи.

– Если мы не усовершенствуем свои навыки, то не сможем летать. А если не сможем летать, что мы будем делать дальше? – сказала она, не глядя на Линне. – Я домой не поеду.

Линне, наконец-то, смогла уловить хоть какую-то логическую связь в словах Ревны. Но у нее не было желания торчать здесь целый день, поэтому она собирала кочаны вручную. Ревна отказалась от дальнейших попыток манипулировать Узором и наклонилась к земле, чтобы к ней присоединиться.

Линне хотелось сказать ей что-то хорошее. Неужели она не способна на добрые слова?

– Э-э-э… – начала было она.

Но в голове царила пустота. Все фразы куда-то улетучились. Однако Ревна продолжала смотреть на нее, вопросительно подняв бровь.

– Я бы хотела увидеть, как ты полетишь.

У Ревны слегка дернулся рот.

– А я – увидеть, как ты откроешь огонь.

* * *

Вскоре Линне на полигоне уже не было. Ее доконали ехидные комментарии Оли в адрес Контрразведывательного отряда и обиженные гримасы Кати, фыркавшей оттого, что ей не позволили помочь собрать капусту. Магдалена убедилась, что с Ревной все в порядке, проигнорировав Линне, и села составлять проект изготовления газовой пули. Боевые подруги болтали, смеялись, подначивали и приободряли друг друга, и от этого в душе Линне вспыхнуло чувство обиды, грозившее вскипеть в холодном воздухе. Когда она уходила, никому даже в голову не пришло спросить, куда это она направляется.

Она сосредоточилась на своих руках, пытаясь собрать энергию искр в клинок, как у нее на глазах когда-то сделал Церлин. Искры свивались в тонкие нити и возвращались в Узор, не давая времени придать им твердость. «Ну же, давай». Может, надо было принять предложение Кослена и отправиться служить секретаршей в Мистелгард? Задержаться в ее голове надолго подобная мысль не могла. Линне родилась сражаться, и ей не оставалось ничего другого, кроме как верить, что у них все получится и что Тамара Зима отправит их на фронт. Ну, или что Зима потерпит крах, и тогда она, опять же, вернется на фронт, но уже сама по себе.

Она полыхнула искрами, пробуя подчинить их себе силой.

– Прошу прощения, мисс! – шагнул к ней силуэт в серебристой куртке.

Второй стоял чуть поодаль за его спиной и пытался прикурить сигарету.

Линне отчаянно пыталась придумать предлог и смыться. Можно было сказать, что ей надо в туалет, – женские проблемы, как она убедилась на собственном опыте, вполне могли уберечь от злого рока. Еще она могла заявить, что ее вызвали к Гесовцу и опаздывать ей никак нельзя. Но тот же самый опыт выступал категорично против. Они были скаровцами. А с ними рот лучше держать на замке.

Ястребиный нос Таннова был чуть больше, чем ей помнилось, хотя лицо оставалось все таким же гладким, почти детским. Соломенные волосы после положенных уставом стрижек отросли. В «Скарове», верно, никому нет дела, если ты забываешь их подстригать.

Теперь бежать уже поздно. Она уткнулась подбородком в грудь. Хотя, наверное, глупо было надеяться, что он не рассмотрел ее как следует.

– Вы ведь одна из девушек Зимы? Не будете так любезны показать мне, где ее штаб?

Его голос не только стал глубже. В нем чувствовались резкие, отчетливые нотки, присущие человеку, привыкшему отдавать приказы и заставлять других их беспрекословно выполнять. Еще каких-то три месяца назад он маршировал бок о бок с ней на плацу, набивал трубку Кослена сухими коровьими лепешками и сбегал из казармы после комендантского часа, чтобы попрактиковаться в ночной стрельбе. Теперь же на его куртке болталась голубая звезда Особого контрразведывательного отряда военного времени. А это означало, что он больше не подчиняется полковым правилам. Приказы ему теперь поступали из другого источника, и ни одна живая душа, обладающая хоть какими-то зачатками здравого смысла, не стала бы спрашивать, что же это, собственно, за источник. Работа Таннова теперь заключалась в том, чтобы наблюдать и решать: кто не лишен изъяна, кого надо выслать, а о ком ненавязчиво позаботиться. Сегодня он обратил внимание на нее.

Не поднимая головы, Линне махнула рукой в сторону зданий и нарочито низким голосом ответила:

– Вон там, сэр. В доме со светло-голубыми ставнями.

– Не мямлите, мисс, – сказал он, – в армии мы не втягиваем голову в плечи, а держим ее высоко, потому что гордимся, что здесь оказались. Никто не собирается…

Он осекся и наклонился к ней. Она еще ниже опустила голову, но было слишком поздно.

– Алексей?

Пытаясь сохранить остатки достоинства, она выпрямилась и произнесла:

– Я теперь Линне.

Таннов с такой силой хлопнул ее по плечу, что она пошатнулась. Потом дернул за руку, которую Линне прятала за спиной, схватил ее ладонь и несколько раз энергично тряхнул.

– Ну ни хрена себе, – сказал он, – никогда не подумал бы, что встречу тебя опять. И уж тем более в расположении воинской части.

Он расхохотался своим добродушным смехом, который она помнила с момента их первой встречи. Смехом открытым, приглашавшим присоединиться к нему и других. Смехом, который совершенно не сочетался с его мундиром. Когда он повернулся, она поймала себя на мысли, что внимательно смотрит на его уши и шею, пытаясь отыскать следы легендарной способности превращаться в зверя, о которой шептались все кому не лень. Но ничто не указывало, что с ним произошли какие-то перемены, если не считать золотистых глаз. Он окликнул Досторова.

– Посмотри, кого я тут повстречал! – крикнул он. – Это же Алексей.

Досторов пожал плечами.

– Алексей Набиев, – уточнил Таннов, – девушка Алексей.

После этих слов Досторов сдвинулся с места и затопал по грязи. Ветер бросал ему в глаза волосы, но он был слишком занят своей изжеванной сигаретой, чтобы их убрать.

– Мисс, – пробормотал он и вновь попытался прикурить.

При слове «мисс» из пальцев Линне брызнули жаркие искры, но она тут же их погасила, напомнив себе, что перед ней скаровцы.

– Как ты здесь оказалась? – спросил Таннов, не выпуская ее руки. – Этот напыщенный краснобай, который здесь всем командует, знает, кто ты? Или мы опять создали тебе проблему?

Он ткнул Досторова локтем в бок, тот в ответ его слегка пнул.

– Здесь все знают, кто я, – сказала она.

– Стало быть, теперь ты называешь себя Линне, – заметил он, будто пробуя это имя на вкус.

В конце концов он пожал плечами и вновь улыбнулся своей широкой, открытой улыбкой.

– Так сразу к нему не привыкнешь. Но мне думается, что ты совершила мудрый шаг, поступив в отряд Тамары.

Он приподнял и опустил брови. Досторов, увидев выражение его лица, покачал головой.

– Кослен все равно бы меня не оставил, – сказала Линне.

Она понятия не имела, как себя вести – молча скалить зубы или пытаться выкрутиться? Таннов, видимо, так же туповат, как и раньше. Как же он все-таки оказался в «Скарове»?

– И Тамара доверяет тебе летать на экспериментальных аэропланах? – спросил он, и уголок его рта пополз вверх.

– Она доверяет мне пользоваться искрами и сбрасывать бомбы, – ответила Линне.

А заодно обрушивать на Эльду огненный дождь.

– Летать будут другие.

Таннов, наконец, выпустил ее руку и опять ткнул Досторова плечом. Тот неуклюже дернулся и смял сигарету.

– Знаешь, а ведь Досторова чуть не понизили в звании за то, что он зачислил тебя в полк. Кослен целый час на него орал. Сказал, что он опорочил репутацию армии.

«И поэтому он стал скаровцем, да?» – подумала она, но вслух ничего не сказала.

В ее бывшем полку у каждого была припасена история о друге, который перешел служить в Контрразведывательный отряд. И изменился. Теперь парочка таких историй будет и у нее – хотя вряд ли кому-нибудь захочется их слушать.

Но Линне все равно не могла во все это поверить. Откровенность манер Таннова представляла собой полную противоположность типичному мрачному облику скаровца. С неуклюжим Досторовым дело обстояло еще хуже. Чтобы он взламывал коды и громил шпионов? Это же немыслимо!

Таннов протянул руку и потрогал прядку рядом с ее ухом.

– У тебя отросли волосы, – сказал он, наморщив лоб и склонив набок голову, – а тебе идет.

– Да пошел ты, – рявкнула она и с силой отшвырнула его ладонь.

Таннов с Досторовым вытаращили глаза. Когда человек поступал в «Скаров», все вокруг, конечно же, начинали говорить с ним совсем не так, как прежде. Предполагалось, что и она будет разговаривать с бывшими сослуживцами по-другому.

Потом Досторов фыркнул, а уже через мгновение выудил из кармана портсигар и закатился хохотом.

– Все тот же старина Алексей, – сказал он и спрятал измученную сигарету, которую так долго пытался прикурить.

– Все тот же старина Алексей, – согласился Таннов и тоже улыбнулся.

Она открыла было рот, чтобы их поправить, но подумала, что ей, вероятно, следует оставаться Алексеем. Алексей наверняка лучше этой незнакомки Линне.

Несколько секунд они стояли так, не говоря ни слова. Затем Досторов ткнул Таннова в бок локтем.

– Пойдем, – сказал он, – а то здесь холоднее, чем у ведьмы в титьках.

Линне проводила их в штаб Зимы. Желтый свет внутри обещал тепло и уют, и от этого ей стало больно.

Таннов хлопнул ее по плечу.

– Можешь возвращаться к своим обязанностям, – сказал он, – но почему бы тебе как-нибудь не пропустить с нами по стаканчику?

С офицерами Контрразведывательного отряда никто и никогда не «пропускал по стаканчику». Но, с другой стороны, никто не говорил им «нет».

– Вы сюда надолго? – спросила она, уклоняясь от ответа на его предложение.

Таннов развел руками.

– Да кто ж его знает? Мы обязательно тебя еще увидим. База-то маленькая.

Да, настолько маленькая, что вскоре каждой собаке станет известно о том, что она беседовала со скаровцами. Как будто ей было мало, что все считали ее надменной подхалимкой. Теперь еще и заклеймят полковой доносчицей.

И, тем не менее, беседа с ними стала первым приятным разговором с момента ее появления на базе.

8

Боритесь за ваш Союз

На следующий день им предстояло впервые подняться в воздух. Под завывание сирен Ревна сбросила с кровати саднившие ноги, надела форму и поспешно выбежала наружу, продирая глаза. Вместе с другими встала в шеренгу на краю поля.

Ветер холодными лентами обвивал их запястья и свирепо набрасывался на полотняное покрытие Стрекоз. Над горами вздымались тучи. Но Тамара, казалось, ничего этого не замечала. Ее щеки хоть и пылали, но совсем не от холода, в карих глазах горел огонь.

– Пилотам остаться со мной! – крикнула она. – Остальным разойтись по своим местам.

Штурманы и инженеры вышли из шеренги, потянув за собой шлейф шепота. Проходя мимо Ревны, Магдалена ей улыбнулась и изобразила губами одно-единственное слово: «Удачи».

– Боюсь, нам придется летать по одной за раз.

Девушки тут же стихли.

– У полковника Гесовца на аэропланы… несколько иные виды, – продолжила Тамара голосом, в котором явственно сквозило презрение. – А подниматься в воздух самостоятельно вы пока не можете. Сегодня мы используем в реальной обстановке все, чему вы научились. Почему бы нам не начать с тебя? – сказала она, жестом подзывая к себе Катю, которая чуть не взвизгнула от радости.

Трое пилотов расчехлили Стрекозу девушки, разрисованную языками пламени, и Катя с Тамарой вскарабкались на крыло и прошли по нему в кабину. Несколько мгновений спустя посадочные когти вышвырнули машину в воздух. Она покачнулась, но стабилизировалась, когда в двигателе в задней части летательного аппарата засверкали искры – желто-оранжевыми сполохами, которые вскоре снова распределялись по линиям Узора. Ревна удивилась, осознав, что Стрекоза работает очень тихо, ведь Драконы, летавшие над Таммином, ревели и выли, словно дикие звери. Стрекозы же оказались не громче паланкинов, на которых мужчин доставляли на фронт и обратно.

Стрекоза ленивой птицей облетела поле. Причем двигалась она намного медленнее, чем ожидала Ревна, полагаясь на слова Тамары.

Но Кате на это было наплевать.

– Невероятно! – выплеснула она свои эмоции, приземлившись и спрыгнув на землю. – Поначалу будет страшно, но беспокоиться не о чем.

Девушки, одна за одной, взлетали и садились. Наконец, подошел черед Ревны. Тамара окинула ее хмурым взглядом и почесала лодыжку.

– Придется помочь тебе забраться в кабину, – сказала она.

– Что?

– Ты же не сможешь взойти на борт по крылу. Тебе понадобится помощь.

Ревну будто ударили в живот чем-то горячим. Она не сразу поняла, что это злость. Распрощавшись с миссис Родойей и Таммином, она думала, что покончила с начальниками, полагавшими, что им известно больше о ее ногах, чем ей самой.

– Думаю, у меня все получится.

– Уверена? – спросила Тамара.

Ревна положила руку на крыло аэроплана и схватилась за Узор. Затем рванулась вверх и неуклюже плюхнулась в кабину. Ее протезы ударились о приборную доску, а культи взвыли от боли, но оно того стоило – Тамара, не сказав больше ни слова, поднялась на борт вслед за ней.

– Ты как? – прозвучал рядом с ухом голос Тамары.

Переговорная труба позволяла пилоту и штурману общаться между собой, и Ревне даже не пришлось поворачивать голову, чтобы ответить «Готова!», вложив в это слово всю свою уверенность.

«Может, это все не для меня?» – подумала она, но потом вспомнила бой, который видела с земли, а когда сердце в груди пропустило удар, перед глазами встал образ мамы и Лайфы.

– Расскажи мне, что тебе известно о живом металле, – произнесла Тамара.

В школе Ревна ненавидела, когда ее вызывали отвечать. И всегда в себе сомневалась, словно ожидая мудреных вопросов.

– Он знает о моем присутствии. И может меня ощущать.

Она чувствовала себя немного глупо, будто разговаривала не с Тамарой, а с воздухом.

– А еще? – спросил у нее воздух.

– Он живой благодаря Узору.

– Это все?

– Живой металл тяжелее обычной стали и намного прочнее. Чувствителен к настроению окружающих. Знает, когда его обрабатывают, и может как помочь кузнецу, так и помешать. Любит физический контакт. По крайней мере прикосновение человека, который ему нравится.

– Хорошо. Очень хорошо. Каждый из этих аэропланов создан по образу и подобию летательных аппаратов эльдов, и запасных машин у нас очень мало. Поэтому для того чтобы его разбить, у тебя должна быть очень веская причина.

Ревна уловила в голосе Тамары улыбку и открыла было рот, чтобы ответить, да так и замерла, не зная толком, что сказать. Воздух зашипел и ощетинился колючками.

– Прости, – сказала Тамара, колючки тут же втянулись, и в воздухе осталось лишь тихое, подспудное ворчание, – немного окопного юмора. В этом полете мы не будем делать ничего сложного. Тебе нужно познакомиться с аэропланом, а ему – привыкнуть к твоему стилю. Инженеры Мистелгарда внесли пару усовершенствований, чтобы ты могла видеть некоторые вещи с точки зрения летательного аппарата.

Кабина была крохотной и холодной. Ноги Ревны едва помещались под сиденьем. На небольшую приборную доску втиснули компас; лобовое стекло почти упиралось девушке в макушку.

Ревна натянула на голову кожаный шлем и надела очки, которые тут же сползли ей на нос. В щель между шлемом и ухом залетал ветер.

– Сзади установлен дроссель, – сказала Тамара, – он контролирует мощность. Ты должна доверять штурману, чтобы он мог действовать самостоятельно, но при необходимости без колебаний давай ему указания. Мы можем дать искр либо больше, чтобы разогнать двигатель, либо меньше, чтобы снизить обороты. Теперь мне нужно застегнуть ремни.

У себя Ревна никаких ремней не нашла. Вокруг ее сиденья шли длинные и тонкие металлические стержни, похожие на пальцы великана. Они соединялись дюжинами небольших металлических пластин, спаянных друг с другом. Перед ней лежали огромные кожаные перчатки, тоже проложенные металлом. Она сунула в них руки – так глубоко, что почувствовала пальцами их стальные кончики, – и обнаружила, что манжеты доходят ей до самых локтей.

– У аэропланов эльдов есть одно преимущество – у них живой металл может взаимодействовать с Узором куда эффективнее, чем у нас, – сказала Тамара, – Стрекоза спроектирована так, чтобы поддерживать с тобой контакт. По идее, она должна помогать тебе работать с Узором и ощущаться как продолжение твоего тела. Штурман будет вливать в аэроплан энергию, чтобы обеспечить его бесперебойное функционирование, а тот, в свою очередь, должен передавать ее тебе, чтобы бесперебойно функционировала ты.

Тамара сделала глубокий вдох и добавила:

– Сейчас я включу зажигание. Ты готова?

– А как насчет них? – спросила Ревна и показала на двух человек в серебристых шинелях на краю поля.

Хотя что толку было спрашивать. Все знали, что Контрразведывательный отряд прислал своих представителей, чтобы следить за ними, выведать, кто из них мастерски обращается с Узором, и внести их имена в особый список, и затем, после войны, всех отловить. Всех, за исключением Линне.

Катя видела, как их так называемый командир дружелюбно беседовала со скаровцами, и хотя Ревна лучше других знала, что нельзя верить слухам, нужно было помнить и о том, что такая фамилия, как Золонов, сама по себе уже обладает определенным могуществом. Могуществом, которое защитит Линне, даже если всех остальных в полку бросят драться с огнедышащим отрядом.

– Забудь о них, – сказала Тамара, – сосредоточься. Готова?

И, не дожидаясь ответа Ревны, привела аэроплан в действие. Вспышка энергии – и Стрекоза ожила. Вокруг Ревны, прижав ее к сиденью, словно сомкнулась гигантская рука.

Когда что-то скользнуло между плеч и укололо в кожу на шее, она ахнула. По всей груди, спускаясь на живот, побежали крохотные мурашки, будто ее колола иглой злобная белошвейка. Ревна дернулась и хотела было вырвать руки из перчаток. Но железные пальцы сомкнулись еще крепче и давили до тех пор, пока, как ей показалось, не выжали из нее весь воздух. Она открыла рот, чтобы закричать.

И вдруг…

И вдруг сердце забилось медленнее. Мир зазвучал по-новому. Ветер теперь не хлестал, а только щекотал; влажный, ледяной воздух казался ласковым и нежным. Сделав вдох, она ощутила сладкие ароматы дождя, размокшей грязи, едкого дыма, долетавшего из лаборатории инженеров, и витавшей над стрельбищем пороховой гари. Ей стало легко, будто ветер подхватил ее и унес далеко в горы. Внутри ее тела расцвело что-то огромное и задышало в унисон с ней. Она превратилась в огромного зверя, пробудившегося от спячки.

– Открой глаза, – донесся голос Тамары, вроде бы сзади, но на самом деле изнутри, из какого-то странного места, где она одновременно и находилась, и отсутствовала.

Ревна повиновалась. Вокруг нее, пронзая воздух, в разные стороны расходились тонкие и прочные серебристые полосы. Некоторые были толщиной с ее руку, в местах пересечения пульсировали, потом бледнели и уходили в землю. Другие казались тоньше паутины. Под ее перчатками струились самые изящные и нежные ниточки, какие ей когда-либо приходилось видеть. Когда Ревна дотронулась до одной из них, та пошла волнами, зашелестела от прикосновения с другими и скользнула на место.

– Мощность я увеличивать не буду, – сказала Тамара, – тебе надо будет зацепиться за одну из диагональных нитей. Сможешь?

– Да, – ответила Ревна.

Будем надеяться.

– Расслабься, – сказала Тамара, – машина очень чувствительна.

Когда двигатель заурчал, Ревна почувствовала, что Стрекоза пришла в волнение. Ей даже не пришлось слишком сильно дергать на себя Узор, чтобы аэроплан взмыл над землей, легкий как птица, и убрал в фюзеляж посадочные когти. Тамара вывела машину на нить покрепче, и они полетели.

Стрекоза парила в воздухе, подчиняя себе ветер и Узор, как те сороки и вороны, что носились над крышами Таммина. На земле машина казалась неуклюжей и массивной, но была создана для воздушной стихии, и прочувствовать ее надо было изнутри. Когда Ревна согнула руки, крылья Стрекозы тут же на это отреагировали, а ее незамысловатый стальной каркас подлаживался к малейшим движениям по мере того, как полетные перчатки хватались за тончайшие нити.

Если до этого она боялась, что аэроплан будет ее по-прежнему ненавидеть, то теперь знала, что он больше никогда не выступит против нее.

– Отлично, – сказала Тамара.

По голосу командора Ревна поняла, что губы Тамары расплылись в улыбке.

Они на бреющем полете сделали круг над базой, опустившись так низко, что могли бы задеть брюхом забор или бросить на крышу санчасти крону. Сверху мир представлял собой мозаику из кровель цвета темного цикория, бурой грязи и бежевых досок, захватанных солдатскими пальцами. Когда Тамара посылала очередную порцию энергии, Узор серебристо вспыхивал.

Интересно, а как с воздуха выглядит Таммин? В этом городе она прожила всю свою жизнь, там же научилась пользоваться Узором. А паланкины и боевые жуки чувствуют, как она дергает за нити, пролетая мимо них? Она представила, как полетит над заводом, когда-то мертвой хваткой державшим ее в своих удушливых объятиях, и над кварталом, где жили мама с Лайфой и их соседи. Когда в следующий раз в небе Таммина появятся Драконы, она больше не будет несчастной девушкой, умирающей от страха на улице, забитой пылью, которая не дает даже вздохнуть. Она встретит их лицом к лицу и с гордостью воспользуется Узором.

Тамара помогла Ревне мягко приземлиться и выключила тягу. Ревна почувствовала, что обрывки нити, соединившей их воедино, испарились, оставив в душе только удовлетворение, усталость и гордость.

Пилотская клетка Стрекозы на груди ослабила свою хватку.

– Неужели это правда? – сказала она и повернулась посмотреть на Тамару.

Глаза командора сияли, отражая эйфорию Ревны.

– Что именно?

Неужели после войны это будет законно? Ревна облизала губы и сказала:

– Разве мы в полете не завязываем нити Узора в узлы?

– Завязываем, – ответила Тамара. – Но они очень маленькие и в большинстве своем распутываются сами в течение двадцати четырех часов.

Это же говорила и Пави за ужином после их первой тренировки.

– Чтобы образовать большой узел, искажающий магию и порождающий чудовищ, требуется уровень активности Узора, который не в состоянии обеспечить и сотня Стрекоз. Кроме того, излишек искр, проходя через двигатель, возвращается в Узор, делая его только сильнее.

Она улыбнулась с таким видом, словно знала, о чем ее хотела спросить Ревна.

– И если нам удастся доказать это сейчас, мы сможем летать и после войны. Это я тебе обещаю.

Если удастся доказать это сейчас. Им предстояло еще много работы, и теперь Ревна как никогда была полна решимости эту работу проделать.

С помощью Узора она выбралась из кабины, но, спускаясь, совершила неловкое движение и грохнулась на землю. Ноги отозвались покалыванием, в культях забилась боль.

– Отличная работа, – сказала Тамара, пожала ей руку и пошла за Пави.

К Ревне бросились Катя и Елена.

– Ты в порядке? – спросила последняя и схватила ее за руку, будто стоило Ревне сделать еще хоть шаг, как она тут же упала бы.

– Все хорошо, – ответила девушка.

Хотя Ревна, уходя с поля, хромала, ей на самом деле было хорошо. Даже замечательно. Тело ощущало себя как-то иначе, словно представляло собой теперь нечто большее.

По окончании полетов Тамара собрала их всех у себя в кабинете. Столпившись в небольшой комнатке, пилоты потирали руки, пытаясь согреться, пока она разливала по крохотным чашечкам чай из самовара. Потом плеснула в каждую капельку кумыса.

– За вас, дорогие мои, – сказала она и приподняла в их честь свою чашку.

Девушки в ответ приподняли свои и выпили. Ощутив во рту горьковато-кислый вкус молока, Ревна изо всех сил постаралась не скривиться. Мама никогда не любила такие напитки, а папа предпочитал ром из сахарной свеклы, добавляя в него для свежести мяту. Кобылье молоко пили в сельской местности, а Таммин был город промышленный. Однако ритуал посвящения был важнее напитка.

Они несколько минут посидели молча, наслаждаясь теплом и приправленным кумысом чаем. Прихлебывая его, Ревна подумала, что ее боевые подруги могли казаться подозрительно добропорядочными девушками Союза, но теперь их объединяло другое – они все были пилотами.

– Честно говоря, – сказала Пави, – я никогда не думала, что нам это по силам.

– А я всегда знала, что мы способны на все, – возразила ей Катя.

Это и был тот секрет, который объединял их, когда они держали в руках чашки и пили крепкий чай с пикантной добавкой. Это был секрет, который объединял их, когда они, улыбаясь друг другу, шли на ужин. И заключался он совсем не в том, что они умели летать или могли пользоваться Узором. Мы способны на все.

* * *

За ужином все внимание приковывала к себе стайка хихикающих пилотов. Линне никто не рассказал, что произошло, а сама она ни о чем не спрашивала. У нее был довольно паршивый день. Штурманам выдали первые попавшиеся – из тех, что приводились в действие искрами, – машины, какие только оказались под рукой на базе, и заставили на них практиковаться.

Линне до сих пор чувствовала, как в ее кожу вонзается длинная игла генератора, – будто тонкая нить, по которой из нее, казалось, уходила жизнь. Никогда прежде она еще не чувствовала себя так плохо. В бывшем полку, на занятиях с искрами, она все контролировала и держала в своих руках, но теперь напрочь была этого лишена.

Что еще хуже, остальные даже не думали жаловаться. Они без конца болтали, рассуждая о пилотах и о том, как прошел первый день полетов. И никому из них не было никакого дела до тех искр, которые им пришлось потерять. Линне боялась расспрашивать Надю, как она все это проделала, несмотря на то, что, приводя в действие одну машину за другой, суровая девушка предварительно читала руководство по эксплуатации.

Линне поглядывала одним глазом на дверь столовой, на тот случай, если войдут Таннов с Досторовым. Но они так и не появились. Не исключено, что скаровцы питались где-то в другом месте, где еда была получше. Молча она прикончила свой ужин, посчитав это личной победой. Потом отправилась в комнату, легла в постель и растянулась на жесткой доске.

Так называемые ночные бомбардировщики никогда не пойдут в бой. А если бы пошли, то война их сломала бы.

Дверь с грохотом распахнулась, и в комнату влетела Елена. Увидев Линне, она замерла на месте и покраснела.

Да, Линне тоже не знала, что сказать. Если бы знала, то за ужином была бы более общительным компаньоном. Через мгновение до ее слуха донесся скрип кровати Елены – та села, сбросила ботинки и облегченно вздохнула.

Линне старательно ее игнорировала. Ей хотелось только одного – спокойно полежать. Раньше, в полку Кослена, она жила одной жизнью с парнями и даже привыкла к этому, слишком привыкла; но в Интелгарде она сжалась в комок и замолчала.

Елена покопалась в своем ранце, подняла глаза и перехватила взгляд Линне.

– В столовую не идешь?

– Зачем? – спросила Линне.

– И правда – зачем? – прошептала Елена.

Наконец она нашла, что искала, – пару черных туфелек на каблуках и шерстяное платье. Затем расстегнула мундир и стащила его, оставшись в одних трусиках и бюстгальтере. Линне отвернулась к стене. Здесь все было иначе. Девушки не знали стыда. Она год за годом пряталась, переодевалась, когда ее никто не мог видеть, и каждый раз оглядывалась через плечо, когда снимала рубашку. Вставала на час раньше, чтобы принять душ и оставить на бритве немного мыльной пены. Когда были месячные, стирала по ночам окровавленные тряпки. И не могла теперь перестать заматывать грудь тугой лентой, словно иначе признала бы, что ей здесь действительно хорошо. Хотя винить в этом полк Зимы было бы неправильно, ей казались неуместными бесцеремонные манеры Елены. Совсем не солдатские.

Что-то глухо упало на пол. Линне обернулась. Это уронила свои туфли Елена. Ее небесно-голубое платье больше подходило для лета, чем для поздней осени. Голые ноги на улице наверняка замерзнут, но ей, казалось, не было до этого никакого дела. Она сунула ноги в туфельки, схватила армейскую куртку и вышла, не удостоив Линне даже взглядом.

Куда это она так вырядилась? Первым делом в голову пришла мысль о парне, который дожидался ее с цветами в руках и глупой улыбкой на лице.

Шея Линне полыхнула жаром. Тридцать первый наверняка перещеголяет ночных бомбардировщиков в амурных вопросах. Она совсем не удивилась бы, если бы какой-нибудь парень попытался использовать секс, чтобы доказать, что женщинам в армии не место.

Линне соскользнула с кровати и надела ботинки. Она метнула искры и сжала их в руках. Если она затеет драку, об этом тут же узнают Зима и Гесовец и полк затопит волной слухов. Но если немного побалуется своей магией, всего ничего, то лишь напугает обидчика, и позже всегда сможет списать это на неумелое обращение с искрами.

Даже не подумав зашнуровать ботинки, она схватила куртку и выбежала на улицу.

Елена уже дошла до середины двора, стараясь шагать быстрее, чем позволяли ее симпатичные туфельки. Ветер бросил Линне в лицо волосы. Солнце давно закатилось за горы, окрасив ночь в темную кобальтовую синь. Над ее искрившимися руками поднимался пар.

Елена шла по направлению к столовой. Но вместо того, чтобы скользнуть в сторону, как думала Линне, подошла ко входу в помещение и открыла дверь. Линне услышала тихий и проникновенный напев трубы, прежде чем Елена скрылась внутри.

Линне, теперь уже заинтригованная, тоже подошла к двери столовой и открыла ее. После сковывающего все члены ветра было приятно ощутить теплый порыв воздуха. Елена, застыв на пороге, отметила ее появление приподнятой бровью и повернулась к Кате.

Чтобы освободить побольше пространства, стулья и столы сдвинули к стене. В печке весело трещал огонь, заливая комнату светом и теплом, в помощь ей горели несколько ламп.

Из кварцевого радиоприемника доносилась музыка, едва слышная за болтовней и перестуком туфелек на полу, но те, кто танцевал, по всей видимости, попадали в такт. Девушки кружили поодиночке или в паре друг с другом. Парней Линне не увидела.

К ней с широкой улыбкой подошла Магдалена.

– Ну, что ты по этому поводу думаешь? – спросила она.

Свои непокорные волосы Магдалена стянула на затылке в хвост, после изнурительных дневных занятий на ее лице и форме виднелись масляные потеки.

– Мы устроили в честь наших пилотов праздник.

Линне силилась найти подходящий ответ. «Очень мило» прозвучало бы слишком фальшиво, «меня никто не пригласил» – чересчур обиженно.

– А командор Зима в курсе?

Она и сама толком не знала, что хотела сказать, но точно знала, что не хотела выглядеть напыщенной ослицей. Однако, судя по реакции Магдалены, выглядела именно так. Та закатила глаза и сказала:

– Да расслабься ты.

Глядя ей вслед, Линне подумала, что Тамара, по всей видимости, ничего не знает.

Все остальные пришли в движение и сделали это настолько явно, что Линне поняла – ее избегают. Кто-то отошел подальше, если была такая возможность, кто-то попросту повернулся к ней спиной.

Ну и ладно. Она никому не набивается в друзья. Ей нужно доложить обо всем командору. Послужной список у нее чистый; что до остальных, то на этот раз они, вероятно, чему-нибудь да научатся.

Чего-то подобного с ее стороны, они, конечно же, ожидали. Именно поэтому ее проигнорировала Елена, именно поэтому Катя тряхнула своими белокурыми кудряшками, Оля улыбнулась от уха до уха, а Надя пожала плечами.

В полку Кослена Линне никого и никогда не закладывала и в этом тоже не станет доносчицей.

Как бы ей ни хотелось вернуться к прежней жизни, становиться ради этого стукачкой она не собиралась. Во время службы в полку Кослена, после дежурства они вместе с Танновым и Досторовым нередко покидали солдатскую казарму без разрешения, чтобы стащить у офицеров расидиновых сигарет или выпить конфискованного бренди.

Как ни ненавистно ей было это признать, но танцы – совсем другое дело. Ревна взирала на происходящее с тоской во взгляде. Не зная толком, что делать, Линне села рядом с ней. Ревна тревожно распахнула глаза – делать вид, что в противоположном углу комнаты произошло что-то чрезвычайно интересное, было уже поздно. Глядя на нее, Линне чуть не расхохоталась: единственный человек, который стал бы с ней разговаривать, в буквальном смысле стал ее слушателем поневоле.

Осталось только придумать, что сказать.

Всем остальным эта наука давалась на удивление легко. Но на занятиях по ораторскому искусству ее больше учили политике, чем умению поддерживать непринужденную беседу. Поэтому она закрыла рот и стала ждать, когда что-нибудь произнесет Ревна.

Та постукивала пальцем по бедру в такт музыке. Мысль о том, что Ревна попытается проигнорировать Линне, раздражала больше, чем ее молчание.

– Веселишься? – наконец спросила Линне и тут же подумала, что вопрос был глупым.

Ревна замерла и искоса глянула на нее, словно соглашаясь с мыслью Линне.

– Раньше я любила танцевать, – сказала она, – не то чтобы у меня хорошо получалось, но это все же лучше, чем сидеть в углу.

Линне хотела было спросить, что же, собственно, случилось с Ревной, но потом вспомнила выражение на лице девушки, когда та явилась в казарму. Вспомнила, как она каждый раз морщится, если лязг ее металлических ног привлекает внимание окружающих. Поэтому решила ничего не говорить и просто уставилась на Олю, которая вела в танце по скрипучим доскам пола мечтательную Надю. Оля этим вечером смеялась совсем другим смехом, легким и более естественным, чем Линне когда-либо приходилось слышать.

– В этом деле я всегда буду пас, – сказала она, – если бы меня заставили танцевать, я бы скорее дала себе отпилить…

Она осеклась, но было уже слишком поздно.

– Прости, я не хотела.

Извинение прозвучало неискренне. Ей точно надо было больше слушать педагогов на занятиях по ораторскому искусству.

– Я так и подумала, что ты не любительница танцевать, – натянуто произнесла Ревна.

Линне отчаянно пыталась придумать, что бы сказать еще.

– С танцами у меня все было так плохо, что воспитатели вместо них наняли мне учителя боевых искусств.

– В самом деле? – Ревна взглянула на нее.

Осуждение тут же исчезло из ее голоса, и в нем засквозило любопытство.

– В основном он обучал меня ударам и позициям, – ответила она, – наша домоправительница никогда не позволяла мне делать что-либо, от чего у меня могли бы вырасти мышцы, как у какой-нибудь крестьянки.

Вот дерьмо, опять косяк. Законы Союза провозглашают всех равными, а ее слова звучат так, будто их произносит какой-то аристократ, причем самого худшего сорта.

Ревна подняла голову и внимательно присмотрелась к рукам Линне.

– Но все ее усилия оказались напрасны.

Перед ними выросла Магдалена. От танцев у нее раскраснелись щеки.

– Все хорошо? – спросила она Ревну, склонив голову набок и бросив взгляд на Линне.

Та закатила глаза. Если Магдалена хотела поговорить с подругой, стоя в паре футов от нее, то могла бы придумать лучший способ привлечь ее внимание.

– Все отлично, – сказала Ревна и снова повернулась к Линне.

– Неужели отец действительно разрешил тебе учиться борьбе? Он был не против?

– Он никогда мной особо не занимался.

Линне хотелось поежиться. Одно дело говорить о доме, и совсем другое – об отце.

У нее не было желания думать о нем и гадать, что бы он сейчас сказал, если бы ее увидел.

– А почему ты пошла служить? – задала вопрос Линне, но не потому, что ей было интересно, а чтобы сменить тему.

– Тамара попросила, да и платят здесь больше, чем на заводе.

Ревна сделала вдох, собираясь сказать что-то еще, но потом, похоже, передумала.

– Тамара Зима виделась с тобой лично? – спросила Линне. – Ее не волновало, что ты не можешь ходить?

Не надо было этого говорить.

– Я могу ходить, – ответила Ревна, и в ее тоне явственно зазвенел лед.

Она подняла стальную ногу и повернула ее так, чтобы Линне могла увидеть выступ на лодыжке.

– Чтобы пользоваться Узором, ноги из плоти и крови не нужны.

Это она верно подметила.

– Но ведь ты не пользовалась ими в бою?

Линне понимала, что ее вопрос жесток и несправедлив. Но на войне не стоит искать справедливости: война – это грязь, ужас и кровь, и выдержать ее могут только те, кто способен сражаться. Ревна могла гениально управляться с Узором. Но участвовать в войне – далеко не то же самое, что обладать боевым духом. И на какую бы победу этим вечером ни претендовали пилоты, в действительности они ничего еще толком не видели.

– Сколько времени тебе понадобится на то, чтобы добраться до своего аэроплана во время ночных вылетов?

– Оставь ее в покое, – сказала Магдалена, подойдя ближе и сложив на груди руки, – у нее столько же прав находиться здесь, сколько у тебя. Если не больше. Не одна дюжина девушек могла бы занять твое место.

– А на твое, случайно, никто не претендует? – спросила Линне. – Права здесь ни при чем, важно то, в состоянии ты делать, что нужно, или нет.

И вдруг она мысленно вернулась под хлеставший, проливной летний дождь и увидела себя скрючившейся под панцирем боевого жука, отказывавшегося двигаться вперед, сколько бы искр в него ни вливал водитель. Она стреляла в человека, который шел по минному полю, потому что посреди ночи ему приспичило, и он свернул куда не надо. Она бросала вызов полковнику Кослену, велевшему ей не заморачиваться ранеными и убитыми. Она тащила человека по грязи. И чувствовала, что он все равно умрет на ее плечах. Она отступала в своем первом бою, убегала, чтобы выжить, а снайперы косили ее полк от арьергарда до авангарда.

– А что, если нам придется в спешном порядке сворачивать базу? Если тебе за две минуты надо будет добежать до аэроплана? Если нам придется нестись во весь опор, когда что-то пойдет не так, и у нас не останется другого выхода, кроме как спасаться бегством? Ты быстро бегаешь на этих ногах?

Сердце Ревны стучало так, словно она неслась по плацу, наворачивая круги по приказу полковника Гесовца. Столпившиеся вокруг девушки тихо между собой переговаривались и буравили ее глазами. Положение надо было срочно спасать. Чтобы успокоиться самой и успокоить остальных.

Что касается танцев, она никогда не было особо сильна в них.

– Она отличный пилот, – сказала Катя, – Ревна заслужила право быть здесь.

– Речь совсем не о том, что она умеет делать в кабине аэроплана, – рявкнула Линне, – война идет не только в воздухе.

А тех, кто считает себя особенным и думает, что ко всему готов, ждут самые жестокие потрясения.

Ревна задрожала. Магдалена положила ей на плечо руку.

– Если ты только и можешь, что критиковать других, то лучше уйди. Беги к Тамаре, нам все равно. Но Ревну оставь в покое.

Линне расправила плечи и посмотрела Магдалене в глаза.

– Ты стала бы с ней летать?

– В каком смысле? – ошеломленно спросила Магдалена.

– Ты согласилась бы летать с ней в качестве штурмана? Рискнула бы жизнью только потому, что она не может достаточно быстро бегать? Не побоялась бы, что она из-за этого погибнет на твоих же глазах?

На какое-то мгновение – показавшееся вечностью – повисла тишина. У Линне было достаточно времени, чтобы заметить, как сменяются эмоции на лице Магдалены – шок, стыд, гнев. Наконец, девушка сказала:

– Я не штурман. Но будь я штурманом, обязательно бы с ней летала.

– Легко говорить, заранее зная, что тебе никогда не придется этого доказывать.

В груди Линне расцвело холодное, горькое чувство триумфа. Ей была ненавистна мысль о том, что она права. А еще более ненавистно удовольствие, которое доставил ей весь этот разговор.

– Проваливай, – прорычала Магдалена.

Доносившиеся из радио переливы трубы сменились меланхоличными звуками пианино. Но никто не танцевал. Несколько девушек обступили Ревну и уперли руки в бока, словно загородив ее живым щитом. Другие наблюдали за конфликтом с безопасного расстояния. На большинстве лиц застыло выражение негодования и ярости. Но в этой тишине тоже было свое красноречие.

Линне ушла. Пусть себе носятся со своим самодовольством и лицемерием. Да, она злая, жестокая и бессердечная – пусть называют ее как хотят. Но при этом она честная. Они боготворили своего командора, не обладавшего никаким опытом командования, но на Линне не хотели даже смотреть. Эта война их уничтожит и сломает, а ее они будут ненавидеть только за то, что она первой об этом сказала.

Ветер на улице разошелся еще больше. «Завтра будет хуже», – подумала Линне, вступая с ним в схватку. Она вернулась к себе и опять легла в постель. Но сон к ней не шел.

Ближе к десяти склянкам дверь отворилась, и по полу комнаты тяжело загрохотали шаги Ревны. Линне показалось, что та, проходя мимо ее кровати, немного задержалась, но не была уверена в этом. Однако всхлипы, которые чуть позже ее боевая подруга пыталась заглушить подушкой, точно ей не показались.

Это сделала она, Линне. Другие, может, не помогли, но это сделала она. Ей было плохо.

Через пару часов в комнату, переговариваясь приглушенными голосами, вернулись остальные. Линне по-прежнему не спала. Ревна все так же плакала. Никто из них не произнес ни слова.

9

Союз – это сила

После спектакля, устроенного Линне в столовой, Ревна решила, что больше не будет играть роль жертвы. В последний раз против нее и ее увечья так открыто и нагло выступали много лет назад. Обычно окружающие вели себя как большинство девушек – умолкали, когда надо было говорить, и не верили, когда надо было доверять. Ревна представила, как у Линне отвиснет челюсть, когда та увидит ее полет. Да, Линне может пользоваться искрами, и что с того? Искры были у каждого дурака, и обращаться с ними умели многие тысячи. Но на то, что делала Ревна, были способны лишь единицы.

«Стоит выиграть одну войну, и ты выиграешь все», – напомнила она себе. В Интелгард Ревна приехала совсем не для того, чтобы ею помыкали или принижали ее способности, – для вступления в этот полк у нее были свои причины.

Если ей суждено выиграть эту войну, она сделает это не ради Союза или таких, как Линне. Ревна сделает это ради своей семьи, ради друзей, ради себя самой.

Полеты придавали ей сил, однако сомнения по-прежнему вонзались в нее иголками, стоило ей сунуть руки в пилотские перчатки. Каждый раз, когда на ее теле смыкались гигантские пальцы Стрекозы, она дрожала всем телом; ее протезы судорожно корчились. Но аэроплан, на котором она летала, ее любил, и когда Тамара включала двигатель, Ревна буквально растворялась в этом новом для нее существе, способном лететь куда захочется и делать что угодно. Узор менял ее зрение; окрашивал всё в серебристые тона и показывал сельские просторы Риддана такими, какими раньше она их ни разу не видела. Пахотные земли не просыхали от непрекращающихся осенних дождей, а тянувшаяся за базой равнина сплетала в единый ковер золотистые и зеленые оттенки кустарника и травы. Глядя на все это, она верила, что какой-нибудь бог раскрасил землю яркими полосами свежескошенного сена, напрочь позабыв о снеге, покрывающем ее восемь месяцев в году.

Ревна училась управлять аэропланом легкими движениями, подлаживаться под ветер и погодные условия. Приучала его кружить и подпрыгивать в воздухе, училась использовать в качестве тяги грубую силу. Училась видеть хлипкие, разбросанные в беспорядке строения Интелгарда в их истинном виде, распознавать уходившие за ним вдаль равнины и юго-восточные отроги Каравельских гор, исполинскими зубьями маячившие на горизонте. Дважды они летали за их гряду, но каждый раз возвращались, не успев даже одним глазком глянуть на фронт.

Пока Тамара летала с одним из пилотов, остальные, дожидаясь своей очереди, долгими часами упражнялись на земле. Тамаре приходилось взлетать по двадцать два раза в день, снова и снова напитывать своими искрами дроссель. Волосы командора стали сухими и тонкими, кожа приобрела землистый оттенок. Стрекозы жадно всасывали ее искры, будто каждый раз прокалывали ее иголкой и выкачивали очередную порцию жизни. Когда Тамара закатывала рукава, девушки видели на ее предплечьях множество синяков и красных точек в тех местах, где вены выступали на поверхности кожи, образуя своеобразную татуировку. Но она неутомимо продолжала летать. Однажды, во время полета с Ревной, Тамара уснула, и аэроплан настолько потяжелел, что Ревна уже решила, что они вот-вот сверзятся прямо с небес на землю. И чтобы замедлить снижение машины, ей пришлось что было сил дернуть Узор. Тамара вздрогнула и очнулась.

– Отличное применение силы, – сказала она бодрым голосом, и Ревне даже показалось, что та совсем не отключалась, – я понимаю, мы не очень любим обсуждать подобные вещи, но если с твоим штурманом что-то случится, ты сразу почувствуешь. Долго удерживать аэроплан в воздухе после этого у тебя не получится, поэтому в такой ситуации лучше всего сесть на своей территории и выпустить сигнальную ракету.

Ревна понимала, что командор пытается скрыть охватившую ее чудовищную усталость. Точно так же поступала и мама. А что еще Тамаре оставалось делать? Гесовец наверняка не станет им помогать.

Прежде чем Тамара разрешила им полеты со штурманами, прошла еще неделя. А когда она наконец сообщила об этом пилотам, они встретили ее слова мощным залпом приветственных возгласов, от которого задребезжали тонкие стены кабинета командора. В столовую девушки отправились с таким видом, словно уже выиграли свое первое сражение.

– За то, чтобы мы завтра не разбились и не погибли! – произнесла Катя, приподняв свой оловянный стаканчик, когда они сели.

– Верно! Верно говоришь! – хором закричали ей в ответ.

Надя брызнула снопом холодных искр, вспыхнувших, как фейерверк. Когда они посыпались им на волосы и шеи, все завизжали. Надя не могла ничего поделать со своей силой. Ревна даже не надеялась, что Надя станет летать с ней в паре.

Из противоположного, мужского угла столовой послышались саркастические смешки. Линне, сидевшая в одиночестве у стены, фыркнула и вновь уткнулась в учебник по выживанию, который читала.

– Жалкая ведьма, – тихо молвила Магдалена, – я так думаю, ее жизнь просто невыносима.

Она отправила в рот кусок хрящеватой свинины, чуть не подавилась и добавила:

– Как и эта еда. Подай мне соль.

Катя протянула ей солонку.

– У нее такой вид, будто она никак не может решить, что лучше – покончить с собой или прибить нас.

– Да нет, внешне как раз не скажешь, что у нее все так плохо, – сказала Ревна и ткнула Магдалену локтем в бок.

В этот момент к Линне подошел тот самый брюнет, который подбил ее на стрельбу по капусте.

– Глазам своим не верю, – сказала Катя, грохнув ложкой по столу.

– Уже третий раз за неделю.

Все вытянули шеи, чтобы лучше видеть, и за столом стало тихо.

Брюнет увидел обращенные в их сторону взоры, улыбнулся не без некоторого смущения и отдал честь. Затем вернулся в противоположный угол столовой, неофициально объявленный мужским, оставив залившуюся краской Линне бросать во все стороны хмурые, сердитые взгляды. Ревна сделала вид, что внимательно вглядывается в корку черствого хлеба.

– Как бы то ни было… – произнесла она, понятия не имея, что сказать дальше.

Линне снова вернулась к своей книге. Но страницу, как заметила Ревна, так и не перевернула.

– Лихо же у нее получается, – многозначительно заметила Катя и тонкой струйкой вылила из ложки в миску жирный навар.

– Ну же, продолжай, – закатив глаза, сказала Пави, – она вполне этого заслуживает.

Катя подалась вперед.

– Как так вышло, что она первой из нас закадрила парня? – спросила она.

И сделала это довольно громко. Ревна увидела, как рука Линне смяла уголок страницы.

– Может, пока она притворялась одним из них, она узнала что-то важное о парнях, – сказала Пави.

– Да не кадрит она никого. Нет-нет, я ее совсем не защищаю. – пояснила Надя, когда Катя бросила на нее недоверчивый взгляд. – Но правила есть правила. И каждый, кому известны правила…

Она кивнула в сторону Линне.

– И мы же не знаем наверняка, почему он к ней подходил, – добавила Ревна.

Не надо было ей защищать Линне – та вступаться за нее в жизни не стала бы. Однако Ревна все еще помнила, как чувствует себя человек, когда у него шепчутся за спиной.

– Не смеши меня, мы все видели его на стрельбище, – вставила свое слово Оля, и уголки ее рта приподнялись в горькой улыбке. – «Будь милой, очаровательной и ласковой девушкой, Олюшка, мужчинам это нравится». Эх, не надо было мне слушать маму.

– А мне к моей, наоборот, стоило бы прислушаться, – вздохнула Катя, теребя манжету своей форменной куртки.

Она вышила на ней жар-птицу, обрамленную венком из плюща, и теперь та танцевала в свете фонарей.

Ревна пожала плечами. Она никогда ни по кому не сохла, по крайней мере так, как в ее понимании должна сохнуть влюбленная девушка. А парни, глядя на нее, в первую очередь видели ее ноги и только потом все остальное.

– Он один вокруг нее крутится, – сказала она, – что-то непохоже, чтобы остальные тоже падали перед ней штабелями.

Мимо них прошел блондин в форме скаровца. Тут же повисла гробовая тишина – словно кто-то выключил радио.

Ревна проглотила свое следующее предложение, стараясь даже не думать ни о чем предосудительном. Именно так «Скаров» и действовал на людей. Когда агенты проходили мимо, все замолкали.

Он им кивнул. Это был тот самый доброжелательный с виду парень, который улыбался всем, кого встречал. Но Ревну это никоим образом не успокоило. Ее пальцы мертвой хваткой сжали ложку. В какой-то момент ей показалось, что он намеревается устроиться рядом с ними, и это ее страшно испугало. Она не стала бы сидеть с ним за одним столом. Она ничего не могла сделать для папы, но это – могла.

Он прошел мимо их стола и направился прямо к Линне. Потом наклонился к ней и что-то сказал. И хотя все разговоры в столовой смолкли, его слова прозвучали слишком тихо, чтобы Ревна смогла их разобрать. Но что бы он ей ни сказал, Линне захлопнула книгу, схватила свой поднос, и они вместе пошли к выходу из столовой.

– Я так и знала, – произнесла Оля.

Скаровец остановился.

Оля застыла, широко открыв глаза. Ревна на миг почувствовала к ней жалость. Неужели она не знала, что скаровцы всегда все слышат?

– Что, простите, вы сказали? – спросил он, делая полшага в ее сторону.

Его слова были подобны ножу, вспоровшему толстый слой тишины. Никто даже не шевельнулся. Ревна едва могла дышать. Они самым непосредственным образом нарушили закон Союза. Ну почему, почему Оля не удержалась от своих едких замечаний?

Скаровец ждал, воплощая собой саму вежливость. Словно задал перед этим совершенно невинный вопрос.

– Ничего, – пропищала наконец Оля.

– Значит, мне показалось, – ответил он и слегка кивнул головой.

Линне тяжелой поступью вышла из столовой. Когда скаровец последовал за ней, за столом все облегченно вздохнули. В противоположном углу столовой кто-то отпустил шутку, и комната мгновенно наполнилась шумом.

Оля уронила на стол голову. Сомнительного вида навар выплеснулся через край ее миски.

– Я покойница, – простонала она, ероша пальцами волосы.

Вокруг захихикали.

– Не пыхти, – похлопала ее по плечу Магдалена, – я думаю, они не будут слишком усердно тебя пытать. Сохраняй хладнокровие, и тогда обойдешься лишь потерей каких-нибудь двух пальцев.

* * *

– У меня такое ощущение, что у тебя здесь завелись друзья, – сказал Таннов, когда они вышли из столовой.

– Заткнись, – ответила Линне, подняла голову и посмотрела на небо.

На деревянные мостки сыпал дождь со снегом – небесный командор Зима сделала первый марш-бросок в сторону фронта.

– Ты всегда так разговариваешь с офицерами Контрразведывательного отряда?

Ей было все равно. Может, потом она будет об этом жалеть, но сейчас Таннову не мешало бы определиться, что ему, собственно, от нее нужно. Все остальные уже определились – и брюнет, трижды за эту неделю подходивший к ней, каждый раз к ее великой досаде, и девушки, тут же сбивавшиеся в кучу, когда она проходила мимо, будто намереваясь от нее защищаться.

– Если ты явился меня допросить, то сведения, которыми я на данный момент располагаю, вряд ли имеют особую ценность. А если хочешь со мной дружить, то тебе стоило сказать об этом в более непринужденной манере.

– Почему все считают, что я по долгу службы обязан кого-то пытать? – спросил Таннов.

Он прикурил расидиновую сигарету, а другую предложил Линне. От дармового курева она никогда не отказывалась.

– Я хочу выпить. Чего-нибудь настоящего. Пойдем.

Бар авиабазы был складом для хранения припасов, пока какой-то предприимчивый солдат не раздобыл пару столиков и транзистор.

Когда они, шлепая по грязи, подошли к лачуге, Линне уловила знакомый душок, который всегда витает в небольших помещениях, набитых пьяными мужчинами, – букет из пота, блевотины и мочи, перебивавший резкую, неизбывную вонь серы, распространяемую инженерами и их экспериментами. Пропагандистские плакаты висели даже здесь, у входа в бар. На одном из них колонна солдат гордо заявляла: «ПОКА ВЫ ОТДЫХАЕТЕ, МЫ СЛУЖИМ». Другой изображал человека со сверкающей искрой в руках. «ОГОНЬ И СЛАВА ГЕРОЯМ ВОЙНЫ!»

Линне остановилась перед горделивым профилем крепкого парня Союза с сияющими голубыми глазами и белокурыми локонами, торчащими из-под шлема авиатора. Над его головой реяло красно-золотое чудовище с алой пастью, изрыгавшей огонь. «НАША СТИХИЯ – ВОЗДУХ».

Знакомая история. У мужчин еще даже аэропланов нет, зато уже есть восхваляющая их подвиги пропаганда. Линне вдруг подумала о том, а знает ли вообще народ о существовании полка Тамары Зимы.

– Хватит таращить глаза. Я замерз.

Таннов толкнул перед собой дверь, наклонил голову и вошел в бар.

Линне помедлила на пороге. Ей до смерти надоели все эти взгляды, словно она переступила какую-то страшную черту, хотя ничего такого не сделала. Но ей уже давно не приходилось наслаждаться компанией и очень хотелось глотнуть контрабандной выпивки.

К тому же она пришла сюда с Танновым, а ему вряд ли кто-то осмелится перечить.

В баре оказалось всего три человека, один из них стоял за самодельной стойкой. На импровизированных полках, в роли которых выступали пустые ящики, красовались бутылки, тайком доставленные на базу. По всему бару валялись разномастные оловянные стаканчики.

Парни с подозрением посмотрели на Линне, но ничего не сказали.

– Найди где нам сесть, – попросил ее Таннов.

Линне устроилась за столиком в углу, на котором лежала кипа сводок. Каждая содержала рассказ о храбрости солдат, об их победах на фронте. О поражениях и отступлениях ни слова. Ложь была врагом Союза, но врагом армии был упадок морального духа.

В своей жизни Линне достаточно часто выпивала в барах, чтобы знать, что стаканы там моют кое-как, и поэтому она протянула Таннову свою казенную чашку. Когда он вернулся с ней, над чашкой поднимался пар. Осенью лучшим напитком был сладкий, сдобренный пряностями имбирный чай, приправленный ромом из сахарной свеклы. Линне сделала глоток, который скользнул вниз, обжигая пищевод. На глазах у парней Таннов осторожно отлил немного чая в блюдце и сунул под стол. К нему стрелой метнулся один из прижившихся на базе котят и тут же принялся лакать.

– Итак, – сказал скаровец, придвигая к столу свой стул, – ты не в восторге от того, что стала жар-птицей Зимы.

Жар-птицы – это потому, что девушки стреляли огнем и носились по воздуху. На ее памяти женщинам давали прозвища и похуже.

– Вы так называете нас в Штабе Особого контрразведывательного отряда военного времени?

Она выпила еще. Имбирь напомнил ей о вечерах дома, о том, как она сидела напротив отца в его кабинете, пока он делился с ней своей мудростью. При нем все спиртное было для Линне под запретом. Выпивать она научилась уже после зачисления в армию.

– Вас все так называют. В минуты великодушия. – сказал Таннов. – В регулярных войсках вы, конечно же, заработали определенную репутацию.

– Чушь. Мы даже в бою еще ни разу не были.

– В том числе и поэтому.

Она не стала выпытывать у него подробности. В армии считали, что ночные бомбардировщики отнимают слишком много времени, внимания и денег и при этом не могут ничего дать взамен. Таннов отпустил несколько шуток о новых туфельках для каждой женщины, о платьях, сшитых специально для авиаторов из числа дам, и о макияже в кабинах Стрекоз. За всем этим Линне уловила легкое чувство обиды.

– То, что они негодуют, вполне естественно. Вы используете ресурсы, забираете у них аэропланы, пусть даже и такие. К тому же Тамара Зима не боевой офицер. Каждый дурак знает, что эту командирскую должность – и это назначение – она получила лишь благодаря своим… политическим связям. Так что все считают, что вы недостойны здесь находиться.

– Мы что же, не должны воевать? – спросила она.

Он в жесте примирения поднял руки.

– Ты же сама попросила меня обо всем рассказать.

Линне вздохнула, попыталась остудить искры, пылавшие в ее ладонях, и вновь склонилась над чашкой с чаем.

– Продолжай.

– Офицеры, от фронта до столицы, хотят, чтобы вас как можно позже ввели в строй. Некоторые даже организуют целые кампании против вас, чтобы свести на нет все ваши усилия.

Она опять вспыхнула от гнева.

– Значит, пусть тайна полетов и дальше принадлежит эльдам, так?

– Говорят, что вам не стоит лезть в мужские дела.

Таннов пожал плечами с таким видом, будто и сам в это не верил.

– О чем ты говоришь! Какие мужчины? – засмеялась она. – Призывной возраст сейчас ниже, чем когда-либо.

– Возможно, нам помогут союзники, – сказал он.

– Батинга слишком занята отражением нашествия Эльды на собственные территории, чтобы еще и нам помогать. Ойчезна не станет рисковать своими торговыми сделками. Котимаа всегда нас ненавидела, а в Сокоро идет гражданская война. И почему бы тогда женщинам не прийти армии на выручку? Почему бы Сто сорок шестому полку ночных бомбардировщиков не помочь ей?

– Они выступают против вашего присутствия здесь. Ты хотела голых фактов, Линне. Война – это грязь, особенно эта. Никому не хочется вытаскивать твой труп из горящего аэроплана. – Он опять пожал плечами. – Парни скорее сами пойдут на смерть.

– Ну да, они действительно так говорят.

– И я в них ничуть не сомневаюсь.

Он поставил чашку на стол и посмотрел на нее открытым, искренним взглядом. Она помнила, что раньше его глаза были голубыми, в них будто отражалось безоблачное небо. Сейчас же они искрились неестественным желто-янтарным блеском, который каждый раз, когда она смотрела на него, напоминал ей о его причастности к «Скарову». К тому же, как ей казалось, он слишком уж внимательно к ней присматривался.

– Много лет именно мы уходили воевать и погибать. Причем погибать, как утверждалось, за вас. И вот теперь вы решили выступить бок о бок с нами.

Линне не понравилось, что он произнес вы. В полку Кослена она прослыла львенком. Неужели Таннов и в самом деле ее совсем забыл? Она провела пальцем по краю чашки.

– Многие женщины воевали. Надя Норева, Кровавая Герцогиня, дриады Гульдрами… не говоря уже о таких простых девушках, как я.

– Половина этих историй – самые обычные мифы. Остальные можно отнести к числу исключений. Надю Нореву зачислили в армию… так же, как и тебя.

Разница лишь в том, что она стала героиней, получив награду за объединение Севера. А Линне выпихнули на обочину.

– Хорошо, допустим, Кровавая Герцогиня – действительно сказка. Большинство женщин, прославившихся в армии, добились этого с помощью магии или успешного выполнения приказов, но не за счет личной доблести. И никто даже не попытался дать шанс женщинам проявить себя. До этого у нас никогда не было такой масштабной войны. Нам нужны Стрекозы. Кому, как не им, воевать с Драконами и Небесными конями?

– Резервные аэропланы полка почти готовы, – сказал Таннов.

– Но здесь их нет.

– А Драконов в здешних краях ты когда-нибудь видела?

– Прошу прощения.

У стола стоял бармен, сжимая в руках тряпку. И выглядел он так, будто перед ним был отряд эльдов, паливший из всех видов оружия.

– Чем могу быть полезен? – спросил Таннов.

Спросил точно так же, как всегда – открыто, искренне и дружелюбно.

Но бармен дернулся, будто скаровец выхватил пистолет.

– Прошу прощения, мисс… – промямлил он.

Ну вот, приехали.

Парень судорожно сглотнул.

– Прошу прощения, но вам нельзя здесь находиться.

– Эта леди моя личная гостья, – сказал Таннов.

– Мне очень жаль, сэр… И мисс. Но это особый приказ полковника Гесовца. Никаких женщин.

Он и в самом деле выглядел так, будто ему очень жаль, но чем именно это было вызвано – сочувствием к ней или же опасениями, что теперь к нему проявит повышенный интерес офицер контрразведки – Линне сказать не могла. И в том, что Гесовец отдал такой приказ, вины бармена не было.

– Надеюсь, вы не будете препятствовать назначенному на базу офицеру Особого контрразведывательного отряда выполнять его служебные обязанности, – произнес Таннов.

Бармен опять сглотнул.

– Я… конечно же нет. Я не знал…

– Как вас зовут? – спросил Таннов.

Его голос прозвучал негромко, он хоть и улыбался, но без малейшего намека на теплоту.

Линне быстро встала и выпалила:

– Чай я допила, а больше мне здесь делать нечего. К тому же тут воняет, как в нужнике.

– Как скажешь.

Таннов последовал за ней, по-прежнему не сводя с бармена глаз. Тот, запинаясь, еще раз извинился и исчез.

Они молча вышли из доморощенного бара. Дождь немного утих. Очередная бродячая кошка быстро прошмыгнула из питейного заведения в сторону складов. Линне понятия не имела, как себя вести – благодарить Таннова за то, что он за нее вступился, или же ругать за злоупотребление властью.

Он перехватил ее взгляд.

– Теперь твоя очередь угостить меня сигаретой.

– У тебя паек получше моего, – пожаловалась она.

– И, соответственно, щедрее душа. Не будь такой жадиной.

Линне уже знала, каким он может быть мелочным, поэтому достала портсигар и протянула ему, чтобы он получил все, что хотел.

– Что с тобой? – спросил он, сунув сигарету в рот.

– Ничего.

– Ты как-то странно на меня посмотрела. И скривилась, когда я угостился сигаретой.

Надо же, а она и не заметила. Но когда он зажег на кончиках пальцев искру, чтобы дать ей прикурить, Линне чуть было от него не отпрянула. «А ты стал другим», – подумала она. Вот в чем была проблема. Ей и в голову не приходило, что несколько месяцев в Контрразведывательном отряде могут до такой степени его изменить. Война заявляла свои права на человеческую жизнь – так или иначе.

Возможно, он прочел ее мысли. Уголки его рта самую малость приподнялись, губы расплылись в грустной улыбке.

– Это по-прежнему я, – произнес он, – и изменился не больше тебя. Это всего лишь работа.

Линне приподняла бровь, он устало откинул назад голову.

– Нет, я серьезно. Думаешь, наша жизнь только в том и состоит, чтобы ловить изменников и шпионить за бойцами полка?

– Ну почему? Еще угрожать несчастным барменам, – не удержалась от язвительного замечания Линне.

– Он повел себя, как настоящий козел. Я говорю правду, Линне. Наша работа окутана такой завесой тайны только потому, что окружающим самим это нравится.

Линне иронично фыркнула. Таннов, может, и забыл, кто у нее отец, но она же не какая-нибудь крестьянка, узнавшая о скаровцах из сплетен подруг. «Скаров» создали специально для того, чтобы хранить секреты. Создали, чтобы тайной стал он сам.

– Это не шутка. Спроси меня о чем-нибудь. О чем угодно, касающегося моей работы.

Она искоса бросила на него взгляд. Что за игру он затеял?

– Ну хорошо. Чем ты сегодня занимался?

– Слушал радио, потом читал переписку личного состава. И могу тебе сказать, что девушки вашего полка на удивление законопослушные, даже скучные граждане. По крайней мере пока.

– А тебе приходилось кого-нибудь допрашивать?

– Я обязан был пройти соответствующую подготовку.

Он выпустил в воздух тонкую струю дыма, тут же смешавшуюся с его дыханием.

– Правильно отработать приемы… просто так, на всякий случай.

– А в пытках ты участвовал? – не отступалась она.

Он засмеялся.

– Дай мне малость передохнуть.

– Неужели ты думаешь, что на этой базе действительно есть предатели? – спросила она.

Он пожал плечами.

– Офицеры контрразведки должны быть на каждой базе. Многие из наших предпочитают действовать ближе к фронту, и мало кто соглашается работать с Узорным воздушным флотом. И что бы я ни думал, это не имеет никакого значения.

Вот оно. Вот в чем он изменился. Он больше не отвечал напрямую, когда ему задавали вопрос. Да, говорил в открытую, как друг, но при этом ухитрялся не сказать ни слова о том, что ей больше всего надо было от него услышать.

Зажженный кончик его сигареты отклонился в сторону. Пока он опять не обвинил ее в неприязненном к нему отношении, Линне спросила первое, что пришло в голову.

– А ты правда можешь принимать другой облик?

Его желтые глаза сузились. Она готова была поклясться, что на одно мгновение его зрачки превратились в две вертикальные щелочки. Затем он моргнул, и они опять приняли нормальный вид. Если, конечно же, их желтый цвет вообще можно считать нормальным.

– Это зависит от того, какой облик ты имеешь в виду.

Кончик сигареты вновь повернулся к ней.

– Куда пойдем? В столовую? Или, может, прогуляемся?

Ни один из этих вариантов не предусматривал, что они разойдутся в разные стороны. В столовой было бы безопаснее, там ее со всех сторон окружали бы свидетели, те самые девушки, которые шептались у нее за спиной и подглядывали, для виду натянув на глаза челки.

– Давай прогуляемся, – решила она, и они двинулись в путь.

Посреди этой слякоти они были одни, если не считать выставленных по периметру базы часовых да пары железных гонцов, которые бежали, то и дело оскальзываясь, чтобы побыстрее оказаться под какой-нибудь крышей. Даже у этих механических созданий эмоций было больше, чем у Таннова. Теперь Линне придется сушить форму у небольшой печки в казарме. Но дождь хотя бы смыл застоявшийся запах пепла и машинного масла.

– Раньше все было по-другому, – спустя какое-то время заметила она.

– В том числе и для тебя, – ответил Таннов.

– Они хотят быть солдатами, но совершенно не думают о том, что для этого нужно делать. Я подсказываю им, как следует себя вести – Кослен в жизни бы не стал никому помогать, – а они меня за это ненавидят. Парням от этого весело… А вот мне нет…

Она не знала, как все толком объяснить, – точнее, не понимала, с чего начать. Девушки ее презирали. Парни насмехались. Зима использовала ее, пытаясь оказать давление на врагов ее отца. Гесовец относился к ней с пренебрежением. В ее жилах с такой силой запульсировал гнев, что пальцы полыхнули жаркими искрами, чуть не испепелив сигарету.

– Там, в бывшем полку, мы были как братья, – сказал Таннов и улыбнулся своей фирменной открытой улыбкой, – ну, или почти. Но здесь все по-другому, правда, львенок?

Так, как раньше, было лишь с Танновым. Почти как раньше. И хотя разум подсказывал ей «гляди в оба, берегись!», сегодня она не могла заставить себя к нему прислушаться. Кроме Таннова и Досторова у нее больше никого не осталось, и она не могла делать вид, что ей до них нет никакого дела.

Линне рассказала ему все. Это было глупо, но она все равно рассказала. Они гуляли по периметру базы, и с каждым шагом она чувствовала, как из ее души улетучивается гнев. А когда она, наконец, осознала, что ей больше нечего сказать, у нее на душе стало легче.

– Может, потом будет лучше, – заключила она в довершение своих слов, – я имею в виду в бою. Хотя…

Будь уверена. Верь, что у тебя все получится.

– Я просто не знаю, примем ли мы вообще когда-либо участие в сражении.

А если им не выпадет шанс сражаться, у нее не будет возможности доказать, что она на что-то способна.

– Если Гесовец добьется своего, то точно не примете. Хотя прогресс у вас налицо. Завтра мы будем наблюдать за вашими первыми полетами. От них до фронта – рукой подать. А потом мы и глазом не успеем моргнуть, как станем Героями Союза.

Об их первых полетах она весь вечер старалась не думать. Даже армейскую радиостанцию Зимы Линне было непросто привести в действие с помощью искр. Как она собирается направить их поток в аэроплан?

Таннов остановился. Они подошли к вытянутому в длину зданию офицерской казармы, в которой был расквартирован и штаб Контрразведывательного отряда. Он выудил из кармана ключ, приложил палец к губам и вошел внутрь. Дождь стих, тучи скользили по небу, унося бурю на север. Линне смотрела на них до тех пор, пока не вернулся Таннов – с кипой распечатанных писем в руках.

– Это авиаторам.

Она схватила их, пометив верхнее послание жирным, влажным отпечатком своего пальца. Таннов не отпускал пачку из рук, сжав ее крепче.

– Хочешь, дам тебе совет?

– Совет Таннова? А которого из них – моего тупоголового дружка или же преданного офицера Контрразведывательного отряда?

Она хотела, чтобы ее слова прозвучали шуткой, но нечаянно развесила по их краям немного враждебной бахромы.

– Совет великого Михаила Таннова, твоего тупоголового дружка, поступившего служить в Контрразведывательный отряд.

У него загорелись глаза – желтые, незнакомые, звериные.

Рука парня соскользнула с пачки писем на ее манжету.

– Полковник Гесовец сделает все, чтобы от вас избавиться, но если он поймет, что женский полк можно использовать, он не будет от вас отмахиваться. Не оставляйте ему выбора. Убедите его, что вы готовы. Убедите тех, кому он подчиняется. Выложитесь в первом полете. И во втором тоже. Рвитесь вперед. Этот козел – как стена на вашем пути, но ее, в конце концов, можно разрушить.

10

Тренировка – залог хорошей подготовки

В казарму Линне вернулась поздно – все уже были на месте, когда она переступила порог. Затворив дверь, она увидела, как все взоры обращаются в ее сторону. Линне стряхнула с волос дождевые капли.

– У вас что, нет других дел, кроме как дожидаться моего возвращения?

– Ты, как всегда, думаешь только о себе, – недовольно бросила Катя, срезая с куртки нитку.

Потом протянула ее Оле и добавила:

– Готово! Магдалена, теперь твоя очередь.

– Мне не надо ничего подгонять, – ответила Магдалена не без паники в голосе.

Катя уже несколько недель снимала со всех мерки и подгоняла одежду. Но Линне она не предлагала помощи, а той было все равно. Она не собиралась ушивать свою форму, тем более поручать это другим. Девушки весело смотрели, как Катя подбирается к Магдалене, угрожающе взмахивая в воздухе сантиметром. И хотя та была как минимум на фут выше боевой подруги, она вжалась в стену и выставила вперед ладони, чтобы не подпустить Катю к себе.

– А ну поднимай руки, – засмеялась Катя, – мне нужно измерить твою грудь.

В комнате раздались смешки.

– Щекотно, – сказала Магдалена.

– А ты не дергайся, тогда и щекотно не будет. Надя, иди сюда, поможешь мне. – попросила Катя, но девушка лишь покачала головой.

Линне достала из кармана шинели кипу отсыревших от дождя писем.

– Через пять минут я погашу лампу, – сказала она и сунула Пави послание от парня.

Остальные подались вперед на своих кроватях, а те, чьи постели были в глубине комнаты, подошли ближе и столпились вокруг. Даже Катя на несколько секунд оставила Магдалену в покое, чтобы посмотреть, нет ли письма и для нее.

Девушкам писали много. Создавалось впечатление, что у каждой есть возлюбленный, брат, сестра, отец, мать, а заодно и дядя с тетей, жаждущие узнать, как протекает жизнь в самом экспериментальном полку Союза. Некоторым письма приходили чаще – Ревна, похоже, писала домой каждую неделю, – но с момента начала занятий каждая из них что-то да получила. Кроме Линне.

Ей это и не нужно, – напомнила она себе, вручая Ревне два послания. Кроме отца, ей некому было писать, а в общении с ним она перестала ощущать потребность с пятилетнего возраста.

Когда она протянула очередной конверт Елене, завыла сирена. Разговоры тут же смолкли.

– Что это? – спросила Ревна и потянулась к протезам, которые лежали рядом с кроватью.

– Либо нападение, либо командование изменило график наших первых полетов, – ответила Линне и швырнула оставшиеся письма на ближайшую кровать.

Затем схватила свой шлем авиатора и направилась к двери.

– Вот было бы здорово, если бы ее отослали обратно на фронт, – услышала она Катины слова, закрывая за собой дверь.

Линне бросилась вперед, стараясь оставить далеко позади остальных и избавиться от нарастающей тревоги, от которой у нее дрожали руки. Наконец, она, запыхавшись и чуть не вывалявшись в грязи, остановилась на краю летного поля. Такого она от себя не ожидала. Почему это происходит? Она всегда и ко всему была готова. Первой выпрыгнула из тылового паланкина, доставившего ее бывший полк на фронт. И если чего-то боялась, то смело шла навстречу опасности. Раньше у нее никогда не возникало желания прятаться.

Тучи разошлись, обнажив яркий ломоть луны.

Зима ждала, когда вслед за Линне подтянутся остальные и выстроятся за спиной командира.

– Доброе утро, леди! Теперь, когда вы, наконец, начнете летать друг с другом, вам, помимо прочего, придется привыкать и к новому ночному графику. Штурманам и пилотам – разбиться по парам. Инженеры за мной – будем помогать им взлетать.

Инженеры неуверенно вышли из шеренги, чтобы последовать за Тамарой. Девушки по обе стороны от Линне повернулись в поисках напарниц, словно не заметив ее. Девушку уколола обида. А может, это просто нервы? Она вытащила сигарету и сказала себе, что ей на это наплевать. Больно надо часами торчать в тесной кабине с напарницей, у которой никогда не закрывается рот, и иглой, высасывающей из тебя жизнь.

Девушки парами зашагали к своим аэропланам. Из пилотов без пары осталась лишь одна – еще только подходившая к летному полю, аккуратно выбирая дорогу. На ее протезах поблескивал лунный свет.

Линне дождалась, пока Ревна не подойдет достаточно близко – у нее не было никакого желания кричать.

– Который из аэропланов твой? – поинтересовалась она.

Во рту у нее пересохло, язык слушался с трудом.

Ревна поникла и, ссутулившись, спросила:

– Хочешь полететь со мной?

По-хорошему надо бы ответить «да», однако Линне всегда предпочитала честность доброте. Она пожала плечами.

Ревна выпрямила спину и гордо прошествовала мимо нее, вздернув подбородок.

– Вон тот.

Линне зашагала за пилотом, из ее пальцев струились искры. Она не знала, смеяться ей или орать. Неужели ты действительно с ней полетишь? Интересно, Ревна сейчас думает о том же?

Та остановилась у крыла своего аэроплана – уродливого, без украшений, с обрезанным носом. Линне поверить не могла, что ей придется вливать в эту нескладную штуковину искры своей жизни, тогда как в воздухе правят бал элегантные Небесные кони и могущественные Драконы.

– Садись сзади, – сказала Ревна.

– И как ты собираешься туда забраться? – Линне взглянула на сиденье пилота. – Только без обид, – добавила она.

Ревна стиснула зубы. Линне кожей чувствовала накал ее ярости.

– Я…

Заткнись. Ревна забралась на край крыла. Затем прямо у нее перед носом забросила себя в кабину. Причем с легкостью – Линне пришлось это признать. Вполне возможно, она слишком поспешила со своими выводами.

Внимание Линне привлекли доносившиеся с поля крики. Первая Стрекоза, раскачиваясь из стороны в сторону, неуверенно поднялась в воздух темной тенью, резко контрастирующей со светом ламп на зеленой траве, в котором сверкнули нарисованные языки пламени. Аэроплан Кати. Девушки захлопали.

Линне увидела, как Стрекоза опасно клюнула носом, чуть не уткнулась в землю, но потом так резко рванула вверх, что у девушки внутри все перевернулось. Да, это было куда сложнее, чем приводить в действие стиральные машины и радиостанции. И провал теперь означал не шлепок по запястью и даже не ссылку в Мистелгард. Провал теперь означал возвращение домой в гробу или смерть в какой-нибудь дыре без всяких похорон.

Раньше я то и дело оказывалась на волосок от смерти. Каждый раз, когда полк Кослена шел в наступление, ее жизнь неизменно оказывалась под угрозой. Здесь, в тылу, в окружении единомышленников, ей полагалось чувствовать себя в большей безопасности. Выкурить бы сейчас сигарету… Но, сунув ее в уголок рта, она заметила, что у нее под ногами поскрипывают доски, а крылья машины обтянуты полотном. У Линне не было желания сжечь собственный аэроплан еще до того, как тот оторвется от земли.

Машину начало трясти, и Линне схватилась за края кабины, стараясь сохранить равновесие.

– Готова? – прозвучал рядом с ее ухом голос Ревны.

Нет.

– Конечно.

Линне пыталась сориентироваться. Ее колени упирались в сиденье Ревны. Сзади к нему был пришит карман для карты, у правой руки был установлен компас. Она застегнула ремни и произнесла в трубку рядом с ухом.

– Ну и что я должна делать?

– А ты не знаешь?

Слабый жестяный звон переговорной трубы не смог заглушить сквозившее в голосе Ревны недоверие.

Линне нахмурилась. Последние три недели она провела отнюдь не за изучением всех деталей строения Стрекозы.

– Полагаю, мне надо что-то делать с искрами.

Какое открытие! Гениально.

– Там есть дроссель, – сказала Ревна. – Мы не взлетим, пока ты не направишь в него свою энергию.

Дросселем оказалась длинная стальная труба, торчавшая из пола кабины и соединявшая ее искры с двигателем. Она могла левой рукой питать двигатель, а правой вести огонь по врагу. Линне закатала рукав, потянулась к трубе, взялась за рукоятку и тут же почувствовала себя даже хуже, чем в своем первом бою. Но все же вытолкнула из себя тонкий ручеек искр – в точности как ее учили. А потом подняла глаза – как раз чтобы увидеть судорожный рывок машины и решетку вокруг пилотского сиденья, заключившую Ревну в сияющую клетку. Линне хотела было изумленно ахнуть, но осеклась, почувствовав острую боль. Пока она смотрела на Ревну, из трубы выстрелила живая нить и обвилась вокруг ее запястья.

– Черт.

Она попыталась отдернуть руку, но Стрекоза ее не отпустила. Струившиеся из руки искры иссякли.

– За языком следи! – крикнула ей Ревна.

– Ты что, шутишь?

Ревна выглядела так, будто ее жрали живьем и при этом единственное, казалось, что ее интересовало, это слова, слетавшие с губ Линне.

Крылья аэроплана дернулись. Линне ощутила, как к ней возвращается самообладание, как понемногу отступает паника. Надо расслабиться. Если успокоиться, все будет хорошо, ведь летать так здорово…

Но страх мертвой хваткой держал Линне, разметав в стороны все другие чувства. У нее так дрожала рука, что пальцы выбивали по искроводной трубе барабанную дробь. Противоестественная магия Узора и на поле была неприятна, а теперь засела у нее в голове. «Убирайся прочь!» Линне скорчилась и попыталась оторвать руку.

– Перестань. Перестань, – твердила ей Ревна, и паника Линне сменилась спокойствием, хоть и с ноткой отчаяния. – Если не успокоишься, мы никуда не полетим.

– Ну уж нет, – прошептала Линне.

Она физически ощущала смятение аэроплана, нервозность, которую она в него вливала. И тут же – благотворное влияние Ревны, пытавшейся их обеих утешить, посылавшей Стрекозе успокоительные мысли в попытке выровнять машину. И, хотя Ревна ничего об этом не говорила, Линне также чувствовала нетерпение, негодование и гнев пилота, направленные на нее, потому что все уже взлетели, и лишь они одни застряли на земле. Из-за Линне никто и никогда еще не терпел поражения. Она с такой силой сжала свободную руку, что пальцы свело судорогой, а ладонь, в кожу которой вонзились ногти, полыхнула огнем. И тут же почувствовала, что аэроплан выровнялся.

– Хорошо, – сказала Ревна.

Инженеры семафорили руками, показывая предпоследнему аэроплану, что можно взлетать. Надо было взять себя в руки. Она обязана сделать то же, что и другие. Ради этого она бросила отцу вызов. Я солдат. Тот самый, которого прозвали львенком. Но это было в другом полку сто лет назад, когда все считали ее мужчиной. Она наполнила грудь воздухом и сильнее сжала искропроводную трубу, которая загудела жизнью и теплом.

– Что я должна делать?

– Расслабься.

– Это все, что ты можешь мне сказать?

К Стрекозе подбежали инженеры. Увидев Линне, Магдалена сморщила нос.

– Что ты здесь делаешь?

– Ты же у нас умница, скажи мне сама, – сказала Линне.

– Если ты все испортишь, и Ревна… – начала было Магдалена.

Оля ткнула ее локтем в бок.

– Болтать потом будем, сейчас надо работать.

Магдалена бросила на Линне мрачный взгляд, подпрыгнула к сиденью Ревны и затянула на спинке один из чудовищных когтей, на миг сверкнув в воздухе отверткой.

– Готова? – спросила она.

– Да, – ответила Ревна.

Линне почувствовала легкую тошноту. Стрекоза выстрелила вверх по ее руке смесью нетерпения и презрения. Приготовься.

На летном поле появились две серые фигурки. Линне увидела крохотный язычок пламени, чем-то похожий на звезду, и поняла, что это Досторов прикурил сигарету. Стрекоза напряглась. Спертый воздух кабины взял Линне в плен. Но думать об этом было некогда: им уже махала Зима. Пришла их очередь взлетать.

– Удачи! – крикнула Магдалена, спрыгнув на землю и взмахнув рукой.

Потом она отошла от носа аэроплана и выхватила засунутые за пояс флажки. И хотя помнить сигналы полагалось Линне, Ревна не нуждалась в ее помощи, чтобы понять – им дали команду на взлет.

– Все в порядке? – спросила Ревна.

– Конечно.

Линне постаралась произнести это с изрядной долей насмешки и презрения, но от ее ответа Стрекоза встревожилась еще больше, сообщив обеим девушкам, что сказанное – ложь. Труба в ее руке гудела, пытаясь добыть из нее искры.

– И что теперь?

– Подожди, – ответила Ревна и настроила что-то перед собой, щелкнув переключателем.

Без привычной стайки Стрекоз летное поле перед ними выглядело пустынным. В дальнем конце базы Линне видела силуэты деревьев, за которыми начинались равнины, тянувшиеся до черных – чернее черного – отрогов гор.

Инженеры отошли в сторону. Зима просигналила им, что путь свободен.

– Запустить двигатель, – сказала Ревна.

Линне сделала глубокий вдох. Это она отрабатывала. Отрабатывала столько раз! Девушка опять попробовала направить в трубу поток своих искр, постепенно его наращивая. Но аэроплан задрожал и накренился, словно пытался не взлететь, а приземлиться.

– Прямее, – подсказывала ей Ревна.

Линне подавила желание ударить что-нибудь. Потом сосредоточилась на спинке сиденья Ревны – единственном предмете, который, по всей видимости, не дрожал мелкой дрожью. «Не думай». Если прикипеть взглядом к этому сиденью, то можно сделать вид, что…

Они взлетели в воздух. Ее искры полыхнули огнем, запаниковали, и ароплан с такой скоростью рванул к звездам, что из горла Линне вырвался сдавленный крик.

Смех. Ревна хохотала. Линне пнула спинку ее сиденья.

– Прекрати, – плаксиво сказала она.

Плаксиво. Без всяких шуток.

– Мы летим, – ответила ей Ревна.

Аэроплан, похоже, не смеялся и не веселился. Линне уловила его всепоглощающую радость от свободного скольжения по воздуху. На миг она воспарила вместе с ним, и живой металл сильнее обхватил ее руку.

Ощущение свободы куда-то провалилось, а вслед за ним и они сами. Линне не умела действовать в команде, она была самозванкой, ни на что не годным звеном между пилотом и аэропланом. Рев двигателя, еще секунду назад такой мощный, стих, и они полетели вниз.

– Поддай мощности, – крикнула Ревна.

Линне ее услышала, но лишь испытала чувство отчаяния. Сердце билось о ребра. Надо было вновь овладеть собой и сделать все, что положено. Но по ее телу струился липкий пот, а искры куда-то пропали, и она не могла их отыскать.

– Линне…

– Я пытаюсь.

Нет, плакать нельзя. Она брызнула искрами – от страха и желания спастись. Представила, как ее отошлют обратно к отцу, как она будет объяснять ему, почему так случилось. Аэроплан подскочил вперед, подхваченный бризом, и заложил вираж, накренившись на правый борт. Линне прибавила мощности, и они тут же подпрыгнули.

– Линне, – предостерегающе сказала Ревна, – не так резко.

– Попробуй сама, – огрызнулась та.

– Не хотелось бы разбиться!

Линне пыталась контролировать поток своих искр, равномерно направляя их, как во время занятий. Двигатель чихнул, оглушительно взревел и, наконец, выровнялся. Она на мгновение закрыла глаза и выдохнула. Затем, наконец, бросила взгляд через бортик кабины.

Стрекоза стремительно неслась, вылетев за пределы базы, забравшись намного дальше, чем планировалось во время первого полета. В Линне вгрызался холодный, вольный ветер. Ревна неуклюже развернула машину, аэроплан покачнулся, клюнул носом, и тело Линне воспарило над сиденьем. Она коротко вскрикнула, Стрекоза напряглась. Искры зашипели.

– Дерьмо собачье, – выругалась она, опять полыхнув вспышкой.

Воздух вокруг нее нагрелся и стал пощипывать кожу.

– Не делай так больше, пожалуйста, – попросила Ревна.

Лучше от этого не стало. Линне пыталась сохранять самообладание, но весь полет представлял собой нескончаемую череду виражей, кренов и внезапных потерь высоты. Она ругалась, кричала и тяжело дышала. Внутренности завязывались в пять разных узлов. Больше всего помогали мысли об отце – в груди от этого все сжималось, однако ярость позволяла ей хоть как-то сосредоточиться. Но она никак не могла избавиться от повергавшего в дрожь ощущения, что в ее голове сидит что-то еще.

Мысли о том, что будет дальше, Линне гнала прочь. Не успеют они приземлиться, как она тут же станет посмешищем для всего полка. Вон напарница уже решила над ней позубоскалить.

– Знаешь, вообще-то мы в воздухе, – сказала Ревна.

Стрекоза явно уловила нотки самодовольства в воздухе кабины, тут же начав выделываться.

– Может, тебе стоит подать рапорт о переводе в пехотный полк?

– Что-то ты больно развеселилась, – ответила сквозь сжатые зубы штурман.

Обратный путь на базу сопровождался бесконечной руганью Линне и содроганиями Ревны. С каждым вдохом Стрекоза давила на них все больше и больше. Только когда они без приключений приземлились и Ревна дала ей добро отключить поток искр, Линне смогла осознать, насколько все плохо. Чувства вырвались на волю, будто пробив ледяной покров реки и обнаружив, что по ту сторону есть воздух.

У нее дрожали ноги. Дрожали руки. Даже клацали зубы. Когда она оторвалась от дросселя, тонкая нить скользнула с руки и отпустила ее. Там, где она вонзалась в ее тело, осталась крохотная точка. Раскатывая рукав, она изо всех сил стараясь не хватать ртом воздух.

– Э-э-э… – произнесла Ревна.

Линне не требовался контакт со Стрекозой, дабы понять, что боевая подруга пытается найти ободряющие слова.

– Уверена, что в следующий раз будет лучше.

Из этой штуковины пора было выбираться. Линне кое-как перевалилась через бортик кабины и соскользнула вниз – к земле и свободе. Потом пригнулась, положив на колени руки. У нее кружилась голова.

– Что с тобой случилось? – спросила Магдалена, подойдя к Линне. Девушка даже не пыталась скрыть насмешку.

При этом остановилась слишком близко от нее.

– Больше не хочешь посмеяться над своим пилотом? – сказала Магдалена и повращала плечами, словно готовясь к драке.

Линне знала, что ростом не вышла, но давно уже не чувствовала себя такой маленькой, как в ту минуту. Первым ее порывом было отступить. Вторым – ударить.

– Будь у тебя выбор, ты бы не стала подниматься в воздух, – сказала она, – по своей воле никто бы не стал.

Мимо них пронеслась Катя. Бросившись к Ревне, она спросила:

– Ну как?

Магдалена злобно посмотрела на Линне.

– Никто, говоришь?

Штурмана снова пробила дрожь. Ей захотелось провалиться под землю, чтобы почва поглотила ее без остатка.

– Ты даже не представляешь себе, что это такое.

Магдалена нависла над ней.

– Ты высмеивала Ревну. Говорила, что она не на своем месте. Но, насколько я могу судить, не она, а ты не сумела справиться с заданием.

– Потому что задание было ошибкой, – прошипела Линне.

Оно и в самом деле было ошибкой – только так и никак иначе. Штурман не для того зашла так далеко и столь многим бросила вызов, чтобы бледнеть от страха.

На лице Магдалены мелькнула тень отвращения.

– Невероятно…

– Девушки! – крикнула Зима, быстро шагая по полю. – Это занятие, а не посиделки за чаем. Меняетесь штурманами и снова в полет.

Линне пошатнулась. Опять. Ей снова и снова придется переливать свою жизнь в Узор ради череды точных, аккуратных маневров. Ей хотелось послать все куда подальше. Хотелось плакать. Может, даже вернуться домой. Тоже мне штурман.

«Просто война – не женское дело, мисс», – произнес на задворках разума голос полковника Кослена. Но она скорее умрет в кабине, чем допустит, чтобы он оказался прав.

* * *

Стрекозы были далеки от совершенства. Во-первых, они были слишком медленными. Во-вторых, хотя небольшой вес позволял им лучше маневрировать, любой, самый слабый бриз мог сбить их с курса.

Первые бомбы у них на борту во время взлета раскачивались, будто маятник, и инженерам понадобилась пара недель, чтобы подогнать их вес. В открытой кабине завывал ветер, бросая в лицо дождь и ледяную крупу, вгрызаясь в щеки и ничем не прикрытые шеи. Радиосвязи на борту не было, а в переговорную трубу пилот и штурман едва друг друга слышали. Команды с земли приходилось подавать флажками. Лишнее снаряжение тянуло аэропланы вниз, поэтому девушки внимательно осмотрели аварийные комплекты жизнеобеспечения и выбросили из кабин все ненужное – к ярости полковника Гесовца. В большинстве случаев им придется совершать ночные боевые вылеты к ближайшей линии фронта, поэтому в консервированных продуктах не было никакого смысла. Обтянутые холстиной крылья и деревянные носы аэропланов были слишком уязвимы для искр и огня Драконов, а летали они слишком низко над землей, чтобы экипаж мог надлежащим образом воспользоваться парашютами. С пайками и растопкой для костров тоже пришлось расстаться. Солдаты, пропавшие без вести на фронте, автоматически причислялись к изменникам и дезертирам, поэтому мысль о том, чтобы пешком преодолеть дикую ридданскую равнину только для того, чтобы оказаться в тюремной камере, никого не прельщала. Так что брать с собой походное снаряжение было глупо.

Теперь Стрекоза стала вторым «я» Ревны. Она думала об аэроплане, когда съедала на рассвете завтрак, и ему же посвящала последнюю мысль перед тем, как лечь спать. Вместо рук у нее были крылья, вместо ног – хвост. Вне кабины Стрекозы она видела только половину мира, зато внутри аэроплана смогла разглядеть его целиком. Научилась чувствовать воздушные потоки, когда они увлекали ее за собой, и очарование Узора, направлявшего крылья. Видела его нити, которые тянулись над аэропланами и извивались, следуя руслу реки. Ощущала биение жизни в кабине.

Тамара постоянно меняла штурманов, ставила их в пару с другими партнерами. Все штурманы воспринимались по-разному, их эмоции сплетались с ее собственными до тех пор, пока она не переставала понимать, кто именно и что именно думает. У Галины был легкий и переменчивый нрав, такой же, как ее болтовня. Ася оказалась такой незаметной, что Ревне приходилось без конца проверять, не выпала ли она из кабины. С Надей было тяжело, она то и дело задавала опрометчивые вопросы, как правило о ее ногах, ничуть не беспокоясь о душевном состоянии Ревны.

Но хуже всего было с Линне. Та орала и ругалась с момент взлета и до приземления. Стрекоза от этого нервничала, и после каждого такого полета у Ревны дрожали руки, однако от чего именно – от страха Линне или от ее собственного гнева, – она сказать не могла. После полетов Линне гордо уходила к своим друзьям-скаровцам. «Хоть одной из нас после войны не будет грозить опасность со стороны Союза», – горько думала Ревна.

Она надеялась, что кто-то попросится к ней в постоянные напарницы, но девушки уже разбились на пары, и свободных штурманов осталось мало. Что станет с ее семьей, если она окажется без напарниицы? Когда, наконец, во время одного из учебных полетов она набралась храбрости и спросила об этом Надю, та лишь пожала плечами и сказала:

– Мы уже договорились летать с Еленой, мне очень жаль.

Судя по тону, ей действительно было жаль, но после каждого занятия у Ревны в ушах еще долго звенели слова Линне: «Ты стала бы с ней летать?»

Магдалена где-то отыскала стремянку, однако Ревна ненавидела ее использовать. Она забиралась в Стрекозу и покидала ее с помощью Узора, даже когда после долгих часов тренировок туманился взор и болела грудь там, где в нее вонзались живые когти. Порой сил выдернуть себя из машины не хватало, и тогда она просто вываливалась из кабины. В такие минуты протезы с силой лупили по культям, и в ногах огнем полыхала фантомная боль. А иногда, когда ей было плевать на обращенные на нее жалостливые взгляды, она брала в санчасти кресло-каталку. Не важно, что о ней думали. Важно только то, что она умеет летать.

* * *

Холодным, серым вечером их окончательно разбили на пары. Явившись на следующий день в столовую на завтрак, Ревна увидела на стене объявление, вокруг которого сгрудились девушки. Она задела стол, с неприятным звуком ударившись о него ногой, и споткнулась. Другие толкались, чтобы лучше разглядеть написанное, а увидев свои имена и фамилии напарников, оживленно перекрикивались.

Ей тоже следовало отыскать себя в этом списке. Но она отчаянно, ужасно не хотела этого делать. Чтобы найти надежного партнера, требовалось больше времени. Однако они уже налетали по сто пятьдесят часов, почти столько же, сколько авиаторы полковника Гесовца. И у нее уже был опыт полета с каждым из штурманов.

Формирование постоянного состава означало, что им осталось преодолеть одно-единственное, последнее препятствие. Все чуть с ума не сходили от возбуждения. Все, кроме нее.

Когда толпа немного поредела, она протолкалась поближе, чтобы прочесть объявление. Первым в столбце шло имя пилота. Ревна пробежала глазами список, пока не нашла себя.

ПИЛОТ: РЕВНА РОШЕНА

ШТУРМАН: ЛИННЕ ЗОЛОНОВ

ИНЖЕНЕР: МАГДАЛЕНА ЧУЙКОВА

У Ревны упало сердце. Может, Тамара решила, что они друзья? Может, увидела, что они перестали ссориться, и сделала из этого неверные выводы? Или ей просто банально не повезло. Или же Линне приглядывала за Ревной по заданию своих дружков-скаровцев.

А может, остальные доложили о своих предпочтениях, и ее брать в напарницы никто не захотел.

– Эй, – коснулась ее плеча Магдалена.

У девушки был такой вид, будто она со вечерашнего вечера без отдыха торчала в лаборатории. Вьющиеся волосы Магдалены были стянуты в хвост на затылке, щека испачкана маслом.

– Мы вместе, – сказала она, и они с Ревной уселись на ближайшие свободные стулья, – и вместе мы наверняка сможем противостоять ей. Сиди, я принесу тебе завтрак.

Ревна чувствовала в животе какую-то тяжесть. Теперь она еще на шаг ближе. Ей бы порадоваться за себя и подруг. И тому, что она обеспечила маме с Лайфой будущее. Тому, что ей дали шанс нанести по Эльде ответный удар.

Только вот существование Линне мешало ей радоваться. Та воплощала собой Союз, загубивший Ревне жизнь. При воспоминании о том, как Линне паниковала в кабине, Ревну охватывало чувство вины. Ревна могла с ней летать, хотя это было и непросто. Интересно, если бы она стала настаивать, чтобы Линне летала с кем-то другим, обрекла бы она тем самым на мучения другого пилота? Ревна успокаивала себя тем, что самой Линне было бы легче, если бы она летала с подругой.

«Но это же Линне, – предательски прошептал голос в голове, – у нее нет подруг».

* * *

Пока инженеры готовили машины к следующему полету, Ревна решила отправиться к Тамаре. Ветер разогнал с неба все тучи, обнажив темно-синее сумеречное небо. По покрывшейся изморозью земле скользили ноги. Посыльные паланкины, бегавшие по базе, то и дело шли юзом; пальцы протезов Ревны на каждом шагу вонзались в доски. Непослушные, как и она сама. Ей бы укротить свой гнев и попытаться привыкнуть к новой партнерше.

Так говорила себе прежняя Ревна. Но если она хочет выиграть войну ради своих друзей и семьи, то за себя нужно бороться.

Из приоткрытой двери кабинета Тамары до Ревны доносился приглушенный гул голосов. Ей хотелось сесть – протезы натерли культи, и их надо было подтянуть. Однако хороший солдат в разговоры не встревает. Ха. Может, она заразилась этим от Линне?

До ее слуха донеслось нетерпеливое: «Сэр… мэм…» Голос был ей знаком. Самодовольный и всезнающий. Голос, звеневший в ее ушах, как пощечина. Ты стала бы с ней летать?

Ревна распахнула дверь и вошла в кабинет. Чтобы не упасть, переступая порог, схватилась за косяк. Тамара с Линне подняли на нее глаза. Щеки штурмана залились краской. Ревну охватил гнев, она чувствовала себя так, словно опять оказалась в железных тисках Стрекозы. Именно Линне тянула вниз и себя, и ее. Именно Линне была слабым звеном и не заслуживала доверия. Ревна так задрожала, что не решилась убрать руки с дверного косяка.

Тамара окинула ее спокойным взглядом.

– Подожди за дверью, я через минуту освобожусь.

– Я тоже не хочу с ней летать, – произнесла Ревна.

Линне еще гуще залилась румянцем, развеяв последние сомнения. На Ревну, обрушившись со всей силой, нахлынуло смущение. Мама устроила бы ей ужасный нагоняй за то, что она отказалась подчиниться приказу командира, тем более в присутствии Линне.

Тамара тяжело вздохнула.

– Мне очень жаль, что ваша взаимная неприязнь мешает работе. Надеюсь, ваши возражения носят общий характер и никоим образом не вызваны сомнениями в боевых качествах каждой из вас.

Повисла долгая, тяжелая тишина. Ревна не могла заставить себя взглянуть на Линне.

Тамара потерла лоб.

– После стольких часов, проведенных в полетах, я было решила, что вы уж точно не станете сомневаться друг в друге. Сейчас мне будет уже трудно внести изменения в список. Другие девушки подали рапорты, попросив назначить им конкретных партнеров, и теперь любые изменения надо будет согласовывать с ними.

Грудь Ревны сдавило от досады. Значит, она осталась единственным не занятым пилотом. Но должен же быть другой выход. Что ей теперь делать? Определить проблему, – сказал бы ей папа.

Проблема заключалась в следующем: Линне. Как устранить проблему, если с этой самой проблемой приходится сотрудничать?

– Завтра у вас экзаменационный полет, – продолжала Тамара, – председателем комиссии назначен генерал Церлин, а у него нет времени на всякие мелкие ссоры. Если вы согласитесь лететь завтра в паре, я подумаю, что можно будет сделать потом, чтобы подобрать вам постоянных напарниц. Однако, – она скривила уголок рта, – если вы действительно не можете летать вместе, то и для вас, и для аэроплана будет лучше и безопаснее от полетов отказаться. Ну так как, вычеркивать вас из списка?

– Нет! – хором воскликнули они.

Пальцы Ревны вонзились в пол, и дешевая фанера заскрипела. Нет, она не будет той единственной, кто останется на взлетном поле. Ревна воскресила в памяти ощущение ветра в полете, перед ее глазами встал Узор, распростершийся вокруг серебристым одеялом. И мысленно она перебрала причины, по которым должна сражаться, – ради Узора, ради семьи, ради друзей. Летать в паре с Линне лучше, чем торчать на земле.

Она несмело посмотрела на генеральскую дочь. Та не удостоила ее взглядом и с такой силой сжала кулаки, что у нее резко побелели костяшки. У самой переносицы у нее красовалось несколько веснушек. Раньше Ревна их никогда не замечала. И ни разу не видела Линне такой бледной.

Тамара внимательно за ними наблюдала.

– Если так, то пока можете идти, – командным голосом произнесла она.

– Слушаюсь, мэм, – ответила Ревна.

– Так точно, мэм, – рявкнула Линне, не желая от нее отставать.

Тамара вздохнула и придвинула к себе пишущую машинку. Впервые за все это время Ревна заметила ее впавшие щеки и мешки под глазами. На нее опять накатило чувство стыда. У их командира было полно и других забот. И думать, что их проблема важнее прочих, было эгоистично.

– Ну что же, в таком случае советую вам расслабиться. Постарайтесь найти общий язык. Можете считать это приказом вышестоящего офицера.

Она кивком отпустила их, и теперь они должны были вместе выйти из кабинета. Обеим было неловко.

– Послушай, – начала Ревна, как только они оказались за дверью.

Она и сама толком не знала, что именно хотела сказать, но любые слова будут лучше молчания. И помогут им вместе летать.

– Увидимся на поле, – бросила Линне и отвернулась.

Затем она двинулась прочь – слишком быстро, чтобы Ревна могла ее догнать.

11

Никогда не отступать

Последняя ночь учебных полетов стала настоящей пыткой – такой изнурительной, нудной и скучной, что Линне чувствовала каждую частичку себя, направленную в двигатель потоком искр, рассыпáвшихся потом за Стрекозой по Узору. Линне сосредоточилась на инструкциях Ревны, благо та, в отличие от остальных, к ней не придиралась. Лишь говорила: «Готова». «Добавить мощности». «Убрать мощность». Она давала Линне возможность самой решать, когда целиться и открывать огонь. И хотя сполох искр за бортом кабины не был похож на выстрел из ружья, Линне понимала – эту часть экзамена она сдать могла.

Стрекоза чувствовала ее дискомфорт и приняла сторону Ревны. Когда Линне хваталась за дроссель, живая игла с такой силой сжимала ее запястье, что ей казалось, еще чуть-чуть – и у нее сломаются кости. На ее руках и шее проступали капельки пота, ее знобило в открытой, холодной кабине. Отпускала ее игла с большой неохотой, и после учебных полетов девушка ловила себя на том, что постоянно потирает оставленную ею длинную борозду.

На небе всю ночь клубились плотные тучи. К рассвету они так и не разошлись, обещая к полудню снег. Экзаменационные полеты назначены на утро, и если все пройдет хорошо, ночью их отправят на первое боевое задание. В ожидании своего пилота Линне курила одну за другой сигареты, втаптывая в землю окурки, которые ложились небольшой шеренгой, будто солдаты.

Своего пилота. Это слово оставляло во рту привкус горше расидина. Нет, другие девушки во время занятий летали не лучше. Но все смеялись над ней. Странно, что еще никто из них не сделал так, чтобы ее выперли из отряда.

Сто сорок шестой полк ночных бомбардировщиков собрался у входа в столовую и молча направился к летному полю в пелене дыма и нервов. Большая часть экзамена должна была проходить над отобранным у крестьян капустным полем, но сначала им предстояло поприветствовать своего генерала.

Когда они подошли ближе, смутная масса фигур приобрела более отчетливые очертания. Тамара Зима стояла между полковником Гесовцом и Николаем Церлиным. Последний, по своему обыкновению, улыбался. На лице Тамары застыло бесстрастное выражение. Взглянув на нее, Линне напряглась, словно Тамара была неразорвавшейся бомбой. Гесовец не улыбался, однако его фирменный хмурый взгляд казался не таким суровым, как ожидала Линне, если вспомнить, как ожесточенно он сопротивлялся их обучению. Возможно, полковник просто ничуть не сомневался, что у них ничего не получится.

Девушки выстроились в ряд, выпрямились и умолкли, спрятав за спинами руки. Катя, готовая расплакаться в любой момент, шумно втягивала в себя воздух, стоя рядом с Линне. Не сдавайся. Линне до конца не понимала, кому адресовала эту мысль – Кате или самой себе.

– Доброе утро! – обратился к ним Церлин.

Несколько девушек тоже промямлили в ответ «доброе утро», забыв, что делать это не положено. Церлин улыбнулся шире, словно их оплошность показалась ему не столько признаком некомпетентности, сколько очаровательной выходкой.

– Пилоты и штурманы! – сказала Зима, – приготовьте аэропланы к боевому строю С-1. Инженерам остаться для получения индивидуальных заданий.

Резкий тон ее голоса вполне соответствовал бледности лица. Для Тамары это тоже было испытание. Ей предстояло увидеть, смогла ли она стать армейским командиром, не имея прежде опыта службы в армии.

Девушки направились к аэропланам. Боевой строй C-1 относился к категории самых сложных, и они отрабатывали его до полного изнеможения – поднимались на максимальную для Стрекоз высоту, убирали мощность и птицами неслись вниз, сбрасывая зажигательные бомбы. Линне почувствовала, как у нее внутри все сжалось, словно ее тело находилось в свободном падении.

Она запрыгнула на сиденье, вытянула шею, повернулась и увидела, что в кабину ввалилась Ревна, скользя пальцами по нитям, которые Линне чувствовать не могла. На лбу девушки поблескивал пот.

– Не надо было тебе так напрягаться, – произнесла Линне.

Использование Узора лишний раз только утомит ее.

Ревна оставила ее замечание без внимания.

– Ты готова?

– А ты? – выпалила в ответ Линне.

Нет, она никогда не будет готова. Но если это ее единственный шанс побороться, то она его не упустит.

К аэроплану с двумя глиняными горшочками в руках подбежала Магдалена. Сначала она остановилась перед Ревной. Линне, перегнувшись через бортик кабины, увидела ее кудрявую макушку.

– Бомбы-вспышки, – сказала она, – когда сбросишь их, вниз не смотри. Возвращайся целой и невредимой.

– Это всего лишь испытательный полет, – засмеялась Ревна.

Магдалена подвесила под каждое крыло по осветительной бомбе. Потом выпрямилась и посмотрела Линне в глаза. Без улыбки.

– Попробуй только ей все испортить, – произнесла она скороговоркой, чтобы Ревна ее не услышала.

От ярости к кончикам пальцев Линне метнулись искры и ворвались в аэроплан. Стрекоза вздрогнула. Линне склонилась к Магдалене.

– А ты хотела бы сейчас оказаться на моем месте?

– Ты даже не представляешь как.

Выражение на лице Магдалены – резкое, отважное и злое – исказила маска негодования.

Когда заурчал двигатель, Линне закусила щеку. Магдалена ни за что не увидит ее страха.

– Если бы ты лучше управлялась с искрами, ты могла бы летать – тогда и в твоей, и в моей жизни счастья и радости только прибавилось бы. И кто из нас тогда виноват?

Магдалена отвернулась.

Ревна на их перепалку не обращала внимания.

– Думаешь, мы сдадим экзамен? – спросила она в переговорную трубу, сунув руки в полетные перчатки.

– Понятия не имею, – ответила Линне.

– Могла бы и ответить, что сдадим.

– Врать не люблю.

Помимо прочего, ей не хватало присутствия духа. Вверх по рукам дернулась незнакомая дрожь. Кто это так разошелся – она сама или аэроплан?

– Разве ты не солгала, прикинувшись парнем, когда поступала служить в полк?

– Тогда было другое дело, – ответила Линне.

Пронизывавшее аэроплан ощущение дискомфорта усиливалось. Да, тогда было другое дело. И было давно. А если бы она солгала умнее, то не оказалась бы сейчас в этом дерьме.

Они сидели в полном молчании, дожидаясь своей очереди. Инженер по имени Нина показала флажками – Линне заметила, что не по правилам – что им взлетать следующими.

– Добавить мощности, – сказала Ревна.

Линне вжалась спиной в сиденье. Потерпеть неудачу было нельзя. Посадочные когти мягко убрались внутрь, и Линне подавила волну тошноты и постаралась отогнать ощущение, что все совсем не так, как должно быть. Опять подумала об отце, но на этот раз представила его не в гостиной в ожидании опозоренной дочери. Сейчас он стоял перед ее мысленным взором на ступенях старинного императорского дворца и смотрел, как к ее груди прикалывают медаль с изображением красной жар-птицы. Она не понимала, чего ей хотелось больше – чтобы он гордился ею или чтобы оторопел. Впрочем, ей было все равно.

Уловка сработала, и она смогла сделать глубокий вдох, не перенасыщая легкие кислородом. Стрекоза ухватилась за Узор и взлетела. Линне рискнула бросить взгляд вниз на Тамару Зиму и Церлина, которые, казалось, что-то увлеченно обсуждали. На краю поля стояла девушка-инженер, командуя боевым построением.

– Занять место в строю, – сказала Линне, слыша биение своего сердца, – приготовиться – курс на юго-запад.

Они пристроились в хвосте Стрекозы Елены и в таком порядке пару раз облетели поле. Аэроплан все теснее сжимался вокруг Линне, тянул из нее нервы и смешивал их с эмоциями Ревны. Внизу под ними Зима, Церлин и Гесовец сели в паланкин с открытым верхом и понеслись к испытательному полигону.

Сто сорок шестой полк ночных бомбардировщиков наворачивал круги до тех пор, пока инженер не подала новый сигнал. После этого они развернулись и взяли курс на юго-восток. Рокот базы сменился тихим шепотом, и вскоре Линне уже не могла различить ничего, кроме тихого жужжания Стрекозы на ветру.

Она увидела на флагштоке изодранный флаг, едва заметный в серой мгле. Ревна, вместе с остальными, набирала высоту. Сила тяжести вдавила Линне в сиденье. Но это было лучше того, что случилось потом. В кабину просочился ее страх.

Первый аэроплан достиг наивысшей точки. Его вздернутый нос накренился в свободном падении и понесся к земле. У Линне перехватило дыхание. Если штурман промедлит, Стрекоза на полной скорости врежется в землю. Но в последний момент двигатель взревел, возвращаясь к жизни, и выплеснул волну искристой энергии. Аэроплан взмыл обратно к небу, сбросив что-то вниз с левого крыла.

Смотреть туда не полагалось. Но удар был нанесен так красиво! В этот момент сработала бомба-вспышка.

– Черт! – выругалась Линне, хлопнув себя свободной рукой по очкам.

Дроссель с силой сжал ее запястье, Стрекоза вонзилась в нее своими иголками, она застонала.

– Неужели нельзя было обойтись без ругани? – сказала Ревна.

– Нельзя. Я ослепла.

– Магдалена же говорила тебе не смотреть. И как ты теперь собираешься выйти на цель?

– Да заткнись ты! В глазах уже проясняется.

Воздух в кабине полыхнул жаром, Стрекоза дернулась вперед, из нее брызнули искры. Линне вновь схватилась за дроссель – в случае неправильного расчета они могут промахнуться или ударить в хвост машине Елены.

Еще один аэроплан нырнул вниз. По его коренастому корпусу мелькнула какая-то тень. Вдали послышался гул, и несколько раз что-то бабахнуло.

– В чем дело?

– Ты все еще ничего не видишь? – спросила Ревна.

– Нет. Но все слышу…

Что это? Другой аэроплан? По звуку похоже на двигатель, только гораздо мощнее, чем у Стрекозы.

Ревна задрала вверх голову.

– Может, это…

На нос Стрекозы упала тень.

– Над нами что-то летит! – воскликнула Линне.

Это не они сами и не зимние птицы. Стрекоза дернулась, ее сердце безудержно рванулось вперед. Контролировать искры, Линне должна контролировать искры…

Из-за облаков над ними появился темный силуэт. Ревна заложила крутой вираж. Из туч посыпались новые аэропланы.

– Что это? – закричала Ревна.

Строй ночных бомбардировщиков дрогнул.

– А ты как думаешь?

Теперь времени на глупые вопросы у них не было.

Мозг Линне лихорадочно работал, хотя руки по-прежнему дрожали.

– Подлети к одному из них на расстояние верного выстрела.

– А как же экзаменационный полет? – спросила Ревна.

– Плевать мне на экзамены! Это война!

Линне склонилась и посмотрела в боковое зеркало. В нем маячил остроносый фюзеляж.

– Один у нас на хвосте.

Такие машины ей доводилось видеть и раньше. Они относились к классу «Сокол» и представляли собой самые легкие летательные аппараты Узорного флота эльдов. Как правило, они атаковали передовые позиции, в то время как Небесные кони и Драконы метили в стратегические цели.

Стрекоза вздрогнула.

– Что мне делать? – спросила Ревна.

Линне больше не могла мыслить по-прежнему, как солдат. Здесь, в воздухе, все было совсем иначе, чем на земле. Чему ее учили во время тренировочных полетов? Не дать вражескому штурману взять нас на мушку.

– У них на борту есть огнестрельное оружие? – дрогнувшим голосом спросила Ревна.

Стрекоза стала терять управление и заметалась в разные стороны, словно не зная, чего хочет.

Линне представила, как их поглощает столб огня, а затем выплевывает грудой искореженного металла и плоти. Возвращалась паника. Но если она сейчас перестанет контролировать управление, то наверняка их угробит.

– Я его потеряла.

А вот этого допускать было нельзя. Когда аэроплан у них на хвосте сбросил мощность, бабаханье сменилось глухим уханьем. Линне увидела, как он спикировал вниз и исчез из бокового зеркала.

– Что они делают? – спросила она.

Двигатель вражеской машины вновь ожил, и теперь машина летела где-то внизу – слишком быстро, чтобы Линне могла взять прицел.

– Они вошли в штопор, – поняла Ревна, – им не выравнять с нами скорость. Для них мы слишком медленно летим.

– Смотри! – воскликнула Линне, схватившись за спинку сиденья Ревны.

«Сокол» разворачивался. К ним ринулась еще одна темная тень, оставив в покое другую Стрекозу их полка.

– Надо что-то делать! – воскликнула Линне.

– Определим проблему! – ответила на это Ревна.

– Что?

– Мы не в состоянии ни быстрее лететь, ни выше подняться, – продолжала она, вытягивая аэроплан вверх, – поэтому нырнем вниз, как в боевом строю С-1. Сбавь мощность.

– Шансов ноль. Ты нас убьешь.

– Доверься мне, – сказала Ревна.

Линне закрыла рот и втянула в себя поток искр. По коже прокатилась горячая волна. Стрекоза совершенно беззвучно клюнула носом и понеслась к земле. На локте у Линне сверкали искры – плясали на игле дросселя. Аэроплан от их двойного страха трясся, но сбить Ревну с курса это не могло. В жилах Линне бурлили желто-красные искры.

– Он все еще здесь? – спросила Ревна.

– Куда же он денется, – ответила Линне.

Мир рванулся им навстречу.

У нее на языке вертелись заклинания, настойчиво пробивая себе путь к выходу, – она все порывалась умолять Ревну спасти их, отказаться от этого смертоносного плана. Она уже могла разглядеть на поле отдельные травинки, нитки на истрепанном флаге, листики на каждом дереве, а они по-прежнему неслись вниз. Теперь даже самый лучший пилот не смог бы вытащить их из этой передряги.

– Ты его видишь?

Вой вражеского двигателя сменил тон. Он вышел из пике, рванулся вверх и милостиво оставил их в покое.

– Он улетел, улетел! Пожалуйста, давай уже…

– Давай! – крикнула Ревна.

Линне выплеснула из себя все, что могла. Двигатель вновь взревел и ожил. Ревна подтянула Стрекозу к новым нитям Узора и резко взмыла вверх.

Девушки расхохотались. Они устремились в небо, то задыхаясь, то истошно крича.

– Я же говорила тебе, что смогу! – вопила Ревна, ловя ртом воздух.

Да, она смогла. Она могла сделать что угодно. Вместе им все было по плечу. Стрекоза, дерзкая и ликующая, рвалась вверх к вражескому аэроплану. Теперь пришла очередь Линне. В ее распоряжении были лишь бомбы-вспышки да неистовые искры в теле, но этого было достаточно. Пришло время показать эльдам, во что те ввязались. Она подняла руку, выжидая удобного момента. Ладонь наполнилась жаром.

Брюхо аэроплана промелькнуло мимо них красно-золотистым мазком. Жар-птица и звезды.

– Вот гадство.

Из руки вырвался тугой комок искр. Она дернулась и промахнулась – заряд прошел в нескольких сантиметрах от хвоста аэроплана и растворился в холодном воздухе.

– Промазала! – завопила Ревна.

От возмущения в кабине тут же стало жарко.

– Как ты могла? Он же был прямо над нами.

Линне обмякла.

– Это не эльды.

Окружавшие их «соколы» сломали строй, и она увидела их опять – звезду Союза под одним крылом и птицу под другим. Сердце ухнуло куда-то вниз, но уже не от страха перед полетом. Новые аэропланы понеслись к базе, позволив нескольким смущенным Стрекозам и горстке крохотных фигурок на поле проводить их взглядами.

Ревна с разинутым ртом неподвижно глядела им вслед.

– Что случилось?

– Мы по уши в дерьме.

* * *

Все аэропланы приземлились, а их экипажи сошли на землю еще до того, как экзаменационная комиссия вернулась на базу. Девушки тесно сгрудились перед морем разгневанных лиц. Семнадцать модернизированных аэропланов класса «Сокол» заняли большую часть летного поля, и тридцать четыре парня – пилоты и штурманы – стояли перед ночными бомбардировщиками.

– Вы что, пытались нас убить? – сказал один из них.

– Вам хоть можете отличить наш флаг от флага эльдов? – спросил другой.

– Вы сплошное недоразумение.

Девушки, казалось, вот-вот расплачутся. На этот раз Линне не могла их винить. В ней бурлил гнев вперемешку со стыдом. Ее бывший полк никогда не открывал огонь по своим. Она представила отца – бледного от ярости. Он сказал бы, что солдат всегда выслушивает выговор и несет наказание без жалоб, как и подобает мужчине.

Однако полк ночных бомбардировщиков состоял не из мужчин, а Линне была совсем другим человеком, не то что ее отец. Она командовала девушками, и она совершила ошибку.

Линне вышла вперед и расправила плечи, принимая на себя удар.

– Вы не имели права летать над действующей авиабазой, не поставив нас в известность.

– Не поставив вас в известность? – рявкнул какой-то авиатор. – Эти учения были согласованы вчера вечером по радиосвязи.

– Получается, что мы чуть не погибли только потому, что вы не прочли какую-то бумажку? – сказал другой.

Согласованы? Зима никогда не уготовила бы им сюрприза в день экзамена. По всей видимости, это происки Гесовца, который решил выставить девушек дурами. Он не жалел сил, чтобы вышвырнуть их с этой базы, а заодно и из своей жизни.

К ним подбежал паланкин и замер на своих веретенообразных ногах. Из него посыпались люди. Зиму среди них Линне поначалу не увидела. Но командор вскоре появилась, стараясь не отставать от бушующего полковника Гесовца.

– Позор! – самодовольно завопил он, подойдя ближе. – Вступить в бой со своими! Не отличить союзника от врага! В пылу сражения вы могли устроить кровавую бойню! Думаете, вы готовы воевать? Вы же даже не понимаете, в кого стрелять.

– Это несправедливо, полковник, – догнав его на краю поля, сказала Зима, – и вам это хорошо известно.

– О чем это вы? – зарычал он. – Все нянчитесь с этими девчонками, хотя война не для них. Но больше им врать нельзя. Мы все видели, что произошло.

– Верно, видели. Они на наших глазах продемонстрировали впечатляющее мастерство и превосходную тактику, позволившую им уйти от аэропланов врага.

Зима чеканила холодные, рубленые фразы. Ее лицо побелело от злости.

– В воздухе они проявили способность думать и поняли, что аэропланы в небе не представляют для них угрозы. Многие из них довели до конца плановые маневры.

– Но некоторые из них открыли по моим парням огонь, – сказал Гесовец, – мисс Зима, а то, что они промахнулись – это хороший навык или плохой?

– Вы отдали своим парням такой приказ. Велели устроить засаду. Что скажет руководство армии, когда узнает, что вы тратите ресурсы на подрыв чужой репутации, только чтобы доказать свою правоту? – выкрикнула она.

– Хватит, – положил конец их спору Церлин, остановившийся покурить у паланкина.

В сумраке его лица было не разглядеть, но тон генерала не был дружелюбным.

– Что касается мужчин: полагаю, вы собрались здесь передать поступившие аэропланы. Будьте любезны ознакомить пилотов, которым они предназначены, с принципами работы машин. Теперь вы, леди. На этом поле я вижу ваш флаг и несколько гильз. Думаю, вы прекрасно поупражняетесь, если пойдете и все это соберете. А с вами, – обратился он к Зиме и Гесовцу, – мы закончим разговор в штабе.

Зима энергично зашагала прочь, бросив на ходу:

– Пойдемте ко мне в кабинет.

Церлин последовал за ней. Гесовец напоследок окатил девушек сердитым взглядом и затрусил следом.

* * *

В полку ночных бомбардировщиков до самого вечера царило унылое настроение. Девушки собрали гильзы, вернулись в казарму, но уснуть ни одна из них так и не смогла. Злость на полковника и его авиаторов смешивалась в груди Ревны с горьким разочарованием. А она-то думала, что все делала хорошо. Думала, что сможет, наконец, встать с эльдами лицом к лицу и гордо воспользуется своей магией. Но все ее старания оказались напрасны. Интересно, сколько времени понадобится, чтобы опять лишить маму статуса Защитницы Союза?

Этого следовало ожидать. Союзу на нее было наплевать. Ему не нужен был ее успех. И никогда не будет нужен.

– Как думаешь, нас скоро отправят по домам? – сказала Катя, сбрасывая куртку и вынимая из сумки горстку булавок для волос.

Надя отложила принадлежности для письма и стала считать на пальцах.

– Если Церлин прямо сейчас отправит радиограмму, то уже к вечеру нас накажут. Но чтобы забрать Стрекоз и вывезти их с летного поля, понадобится еще как минимум три дня.

– Это если играть по правилам, – добавила Пави.

Катя закалывала вьющиеся волосы слишком тугими прядками. Ее пальцы, обычно такие ловкие, теперь делали все вкривь и вкось, и она, в конце концов, отложила шпильки и недовольно заворчала.

– Не понимаю, – сказала она, – мы столько готовились. Почему же тогда так облажались?

– Мы не облажались.

К удивлению Ревны, эти слова произнесла Линне. Когда к ней повернулись тридцать две девушки, по комнате прошелся шелест. Линне не подняла глаз.

– Мы-то как раз готовы, – сказала она, – именно поэтому Гесовец и пошел на обман. Именно поэтому запланировал эти учения, не сообщив нам.

На миг повисла тишина.

– Линне, – тихим, почти благоговейным голосом сказала Катя, – ты у нас подобрела?

Та вздохнула и плюхнулась на матрац.

– Да пошла ты.

Но интонация не была враждебной. Ревна почувствовала прилив тепла… может, они уже сроднились? Может быть, они обе прокляты? Линне обречена никогда не летать, как бы она ни старалась, Ревна – разрушать свою семью, будь то мама, папа и Лайфа, или же разношерстная стайка девчонок со всех стран Союза.

Комната погрузилась в мрачную тишину. Об устроенном ими хаосе говорить никому не хотелось, поэтому они занимались повседневными делами, словно надеясь, что эта рутина нагонит на них сон. Катя вновь взяла в руки шпильки. Ревна растирала культи утащенной из санчасти мазью. Свои протезы она любила, но ногам нужен был отдых после каждого долгого дня.

Втирая мазь, она думала о письме, которое пыталась сегодня написать маме, но новости, о которых она могла бы сообщить, не обнадеживали. Дорогая мама! Сегодня с нами сыграли злую шутку, и я, по всей видимости, опять загубила вам жизнь. Дорогая мама! Теперь я точно знаю, что проклята. Дорогая мама! Союз по-прежнему меня ненавидит. И это несмотря на то, что ради Союза она рисковала жизнью. Для призыва на фронт годились даже тринадцатилетние мальчишки, а она, Ревна, вызывала такое отвращение, что взрослые мужики шли на обман, лишь бы только не пустить ее в небо.

С последней почтой она получила два письма: одно, подробное, от мамы, второе от Лайфы, исчерканное каракулями и закорючками, которые, по маминому заверению, означали Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ.

Целых три абзаца мама посвятила улучшениям в их жизни: зеленым продуктовым карточкам, по которым раз в неделю выдавалась свинина, убежищам со скамейками и железобетонными стенами и старому ружью, которое она угрозами вытребовала у комиссара. «Это надо было видеть, умора, да и только…» — писала мама.

О чем говорилось в вымаранной части, Ревна могла только догадываться. Папа в такой ситуации посмеялся бы. Он любил повторять, что в своей жизни мама уступила только раз – в день, когда согласилась выйти за него замуж. Когда его забрали, она, казалось, несколько подрастеряла присутствие духа, и Ревна была рада видеть, как к ней постепенно возвращалась былая решимость. Лайфа, вытянувшаяся за последние несколько месяцев, наконец снова стала набирать вес. Мама также благодарила Ревну за деньги, которые та присылала домой, хотя купить на них еду больше было нельзя. После каждой четырнадцатичасовой смены рабочим выдавали продуктовые карточки. Увеличение рабочего дня не нравилось никому, но что поделать. Ревне не обязательно было видеть вымаранные фрагменты текста, чтобы понять, что ей хотела сказать мама. Кто не работает, тот не ест. Мама надеялась, что сможет отложить побольше денег из тех, что присылает Ревна, чтобы воспользоваться ими после войны. Ревна тосковала по ним. Ей не нужны были деньги. Ей хотелось только одного – прижать маленькую сестренку к груди и расспросить ее о каждой звездочке на небе. Но пока вернуться домой она не могла. Не могла навлечь на головы близких проклятие второсортного бункера и урезанных пайков.

Дверь казармы чуть приоткрылась.

– Девушки? – сказала Тамара.

Они повскакивали, тут же бросив все свои дела. Ревна усилием воли отогнала мысли о доме и села на краю кровати.

Тамара переступила порог и опустилась на ближайший стул, гулко стукнув им о пол. Затем потерла темные круги под глазами. Ее в мгновение ока окружили девушки полка – они из лучших побуждений наперебой бросились предлагать ей то немногое, что у них было. Может, налить ей чаю? Может, дать воды? Или сигарету? Тамара махнула рукой, давая понять, что ей ничего не надо.

– Мне ночью еще надо писать рапорт, поэтому остаться с вами я не могу. Но скажу сразу: генерал Церлин одобрил вашу подготовку.

Несколько секунд никто не мог вымолвить ни слова. Потом раздались одобрительные возгласы. Кто-то захлопал в ладоши, остальные подхватили, и аплодисменты заполнили всю комнату.

Тамара подняла руку, овации стихли так же быстро, как и начались.

– Ваши ошибки произвели на генерала Церлина не самое лучшее впечатление. Несмотря на это, он считает, что вы все же обладаете необходимыми навыками, да и храбрости вам тоже не занимать. В то же время он будет внимательно за нами следить и может в любую минуту передумать. Поэтому начиная с сегодняшнего дня вы должны быть поистине безупречны. Если я отдаю приказ, вы его выполняете. Не перебиваете, чтобы задать вопрос, не спорите и не считаете, что знаете лучше.

Она потерла пальцами виски.

– Если бы я с самого начала обращалась с вами, как с солдатами, мне, может, не пришлось бы так долго убеждать Церлина, чтобы он вас поддержал. Но изменить я теперь ничего не могу, и мне лишь остается надеяться, что вы достаточно доверяете мне, чтобы следовать моим приказам. И если я ставлю перед вами задачу, вы должны ее выполнить. Это понятно? Теперь для вас важно только одно – боевые задания. Вы должны довести начатое до конца. И просто обязаны добиться успеха. От этого зависит судьба ваших сестер и Союза. – Она обвела комнату уставшим взглядом. – Завтра вечером, когда пробьет девять склянок, вас ждет первый боевой вылет. Это ясно?

– Так точно, мэм, – в один голос ответили они.

Будто долго это отрабатывали.

Будто у них не было проблем с дисциплиной.

И тогда Тамара встала, улыбаясь и вновь излучая свою неизменную энергию.

– Солдаты, – сказала она, – мы несем с собой великие перемены.

12

Мы устроим им войну

Когда пробило ровно девять склянок, и ни минутой позже, девушки явились в комнату предполетного инструктажа. Ревна трепетала на своих взвинченных протезах. В помещении царило возбуждение и было жарко, будто перед запуском ракеты в космос. Если отчет о событиях нынешнего вечера Николаю Церлину не понравится, на эксперименте Тамары Зимы – равно как и на шансах девушек остаться в полку – можно будет ставить крест. Магдалена взяла Ревну за руку и сжала ее. Та пожала ладонь подруги в ответ.

Тамара просматривала сводки и не выказывала ни малейших признаков тревоги. На столе перед ней были две стопки бумаги, чашка чая и печатная машинка. На стене за ее спиной висела огромная карта, всю нижнюю треть которой занимала Каравельская гряда. Ее вершины были подписаны наклонным, почти ложившимся набок почерком, авиабазу Интелгард помечал начертанный торопливой рукой символ Х. По другую сторону гор простиралась тайга – заснеженный лес с редкими поселениями – и тянулись равнины, доходившие до форпоста Адовик. Старая пограничная крепость на их восточной окраине символизировала собой официальную границу между Риддой и Дой-Унгурином, хотя оба эти государства теперь входили в Союз.

Когда пробила последняя склянка, Зима подняла глаза, сосчитала девушек и кивнула.

– Войска эльдов выдвинулись к Каравельским горам с форпоста Адовик. Кроме того, им прислали подкрепление с Унгуринского фронта. Наши Семьдесят седьмая и Сорок шестая ночные армии, выступившие, чтобы перехватить их на равнине, запросили поддержку с воздуха. Если эльдам удастся пройти через Каравельские горы, Интелгард придется сдать.

Вы долго готовились, у каждой из вас теперь есть напарница. Не вспоминайте об экзаменационном полете и не думайте, что будет завтра. Зажигательные бомбы на позиции врага будете сбрасывать в боевом строю С-1. Все внимание и усилия сосредоточьте на выполнении задания. Ведущие в строю – Катя и Ася. Вопросы есть?

У Ревны были тысячи вопросов. Эльды будут спать или бодрствовать? Насколько легко будет обнаружить их позиции? Линне обязательно лететь с ней в паре?

Но все уже рявкнули хором: «Нет, мэм», и ей не оставалось ничего другого, кроме как промычать те же самые слова. Девушки столпились группками, штурманы шагнули вперед, чтобы взять крупномасштабные карты с пометками о последних перемещениях войск. Линне опередила их, склонилась над столом и что-то тихо сказала Тамаре. На хмуром лице командора проступило раздражение.

– Мне некогда было об этом думать, – отрывисто бросила она, – займись делом, а твой вопрос обсудим по возвращении.

– Слушаюсь, сэр, – сказала Линне.

На ее лице застыло бесстрастное выражение. Но Ревна и так знала, о чем она просила.

Как и Магдалена, шагавшая бок о бок с Ревной к Стрекозе. Ветер крепчал, швыряя ей в лицо волосы.

– По правде говоря, – сказала она, – Линне просто гнусная ведьма. Побыстрее отсюда свалив, она оказала бы нам всем бесценную услугу. Потом пусть сколько угодно жалуется папочке, какой ужасный человек Тамара Зима, и добивается, чтобы наш полк распустили.

Она взяла из своего пайка сигарету и сунула в рот.

– Только не сейчас, – ответила на это Ревна.

Ей надо быть лучше и добрее и сказать Магдалене, чтобы та оставила Линне в покое. Чем больше она будет возмущаться напарницей, тем труднее им будет выполнить боевую задачу. Но Линне делает все для того, чтобы встать на ее сторону было очень и очень трудно.

– Да-да, так оно и есть, – промолвила Магдалена, – самая настоящая дрянь. Была дрянью с самого первого дня и чем упорнее работала, тем хуже становилась.

Ревна тоже вытащила сигарету. Увидев, что она курит, мама бы ее убила, но расидин помогал организму перестроиться на ночной режим, а разбиться во время первого боевого вылета ей хотелось в самую последнюю очередь. Работать с Линне будет тяжело.

– Тебе нет нужды меня убеждать… просто я не хочу о ней говорить.

– О ком это вы? – рядом с Магдаленой появилась Катя.

Сигарету она держала с таким видом, будто собиралась фотографироваться для журнала. Несмотря на авиаторский шлем, ее кудряшки развевались на ветру самым идеальным образом.

– Ни о ком, – сказала после некоторого молчания Ревна.

– Сама знаешь о ком, – добавила Магдалена.

Катя натянуто улыбнулась.

– Я тебя не виню. Если бы меня поставили с ней в пару, я, скорее всего, вообще бы отказалась летать. – Она потянулась к руке Ревны. – Тебе помочь добраться до аэроплана?

– Я в порядке, – ответила Ревна.

– Но ведь на земле скользко.

– Ничего, мои протезы отлично за нее цепляются.

Катя пожала плечами и выпустила тонкую голубую струйку. Ветер тут же подхватил ее и понес дальше, будто дым был частицей ее души.

– В таком случае все хорошо, – сказала она, – давайте, наконец, станем героями.

Они пошли дальше. Магдалена трижды пыталась прикурить сигарету, брызгая своими искрами, пока, наконец, не сдалась и не позволила сделать это Кате.

– Я бы убила ради того, чтобы летать с тобой, Ревна. Ты ведь лучший наш пилот. Но мне приходится торчать на земле, в то время как эта маленькая привилегированная…

Она закашлялась – похоже, дым попал ей не в то горло.

– Словом, если она не может быть частью команды, пусть займется чем-то другим и не подвергает весь отряд опасности.

– И чем ты мне предлагаешь заняться? – рубанул холоднее ветра голос Линне.

Ревна подпрыгнула на месте. Магдалена повернулась с таким видом, будто знала, что Линне уже давно к ним подошла.

Катя быстро шагнула назад и убежала, надежно укрывшись за своим аэропланом. Магдалена вздернула подбородок и приняла вызов.

– Да чем угодно, – сказала она, складывая на груди руки.

На ее щеках расцвели два ярко-красных пятна.

– Чем угодно, лишь бы подальше от нас.

На скулах Линне задвигались желваки. Ревна на миг подумала, что она ударит Магдалену. Но когда генеральская дочь заговорила, голос у нее был совершенно ровный.

– Боекомплект в аэроплан загружен?

Молчание Магдалены она поняла верно.

– Так кто же подвергает отряд опасности? – сказала она. – Может, ты думаешь, что просто мы высунемся из кабины и попросим эльдов убраться подальше?

И она ушла, не дожидаясь ответа.

– Нет, я в самом деле ее ненавижу, – прошептала Магдалена, когда они двинулись дальше.

– Ладно тебе, – так же тихо отозвалась Ревна, – мы обязаны выполнить задание.

Они не могли отправиться в полет без Линне, как бы им этого ни хотелось.

Ревна потушила окурок, бросила его в снег и забралась в кабину.

Вслед за ней вскарабкалась и Линне.

– Ты с этим делом заканчивай, – сказала она.

Двигатель отозвался тихим ворчанием.

С каким таким делом?

– Нам летать не только сегодня.

Руки Ревны скользнули в полетные перчатки, и она лишь чуть поморщилась, когда Стрекоза вонзила в нее свои крючья. Линии Узора тут же засветились и обрели видимость.

– А я думаю, что только сегодня. Потому что завтра мы попросим командора Зиму дать каждой из нас другую напарницу.

– С тем же успехом, что и перед экзаменационным полетом?

– Рано или поздно она все равно сдастся.

Линне будет воевать с кем угодно – до полного изнеможения. Союзу стоило бы отправить ее к императору Эльды: она бы изводила его, пока он не отозвал бы войска.

Магдалена подвесила у них под крыльями четыре запаянные стеклянные гильзы с жидким огнем. От удара они разобьются и будут выжигать все на своем пути до тех пор, пока дочерна не обуглится сама земля. С такой взрывоопасной субстанцией на борту Ревна летела впервые. Если, конечно, не считать Линне.

У кабины со стороны пилота показалась голова Магдалены.

– Готово, – сказала она и протянула Ревне руку, – смотри, чтобы бомбы поменьше раскачивались из стороны в сторону.

– Спасибо, – пожала ее ладонь Ревна.

– Возвращайся целой и невредимой.

Магдалена на прощание пронзила Линне взглядом и отошла.

Когда та стала вливать в Стрекозу свою энергию, у Ревны согрелось все тело. Опасаясь, что Линне охватит страх, она откинулась назад. Но в нее вонзила свои острые зубы ярость напарницы. Сердце Линне закалилось. Она никогда не направит против Ревны аэроплан, даже если исполнится злостью всего мира. Ревна сделала глубокий вдох и подняла аэроплан вверх – лишь самую малость. Когда Линне взвизгнула, машина наполнилась самодовольством.

«Сосредоточься», – подумала она. Ей совсем не хотелось закончить этот полет обуглившимся пятном на снегу из-за неосторожного обращения с зажигательной смесью.

Впереди неуклюже оторвались от земли Катя и Ася. Их Стрекоза отправилась в полет испуганной уткой.

– За какие такие заслуги их поставили ведущими в строю? – тихо молвила Линне.

– Лучше о своей работе думай, а их оставь в покое, – ответила на это Ревна.

– Может, ты и хочешь в прямом смысле поцеловать в зад девушек впереди нас, но я делаю все возможное, дабы этого не допустить.

Ревна закатила глаза и подумала, что в особняке Золоновых наверняка полно плакатов с Грушей, добропорядочной девушкой Союза. В Таммине любили вешать такие плакаты с лозунгом «ЧИСТЫЙ РОТ – ЧИСТЫЙ УМ».

Они поднялись в воздух и полетели к горам, кроша снежные заряды на мелкие снежинки, скользившие по ветровому стеклу и туманившие лица. Когда Линне увеличила тягу, Магдалена в заднем зеркале Ревны махнула рукой. Пилот сделала глубокий вдох. «Выровняй самолет». Двигатель дергался резко и неровно – в такт дыханию Линне. Чтобы компенсировать эти колебания, Ревна хваталась за нити Узора. Без искр, позволявших аэроплану плавно скользить, у нее ныли мышцы.

– Порядок, – сказала она, – куда летим?

– В Каравельские горы, – ответила Линне.

– Я думала, нам достанется что-нибудь поинтереснее.

– Зачем? Тебе это пока не нужно. Мы просто должны лететь за Катей.

Когда Ревна сердито фыркнула, Стрекоза ухнула вниз. Буквально провалилась, и ей пришлось пылко рвануть на себя Узор. Линне зашипела. Машина вздыбилась, и бомбы у нее под крыльями угрожающе закачались. Стрекоза хоть и старалась не улыбаться, но от нее все же исходила волна горького удовлетворения. Похоже, ей это никогда не надоест.

– Послушай, я не хочу подвергать весь наш авиаотряд опасности. Я так понимаю, это моя работа. Мы можем… это сделать? Прошу тебя.

– А я прошу тебя не дергаться, – прошептала Ревна, выравнивая машину.

Не потому, что ее попросила Линне, а потому, что им предстояло выполнить задачу. Церлин отменит свое решение, если узнает, что они воспользовались дорогостоящим военным имуществом, чтобы выяснить отношения друг с другом.

Их со всех сторон окружал паутиной Узор, внося в душу Ревны успокоение, несмотря на нескончаемое нытье вечно сомневающейся Линне. Она парила, оседлав ветер, прислушиваясь к уханью сов и шелесту деревьев. Ее щекотал холод.

Ревна заложила пологий вираж и повела машину к горам. Когда-то мама рассказывала ей, что исполинские Каравеллы спят, заколдованные богами, и пробудятся ото сна только когда понадобятся Ридде. Теперь, когда Ридда стала частью Союза, в котором богам не нашлось места, Ревна не могла толком сказать, что это могло означать. На резких ликах гор она не видела ни очертаний тел, ни черт лица. На кряже едва просматривалась верхняя кромка леса – ничтожная преграда для эльдов.

Катя повела их на восток вдоль холмов низко летящей вереницей, скользя с помощью искровых разрядов, от которых Узор пульсировал, будто бьющееся сердце. Ревна заметила несколько узлов в тех местах, где его вытянули или покоробили летевшие впереди аэропланы. Они самостоятельно распутаются еще до того, как девушки отправятся в обратный путь.

Горную гряду ночные бомбардировщики пересекли там, где холмы сменились острыми вершинами. Рядом с их крыльями рвались вверх скалистые пики, постепенно окружая со всех сторон, отчего делалось тревожно. Под ними скомканной скатертью простиралась долина – неровная и залитая мраком.

Хвост летевшего впереди самолета исчез за горой. Линне дышала неглубоко и часто, с каждым вдохом и выдохом выталкивая из себя искры. Стрекоза занервничала и тут же сбилась с курса. Ревна судорожно схватилась за Узор, пытаясь ее выровнять. Неужели Линне не могла ничего с этим поделать?

– Добавь тяги, – сказала она, и в следующее мгновение машина полетела немного увереннее.

Они призрачными птицами парили среди скал, слишком крутых, чтобы на них могли удержаться деревья или снег. В свете искр Линне, расходившихся по нитям Узора, острые углы гор отливали золотом. Ревна представляла, что видит на их мрачных ликах размытое отражение Стрекозы. Коварные вершины сбивались в кучи, образуя высокие гребни. Внизу разворачивалась долина, заросшая соснами, сгибавшимися и перешептывавшимися на ветру. Ревна ощущала хрусткий запах снега. Если они сейчас рухнут вниз, их никто никогда не найдет. От этой мысли нос аэроплана задрался вверх, а мышцы напряглись – он явно старался не отклониться от курса.

Они буквально приклеились к Узору. Ревна слегка дергала нити, внося незначительные коррективы и ощущая руками склизкую массу там, где собирались узелки, пропитывая воздух магией. Она распутывала их липкими от пота пальцами. Каждый раз, когда нить выскальзывала из рук, у нее перехватывало дыхание.

От ее сосредоточенности и от взвинченности Линне Стрекоза нагрелась, от нее явственно исходило раздражение.

Миновав ущелье, все трое облегченно вздохнули.

– Видел бы это Церлин во время нашего экзаменационного полета, – сказала Линне и увеличила мощность, чтобы догнать остальные аэропланы полка, – тогда бы он в нас точно не усомнился.

– В нас?

Голос Линне посуровел.

– Да. В нас.

– Ага, значит теперь это уже «мы».

– Да, мы. И для меня так было всегда.

Ревна насмешливо фыркнула. Как бы ты ни старалась…

– Но если это и в самом деле не «ты и я», а «мы», то почему ты так отчаянно требуешь себе другого пилота?

Ее слова прозвучали жалобно.

– Я тоже не пылаю к тебе любовью, – добавила она, – но при этом не отвлекаю во время выполнения боевого задания.

– Твои навыки пилота здесь ни при чем.

Ревна почувствовала, как ее кольнула озадаченность, где-то глубоко внутри что-то полыхнуло. Может, воспоминание? Не успела она переварить услышанное, как Линне уже продолжала:

– Однако в критической ситуации ты станешь опасной обузой.

Стрекоза так резко свернула влево, что они чуть было не полетели обратно в ущелье. От внезапной смены курса, от удавки, которой обвилась вокруг нее нить дросселя, Линне взвизгнула. Кабина тут же наполнилась возмущением, но Ревна не чувствовала боли Линне, и ей было все равно.

– Не смей мне так говорить! – закричала она.

С сиденья Линне ударил заряд отвращения. Отвращения, гнева и стыда. Хотя стыда – меньше всего.

– Я совсем не хотела…

– Я не обуза, я человек. И если тебе вдруг отшибло память, то напомню, что в небо ты поднялась только благодаря мне. Потому что больше никто не захотел летать с тобой.

Ревну окатило волной удовлетворения, которое она даже не попыталась скрыть. Пусть Линне послушает свои собственные слова, вернувшиеся к ней бумерангом.

На краткий миг в кабине повисла тишина. Затем Линне прошептала:

– Я знаю.

От ее признания Ревне отнюдь не стало так хорошо, как она рассчитывала. Теперь, когда порыв гнева сошел на нет, внутри у нее все сжалось и затрепетали крыльями сомнения. Может, если извиниться…

Но за что? Она не сделала ничего плохого. Это же Линне сказала, что Ревна, инвалид, ни на что не годится. Линне, рупор того самого Союза, который всегда ее отвергал. Она была ничем не лучше Гесовца. Без конца трепаться о «критической ситуации», когда у них нет даже парашютов…

«Сосредоточься». Ты должна добиться успеха. Ради мамы и Лайфы. Они куда важнее Линне.

Двигаясь на юг, они пролетели над узенькой рекой Авой, стараясь не обращать внимания на стылый ветер, гулявший в кабине, и вскоре увидели позиции эльдов, расположившихся на склоне у равнины и битком набившихся в крестьянские дома какой-то деревушки. Ветхие строения были переполнены солдатами, пытавшимися укрыться от холода. В нарушение всех принципов светомаскировки в открытую горели костры. Паланкины, боевые жуки и небольшие механические гонцы дюжинами разгребали свежие снежные завалы, не предпринимая никаких попыток прятаться. Вероятно, решили, что горы и отсутствие у Союза воздушного флота, которое ни для кого не было секретом, обеспечат им необходимое прикрытие. «Отлично», – подумала Ревна, и ее неожиданно бросило в жар. Они заслужили нашу внезапную атаку.

– Загон для паланкинов, – сказала Линне.

Внизу, на большом участке, огороженном забором из деревянных кольев и мелкой проволочной сетки, дремали, отдыхая, машины из живого металла.

Аэроплан Кати спикировал вниз. Он двигался по мерцающему Узору элегантно и неторопливо, как хищная птица. В отличие от Стрекозы Ревны, сжимавшейся каждый раз, когда ахала Линне.

Первая бомба пропала впустую, упав в том месте, где у врага не было ни живой силы, ни техники. Она не разбилась, а лишь отскочила от земли. Но вот вторая брызнула осколками, ударившись о закрытый панцирь паланкина и плеснув жидким огнем на механических гонцов, сбившихся в стайку, чтобы согреться. Сверкая металлическими конечностями, те бросились врассыпную.

Не успели другие живые машины вокруг них даже вскочить, как на них спикировал второй аэроплан. Елена с Надей нанесли два прицельных удара, отправив еще один паланкин кувыркаться в воздухе.

Теперь их очередь.

– Ты готова? – спросила Ревна.

– Нет, – прошептала Линне.

Но они все равно сорвались в пике.

Из легких Ревны словно выкачали весь воздух. Она попыталась справиться с навалившимся на нее ужасом – это не я, я ничего не боюсь, – но когда двигатель чихнул, испытала настоящую панику. Из-за Линне он ожил раньше, чем было надо. Ревна стремительно рванулась к ближайшей нити Узора и развернула аэроплан, пролетев на бреющем полете над паланкинами и чуть не задев брюхом какой-то сарай.

И в довершение ко всему…

– Ты не сбросила бомбы!

– Конечно, нет.

Линне удалось вложить в свой голос насмешку.

– Ты не сделала главного! – крикнула Ревна и ткнула пальцем в загон для паланкинов.

Крыло Стрекозы вслед за ее жестом дернулось вниз, и пилоту пришлось очень постараться, чтобы удержать аэроплан от «бочки».

– Ты не дала мне прицелиться, – сдавленным голосом промолвила Линне.

– Я бы дала, если бы ты раньше времени не оживила двигатель.

– Ты слишком низко спустилась к земле.

Они закончили подготовку. Сдали экзамены. За их спинами не одна сотня практических занятий. Но Линне всегда считала ее обузой, ни разу не подумав, что она еще и пилот.

– Я решаю, когда тебе вливать в двигатель искры. А ты – когда открывать огонь.

Ревна сделала разворот и пристроилась в хвост Пави. Теперь их аэроплан замыкал строй. Когда они приготовились сорваться в пике, Стрекоза сжала ее сильнее.

– Спокойно, – прошептала она, стараясь подавить свой гнев и укротить машину.

Аэроплан нервно вздрогнул, и они стрелой понеслись вниз. Навалился страх, разрастаясь все больше и больше, пока они не опустились так низко, что могли коснуться антенны вставшего на дыбы боевого жука.

– Давай!

Двигатель опять взревел, и они ринулись ввысь. Весь аэроплан затрясся, от носа до хвоста, но Линне нажала на гашетку и сбросила бомбы. Они понеслись прочь, пилот услышала первые звуки боя и проложила новый курс.

В небо взлетел многоголосый крик. Кричали вспыхнувшие паланкины. Кричал ветер, перехлестывая через козырек, впиваясь в шлем и очки Ревны. И без конца кричала Линне. Ее голос несся за аэропланом живой полосой звука. Потом в легких закончился воздух, они поднимались все выше и выше – в царство ветра и холода.

Стрекоза теперь пульсировала в такт с биением сердца Ревны.

– Линне… – сказала она, выпустив изо рта облако пара.

Стрекоза вздрогнула. Над их головами плотной стеной маячили облака. Мир серел на глазах. Я не могу двигаться. Кто из них это чувствует? Стрекоза? Линне? Она сама?

«Определи проблему», – прошептал в голове папин голос.

Проблема первая: Стрекозы не могут летать высоко, потому что замерзают.

Проблема вторая: направление контролировала она, а скорость – Линне.

– Линне!

Ревна стрелой дернулась вперед, пытаясь дотянуться до нити Узора и связаться с Линне через Стрекозу.

– Возьми себя в руки.

– Я в порядке, – взвилась та, перекрикивая колотившийся между ними в воздухе страх.

– Тогда сбавь скорость, – рявкнула Ревна.

Ее прострелила паника. Стрекоза, даже не подумав притормозить, понеслась еще быстрее и хлюпнула, будто сказав свое последнее слово. Нос аэроплана врезался в облака, в которых они тут же промокли, искры Линне рассыпались яркой вспышкой, будто молния во время грозы.

Длинные металлические пальцы вокруг Ревны разошлись в стороны. Ее пронзил холод и тут же обжег легкие, когда она попыталась сделать вдох. Пилот вдруг перестала ощущать себя частью великой сущности, способной летать среди звезд. Она превратилась в девушку, которая сидит в маленькой кабинке и мчит в небытие – вниз.

– Ревна, что происходит?

Хлюп, хлюп.

Проблема заключалась в следующем: двигатель пытался завестись, но его что-то удерживало. Ревна попыталась схватиться за нить Узора, но промахнулась. Их падение – хвостом вперед – постепенно превращалось в кульбит.

– Ревна! – заорала Линне.

В голове хлестнул ответ: «Жаркие искры! На полную мощность!»

Переспрашивать Линне не стала. Поток ее искр пронесся по аэроплану, разметал лед на пропеллере и ревущем двигателе и ушел в Узор.

На ее груди опять сомкнулась клетка. Ревна потянула за все нити, какие только могла собрать.

Порыв ветра отнес их от гор вглубь занятой эльдами территории. Ревна дрожала. Дрожала и Стрекоза. «Теперь порядок», – сказала она аэроплану, а заодно и себе.

А когда решила, что он в достаточной степени выровнялся, взялась его успокаивать.

– Ну все, все, – прошептала она, похлопывая по пульсирующим пальцам Стрекозы.

Ноздри защекотал запах паленой холстины.

– Ты что, с ней разговариваешь? – спросила Линне.

– Она расстроена.

Она не могла сказать, почему она включила защитный механизм – по собственному почину или же к этому приложил руку аэроплан.

– Наверное, запаниковала, увидев, как взрываются паланкины.

– Ну да, утешать чудовищную летающую машину – это что-то… – проворчала Линне. – Я выстрелила из своей руки полжизни, но это так, ерунда, не обращай внимания.

– И она не такой нытик, как ты, – выпалила Ревна, даже не подумав.

Ее сердце по-прежнему выпрыгивало из груди. Она не могла мыслить ясно. Но если бы Линне ей посочувствовала, она ответила бы тем же.

– Ой, да не пошла бы ты…

Сзади с оглушительным треском что-то грохнуло. На теле Ревны встал дыбом каждый волосок. Ее пронзила острая боль, она почувствовала ярость аэроплана, издавшего мучительный крик. Она схватилась за Узор, стараясь пробиться мыслью сквозь пульсирующую агонию. Они опять пронеслись над загоном для паланкинов, которые пылали месивом машин, пытавшихся воевать с огнем, шрапнелью и друг с другом, в панике не понимая, что происходит. Несколько человек бросились в загон на помощь, но машины будто обезумели. Один паланкин вытянул стальную ногу и ударил солдата так, что тот подлетел на десять метров в воздух.

Когда к Ревне вновь вернулась способность здраво мыслить, они уже летели обратно к Каравельским горам и вскоре юркнули в ущелье – последними из Стрекоз, возвращавшихся на базу.

– Что случилось? – спросила она.

Ее левая рука горела, будто по ней саданули молотком.

– Нас подбили, – сказала Линне.

– Что?

– Нас подбили. Мы летели так медленно и низко, что по нам кто-то открыл огонь. И попал. Вон, посмотри на крыло.

Ревна слегка отвернула, чтобы не врезаться в ближайшую вершину.

– Я тут немножко занята.

Но левое крыло дрожало, будто соглашаясь со словами Линне.

Несмотря на повреждение, полет проходил спокойнее, чем раньше. Частичка подспудного страха оторвалась и сгорела вместе с лагерем эльдов. Странно, но теперь все было иначе.

– Поверить не могу. Если мы взлетаем слишком высоко, мы замерзаем, если опускаемся слишком низко, нас подбивают. – В голосе Линне появились задумчивые нотки. – Да, в нас попали, – снова повторила она.

И в этот момент Ревна поняла, что изменилось. Они больше не дергались, не становились на дыбы с каждым вдохом и выдохом, и в их движение больше не вплеталась тревога Линне.

– В нас попали. До сих пор не верится.

Она замолчала. Но Стрекоза подхватила это ее ощущение, многократно усиливая его и дополняя.

А Линне ничего не заметила.

* * *

Когда они вернулись на базу, первой их ринулась встречать Магдалена. Она подбежала к аэроплану, запрыгнула на крыло, обняла Ревну за плечи с радостным смехом, который утешил и девушку, и летательный аппарат. Ее лицо расплывалось в широкой улыбке.

– В стане врага невообразимая паника. Эльды поднимают по тревоге свой воздушный флот. Тамара хочет, чтобы вашей следующей целью стали тыловые склады. Любые – продуктовые или с амуницией.

– Да мы их в клочья порвем, – сказала Линне, отключая двигатель.

Магдалена вспомнила о Линне, и ее улыбка поблекла.

– Ага, – сказала она, – порвите их. Я сейчас загружу боекомплект. Потом нужно будет поговорить с Олей, у нее есть какие-то вопросы.

Она повернулась и тут же умчалась прочь.

Из-за них в воздух подняли целую армию. Одиннадцать крошечных аэропланчиков, выполнивших свое первое боевое задание, вызвали в стане врага панику.

«Мы ведь и в самом деле способны на все». Эта мысль расцвела в ее душе. И пусть Гесовец теперь злословит о них, сколько хочет.

Рядом с кабиной возникла Оля – далеко не такая радостная, как Магдалена. Из-под ее вязаной шапочки торчали коротко стриженные волосы, на лбу было размазано машинное масло. На лице застыла почти незаметная, раздраженная улыбка – уголки губ напряженно вытянулись вверх. Она стояла, похлопывая по ладони гаечным ключом.

– Что у вас было с двигателем?

– Замерз, – объяснила Ревна.

У Оли гневно раздулись ноздри, словно пилот специально заморозила мотор Стрекозы.

– Это же глупо! Пропеллер покоробился, но, может, я смогу что-нибудь сделать. Да не мельтеши ты искрами, когда я здесь! – сказала она Линне.

– Они сами из меня брызжут, – ответила та.

Ревна повернулась и посмотрела на нее. Линне была бледна как смерть, под глазами образовались отечные мешки. Она массировала себе предплечье. У края закатанного рукава буквально на глазах проступил красный рубец.

– Ты как? – спросила Ревна.

Линне тут же включила свой фирменный хмурый взгляд.

– Нормально, – сказала она.

– Просто… ты сегодня израсходовала огромный запас искр и…

– Я в порядке. И готова лететь. – Линне схватилась за дроссель. – Ты, главное, с курса не сбейся.

– Это еще что такое? – донесся со стороны левого крыла разгневанный голос Оли.

– Нас подбили, – ответила Ревна.

– И помни: если от полетов отстранят меня, ты в небо тоже больше не поднимешься, – добавила Линне.

– Но я только… – начала было Ревна и тут же сдалась.

Линне никогда не поймет, почему она тревожится, но не это проблема Ревны. Ее проблема – эльды, и она сотрет их с лица земли. По той простой причине, что она способна на все.

Магдалена подвесила к Стрекозе еще несколько бомб, Оля постучала молотком по пропеллеру и наложила на крыло заплату. Они спешили, но когда закончили, на летном поле, кроме Ревны и Линне, уже никого не было.

– Возвращайся целой и невредимой, – сказала наконец Магдалена.

Не успела она отойти, как Линне уже врубила двигатель.

* * *

Вернувшись к линии фронта, они услышали приглушенный гул сотен голосов. С востока протяженной, черной массой надвигались Семьдесят седьмая и Сорок шестая армии. Эльды возвели баррикады из мешков с песком, и пока их ружья грохотали, стреляя в тайге по приближающемуся противнику, прожектора чертили небо, охотясь за крыльями и хвостами.

– Если они не дураки, то склады с провиантом должны быть в глубине базы, – сказала Линне.

– В каком из этих строений? – спросила Ревна, вглядываясь в очертания темных сараев и одновременно уворачиваясь от бороздивших небо прожекторов.

– Остановись на минутку, я сейчас выйду и спрошу.

– Сарказм тут ни к чему, – сказала Ревна.

– Это еще что такое? – спросила Линне, вытянув шею и посмотрев через плечо.

От фигурок внизу поднималось бледно-голубое облако.

Догадка озарила их одновременно.

– Газ!

Стрекозы бросились врассыпную. Вокруг них заклубился голубоватый туман, забрался в кабины и защекотал нежные ноздри девушек. От едкой вони у Ревны закружилась голова. Щеки защипало, словно их расцарапали или натерли песком. Что-то пробралось в мозг, потом еще раз, и исчезло. И все исчезло.

Свободной рукой Линне зажала Ревне рот и нос.

– Давай, – задыхаясь, сказала она.

Давать? Что давать? Неужели ей надо куда-то идти? Ревна попыталась отодвинуть сгущавшийся в голове туман в самый отдаленный закуток разума. Потом схватилась за нити Узора, и машина стала набирать высоту. Бомбы под ее брюхом закачались, будто маятник.

– Максимальная тяга, – передала она пальцам Линне.

Они ринулись вверх, в ясное небо.

В легкие Ревны ворвался ледяной воздух, она тут же закашлялась. Мозг изо всех сил пытался обрести ясность мысли. Эльда. Война. Склады с провиантом. Она знала, где она. И знала, что делала.

Девушка выровняла аэроплан.

Они только что на несколько секунд окунулись в облако газа, и она глотнула его совсем немного. Последствия, в чем бы они ни заключались, по всей вероятности, скоро пройдут.

Впереди вздымалась голубая стена. Теперь, когда эхо взрыва затихло, она медленно расплывалась в разные стороны. Им ни за что не пробиться через нее, не заморозив двигатель, без…

– Противогазы?

– Остались на базе, – ответила Линне.

– Какие у нас варианты?

– Задерживаем дыхание и пытаемся пробиться. Или ищем другую цель.

Ревна пронеслась на бреющем полете над строениями на окраине лагеря. Они сбросили на какую-то крышу свои зажигательные бомбы, набрали скорость и бросились догонять остальных Стрекоз. А когда уже почти подлетели к горам, Линне нарушила молчание и сказала:

– Отличный полет.

Ревна хотела было снять наушники и попросить ее еще раз повторить эти слова. Но лишь прочистила горло и ответила:

– Спасибо. А еще спасибо, что помогла мне, когда… словом, ты сама знаешь… – добавила она и закашлялась.

Линне немного помолчала и произнесла:

– Э-э-э… пожалуйста.

Ревна вздохнула. Прогресс был налицо, пусть даже такой медленный.

* * *

Как только они приземлились, к ним с противогазами в руках подбежала Магдалена.

– Мы все слышали! – сказала она. – Тамара в панике.

– Что это было? – спросила Ревна, взяла противогазы и протянула один из них Линне.

– Газ грез. После него трудно сосредоточиться, но очень легко заблудиться. Например, принять облака за землю или сесть на вражеской территории.

В Союзе каждый знал, что случалось с солдатами, побывавшими на территории врага. По подозрению в измене их забирали скаровцы, едва они возвращались домой. Если возвращались.

– На этот раз лучше, – произнесла Оля, выныривая из-за двигателя. Она больше не сердилась. – Так держать! Тогда нам не придется ничего особо ремонтировать.

Она постучала Магдалену по руке гаечным ключом.

– Пойдем глянем, как там Катя.

– Возвращайтесь целыми и невредимыми, – опять сказала Магдалена.

– Я, конечно, не жалуюсь, – произнесла Ревна, когда Линне запустила двигатель, – но сколько вылетов нам еще сегодня предстоит?

* * *

Восемь. Прежде чем Магдалена помогла Ревне выбраться из кабины, они совершили восемь боевых вылетов. Та совсем не чувствовала тела ниже поясницы. У нее горели руки. Она стащила противогаз, гримасничая при каждом движении – на морозе его резиновый край примерз к лицу. Культи скользили по протезам, колени превратились в студень. После защиты, которой окутывала ее Стрекоза, ночной холод стал неприятным сюрпризом.

Линне не пыталась убежать вперед и шагала с таким видом, будто сама вела аэроплан над Каравельскими горами. Ревна вспомнила серое лицо Тамары, когда та совершала один тренировочный полет за другим.

– Командор приготовила нам в столовой чай, – объявила Магдалена, с такой силой сжав Ревне руку, что та чуть не потеряла равновесие.

Ревна схватила Линне за рукав куртки.

– Ты…

Она хотела было спросить «в порядке?», но испуганно осеклась. Линне не признавала в себе слабости и могла возненавидеть ее только за то, что Ревна могла подумать такое.

– …у тебя, наверное, тоже в горле пересохло, да?

– Ревна… – прошептала ей на ухо Магдалена.

Линне окинула ее внимательным взглядом, будто решая, шутит она или нет, и стоит ли это того.

– От чая я не отказалась бы, – ответила она, на этот раз добавив в голос лишь малую толику неприязни.

Ревна улыбнулась, и ее зубы обожгло холодом. Прогресс.

Их уже ждали три небольшие чашечки чая с кумысом, над которыми поднимался пар. Но вместо веселого гомона их встретило море суровых лиц.

– По какому поводу сбор? – спросила она, и ее напускная веселость тут же улетучилась.

Катины волосы намокли, кудри распрямились и уныло свисали. Нос покраснел. Но еще больше покраснели глаза.

– Пави и Галина не вернулись с задания.

Сердце Ревны пронзил ужас. Да, это война, да, гарантий не было никаких, но неужели они так быстро понесли потери?

Подошла Тамара и протянула им чай. Принимать чашечки из рук командора было странно, особенно когда две их боевые подруги, по всей вероятности, лежат в снежном сугробе.

– Они не вернулись после второго вылета.

Газ грез. Скорее всего, девушки поднялись слишком высоко, у них замерз двигатель, как у Ревны и Линне, и они не смогли его согреть, чтобы вернуть управление аэропланом. Или спутали землю и небо. Впрочем, они и сейчас еще могли лететь, углубляясь все дальше на занятую эльдами территорию, не в состоянии справиться с мешаниной мыслей в голове.

Девушки из полка ночных бомбардировщиков вместе подняли чашечки. Тамара сделала глубокий вдох. Голос у нее был хриплым, и пока она говорила, по ее щекам катились слезы. Катя плакала. Елена тоже. Даже у Оли закончились улыбки и появилась красная кайма вокруг глаз. Но у Ревны внутри все заледенело. В том, что Пави с Галиной погибли, было что-то неправильное. Их не забрали на ее глазах, как отца, не расстреляли, как предателей или воров, укравших несколько пайков, на площади Таммина. Их попросту больше не стало.

– Сегодня мы их еще подождем, но утром приспустим флаг Союза. Их больше нет с нами, потому что сюда явились эльды, и мы никому не позволим об этом забыть. Сегодня мы нанесли по врагу сокрушительный удар. Дневные бомбардировщики Гесовца помогут Семьдесят седьмой и Сорок шестой армиям довести начатое до конца. Впервые с начала войны у нас будет шанс отбросить эльдов обратно к Гореве.

За это девушки и выпили. Эльды удерживали Гореву уже три года. Невольно Ревна задумалась над тем, как теперь выглядит город. Осталось ли там вообще что-нибудь, что еще можно спасти?

– И все это благодаря вам. Это ваша победа. Командующий Сорок шестой армией Андрияк и командующий Семьдесят седьмой армией Бадни выражают вам благодарность за столь умелые действия.

Раздались приглушенные аплодисменты.

Тамара проглотила застрявший в горле ком.

– Мы не забудем Пави и Галину. Но надо жить дальше.

Дверь с грохотом распахнулась, и в столовую ввалились две фигурки в мешковатой, забрызганной грязью форме. Пави стащила с головы шлем авиатора, из-под которого вывалилась ее черная коса.

– Извините, мы тут немного опоздали.

Комната взорвалась эмоциями. Девушки рванули вперед и бросились обнимать Пави и Галину, наперебой задавая им один и тот же вопрос:

– Что с вами приключилось?

Ревна подошла ближе, протолкалась вперед, хватаясь то за чье-то плечо, то за рукав, и с удивлением обнаружила, что из ее глаз наконец хлынули слезы.

Потеряв друг дружку, Пави с Галиной оказались совершенно беспомощны. Их отнесли чуть ли не на руках, усадили на стулья, налили по чашке чая и поставили их перед ними на стол.

Магдалена пальцами ощупала нос Пави. Ноздри девушки были синеватого оттенка.

– Так что с вами случилось? Давайте, рассказывайте.

– Это все газ, – ответила Пави, – когда эльды его пустили, мы летели так низко над землей, что могли бы даже приземлиться. Я минут пятнадцать не понимала, где я и что со мной. И только благодаря чистому везению мы продолжали лететь. А когда мы очнулись, уже были так далеко, что даже потеряли из виду Каравельские горы. Чтобы прийти в себя, мы сели.

– Да, долго вам пришлось добираться обратно, – сказала Тамара.

– Мы решили не лететь через газ, – сказала Пави, – не знали, как далеко он успел распространиться.

Во время всего разговора Галина согласно кивала. Круги у нее под глазами выделялись, как черные синяки.

Катя подняла чашку.

– Вот мы и собрались вновь – все до единой. Мы правим ночью.

– Мы правим ночью, – прошептали остальные.

Все выпили, даже Тамара, хотя ее улыбка была печальной.

13

Наша стихия – ночь

Пора было идти спать. Надо постараться отдохнуть хоть пару часов, перед тем как опять встать и готовиться, а ночью их ждет очередное задание. Но когда пришел повар, чтобы заняться завтраком, они достали свои миски. Оля включила радио, и из репродуктора полился хрипловатый женский голос, напевавший одобренную властями джазовую композицию «Блюз заводских девчат». Ревна подошла к стулу у стены и ослабила ремешки на протезах, остальные по-быстрому очистили площадку для танцпола.

Катя устало вздохнула и опустилась рядом с ней.

– Не танцуешь? – спросила у нее Ревна.

– Минутку обожду. Что ты думаешь вот по этому поводу?

Катя открыла бювар и вынула верхний лист бумаги. На нем была изображена девушка с резким профилем – носом, глазами и подбородком Ревны. На ветру развевалась прядка ее волос, выбившаяся из-под шлема авиатора. Поднятые на шлем очки закоптились, стекла на них треснули, но глаза горели решимостью. Луну перекрывала надпись: НАША СТИХИЯ – НОЧЬ. В самом низу Катя с помощью трафарета написала: ЖЕНЩИНЫ СОЮЗА ЛЕТАЮТ РАДИ ВАС.

– Я думаю послать этот рисунок в Комитет общественной морали, – сказала она.

– С моим лицом?

– Если ты, конечно, не против. – ответила Катя. – Мне нравится твой нос, он у тебя хоть и острый, но маленький.

Ревна потерла свой нос. «Совершенно обычный», – подумала она и улыбнулась.

Она представила плакат со своим профилем у входа на завод, где на него ежедневно будет глядеть миссис Родойя, или на фонарных столбах на улице у ее дома. И сама удивилась, до чего ей понравилась эта мысль. Хотя и не думала, что Комитет по общественной морали действительно его одобрит.

– Здорово у тебя получилось.

В столовую на завтрак стали подтягиваться парни. Увидев танцующих Олю с Надей, они столпились у порога и подозрительно на них уставились. К одному из них, стоявшему впереди, подошла Ася. Парень нервно улыбнулся, но последовал за ней на танцпол.

Катя зевнула и сказала:

– Когда придет тот брюнет, который ухлестывал за Линне, дай мне знать.

И она прислонилась к стене и закрыла глаза. Танцпол постепенно заполнялся парами. Одни девушки танцевали друг с другом, другие вытаскивали парней. Тамара поглядывала на них, сидя в сторонке и потягивая чай, словно она не командор, а снисходительная тетушка. Линне стояла рядом с ней и изучала танцпол с таким видом, словно он представлял собой проблему.

– Прошу прощения, мисс.

Ревна подняла глаза и увидела перед собой голубую звезду на груди, обтянутой серебристой тканью. У нее в жилах застыла кровь.

– Да, я вас слушаю.

О боже… Нет-нет, никакого бога, яростно поправилась она, стараясь повернуть мысли в другом направлении. Неужели они арестуют ее сейчас, когда ей выдалась такая удачная ночь?

Перед ней стоял скаровец-блондин, тот, что постоянно улыбался. Его рот и сейчас растянулся до ушей, и, хотя желтые глаза парня ее нервировали, сама улыбка казалась доброй. По телу девушки прокатилась новая волна страха. Если он пришел не арестовать ее, то почему вообще заговорил? Может, что-то случилось с мамой? Или с папой? Все прекрасно знали, что в тюрьме Колшек отнюдь не рай. Сколько человек умерли там, служа Союзу, который никогда в жизни не предавали.

Он протянул руку.

– Могу я попросить вас оказать мне честь и принять приглашение на следующий танец?

– Что?

– Потанцевать со мной. Я понимаю, вы устали, но если вы откажетесь, мне придется дефилировать по танцполу в обнимку с Досторовым, а он танцует как бык. И примерно так же воняет.

С этими словами он улыбнулся, приглашая ее посмеяться вместе с ним.

Второго скаровца нигде не было видно. Вполне возможно, он пригласил одну из девушек на танец и сразу после этого повел на допрос. Все остальные либо кружили на танцполе, либо разговаривали. Тамара с Магдаленой разглядывали перчатку из живого металла. Линне стаскивала куртку. На них смотрела одна только Катя – расширенными от ужаса глазами.

– Э-э-э… Я не захватила ноги для танцев.

Они остались под той повозкой.

– Ничего, я вам помогу.

Он начал расстегивать китель. Под ним оказалась простая коричневая рубашка, в точности как у других рекрутов. Ревна и сама толком не знала, чего ожидала – может, парадного военного мундира? – но ничего особенного так и не увидела.

«Ты даже понятия не имеешь, как мне помочь», – хотела сказать она. Но отказывать скаровцам не принято.

Она закатала штанины, продемонстрировав во всей красе свои протезы. Может, он почувствует себя неловко и передумает? Затем, не торопясь, затянула на них ремешки, потерла лодыжки и тщательно подогнала живой металл, хотя от его прикосновения натруженной коже было больно. Потом встала и скривилась. Однако Таннов никуда не уходил и смотрел так, словно все утро только о том и мечтал, чтобы с ней станцевать. Может вот так, в танце, он и препроводит ее в камеру, а потом на восемь часов предоставит слово своему ножу?

Парень снял перчатки. У него оказались теплые, сухие руки. Ревна с трудом удержалась от соблазна вытереть о штанины влажные ладони.

Когда они двинулись к танцполу, перед ними расступились. Теперь они привлекали внимание, хотя ей было все равно. «Дыши, иди», – приказала она себе. Протезы дрожали. «Держись прямо».

Переливы саксофона задали новый, энергичный ритм. До несчастного случая она танцевала благодаря не столько умению, сколько энтузиазму. Но сейчас у нее не было даже его.

Таннов положил ей на талию руку и повел в танце.

– Если не ошибаюсь, вас зовут Ревной?

Она закашлялась и ответила, стараясь вложить в голос толику уверенности:

– Да.

При взгляде на него у девушки кружилась голова. Он немного напоминал ей цыпленка. Ревна закусила губу, изо всех сил стараясь не выпустить рвущийся наружу истеричный смех.

– Откуда вы?

А то ты не знаешь.

– Из Таммина.

– Промышленный город. Я столько времени провел в ваших паланкинах, что иногда мне кажется, будто у меня на заднице отпечаталась надпись: «Изготовлено в форпосте Таммин и его окрестностях».

Когда она поморщилась, он добавил:

– Простите за грубость.

– Да нет, все в порядке.

– А вот я никогда не был в Таммине. Там красиво?

На этот вопрос ей полагалось ответить утвердительно. Но если скаровцы способны чуять ложь, о чем говорили все кому не лень, то этот наверняка уже знал, какие чувства она питает к этому городу.

– Я думаю, что по сравнению с вашей родиной там невообразимо скучно.

– У вас в Таммине семья? – развивал он свое наступление.

У Ревны по спине побежал холодок. О танце пора было забыть; вот где ей надо было следить за каждым своим шагом.

– Мама и сестра. Защитники Союза, – поспешно и не без доли агрессии добавила она, хотя он, должно быть, знал это и без нее.

Как и то, каким образом они вернули себе этот статус.

– А отца, стало быть, нет.

В его тоне содержался вопрос или ей только показалось? Ревна не хотела добровольно выкладывать сведения о своей семье. Однако молчание казалось ей убийственным. Если не ответить ему, он может подумать, что она что-то скрывает. Можно ли вообще об этом говорить, не возбуждая подозрений?

– Мой отец предатель, – наконец сказала она самым суровым голосом, на какой только была способна, надеясь, что Таннов решит, будто причиной тому было презрение, а не глубокая печаль, – мы о нем стараемся не вспоминать.

В ее голове все громче и громче кричал голос: «И кто теперь предатель?!»

– Понятно.

Это слово он произнес нейтральным тоном, но его рука при этом напряглась, а ладонь сильнее сдавила ей талию. Этому скаровцу, вероятно, удалось бы переломить ее, всего лишь сжав пальцами.

– Измену важно искоренить до того, как она распространится по всему фамильному древу.

У Ревны вновь вспотели руки. Ей захотелось оттолкнуть его. Оттолкнуть, сказать все, что она думает, и разрубить этот гордиев узел. Но он по-прежнему улыбался, мило и беззаботно, и ни одна живая душа не заподозрила бы, что с ней что-то не так.

Ревна набралась храбрости и бросила взгляд на Тамару. Та по-прежнему была поглощена разговором с Магдаленой. Скорее всего, она знала. Ей не от кого ждать спасения.

– В протоколе ареста говорится, что я ни в чем не виновна. Если хотите, я могу взять у Тамары радио и связаться с Таммином, чтобы документы прислали сюда.

Она старалась говорить небрежно, но на слове документы у нее дрогнул голос.

– Полагаете, в этом есть необходимость? – спросил он.

Еще один вопрос с подвохом. И чем дольше она будет подыскивать слова, чтобы ему ответить, тем подозрительнее ему покажется ее поведение.

Не успела она придумать ничего путного, как песня закончилась. Таннов слегка ей поклонился.

Когда он ее выпустил, она споткнулась и пошатнулась, ей вдруг стало холодно.

– Вы доставили мне истинное удовольствие, мисс Рошена.

– Взаимно, – ответила она, – то есть…

Он повел ее к двери – как она заметила, мимо Линне. Ей показалось, что та посмотрела на нее каким-то странным взглядом. В чем, собственно, дело? Что это было – обычный разговор или же допрос?

– Мне нужно выкурить сигарету, – сказал Таннов.

– Сейчас, – ответила Линне и потянулась к своей куртке, лежавшей на столе.

Нервы Ревны вновь натянулись. Сначала этот скаровец привязался к ней самой, теперь вот к ее штурману. Она сомневалась, что в разговоре с Линне он тоже станет расспрашивать ее о семье. Скорее станет задавать вопросы о ней, Ревне. Насколько Ревна хорошо летает? О чем говорит, сидя в кабине?

Таннов пошел за своим кителем. Для Ревны это был единственный шанс перемолвиться словом с Линне, пока он не вернулся.

– Ты с Тамарой разговаривала?

– О чем? – спросила Линне, набросила на плечи куртку и поморщилась от ее запаха.

– Тебе все так же хочется летать с другой напарницей?

– А тебе? – задала ей встречный вопрос Линне.

И что ей еще было сказать? «Теперь уже нет» было бы ложью, очевидной любому. А «да» могло бы стать одним из пунктов в протоколе допроса, который потом напишет скаровец.

Ревне не нравилась Линне. Та смотрела ей в лицо, но при этом видела только ее ноги. Хотя прошлой ночью они друг другу помогли. И даже если сейчас ей в затылок дышит Таннов, работать с ней в паре все же лучше, чем куковать одной на земле.

– Я хочу летать.

– Я тоже. И не хочу, чтобы Пави сажала меня на оккупированную эльдами территорию.

Линне бросила в сторону Пави и Галины полный скепсиса взгляд.

– А Катин последний полет ты видела? Я думала, она врежется прямо в склон горы.

Штурман на миг умолкла, хмуро глядя на Катю. Та дождалась брюнета, оказывавшего знаки внимания Линне, и повела его танцевать.

– Вообще-то я могла бы и остаться с тобой.

В этом была вся Линне. Привилегированная и жалкая, как сказала о ней Магдалена. Но она не сдаст Ревну только потому, что та ей не нравится.

Прогресс.

* * *

Линне с Танновым вышли под утреннее, все больше светлеющее небо. Облака разошлись в стороны, и теперь сверху медленно сыпались снежинки, запечатлевая на шинелях свои поцелуи и мягко опускаясь на волосы. Она вдыхала холодный, свежий воздух. Над Интелгардом слишком долго висела вонь от экспериментов инженеров.

– А где Досторов? – спросила она.

Перед ними, резко притормозив, остановился механический гонец и открыл чашеобразную верхнюю крышку. Таннов вытащил оттуда записку, прочел и тут же сжег ее, сверкнув искрой, а когда бумага обуглилась, бросил ее в снег.

– Да здесь он, – сказал он.

Затем выудил из кармана портсигар, вытащил из него две сигареты, прикурил и протянул одну из них Линне. Потом приложил к гонцу ладонь, еще раз полыхнул искрами и отпустил.

– Пойдем?

– Что, не хотят с тобой говорить? – спросила Линне.

– Со мной еще куда ни шло, но вот обо мне… я очень сомневаюсь, – ответил он, подставляя Линне локоток.

Она его оттолкнула. Что это он начинает? Они пошли дальше.

– Ты меня удивил, уйдя с танцев так рано.

– Я просто собирал важную для меня информацию. Когда закончу свои дела, может, еще вернусь.

Он замолчал. Линне тяжеловесность его молчания озадачила.

– Твоя напарница весьма мила.

Наблюдая за их танцем, Линне гадала, какую игру он затеял.

– Полагаю, да. А тебе что за дело? Почему ты о ней спрашиваешь?

Потому что он скаровец, вот почему. Таннов предпочел не отвечать и лишь выдохнул голубоватый клуб дыма.

– Ревна Рошена, – задумчиво произнес он, когда они миновали последнее здание и направились к ограде части.

– Ты у нас прямо крутой детектив и тайный агент, – фыркнула Линне, – неужели обязательно было приглашать на танец девушку, чтобы узнать ее имя?

Улыбку Таннова она не столько увидела, сколько услышала.

– Мне кажется, ты ревнуешь, что я танцевал не с тобой, а с ней, – сказал он.

По ее руке вниз к ладони пробежала цепочка искр. Она спрятала их за спину, чтобы он не увидел, как засветились кончики ее пальцев.

– Ну да. Боги восстанут на своих Божественных территориях и всех нас спасут.

Улыбка из его голоса тут же исчезла.

– Не говори так, – сказал он, пыхнув кисловатым дымом, – даже в шутку.

«И что ты сделаешь? Сдашь меня?» – внутренне поморщилась Линне.

Произносить эти слова вслух она не собиралась. На тот случай, если ответ на ее вопрос будет положительным.

– На этой базе я не единственный офицер Особого контрразведывательного отряда.

– Ну да, только вот у Досторова с юмором получше, чем у тебя.

Она подумала, что после ее слов Таннов опять улыбнется, но он только покачал головой.

– Ты каждый вечер проходишь мимо агентов и даже ничего не подозреваешь. Не все из нас носят эти красивые мундиры.

Он схватил ее за плечо и с силой сжал его пальцами в перчатке.

– Береги себя, Линне.

Не успела она больше ничего сказать, как Таннов углядел что-то вдалеке, откозырял и зашагал к воротам. Линне пошла за ним.

Между внутренней оградой и внешними оборонительными укреплениями присел на корточки длинный тюремный транспорт. Его ноги дрожали в стылом утреннем воздухе. Возле него стоял Досторов, попыхивая сигаретой, задумчиво поглаживая бок паланкина и любуясь восходом солнца. Рядом с ним на водительском сиденье развалилась, помахивая хвостом, огромная, белая в пятнах кошка. Взглядом больших янтарных глаз она встретила Линне, когда та вслед за Танновым вышла за ворота. Затем повернула голову к Досторову и тот, в свою очередь, тоже посмотрел на Линне.

– Она в курсе, – сказал Таннов, – так что не тупи.

До Линне не раз доходили слухи, но ей еще не доводилось видеть скаровцев в другом облике. Это было похоже… вообще-то на кошку. На кошку, которая зевнула, продемонстрировав клыки длиной с человеческий мизинец.

Досторов пожал плечами.

– Решай сам, тебе же отвечать, – сказал он.

Затем повернулся к Линне и добавил:

– На твоем месте я не стал бы выдавать армейские секреты.

Во дает, а! Она уже открыла было рот, собираясь сказать Досторову, что в жизни не подозревала в нем такого юмориста, но у нее в ушах все еще звучало предупреждение «Не говори так». Теперь они были скаровцы. А скаровцы должны были внушать уважение, страх и требовали повиновения. Начнем с того, что ей вообще не полагается здесь быть, причем совсем не из-за каких-то идиотских «армейских секретов».

Таннов поглядел на дрожавший паланкин и нахмурился.

– Он вообще может двигаться в таком состоянии?

– Естественно, – ответил Досторов, – нас засек один из их Небесных коней и немножко зацепил своим огнем. Но по мере вашего продвижения на север он будет постепенно приходить в себя.

– Но мы же можем вызвать механика, чтобы он его осмотрел, – сказал Таннов.

– Мы выбились из графика, – возразил Досторов, – и поэтому теперь…

Тут уже Таннов предостерегающе посмотрел на товарища. «Что-то изменилось», – подумала Линне. И Таннов не хотел сообщать ей, что именно.

Скаровец отвел Линне от паланкина.

– Ты теперь на все задания будешь летать с мисс Рошеной?

С чего бы это такой интерес к ее пилоту?

– Пока да.

– Линне, тебе лучше держаться от нее подальше, – сказал Таннов.

Я не обуза, а человек.

– Она отличный пилот. И отличный солдат. И если уж на то пошло, то летать может не хуже других. По крайней мере, лучше Кати и Пави.

Затылок Линне обожгла досада. Она заставила себя посмотреть Таннову в глаза.

– Мне повезло летать именно с ней, а не с кем-то еще.

Таннов, казалось, не обратил внимания на ее слова. Он посмотрел сначала на Досторова, потом перевел взгляд на скаровца, принявшего облик кошки.

– Отец Рошены отбывает пожизненное наказание в тюрьме Колшек.

Колшек, ледяной остров-тюрьма. Тамошние узники вкалывали как каторжные в земляных шахтах, выдавая на-гора живой металл, в котором так отчаянно нуждался Союз, чтобы выиграть войну.

– Это невозможно. Тогда ее низвели бы до ранга гражданки второго сорта.

А граждане второго сорта не служат в армии.

– Или же, – добавила она, отчаянно желая, чтобы ее предположение, так или иначе, оказалось правдой, – она чем-то заслужила восстановление в правах.

В правах граждан второго сорта восстанавливали лишь за исключительно мужественные поступки и самопожертвование. И если Ревне это удалось, то она имеет право начать все сначала.

– Статус Защитника Союза она получила только благодаря пребыванию здесь, – мягко сказал Таннов, – а восстановление в правах ей лично выхлопотала Тамара Зима.

В его глазах сверкнуло презрение.

Линне нервно сглотнула.

– Я доверяю решениям моего командира, – сказала она, уверенная, что если это и ложь, то только наполовину.

– Лучше бы ты доверяла мне. Отец Рошены предал Союз. Чему он ее учил до ареста? Если ее уличат в измене, я не хочу, чтобы она потянула за собой и тебя.

– Но кто-то же должен летать с ней в паре штурманом.

– Только не ты.

Он попытался посмотреть ей в глаза, но она не знала, что он в них искал.

– Почему это? – спросила Линне, страшась его ответа.

– Магию Узора узаконили лишь на время войны, – сказал Таннов, – Зима говорит, что узлы, которые вы завязываете, не остаются навсегда. А что, если это не так? Она говорит вам, что вы ограждены от всех неприятностей, но это не совсем так. Девушку вроде Ревны могут арестовать в любую минуту. Так что ты дружбу с ней особо не води.

– Я сама буду решать, с кем мне летать, – ляпнула Линне, не успев хорошенько подумать.

Большая белая кошка с силой ударила хвостом. Досторов вытащил изо рта сигарету, посмотрел на Таннова и вопросительно поднял бровь. Тот задвигал челюстями – точно так же, как в те минуты, когда Кослен сообщал ему что-нибудь такое, чего он совершенно не желал слышать.

Они спорили. Причем так, чтобы она не могла их услышать.

Значит, слухи о телепатии были правдой.

Следить за их пререканиями Линне не могла, но при этом доподлинно знала две вещи. Во-первых, парни почти наверняка говорили о ней. А во-вторых, это была еще одна стена, отделившая ее друзей от тех ребят, которыми они когда-то были. От сослуживцев, о которых она заботилась не один год.

Но они по-прежнему оставались Досторовым и Танновым, и Линне не могла просто так от них отказаться.

– Восемь успешных боевых вылетов, – сказала она, – можешь меня поздравить.

На какой-то миг она подумала, что они продолжают свой спор, игнорируя ее. Затем Таннов сказал:

– Поздравляю.

И отвернулся.

Но в его голосе Линне не заметила особой искренности. Когда Досторов сделал шаг, намереваясь уйти, Таннов схватил его за руку и выбил из пальцев товарища сигарету.

– Ты чего? – начал было он, однако тут же его взгляд потух, будто глаза захлопнулись ставнями.

Он пошел за Танновым, задержавшись только, чтобы бросить ей через плечо:

– Мои поздравления, Алексей.

Линне даже не подумала его поправлять.

* * *

Она видела, как Таннов с Досторовым прошли в кабинет Зимы. Ей не нужна была телепатия, чтобы догадаться, что они собирались там делать. Таннов, вполне возможно, полагал, что таким образом он ей помогает. Снег мел прямо в лицо, она съежилась и втянула плечи. Не надо ей больше с ним курить. Он только увеличивал пропасть между нею и девушками из полка ночных бомбардировщиков, а кроме них у нее больше никого не осталось – может, на счастье, а может, и на беду.

Она переместилась ближе к кабинету. Хотя его стены были тонкими и хлипкими, изнутри до ее слуха долетал лишь невнятный гул. Интересно, Таннов действительно может приказать Зиме поменять ей напарницу? Линне будет выглядеть сущей фигляршей и, опять же, останется одна.

«Паршивая идея», – подумала она. Никакого плана у нее не было. Она не могла постучать, но прижаться ухом к двери было бы еще хуже. Можно прятаться до тех пор, пока Таннов с Досторовым не уйдут, но это сработает только в том случае, если они ее не заметят. А если уйти сейчас, то потом можно и не найти в себе мужества вернуться.

Дверь распахнулась, и парни вышли. Увидев ее с порога, Таннов остановился. Затем покачал головой и прошел мимо, не проронив ни слова. Досторов уже вытащил сигарету. Раньше Линне никогда его не боялась, но теперь, подняв глаза на широкие плечи и мускулистые руки скаровца, невольно заметила, что это уже не тот костлявый мальчишка, который зачислял ее в полк.

– Ты бы вела себя поосторожнее, – произнес он, – отец ведь не может уберечь тебя от всех неприятностей.

Не успела она придумать, что на это ответить, как он уже ушел.

В кабинете командора Линне оказалась, толком даже не заметив, как ее туда принесли ноги. Тамара Зима сидела за столом, перед ней лежал чистый лист бумаги, пальцы сжимала ручку.

– О чем они с вами говорили? – спросила Линне.

Когда Зима ее заметила, морщины на ее лице стали глубже.

– К тебе это не имеет никакого отношения, – ответила она голосом холоднее стылого воздуха.

– А если бы имело, вы бы мне сказали?

Зима плотно сжала губы и гневно раздула ноздри.

– Что ты себе позволяешь, Линне?

– Они говорили о Ревне?

Зима с такой силой хлопнула ладонью по столу, что разбрызгала по бумаге чернила.

– Я не желаю ничего слушать! Только не сегодня. И не хочу, чтобы ты спрашивала меня о том, чего не имеешь никакого права знать. У меня нет ни малейшего желания выслушивать требования дать тебе другого пилота, равно как и твои жалобы на однополчан. Единственное, что я готова сейчас от тебя услышать, это пожелание доброй ночи. Это понятно?

В этот момент Линне заметила то, чего не увидела раньше, в волнении ворвавшись в кабинет командора. У Зимы были красные глаза. На краю стола лежал грязный носовой платок. Явно стряслась беда. Что-то на редкость скверное, чего Тамара не могла изменить.

– Доброй ночи, сэр! – сказала она и как можно быстрее выскочила на улицу.

Вдали, на краю поля, виднелся паланкин, а рядом с ним две фигуры. Прищурившись в тусклом свете зари, Линне увидела, что одна из них пришла в движение, двигаясь все быстрее и быстрее. Намного быстрее, чем человек. Потом четыре конечности слились в одно смутное пятно, которое исчезло за деревьями, окружавшими базу.

В присутствии Таннова рот надо было держать на замке. Теперь, когда Линне проснется, она узнает, что Ревна арестована, ей будет не с кем летать и она больше не поднимется в воздух. И навсегда останется доносчицей, запросто болтавшей со скаровцами.

Но когда Линне днем продрала глаза, она увидела, что Ревна крепко спит в своей постели. Не было Пави с Галиной.

14

Цена победы

Когда полк узнал, что вновь лишился Пави и Галины, ликование от первого успешно выполненного боевого задания тут же сошло на нет. Ночные бомбардировщицы теперь разговаривали редко, чаще всего нерешительным шепотом, будто опасаясь, что вот-вот откуда-нибудь выпрыгнет человек в серебристой шинели и арестует их за бунтарское поведение.

Ревна с Катей складывали в казарме грязное белье для стирки, когда вошла Надя и вполголоса произнесла:

– Это наверняка они.

Слова «скаровцы» не произносил никто – на тот случай, если кто-то из агентов мог их услышать или за углом прятался механический гонец. Ревна не стала бы исключать такую возможность.

– Ближайшее исправительное учреждение у нас в Эпонаре.

Катя вытащила нитку с иголкой и принялась чинить обтрепавшийся Надин обшлаг.

– Туда добираться три часа плюс три часа обратно. Если нигде не останавливаться.

– Пави с Галиной могли отправить с особым заданием, – сказала Ревна.

– Их аэроплан стоит на поле, – возразила Надя, – а все знают, что они заблудились над вражеской территорией. Таковы правила. Стоит тебе попасть в расположение противника, как ты тут же становишься изменником… Черт!

Это Катя уколола ее иголкой.

Потом, даже не подумав извиниться, сказала:

– И с ними так обошлись за то, что они рисковали жизнью? Тогда какой во всем этом смысл?

Ревна несколько мгновений не сводила с нее глаз. К какому типу девушек Союза в действительности принадлежит Катя? А к какому она сама, Ревна?

К хорошему. Пока ее семья в полной безопасности, она – добропорядочная девушка Союза.

– Союз не ошибается.

Голубые глаза Кати наполнились болью.

– Не ошибается, – сказала она, – конечно же нет.

Когда пробило девять склянок и они пришли на инструктаж, Тамара об этом говорить отказалась.

– Пави с Галиной надо немного отдохнуть, – сказала она, – их отвезли в лучший госпиталь Эпонара.

Эпонар. Как удобно – буквально под рукой.

– А теперь, солдаты, хочу обратить внимание, что вам поручено особое задание.

В ее тоне прозвучали нотки, заставившие девушек сесть немного прямее. Прошлой ночью они чуть было не прорвались к Гореве. Так зачем тогда останавливаться?

Тамара пробежала глазами напечатанную на машинке страницу.

– Эльда начала наступление на западном фронте, и командование затребовало в поддержку обороняющимся все свободные военно-воздушные силы. Мы должны помочь и обеспечить воинам безопасность. В первую очередь вы должны помешать эльдам воспользоваться предприятиями, которые нашим войскам пришлось сдать в силу необходимости. Вторая ваша цель сводится к выведению из строя любой крупной военной техники врага. Ориентироваться будете по сигналам флажками и ракетам. Не пытайтесь вступать в схватку с летательными аппаратами эльдов, особенно с Драконами, и уж тем более в одиночку. Если они попытаются навязать вам бой – отходите.

Девушки посмотрели на нее широко распахнутыми от изумления глазами. Катя медленно подняла руку.

– Я не поняла, – сказала она, повысив на последнем слове тон, будто задавая вопрос.

Неужели это именно то, о чем они подумали?

Зима отложила бумагу в сторону и сказала:

– Мне это тоже не нравится. Но операцией руководит командующий Курчик, а в его приказе об этом сказано предельно ясно. Вместе со своими авиаторами он будет направлять все ваши действия. Я с нашими инженерами буду координировать их с земли, поэтому слушайте их, когда будете возвращаться, чтобы пополнить боекомплекты. Не забывайте, что вы мне обещали. И помните, чего я от вас требую. Услышав приказ, вы обязаны его выполнять. Это понятно?

– Да! – воскликнули они хором, хотя и несколько вразнобой.

– Вот и отлично, – ответила Тамара и посмотрела на часы, – удачи вам, леди. Утром надеюсь увидеть всех вас вновь целыми и невредимыми. Штурманам подойти ко мне с планами полетов.

Увидев, как все ринулись к выходу, Ревна начала поправлять протезы. Она покачала головой, когда Магдалена предложила помочь ей дойти до аэроплана. Линне, не дожидаясь ее, поспешно ушла, прижимая к груди полетный план. Ревна старалась дышать глубоко и сохранять спокойствие.

Пави и Галина… Сдать в силу необходимости. Не забывайте, что вы мне обещали. Нет, думать об этом сейчас было нельзя – о том, где они сейчас оказались, о том, что с ними случилось, о том, не будет ли следующей она сама. История Пави и Галины еще раз доказывала, насколько хрупким было ее собственное положение. От того, что она таким бессердечным тоном говорила с тем скаровцем об отце, ее до сих пор жгло чувство вины. Но его память она предала лишь ради мамы и Лайфы.

Надо было дальше рваться вперед, продолжая выполнять приказы Союза.

Приладив ноги, Ревна по хрустящему снегу зашагала к своей Стрекозе. А когда подошла ближе, чуть было не развернулась и не пошла назад в кабинет к Тамаре. Линне и Магдалена стояли под правым крылом и сверлили друг друга злобными взглядами. На снегу лежала бомба.

– Ты еще будешь меня учить? – прошипела Магдалена. – Лучше своим делом займись!

– Я, по крайней мере, доказала, что свою работу делать могу. А что, если эта бомба упадет на полпути к цели или ударится об аэроплан на вираже?

– Если она сразит тебя, то это, в известном смысле, для нас будет победой!

Мир вокруг застыл.

– Это уже за гранью, – тихо произнесла Линне.

– Вот и отлично. Иди, пожалуйся на меня Тамаре. Твои скаровцы найдут меня в лаборатории.

Магдалена нагнулась, схватила бомбу, легко ее подняла и подвесила к бомбодержателю. Та со щелчком вошла в паз. Затем инженер с гордым видом подошла к Ревне.

– Ненавижу ее, – сказала она, – ненавижу и всегда буду ненавидеть. А сегодня больше, чем когда-либо.

– Что…

– Возвращайся целой и невредимой, – бросила Магдалена через плечо и ушла, тяжело ступая ногами.

Ревна схватилась за нить Узора и забросила себя в кабину.

– И что теперь? – сказала она, сунув руки в полетные перчатки и побарабанив пальцами.

– О чем это ты? – спросила Линне, теребя в руке половинку вытащенной из портсигара сигареты.

В ее голосе сквозило показное безразличие.

Может, Ревне лучше обо всем позабыть? Сейчас следовало сосредоточиться на полете, а по возвращении домой у нее в любом случае будет возможность выслушать версию Магдалены.

– Что у вас произошло?

– От ее паршивого настроения у кобылы молоко свернулось бы еще в вымени. Сегодня все психуют, но она – это просто ужас.

Ревна опустила на глаза очки.

– Я с ней поговорю.

– Я и сама себя в обиду не дам, – возразила Линне, сделала затяжку, вздохнула и погасила окурок.

– Мы – команда. И должны работать вместе.

– Я же сказала, что сама разберусь, – ответила Линне, забралась в кабину и с размаху опустилась на сиденье, ударив коленками в спинку сиденья Ревны.

Интересно, как она будет разбираться? Подаст рапорт Тамаре? Пожалуется Таннову?

– Включай двигатель, – пробурчала Ревна, стараясь сосредоточиться на радостном ощущении пробуждающейся Стрекозы.

Они приготовились к взлету. Их молчание сгустилось до такой степени, что Ревна, казалось, могла повернуть голову и откусить от него кусочек. Но вместо этого решила его нарушить.

– Как думаешь, что на самом деле случилось с Пави и Галиной?

– А почему ты решила, что мне это известно?

От слов Линне позвоночник Ревны прострелило холодом до самой поясницы.

Потому что твои единственные друзья – шпионы.

– Потому что ты умная и сообразительная.

– Я знаю то же, что и все. И если ты поступила служить в армию, чтобы стать ее неотъемлемой частью, а не ходить за Зимой, как маленький утенок, то должна понимать – таков закон. Если попала на вражескую территорию, должна объяснить, где была и что там делала.

– Они же ремонтировали аэроплан, – сказала Ревна.

– Тогда им не о чем беспокоиться в Эпонаре.

Скаровцы найдут, чем их побеспокоить и за что наказать. Если Линне этого не понимала, то либо она глупа, либо была у них в кармане. В любом случае у Ревны не было никакого желания дальше это обсуждать.

Они помолчали – пока Тамара с поля не подала им команду. Затем, накренившись, поднялись в воздух.

– Ладно. Куда летим?

– В лес Телташа, – ответила Линне.

В груди у Ревны всколыхнулся страх.

– Это же черт знает где.

Практически у ворот дома.

– Мне хватит сил долететь туда и вернуться обратно. А у тебя?

– Любой другой на твоем месте во мне не сомневался бы, – прошептала Ревна. – Но только не ты.

– Я уже говорила тебе: я знаю, что ты умеешь летать.

Ревна расслышала в тоне Линне желание защититься, и через двигатель Стрекозы ощутила дерганое биение ее сердца.

Они легли на курс и старались держаться ближе к хребту Марышкой до тех пор, пока горы не уступили место холмам, а равнины Интелгарда – березовому лесу Телташа. Под ними светилась его бело-серебристая листва, скрывая своим переливчатым пологом землю. Сильный ветер разогнал на небе все облака, явив яркий полумесяц, и Ревне, чтобы не сбиться с пути, все время приходилось вносить коррективы.

После вчерашних боевых вылетов в горах воздух широких просторов нес с собой освобождение, но легкое ощущение свободы, охватившее Ревну, наталкивалось на многократно усилившуюся хмурость Линне. И все же по сравнению с предыдущими полетами ее искры вели себя спокойнее, и Ревна старалась не думать о напарнице. Пока они в воздухе, мировые проблемы ее не касались.

Землю внизу решительно пересекала извилистая, черная лента реки Толги, разбухшей от тяжелого снега. Ревна могла разглядеть, как в непосредственной близости от нее искажался Узор, следуя ее руслу и образуя небольшие узелки в тех местах, где над камнями шуршала вода. Звезды у них над головой тоже сошлись в широкую реку, разделившую пополам ночное небо. На горизонте тусклым зеленым светом мерцало северное сияние. Ревна подняла глаза наверх, пытаясь увидеть созвездия, которые так любила Лайфа. По окончании войны она, может, прокатит ее на аэроплане, чтобы сестренка смогла оказаться ближе к звездам.

Лес уступил место степи, и деревья поредели, обнажив покрывало из хрустящего снега. Его ровную белизну нарушали лишь цепочки следов, оставленные рысями, лисами да зайцами.

Время от времени Ревна видела следы побольше, оставленные когтями какой-то огромной кошки, края которых отливали магией.

Первые признаки войны появились двадцать минут спустя: темные, грязные пятна в тех местах, где землю вытоптали солдаты. Ревне в нос ударил резкий запах серы. Вскоре они увидели первые развалины, искореженные железные полосы и брусья, брошенные ранцы и осколки, в которых отражались вспышки света.

Затем они увидели трупы.

Ни одна живая душа не позаботилась о том, чтобы придать им пристойный вид. Они лежали в снежных сугробах, забрызганных чем-то темным, столь же уродливые, что и валявшийся вокруг мусор. С вывернутыми конечностями, с опущенными в снег лицами. У некоторых головы были повернуты вбок или смотрели в небо, они лежали с раскинутыми руками, словно в свой последний момент пытались объять что-то необъятное. В свете луны Ревна видела фрагменты черепов и суставов. Фрагменты частей тела. Она не могла с уверенностью сказать, где кончались человеческие тела и начинались машины. И понятия не имела, оплакивать их или радоваться, что они уже умерли.

Чем дольше они летели над этой полосой, тем шире она становилась. Металлические фрагменты обретали форму и смысл, превращаясь в нижние половины электромагнитных пушек, насекомоподобные ноги паланкинов и боевых жуков или же в странные, грациозные боевые машины эльдов, которые Ревна раньше никогда не видела. Некоторые из них все еще содрогались, судя по всему, в ужасе предсмертной агонии. Трупы множились, под ними чернела грязь, словно сама земля выступила на поверхность, чтобы принять участие в сражении. Воздух зажужжал от появившихся на горизонте Небесных коней – маленьких пчелок, рассыпающих вокруг огонь. Все сильнее становился запах дыма, все туманнее делалась местность.

Внизу что-то двигалось. Длинные кошачьи тела преодолевали сугробы, сбивались в стаи и неслись к линии фронта, оставляя на снегу мерцающие отпечатки когтей.

Ревна уже собралась было на них показать, обратив внимание Линне, но в этот момент увидела надвигавшиеся с запада темные тени, скачущие по земле. Это были собаки – столь же странные, как мелькавшие внизу кошки. Псы подняли головы, завыли, и в один миг две стаи превратились в спутанный, рычащий и плюющийся клубок тел.

– Что это? – спросила она.

– Скаровцы, – ответила Линне, – с нашей и с их стороны.

От ее интонации Ревну бросило в дрожь.

– Смотри.

Горизонт озарился багрянцем. Дым, рассыпаясь, затягивал звезды тонкой пеленой. Совсем недалеко отсюда располагался Таммин.

Окружающий мир просветлел, будто превратившись в яркое утро, а когда они подлетели ближе, пожар уже раскинулся на многие километры. Ревна представила золотисто-красный рубец, марширующий через линию фронта и толкающий эльдов вперед. Стрекоза, сопереживая ей, клюнула носом. Божественных территорий, на которые претендовала Эльда, поблизости не было даже в помине.

Ревна глотнула дыма и тут же им подавилась. Ветер гнал их на север, и, если подняться выше, им, возможно, удастся избежать худшего. Но как тогда разглядеть сигналы, подаваемые Курчиком и его людьми?

Впереди замаячила тень. Аэроплан содрогнулся в воздухе от рева. Из дыма вынырнула челюсть размером со Стрекозу и тут же разомкнула пасть. На долю секунды Ревна подумала, что пасть будет усеяна острыми, как ножи, зубами, готовыми вот-вот сомкнуться на их крохотном аэропланчике из дерева и холстины. Но там было пусто и гладко, только в задней части холодного горла, в трубе, клубился красный шар.

Огонь. Ревна схватилась за ближайшую нить Узора и изо всех сил дернула на себя. Стрекозу подбросило вверх. Ее плечи вжались в пилотскую клетку, Линне вскрикнула, двигатель тут же заглох. Где-то под ними полыхнула струя огня, и Ревну окатило волной жара. Узор вокруг них тут же ярко запылал, поглощая избыточные искры Дракона. Ревна потащила их в обратную петлю.

– Тяга! – крикнула она, ввинчиваясь в небо.

– Твою мать! – вопила Линне.

Щеку Ревны опалило жаром. Она бросила аэроплан влево. Стрекоза выровнялась. Внизу, в переменчивых клубах дыма легко парил длинный, темный силуэт.

Их первый Дракон.

Она подняла летательный аппарат еще выше, стараясь одновременно глубоко дышать, избегая дыма, и унять гулкое биение сердца. «Не пытайтесь вступать в схватку с летательными аппаратами эльдов», – сказала им Тамара. А что, если этот Дракон бросится за ними в погоню? Из груди Ревны вырвался истеричный смешок. Стрекоза вздрогнула, будто собиралась вот-вот развалиться на части. Линне выругалась.

– Ты что, без брани вообще не можешь? – спросила Ревна.

Линне с отвращением фыркнула.

– А ты по-другому можешь летать?

Но они ведь остались живы, разве нет?

– Я…

– Ложись обратно на курс, надо сбросить боезапасы.

Когда они подобрались ближе, сквозь красный туман пробились первые звуки битвы. За пеленой дыма внизу копошились силуэты. Справа по борту дыбились массивные стены форта Таммин, по которым муравьями сновали люди.

Ох, Таммин. Он окрасился в красные, золотистые и черные цвета, скучные серые дома расцвечивались полосами копоти и языками оранжевого дыма. Ровного пульса – лязга, грохота и гула, наделявших город сердцем, – не было слышно. Это мерное биение она ощущала всю свою жизнь, будто часы. Теперь время остановилось, и Таммин умер.

– Давай туда, – показала Линне, дернув Ревну за воротник.

На стене форпоста стоял парень, кажется, даже моложе их, и сжимал в руках пару грязных флажков. В каждом движении его тела Ревна явственно видела панику. Он им просемафорил, а когда они пролетели над ним, нырнул куда-то вниз.

– Куда летим? – спросила Ревна.

И услышала в голосе Линне мрачную озадаченность.

– Я… Надо вернуться обратно… Он, наверное, ошибся.

А может, все дело в том, что Линне толком не умеет читать подаваемые флажками знаки?

– В этом дыму очень трудно что-нибудь разглядеть, – ответила Ревна, стараясь, чтобы это прозвучало не раздраженно, а сочувственно.

Замешательство Линне тут же сменилось холодным презрением.

– Я отлично его разглядела. Он просто неправильно нам просемафорил.

Ревна развернула аэроплан. Мир под ними был черно-красным. По ходу боя оттенки без конца менялись, всюду вспыхивали все новые и новые очаги огня. Перед тем, как пойти в наступление, эльды наверняка сбросили зажигательные бомбы. Она представила бомбоубежища, битком набитые заводскими рабочими. В тесноте, зато в безопасности. Об этом сейчас думать не надо…

– Ревна, – окликнула ее Линне.

Пилот сосредоточилась и легла обратно на курс.

С мамой и Лайфой все будет в порядке. Бомбоубежища для того и предназначены. Ее полк защитит Таммин, а после выполнения сегодняшнего боевого задания она обязательно напишет им письмо. Ночные бомбардировщицы явились сюда защищать, а не размышлять. И Ревна полетела обратно в сторону сигнальщика с флажками.

– Сделай еще один заход, – сказала Линне, не пытаясь скрыть изумления.

Воздух в Стрекозе звенел от охватившего ее смятения.

– Даже я разглядела, что он дважды просемафорил нам одно и то же, – сказала Ревна.

– Ну что ж, значит, он ошибся.

– А если нет?

– Он велит нам сбросить бомбы на форпост, – отозвался в переговорной трубе суровый, неумолимый голос Линне.

– Что? – Ревна с силой сжала металлические пальцы Стрекозы.

В аэроплане тут же стало холодно.

– Этого не может быть.

– Наконец-то ты со мной хоть в чем-то согласилась.

Она подумала о заводе, о пропагандистских плакатах – порванных, почерневших, пузырившихся волдырями. Подумала об искореженном живом металле, переполненном паникой и болью. Подумала о своем объятом пламенем доме.

– Ты просто неправильно поняла сигналы.

Стрекоза дернулась вперед, получив от Линне заряд злых искр.

– Я хорошо разбираюсь в сигналах флажками.

– Значит, он сам что-то перепутал. Не понял, что происходит. А что другие девушки?

Оставшуюся часть полка дым разметал в разные стороны. Поди теперь узнай.

Линне на миг охватила нерешительность. Но когда она заговорила, голос у нее больше не дрожал – как и искры.

– Находим в расположении эльдов цель получше, сбрасываем бомбы и возвращаемся на базу.

– Давай тогда сбросим их прямо сейчас.

– Нет, так нельзя, это расточительство.

Линне сказала так не потому, что хотела, чтобы Ревна почувствовала себя трусихой. Ревна это понимала, и от этого разозлилась еще больше. Пилот предлагала все, что попадалось им на глаза, пока Линне не согласилась вмешаться в стычку между солдатами Союза и паланкинами Эльды. Они прожгли дыру в боевой машине под ними и сорвали шквал одобрительных возгласов от парней Союза.

Затем повернули на восток, и Линне добавила тяги. Ревна подалась вперед, словно это могло ускорить аэроплан. Пора было возвращаться в Интелгард. Она была обязана рассказать Тамаре об ошибке.

Свет, краски и грохот отступили. Воздух стал легким, их постепенно окружила тишина. Они пролетели над лесом Телташа и опять над рекой Толгой, настолько разбухшей от талой воды, что Ревна могла без труда расслышать ее пресыщенный рокот.

Пилот сосредоточилась на дыхании Линне, постоянно напоминая себе, что в этом мире она не одна. Стараясь думать о чем угодно, только не о Таммине. Только не о тех, кого она там знала, кого любила и кто, возможно, был уже мертв.

Приземлившись в Интелгарде, они увидели, что Тамара нервно расхаживает по полю. Она чеканила шаг, словно топтала ногами врага, лежащего на земле. Когда Линне сбросила тягу, она побежала к ним. Жужжание Стрекозы стихло, пилотская клетка на груди разошлась достаточно для того, чтобы Ревна могла перегнуться через борт кабины.

К аэроплану с зажигательной бомбой в руках ринулась Магдалена. Ее лицо было бледнее снега. Не проронив ни слова, она прошмыгнула мимо Линне и нырнула под крыло по правому борту.

– Магдалена!

Ревна хотела рассказать ей о Таммине. Но инженер даже не подняла на нее глаза.

Тамара исходила яростью.

– У меня на связи командующий Курчик. Он утверждает, что отдал вам недвусмысленный приказ, который никто из вас, девушки, так и не выполнил.

Недвусмысленный приказ? Ревна вспомнила мальчишку, неистово сигналящего им флажками с рушившейся стены.

Тамара злобно мазнула по ней глазами и перевела взгляд на штурманское сидение.

– Ты что, не умеешь читать сигналы?

На мгновение повисла тишина. Затем Линне холодным, резким голосом бросила:

– Умею, сэр.

– Ты в этом уверена?

– Вы сами меня экзаменовали, сэр.

– По словам Курчика, вы отказались бомбить указанную цель и использовали боезапасы впустую.

– Вы хотите сказать, что форпост… – начала было Ревна.

Тамара с такой силой врезала кулаком по боку кабины, что в жилах Ревны тут же застыла кровь.

– Поступая на службу, вы обязались выполнять приказы. А потом еще дважды – сначала, когда приступили к подготовке, потом по ее окончании. Но теперь каждая из вас возомнила, что лучше понимает тактику ведения войны, чем наше высшее командование, да? Из-за вас всех пилотов полка теперь будут считать глупыми и ненадежными. Гесовец прав – разве можно выиграть войну с такими солдатами, как вы?

Мама. Лайфа. В ее голове наперегонки скакали мысли, но слова во рту обращались в пепел. Линне, впервые в жизни, тоже потеряла дар речи.

Ревна не могла оторвать взгляд от приборной доски, но все же почувствовала, как к ним подошла Магдалена и положила на борт кабины руку. Ревна потянулась вперед и сжала ее, вложив в этот жест все, что могла.

– Вы не можете приказать нам…

Вы не можете приказать нам сжечь дотла собственный дом.

– Захватив Таммин, эльды получат доступ к нашим крупнейшим военным заводам и окрестным пахотным землям.

– Но это наш дом! – вставила слово Магдалена.

– Это цель! – прорычала Тамара. – Враг не должен захватить город. Любой ценой.

– Но нам положено защищать Союз! – добавила Ревна.

– Вам положено выполнять приказы! – завопила Тамара.

Она дрожала каждой клеточкой своего тела – а может, это просто в глазах Ревны дрожали слезы.

– Пожалуйста, командор, – произнесла Линне.

Произнесла не злобно. Не холодно, не сухо и совсем не как Линне. В ее голосе слышалось только опустошение.

Тамара с такой силой схватилась за борт кабины, что Ревна ощутила сквозь живой металл силу ее пальцев.

– Тебя, Золонова, не спрашивают, тебе приказывают. Не желаешь делать свою работу – проваливай в свой столичный дворец, твое место займет кто-нибудь другой.

Все замолчали.

– Ну так что? – спросила Тамара, разводя в стороны руки.

– Мы выполним приказ, мэм, – прошептала Ревна.

Тамара глубоко вздохнула. Затем еще раз. Потом повернулась к Магдалене и сказала:

– Возвращайся к своим обязанностям. Если мне придется поднять этот вопрос опять, вы будете наказаны за неподчинение командиру. А теперь прекратите тратить попусту ночное время.

Она тяжелой поступью двинулась к краю поля, где от нее врассыпную бросилась стайка инженеров.

В свете фонаря блестело лицо Магдалены.

– П-п-прямой п-п-приказ Курчика, – запинаясь, произнесла она сквозь слезы, – уничтожить форпост Таммин. Снести каждое здание. Сжечь все поля с посевами.

Ее слова молотом ударяли по сердцу Ревны.

– Нет, – сказала она.

– Все, – прошептала Магдалена. – Возвращайся целой и невредимой.

* * *

И они действительно сожгли все. Начали с уцелевших заводов и разнесли их до последнего кирпичика, круша вдребезги стекла и прожигая дыры в оборудовании. Смотрели, как взлетали на воздух корпуса, ровняли с землей здания в радиусе квартала от них. Сбрасывали бомбы Союза на дома Союза, руками солдат Союза и под присмотром союзного бога.

В огне, мраке и дыму Ревна потеряла счет разрушенным ими объектам. Видела каркас завода по производству паланкинов, на котором когда-то работала, остовы канцелярии комиссариата и городского муниципалитета. Видела зияющий кратер уничтоженного бомбоубежища и отвернулась от него, когда они пролетали мимо. Если не заметила тел, значит, ей и знать не надо. Канцелярий больше не было, догорали богатые особняки. Дома у самых стен форпоста обрушились еще после первой бомбардировки. Стояли не разбомбленными только жилые кварталы рабочих.

Дома под ними тянулись рядами, словно игрушечные. У Ревны дрожали руки. Стрекоза пульсировала тошнотой. Мимо них пролетела Елена, и в следующий миг в крыше дома внизу образовалась дыра, вспыхнув красно-оранжевым пламенем. С нее слезами в разные стороны брызнула черепица. Город кричал от боли, как агонизирующий зверь.

– Ревна, – сказала Линне.

Пилот едва ее слышала. Ее мозг словно перестал фунционировать.

– Ты должна выйти на линию огня.

Один за другим начали рушиться дома.

Дым стал плотнее и рванул вверх, чтобы их проглотить. Но Ревна увидела внизу выстоявший маленький домик. Береза перед ним протянула вперед обнаженные руки, будто в молитве.

– Мы должны. Иначе Тамара нас просто вышвырнет.

Сердце Ревны билось гулко и быстро. Ты проклята, ты проклята.

Над ее плечом нервно повисла рука Линне.

– Ревна… – еще раз позвала та.

Узор обернул их своими шелковыми нитями, которые спутались в узлы, когда они повернули. Линне вырубила двигатель, и Ревна бросила аэроплан вниз в идеальном пике. Штурман сбросила бомбы и включила тягу. Они улетели. Ревна не обернулась.

* * *

Они совершали вылеты до тех пор, пока не разрушили до основания весь город. Затем Магдалена подвесила бомбы с жидким огнем, и они отправились поливать им пахотные земли, кормившие Ревну всю ее жизнь. Мир вокруг них трещал и ревел – весь, без остатка. Вонь сожженной травы и корней, сладкий аромат горевших яблочных садов смешивались с запахом плавящейся стали. А за ними Ревна явственно ощутила другой, резкий душок – едкий, густой, отдающий мясом, медью и мускусом – смрад горелой плоти и обугленных внутренностей.

Она не желала думать обо всем этом зловонии. Вообще не хотела обо всем этом размышлять.

Пилоты совершали вылеты до тех пор, пока небо на востоке не стало светлее, чем на западе. Когда Магдалена подбежала к ним с пустыми руками, Ревна поняла, что эта ночь наконец подошла к концу.

После того, как Линне выключила двигатель, она тяжело осела на своем сиденье. Не хотела не то что двигаться, но даже вытянуть ноги. Могла бы даже уснуть прямо в кабине, потому что ей было все равно. Только она не хотела спать. Не хотела видеть свои сны.

Линне за спиной шмыгнула носом. Ревна повернула к ней голову, насколько позволяло сиденье. Линне пошарила в карманах, нашла платок и громко высморкалась. Она плакала.

Затем перехватила ее взгляд.

– Этой ночью мы сделали гнусное дело.

Это наверняка были самые добрые слова, которые ей приходилось слышать от Линне. И Ревна ответила на них единственной фразой, которая у нее была:

– Таммин был моим домом.

Однако Таммин был важным и для Союза городом, и сдали его только в силу необходимости. В приказах об этом говорилось прямо.

Линне отстегнула ремни и ухватилась за спинку сиденья Ревны, чтобы подняться.

– Мне очень жаль, – сказала она, и ее голос прозвучал искренне, – я шла в армию совсем не для этого.

Когда Ревна наконец выдернула себя из кабины, внизу ее уже ждали Линне с Магдаленой. Они подхватили ее под руки и втроем заковыляли прочь.

– Поверить не могу…

Магдалена словно не знала, как закончить фразу.

– Это был наш долг, – сказала Ревна.

Эти слова словно прокручивались в ее сердце ножом.

Линне открыла рот и тут же закрыла. Открыла опять.

– Ты сегодня здорово летала.

– Да, – едва слышно прошептала Ревна.

Она действительно летала здорово. В конце концов, именно этого от нее требовал Союз. И она отдавала то, что было нужно Союзу.

15

Вера и преданность

Направляясь в бар, Линне на ходу снимала перчатки и потирала замерзший нос. Плевать на их идиотские правила. И притворяться этой ночью никакого желания не было. Часть ее выгорела и погибла под тем неустанным валом огня. Да и лица она почти не чувствовала.

Близился рассвет, и бар почти пустовал. Лишь в углу пристроилась пара авиаторов с горячими чашками в руках. Когда она вошла, они подняли брови, но, встретив злобный взгляд, тут же отвернулись.

Солдат за барной стойкой не проявил доброжелательности.

– Вы бывали здесь раньше, – сказал он, вытащив стакан и плеснув себе на палец рома из сахарной свеклы, – поэтому правила знаете.

– Я заплачу по двойному тарифу, – сказала она.

– Дело не в этом.

– И что вам сделают? Сошлют на рудники? Отправят бомбить родной дом?

В горле встал ком, слова она не произносила, а выплевывала. Только не здесь. Плакать больше нельзя, тем более в этом баре. Она прикусила язык и не разжимала зубы до тех пор, пока в глазах не прошло жжение.

– Налей мне чего-нибудь.

Он налил. Может, из уважения, может, из жалости, может, что-то понял. Она видела, как бармен плеснул ей в чашку порцию янтарного напитка и долил доверху чая. Когда Линне протянула ему банкноту в десять крон, он ее не взял.

– Это просто чай, договорились? – сказал он и подмигнул.

Да, парень явно ее пожалел.

– Бери, – сказала Линне, – внесешь на мой счет.

Доброта в его взгляде погасла, уголки губ опустились вниз.

– Отец знает, что ты так много пьешь?

Интересно, что сказал бы родитель, узнав, что они уничтожили своих? Он не мог не знать. Пусть даже он не одобрял эту стратегию лично, но наверняка слышал о ней по радиосвязи. Его это тяготило или же минувшая ночь была для него совершенно обычной? В конечном итоге, он ведь каждый день принимает подобные решения.

В полном изнеможении Линне опустилась за столик в углу. Когда к коже стала понемногу возвращаться чувствительность, нос защипало. Тихо играло радио, напевая в этот ранний утренний час какой-то любовный мотивчик. Ей страшно хотелось пнуть радиоприемник, отправив его лететь через всю комнату.

Напротив кто-то устроился.

– Отвали, – сказала она.

– Трудная выдалась ночка, – заметил Таннов.

Линне не видела, как он вошел, но напиток в руках у него уже был – ром из сахарной свеклы без всякого чая.

– Я слышал по радио сводки.

– До того, как допрашивал Пави с Галиной, или после?

Таннов поднял руки, словно пытаясь себя защитить.

– Пави и Галина проходят курс реабилитации в замечательном госпитале. И наверняка совсем скоро к вам присоединятся.

– Будем надеяться.

– Я не виноват в том, что в Союзе такие законы, Линне. Этих девушек не было пять часов. Ты бы их на моем месте отпустила?

Ей никогда не быть на его месте.

– Чего ты от меня хочешь?

– Судя по виду, тебе пришлось туго.

Его широко распахнутые глаза казались такими честными и невинными. Может, именно так он вытягивал из людей тайны? Именно так уговорил ее с ним прогуливаться.

– Глядя на тебя, можно сделать два вывода. Во-первых, тебе нужна выпивка, и ее ты смогла раздобыть, а во-вторых, тебе нужен друг, которого у тебя нет.

– Ну ты и скотина, – не удержалась Линне.

– Хочешь сказать, что все девушки полка выстроились в очередь у входа в этот бар, чтобы с тобой поговорить? Когда я минуту назад переступал порог, там никого не было. – произнес он, и в его голосе зазвучали резкие нотки.

Линне отхлебнула чая. А когда поставила чашку обратно, он уже надел на лицо свое обычное нейтральное выражение.

– Посиди со мной немного, – сказал он, – я тебя не убью.

Не зная, что на это ответить, она промолчала, осушила чашку и подвинула к нему.

– Я открыла у бармена счет.

– Таскаться сюда – скверная привычка, уж поверь мне на слово, – сказал он.

Но все же захватил ее чашку, взял свою и направился к барной стойке. Бармен наклонился, чтобы посмотреть на нее через плечо Таннова, но если у него и были какие-то серьезные возражения, он не стал высказывать их представителю печально известного Контрразведывательного отряда.

Когда Таннов вернулся, она взяла протянутую им чашку, обхватила ее руками и подалась вперед, чтобы немного погреть над паром лицо. Покалывание в носу пошло на спад. Ей показалось или фирменная улыбка Таннова действительно была вымученной?

– А ты бы так сделал? – спросила она. – Разбомбил бы Таммин?

Улыбка на его лице поблекла.

– Разумеется, – ответил он, – приказ есть приказ.

Это в нем ответил скаровец. Прежний Таннов не стал бы так опрометчиво отвечать. Но Линне видела, как неуверенно он смотрел в свою чашку, какими большими глотками пил из нее ром. Его янтарные глаза были широко открыты, выражение его лица было серьезно и в высшей степени непроницаемо.

– Может, нас обманули, – не ослабляла она напор, – может, мы опять дали маху.

Таннов покачал головой, и на его лицо вновь вернулась грустная улыбка. Он протянул ладонь, чтобы взять ее за руку. Линне отстранилась, но он, казалось, ничего не заметил.

– У Эльды и так уже есть огромное преимущество – Драконы и Небесные кони. Стоит им захватить наши действующие заводы в непосредственной близости от фронта, как они тут же начнут бесперебойно доставлять боеприпасы на передовую. И тогда война для нас наверняка будет окончена. Так что это было правильное решение.

Нет, ей это казалось совсем неправильным. Но если высказать подобную мысль вслух, ее могут счесть предательницей, поэтому Линне предпочла оставить это мнение при себе.

– Никто не станет винить тебя за твои сомнения, – произнес Таннов.

Он правда так думает? Неужели его протянутая рука и самый что ни на есть искренний взгляд суть сплошное притворство?

– Как это не станет! А командующий Курчик? – спросила она.

– Возможно, – согласился он.

– Зима тоже.

– Она бы тоже не сразу решилась на такое. И именно поэтому так яростно на вас набросилась.

– А еще меня может винить Ревна.

Эти слова она произнесла почти про себя, по крайней мере достаточно тихо, чтобы их заглушило радио. Почти. Таннов поднес чашку к губам.

– Ты по-прежнему летаешь с ней в паре?

– А с кем мне еще летать?

Она поставила чашку на стол. Чай в ней все равно уже остыл. В голове гудел алкоголь, от действия которого она все больше приходила в раздражение.

– И какое тебе вообще до этого дело?

– Я тебе уже говорил.

Он поднялся взять себе еще одну порцию спиртного.

Ревна должна ее винить. Ведь именно Линне отказалась понимать команды сигнальщика и навлекла на их головы неприятности. Потому как даже представить не могла, чтобы ей могли отдать подобный приказ. Ей вспомнились выжженные поля и обгоревшие дома, которые ее сухопутный полк встречал на своем пути, завершив одну битву и тут же начиная другую. Она знала, что Эльда уничтожает земли ее Союза. Но что, если все эти разрушения были запланированы их собственными генералами, в том числе и ее отцом?

У Союза на все есть причины, напомнила она себе. Курчик не был идиотом, раз получил командование над ридданскими степями.

ВЕРА И ПРЕДАННОСТЬ ДО САМОЙ СМЕРТИ, как призывают плакаты. И армия – не место, где задают вопросы.

Таннов вновь скользнул на стул напротив нее, держа в руках две чашки с янтарным ромом.

– У меня тост, – резко бросил он, скривив губы в жалком подобии улыбки.

– За что?

– За будущего Героя Союза. Ты делаешь то, что должна делать.

Линне с трудом подавила желание изобразить непристойный жест. Они чокнулись чашечками и выпили. Ром воспламенившимся керосином обжег пищевод до самого низа. Линне помассировала горло и сосредоточила взгляд на Таннове, дожидаясь, когда у нее перестанет кружиться голова.

– Да, я делаю то, что должна, – произнесла она, хотя совсем не была в этом уверена.

– Я в тебя верю. И ты это знаешь, ведь правда?

Он улыбался все той же горькой улыбкой. Его глаза сверкали лихорадочным блеском.

– Когда-то мы с тобой говорили, что вместе станем Героями Союза. Тебе по-прежнему это под силу.

Линне прижала к пустой чашке большой палец, оставив на ней свой отпечаток.

– Конечно, под силу, почему бы и нет?

Она с трудом сдержалась, чтобы не спросить: «А тебе?»

– Ты не очень осторожна, – он постучал ладонью по столу, – и продвинулась так далеко только потому, что у тебя отец генерал.

– Помнится, один самоуверенный офицер Контрразведывательного отряда сказал мне: «Тебе нужно только одно – убедить полковника допустить нас к полетам».

И вы только посмотрите, как все замечательно обернулось.

– А еще тебе нужно и далее оставаться на хорошем счету у командования, – добавил он.

– Я и так на хорошем счету.

– До тех пор, пока этому не начнет мешать твой пилот.

Очертания фигуры Таннова в ее глазах то обретали резкость, то расплывались. Она явно промахнулась с дозой, но никак не могла понять, то ли недобрала, то ли хватила лишку.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Она не выполнила приказ. И надерзила командиру.

– Откуда ты знаешь, что говорил мой пилот?

– Я знаю все, Линне, – сказал Таннов и подался вперед. – Для карьеры в армии это не лучший старт. Ты что, хочешь пойти ко дну вместе с ней?

«Вера и преданность», – подумала Линне.

– Она там жила. Как бы ты поступил на ее месте?

– Убил бы собственную мать, но не дал бы эльдам ее схватить. Почему то же самое не сделала и Рошена?

Он опять откинулся на спинку стула.

– Подумай об этом. Ее отец осужден по политической статье. И в вашем отряде она появилась только потому, что хотела стереть преступное прошлое своей семьи. Она может тысячу раз публично осудить отца, но я все равно ей не верю. Она ненавидит нас. Ненавидит Союз. Может, жаждет мести, может, желает в этой войне победы эльдам. Так или иначе, но эта девушка не на нашей стороне.

– Но ведь она действительно разбомбила свой собственный город, – заметила Линне.

– Только из-за угрозы дисциплинарного взыскания.

Линне посмотрела Таннову в лицо, пытаясь увидеть в нем хоть какие-то признаки сострадания. А он и правда стал другим.

– Если ты так в этом уверен, то почему не арестуешь ее?

Его лицо тут же превратилось в неприступную маску, суровую и незнакомую.

– Понятно, значит, не можешь, – догадалась она, – надо полагать, Пави с Галиной нарушили правила, но Ревна ничего такого не сделала.

И командор Зима встала на ее защиту.

– Пока ничего такого не сделала, – сказал Таннов, – это лишь вопрос времени. Не подставляйся. Не надо рисковать своей жизнью и карьерой ради человека, который даже не хочет с тобой летать.

Вера и преданность. Она может или верить в своего пилота, или сохранить преданность Союзу. Но то и другое вместе – нет.

* * *

Ревне надо было поспать. В комнате девушек уснули немногие. Остальные, ровно дыша, тихо лежали и только делали вид, что спят. Во мраке клубились тени – всполохи огня, обезглавленные люди, опустевшие дома. Мозг изводил картинами пережитого. Крики, взрывы, гулкое биение крови в ушах. Она представила маму и Лайфу, их конечности, опаленные искрами Драконов и Стрекоз. Сначала из-за нее забрали отца. А теперь от ее руки умерли остальные члены семьи. И все это ради блага Союза.

«Это неправда, – сказала она себе, – они не погибли». Но если мама с сестренкой были…

Она может получить благодарственное письмо, восхваляющее их последние подвиги. А может не получить ничего.

Ревну пробила дрожь. Она ненавидела Союз и все, что он с ней сделал. Ненавидела внушаемые им ложные надежды. Обещание лучшей жизни в обмен на ее покорность. Отец, возможно, уже мертв, но до этого никому нет дела. Мама с Лайфой, наверное, погребены под обломками Таммина, и до этого тоже никому нет дела. Никому не будет дела, если она пожертвует своей жизнью, семьей, всем, что у нее есть.

Нет, должно быть что-то, что она может сделать. Она отодвинулась к краю кровати, нащупала протезы, натянула на культи носки с застежками и прикрепила ноги. Может быть, они – последнее, что осталось от ее семьи. Но продолжать мучиться мыслями об этом Ревна больше не могла, поэтому схватила письменные принадлежности и как можно тише направилась к двери.

Когда они под утро приземлились, шел снег, и теперь вокруг лежало чистое белое покрывало, скованное хрустящей коркой льда. Доски кто-то посыпал солью. Потом ей придется очень тщательно почистить протезы. Они ненавидели соль. Девушка ступала очень осторожно, скрипя пальцами по снегу и дробя под собой лед.

Столовая была пуста, только на кухне мыл кастрюлю скучающий повар. Ревна рухнула на ближайший стул. И даже не заметила, что за ней следом вошел другой человек – пока рядом не села Линне.

– Не спится?

Ну конечно. Кроме ее штурмана, действительно, быть здесь больше некому. От Линне пахло чем-то терпким и приторным, будто она перед этим выпивала. Ревна смерила ее самым презрительным и злобным взглядом, на какой была способна.

– Куда там.

На миг маска с лица Линне исчезла, мелькнула мимолетная, горькая улыбка. Взор ее был ясен, голос тверд, хотя от нее и несло дешевой выпивкой.

– Понятно. Значит, думаешь о семье.

– Откуда тебе знать, о чем я думаю…

О базе, об армии, ну и, конечно же, о семье. А может, и о тебе.

– Чаю хочешь? – спросила Линне и встала, не дожидаясь ответа.

Со временем, вероятно, ей будет легче завести друзей. Но когда Ревна увидела, как Линне стоит напротив повара, скрестив руки, у нее внутри что-то вспыхнуло и закипело. Генеральская дочь всегда поступала по-своему. Никогда никого не благодарила, никогда не училась у других. Хотя могла бы – обращаться с окружающими так же, как они обращаются с ней.

Говорить с Линне Ревне не обязательно. У нее были другие дела. Она вытащила письменные принадлежности и положила на стол чистый лист кремовой бумаги. А когда принялась точить складным ножом карандаш, обнаружила, что пальцы едва ее слушаются.

Как обращаться в письме к человеку, которого, может, уже нет в живых?

Ненаписанное письмо может стать сущим проклятием. А любая записанная мысль может навредить. Но не писать вообще означало, что письмо так никогда и не будет отправлено. И тогда она, возможно, никогда не узнает, живы мама с Лайфой или нет.

В смятении она царапала слова. Линне с громким стуком поставила рядом с ней чашку.

– Извини, – пробормотала Ревна, хотя сама не знала, за что просит прощения.

Ревна подняла чашку и сделала глоток. Холодный чай омыл ее горло.

– Повар сказал, что горячий чай будет только на завтрак, не раньше, – объяснила Линне, отпив из своей чашки и скорчив гримасу.

Ревна отодвинула чашку и опустила глаза на бумагу.

Дорогая мамочка!

Надеюсь, у вас с Лайфой все в порядке. Я…

Она смяла лист и швырнула его в сторону. Как ей только в голову пришло писать близким такую бездушную чушь? Они заслуживали большего, и она знала, что может лучше. Ревна достала еще один лист бумаги и предприняла новую попытку.

Дорогая мама!

Я слышала о том, что случилось с Таммином. Надеюсь, вы смогли укрыться в бомбоубежище для Защитников Союза. Я очень по вам скучаю, дела идут хорошо и…

Она вновь остановилась. Потому что перешла от чуши к неприкрытой лжи. Ревна представила, как мама сжимает письмо обоженными пальцами, отчаянно хватаясь за надежду, что ее маленькая девочка спасет положение.

Линне вытащила расидиновую сигарету.

– Да, это нелегко.

В ее устах эти слова прозвучали слишком холодно, будто она хотела о чем-нибудь непринужденно поболтать, попыхивая сигаретой. Ее взгляд был прикован к карандашу пилота.

Рука Ревны судорожно дернулась к бумаге, она смяла и этот лист.

– Ты что, читаешь мое письмо?

На последнем слове у нее перехватило дыхание, и она чуть не подавилась собственной яростью.

Девушки скрестили взгляды. И Ревна впервые увидела в глазах штурмана что-то вроде печали или сострадания. Да, Линне ее не понимала, но она осознавала, что произошла трагедия.

– Там была… там сейчас вся твоя семья?

– Те, кто остался, – ответила Ревна.

В подробности ей вдаваться не хотелось, да и Линне больше не спрашивала – лишь подняла смятые листы бумаги и разгладила их.

– В старом полку мне не раз приходилось такое видеть, – сказала она, – если у тебя закончится бумага, тебе придется обращаться с докладом, чтобы получить новую, а на это может уйти несколько недель. Так что для черновиков лучше использовать эти. Когда будешь готова, возьмешь чистый лист и напишешь набело.

Ревна взяла листы и развернула их мятые края. В голове промелькнуло воспоминание о том, как Лайфа каждое утро натягивала на голову одеяло, когда мама отдергивала шторы светомаскировки. Как мама пекла булочки в форме кошачьих мордочек. Как папа, высокий и широкоплечий, с тонкими отвертками в руках, прилаживал ей протезы. Теперь все эти образы нахлынули на нее, сплетенные с мерзким запахом огня и пепла, дыма и плавящегося металла.

Карандаш царапал бумагу, не спрашивая у мозга разрешения.

В ушах взвыл отчаянный голос Линне: «Он приказывает нам бомбить форпост». Скрежет гашетки, когда она сбросила вниз детище Магдалены. Ревна ощутила на себе всю тяжесть Союза, давившую на девушку до тех пор, пока из нее не вышел весь воздух, пока она не утратила способность на любые действия, кроме одного – подчинения. Нет, она не могла написать ничего – ничего, похожего на то, что ей нужно было сказать.

Ревна понятия не имела, сколько так просидела. Линне тоже никуда не уходила и продолжала потягивать чай с таким видом, будто ее окатили водой. Порог столовой переступали другие девушки, завтракали и уходили. Ревна не обращала на них внимания. Как и на тарелку с кашей, которую поставили рядом с ней.

– Ешь, – сказала Линне.

– Не хочу.

– Ешь, или я попрошу Зиме отстранить тебя от вечерних полетов.

– Не попросишь, – возразила Ревна, поднимая на нее глаза, – потому что тебе самой будет невыносимо оставаться на земле.

Однако теперь, когда ее отвлекли, запах каши тут же напомнил о пустом желудке. С момента ужина прошло сто лет. Мозг отяжелел, будто каждая строчка, начертанная карандашом, впихивала в черепушку по булыжнику. Ревна подвинула миску к себе.

– Вкусно, правда? – сказала Линне.

– Соли не хватает, – проворчала Ревна.

У Линне приподнялся уголок рта.

– Что это ты сегодня так добра ко мне? – с набитым ртом спросила Ревна.

– В каком смысле?

– Принесла чай. Потом завтрак. Сидишь тут со мной все время. Почему?

Линне открыла рот, чтобы ответить, и задумалась. Словно сначала прорепетировала слова в голове:

– Если бы прошлой ночью сожгли мой дом, я точно знаю, что бы сейчас делала.

– И что же? – спросила Ревна.

– Я бы кричала, – ответила она, – как внутри, в своей душе, так и в прямом смысле этого слова.

Ее взгляд метнулся в сторону и уткнулся в стол, она будто устыдилась своей искренности. Меж бровей девушки залегла складка.

Ревна проследила за ее взглядом. Два листа бумаги были до краев заполнены написанными ею словами. Большими буквами и маленькими, аккуратными и кривыми. Выходившими за поля, наползавшими друг на друга, плясавшими от волнения на странице. Одно и то же предложение, повторяемое снова, и снова, и снова.

Пожалуйста – не умирайте.

– Не обращай внимания, – сказала Ревна, – со мной все…

Сказать «все в порядке» она не смогла. Ей было плохо, и она сама это понимала. Все остальные тоже.

– Я вполне могу летать.

– Знаю, – сказала Линне, но как-то странно на нее посмотрела.

– Мне это необходимо.

Теперь, ночь за ночью, Ревна была бы рада видеть в огне что угодно, но только не Таммин. Она жаждала мести. Мести тому парню-идиоту, который семафорил им, мести оравшей на них Тамаре. Мести командующему Курчику, кем бы он там ни был, за то, что отдал такой приказ. И мести Союзу… Нет… Только не Союзу. Союзу теперь – не за что. Но тогда мести Эльде, выбравшей Таммин целью своего очередного похода. Эльде, засыпавшей бледно-голубую зиму сажей и пеплом.

– Я могу летать.

– Да верю я, верю, – ответила Линне.

* * *

Она, конечно же, ей не верила.

Линне выскочила из столовой, чуть не налетев на Катю с Еленой, которые как раз открывали дверь.

– Осторожнее! – рявкнула на нее Катя.

Елена раздраженно вздохнула.

Линне не хотела проявлять осторожность. Она хотела привести в порядок мысли в голове. Хотела верить своему пилоту. Хотела еще одну сигарету. А еще хотела с кем-нибудь поговорить. Только вот с кем?

Ревна была не в состоянии поддерживать беседу. А что скажет Таннов, она и так знала. Истина была где-то между ними двумя, но Линне понятия не имела, как ее ухватить. До трагедии с Таммином она доверяла Союзу, питая к нему ту самую веру и преданность, которых он от нее требовал. Горе Ревны было понятным, но разве должна была она дрогнуть, получив приказ разбомбить Таммин?

Но ведь ты тоже дрогнула. И, может статься, именно ты теперь предательница.

Линне сунула в рот сигарету и зажала в кулаке сноп искр. Она сохраняла веру. Сохраняла преданность. Доказывала это раньше и еще не раз докажет в будущем.

К Каравельским горам, громоздясь друг на друга, жались облака, над долинами со стоном носился ветер. Он хлестал ее в лицо и обвивал зимним шарфом шею. Его ледяного дыхания с лихвой хватило бы, чтобы вышибить из нее весь воздух.

Сквозь его завывания до слуха Линне донеслись едва слышные всхлипы. Столовую сбоку огибала цепочка следов от ботинок. «Нет», – подумала она. Нет, нет и нет. Она завернула за угол и чуть не налетела на скрючившуюся фигурку.

– Ох…

Линне только в самый последний момент сдержалась, чтобы не сказать «охренеть».

– Прости.

Магдалена казалась меньше и была несчастнее, чем Линне когда-либо ее видела. Она втянула голову в плечи и прижала к подбородку колени. Спутанные волосы девушки спадали на руки, от рыданий на веснушчатых щеках оставались грязные потеки.

– Я в порядке, – шмыгнула носом она.

По ее подбородку скатилась крупная слеза.

Магдалена тоже была из Таммина. Линне присела рядом с ней на землю, стараясь не думать о грязном пятне на форме, которое потом придется отстирывать.

– Тебе не обязательно быть в порядке.

Она затянулась сигаретой и задержала во рту кисловатый дым, будто обдумывая следующие слова.

– Ничего хуже я в этой жизни не делала.

Она могла сохранять преданность Союзу и признавать то, о чем она сейчас говорила. Когда-то эта война дала ей цель, надежду, друзей и наделила решимостью. Заполнила в ее душе каждую трещинку. Но теперь война сама дала трещину.

Магдалена подалась вперед. На миг Линне парализовала мысль о том, что девушка хочет, чтобы ее обняли. Но та лишь сделала глубокий вдох. Линне облегченно вздохнула и вытащила из заднего кармана портсигар.

– У тебя закончились?

– Ночью. Я не могла…

У Магдалены дрожали пальцы. Сигарета упала на землю.

Линне подняла ее и стряхнула снег. Потом прикурила, коснувшись снопом своих искр, и протянула инженеру.

– Ты не могла остановиться…

Когда-то с ней тоже было такое. После того, как Тридцать первый полк вынужден был отступить от Адовика, она думала, что без сигареты не сможет даже дышать.

– У тебя было много близких в Таммине?

Черт. Не было, а есть. Есть сейчас, понятно тебе?

– У меня там друзья.

Линне поморщилась. Друзья – это даже хуже. Она не желала смерти отцу, и не только потому, что в Союзе он был большой шишкой. Но она никогда не обменивалась с ним шутками. Никогда не вступала с ним в перепалку, не стреляла у него сигарет, не ходила вместе пропустить по стаканчику. Семьей, в которой она так нуждалась, долгих три года были ее друзья. А теперь единственными близкими стали пилот под подозрением да пара скаровцев.

– Не знаю, через что тебе сейчас приходится проходить, – призналась она, – зато знает Ревна. И ты должна ей помочь.

Магдалена покачала головой. На ресницах девушки застыли слезы, которые, стоило моргнуть, тут же покатились по лицу.

– Я так не могу. Мне нужно время, – сказала она, затягиваясь сигаретой. – Я должна собраться. Ей нужны сильные друзья.

В голове Линне снова и снова всплывали аккуратные буквы Ревны. Может, ей и правда нужен кто-нибудь сильный, кто сказал бы ей, что она делает все правильно? Или что делает все совсем неправильно. Или что это вообще не важно.

От стен столовой эхом разнесся мужской голос – глубокий и злой. За ним последовал глухой удар. Кто-то закричал. Магдалена вмиг вскочила, схватила Линне за руку и рывком поставила на ноги. Они метнулись к двери и ворвались внутрь.

В центре столовой стояли Ревна, Катя и несколько других девушек. Лицо Ревны цветом напоминало свежевыпавший снег, губы превратились в два кровоподтека, в глазах сверкали мрачные, наполненные ненавистью звезды. Она вытянула вперед ладони – чуть ли не в жесте мира. Все остальные в столовой не сводили с нее глаз.

У стены, скрючившись у ног друзей, лежал авиатор. Линне увидела симпатягу-осла, когда-то затеявшего соревнования по стрельбе, который в этот момент щупал у лежавшего товарища пульс.

Она в несколько стремительных шагов пересекла столовую.

– Что ты натворила?

Ревна отступила сначала на шаг, потом на два и рухнула на стул. Магдалена упала рядом с ней на колени и схватила подругу за руку. Пилот, казалось, ничего даже не заметила.

– Что произошло?

В голове Линне непрошеными гостями завибрировали слова Таннова. Предательство. Месть.

Ревна на нее даже не взглянула.

– Я сделала все, – прошептала она.

– Ревна, – сказала Магдалена, бросив на Линне предостерегающий взгляд, – все в порядке. Расскажи мне.

– Он назвал нас дезертирами… – сказала Катя и вытерла под глазом влажное пятно, хотя голос ее звучал звонко и сильно, – предателями…

– Я сделала все, о чем меня просили, – продолжила Ревна голосом уже несколько окрепшим, но все еще дрожавшим, – а что сделали вы?

– Да ты чокнутая, сука, – сказал симпатяга-осел.

За прошедшее время характер его ничуть не изменился.

– Ты же могла его убить!

Ревна перегнулась через Магдалену.

– И что? Союзу до тебя нет никакого дела…

– Замолчи! – взвизгнула Линне.

Ревна перевела на нее взгляд, и за пеленой смертельной тоски штурман разглядела в нем возмущение. Ревна думала, что Линне встала на сторону парней.

Магдалена обняла Ревну, будто пытаясь ее собой защитить. Та поморщилась. Она явно подошла к опасной черте, за которой маячило настоящее предательство.

Под дых Линне саданул ледяным кулаком страх. Пока Ревна еще ничего такого не сделала. Может, это и был тот предлог, которого ждал Таннов? Может, ему только того и надо было, чтобы она начала драться, отправив на больничную койку сослуживца и обливая грязью Союз? Любой из этих проступков в ее деле будет выглядеть скверно.

Вера и преданность. На нее, казалось, навалился неподъемной тяжестью воздух. Сохранить преданность Союзу означало предать Ревну. Но если она встанет на ее защиту, кто знает, что еще может натворить эта девушка в гневе?

Линне не знала, кто заслуживает ее доверия больше, но понимала другое – уничтожить себя она Ревне не позволит.

Парни склонились над упавшим авиатором.

– Он по-прежнему без сознания, – сказал симпатяга-осел.

– Тогда сделай хоть что-то полезное и доставь его в санчасть, – ответила Линне.

Она слишком устала, чтобы затевать еще один долбаный спор. Им всем надо было отдохнуть.

Симпатяга-осел дернул головой в сторону Ревны.

– А она?

– Ты ей не командуй, она у меня в подчинении, – ответила Линне.

На ее запястье сомкнулась Катина рука. Только не сейчас. Она попыталась ее стряхнуть, но девушка только усилила нажим.

– Не смей, – прошептала Катя.

Линне все так же смотрела парню в глаза.

– Иди помоги сослуживцу.

– Линне, – прошептала Катя, когда тот отвернулся, – не смей подавать об этом происшествии рапорт.

Когда лежавшего авиатора подняли, чтобы унести, он застонал.

Линне ссутулилась и сказала:

– Это моя работа.

– Черт с ней, с твоей работой. И черт с ними, с правилами. С Ревной может случиться беда.

Беда с ней уже случилась. И ложь ничего не исправит.

– Зима с Гесовцом все равно узнают, – сказала Линне, – все это видели.

А если попытаться Ревну прикрыть, это не выставит ее в невинном свете. Их главная надежда заключалась в том, чтобы Зима приняла решение до того, как скаровцы вообще об этом пронюхают. Линне пыталась не слушать тихий, нашептывающий ей голос: Я, как всегда, буду сохранять преданность. Дело ведь не в этом. Совсем не в этом.

– Это мой долг. Прости.

Рот Кати скривился в гримасе отвращения.

– Ну да, – сказала она, – все правильно.

Выбежав из столовой, Линне увидела вдали Таннова. И потом всю дорогу к кабинету командора Зимы чувствовала спиной его взгляд.

* * *

Перед происшествием в столовой по радио всю ночь передавали сводки. Обвинения, требования, гневные слова. Проводить различия между ночными и дневными бомбардировщиками никому и в голову не приходило. Они все принадлежали Сто сорок шестому полку. То обстоятельство, что их считали одним целым, не очень-то нравилось дневным бомбардировщикам, считавшим, что сослуживицы вредят их репутации. Когда парни собрались вместе в столовой, один из них вышел вперед и разразился в адрес девушек тирадой.

– Первый раз вижу, чтобы столько готовились, а потом так мало попадали в цель.

– Отстань ты от них, – тихо молвил его дружок.

Но было уже слишком поздно. От его язвительного тона Катя взвилась и пришла в ярость. Она перестала расчесывать пальцами свои длинные волосы и бросила на парня убийственный взгляд, которым могла бы гордиться даже Линне.

– Не хватало еще, чтобы нам читало лекции стадо воздушных «асов», которые только то и делают, что дрыхнут всю ночь.

– Ну ни хрена себе! Свою работу мы сделали. А если вам так хочется поиграть в дезертиров и предателей, то нас в это дело не вмешивайте, – сказал он и сжал кулаки, словно собираясь ринуться в драку.

Слово предатели налитым свинцом повисло в воздухе. Дружки парня бочком отошли в сторону – он остался один в центре комнаты.

– Мы не предатели, – сказала Катя.

– Но и не бойцы. Вы просто убогие, – насмешливо фыркнул он. – Валите домой.

Она среагировала из-за слова «домой». Дома больше не было. Он превратился в пустое место. И этот парень тоже был пустым местом. Ревна выбросила вперед кисть руки – с такой силой, что его хлестнуло нитью Узора. Ее конец угодил ему прямо по смазливому лицу и впечатал в стену.

Она не хотела так сильно ударять его. Хотя с другой стороны, если говорить откровенно, ей было наплевать.

* * *

Всех, кто был во время ссоры в столовой, вызвали к полковнику Гесовцу. Ревна вполуха слушала его напыщенную речь, которая ее совершенно не трогала. Когда он начинал исходить пеной изо рта, она представляла его в бою – схватившимся не с того конца за штык. В ее воображении он брызгал не слюной, а кровью. Его жизнь стоила столько же – то есть практически ничего, – как и жизнь солдата, которого она вмазала в стену. Разве не это имела в виду Тамара, когда сказала, что на войне нет таких, кем нельзя пожертвовать, будь то сама Ревна или жители Таммина? На войне нет ничего важнее самой войны. В ее душе поселилась пустота. И все вокруг больше не имело значения.

После устроенной всем выволочки Гесовец отправил бойцов Сто сорок шестого полка на летное поле драить аэропланы. Но Тамара позвала Ревну, Линне и Магдалену к себе в кабинет. Их троица протиснулась в дверь одновременно и замерла, сцепив за спиной руки.

Командир налила каждой из них чая. Над бледно-золотистой жидкостью в маленьких чашечках клубился пар. Двенадцать часов назад она набросилась на них, в ярости стуча кулаком по стенке кабины, а теперь держалась так, будто ничего не случилось.

– Вы будете рады узнать, что Людович во время вашей потасовки не получил серьезных повреждений, – сказала она.

– Людович… – эхом отозвалась Ревна.

– Рядовой, из которого ты вышибла дух. Насколько я понимаю, полностью потеряв самообладание, – добавила Зима.

Да, она все поняла правильно. Но Людович это заслужил. Он тоже был не важнее этой войны. И не должен был относиться к ней, как к недоразумению. Особенно после минувшей ночи.

– Я знаю, Таммин для всех стал суровым испытанием. И двоих из вас я встретила именно там, не так ли? – продолжала Тамара.

– Так точно, мэм, – ответила Магдалена, сжав подруге руку.

Ощущение пустоты в Ревне пропорола тонкая щепка тревоги.

– Я понимаю, почему вы этой ночью поначалу отказались выполнять приказ. И почему утром проявили столь крутой нрав.

Ревна хотела ей все объяснить. Было темно, внизу простирался город, Линне крикнула ей, что это Таммин… Но штурман давно растолковала ей простое правило: когда тебя наказывают, опусти голову и терпи.

– За выходку в столовой мне придется подвергнуть тебя дисциплинарному взысканию. Но первым делом я должна внести ясность: нашим пилотам необходимо всегда сохранять спокойствие. Если вы потеряете голову в бою, это может привести не только к вашей собственной гибели, но и к потере аэроплана, а вам известно, какой утратой это обернется для полка.

Скорлупа пустоты вокруг Ревны лопнула.

– Я могу летать, – сказала она, – просто… он меня…

– У тебя для этого хватит здравомыслия?

Тамара взяла ручку и придвинула к себе график ночных полетов. Готовая вот-вот вычеркнуть их экипаж.

– Я могу.

Нотка отчаяния в собственном голосе была Ревне ненавистна. Но она действительно могла летать. И могла, и должна была.

– Она в самом деле может? – спросила Тамара, посмотрев на инженера.

– Конечно, – без колебаний ответила Магдалена.

Ревне захотелось схватить ее за руки и поцеловать.

Затем Зима повернулась к Линне. Та барабанила пальцами по стенке своей чашки с таким видом, будто размышляла над ответом на вопрос командора. Ей хотелось бы ответить «да». Сидеть на базе, пока все остальные будут воевать, казалось нестерпимым.

– Нет.

Сердце Ревны ухнуло вниз, будто брошенный с высоты камень.

– Что?

Линне повертела в руках чашку. Ее шея медленно багровела.

– Сегодня она не может лететь. Ей нужно время.

– Я в состоянии сражаться, – сказала Ревна и подалась вперед, схватившись за стол, чтобы не упасть, – пожалуйста, не снимайте меня с боевого дежурства.

– Посмотрите на нее.

– Заткнись, – гневно прохрипела Ревна.

– Хватит, – вклинилась в их перепалку Тамара. – Таммин для каждого из нас стал ударом, Ревна. И если для тебя он оказался болезненнее, чем для других, стыдиться этого не надо. Ваш экипаж отстраняется от полетов до получения дальнейших распоряжений. Советую вам немного поспать, затем явиться ко мне, чтобы понести наказание. Ваш вопрос я пересмотрю через неделю.

Она опустила ручку и перечеркнула жирной чертой их имена.

Слова Тамары отдавались в ушах Ревны звоном. Через неделю? В груди раздувался крик. Она затолкала его обратно. Если разораться, это лишь станет доказательством ее непригодности.

Приговора в целую неделю, по всей видимости, не ожидала и Линне.

– Для всех троих? Командор, прошу вас, я могу воевать.

– Мне тоже кажется, что ты можешь воевать, – резко бросила ей Тамара. – С кем угодно, в том числе и со своими товарищами. Я не стану давать тебе другого пилота, для этого пришлось бы отстранить штурмана, которая летает с ней в паре. Если найдешь кого-нибудь, кто согласится с тобой поменяться, я разрешу. И больше не обременяй меня своими мелкими просьбами.

Она с гулким стуком поставила на кипу бумаг пишущую машинку и принялась печатать.

Не успела Тамара договорить последнюю фразу, как Линне уже выскочила из кабинета.

Магдалена ринулась за ней. Когда Ревна вышла на улицу, та уже схватила Линне за руку и рывком развернула к себе.

– Как ты могла?

Щеки Линне залились краской, но она смело смотрела Ревне в глаза.

– Я видела тебя в столовой. Остальным, вероятно, хотелось бы закрыть на это глаза, но я так не могу.

– Все пытаешься избавиться от меня? – выдавила из себя Ревна.

Поступок Линне ее не удивил, но предательство отдавалось болью.

– Мы никогда не хотели летать друг с другом! – ответила Линне. – Тебе нужна передышка. Но это еще не значит, что она нужна и мне.

Она опустила глаза, и Ревна услышала, что ее голос дрогнул. В чем-то Линне солгала.

– А я-то думала, что ты дорожишь честью, – сказала Магдалена.

И толкнула Линне с такой силой, что та споткнулась, запутавшись в собственных ногах, и грохнулась на доски.

– Твоое жалкое блеянье – самое отвратительное, что я когда-либо слышала. Ревна будет только рада от тебя избавиться.

– Я лишь пытаюсь удержать ее от самоубийства, – прорычала Линне. Поднявшись, она скривилась и потрясла лодыжкой, – и дать не то, чего она хочет, а в чем действительно нуждается.

И она захромала прочь, хрустя ботинками по тронутой морозом клееной фанере.

– Откуда тебе знать, в чем я нуждаюсь?! – завопила ей в спину Ревна.

В эту самую минуту она нуждалась в том, чтобы садануть кулаком и улететь куда глаза глядят на пределе скорости и возможностей, оставляя за собой огненный след. А без ложных подруг, помогающих агентам Контрразведывательного отряда, она обойдется.

Магдалена обвила руками ее плечи.

– Ничего, мы все исправим, – сказала она.

– Конечно, – ответила Ревна.

Они действительно все исправят. Но как именно, она не знала.

* * *

Ревне пришлось пройти обследование у врача базы, после чего она три мучительных ночи была предоставлена самой себе. Ее Стрекоза одиноко стояла на поле, трепеща рядом с той, на которой раньше летала Пави. Куда бы она ни сунулась, ее повсюду поджидали напоминания о том, что случалось с ни в чем не повинными людьми, когда они оказывались не там, где надо. Она была самой большой изменницей из всех, кого знала, но все так же держалась за свое место.

Тамара усадила ее подшивать бумаги, но после полуночи отпустила, и Магдалена забрала подругу в мастерскую помогать инженерам укладывать бомбы в проложенные сеном ящики. Линне куда-то пропала, но Ревне было все равно.

Когда грохот лаборатории стал для нее невыносим, она направилась в столовую и попыталась взяться за перо. Старалась не думать о полетах, о том, какой могущественной и свободной чувствовала себя в кабине. А при виде других солдат напоминала себе, что они живы, вместо того, чтобы рисовать их в воображении трупами. Повар время от времени ей что-нибудь приносил, и она прощала ему взгляды на ее ноги. Ей хотелось бы разозлиться еще больше от навязчивого интереса с его стороны, но она слишком привыкла к такого рода вниманию.

Помиловали ее на четвертый день. Когда в столовую ввалилась стайка инженеров, каждая из которых во всю мощь легких отстаивала собственную точку зрения, Ревна, подняв глаза от так и не написанного письма, углядела в самой их гуще Магдалену. Девушка выглядела мрачно.

– Что заморозить пушку, что сжечь, она одинаково станет бесполезной. – говорила Нина. – К тому же при замораживании пушек можно заодно заморозить и солдат. Чтобы использовать их в бою, нам надо усовершенствовать систему холодного режима.

– Заморозь сегодня пушку, и завтра она вновь будет в рабочем состоянии.

– Но если уничтожить ее огнем, эльдам придется неделями ждать замены, если она вообще придет, – возразила ей Оля.

– Но замороженные солдаты Эльды никак этой заменой воспользоваться уже не смогут, – вставила слово Нина.

Почему они не заткнутся? Обычно их споры казались Ревне забавными, но сегодня ей хотелось схватить каждую из них за плечи и долго трясти. Неужели они не понимают, что следующим человеком – замороженным или сожженным – может стать совсем не эльд?

Магдалена отошла от них и с обеспокоенным видом направилась к столу Ревны. На секунду та подумала, что подруга идет ей посочувствовать, но девушка пожала ей руку и сказала:

– С тобой хочет поговорить Тамара.

Первым делом в душе Ревны вспыхнула надежда. Возможно, Тамаре удалось узнать что-то о ее семье? Но потом в голову пришла другая мысль – что ее, наконец, решили отправить на север, к папе. Так или иначе, но для нее вскоре все окончательно прояснится.

Когда Магдалена вызвалась проводить ее до кабинета Зимы, Ревна возражать не стала. На пороге они остановились.

– Хочешь, я пойду с тобой? – спросила инженер.

– Нет, – ответила Ревна.

Надо быть сильной.

Тамара сидела за столом, в одной руке сжимая телефонную трубку, другой небрежно делая какие-то пометки. Когда Ревна вошла, она кивнула ей и махнула в сторону стула. Договорив по телефону, она повесила трубку, скрестила на груди руки и посмотрела на Ревну – без улыбки, хотя в ее взгляде сквозила доброта.

– Полнедели уже прошло.

Ну и что? Ревна постаралась обуздать свой гнев.

– Я чувствую себя намного лучше.

Это было совсем не так, хотя вспышек злобы у нее больше не было, а это что-нибудь да значило.

Тамара перегнулась через стол и сжала ей руку.

– Я хочу тебе кое-что объяснить. Моим родным городом был форпост Горева.

Ревна сочувственно поморщилась.

– Во время отступления чей-то меткий выстрел сразил моего штурмана. Когда мы подсчитывали потери, у меня в голове билась только одна мысль: отомстить. Я жаждала схватить ружье и вместе с парнями пойти воевать, чтобы увидеть страдание на лицах эльдов, чтобы сжечь их дома точно так же, как они сожгли мой. И даже хотела геройски умереть, лишь бы не жить без того, что было мне так дорого. Так что я знаю, каково это.

С той лишь разницей, что Тамара пыталась защитить свой дом, а Ревна стерла его с лица земли.

– Эта ярость может преследовать тебя всю жизнь. Но при этом не должна собой эту жизнь подменять. Ты меня понимаешь?

– Думаю, да.

Зачем Тамара все это ей говорит?

Зима закрыла руками лицо.

– Я вынуждена допустить тебя к полетам раньше намеченного срока, – произнесла она сквозь пальцы.

В мозгу Ревны расцвел буйным цветом огонь. Месть.

– Я готова.

– Ревна, ты не имеешь права потерпеть неудачу при выполнении очередного задания. Иначе нам придется прибегнуть к другому варианту решения проблемы…

– К какому варианту?

Тамара опустила руки. На мог она показалась такой молодой, словно первокурсница университета.

– Врач заявил, что физически ты можешь летать. Если я не допущу тебя сейчас к полетам, у Контрразведывательного отряда булет право проверить твою психику.

Ревна с трудом удержалась, чтобы не захохотать. Рано или поздно, но все неизменно заканчивается скаровцами. Она почти видела невидимую петлю, которую они затягивают вокруг ее шеи. Может, не брыкаться и дать им победить? Что еще у нее может отнять эта война?

Но Союз требовал, и она даст ему все, чего он хочет. Если ее семья действительно погибла, то кроме этой базы и сослуживцев у нее больше ничего не осталось. К тому же она лично от себя пропишет Эльде дополнительную дозу мести.

– Я могу воевать. И не сломаюсь.

Они пристально посмотрели друг другу в глаза. Тамара медленно кивнула.

– Если ты говоришь, что готова, я тебе верю. Этой ночью мы сможем тебя задействовать. Если только ты полетишь с Линне.

– Вы с ней говорили? – спросила Ревна, стараясь не допустить презрения в голосе.

Это ей явно не удалось. Тамара неодобрительно поджала губы.

– Твой штурман поистине бесценен, как и аэроплан. И ты бесценна, веришь ты сама в это сейчас или нет. Клянешься, что с вами тремя все будет хорошо? Клянешься честью и родным городом?

Тамара не отрицала, что говорила с Линне, и это, по всей видимости, имело самое прямое отношение к допуску к полетам, который Ревне предстояло вот-вот получить.

– Клянусь честью, клянусь родным городом.

Она сжала руки в кулаки и держала их так до тех пор, пока переполнявшая ее злость не ушла из слов и не перекочевала в ладони. Она обязательно вновь сплотит их в команду. Хотя бы для того, чтобы доказать Линне, какая она эгоистичная ведьма и как глупо упорствует в своих заблуждениях. Хотя бы для того, чтобы скаровцы еще немного подождали.

Тамара вздохнула.

– Не заставь меня об этом пожалеть, мисс Рошена.

16

Огонь и слава

Когда пробило девять склянок и Ревна, с трудом доковыляв, переступила порог кабинета Тамары, во все стороны пополз шепот. Она ни на кого не посмотрела, даже когда Катя, перегнувшись через Надю, взяла ее за плечо и сжала.

– Этой ночью у нас особое задание. – сказала Зима. – Я знаю, многие из вас хотели бы нанести удар непосредственно по эльдам, особенно после того, что случилось в Таммине. Для нас это может стать огромной удачей. Бои в степи затухают, и нам приказали разведать обстановку вдоль южного фронта. Наземная разведка Сорок шестой и Семьдесят седьмой ночных армий подтвердила слухи о том, что возле линии фронта готовят новое оружие, возможно, новый летательный аппарат, превосходящий размерами Дракона.

Со всех концов комнаты донесся недоверчивый гул.

– Не может быть, – прошептала Катя.

– Они называют его Змеем. Его, вероятно, прячут недалеко от фронта. Лазутчики сообщают, что он находится где-то между Корплином и Тавгардом. Мы определили три цели, и к каждой из них отправим три экипажа. Еще один поможет Сорок шестой и Семьдесят седьмой армиям на юго-восточном фронте. Если ваш экипаж обнаружит потенциальную цель, приказ один: сделать все, что в ваших силах, чтобы ее уничтожить.

Тамара плотно сжала губы.

– Любой ценой.

Ревна знала, что это значит. Не жалеть ни аэропланов, ни собственной жизни.

– Как только сбросите бомбы, возвращаетесь на базу и докладываете, что удалось найти. Ключевой фактор здесь – скорость. Вопросы есть?

Тамара по очереди посмотрела каждой из девушек в глаза. Катя заложила за ухо выбившуюся прядь и храбро улыбнулась. Ася одернула форму. Елена слегка позеленела, зато Надя выпятила грудь, выражая готовность за обеих. В свою позу Ревна вложила всю оставшуюся силу и отвагу. Нельзя, чтобы Тамара сейчас передумала.

– Ваши задания здесь. Удачи.

Девушки ринулись вперед. Когда толпа рассеялась, Ревна поискала в списке свою фамилию. Знала, что именно увидит, но все равно, как ни хотела, не могла отказаться от пульсировавшей внутри надежды. Может, Тамара все же к ним прислушалась. Может, над ней сжалилась одна из пилотов.

Под последней строкой – ФОРПОСТ КОРПЛИН И ЕГО БЛИЖАЙШИЕ ОКРЕСТНОСТИ – можно было прочесть три имени: РОШЕНА – ЗОЛОНОВ – ЧУЙКОВА.

Магдалена ее приобняла.

– Мы вновь в графике полетов.

– Да, – ответила Ревна.

Ей бы праздновать в душе победу, но она могла думать только о том, как проведет десять мучительных часов с ненавистным человеком, отвечающим ей такой же враждебностью. Принять это, вероятно, было бы легче, если бы Тамара бросила их в бой. Но экипаж Ревны отправили в разведку, ей предстоить разведывать, а не мстить.

– Ты в порядке? – спросила Магдалена.

У Ревны с языка чуть не сорвался язвительный ответ, но сдержалась, стиснув зубы.

– Да, все хорошо, – сказала она, – со мной все хорошо.

Так оно и будет.

На поле она пошла вместе с Магдаленой. После Таммина ей впервые придется сесть в кабину. Ты проклята. Ревна оттолкнула от себя эту мысль. На что теперь может пасть ее проклятие? Семьи больше нет, она, судя по всему, погибла.

Катя с Еленой стояли на краю поля, увлеченно что-то обсуждая. Когда Ревна с подругой подошли к ним, Катя протянула руку и поправила Ревне воротник.

– Я пойду ведущей. – сказала она. – Мы подумали, что тебе лучше лететь второй.

– Я же всегда замыкала строй, – ответила Ревна.

Она смутно подозревала, почему Катя решила теперь этот порядок поменять.

Катя с Еленой переглянулись и сделали вид, будто ничего не произошло.

– Мы… – Катя открыла рот, чтобы соврать.

Но Елена решила сказать правду.

– Просто мы хотим убедиться, что с тобой все в порядке, – призналась она. – Помочь не сбиться с курса и защитить, если на тебя кто-то незаметно нападет. И вообще оградить от неприятных сюрпризов.

Они говорили искренне. И понимали, что делают. Но голос Ревны, ответившей им, прозвучал безжизненно и холодно:

– Я знаю, как реагировать на неприятные сюрпризы. нет нужды ставить меня в строю второй. Я просто должна делать свою работу.

Ей на плечо, поправив воротник, легла Катина ладонь.

– Ревна, мы знаем, как тебе…

Та отбросила ее руку.

– Ничего вы не знаете.

Катя с Еленой сердито переглянулись. Катя закусила губу.

– Думаю, пойдем в обычном строю.

Потом улыбнулась, явно вымученной улыбкой, и добавила:

– Всем удачи.

– Ты же обычно ни на кого не злишься, – сказала Магдалена, когда Катя с Еленой ушли, – если, конечно, не считать Линне.

– Наверное, я просто устала, что меня все опекают.

Устала, что приглядывают за ней и называют хрупкой, вслух или про себя.

– Честно говоря, не думаю, что они пытаются тебя опекать, – сказала Магдалена.

– Не начинай… – тихо молвила Ревна.

– Ладно, не буду, – сказала Магдалена, опять обнимая ее за плечи, – просто пытаюсь тебя подбодрить.

Пока они брели к аэроплану, Линне смотрела на них: устало, сдвинув брови, словно Ревна была для нее тяжким бременем, которое ей неизбежно приходится нести.

На миг Ревна подумала, что не сможет лететь, если ей опять придется сесть с ней в кабину. Но это было бы доказательством предательства или слабости. Ревна схватилась за нить Узора и оторвалась от земли до того, как оказалась в пределах слышимости Линне. Пролетела высоко над головой штурмана и упала на сиденье с таким гулким стуком, что он наверняка будет отдаваться в ногах всю оставшуюся ночь.

Линне несколько мгновений неподвижно глядела на нее, приоткрыв рот. Затем запрыгнула на штурманское сиденье и сказала:

– Честно говоря, я бы на твоем месте не стала пользоваться Узором для таких фокусов. Ты израсходуешь всю свою энергию.

– Премного благодарна за заботу.

Ревна прибегла к злобному сарказму, неизменно имевшемуся под рукой и у Линне, и была вознаграждена неловким молчанием. Воздух в Стрекозе словно уплотнился, пропитавшись ее яростью.

Дожидаясь, пока Магдалена подготовит аэроплан, Ревна закрепила шлем и надела очки. Линне молчала, а Ревне только того и надо было. Эту ночь она предпочла бы провести в безмолвии.

– Ведущими полетят Катя с Еленой. На наружных бомбодержателях у вас зажигательные бомбы, во внутреннем отсеке – дымовые и газовые.

Магдалена, как всегда, встала на цыпочки и сжала Ревне руку.

– Возвращайтесь целыми и невредимыми.

Ревна тоже пожала ей ладонь.

– Вернемся, – сказала она и сунула руки в полетные перчатки. – Зажигание!

Они поднялись в воздух в догорающих отблесках сумерек – последними из девяти аэропланов.

Стрекоза ярилась все больше и больше, усиливая душевный дискомфорт Линне. Аэроплан сносило с курса, и Ревна чувствовала острую тревогу штурмана каждый раз, когда с трудом или не так проворно, как хотелось бы, выправляла полет, почти слыша, как та мысленно оценивает ее маневры.

В пропеллере басовито гудел ветер, размалывая кружившие в воздухе снежинки. И все же для разведки ночь была совсем не плоха. Луну закрывали облака, а легкий снегопад прекратился, когда они подлетели к Каравельским горам, голым и суровым. Аэропланы заложили вираж и полетели к гряде.

– Знаешь, а я ведь не жалею, что из-за меня тебя отстранили от полетов, – наконец, произнесла Линне.

– Ясное дело, не жалеешь, – ответила Ревна.

Ей хотелось, чтобы эти слова прозвучали бесстрастно, но в них все равно пробилась давняя горечь. Кабину затопила волна возмущения.

Поток искр Линне дал сбой, и Ревна почувствовала, что к ней вернулась вся ее злоба.

– Прекрати, – сказала штурман, – если мы хотим победить, то должны выложиться по полной. Нам нельзя отвлекаться или падать духом. Ведь именно этого от нас добиваются эльды.

Ревна это знала. Ей хотелось закричать, что она все знает, закричать так, чтобы у Линне полопались барабанные перепонки и из ушей пошла кровь. Она знала, что война важнее всего. Знала, что война требует жертв. Но для нее существовала и другая правда. И она, как ни пыталась, не могла ее ни забыть, ни найти ей оправдание. Стрекоза полыхнула жаром.

– Все, кого я знаю, наверное, умерли.

Из-за меня.

– Вот потому-то я и не хотела, чтобы ты летала, – сказала Линне, – ты не в состоянии сосредоточиться, ты можешь подвергнуть опасности весь отряд.

– Не учи меня.

У Ревны внутри что-то оборвалось, что-то гонимое яростью и усталостью от того, что в ее жизни без конца либо что-то не так, либо не настолько хорошо, чтобы жить беззоботно, либо и вовсе эта жизнь не для нее.

– Хватит изображать из себя бог знает что. Если у тебя настоящие ноги и ты ведешь себя как парень, это еще не значит, что ты лучше меня.

– Я… Я и не думаю, что лучше тебя! – прошипела Линне.

– Я тебя умоляю, – закатила глаза Ревна, – вечно ходишь с важным видом, раздаешь приказы, когда Тамара не видит…

– Да она сама велела мне помочь, – перебила ее Линне.

– Не говоря уже о том, что каждые пять минут клянчишь у нее другого напарника. Я человек. Человек, а не проблема, от которой надо держаться подальше.

На миг повисла тягостная тишина. Затем Линне сказала:

– Я хотела, чтобы нас воспринимали всерьез.

– Может быть, это тебе пора воспринимать нас всерьез.

Ревна резко обогнула горную вершину. Линне нечего было ей ответить.

– И никогда больше не указывай мне, что я могу делать, а что нет.

– Приготовься! Сейчас возьмем курс на юго-восток, – предупредила Линне, положив их разговору конец.

Вынырнув из Каравельских гор, они углубились в тайгу. Стрекозы разделились, часть их направилась к форпосту Адовик и его окрестностям. Вскоре впереди остались только аэропланы Кати и Елены. Снежным покровом внизу были укрыты лиственницы, ели и редкие вязы.

– Ты уверена, что мы свернули правильно?

– Уверена, – ответила Линне голосом холоднее инея на козырьке кабины, – держи курс на юго-восток и поближе к горам.

– Где-то здесь должна быть река Ава, я ее не вижу.

– Она замерзла, и ее занесло снегом.

Стрекоза опять накалилась.

– Может, ты сама проложишь курс?

Ответ Ревна проглотила. Нервы Стрекозы пульсировали вместе с ее собственными. Она была обязана удерживать аэроплан от безумия, хотя бы для того только, чтобы доказать – ей действительно все по плечу.

Базу – небольшое скопление зданий, лежавших черным, безмолвным силуэтом, как очередная деревушка в ночи войны, – они чуть было не пропустили. Ревна представила, как за окнами, забранными светомаскировочными шторами, семьи гасят последнюю свечу перед тем, как лечь спать. Может, это была ошибка. Может, это был совсем не аванпост.

Или Союзу, так или иначе, надо уничтожить именно эту территорию. И если так, то Ревна выполнит приказ без малейших колебаний.

И это в себе она ненавидела.

– Смотри, – сказала Линне, – там, на углу большого жилого дома.

Вдоль здания, уходя в поле, тянулись тоненькие следы. Снег в этом месте был вытоптан огромными лапами. Подлетев ближе, Ревна разглядела массивные силуэты, прикрытые брезентом и холстиной. Боевые машины. Ее тут же накрыла волна облегчения. Впервые за все время полета ей в Стрекозе стало уютно.

– По виду база заброшена, – сказала она.

– Значит, их Змей не здесь. Впрочем, я уверена – ты помнишь, что делать.

Ревна с такой силой стиснула зубы, что у нее клацнула челюсть. Катя наверху сделала полный круг и оказалась рядом с Ревной и Линне. Неужели при выполнении этого задания ее все будут контролировать? Она покачала крыльями. Катин аэроплан клюнул носом – так Стрекоза пожимала плечами – и набрал скорость, чтобы возглавить строй на подлете к центру деревни.

Ревна дергала нити Узора, как струны скрипки, снижаясь, чтобы провести разведку.

– Убери тягу, – сказала она, и шум сразу же стих.

Линне шумно дышала ей прямо в ухо. Гулко, как двигатель, заухал пульс.

Они подлетели ближе. Прожекторов не было – уже хороший знак. Когда Ревна увидела зенитное орудие, у нее сжалось сердце, хотя оно и казалось заброшенным. В хвосте у Кати и Елены они пролетели над ним безмолвной темной тенью.

На краю базы мрачным контуром на черном фоне извивался длинный силуэт. Раза в полтора длиннее Дракона, с волнистым фюзеляжем и стилизованным под змеиную голову носом. У нее в груди замерло сердце, и Стрекоза от изумления вильнула в сторону. Вот он, Змей.

– Мы ее нашли, нашу цель, – сказала Ревна, когда они пролетели над ним.

Катя впереди опять включила двигатель и заложила вираж.

– Но почему он здесь? – спросила Ревна.

– Может, они нас не ждали? – предположила Линне, вновь вливая в двигатель поток своих искр.

Он взвыл и вернулся к жизни.

– По-твоему, они соорудили две ложные базы, но при этом нас не ждали?

– Может, слишком самонадеянны, а может, решили, что эти две базы и примут на себя огонь.

– Я так понимаю, у тебя на все есть ответ, да? – прошептала Ревна, понадеявшись, что в завывании ветра штурман ничего не услышит.

Но та со вздохом сказала:

– Не надо, не начинай, мы ведь на задании.

– Тогда не опережай меня каждый раз, когда я что-то говорю.

– А ты не сомневайся во мне каждый раз, когда я… Это еще что такое?

Ревна открыла рот, чтобы ответить. И вдруг тоже услышала слабое, будто пчелиное жужжание.

Воздух перед ними полыхнул огнем. В одно жуткое мгновение аэроплан Кати, оказавшийся в эпицентре вспышки, озарился светом, как та жар-птица, которую она так старательно вышила на рукаве. Линне издала вопль – дикий, яростный и испуганный одновременно.

Воздух наполнился горящими обломками, запахом горелой бумаги и обуглившейся плоти. Крылья жар-птицы отвалились, обнажив в рассыпающемся фюзеляже темные дыры. Над кабиной прокатилась волна жара. И на этом все кончилось. Вновь вернулась ночь, на землю упало несколько обломков искореженного металла и куски охваченной огнем холстины. У Ревны зарябило в глазах.

Стрекоза крутанулась и шпилем вонзилась в небесную высь. Ревна вывернула аэроплан из этой спирали.

– Что это было? – крикнула Линне. – Что случилось?

– Не знаю, – ответила Ревна. – Я ничего не знаю.

Ее тело сотрясала дрожь. Она действительно не понимала, что произошло. Катя погибла. Храбрая красавица Катя, полагавшая, что правила написаны для других, и стремившаяся приглядывать за Ревной. Кати больше не было.

– Они пальнули из зенитки. Не попади под ее огонь! – закричала Линне, брызнув потоком своих искр.

– Без тебя разберусь! – завопила Ревна, моргая глазами из-за душивших ее рыданий и ярких картин огня, все еще стоявших перед взором.

Картин последних мгновений Катиной жизни. Горячие слезы текли ручьем, собираясь в нижней части оправы очков и размазываясь по щекам.

– Берегись! – заорала Линне.

Ревна еще успела подумать: «Раньше я никогда не слышала у нее такого визгливого голоса». В следующий миг воздух перед ними взорвался. Ревна схватилась за Узор и дернула Стрекозу вверх, позволив страху взять управление машиной на себя. Внизу от горевшей скорлупы аэроплана Елены отломились крылья, и его фюзеляж понесся к земле.

– Берегись! – вновь крикнула Линне.

Ревна больше не могла ни от чего беречься. Следующий столб открытого по ним огня промахнулся меньше чем на метр. Когда лица девушек опалило жаром, Линне выкрикнула неразборчивое проклятье и влила в аэроплан всю свою силу, отправив двигатель в форсированный режим. Но даже в этом режиме каждое движение Стрекозы казалось болезненно медленным и недостаточным для спасения.

Стрекоза влетела в низко нависший над землей облачный слой. Их прикрытие на несколько мгновений дало Ревне передышку. Она схватилась за нить Узора и дернула на себя.

У нее все получится. Она выровняет аэроплан, а потом доставит их домой, как и обещала Тамаре. Надо найти их зенитное орудие.

Сверху донесся негромкий звук. На Узоре засверкали чьи-то искры. Над головами мелькнул фюзеляж, металлические челюсти разомкнулись и изрыгнули поток пламени.

Ревна изо всех сил дернула нить Узора.

– Небесный конь! – закричала она.

Стрекоза заложила крутой вираж вправо. Там, где еще секунду назад находился их аэроплан, небо озарилось ярким светом.

– Твою мать, – сказала Линне.

Ее голос прозвучал чуть ли не восторженно.

– Следи за языком, – сказала Ревна и резко развернула машину.

– Прямо сейчас? Ты что, собралась вступить с ним в бой прямо сейчас?

– Не отвлекай меня!

Она перебирала в руках нити Узора. С подбородка упала какая-то капля. Это что, кровь? Ревна поднесла к нему руку, вытащив ее из полетной перчатки, и ощутила под пальцами горячую влагу. Небесные кони – аэропланы получше Стрекоз, на них летали опытные пилоты. Они были…

Она почувствовала на своем плече железную хваткуЛинне.

– Боезапас, Ревна. Мы должны сбросить бомбы.

Шелест двигателя вновь обрел стабильность. Стрекоза пыталась им помочь. «Дыши», – приказала себе Ревна. Она втянула в себя воздух, сунула руку обратно в перчатку и сжала ее, выражая благодарность аэроплану, когда мерцание Узора опять стало отчетливее. Линне права. Им действительно надо сбросить бомбы.

Аванпост под покровом ночи все так же утопал во мраке. Однако теперь, подлетев на достаточно близкое расстояние, они видели, как по двору бежали крохотные фигурки – игрушки, которые Ревна могла уничтожить одним движением большого пальца. Глухо ударила зенитка. Если командовавший ею солдат заметит Стрекозу, их шансы на выживание снизятся до нуля. Но отступив, они могут привести за собой на базу авиацию противника.

– Ты Небесных коней где-нибудь видишь?

Собственный голос удивил Ревну спокойствием.

Линне обернулась назад.

– Я… да. Один подходит с курса на два часа. А другой… – она выглянула и посмотрела в боковое зеркало, – …другой сокращает расстояние, курс на шесть часов.

– Понятно.

Ревна сделала еще один глубокий вдох. Стрекоза немного выровнялась. Сейчас было не до паники. Надо обеспечить предельную точность. Пальцы перебирали нити Узора, зондируя каждую из них.

– Отлично. Убрать тягу!

По курсу на два часа от них что-то мелькнуло. Это блеснул Узор, когда вражеский пилот скорректировал направление полета. Ночной истребитель несся на них черной тенью на фоне черного неба.

– Ревна! – в тревоге окликнула ее Линне.

Пилот нежно сжала две нити Узора. У нее уже почти получилось.

Почти…

– Ревна, мы сейчас погибнем.

Она потянула их на себя. Стрекоза нырнула вниз к земле. Летательный аппарат эльдов проревел над головами девушек, летя намного быстрее их. Ночной воздух наверху озарился языками пламени. Линне опять вскрикнула, от ее пронзительного голоса у Ревны зазвенело в ушах.

Пилот повела аэроплан над самой землей и на несколько бесценных мгновений зависла над Змеем.

– Давай! – заорала Ревна.

Линне все так же кричала. С обеих сторон щелкнули гашетки бомбометателей, и бомбы полетели вниз.

Они вновь рванулись ввысь – к небу, к жизни, к холоду, к свободе. Ревна посмотрела в замызганное зеркало на крыле. Над углом ангара поднимался дым.

Промах.

Вновь захлопала зенитка, открыв огонь.

– Пора улетать, – сказала Линне, – возвратимся в Интелгард и приведем сюда с собой все остальные аэропланы полка.

Они не могли в одиночку бросить вызов ночным истребителям. Не успев даже отдать команду «увеличить тягу», Ревна почувствовала, как поток искр Линне набирает силу. Может быть, со временем, к моменту своей гибели, они действительно превратятся в настоящую команду.

Она повела аэроплан подальше от базы.

– У нас кто-то на хвосте! – сказала Линне.

– Убрать тягу, – велела Ревна и тут же ощутила резкий спад скорости.

Небесный конь у них за спиной, гулко рыкнув, тоже заглушил двигатель. Но уже в следующий миг он вновь заревел, возвращаясь к жизни, а когда стрелой пронесся мимо них, Линне вытянула руку и выстрелила в него зарядом искр.

Небесный конь дернулся, окутанный пламенем, и ринулся вниз к земле, будто метеор.

– Один готов, второй на подходе, – сказала Линне.

Ревна подумала о Кате – заживо сожженной тени на фоне яркого огня. Воздух взвыл – это к ним летел последний Небесный конь.

Окрестный мир озарился ярким светом. Но не от огня. От этого белого, ослепительного сияния болели глаза и выворачивался наизнанку каждый уголок пространства.

– Прожектор! – завопила Линне.

– Спасибо, что предупредила! – крикнула ей в ответ Ревна.

Она дала Линне возможность влить в дроссель поток силы, на максимальной скорости швырнувший их обратно в темное небо, и поворачивала аэроплан то вправо, то влево. Но Стрекозы никогда не отличались быстротой, поэтому прожектор двинулся за ними и слепил, танцуя на летательном аппарате, как бы они ни стремились вновь вернуться в ночь.

– Ты можешь стереть его с лица земли?

Уничтожив прожектор, они вновь обретут невидимость и смогут удрать.

– Стереть с лица земли я могу что угодно, – ответила Линне. – Дай мне только точно выйти на цель.

Ревна круто повернула под углом в девяносто градусов. Ночь перемежалась то светлыми, то темными полосами. Она спикировала вниз. Им навстречу стремительно ринулась земля – то белая, то черная, то белая, то черная.

Они подлетели к прожектору и прямо над ним замедлили ход. Ревна прищурилась в этом исполинском пятне света, надеясь на чудо, которое помешало бы Небесному коню броситься за ними в погоню.

Искры Линне огненным шаром пробили оправу прожектора. Мир погрузился в благословенный мрак. Ревна взмолилась, чтобы ее инстинкт поднял бы их вверх, а не низвергнул вниз.

Она ждала удара. Ждала. Но его так и не последовало. Может, в конечном счете им и удастся выжить. Линне за ее спиной вздохнула, и аэроплан наполнился облегчением.

– Давай по…

Мир встал на дыбы, приподнял Ревну и швырнул спиной на сиденье. Правый протез провалился в пустоту.

Весь низ кабины снесло.

Стрекоза содрогнулась, как никогда не содрогалась прежде, пытаясь удержать вместе уцелевшие части. Пилотская клетка вокруг груди Ревны немного разошлась. Она вмиг замерзла. Буквально окоченела.

Опять завопила Линне:

– Подбили! Нас подбили!

– Знаю, – сказала Ревна.

«Не думай об этой дуре Линне. Не думай о Кате. Не думай о Елене. Думай только о проблемах, девочка».

Проблема первая: аэроплан вращается, Стрекоза теряет сознание, Узор в поле зрения мерцает.

Проблема вторая: ее живой аэроплан умирает.

Проблема третья: у них нет парашютов.

– Ревна! – взвизгнула Линне.

Решение. Она вытащила из перчатки одну руку. Ей уже приходилось бывать в такой ситуации, когда на нее рушился мир, когда от дыма и огня ничего не было видно, когда ее ждала мучительная смерть. Тогда она не погибла. Сейчас тоже не было нужды умирать. Она оттолкнула от себя пилотскую клетку Стрекозы, подтянула ноги и подняла их на сиденье. Затем схватила Линне за руку и крикнула:

– Держись!

Линне выгнулась, пытаясь подняться, не выпуская руки пилота. Ее рот открылся и произнес какое-то ругательство, тут же унесенное ветром. Ревна потянулась к ней и ударила по застежке ремней.

– Когда скажу – прыгай. Только не выпускай мою руку.

Линне, извиваясь, освободилась от ремней, опять схватила Ревну и так сжала пальцами ее запястье, что у той затрещали кости.

– Ревна, мы умрем!

– Нет.

– У нас нет парашютов.

– А нам и не надо.

Будем надеяться. Остаться в Стрекозе означало неизбежную смерть. Ее же идея обеспечивала успех на девяносто процентов.

Стрекоза задыхалась от бешенства, боли и тоски. Затем Ревна вдруг перестала что-либо чувствовать, разве что схватку их тел с воздухом. Земля рванулась вверх водоворотом мрака и огня.

– Давай! – закричала Ревна.

И они прыгнули.

Она схватилась за Узор, сжав пальцами целую горсть нитей. Они повисли в воздухе. Труба дросселя чавкнула и выпустила руку Линне. Стрекоза упала на землю, а они остались в воздухе.

Линне обхватила грудь Ревны и с такой силой сжала, что у той хрустнули ребра. «Вот паскудство». Дыхание штурмана щекотало Ревне подбородок.

Нити выскользнули. Пилот схватила свободной рукой пару других, и от этого движения они покачнулись.

– Надо найти где приземлиться.

Рука горела мучительным огнем.

– Как? – спросила Линне.

– Найди подходящее место.

Нити вновь выскользнули. Судорожно дернув плечом, она выпустила Линне и схватилась за Узор другой рукой. Штурман прижалась к ней еще сильнее. Чтобы закрепиться прочнее, Ревна потянулась к небольшому узелку. Мир под ними был испещрен огнем. Скаровцы Эльды выли. Когда они приземлятся, эти псы должны оказаться с наветренной стороны. Если собаки их не учуют, эльды наверняка посчитают их погибшими.

– Вон там!

Линне показала на темное пятно на земле, свободное от огня, людей и боевых машин. Всего в ста пятидесяти метрах от них. Лучше места было не придумать.

Ревна потянулась к этой полянке, рискуя в любой момент вывихнуть плечевой сустав и волоча пристегнутые к икрам протезы. Они плавно двигались по намеченному курсу. Она и раньше практиковала Узор на других, но лишь на короткое время. Сейчас же ее пальцы скользили от крови, пота и страха. Ревна по-прежнему думала о реве аэропланов, об испепеляющем огне.

– Поверить не могу, что мы летим, – сказала Линне и широко распахнутыми глазами посмотрела вниз.

– Мы же каждую ночь летаем, – заметила Ревна.

Ее руки дрожали.

– Там все по-другому. Ты понимаешь, о чем я говорю.

Линне ухватилась за нее сильнее, заставив Ревну съежиться.

– Мы переломаем ноги?

– Только если ты не дашь мне сосредоточиться.

Или если они плохо приземлятся. Или слишком быстро. Ревна выпустила несколько нитей. Они провалились вниз еще на метр. Линне подавила в груди рвущееся наружу ругательство. Ревна подумала о Кате и Елене, которые теперь лежали где-то на поле вместе с Асей и Надей. Может, падать – их общий удел?

Двигатель Небесного коня затих. Он наверняка решил, что бой окончен. Но их со всех сторон окружали звуки – грохот огня, крики людей, взвизгивание оборотней эльдов.

– Ревн… ох!

Они провалились еще на несколько метров, и Линне с двойной силой схватилась за пилота.

– Мы падаем слишком быстро.

Они потихоньку смещались к углу крыши. Ревна зацепилась пальцем за прядь Узора.

– Это не так просто, как может показаться… – сказала она, и в этот момент последняя нить выскользнула у нее из рук.

Линне ударилась ногой о крышу, громко выругалась и схватилась за край. Затем сомкнула пальцы на запястье Ревны и с такой силой дернула ее, что у той хрустнуло плечо. Ревна ударилась спиной о стену здания, из нее словно вышибло дух. Она услышала нервный, резкий треск и ахнула. Ощущение было такое, словно ей вспороли ножом ступни.

Ее рука выскользнула из хватки Линне. Она ударилась о наклонную крышу боевого жука, кувыркнулась в воздухе и упала. Потом покатилась, переворачиваясь снова и снова в засасывавшем ее тепле до тех пор, пока не остановилась.

Из груди брызнула боль. Вселенная сомкнулась вокруг, темная и жаркая. Огнем пылали ноги, огнем пылали ребра. Она ничего перед собой не видела и не могла сделать вдох. Не знала, жива еще или уже мертва.

Наверху в небе мелькнул огонь. Над ней, подняв ногу, навис боевой жук. Ревна взмахнула руками и закрыла лицо. Но он так и остался стоять. Им никто не управлял. Коснувшись его, девушка ощутила его панику, скрытую и чуть ли не осязаемую, готовую перейти в активную фазу от одного движения механика-водителя.

Вселенная вновь стала разрастаться вширь. Окружавшая ее влага оказалась грязью, тьма – тенью от боевого жука и пеплом, засыпавшим ей очки. По земле стелился дым. Ревна зажала рукой нос и рот. Мир то мерцал красно-оранжевым пламенем, то погружался во мрак. У нее яростным огнем горели ноги. Где-то рядом перекликались на своем языке эльды. Ревна выглянула из-под боевого жука и прошептала:

– Линне?

Внутри взорвался страх, не имевший никакого отношения к жуку над головой. Штурмана нигде не было.

17

Наша стихия – воздух

Ревна прижалась к днищу боевого жука. Окружавшие ее солдаты Эльды бросились тушить костер, который перед этим развели в старом сарае.

Она услышала крик, слабый и отчаянный. Линне. Потерпи, – молча взмолилась Ревна. Я к тебе приду. Штурман, должно быть, сильно пострадала. Может, оказалась в ловушке под жуком, или ее погребли обломки. Может, застряла на крыше. Ревна пригнулась, чтобы спрятаться в дыму. Ей показалось или крик действительно стал ближе?

В ее сторону двинулся какой-то силуэт. Она съежилась под кожухом жука. Если это скаровец-эльд, он унюхает ее под боевой машиной и в два счета оттуда вытащит.

Меньше чем в метре от ее лица остановились ботинки. Ревну охватили гнев и страх, но под ними – чувство твердой решимости. Она будто вновь оказалась в кабине. Ревна потянулась за табельным пистолетом – просто так, на всякий случай. В этот момент Линне выкрикнула ее имя так громко, что ее, должно быть, услышало полбазы, и Ревна, сильно вздрогнув, со всей силы ударилась головой о шасси жука.

Она схватила Линне за лодыжку и потянула на себя. Линне вскрикнула, упала и закатилась под жука. В кожу на горле Ревны с яростью злобной зверюги глубоко вонзились острые ногти. Свой пистолет Линне сжимала, будто дубинку, ее рот исказился от рыка.

– Хватит… – прохрипела, задыхаясь, Ревна.

Линне широко открыла глаза. И тут же отдернула руку, содрав кожу с шеи Ревны.

– Что ты делаешь? – дрогнувшим голосом спросила Линне. – Я тебя чуть не убила.

Ревна дотронулась до саднящей царапины на шее.

– А какого черта ты бегаешь повсюду и зовешь меня? Теперь они точно будут знать, что мы здесь.

– Ах да, прости, что пытаюсь спасти твою задницу в ситуации, в которой, позволю себе напомнить, мы оказались по твоей милости.

Справа лицо Линне было забрызгано грязью, на нем виднелись полосы от пепла. Она попыталась его вытереть, но безуспешно.

Голова у Ревны кружилась. Вполне возможно, что от дыма.

– Экая ты заботливая…

– Тихо, – сказала Линне.

Она припала к земле у задних лап жука и выглянула наружу.

– Только вот…

– Тсс…

Над их головами кто-то трижды сдавленно кашлянул.

– И как будем отсюда выбираться? – прошептала Линне.

Ревна подумала о разбившейся Стрекозе. Покинуть базу своим ходом они не могли – их окружал огонь, а где не было его, там присутствовали эльды. Пилот сжала кулаки.

– Надо подумать.

Хотя на самом деле ей не хотелось ни о чем думать. Ни об острой боли в ногах. Ни о Кате и Асе, ни о том, что Елена с Надей могли бы остаться в живых, согласись она лететь вторым номером. Ты проклята.

Где-то за пеленой дыма рявкнул эльд-скаровец.

– Думать нет времени, – сказала Линне, – какие у нас варианты? Бежать?

– И как мы доберемся домой?

– Хороший вопрос, – хмуро глянула на нее Линне, – как насчет вот этого?

Она презрительно сжала губы и похлопала по задней лапе жука, хотя это предложение, по всей видимости, не приводило ее в восторг.

– Не думаю, что он захочет куда-то пойти, – сказала Ревна.

– А какая разница? Не захочет – заставим!

– И что потом? По пути к горам нас уничтожат Небесные кони.

Рядом прогремели чьи-то шаги, Линне выглянула, чтобы посмотреть.

– У тебя есть предложение получше?

Ревна приложила грязную ладонь к шасси жука. Линне в любом случае захочется его оседлать, и живая боевая машина, скорее всего, в панике скинет их еще до того, как ей удастся взять на себя управление. А это наверняка привлечет к ним внимание. Даже если они смогут покинуть базу, эльды пошлют за ними своего Змея.

Опять рявкнул скаровец. Линне схватила Ревну за руку.

– Если у тебя нет идей, то…

Змей.

– На самом деле есть.

Ревна попыталась подтянуть под себя ноги, однако протез перекосился, уперся в икру, и она со сдавленным криком упала на Линне.

– Тсс, – зашипела ей в ухо Линне, пытаясь помочь Ревне выпрямиться и при этом не уронить пистолет.

Ревна высвободила руки и закатала левую штанину.

Кожаная пряжка в верхней части икры порвалась, носок на культе был разодран. Стараясь не обращать внимания на покрасневшую кожу под ним, она с трудом отделила внутреннюю часть протеза от пропитавшейся потом ткани. Щелкнула застежка. Металлическая нога была сломана. Ревна прижала ее к груди, к горлу подкатила тошнота.

– Что, совсем плохо? – спросила Линне. – Идти сможешь?

Ревна побаюкала ногу и сказала:

– Не знаю.

– Тогда мне придется тебя нести. Приделывай ее обратно.

Ревна отодвинулась от нее, терзаясь от боли.

– Я попробую.

– У нас нет времени, – сказала Линне.

Ревна вспомнила миссис Родойю. Скорость превыше гордости. Она было уже решила, что ее подвижность больше никогда не будет зависеть от других.

– Я могу идти.

– Отлично, но…

До их слуха опять донесся звук шагавших по обломкам ботинок. Линне махнула рукой. Ее нетерпение пришпорило Ревну так же отчетливо, как во время их совместных полетов. Да шевелись ты.

Ревна дрожащими руками пристегнула ногу обратно. Подумала об отце, и перед ее мысленным взором встали его черты в тот момент, когда он прилаживал ей слишком большие протезы. Вспомнила, как он держал ее за руки, когда она училась ходить на своих новых ногах. Как утешал ее, когда она плакала. За то, что он сделал ей эти ноги, его отправили в тюрьму. И вот теперь она сломала одну из них.

Она оторвала полоску ткани от подкладки шинели и кое-как с ее помощью затянула пряжку. Живой металл сжался, пробудив в ее душе слабую надежду.

– Тебе не придется тащить меня, я дойду сама.

Линне посмотрела на нее долгим, тяжелым взглядом.

– Ладно, верю, – наконец, сказала она, с сомнением перекатывая во рту слова.

Затем выскользнула из-под боевого жука.

Ревна опять взяла ее за руку и попыталась встать, опираясь на целую ногу. Потом прислонилась к боевому жуку, чтобы посмотреть, как себя будет вести сломанный протез.

Нога пыталась слушаться, живой металл напрягся, но когда она перенесла на нее вес тела, перекосилась и ушла в сторону.

– Ревна… – произнесла Линне.

– Ее нужно перецепить…

В дыму проступил чей-то силуэт. Линне потащила Ревну назад, за боевого жука, и они втиснулись в узкий проем между деревянной стеной и металлом. Линне прижала к губам Ревны ствол пистолета – емко предупреждая о необходимости хранить молчание. Силуэт превратился в мужчину. У Ревны перехватило дыхание. Линне рядом с ней медленно поднимала пистолет, целясь и скользя пальцем по спусковому крючку.

От угла сарая донесся чей-то голос. Мужчина что-то крикнул в ответ и пробежал мимо.

Ревна облегченно вздохнула и толкнула Линне.

– Не надо меня таскать туда-сюда.

– Так ты можешь двигать этой штуковиной или нет? – спросила Линне.

– Это не штуковина! – горячо возразила Ревна.

Она обвила левой рукой Линне за плечи и крепко за нее ухватилась. Та сунула пистолет в кобуру, и они заковыляли в направлении, показавшемся Ревне правильным.

Сломанная пряжка на ее левой ноге скользила по носку и царапала культю, горевшую огнем, но живой металл пока держался. Идти Ревна могла. От дыма щипало в глазах, в носу и немного в горле. Она уткнулась в плечо Линне. По крайней мере дым скрывал их от эльдов.

Земля горела, наполняя воздух вонью раскаленного металла и горелого дерева. Когда сломанный протез пропорол голую кожу на икре, Ревна подавила рвущийся наружу крик. Они с трудом проковыляли вдоль стены крестьянского дома, время от времени опираясь на нее. На фоне ревущего огня крики эльдов то затихали, то усиливались вновь.

Линне выглянула из-за угла и осмотрелась.

– Будь готова к неожиданностям.

Ревна расстегнула кобуру и вытащила пистолет.

Их плечи опалила волна жара. Размышлять о том, получится у них или нет, не было времени. Они, спотыкаясь, обошли паланкин и натолкнулись на обломки прожектора.

Боевой жук рядом с ним опрокинулся на спину и все еще шевелил лапами в предсмертных конвульсиях. Над складом справа поднимался столб пламени, несколько человек тщетно пытались заморозить огонь своими холодными искрами. Девушки спрятались за дымящейся кучей проводов и металла. Ревна прислонилась к ограждению из мешков с песком. Дым здесь немного развеялся, и она разглядела край поля. Змей стоял там, до него не было и двухсот метров.

– Я думаю, эльды решили, что мы погибли, – сказала Линне. – К тому же они слишком заняты огнем, чтобы искать наши тела. Но времени у нас мало.

Она положила Ревне на плечи руки и спросила:

– Ты уверена, что сможешь на нем полететь?

Ревна вытерла пот с тыльной стороны шеи и ответила:

– Я могу летать на чем угодно, дай мне только шанс.

– Ха, – Линне наградила ее мимолетной мрачной улыбкой, которая исчезла так же быстро, как и появилась.

Вокруг Змея суетились люди, проверяя крылья и двигатель.

– Они готовятся к полету, – сказала Ревна.

– Отлично, мать их.

Упрекать Линне Ревна в себе сил не нашла.

Змей вытянулся во всю свою длину, покрытый коваными чешуйками из живой стали размером с грудь Ревны. Его хвост оканчивался острым шипом, выглядевшим таким же опасным, как и узкая пасть машины. Каждое крыло было длиной в три человеческих роста, позвонки на спине сияли звездным светом.

Линне проползла вперед и взглянула из-за угла.

– Вот черт, – сказала она.

Ревна не удержалась и тоже выглянула. Вокруг аэроплана расхаживал человек. Он прищурился, потянулся за ружьем и пошел вперед.

Ревна со своим пистолетом замешкалась, и Линне оказалась быстрее, выхватила свой и сделала два выстрела. Он упал. Ревна не могла оторвать глаз от этого клубка конечностей, от внезапной пустоты там, где еще совсем недавно была жизнь. Этого человека она убила бы, не задумываясь. И не сделала этого только потому, что ее опередила Линне.

Штурман убрала оружие и обняла Ревну за плечи.

– Выстрелы наверняка слышали. Идем.

Когда они, спотыкаясь, прошли мимо мертвеца, Ревна сильнее прижалась к Линне. Месть. Я жажду мести. И местью этой была шеренга солдат Эльды, лежавших лицом в грязи. Но она подумала о своей семье, объятой пламенем, и не смогла испытать радость.

После их боя с Небесными конями Узор вспыхивал, его нити запутывались в узелки. В отблесках огня сверкала сталь Змея. До поля они доковыляли вместе – едва дыша.

– Эй! – крикнул им с противоположной стороны Змея какой-то человек.

Линне ринулась вперед, Ревна, стараясь от нее не отставать, тут же споткнулась. Ее протез с силой впился в кожу. Стараясь сохранить равновесие, она выронила из рук пистолет. Поднимать его уже не было времени – сцепив зубы, она рванула к аэроплану. За спиной послышались крики. Но девушки уже были почти на месте – Змей закрыл собой весь обзор, и они оказались в тени его крыла.

Ревна одной рукой схватилась за крыло, другой за нить Узора. Взлетела к люку наверху, кое-как его открыла и ввалилась внутрь, сильно ударившись ногами о пол.

Просторная, огромная кабина словно предназначалась для великанов. В ней было три сиденья – два перед приборной доской и одно сзади.

Линне забралась на штурманское сиденье рядом с ней. Третье, теперь пустующее, наверняка отводилось стрелку.

– Летим! Быстрее!

Пилотской клетки, чтобы принять Ревну в свои объятия, здесь не было, рядом с ее креслом болтался только тонкий ус с двумя острыми концами, по форме напоминавшими зубы. Ревна натянула очки и потянулась к полетным перчаткам. Но их не было. О боже! Боже! Как же она без них полетит?

Заметив крышку на приборной доске, она откинула ее, нашла две сетчатые перчатки, соединенные с приборной доской тонким проводом. Это они и есть? Ревна натянула их на пальцы. На тыльной стороне каждой из них от большого пальца до мизинца тянулось небольшое крылышко. Крылья Змея. На третьей перчатке была крохотная змеиная голова. Она протянула ее Линне и сказала:

– Найди подачу питания.

Надо было срочно взлетать, пока их не подстрелили.

Линне сунула руку в торчавший перед ней дроссель.

– Нашла. Поднимайся в воздух.

И, не дожидаясь приказа Ревны, включила тягу.

Живой металл пробудился, Змей тихо загудел. Ус питания со стороны пилота скользнул Ревне под рукав, проколол руку и вонзился глубоко в вену. Когда она ухватилась за живой металл, по всему телу пополз обжигающий холод. Узор вспыхнул ярче.

Змей понял, что за штурвалом не его хозяин.

Ему это не понравилось.

От прикосновения металла у Ревны зазудела кожа, воздух в кабине тут же нагрелся. В животе заворочалась тошнота, ей вдруг показалось, что она сделала что-то не так и сотворила что-то ужасное, за что теперь заплатит собственной кровью.

Преодолевая сопротивление Змея, Ревна распахнула Узору мысленные объятия. Но летательный аппарат двигался слишком медленно.

– Добавь тяги! Хотя бы чуть-чуть! – сказала она.

– Я пытаюсь, – огрызнулась Линне.

Ревна чувствовала, как в чреве Змея грохотали искры Линне. Но сколько бы она ни давала, ему все было мало. Рукой в перчатке Линне грохнула по приборной доске. Выгнутая голова Змея дернулась вперед, кабина накренилась. Ревна схватилась за приборную доску и сказала:

– Не делай так!

Во всяком случае пока.

С края поля к ним, размахивая пистолетом, ринулся человек с выражением жгучей ярости на лице. По носу аэроплана хлестнул выстрел, ветровое стекло треснуло.

– Сделай хоть что-нибудь, – прошипела сквозь стиснутые зубы Линне, – ты же говорила, что можешь летать на чем угодно.

Нет, она в любом случае поднимет Змея в воздух. Для этого у нее было все необходимое.

Кроме нужной энергии.

Третье сиденье.

Ревна вытянула шею, чтобы убедиться в своей догадке. Да, там тоже был узел питания, прямо за ее креслом. Машина требовала, чтобы свои искры ей отдавали и штурман, и стрелок.

Выражаясь словами Линне, Змей их просто поимел.

– Что ты там ищешь?..

В этот момент Линне тоже заметила второй дроссель.

– Я не ошиблась, это действительно узел питания?

Ревна кивнула. К горлу, вонзая когти, поднялась паника.

К носу Змея подбежал солдат. Линне взмахнула рукой в перчатке, и голова аэроплана тюкнула его по голове, неприятно чмокнув. Он упал на землю. Другой схватился за крыло. Из дыма вынырнули еще несколько человек, на их лицах было написано только одно слово: убить!

– Ну давай уже, жар-птица, поехали, – тихо сказала Линне, стащила с руки перчатку и швырнула ее на приборную доску. Потом отклонилась назад и втиснула плечо в пространство между их сиденьями.

– Что ты делаешь? – закричала Ревна.

Линне закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Ее ладони озарились светом, и он, мерцая, охватил все ее тело, от ступней до корней волос. Кожа девушки засветилась, и на миг она стала похожа на богиню. Затем она сунула руку в дополнительный дроссель и послала в двигатель мощный заряд огня.

Змей пробудился ото сна. Ревна почувствовала, что его шасси вгрызлось в землю. Длинное тело пошло волнами, он поднялся на дыбы и взмыл ввысь, стряхнув с себя солдат. Под кожей Линне стремительно неслось пламя. Она орала, вжавшись спиной в кресло и посылая в дроссель поток искр, постепенно сходивший на нет.

Вокруг них пульсировал Узор – ярко, почти ослепительно. От украденной силы у Ревны покалывало кожу. Они пролетели над головами эльдов и устремились в ночное небо, оставив внизу озадаченных вражеских солдат ругаться и проклинать их.

* * *

Линне умирала. Она не спасет положение, не получит медаль Героя Союза, не построит карьеру на военном поприще. Но ей было плевать. Когда-то она усомнилась в Ревне и предала ее, а теперь доставит пилота через горы обратно на территорию Союза, пусть даже это станет ее последним делом в жизни.

Из нее рвались искры, вихрились в двигателе и вспыхивали вдоль Узора, нити которого утолщались, шли рябью и несколько долгих секунд стояли перед глазами. Линне мысленно сосредоточилась на одном-единственном образе: Ревна сидит в столовой и пишет близким письмо. В полной безопасности. Она увеличила тягу, и Змей еще быстрее понесся над землей.

– О боже, – сказала Ревна и выглянула из кабины поглядеть на мелькавший внизу мир.

Змей то поднимался, то опускался, то бросался вперед, то притормаживал. Ревна гневно зашипела, пытаясь его усмирить. Ее злость и изумление слились воедино, но Линне вряд ли могла это почувствовать за неприкрытой ненавистью Змея.

– Ты бы попридержала язык, – сказала она.

Слова у нее во рту норовили превратиться в кашу.

Ревна хохотнула, хотя ее смех больше напоминал рык.

– Кто бы говорил.

Линне посмотрела на свои руки. Под кожей протянулись длинные нити искр. Сила била струей в ее жилах, уходила из нее, наполняя все естество девушки наркотическим теплом. Она горела. Появись перед ней кто-нибудь из эльдов, она испепелила бы его одним прикосновением. И если бы не знала, что собственные искры медленно ее убивают, наверняка бы от них захмелела.

По затылку, вискам и щекам Линне струился пот. Перед глазами побежали черные точки.

– Летим дальше.

Как же трудно было говорить.

– Надо вернуться к Тамаре.

Возвращение со Змеем убережет их от любых проблем, думала Линне. Новые технологии, способные дать Союзу больше шансов в этой войне, были для него навязчивой идеей. Тогда Ревну все оставят в покое.

Ревна была сосредоточена на борьбе со Змеем, который брыкался, не желая их признавать. Линне знала, что Ревна ненавидит ее и думает, что она отвечает ей тем же. И хотя самой Линне больше не было дела до борьбы, выживания и каких-то идиотских медалей, перед смертью ей надо было довести до конца одно-единственное дело.

– Ревна?

Ей хотелось кричать, но из уст вырывался лишь громкий шепот. Отступить было нельзя. Змей бесновался, вытягивая из нее искры. Мир окрасился в серые тона. Под ними простиралась тайга, наползая на Каравельские горы, смутными силуэтами маячившие впереди. Девушки подлетали к ним все ближе, но до гор по-прежнему было еще слишком далеко.

– Прости, – сказала Линне.

По ее подбородку вниз скатилось что-то мокрое.

– За что? – спросила Ревна. Ее голос зазвучал громче, но при этом потерял четкость, словно она говорила по радиосвязи с помехами. Пусть она скажет: «Да ладно, все нормально». Пусть простит Линне.

– Можешь немного сбавить тягу. Мы в безопасности.

Голова Змея металась взад-вперед, и руки Ревны, пытавшейся удерживать крылья летательного аппарата в стабильном положении, окоченели. В голове у Линне туманилось.

– Прости, что я пыталась найти другого пилота. Прости, что думала, будто ты не в состоянии…

Она старательно выталкивала из себя слова, они все куда-то ускользали. Ну почему Ревна не может сказать, что все хорошо?

– Я не могу…

Умереть рядом с человеком, который меня ненавидит.

– Линне?

Все куда-то улетело – и печаль, и гнев, и боль от рвущегося из нее потока искр. А впереди все так же маячили Каравельские горы. Линне хотела было сказать Ревне продолжать держать курс на горы, но вместо этого произнесла совсем другое:

– Не злись на меня.

Я не хочу вот так умереть. Я вообще не хочу умирать.

Ревна перегнулась через борт кабины, вместе с ней покачнулся и Змей.

Они ввинчивались в воздух, пока облака внизу не превратились в серый океан.

– Прошу тебя, – едва слышно пробормотала Линне, – прости.

Ее лоб опалило горячее прикосновение руки Ревны.

– Линне, хватит. Ты убьешь себя.

Она дернула штурмана за предплечье, но безуспешно.

Двигатель прожорливо вытягивал из нее искры, Змей жаждал ее страданий.

– Спаси себя…

Голова Линне бессильно откинулась на спинку кресла. Стало очень трудно открыть глаза.

– Ну нет, так не пойдет, – сказала Ревна.

Ее рука выдернула из-за пояса Линне пистолет. Ревна приставила ствол к основанию второго дросселя.

В мозгу Линне зажегся сигнал тревоги. Ревна не может так поступить, им надо перевалить через горы…

В ее серый мир ворвался грохот выстрела. И все вокруг побелело.

* * *

Когда крыло Змея вспыхнуло, словно солнце, Ревна с трудом вернула аэроплан на прежний курс и схватилась за нить Узора. Ее левая перчатка горела. Она даже не подумала, что от принудительного разрыва контакта аэроплан может воспламениться.

И в тот же миг она увидела, что на них со всех сторон стрелой ринулись аэропланы, похожие на серебристых рыбок. Каждый раз, когда они открывали огонь, Узор отзывался всполохом. Их опять пытались убить, но уже не Змей, а Небесные кони.

Линне на соседнем сиденье лежала без движения и тяжело дышала. Из разбитого второго дросселя вверх по ее руке струились искры, возвращаясь в тело. Ревна надеялась, что их будет достаточно, чтобы она выжила.

– Линне? Ты жива?

Та еле заметно кивнула головой и прошептала:

– Ты…

Когда Небесные кони вновь открыли огонь, ночь над их головами озарилась светом. Змей неуклюже болтался в воздухе. Вокруг девушек хлестали нити Узора. Ноги Ревны швыряло из стороны в сторону, она ухватилась за края своего сиденья и буквально прочувствовала спасительное решение – полностью отделить загоревшееся крыло аэроплана и рухнуть в подлесок тайги. Их начинало закручивать.

Линне попыталась выпрямиться на сиденье, но вновь без сил откинулась на спинку. Ее лицо блестело от пота.

– Что ты наделала?

Ревна не удостоила ее слова вниманием и изо всех сил потянула на себя нить Узора. Змей клюнул носом. Небесные кони над их головами кружили в танце. Ревна повернула к небольшой колее в снегу, которую Линне, когда они летели на задание, определила как реку Аву.

– Ты в меня выстрелила, – недоверчиво протянула Линне.

В ее словах слышалось обвинение.

– Я выстрелила не в тебя, а в аэроплан, – поправила Ревна.

– Но почему?

Она что, серьезно?

– Еще немного, и ты бы умерла!

– Но теперь умрешь ты!

– Нет, мы скоро приземлимся.

Опять.

Линне перевела взгляд с Небесных коней на землю.

– На реку? Шутишь, что ли?

Шасси. Плюнь на эту неблагодарную девушку, твоего штурмана, и выпусти шасси. Каждая команда, которую Ревна пыталась отдать, наталкивалась на осязаемую ненависть Змея. Пилот давно работала с живым металлом, но с такой враждебностью с его стороны ей сталкиваться еще не приходилось. Она хваталась за Узор до тех пор, пока ей в ладони не врезались перчатки из живой стали. Металлические сочленения обжигали кожу. Змею перед ней не устоять. И пока они падали вниз, она все дергала и дергала нити Узора, не обращая внимания на вопли штурмана, молясь любым богам, законным или нет, которые в этот момент могли ее слышать.

Они рухнули в реку, пробив во льду дыру, через которую волнами хлынула вода. Ветровое стекло треснуло сверху донизу, затем разлетелось вдребезги и осыпало девушек дождем стеклянных осколков. Когда они ударились о камни и корни на берегу, живой металл вскрикнул. Аэроплан пропахал брюхом полосу земли и, наконец, медленно остановился в излучине реки.

Линне в изнеможении рухнула на приборную доску. Ее лицо стало пепельного оттенка, а когда она вытащила руку из дросселя, из-под рукава закапала кровь.

Ревна соскользнула в своем кресле вниз. Сердце чуть не выпрыгивало из груди. Она никак не могла вдохнуть достаточно воздуха. Все ее тело тряслось.

Она далеко не сразу поняла, что хохочет.

Она спасла Линне. Спасла их обеих. Причем дважды.

– Мы живы!

Линне взглянула на Ревну.

– Ты вся в крови.

– Я в порядке, – хихикнула Ревна.

Да, она была в порядке, если не сказать больше. Ночка выдалась на славу – она потеряла аэроплан, их взяла в плен тайга, а в полку их наверняка считали погибшими.

Линне подалась вперед и провела вниз по лицу Ревны скользкую линию. На ее собственных щеках виднелись крапинки крови – крохотные порезы от осколков ветрового стекла.

– Ерунда, – засмеялась Ревна.

Потому что сегодня выдалась славная ночь.

– Дай я посмотрю, – дернулась Линне к краю ее сиденья.

Змей покачнулся, под его фюзеляжем зазвенел лед. Линне осмотрела шею Ревны и протерла саднящий порез под ухом. Затем ощупала плечи и грудь девушки, расстегнула куртку и оглядела рубашку. Провела руками по коленям и культям, дотронулась пальцами до линии соединения плоти с протезом.

– Судя по всему, ты действительно в порядке, – признала она.

– Потому что сегодня выдалась славная ночь, – ответила Ревна.

Она и в самом деле выдалась славная.

Они оказались в ловушке в тайге.

И их все считали погибшими.

18

Родина зовет

Осколками стекла завалило всю кабину. Змей дребезжал, умирающий металл остывал во льду. Они были живы.

Линне продолжала осматривать Ревну. Это было легче, чем думать о собственном теле, теперь казавшемся мешком с песком, или о мире, который по-прежнему представлял собой этюд в серых тонах. Это было легче, чем смотреть пилоту в глаза. Ревна о ней позаботилась. Да-да, позаботилась именно о ней, а не о том, чтобы вернуться домой живой. Не о том, чтобы спастись самой. А Линне хотела, чтобы ее отстранили от полетов.

Стекло во многих местах оставило дыры в куртке Ревны, однако порезы выглядели мелкими. Им явно сопутствовала удача. Ревна продолжала хихикать, а вот Линне больше хотелось плакать. Разве они оказались бы здесь, если бы она была хорошим штурманом, энергичнее работала с искрами и больше доверяла пилоту? Сквозь разбитое стекло в кабину влетал ветер. На твердой земле было бы не так холодно, а тепло нужно сохранять как можно дольше. Линне может упрекать себя и потом.

– Все хорошо? – спросила она Ревну.

– Естественно, – ответила та с таким видом, будто даже спрашивать об этом было совершенно глупо.

– Естественно… – пробормотала Линне.

Ей срочно требовалась сигарета. Но когда она похлопала себя по карманам, те показались ей подозрительно пустыми. В шинели тоже ничего не нашлось. Странно было надеяться, что сигареты переживут крушение, угон аэроплана, а потом еще одно крушение. Ей оставалось только одно – двигаться и что-то делать, чтобы себя отвлечь. Небо над их головами казалось чистым – Небесные кони наверняка похоронили их. Линне наклонилась над приборной доской, открыла ее и извлекла оттуда компас и ракетницу. За сиденьем Ревны, по всей видимости, ничего не было, однако рядом виднелся металлический люк, ведущий в чрево аэроплана. Внешне он казался неповрежденным.

– Сиди здесь, – сказала Линне.

Ревна усмехнулась, будто ей рассказали анекдот. Да это и было похоже на анекдот, куда ей деваться?

«Возвращайся целой и невредимой», – подумала она. Да, Ревне надо было домой. Они обязательно возвратятся, хотя для этого им придется перебраться на другой берег реки и перевалить через горы.

Линне поползла назад. У нее по-прежнему гудело в голове, она не была уверена в том, сможет ли встать. Люк заклинило, но она налегла на него плечом, он распахнулся, и девушка провалилась внутрь. Пространство за ним казалось чернее ночи. Линне потянулась к своим искрам. Ладони замерцали, закружилась голова, но сила от нее спряталась. Или же ушла. Может, она перерасходовала ее; может случиться так, что она к ней больше уже не вернется.

Штурман скрипнула зубами. Ты нужна мне сейчас. И хотя ее усилия отдавались в голове страшным звоном, она давила до тех пор, пока ладони не озарились слабым сиянием. В жилах полыхнул огонь.

Она двинулась по вытянутому длинному отсеку. Под ногами перемещался живой металл, злобно тренькая и скользя по льду. Над головой вдоль потолка тянулись две перекладины, с каждой из которых свисала дюжина ремней. В общей сложности двадцать четыре.

На противоположной стене тоже висели в ряд пустые комплекты ремней.

Линне ударилась ногой обо что-то мягкое и тут же потянулась за пистолетом. Кобура была пуста. Девушка вздохнула и присела на корточки, опершись о пол, чтобы не упасть.

Оказывается, она пнула ногой аварийный комплект жизнеобеспечения, специально предназначенный для выживания в суровых зимних условиях. Подняв руку, штурман увидела, что в самом хвосте были свалены кучей и другие. В том же количестве, что и комплекты ремней: для всех членов экипажа в кабине.

На стене висели парашюты.

Для их войны это все было ужасно. Но сейчас это могло спасти им жизнь. Линне подняла аварийный комплект и потянула к себе, хотя ее мышцы при этом зашлись криком. Хотела было уже взять второй, но в этот момент в районе носа самолета что-то хрустнуло. Фюзеляж качнулся.

Поначалу она подумала, что это лед, но тут же услышала крик Ревны.

Штурман молниеносно повернулась, и ее ноги пришли в движение еще до того, как она осознала, что произошло. Она провалилась в люк, плечом вперед, и рухнула на сиденье стрелка. Ревна закрыла руками лицо. Переднюю часть кабины засыпало землей, дальний берег реки уплывал от них увеличивающейся полыньей, в которой клубилась паром вода.

– Небесные кони, – сказала Ревна.

Ревна подняла глаза и посмотрела вверх через выбитое ветровое стекло. Узор мерцал, поглощая искры. Над ними кружили длинные силуэты. Один из них ринулся вниз, и все вокруг заполнил красный огонь.

Черт! С грохотом ударил сноп искр, задев кабину и с силой подбросив ее вверх. С хвоста Змея девушек обдало волной жара – там полыхнул второй заряд искр. Линне представила весь флот Небесных коней, мигавший вспышками, все теснее сжимая вокруг них кольцо.

– Идем, – она толкнула люк над головой, смахнув рукой осколки стекла и грязь.

– Я не могу идти, – сказала Ревна и задышала чаще.

Ее нога. Черт. Черт!

– Крыло! Мы поползем.

У Линне дрожали руки. Ревна пролезла в люк и соскользнула на крыло. Линне поползла за ней, царапая ноги об острые чешуйки фюзеляжа. Украденный аварийный комплект грозил утянуть ее в сторону. Двигатели Небесных коней ревели совсем рядом – это штурманы Эльды вливали в дроссели все новые порции энергии. Узор озарял вспышками небо.

Под ногами стонал лед.

– Давай, давай! – взмолилась Линне.

Ревна ползла с трудом, до конца крыла оставалось всего ничего. Все будет хорошо…

Когда Небесный конь нырнул вниз, жужжание усилилось.

– Слезай с аэроплана! – заорала Линне.

– Берег слишком далеко, – сказала Ревна, оглядываясь назад, – там сплошной лед.

Хорошо хоть не вода. Линне прыгнула вниз.

Она ждала, что лед под ней проломится, ждала цепенящего прикосновения холодной воды. Но вместо этого с силой ударилась о твердую поверхность, поскользнулась и ударилась о речной наст плечом, отозвавшимся пульсирующей болью.

Небо озарилось вспышкой и швырнуло вниз ослепительный сноп искр. Он пробил насквозь кабину и расколол под ней лед с грохотом пистолетного выстрела. Аэроплан швырнуло вперед, Ревна закричала и упала с крыла.

Линне вскочила на ноги, побежала, скользя ногами по льду, и вновь схватила пилота за руку. Ревна оперлась на целую ногу, они вместе поковыляли к берегу – через сугробы пушистого снега – и повернулись как раз вовремя, чтобы увидеть, как по льду пошли тонкие трещины.

Змей погружался в черную полынью, с каждой секундой становившуюся все шире. На его носу золотистым маяком мерцал огонек, фюзеляж накренился и уходил под воду.

– Я опять различаю цвета, – поняла вдруг Линне.

Из глаз Ревны брызнули слезы.

* * *

Ты проклята. Ты убила свою семью. Пока Ревна заново пристегивала протезы, эти слова кружились в ее голове. Сначала она уничтожила собственный дом. Затем по ее вине погибли четыре девушки – только потому, что она не захотела занять другое место в строю. А теперь из-за нее штурман оказалась в непроходимой тайге. Вокруг Ревны все умирали, а она все жила и жила, хотя, может, этого и не заслуживала. Тайга плавно погружалась в серый, холодный рассвет, грохот двигателей Небесных коней сменился слабым жужжанием. Пилоты, должно быть, решили, что девушки мертвы.

Не обращая внимания на слезы Ревны, устроившаяся рядом с ней Линне вскрыла аварийный комплект. Затем вытащила из него одеяло, брезентовую плащ-палатку, тесак, пистолет, а также скудный паек, состоящий из овсяной крупы, вяленого мяса и сухофруктов. Пистолет она сунула в кобуру, тесак повесила на пояс, потом порылась на дне ранца.

– Сигарет нет, – пробормотала она и повернулась к Ревне: – Ты что, потеряла мое табельное оружие?

Та шмыгнула носом и ответила:

– Прости.

Потом попыталась вытереть лицо, но лишь размазала грязь и содрала на щеках полдюжины крохотных порезов. Она взяла полоску ткани и туго затянула ее вокруг сломанной ноги. Живой металл тут же прижался к плоти, стараясь ее поддержать. Долго она так не продержится, но это лучше, чем ничего. Сквозь дыры в куртке уже забирался холод. Руки девушки тоже покрывали порезы от сетчатых перчаток Змея. Каждое движение отдавало болью, но она все же заставила себя раскатать штанины и взять найденный Линне в комплекте паек.

Штурман хмуро глянула на ногу пилота, словно та была проблемой. Ревна с трудом подавила в груди желание огрызнуться на нее.

– Я сделаю тебе костыли, – сказала Линне.

«Какой от них прок?» – подумала Ревна, когда штурман отошла в сторону, чтобы найти пару подходящих палок. Бросив ее здесь и уйдя вперед, Линне могла бы доставить в Интелгард сведения о Змее. Спасти других. Изменить ход войны. Ревна не нужна была ей для этого.

Она больше не была нужна никому.

Линне вскоре возвратилась, и Ревна опробовала костыли, упираясь ими в пушистый снег. Линне стояла на берегу, глядя через реку на останки Змея. Огонь в кабине погас, и фюзеляж вновь сковывало льдом. Она подняла руки и выплеснула из себя слабый, тоненький ручеек искр. Тени под ее глазами приобрели цвет свежего кровоподтека. Ревна попробовала сделать шаг.

– Что ты делаешь?

– Я…

Линне встряхнула руками.

– Ничего. Я готова, пойдем. Если не сумеем добраться быстро, Гесовец с Зимой вышлют поисковый отряд.

Быстро.

– Думаешь, это нас спасет?

– От чего? – спросила Линне.

– От допросов. От пыток.

Эти слова Ревна попыталась произнести сухо и буднично, но к горлу подкатил ком. Если они вернутся домой, весь остаток своей короткой жизни она проведет перед скаровцем-палачом, моля о смерти.

– Нас никто не будет пытать, – сказала Линне.

Она, похоже, и сама в это верила. Ревна не могла представить, что генеральская дочь до конца своих дней просидит в тюрьме. Линне обладала влиянием, сколько бы она ни считала себя такой же дочерью Союза, какими были все остальные. А Ревна попала на службу лишь под угрозой наказания.

Линне надела ранец аварийного комплекта, и они пошли. Но не успели сделать и пары шагов, как костыль Ревны поскользнулся на льду, отшвырнув ее в сторону. Сломанный протез ударился о землю, и она едва сдержалась, чтобы не выругаться.

Линне нырнула ей под руку и помогла выпрямиться. Ревна оттолкнула ее. Она годами ходила самостоятельно, и ее уязвило, что штурман без спроса бросилась помогать.

– Похоже, мне не стоит уходить слишком далеко вперед, – сказала Линне, окидывая ее критическим взглядом.

Ревна вспыхнула от гнева.

– Делай что хочешь! – рявкнула она. – Главное, не упусти из-за меня шанса героически выбраться из этой снежной пустыни.

Как только слова слетели с ее губ, она тут же поняла, что сказала это напрасно. Но не извинилась и лишь плотно сжала губы. Линне этого не заслужила. Та прищурила глаза.

– Заткнись, – ответила она, и они выступили в путь.

* * *

Ранним утром тайга сияла ярким, холодным светом. Ветви деревьев переливались инеем, разбрасывая по земле насыщенные красно-оранжевые краски рассвета. Заснеженный лес превратился в белый ковер, на котором Ревна с Линне шагами вышивали свою историю. Весь день они молча шли по старой охотничьей тропе, едва заметно забиравшей вверх.

Когда же тени окрасили мир в пурпурные тона и снежный пейзаж потерял четкость своих очертаний, Ревна пришла в голову мысль, что им на самом деле удалось пройти совсем немного.

Они соорудили из снега подобие убежища, а когда закончили, Линне собрала хворост и развела костер. На дне ранца Ревна отыскала крохотный котелок и собрала их продовольствие, которого одному человеку хватило бы на пару дней. Эльды, скорее всего, намеревались выживать за счет захваченных ими территорий.

В слабеющем свете Ревна осторожно подвернула вверх брючины. У нее горели руки – даже когда она вдавливала их в снег или прижимала к холодным протезам. Девушка со щелчком отстегнула правую ногу, содрала пропитанный потом носок и облегченно вздохнула, обнажив изодранную кожу. Фантомные ноги болели. Придется промыть икры снегом, надеясь, что к моменту их возвращения в Интелгард она не натрет слишком много мозолей и не подхватит кожный грибок. Хотя скаровцам это может понравиться. Возможно, они просто позволят моим ногам сгнить.

В аварийном комплекте нашлись и нитка с иголкой, с помощью которых можно было попытаться починить порвавшийся ремешок. Однако пряжку, погнувшуюся и сломанную снизу, застегнуть не получится. Паз, не дававший ей сдвинуться с места, тоже сломался, и Ревна, тряхнув ногой, услышала, как в ней звенели его кусочки. В поврежденном пазу защелка не удержится, и, хотя живой металл помогал ей стоять, от длительной ходьбы проблема только усугубится.

Линне бросила на землю вязанку хвороста.

– Значит, так: ужинаем, обсыхаем и спим. Дай мне ранец.

На глазах у Ревны она сложила из тонких прутиков и мха пирамиду, затем выудила из кармана коробок спичек. Пока не разгорелся костер, они молчали, потом натопили из снега воды и сварили в ней густую кашу из овсяной крупы с мясом. Ревна с трудом орудовала ложкой, пряча от Линне порезы на своих руках. Каша обожгла ей язык.

– Неплохо, – сказала она.

– Соли не хватает, – ответила Линне.

Доедали они в полном молчании.

Ревна никак не могла понять свою напарницу. Они вместе приняли бой, Линне рискнула ради нее жизнью, но здесь, на земле, у них не было темы для разговора даже на полчаса. Вполне возможно, что Ревна никогда не сможет говорить с Линне. Может, никто не сможет. Разве что скаровцы.

Линне оттерла снегом дно котелка и поднесла его к огню, чтобы высушить. А когда посчитала, что дело сделано, сунула его обратно в ранец и придвинулась к Ревне.

– Дай-ка мне взглянуть на твое лицо. Хочу проверить, не осталось ли там осколков стекла.

Ревна протерла снегом грязные щеки и лоб, сделала резкий вдох, ахнула, когда ей стало больно, и уткнула в грудь подбородок.

Пальцы Линне нежно ощупали порез у нее на лбу.

– Как твоя нога?

Ревна потеребила обтрепанную штанину.

– Сломана.

Линне нетерпеливо фыркнула и перешла к уху.

– Очень полезная информация. Поверни голову.

Ревна повиновалась и спросила:

– Слушай, а что ты вообще знаешь о протезах?

– Хороший вопрос, – ответила Линне.

Она осмотрела шею Ревны, потом уши, бросила взгляд на верхнюю часть плеча и молча перешла к другой половине лица. Повисла неловкая пауза, Линне действительно старалась, и Ревне, в конечном счете, не оставалось ничего другого, как признаться:

– Нога сломана, но насколько серьезно, я не знаю.

Если они вернутся на базу, может, Магдалена что-то и сможет с ней сделать. От этой мысли у нее сжалось сердце.

Может случиться, что ей не надо будет даже пытаться. Ревна прекрасно понимала, что ее ждет на территории Союза. И по собственному опыту знала, что скаровцам нужна не правда, а признания.

– Может, тебе лучше пойти одной? – спросила она.

На миг она подумала, что Линне не расслышала. Та нахмурилась, увидев на правой стороне лица Ревны пятно, и надавила с такой силой, что Ревна сдавленно вскрикнула. Потом Линне спросила:

– Куда?

– Через горы. Обратно в Интелгард. Одна ты дойдешь быстрее.

Ревна запнулась. Не будь трусихой. Она не хотела быть проклятьем, которое убьет еще и ее штурмана.

– И сможешь доставить в полк ценные сведения.

Линне замерла и сжала пальцами подбородок Ревны.

– Без тебя не пойду.

– Но почему?

Поначалу она задала этот вопрос из любопытства, но затем продолжила рассуждать суровым голосом:

– Чего бы Союз ни требовал, мы даем ему это. Разве ты не знаешь? Почему бы тебе не бросить меня здесь?

Линне убрала руку.

– Потому что я не могу. Потому что никогда никого не бросаю.

Ревна повысила голос:

– Да ты миллион раз бросала меня там, на базе!

– Я не бросала тебя умирать!

Ревна подняла свою ногу. На Линне ей смотреть не хотелось.

– Это зависит от того, что ты сказала своему дружку-скаровцу.

На миг стало очень тихо. Едва слышно потрескивал огонь, манящий и теплый, напоминая ей о вечерах в Таммине перед дровяной печкой.

– О чем это ты? – спросила Линне.

Ревна собрала все свое мужество.

– Ты сказала ему, что я обуза? Сказала, что не могу воевать?

– Нет, конечно же. Я…

Линне запнулась. Ревна ощутила холод, не имевший к тайге никакого отношения.

– Что бы ты ему ни сказала, он все равно использует это. Неужели ты и в самом деле думаешь, что лучше подвергнуть меня допросам и пыткам, чем бросить здесь? Так ты хотя бы сможешь рассказать, что я умерла верным слугой Союза.

– Я не говорила с ним, – сказала Линне.

– Не ври…

– Я с ним действительно не говорила. Это он со мной говорил.

– О чем?

Обо мне. Теперь Ревна не сводила с нее глаз, пытаясь понять, найдет ли Линне в себе силы ей ответить.

Не нашла. Линне тяжело сглотнула и сказала:

– Теперь ты меня осмотри.

Она села, сохраняя полную неподвижность, которой Ревна никогда за ней раньше не замечала, будто боялась пошевелиться, пока чувствовала на своей коже руки Ревны. Та кончиками пальцев ощупала ее лицо, дотрагиваясь как можно мягче. Пока она этим занималась, Линне ответила:

– В любом случае он никогда никого не пытал. Когда вернемся домой, с нами побеседуют, это стандартная процедура.

– Так же, как с Пави и Галиной? – сказала Ревна. – Их тоже подвергли стандартной процедуре, в итоге они так и не вернулись из Эпонара.

Она внимательно пригляделась к пятнышку крови на носу Линне.

Линне нерешительно помедлила и сказала:

– Мы объясним, что произошло. Ни ты, ни я не сделали ничего плохого, а значит, бояться нам нечего.

К горлу Ревны подкатил комок горечи и гнева.

– Это тебе нечего бояться, Золонова.

Линне смотрела убийственным взглядом. Ревна ощущала ее ярость так же явственно, как если бы их соединяла Стрекоза. Но ей было все равно. Сколько раз она слышала эти лживые слова от руководства Союза или его очередного глашатая?

– Откуда ты знаешь, что я не потяну тебя за собой? Что не стану для тебя обузой?

В конце концов, я же проклятье.

Она ждала, что Линне начнет орать, что вложит свою убийственную ярость в голос, но, к ее удивлению, после долгой паузы та только вздохнула. Ее злости как не бывало.

– Никакая ты не обуза. Я… – Она беспокойно заерзала. – В общем… зря я тогда так себя повела.

Линне в надежде быстро подняла на нее глаза. Словно сказала вполне достаточно.

– Я не принимаю твоих извинений, – ответила Ревна.

Линне следовало приложить больше стараний.

Пока Ревна не закончила осматривать Линне в поисках осколков стекла, они хранили молчание. Затем штурман поднялась и разбросала палкой костер, но так, чтобы потом его можно было разжечь снова.

– Принимаешь ты мои извинения или нет, но нам в любом случае придется лечь под одним одеялом. Поэтому давай немного поспим, а взаимные оскорбления отложим до утра.

– Буду ждать с превеликим нетерпением.

Пока Ревна промывала ноги, Линне сделала в их убежище из снега постель. Ампутированные ступни пилота по-прежнему зудели и горели, и чем дольше девушки здесь пробудут, тем будет хуже. Не обмолвившись больше ни словом, они расстелили плащ-палатку, легли рядышком и накрылись одеялом. Ревна вспомнила, как мама когда-то клала ей на затылок ладонь, а между ними уютно сворачивалась калачиком Лайфа. Тогда мама ею гордилась. А теперь?

В Интелгарде им читали курс выживания, но через полчаса Ревна решила, что они неправильно обустроили убежище. Ее зубы словно примерзли к губам. Она попыталась согреть руки искрами, но они покрылись сухой коркой, пульсировали болью, и от дальнейших попыток, в конце концов, пришлось отказаться. Может, оно и к лучшему, у нее не было желания подпалить одеяло и случайно сжечь дотла Линне. Кто тогда поведает Союзу их историю?

Боль в мышцах перекинулась на кости. Ревна накрыла нос кончиком одеяла и надела на глаза очки, вновь разодрав ранки от порезов. С каждым вздохом ей казалось, что холод сжимает в кулак свою ледяную руку и лупит ею в грудь девушки. Рядом с ней застыло тело Линне – оно находилось в столь полной неподвижности, что Ревна почти не сомневалась: штурман замерзла.

– В таком холоде невозможно спать, – наконец сказала она.

Ревна думала, что Линне проигнорирует ее слова, но та ответила:

– Это точно.

– Если уж нам суждено здесь умереть, может, расскажешь мне, почему ты так хотела отстранить меня от полетов?

– Мы не умрем, – пахнуло ей в ухо теплым дыханием Линне.

– И все равно, я хочу знать. И выслушаю тебя, что бы ты ни сказала.

Ей хорошо был известен подробный перечень причин, по которым она не годилась для того или другого дела – работать на заводе, учиться в школе, летать на аэроплане. Любить.

Линне пошевелилась, зашуршав одеялом.

– За что твоего отца приговорили к пожизненному заключению в Колшеке?

Ну конечно. Таннов ей все рассказал. То, что Линне об этом знала, ее ничуть не удивило. Удивило, что ей стало больно. Отец. Ее бедный отец.

– Он ковал на заводе живой металл. А после несчастного случая со мной сделал мне из обрезков протезы.

– Воровать на заводе сырье – это предательство, – убежденно заявила Линне, – идет война.

– Тогда войны еще не было.

Слова прозвучали резко, в них не было даже намека на прощение.

Отец ради нее пожертвовал всем. Линне, скорее всего, этого не понять.

– Тот металл никому не был нужен. Но скаровцы все равно пришли за отцом, когда началась война.

– И у тебя не отобрали ноги?

– Официально его осудили за инакомыслие. Оставить мне протезы их убедил папин бригадир.

«Моей дочери столько же, сколько тебе», – сказал он в тот день, когда она узнала об аресте папы.

Линне почесалась и потянула на себя одеяло.

– А твой отец действительно был диссидентом?

– Нет, конечно же.

Он понадобился им только потому, что умел обращаться с живым металлом. На северном побережье его было очень много, и это превращало Колшек в поистине идеальную тюрьму. Круглый год вдоль берега плавали льдины, и никто не смог бы добраться вплавь до другого берега. А живой металл мог показать характер. Узор проявлял себя в нем не одну тысячу лет, а потом люди взялись насильно изымать его из естественной среды. В прошлом целые шахты рушились только потому, что на них работали люди, не способные поддерживать в нем спокойствие.

Отца, вполне вероятно, уже не было в живых. В Таммине она научилась гнать от себя эти мысли, однако здесь, в тайге, в двух шагах от смерти, они приносили ей некоторое утешение. Может, он теперь ждет ее по ту сторону жизни? Ревна представляла, как мама, папа и Лайфа уводят ее туда, где нет такого лютого холода, где у нее больше не болят отрезанные ноги.

– Когда вернешься домой, расскажи всем, что я погибла при крушении аэроплана. Я хочу, чтобы за моей семьей сохранился статус Защитников.

Если они, конечно, еще живы.

– Скажешь такое еще раз – пеняй на себя, – ответила Линне.

– Прошу тебя.

Линне сделала вид, что спит.

19

Мы приветствуем успехи командора Зимы

Она не могла дышать. Ее со всех сторон кусал холод, ампутированные ноги болели и зудели. Руки опухли. Ее прострелила паника. Не в состоянии ни двинуться с места, ни сделать вдох, она с трудом разлепила глаза. Над ней маячил силуэт.

– Не ори, – сказала Линне и убрала с ее рта ладонь.

Затем взяла протезы и протянула их Ревне.

– Надо идти, – прошептала она.

Прилагая невероятные усилия, Ревна села, тихо ахая каждый раз, когда в ладони и ноги вонзались маленькие кинжальчики боли. Затекшие мышцы не слушались.

– Что происходит?

Глядя, как Ревна натягивает носки, Линне тихо сказала:

– В тайге приземлилось несколько аэропланов. Я слышала их, когда отошла отлить. Думаю, это поисковый отряд.

Во-первых, о том, что они разбились, знали только эльды.

– Думаешь, они явились за нами?

Ревна взяла протез и стала прилаживать к икрам внутренние пластины. Живой металл дрожал. Правая защелка встала на место, левая болталась и бренчала. Руки взвыли от боли.

– Наших трупов в кабине они не найдут. После того, как мы рухнули на землю, снегопада не было, а значит, наши следы отлично видно. Так что отыскать нас не составит особого труда.

Линне покопалась в ранце, нашла немного вяленого мяса и бросила Ревне на колени.

– Сможешь по-быстрому перекусить?

Ревна посмотрела на еду и перевела взгляд обратно на фигурку Линне, выделявшуюся черным пятном на фоне ослепительно сиявшего снега.

– Мне ни за что не убежать от эльдов со сломанной ногой.

В какой-то момент ей показалось, что Линне станет возражать, но та лишь сказала:

– Я что-нибудь придумаю.

Все правильно. Ревна кивнула и откусила кусок. Линне сложила одеяло с брезентом и сунула их обратно в ранец. Ревне надо бы сказать ей, чтобы она шла одна, и тогда ее проклятия закончится здесь, в этой тайге. Вместо этого она съела мясо, и они вдвоем уничтожили свое временное пристанище. Когда Ревна снесла его верхнюю часть, у нее так заболели руки, что она даже побоялась, как бы не остановилось сердце. Сквозь кроны деревьев едва пробивался свет.

Ревна забросала кострище снегом. Холод немного утихомирил боль в ладонях. За ночь они покрылись коркой засохших струпьев, и когда она нажимала на них ногтем большого пальца, из ран вытекала густая белая жидкость. Если они загноились, то как она сможет управляться с Узором? Ревна нашла прядь и с силой потянула ее на себя. Нить словно перерубила ее насквозь, оставив после себя нестерпимую агонию. Трогательный ком снега сорвался с ветки дерева и с мягким хлопком упал на тропу внизу.

– Это не поможет, – сказала Линне.

Ревне казалось, что у нее избиты сами кости, под рваную куртку червем забирался холод. Сердце чуть не выпрыгивало из груди. Проблема заключалась в следующем: она, совершенно бессильная, оказалась в ловушке в тайге. Охотник эльдов мог в любой момент наткнуться на эту тропу, и тогда, если она умрет сразу, ей очень повезет.

– И что же ты предлагаешь? – спросила она, натягивая перчатки.

Линне села на руины их убежища и гневно фыркнула. Затем взяла кусочек вяленого мяса и стала жевать, неподвижно глядя на деревья. Ревна обратилась в слух, пытаясь уловить звук шагов по лесной подстилке. Она чуть ли не физически ощущала, как ум Линне, никогда не знавший покоя, ищет решение.

– За нами, должно быть, идут два человека, может, четыре, – сказала Линне. – Надеюсь, не больше. При этом идут они парами, пилот и штурман, правильно?

Ревна кивнула.

– И если мы хотим с ними справиться… – Она сделала глубокий вдох. – В общем… Тесак или пистолет?

– Что? – нахмурилась Ревна.

– У нас есть преимущество – эффект неожиданности. Пока они будут изучать следы, мы воспользуемся тем, что они отвлеклись, и…

Линне выхватила из-за пояса тесак и рубанула им в воздухе.

– Так тесак или пистолет?

От мысли о том, чтобы взмахнуть маленьким тесаком и вонзить его в чужую плоть, у Ревны внутри все заледенело. Может, лучше воспользоваться Узором, как с тем рядовым в столовой? У нее опять заболели руки. Она потянулась за пистолетом.

– Будет лучше, если мне не придется уворачиваться, – сказала она.

Линне кивнула.

– Тебе нужно уложить одного. Второго я возьму на себя.

Ревна сглотнула застрявший в горле ком.

– А если их будет не двое, а больше?

Линне постучала кожаным чехлом тесака по большому пальцу руки. Ее перчатки на костяшках порвались, обнажив сухую, растрескавшуюся кожу. Когда она посмотрела на Ревну, в ее глазах застыли суровость и холод.

– Если мы с ними не справимся, убей меня. Потом застрелись сама. Чтобы никаких пленных.

– Я…

Пистолет в руке вдруг показался ей очень тяжелым. Она знала, что бывает с пленниками эльдов: пытки и допросы. И все равно – ей еще не приходилось никого убивать.

Линне с сомнением посмотрела на пистолет.

– А ты вообще на это способна?

Войне до тебя нет никакого дела. Как и до нее.

– Может, хочешь тесак?

– Нет, – звонко ответила Ревна, с силой сжав рукоять пистолета.

– Тише ты, – прошипела Линне.

– Я способна. Чтобы никаких пленных.

Ревна устроилась у остатков временного убежища. Так у нее будет хоть какое-то прикрытие, хотя ей придется лежать на животе. Линне спрятала под кустом ранец и заняла свой пост за хвойным деревом у края тропинки. Они замерли в ожидании.

Оно выдалось долгим. У Ревны першило в горле, бедра онемели. Голова гудела от усталости и адреналина, протезы дрожали, ампутированные ноги пульсировали. На деревьях перекрикивались вороны и свиристели, ветви над головой качались, когда в кронах поспешно проносилась белка или куница. Где-то ревел невидимый лось. Лес вибрировал от движения мелких созданий, но уши Ревны напряженно вслушивались, пытаясь уловить миг, когда по тропинке затопают шаги более крупного существа.

Может, эльды и вовсе не придут. Может, Змей провалился под лед, и его унесло течением, может, какой-нибудь зверь затоптал их следы, и враг даже не знает, что они выжили. Может, они будут сидеть здесь, замерзая все больше и больше, пока вообще не смогут пошевелиться.

А может, эльды все же придут и схватят их.

Линне приложила к губам палец и вытащила из чехла тесак. Лес вокруг них застыл. Штурман тихо спряталась за стволом дерева, подальше от тропинки. Ревна повернулась в снегу, сдержав стон, когда комья забились ей под воротник. Она сжала пистолет, глядя на свои растрескавшиеся, сухие руки до тех пор, пока они не перестали дрожать. Ей и надо-то было всего ничего – убить человека.

Либо его, либо себя и Линне.

Отомстить. Она же хотела отомстить, не так ли?

Вскоре Ревна их тоже услышала. Они двигались уверенно, да почему, собственно, и нет? След был свежий, по нему прошли всего несколько часов назад, к тому же одна из их жертв наверняка получила ранение. Время от времени они переговаривались, и их голоса летели среди деревьев, словно пение птиц.

Линне перехватила рукоять тесака и отклонилась назад, сжавшись в пружину.

Показались солдаты.

Ревна подавила вздох облегчения. Их было только двое. Оба молодые. В другой жизни она могла бы вместе с ними ходить в школу. Форма сидела на них безобразно, болталась и была настолько мятой, что ее устыдились бы даже девушки из полка ночных бомбардировщиков. Тонкая голубая ткань явно не предназначалась для зимы, и, когда они остановились, эльд слева обхватил себя за плечи и потер их, пытаясь согреться. Затем сказал что-то, и его спутник засмеялся. Вместе им было комфортно, они наверняка дружили. И вполне могли бы вот так просто гулять в лесу.

Ревна положила большой палец на курок. Один. Она почти слышала биение своего сердца. А когда эльды остановились, подумала, что его слышат и они.

Парни всмотривались в тропу. Тот, что был ближе к Линне, показал на остатки убежища в снегу.

– Да гарен де гезойвет, – сказал он.

Потом увидел Ревну и широко открыл глаза.

Линне выпрыгнула из-за дерева и взмахнула рукой. Тесак глухо ударил парня в живот. Солдат сложился пополам и забулькал. Ревна взвела курок. Второй эльд закричал, она подняла пистолет и выстрелила…

Промах. Напуганные выстрелом птицы закричали и взлетели, лес буквально взорвался. Эльд рванул собственную кобуру, повернулся к ней и зашевелил в воздухе пальцами, пытаясь нащупать нить Узора. Линне взревела и замахнулась опять. Ревна опустила голову, но все равно не смогла спрятаться ни от тошнотворного, хлюпающего, глухого удара, ни от безвольного крика солдата.

На землю рухнули два тела. Все было кончено. По снегу заскрипели шаги, затем рядом с ней присела Линне.

– Надо идти, – сказала она на удивление мягким голосом, – если возле Змея сейчас кто-то есть, они наверняка слышали выстрелы.

Штурман взяла у Ревны пистолет и сунула его себе в кобуру.

Ревна выпрямилась. Выстрел согнал с ее тела весь лед. Во рту скопилось что-то горячее, она наклонилась и сплюнула в снег. Затем, вперив взгляд в землю, сосредоточилась на дыхании, на том, чтобы ее не стошнило. А когда, наконец, вновь обрела способность говорить, рискнула поднять глаза на Линне.

– Прости.

– Ты выстрелила, а это уже кое-что. Когда вернемся на базу, я научу тебя целиться.

В голосе Линне слышался суровый юмор. Она передала Ревне костыли. Краешек ее рукава потемнел и намок, кровь забрызгала шинель, ее капли покрыли кожу. Лицо побледнело, и на нем явственнее проступили веснушки, рассыпанные по переносице, будто звездочки. Она встала и протянула Ревне руку.

Ревна взяла ее и тут же вскрикнула. Ее ладонь выскользнула из пальцев штурмана, содрав несколько струпьев, она села обратно в снег. Линне присела на корточки.

– В чем дело?

Ревна стянула перчатки и повернула ладони, подставив их все еще розовому утреннему свету.

– Ну ни хрена себе…

Линне коснулась почерневшего струпа, а когда он лопнул, сморщила нос.

– Что это?

– Прощальный подарок Змея.

Ревна сделала вид, что не заметила потрясенного взгляда Линне.

– Не поможешь мне встать?

Штурман схватила пилота под мышку.

– Ты обязана дойти домой.

Ревна поднялась на ноги и пошатнулась. Ее тело было сплошным месивом боли и требовало к себе внимания.

– Да какая разница! Останемся мы здесь или вернемся домой, нас в любом случае заберут и подвергнут пыткам.

Линне поджала губы. Синяки от вчерашних ушибов все еще выглядели свежими. Она по-прежнему считала, что Союз поверит им, что их объявят не предателями, но героями.

– В Интелгарде мы с этим заражением разберемся. И если эльды послали за нами поисковый отряд, то нам вдвойне важно доставить на базу сведения, пока не исчезли последние улики.

Они пошли дальше. Ревна думала, что Линне станет с ней спорить, взахлеб воспевать добродетели Союза, говорить, как важна для него правда. Но та ничего не сказала, и пилот ощутила ее смятение так же ясно, как в те моменты, когда их связывал воедино полет.

* * *

Они шагали в полном молчании. После выстрела все утренние звуки смолкли, но вскоре возобновились, столь же необузданные и бойкие, что и раньше. Но их гула оказалось недостаточно, чтобы вытеснить из головы Ревны другие, которые она слышала до этого. Глухое хлюпанье парня, рухнувшего под ударом острого клинка. Судорожные, булькающие вдохи солдата, которого Линне уложила первым. Гулкий удар, словно нанесенный мясником по самому лакомому куску. Они застряли в мозгу, возвращаясь снова и снова.

– Не думай, – посоветовала ей Линне.

Смех Ревны прозвучал будто из ржавой трубы.

– Легко сказать.

Если не думать об этих покойниках, в голову упорно полезут мысли о руках или об ампутированных ногах, с каждым шагом болевших все больше и больше. А что, если Змей нарушил ее связь с Узором? Что, если она вернется домой, лишившись того единственного дара, который в ней ценил Союз? Она ударила костылем об обледеневшую землю.

– Сосредоточься на чем-нибудь другом. Поговори со мной.

«С тобой поговоришь», – подумала Ревна, но вслух спросила:

– О чем?

– Да о чем угодно. Расскажи о своих протезах. Что случилось с твоими ногами?

Ревна сильнее сжала в руках костыли.

– А с чего ты взяла, что я захочу об этом говорить?

Линне сдавленно, смущенно закашлялась, выдавая охватившее ее чувство вины. Этого было достаточно, чтобы Ревна опять чуть не расхохоталась.

– Несчастный случай. Я о нем практически забыла.

Перед ее мысленным взором мелькнула тень телеги, огромная лошадь и жилистый человек, затмивший собой солнце. Она помнила, как ее везли в тамминский госпиталь – рядом сидел плачущий отец. Помнила, как ее стошнило, когда она впервые увидела, что у нее укоротились ноги. Помнила, как посреди ночи тянулась к пальцам, плача от колющей боли в фантомных конечностях. Помнила боль от первых протезов, глубоко врезавшихся в кожу. И помнила другую боль, новую и всепоглощающую, охватившую ее в тот момент, когда она поняла, что теперь больше никто не будет относиться к ней, как раньше.

Однако делиться всем этим с Линне у нее не было никакого желания, и она лишь сказала:

– На меня наехала телега.

– Звучит как полный трындец… то есть… я хочу сказать… это ужасно…

Линне прошла вперед, чтобы убрать с дороги упавшую ветку.

– После того несчастного случая я стала больше экспериментировать с Узором, – продолжала Ревна, – и если бы не он, меня бы здесь, скорее всего, не было.

– Какой бы дурак упустил такой шанс? – пробормотала Линне.

От холода, страха и воспоминаний Ревна пришла в ярость.

– Зачем ты здесь осталась? Беги в свой Интелгард и расскажи о Змее, станешь великим героем. И не прикидывайся, что не можешь уйти.

– Солдаты не бросают братьев.

Линне пнула ветку, та промелькнула в воздухе и ударилась о дерево. Солнечный луч обрисовал ее профиль, высветил все, вплоть до снежинок на ресницах.

– Не надо делать вид, что у тебя нет выбора. Ты хоть и генеральская дочь, но так и не научилась хорошим манерам. Или, может, у тебя ампутировали способности к общению?

Линне замерла. Ревна видела, как по ее лицу метались эмоции, будто она не могла определиться и выбрать из них одну. Гнев, вина, боль. А когда Линне заговорила, голос у нее был спокойный и чуть ли не дружелюбный.

– Отец учил меня относиться к людям с уважением, но в Союзе перед ним все лебезят и пресмыкаются, поэтому он никогда не был для меня примером. А когда я грубила, это приводило моих воспитателей в отчаяние, от чего становилось еще смешнее.

– А что по этому поводу говорила твоя мама? – спросила Ревна.

Линне ссутулилась, ее щеки полыхнули румянцем.

– У меня не было мамы. Родив меня, она уехала обратно в Дой-Унгурин.

– Ой…

Теперь Ревна нечаянно задала неудобный вопрос. Она никогда не слышала ничего о жене генерала Золонова, поэтому, когда они пошли дальше, никак не могла придумать, что сказать еще.

– И ты никогда к ней не ездила?

Линне зашагала с ней рядом.

– Байябар Энлюта была объявлена врагом Союза, – сказала она.

Ревна с шумом втянула воздух.

– Так это твоя мать?

– Дой-Унгурин согласился стать аффилированным членом Союза после десятилетий боевых действий, которые то прекращались, то возобновлялись. Элтай Байябар переговорами добился мира, но его дочь Энлюта отказалась его соблюдать.

– Никогда об этом не слышала.

– Это было частью мирного соглашения, но она уехала до того, как оно обрело официальный характер, и отец пожелал сохранить все в тайне. Он не хотел, чтобы разорванный брачный контракт стал пятном на его репутации. – Линне помолчала, внимательно вглядываясь в окрестности. – Он нашел какую-то крестьянку, согласившуюся стать его женой, и объявил ее моей матерью. Сама я узнала обо всем только после ее смерти.

От чего так залились краской щеки Линне? От холода или от чего-то еще?

В глазах Союза Байябар Энлюта была воплощением бунта. Ревне очень хотелось спросить Линне, каково ей было осознавать, что родная мать олицетворяет полную противоположность ее убеждениям и принципам. И каково ей было узнать, что отец врал Линне.

– Я думала, что ложь – это враг Союза. Ты сильно злилась, узнав, что он утаил от тебя правду?

– Вера и преданность тоже важны, а у моей матери не было ни того, ни другого.

Линне дохнула холодом, и они двинулись дальше.

Какое-то время они шли молча, и Ревна уже было подумала, что разговор окончен, но затем Линне сказала:

– Может, он боится, что я окажусь такой же, как она.

Ревна рассмеялась.

– Ты самая строгая пуританка из всех, кого я видела.

И именно поэтому такая невеселая.

Линне пожала плечами.

– Я тоже его бросила, как и она. Потом, как и она, пошла сражаться. Ни одна живая душа не считает, что мы с ним похожи. Он хотел, чтобы я стала леди, идеальной девушкой Союза.

Ревна совсем не ожидала, что ипостась девушки Союза, оказывается, так же не подходит Линне, как и ей самой.

– Я уверена – он тобой гордится.

– Да плевать мне, гордится он или нет, – ответила Линне, слишком быстро, чтобы Ревна ей поверила.

Они подошли к стволу гнилого дерева, лежавшему на тропе.

– Ты сейчас будешь смеяться, – сказала Ревна, когда Линне через него перепрыгнула.

– Что-то не хочется.

Линне протянула руку, чтобы помочь ей преодолеть преграду.

– Ну тогда посмеюсь я. Твоя мать прячет в степи повстанческую армию, а мой отец отбывает пожизненный срок в Колшеке.

Не говоря уже о том, что, если они смогут перевалить через горы, Линне отпустят из-за отца-генерала, а Ревну почти наверняка отдадут под суд – и тоже из-за отца, только ее отца-узника.

* * *

В закатном сиянии Каравельские горы сияли, как огонь богов. У края неба, над горизонтом, золотистыми, красными, оранжевыми и пурпурными полосами слоились облака, даря восхитительную вечернюю зарю и вместе с тем обещая убийственную вьюгу.

– Когда она разразится, мы будем в горах? – спросила Ревна.

– Нет, к тому моменту уже их пройдем.

Линне остановилась и перевела свой внимательный взгляд с кряжа на бежавшую перед ними тропинку.

– Все будет хорошо.

Ревна толком не знала, кого она пыталась убедить. Лицо Линне приняло выражение, свидетельствующее о том, что она никогда не сдастся первой. Но это не имело никакого отношения к окружающему миру и погоде. Их она не могла ни запугать, ни подчинить себе.

Даже если бы протезы Ревны были целыми, надежно пристегнутыми, дикие лесные тропинки были бы трудны для нее. Теперь же давление на культи уговаривало ее сдаться еще до того, как они ступят на горный склон и зашагают по вихляющей из стороны в сторону тропе, чтобы перевалить через горы. Каждое ее движение было направлено лишь на сохранение равновесия. Части протезов соприкасались друг с другом, но работать вместе не хотели. В кожу будто вонзилось множество крохотных шипов. И ради чего она вообще старалась вернуться домой? Ревна с усилием втягивала в себя воздух, каждый вдох и выдох напоминали ей: ты проклята, ты проклята.

Ревна шла первой, ступая очень осторожно, надеясь, что живой металл сделает все необходимое. Сосредоточилась на ногах и старалась не обращать внимания на крохотную волну надежды, вздымавшуюся каждый раз, когда их взорам открывался очередной поворот.

Грязь осталась позади, ей на смену пришла замерзшая земля, а та, в свою очередь, сменилась льдом. Когда у Ревны скользил костыль, Линне приходилось бросаться вперед и подхватывать ее, не давая упасть.

– Что-то они меня не очень держат, – сказала Ревна.

– Обопрись на меня, – вздохнула Линне.

Она обняла пилота за талию и прижала руку к ребрам. Поначалу ее прикосновение было робким, но когда они сделали шаг, хватка стала сильнее. Девушки медленно сообща двигали ногами. От Линне несло потом, грязью, немытыми волосами и застарелым дымом от костра. Ревна сомневалась, что пахнет лучше. Каждое движение причиняло ей страдания.

Когда она сжала руку в кулак, чтобы схватиться за шинель Линне, та прострелила болью. От фантомных болей в ногах хотелось плакать. Целый протез натер культю, расцарапав и без того ободранную кожу. У колена вздувалась длинная мозоль. Другая уже успела лопнуть. Сломанная нога хоть и цеплялась за лед, но культя по-прежнему выскальзывала, отклоняясь от центра тяжести. Протезы превратились в кандалы.

По краям шапки собирался пот и капал на воротник, замерзая на ветру. Вьюга приближалась, и воздух все больше густел. Но они преодолевали один метр, второй, а затем еще и еще. Затем достигли вершины, поначалу выглядевшей самой высокой, но на деле лишь оказавшейся обманом зрения – до главного горного хребта было еще идти и идти.

Девушки остановились и посмотрели на гору.

– Да, нам туда еще долго тащиться, – сказала Ревна.

Кряж тонул в мрачно-синей тени силуэтом на фоне темнеющего неба.

– Меньше, чем кажется. Мы перевалим через гору этим вечером.

– И что потом?

Линне похлопала по ранцу.

– Выпустим сигнальную ракету.

– Чтобы нас увидели эльды?

– Может, нас увидят в Интелгарде, – ответила Линне.

Лицо ее приняло любимое выражение, означавшее, что она приняла решение и не изменит его. Когда Ревна открыла рот, чтобы что-нибудь сказать, Линне покачала головой.

– Не сотрясай понапрасну воздух. Я…

– …ты никогда никого не бросаешь, – довела ее мысль до конца Ревна. – Даже если я тебя об этом попрошу?

Рука Линне сильнее схватила ее за куртку.

– Это предательство. Как только я подам рапорт, твою семью лишат всех прав.

Ревне было слишком холодно, чтобы она была способна злиться. И слишком больно.

– Ты не можешь быть предана одновременно мне и Союзу, Линне. Пора сделать выбор.

Она думала, что Линне промолчит. Раздавшийся выстрел застал ее врасплох.

Левая коленка дернулась, ее швырнуло вперед. Она упала в снег, саднившее горло оцарапал крик. Горы взорвались, и птицы заполошно вскричали, удирая от этого грохота. Ревна катилась по земле, защищая голову руками.

Линне крутанулась, заорала и потянулась за пистолетом. Неподалеку на тропе стоял солдат Эльды – шатаясь, но все же держась на ногах. Одну руку он прижимал к животу, скользя пальцами по блестящей темной ране от тесака. В его глазах пылала ненависть, пистолет в руке дрожал.

Линне открыла огонь. В груди парня расцвели две красные звезды. Он выронил оружие. Линне не опускала пистолет до тех пор, пока он не рухнул на колени и не уткнулся лицом в снег.

Потом опустилась рядом с Ревной и сунула пистолет обратно в кобуру.

– Он тебя подстрелил?

Ее голос дрожал.

Ревна села прямее. Протез конвульсивно дернулся, она попыталась сморгнуть слезы.

– Я в порядке, – сказала она, нащупывая костыль.

Линне схватила ее под руку и попыталась поднять, стараясь не прикасаться к ладоням. Когда Ревна перенесла вес тела на левый протез, он опять подвернулся. У нее упало сердце, она жадными глотками втягивала в себя воздух. Вокруг сгущались ужас и боль.

– Дай я посмотрю, – сказала Линне и закатала брючину с истрепавшимся краем.

Коленка Ревны была расцарапана и окровавлена, но все же цела. От ходьбы на сломанном протезе икра превратилась в сплошной синяк. А под ней…

Протез прямо под культей разметало в клочья. Металлическая пластина на икре смялась. Пуля пробила ее насквозь, оставив рваную дыру. Больше она не сможет на нем ходить. Ни теперь, ни когда-нибудь еще.

– Твою мать… – от души выругалась Линне.

Она сняла ранец.

– Я тебя понесу. Мы все равно доберемся до этой гряды…

– Брось! – сказала Ревна.

Ее постепенно сковывало новое, незнакомое доселе оцепенение. Ревна провела пальцами по зазубренным краям оставленной пулей дыры. Она так устала. Устала идти без конца, без сил и без надежды. Устала губить окружающих. Устала от тонкой грани, отделяющей преданность от предательства, устала от требований Союза, устала думать, жива ее семья или же погибла. Устала вспоминать, устала терпеть боль, устала быть инвалидом.

– Я серьезно, – сказала Линне.

– Я тоже, – резко бросила ей Ревна, – хватит. Ты не обязана меня спасать. Я тебе не брат по оружию. И не ступенька к медали.

Выражения лица Линне в слабеющем свете она не видела, но почувствовала, что удар достиг цели. Линне тяжело опустилась рядом.

– Нет, не хватит.

Ох, Линне. Никогда-то она не сдается. И не признает поражения, даже если это спасет ей жизнь. Линне постоянно размышляла о том, чего хотела Ревна. Одну семью Ревна уже потеряла и вот теперь постепенно теряла другую. Война намеревалась отнять у нее все.

– Мне с этим ничего не поделать, – хриплым голосом промолвила Ревна, – без этой ноги я идти не смогу, но если ты отправишься сейчас, то перевалишь через горы еще до того, как ночные бомбардировщики закончат сегодняшние вылеты. Расскажешь им о Змее. О том, что произошло.

Линне могла изменить ход войны, а все остальное не имело значения. Чего по сравнению с этим стоила одна прóклятая девушка? Полк Линне простит. Ее полюбит пропаганда.

А Ревну Союз наконец оставит в покое.

Линне покачала головой, сжала руки в кулаки и уперла в бока.

– Я тебя не брошу. Пойдем вместе. Что до медали, то я совсем не пытаюсь ее заработать…

– Это точно, не пытаешься, – отрезала Ревна, – ты пытаешься избавиться от чувства вины.

Затем повысила голос и добавила:

– И без конца себя обвиняешь, будто я умираю из-за тебя. Очень хочешь, чтобы я выжила, а что будет потом – тебе все равно. Попасть в тюрьму, оказаться лицом к лицу со скаровцами – придется мне, а не тебе. Поэтому, если ты собираешься бросить меня, лучше брось сейчас.

– Не указывай мне, что делать.

Ревна быстро повернулась и посмотрела ей в глаза.

– А почему тогда ты без конца указываешь мне? Я поступила на службу, чтобы защитить семью, но…

Мама, Лайфа. Все, что было ей близко, сгорело. Как это пережить? И какой смысл на что-то еще надеяться?

– …но сама их и убила. Ты хочешь вернуть меня домой только для того, чтобы я выкопала две пустые могилы, а потом предстала перед судом за измену?

Линне подалась вперед, хотя не понимала толком, куда положить руку. В ее глазах застыли гнев, суровость, отчаяние.

– Мы выясним, что случилось с твоей семьей. Нельзя сдаваться только потому, что ты о них ничего не знаешь.

– Я-то как раз знаю, что с ними случилось! – закричала пилот.

Линне отпрянула. Ревна подтянула колени к груди. Сломанный протез врезался сзади в бедро, но ей до этого не было никакого дела. Это все, что у нее осталось от отца. Несчастного отца, которого у нее отнимали по одному кусочку, по одному обрывку, по одному воспоминанию.

– Случилось то, что туда прилетела я, – прошептала она, – на мне лежит проклятье. Оно убивает всех. Отец в тюрьме. Дома больше нет. Если бы не я, Катя, Елена, Надя и Ася остались бы живы.

А Линне сейчас была бы в полной безопасности на базе.

– Твоей вины в этом нет, – сказала штурман.

– Но все это сделала я.

Линне отодвинулась в сторонку и начертила на снегу жар-птицу Союза. Ревне хотелось столкнуть ее со склона горы. Ее тошнило от того, что Линне без конца орала, хамила, разглагольствовала в духе риторики Союза и ругалась, как его солдат.

Но когда Линне наконец заговорила, ее голос был ласковым и мягким.

– На меня не ляжет твое проклятье.

Каждый вдох давался Ревне с трудом. У нее слишком натянулась кожа, слишком чесались глаза, она не смогла ничего сказать и лишь покачала головой.

В голосе Линне появились сила и уверенность.

– Нет на тебе никакого проклятья. Сколько раз ты спасала мне жизнь, а? Меня буквально все в тебе бесит. Ты зануда, страдалица, вечно отравляешь другим жизнь и принижаешь свои способности. А когда один-единственный раз решаешь проявить мужество и храбрость, застреваешь на полпути в каких-то долбаных горах. Но ты не проклята и, если умрешь, это ничего не исправит.

Ревна чувствовала на себе взгляд Линне, но не могла поднять на нее глаза. Мир вокруг постепенно затуманивался. Линне накрыла ее руку ладонью.

– И неважно, подруги мы или нет. Ты поступила служить в полк ночных бомбардировщиков, чтобы защищать других, и не раз спасала меня. Я не могу просто так взять и уйти.

– Ради чего мне возвращаться?

Что Союз от нее потребует, то она и даст. Так или иначе, ей все равно не миновать смерти.

– Я не буду узницей Союза. И не тебе за меня решать. Только не здесь.

Она заставила себя посмотреть на Линне и встретилась с ней взглядом. Злости в глазах штурмана больше не было. Теперь там плескалась безнадежная мольба, показавшаяся пилоту невыносимой. Но взор она так и не отвела, и чем дольше смотрела, тем меньше в них становилось мольбы и тем больше отчаяния.

Наконец Линне отвела взгляд.

– Ты права, – сказала она и посмотрела вниз на свои дрожащие руки, – но это не должно стать для тебя концом.

Ревна покачала головой, однако Линне упорно гнула дальше.

– Я понимаю, все, что происходит по ту сторону гор, ты видишь иначе. Да, дома ты действительно предстанешь перед судом. Но предстанешь вместе со мной. А когда все закончится, мы выясним, что случилось с твоими близкими. Я не брошу тебя – ни потом, ни сейчас. Потому что верю в тебя.

Надежда Линне казалась такой искренней и нетипичной, что душа Ревны вдруг потянулась к ней. Может, они и в самом деле вместе смогут пройти через этот судебный процесс; может, и в самом деле попытаются отыскать ее семью.

Но она боялась того, что им в итоге предстояло найти.

– Ты сказала, чтобы никаких пленных.

– Ревна… – прошептала Линне.

В ее глазах мелькнула последняя надежда, и Ревна почувствовала, что та наконец поняла ее. Линне знала, что Ревна права, но не могла ее бросить, если она, конечно же, не замерзнет до смерти.

Или не умрет по другой причине.

– Дай мне пистолет.

Линне застыла на один долгий миг. Затем Ревна услышала щелчок застежки ее кобуры, и рука Линне мягко опустилась ей на колено, обвив пальцами оружие.

Пистолет эльдов в глазах Ревны то расплывался, то приобретал четкость. Такие стволы представляли собой странную вещь – смерть в небольшой упаковке. Первым человеком, которого ей удастся убить, станет она сама. Неизбежный конец, рок, которого не избежишь, как ни пытайся. Она представила вес оружия в своих руках. Но все равно за ним потянулась.

Ей хотелось умереть с отрадными мыслями в голове. О маме, папе и Лайфе, о том, как они вновь соединятся и обретут счастье. Чего в этой жизни уже никогда не будет, потому что из Колшека не возвращаются, а форпост Таммин стерт с лица земли.

В воздухе пахло снегом и металлом. Ревна растрескавшимися, трясущимися руками подняла пистолет. Дрожь. Ее руки дрожали. Она крутила пистолет, и мысли ее перескакивали с одного на другое. Вот Магдалена весело спорит с другими инженерами. Вот ее покрытые струпьями пальцы царапают спусковой крючок. Вот капуста, стрельбище и отвратительная еда в столовой. Вот ствол – длинный, тонкий и убийственный. Вот серебристый Узор под крыльями.

А вот Тамара – она ей поверила. И Церлин, тоже поверивший в нее. Все девушки, оказавшие ей доверие. И она сама, доверявшая им.

Даже Линне.

Нет, Ревна не была проклятьем. Проклятьем для нее был Союз. Она могла дать ему себя уничтожить, но могла и вернуться в Интелгард, потребовать, чтобы ее приняли, как солдата, и запросить список выживших в Таммине. Война длилась вечно, но этой войной была и она сама. Она и любой другой, кто мог совершить что-то, выходящее за рамки планов Союза. Можно было сдаться, но можно было пойти дальше с высоко поднятой головой. Можно было переложить проблему Эльды на плечи других, но можно было наслать на врага проклятье Союза, чего раньше никто не делал.

И если эта война от нее отказалась, то не пошла бы она на хрен.

Она положила пистолет обратно на ногу Линне. Та схватила его и с шумом выдохнула воздух. Ревну окатила волна облегчения, смешанная со страхом, что она передумает. Она и без Стрекозы торчала у своего штурмана в голове.

Ревна хлюпнула носом. Ее щеки оцепенели от замерзающих на ходу слез. Ее затрясло. Линне смущенно закашлялась, потянулась вперед и грязным рукавом вытерла щеки Ревны.

– Знаешь, а ты ведь храбрая, – сказала она, – нет, правда. Ты не просто человек на протезах, ты нечто куда большее.

На Ревну напала икота.

– Я знаю.

Она и в самом деле знала. Все так суетились вокруг истории с ее ногами, но ей самой, конечно же, было известно, что она, на хрен, представляет собой нечто неизмеримо большее. Она злилась на каждого, кто в этом сомневался, злилась на Линне, за то, что та сказала об этом с таким видом, словно на нее снизошло откровение.

А заодно и злилась на себя – за то, что об этом забыла, пусть даже на миг.

20

Братья тебя не бросят

Линне вытащила из ранца ракетницу и засунула за ремень на поясе. Затем пнула его, столкнув вниз с вершины, на которой они стояли, повернулась к Ревне спиной и встала на колени. Та хотела было спросить у нее «ты уверена?», но вовремя спохватилась. Линне тем и отличалась, что никогда не испытывала сомнений.

Ревна обняла ее за шею, Линне обхватила ее ноги пониже коленей. А когда с трудом поднялась на ноги, проворчала:

– Что ж ты такая тяжелая?

Ревна прижалась к ней сильнее.

– Отец никогда не учил тебя не шутить по поводу веса девушки?

Линне было не смешно. Она решительно пошла вперед, уверенно переставляя ноги. Ревне оставалось лишь к ней прижиматься.

Когда они зашагали в гору, тропинка пошла круче, и вскоре Линне уже по самые икры проваливалась в снег. Лес поредел, пение птиц постепенно стихло, и вот уже весь воздух без остатка заполнил собой один-единственный звук – хриплое дыхание Линне, вдохи и выдохи в такт с сердцем Ревны. Холод так глубоко пробрался той в кости, что она испугалась никогда от него не оттаять. У нее опухли глаза, ей хотелось только одного – плыть вот так на плечах Линне. Каждая частичка тела отдавалась болью. Руки и ноги болели от того, что она сама держалась за штурмана, а штурман держала ее. От усталости болела голова. Сердце болело от того, что уже произошло с нею, и всего, чему еще только суждено было произойти. Ночь вступала в свои права, а Линне все шла и шла. Сквозь облака просачивался едва заметный лунный свет, придавая окружающему миру призрачные оттенки.

Из ладоней Линне струился слабенький поток искр, едва освещавший тропинку. Ревна ждала первых снежных зарядов. Через горы им надо было перевалить до того, как разгуляется вьюга.

– Мы почти на месте, – говорила, задыхаясь, Линне, – почти на месте.

Шагая, она постоянно повторяла эти слова, пока они не превратились в тихий речитатив, который вскоре, когда они стали подниматься все выше и выше, сменился ровным дыханием. По нему Ревна отмеряла время. Вот они преодолели еще один метр, потом еще и еще. Почти. На месте. Почти. На месте. Руки и ноги у нее больше не горели. Это вряд ли было хорошим знаком, но она гнала от себя эту мысль. Сначала надо добраться до вершины горы, переживать по поводу обморожения можно будет и потом. Почти на месте.

Вдруг она услышала слабый звук, перекатывавшийся от одной вершины к другой. Жужжание.

Ревна, как могла, повернула голову.

– Небесные кони.

Линне прислонилась к дереву, повернулась, посмотрела на оставшуюся позади вершину, которую они приняли было за главную, и холмы за ней. Небесные кони парили под облаками, порхая и озаряя небо вспышками. Кружились, ныряя друг под друга, как в танце. Их пасти извергали столбы огня.

– Что они делают? – спросила Ревна.

Они с Линне молча взирали на Небесных коней, которые делали виражи, снижались, срывались в пике. Деревья вокруг реки Авы окутались желто-оранжевым сиянием, недвижным, как маяк в ночи. Круги Небесных коней немного увеличились, вновь брызнуло пламя.

– Черт! – воскликнула Линне. – Черт, черт…

Небесные кони поливали огнем реку Аву. И Змея, который служил им доказательством. А они шаг за шагом все шли через тайгу к горам.

– Только посмей отпустить мою шею, – сказала Линне, поднимаясь все выше по тропе.

Жужжание за их спинами стало громче. Ревна что было сил хваталась за Линне.

Когда деревья уступили натиску пламени, лес затрещал и зашкворчал. Закричали птицы и лисы. Замерзшую шею Ревны опалило сзади жаром, ноздри заполнил густой запах горящей сосны. Серое небо озарилось ярким, как днем, светом.

– Почти на месте, – прошипела Линне.

Они доковыляли до вершины крутого утеса. Гора нависала над ними. Внизу простирались равнины, бледные, как лунный лик. Глянув вниз, Ревна уткнулась подбородком Линне в плечо.

– О боже, – прошептала она.

Линне поморщилась.

– И что теперь?

– А теперь будем спускаться вниз, – ответила Линне.

– Я не вижу тропинку.

– Нам не нужна… – начала было Линне, но договорить не успела.

От рева Небесного коня у Ревны завибрировали кости.

Линне поскользнулась и грохнулась в снег. Ревна ударилась плечом о землю, и ее хватка ослабла. Они покатились в разные стороны. Вот как она в действительности умрет. С маячащей над головой длинной шеей Небесного коня и снопом огня за спиной.

Облака разошлись, из них ринулась смерть.

Это был маленький, пухлый аэропланчик из дерева, металла и холстины. По фюзеляжу врага орудийным огнем захлопали искры – это был Сто сорок шестой полк ночных бомбардировщиков. Когда Небесный конь попытался огрызнуться, Стрекоза заложила вираж и ушла, покачивая крыльями. Из хвоста Небесного коня повалил дым, штурман пытался сохранить управление машиной, заставив Узор то проявлять себя, то исчезать.

Двигатель вражеского аэроплана захлебнулся и яростно взревел. Ревне в нос ударили запахи гари и вьюги. Стрекоза повернула на второй круг, но на этот раз не одна, а в компании.

Когда она нырнула ему под нос, Небесный конь воспользовался представившимся шансом. Столб огня послал вниз сокрушительную волну жара, вспыхнувшую над вершиной горы.

Линне перевернулась и закинула руку Ревны себе на плечо.

– Вперед! – сказала она и с трудом поднялась вместе с ней на ноги.

Но было уже слишком поздно. Проклятье Ревны предприняло последнюю попытку.

Над ними пролетел еще один Небесный конь – так низко, что заслонил собой весь мир. Его двигатель гудел роем насекомых. Он закружил вокруг подбитого аэроплана, пытаясь увести друга в сторону. У него под брюхом пролетела неустрашимая Стрекоза, полыхнув в крыло вражеского аэроплана снопом искр.

– Вниз! – завопила в ухо Ревне Линне.

С горы.

– Как? – крикнула в ответ Ревна.

Небесные кони кричали, небо залилось огнем. Земля дрожала.

– Как получится!

Под ними заскользил снег. Ревна устремилась под защиту скалы. Но той уже не было.

Как и Линне.

А потом не стало и ее. Она упала и покатилась вниз, захваченная лавиной, вынужденная плыть и плыть в снегу.

Но в последний раз она плавала еще до того, как потеряла ноги. Снег тащил ее за протезы, словно прилив. Барахтаясь под ним, она неслась вперед. Снег набился ей в нос и рот. Набился под куртку и в брюки. Левый протез треснул. Жар и грохот боя сменились стремительным натиском холодного, белого моря.

Ревна упорно пыталась высвободить руки и тянула их в надежде к поверхности.

Когда треснули ребра, грудь взорвалась болью. Снежная лавина перекатилась через ее голову и помчалась дальше, позволив девушке сделать благодарный, на грани агонии, вдох.

Оказывается, она ударилась о ствол хвойного дерева. Схватилась за него, как за спасительную соломинку. Ее омыла последняя волна снега. Затем все замерло.

Ревна яростно разбрасывала руками белую массу, пока не пробилась через тонкий снежный наст. Несколько секунд даже не могла понять, куда смотрит – в небо или на землю. Все казалось серым, везде болело. Никаких следов участников воздушного боя. А где Линне?

Переохлаждение. Удушье. Травма головы. Все это могло убить ее или, как минимум, угрожать ей смертью. Ревне обязательно надо было ее найти.

Когда она попыталась встать, на нее накинулась боль. К ширившемуся списку ее физических увечий теперь можно было добавить и ребра. Ревна заскрежетала зубами. Пришло время подумать о проблемах. Она была в сознании, ее не тошнило. Могло быть и хуже. Она могла двигаться. Или могла умереть.

– Линне… – прохрипела она и попыталась сделать вдох, чтобы крикнуть.

В уголках глаз потемнело.

Издали донесся рев аэроплана. Но горы хранили молчание. Все бесполезно.

Нет, не бесполезно. Не может быть бесполезно. Линне отказалась бросить своего пилота. Теперь очередь Ревны. Она не проклятье. Она уже спасала с помощью Узора других, а Линне ей была не чужая. Их связывали металл и магия, вера и преданность.

Ревна закрыла глаза. С каждым вдохом у нее мучительно горела грудь.

Она сосредоточилась на окружившей ее тишине, стараясь обрести в ней не страх, а покой. Бешено бившееся в груди сердце угомонилось и вернулось к обычному ритму.

Ревна растрескавшимися пальцами схватилась за Узор, не успев даже подумать о той агонии, которая накатывала на нее каждый раз, когда она дергала его нить. Пусть она в последний раз воспользуется магией Узора – этого будет достаточно. Линне. Боец полка ночных бомбардировщиков. Солдат. Товарищ. Может, даже подруга.

Она просеивала Узор, отделяя друг от друга пряди, из которых был соткан мир, пытаясь отыскать ту единственную, которую она потеряла.

Подумала об аэроплане. Вспомнила хватку – яростную, пока не побелеют костяшки пальцев – и несущийся по небу сноп искр. Вспомнила, как Линне цеплялась за нее в воздухе, когда они падали после того, как подбили аэроплан, глядя вниз на объятый огнем мир. Мы летим.

И в этот момент ощутила – нет, не жар, но какое-то тепло. Что-то узнаваемое и знакомое. Она знала, как Линне двигается, знала, как дышит.

Узор врезался в нее, Ревна стащила перчатки, заставляя руки повиноваться, закусив губы с такой силой, что зубы пропороли кожу. Все тело содрогалось в конвульсиях. Но дрожать было хорошо. Дрожь означала, что организм за нее сражается. Пальцы перебирали невидимые нити Узора, она дергала их одну за другой, вытаскивая из-под снега тело Линне.

В этой белой пустыне ничего не менялось. Ревна старательно прятала панику. Если она слетит с катушек, это не поможет Линне. И не поможет ей самой.

– Ну же, давай, – прошептала она.

Она знала, что тело Линне находится на другом конце соединявшей их линии. Но оно ей сопротивлялось. Точно так же, как всегда сопротивлялась сама Линне.

Ну почему, почему она была так упряма? Почему не пошла вперед, как ей велела Ревна?

Так, Линне не испортит Ревне последние моменты жизни чувством вины.

– Да пошла ты… – выдохнула пилот, и последовавший за этим прилив сил дал возможность глотнуть еще воздуха.

Не успев еще ничего увидеть, она почувствовала, что снег зашевелился, и на мгновение буквально оцепенела от холода. Ее со всех сторон окружала белизна, она слишком окоченела, чтобы думать.

Ревна уговорила Узор образовать вокруг Линне что-то вроде люльки, то и дело возвращая на место прядки, постоянно норовившие выскользнуть. Затем сжала их в одной руке и с силой дернула. Мышцы рук зашлись криком. На ладонях проступил гной. Она стиснула зубы, уперлась спиной в дерево и попробовала еще раз.

Снег на горном склоне вздулся, и из-под него вынырнуло безжизненное тело Линне. Она лежала в какой-то паре сотен метров от нее. Ревна вполне могла до нее добраться. И была обязана это сделать. Но снег был злейшим врагом ее воспаленных рук и протезов. Хоть она и не знала, что у нее с грудью, но понимала – ползти будет невыносимо. Однако проигрывать на этот раз не собиралась. Она смогла одолеть как союзников, так и врагов. А теперь, когда ее погребла лавина, она вступит в схватку и с природой.

– В последний раз, – пообещала она рукам.

Схватившись за прядь, Ревна почувствовала, что они задрожали. Тело приподнялось над землей всего на дюйм. Но этого дюйма было достаточно.

Сломанный протез пропорол снег. Она ударилась им о край камня и выпустила нить. В руки, в фантомные ноги вонзились невидимые кинжалы боли. Она не отступалась. Все тянула и тянула, ни о чем не думая, пока не почувствовала, что тело опять стало свободным. Прошла целая вечность. В глазах замелькали черные мушки. Она по-прежнему дрожала, но дрожать было хорошо. Наконец ее тело оказалось рядом с Линне.

Лицо девушки показалось ей ужасно холодным. В куртку, в перчатки, а может, и в ботинки набился снег. Под глазом наливался жуткий синяк, щека была страшно ободрана.

Ревна прильнула ухом к губам штурмана. Щеку защекотало едва заметное дыхание. Линне была жива. Пока.

Она села рядом с нею в снег. Мир вокруг побелел, словно врата подземного мира, врата страны грез. От сломанного протеза осталась лишь изодранная икра. Дрожь постепенно проходила, но от истощения она не обратила на это внимания. Может, следовало лечь и уснуть. В конце концов, она ведь знала, что не сможет одолеть эти горы.

Нет, спать пока нельзя. Нужно еще кое-что сделать. В ней нуждалась Линне. Нет, Линне не умрет и не испортит этим ее собственную смерть. Пальцы Ревны потянулись к поясу девушки, где к бедру была пристегнута ракетница. Переломить ствол ей удалось только с третьего раза.

Прикосновение холодного металла обожгло руку. Она направила пистолет в серое небо. Может, в Интелгарде увидят. А может, и нет. Чтобы выстрелить, ей пришлось нажать на спусковой крючок двумя пальцами.

Из ствола вылетел ярко-красный шар. Сигнальная ракета ушла вверх, окрасив небо в цвета флага Союза. Если они умрут, то умрут на родине.

Она подтащила Линне ближе к себе и прижалась к замерзающему лбу девушки шеей.

– Я рада, что летала с тобой, а не с кем-то другим, – пробормотала Ревна, хотя и знала, что говорить в этой ситуации хуже всего, хотя понимала, что Линне ее не услышит.

По лицу что-то потекло и замерзло. Слезы? Кровь? Ревна осторожно коснулась щеки и спрятала руки в карманы Линне. Да какая разница?

Она старалась думать о семье, о славных временах, когда папа был с ними. Старалась думать о девочках, вспоминая, как они танцевали в столовой.

Линне пошевелилась – самую-самую малость.

– Смотри, – безжизненным голосом прошептала Ревна.

На ее обращенное к небу лицо пеплом сыпался снег.

– Вьюга началась.

* * *

По снегу заскрипели шаги. Человек.

– Кто там? – крикнул чей-то странный голос.

– Это она.

Человек склонился над Ревной и расцепил сжимавшие ее руки Линне.

– Жива? – спросил первый.

– Тащи одеяла.

Ревна даже не смогла крикнуть, когда ее подняли и положили рядом с Линне в паланкин. Кто-то принялся стаскивать с нее куртку. Она оттолкнула его замерзшими руками. Куртка ей нужна.

– Прекрати, – рявкнул он.

Таннов, дружелюбный скаровец. Тот самый, что сначала танцевал с ней, а потом рассказал Линне о ее отце. Он методично ее раздевал, снял куртку, отстегнул протезы, стащил брюки, затем навалил на них с Линне одеял. И исчез. Несколько мгновений спустя на кровать паланкина запрыгнула огромная, лучившаяся теплом кошка и устроилась на груди Линне.

Человек впереди отдал приказ, и паланкин пополз с горы, кроша когтистыми лапами лед. С каждым его толчком Ревне хотелось кричать.

В голове мелькнула мысль: какие на этот раз она понесла потери? Она попыталась ощутить культи, но оказалась бессильна против одеял. Отказавшись от дальнейших попыток, Ревна коснулась пальцем руки Линне. Она по-прежнему была рядом. С ней все будет хорошо.

Кошка положила голову на живот Линне. Ревна могла бы поклясться, что она заурчала.

21

Ложь – враг Союза

Затхлый запах дезинфицирующего средства Линне узнала еще до того, как открыла глаза. Несколько мгновений ей было важно только одно: тепло, настоящий, мягкий матрац и настоящие простыни. И если не открывать глаз, то не придется думать о том, что с ней не так.

Но она никогда не умела избегать проблем.

Она пошевелила ногами – те по-прежнему были на месте. И даже не очень болели, хотя она чувствовала себя так, будто по ней прошелся боевой жук. Они шли по горам. С ней была Ревна. А потом…

Ревна. Где она? И если здесь, то почему она ее не видит?

Линне раздвинула тонкие занавески вокруг кровати и тут же получила ответ на оба своих вопроса. Ревна лежала рядом на кровати, бледная как призрак, но живая. За ней, на грубой деревянной стене, висел флаг Союза. Они были на своей территории.

Дверь открылась, и в помещение вошла медсестра. Увидев, что Линне проснулась, она улыбнулась. Линне толком не понимала, что при этом почувствовала. Обычно ей не улыбались.

– Добро пожаловать домой, – сказала сестра, – девушки чуть с ума не сошли, когда вас увидели.

Значит, они добрались до Интелгарда. Только вот… Неужели остальные и в самом деле были рады ее видеть?

Линне закашлялась. Сестра принесла ей стакан воды, приподняла голову и напоила.

– Вам довелось через многое пройти. Как вы себя чувствуете?

– Мне нужно подать рапорт командору Зиме, – ответила на это Линне.

Медсестра покивала головой, словно слышала это постоянно.

– Я держу ее в курсе вашего состояния. И не сомневаюсь – она будет рада узнать, что вы пришли в себя.

– Это касается нашего боевого задания, – сказала Линне.

В голове у нее гудело.

– Прошу вас.

– Может, хотите поужинать? – предложила сестра.

– Я хочу поговорить с командором.

У нее заурчало в животе. Вот предатель.

Медсестра осмотрела перевязанные руки Ревны и прищелкнула языком. Потом задернула занавеску на кровати девушки и повернулась.

– Я принесу вам поесть. И вызову командора, – добавила она, не давая Линне времени запротестовать.

Еда. Самая что ни на есть настоящая еда. Лучше вареной овсяной крупы без соли и кусочков дичи, по вкусу напоминающих древесную кору. Линне задумалась о стейке из оленины, хрустящей жареной капусте и чае с капелькой рома из сахарной свеклы.

Медсестра принесла говяжий бульон. Не совсем то, о чем мечтала Линне, но все же лучше овсянки. Сестра помогла ей сесть, и Линне вычерпала разварившийся лук с ячменем с вожделением, которого прежде никогда не испытывала перед армейской кухней. На миг жизнь показалась ей поистине прекрасной – мягкая постель, горячая пища. Надежные друзья. Когда она дочиста выскребла миску, вошла Тамара.

– Добро пожаловать домой.

Она улыбалась, но темные круги под глазами говорили о долгих бессоных ночах, а уголки губ, казалось, приподнялись лишь значительным усилием воли.

Линне отложила миску в сторону.

– Мы его нашли.

Тамара подалась вперед.

– Рассказывай.

Она описала Змея, и Тамара протянула Линне карту, чтобы она могла указать место их падения. На несколько минут вымученная улыбка на лице Тамары сменилась выражением глубокой сосредоточенности, когда она чертила русло реки Авы, а потом взялась вычислять течение и смещение льда.

– Надо срочно известить полковника и Контрразведывательный отряд. Если действовать быстро…

Командор опять нахмурилась.

Даже если они сию же минуту пошлют поисковый отряд, нет никакой уверенности, что им удастся что-нибудь найти. Линне хорошо помнила и жар огня, и поцелуи снега. Сколько она проспала? А если поисковый отряд ничего не найдет, как это отразится на допросе?

– Если самые важные сведения по возвращении с задания экипаж вам сообщил, то мисс Золоновой пора отдохнуть, – сказала медсестра и кивком указала Тамаре на дверь.

Зима открыла было рот, чтобы возразить, но под властным взором медсестры, казалось, тут же передумала.

– Через пару дней составим полный рапорт, – сказала она, склонилась над Линне и похлопала ее по руке.

В этом самом месте у штурмана был синяк, но она постаралась не поморщиться.

– Отлично сработано, Золонов.

– Как Ревна? – спросила Линне сразу после ухода Тамары.

Сестра заглянула за занавеску. Затем заставила губы растянуться в улыбке, куда менее искренней по сравнению с той, что появилась у нее на лице при виде Линне.

– С ней все будет хорошо. Просто ей надо еще немного отдохнуть.

Сказать, что Линне разбирается в людях, не мог никто, но это была самая дрянная ложь, которую ей только приходилось слышать в своей жизни. Она откинулась на подушку и попыталась убедить себя, что ее затошнило от еды, а не от вида задернутой занавески соседней кровати.

* * *

Она опять поспала, опять поела и сумела самостоятельно сесть. Ревна все это время не просыпалась, как и пилот со сломанной ногой, которого принесли утром. Он все время скулил, а когда ему стали собирать кость, вскрикнул, от чего у Линне по коже поползли мурашки.

– Когда меня выпишут? – спросила она, когда сестра пришла посмотреть, как у них дела.

– И думать забудьте, – ответила та, – вы нуждаетесь в отдыхе. Вот пройдет пара дней, там и посмотрим.

Через пару дней? Что она себе вообразила? Что они в генеральском поместье? Пусть не в воздухе, но она могла что-то делать. Упаковывать ящики, цеплять к аэропланам бомбы. Однако сестра и слушать ни о чем не хотела. Она поспешно отошла, чтобы позаботиться о пилоте со сломанной ногой. Через тонкую перегородку Линне услышала, как она кому-то сказала:

– Прошу прощения, моя дорогая, но вам туда нельзя. Им нужен отдых.

Через секунду в палату проскользнула Магдалена. Они уставились друг на друга – Линне с кровати, Магдалена от двери. Форма на Магдалене была помята, будто она перед этим прямо в ней прилегла на кровать. В глазах застыло исступленное выражение человека, который долго не спал.

– Я рада, что вернулась, – подчеркнуто сказала Линне.

Магдалена залилась краской.

– Прости, я не думала, что…

Ее куртка была покрыта пятнами от масла, когда же она перевела взгляд на койку Ревны, в глазах девушки засветилась надежда. Но при виде бледной, спящей подруги тут же померкла. На мгновение Линне подумала, что Магдалена поведет себя так, будто никакой враждебности между ними никогда не было и в помине, но та сделала глубокий вдох и сказала:

– Я лучше пойду.

– Иди, – ответила Линне.

Ревна наверняка захотела бы, чтобы Магдалена осталась. Линне думала, что девушка в любом случае найдет какой-нибудь предлог и оставит ее одну, но та подошла ближе и несмело присела на стул между их с Ревной койками.

– Как ты себя чувствуешь?

«Да тебе-то какое дело?» – хотела спросить ее Линне.

Но им надо было стараться ради Ревны, учитывая, что та могла их услышать и все понять.

– Как человек, сверзившийся вниз с горы. Что, собственно, и случилось.

– Вы упали с горы?

Линне никогда не была мастерицей вести светские беседы, а Магдалена не горела желанием их выслушивать. Поэтому она просто принялась рассказывать о том, что с ними случилось, примерно так же, как докладывала Тамаре, но вскоре заметила, что Магдалена, вклиниваясь со своими вопросами, сбивает ее с толку. Поначалу ее раздражало, что приходится перепрыгивать с одного на другое. Она была вынуждена напоминать себе о Ревне. Ревна ее спасла и, когда проснется, должна увидеть, что ее штурман ведет себя с девушками полка вежливо. Но вскоре Линне поняла, что Магдалена слушает ее не потому, что так положено, а потому что ей действительно интересно, и ей стало немного легче.

Дойдя до их восхождения на гору, Линне умолкла.

Она замялась.

– Что же было потом? – подтолкнула ее Магдалена.

Мозг Линне уперся в белую стену.

– Я не уверена, – ответила она.

Она помнила огонь и грохот в горах. Помнила, как Ревна протянула ей обратно пистолет, как ей самой захотелось плакать от облегчения и страха.

– Значит, ты не знаешь, как здесь оказалась?

Линне посмотрела на Ревну.

– Я помню, что очень замерзла.

– Как бы я хотела там оказаться, – тихо произнесла Магдалена.

Линне ничего не ответила – она сомневалась, что кому-то действительно захочется два дня идти по тайге пешком ранней зимой.

Магдалена посмотрела на Линне, ее щеки залились румянцем, она вызывающе подняла подбородок.

– Это правда, – сказала она, – я все равно с ней летала бы. Летала бы всегда.

– Тогда тебе пришлось бы драться со мной за эту привилегию.

Когда один уголок ее рта попытался приподняться в улыбке, обветренные губы опять растрескались. Ревна гордилась бы ею. Они, наконец, нашли общий язык.

У Магдалены предательски заблестели глаза. «Не плачь, пожалуйста», – подумала Линне. Со всем остальным она справиться еще могла, но вот с этим – нет. Магдалена так и не заплакала.

– Я… я рада, что ты вернулась, – сказала она, глядя в пол.

Линне было все равно, что она там думала. Как всегда. Но на этот раз ее безразличие было другим. Раньше она упорно пыталась доказывать чужую неправоту. Теперь злости больше не было. Она не возражала. И если Магдалена предлагала мир, Линне как минимум могла на него согласиться.

Из-за тонкой перегородки донесся приглушенный голос медсестры.

– Она еще не набралась сил. Командору Зиме, чтобы войти к ней, понадобилось специальное разрешение, поэтому официальное у вас дело или нет…

Дверь отворилась. При виде Магдалены, усиленно делавшей вид, что она зашла в палату по чистой случайности, медсестра застыла и прищурила глаза.

– Понятно, – сказала она, – думаю, здесь я уже ничего не могу поделать.

Рука в перчатке протянула ей планшет с зажимом для бумаги и карандаш, которым она поставила свою гневную завитушку.

В дверном проеме вырос Таннов. Его серебристая шинель была до самого горла застегнута на все пуговицы, выставляя напоказ голубую звезду.

Магдалена застыла и схватилась за край койки Линне. Та, помимо своей воли, бросила взгляд на Ревну. «Не просыпайся», – мысленно взмолилась она.

– Выглядишь бодро.

В его беззаботном тоне чувствовалась какая-то безжизненность. Магдалена, может, ничего не заметила, но Линне знала его хорошо.

– Не думаю, что ты подружилась с этой медсестрой, – сказал он.

– Если повезет, я ее до конца войны больше не увижу, – выдавила из себя Линне.

Непринужденная улыбка на его лице стала шире.

– Фортуна на твоей стороне. Она подписала твои документы на выписку, так что можешь со мной немного прогуляться.

– Куда?

Он пожал плечами.

– Куда бы нас ни занесла судьба.

Она попыталась вытереть потные ладони о простыню, чтобы он ничего не заметил.

– Я уж лучше останусь в тепле.

– Тепло я тебе обеспечу, – ответил он, приподняв бровь.

Раньше от такого предложения она залилась бы краской. И весело послала бы его на хрен. Но теперь ей было не до веселья. У Ревны вдребезги разбита нога, она все спала и спала, и Линне никак не удавалось поверить, что она когда-нибудь сможет опять проснуться.

– У меня погибли однополчане. Если хочешь оказать им дань уважения, можешь к нам присоединиться. А козлом будешь где-нибудь в другом месте.

Линне увидела, как Магдалена встревоженно распахнула глаза. Они будто предупреждали: не заходи слишком далеко. Но Линне было наплевать. Таннов действительно был козел, и она должна говорить откровенно, тем более, если его привели сюда те причины, о которых она думала. Говорить откровенно, как друг.

С лица Таннова сползла улыбка. В палате повисла такая гробовая тишина, что Линне слышала биение собственного сердца.

– Следуйте за мной, мисс Золонова.

– Вы не можете… – начала было Магдалена.

– Все в порядке, – перебила ее Линне, отбрасывая одеяла.

У нее закружилась голова.

– Дай мне минутку.

Она опустила ноги на пол, Таннов вышел.

Чтобы одеться, ей пришлось прислониться к стене. Магдалена один за другим протягивала ей предметы одежды. Когда дело дошло до ботинок, Линне настолько выбилась из сил, что даже не смогла их зашнуровать, и Магдалена нагнулась ей помочь.

– Брось, – сказала Линне и в последний раз посмотрела на койку Ревны.

Вместе мы выстоим против предъявленных нам обвинений. Она поднесла к виску руку и оттолкнулась от стены, надеясь, что сможет удержаться на ногах.

Когда она выходила, Таннов придержал перед ней дверь. Улыбки на его лице больше не было.

На улице холодный воздух набросился на нее таким порывом, что она ахнула. С неба густыми хлопьями сыпал снег. Никаких полетов этой ночью не будет. Вокруг настила снег убрали, и теперь им приходилось идти по узеньким тоннелям, доходившим Линне до бедер. Судя по всему, буран всех отстранил от полетов. Линне подумала, смог ли он потушить в лесу пожар, и если да, то как это отразится на деятельности поискового отряда.

Таннов шел впереди по обледенелым доскам и замедлял ход, только когда видел, что она отстает. От свежего воздуха в голове у нее прояснилось, но двигалась она тяжело, с трудом держась на ногах. Когда туман в голове рассеялся, она осознала характер повисшей между ними тишины и подумала, что должна предложить ему мир.

– Зря я назвала тебя козлом.

– Думаю, да.

Он говорил не злобно. Всего лишь нейтрально.

Линне понимала, что если начнет с ним ссориться, лучше от этого не станет. Но если честно, она никогда не умела держать за зубами язык.

– Их смерть – не шутка. И жизнь Ревны – это тоже взаправду. Чтобы мы выжили, она сделала невероятное. И стала моей подругой.

– Твой рассказ чрезвычайно интересен, – ответил он. Видимо, он собирал о ней информацию.

Линне остановилась. Таннов сделал еще несколько шагов и посмотрел на нее.

– Если хочешь меня о чем-то спросить, спрашивай, – сказала она.

Он несколько мгновений смотрел на нее, затем выудил из кармана портсигар и протянул ей:

– Угощайся.

Она хотела было оттолкнуть его руку, но вовремя остановилась и ответила:

– Я серьезно.

– Я тоже, – сказал он, – другого шанса уже не будет. На черном рынке они теперь стоят целое состояние.

Линне на нос опустилась снежинка.

– Ты вытащил меня сюда как друг или как скаровец?

Его улыбка мучительно скривилась.

– Ты ведь знаешь, так не пойдет.

Он открыл портсигар и вытащил сигарету. А когда зажал ее бледными губами, она почти почувствовала во рту ее резкий, кисловатый вкус. Из пальца Таннова сыпанули искры, он прикурил и выпустил клуб голубого дыма.

– Идем.

Они зашагали прочь от санчасти в сторону офицерских казарм. Линне заставила себя расправить плечи и выпятить грудь, что для нее было совсем не характерно. В кабинете Гесовца горел свет. Окна Тамары рядом с ним были темны.

Вслед за Танновым Линне подошла к небольшой двери в углу казармы. Внешне та ничем не отличалась от других, но помещение за ней оказалось холодным, темным и пустынным. Посередине стоял стол, по бокам от него два стула.

– Можно было поговорить и в санчасти, – сказала она, – или в столовой. Мне нечего скрывать.

Он придержал перед ней дверь, подавшись вперед и чуть склонившись в поклоне. Словно они пришли не ы комнату для допросов, а в театр.

– Располагайся.

В последний раз он говорил так напыщенно, когда им пришлось помогать во время операции в полевом госпитале в окрестностях Горевы. Тогда они пытались запихнуть обратно в человека вывалившиеся кишки. Потом оба плакали. А еще позже делали вид, что ничего не случилось.

– Таннов… – сказала она.

Когда она войдет в эту комнату, что-то наверняка погибнет. Может, их дружба, может, она сама.

– Ты заходи, – сказал он, – не заставляй меня писать, что я заставил тебя силой. Пожалуйста, Линне. Пожалуйста.

Раньше она никогда не слышала, чтобы он за одну минуту столько раз повторил слово «пожалуйста». Девушка не ждала, что он будет вести себя так, как раньше, но каждое его слово еще глубже вонзало в ее внутренности невидимый нож. Ревна ее предупреждала. Да она и сама всегда знала – у скаровцев нет друзей. Как сказал Таннов, «так не пойдет». Но ей до сих пор было больно. Она протиснулась мимо него и вошла.

Деревянный стул был холодный и твердый. Линне не смогла устроиться на нем удобнее, сколько ни ерзала.

– Я принесу попить чего-нибудь горячего, – сказал Таннов, – буду через минуту.

Когда он закрыл дверь, в комнате стало темно.

* * *

Возвратился он через несколько часов. Пятая точка Линне давно окоченела. Через полчаса после его ухода она отказалась от попыток призвать свои искры, и все остальное время ожидания пыталась убедить себя в том, что теперь уже не важно, вернутся они когда-нибудь или нет. Когда снаружи донесся звук шагов, она попыталась стряхнуть с себя дрожь и сложила на груди руки. Тактика, которой пользовались скаровцы, не была для нее тайной. Она слышала о ней от отца, когда он говорил со своими министрами, считая, что она слишком маленькая и не станет прислушиваться к его словам. Пустая комната, жесткий стул, нетопленая печка. Ожидание, ожидание и еще раз ожидание. Линне почти обиделась на то, что Таннов надеялся ее так быстро сломать.

– Прости, что заставил ждать, – сказал он, протискиваясь в дверь.

В одной руке у него была чашка горячего чая, над которой поднимался пар, в другой сумка. Линне напустила на себя хладнокровный вид. Он поставил чашку рядом с ее ладонями, открыл сумку, достал из нее фонарь и, перед тем как закрыть дверь, с помощью искр возродил его к жизни. Затем повесил его на болтающийся крюк у них над головами, опять залез в сумку и вытащил небольшой футляр из мягкой, черной ткани. После чего сел и сложил на груди руки – превратившись в ее зеркальное отражение.

Линне кивком головы показала на футляр.

– Что это?

– Всего лишь стандартная процедура, – ответил Таннов, – не волнуйся.

«Ты пытал когда-нибудь?» – не так давно спросила его она.

«Дай мне малость передохнуть», – ответил тогда он. То есть «нет» не сказал.

Ей захотелось облить чаем его лощеную, серебристую шинель. И еще обхватить чашку руками, чтобы тепло выжгло из нее всю дрожь. Но Линне к ней даже не прикоснулась. Она смотрела на черный футляр, Таннов смотрел на нее.

Так прошло долгих десять минут. Для «Скарова» все так или иначе было связано с ожиданием. Поначалу Линне хотела сыграть в эту игру. Но ей никогда не хватало терпения. В отличие от честности, которой у нее было в избытке.

Она оторвала от футляра взгляд.

– С момента нашей последней встречи ты как-то посерел.

В медовой шевелюре Таннова тонкими штрихами на висках проглядывала седина.

– Неделя выдалась долгой. – ответил он. – Почему бы нам не начать? От имени Союза я с радостью поздравляю вас с возвращением на родину.

– Я ее и не покидала, – ответила она.

– Вас не было две ночи и два дня. Мы не сомневались, что вы с мисс Рошеной погибли во время налета.

Она пожала плечами и развела руками. Таннов откинулся на спинку стула. Она подавила приступ злого смеха. Неужели он и правда боится, что она на него набросится? Не в состоянии больше сдерживаться, Линне потянулась к чашке чая.

– И кому же ты предпочитаешь верить? – сказала она, сделав глоток.

Таннов повернулся, Линне тут же напряглась, но он лишь вытащил из кармана небольшой блокнотик.

– Я не прочь услышать эту историю. Изложите ее своими словами. Почему бы вам не рассказать мне, что случилось? Не торопитесь. Мне нужно все, вплоть до мельчайших подробностей. Любая деталь, которую вы могли запомнить. Давайте.

– В тепле и на сытый желудок это у меня получилось бы лучше, – заметила она.

Он замер, его ручка зависла в сантиметре над листом бумаги.

– Вы хотите сказать, что готовы посидеть еще четыре с половиной часа в полной изоляции?

Его взгляд метнулся к футляру на краю стола. Да, с этого момента все явно будет только хуже и хуже.

Линне сильнее сжала в руках чашку.

– Если честно, я не думала, что ты с самого начала будешь вести себя так неучтиво.

В этот момент она поняла, как далеко могла бы завести ее их дружба. Хорошо, что поняла теперь. Если бы ей только удалось убедить гулко бьющееся в груди сердце.

Таннов отодвинул стул, подошел к двери, приоткрыл ее и выглянул наружу.

Через минуту вернулся обратно, оставив ее открытой. Порог переступил солдат с охапкой колотых дров в руках. Часть их он сунул в железную печку и торопливо ушел. Таннов полыхнул искрами и разжег огонь.

– Итак, – сказал он, вновь садясь за стол, – комната прогревается, еду я вам заказал. Любые ваши отговорки я обязан записывать. Равно как и отмечать каждый факт, указывающий, что вы не стремитесь сотрудничать со следствием.

Она ненавидела взгляд, которым Таннов на нее смотрел. Такой искренний, такой страдальческий. Можно подумать, он действительно хотел ей помочь.

– Давайте начнем сначала, – сказал он, – что случилось с вашим аэропланом?

Она поведала их историю, в том виде, в каком ее запомнила, начав с Кати и Елены. Попыталась описать расположение лагеря и передвижения Небесных коней. Таннов ни разу ее не перебил, не покачал головой, только писал и писал. Его ручка без конца царапала дешевую коричневатую бумагу блокнота. Он издавал только два звука – скрип пера да шелест переворачиваемых время от времени страниц.

Через четверть часа разговора у Линне охрип голос. Чай она давно допила. Таннов снял с бедра фляжку и протянул ей. Она сделала глоток, даже не проверив, что в ней внутри. Бренди. Дешевая дрянь. Она закашлялась, брызгая слюной. Если Таннов входил в состав Контрразведывательного отряда, неужели у него не было возможности достать на черном рынке приличную выпивку?

Когда, наконец, принесли еду, она продолжила свой рассказ, пережевывая капусту, говядину и лук, разваренные до полного забвения. Но когда взялась вылизывать дочиста миску, бросила на него взгляд. Таннов смотрел на нее со смесью жалости и ужаса.

– Попробовал бы ты продержаться два дня на пайке эльдов, – сказала она, поставив миску на стол.

Закончив свое повествование, девушка откинулась на стуле, глядя, как Таннов перелистывает страницы блокнота.

– Да тут у нас прямо сказка, – сказал он, нахмурив брови.

– А ты напечатай ее в газетах. Народу понравится.

– Может быть, может быть.

Он пробежал страницу глазами и, шевеля губами, что-то прочел. Затем положил блокнот на стол.

– Вы уверены, что это все? Больше ничего не было?

– Например?

Вот на что на самом деле надеялись скаровцы. Что она сделала что-то плохое. Они надеялись на маленькую ложь, призванную прикрыть воображаемые преступления, которую они способны путем подробнейшего анализа превратить в ложь большую, и расколоть ее как орех с помощью черного футлярчика.

– В истории не было случая, чтобы во время падения Стрекозы кто-нибудь выжил. Наши попытки проникнуть в тайны аэропланов эльдов ни к чему не привели. А то, как, по вашим словам, мисс Рошена управлялась с Узором… Это продвинутая тактика, особенно немыслимая для девушки ее происхождения, возраста и подготовки.

У Линне по спине побежал холодок. Не выказывай страха.

– Зачем же на этом останавливаться? – сказала она. – Теперь расскажи мне, что ты думаешь о нашем пребывании в тайге.

Таннов похлопал по страничке своего блокнота.

– Вы говорили, что при падении у мисс Рошены сломался протез.

– Верно, говорила.

– Но это все же не помешало вам подняться на гору.

– Она оказалась невысокой, – ответила Линне, – а перевалив через нее, мы скатились вниз.

Насколько она помнила.

Несколько долгих минут они молчали. Линне готовила напыщенные, коварные ответы на каждый его вопрос, но он ни о чем не спрашивал. В печке весело горели дрова, в комнате становилось слишком жарко.

Линне знала эту игру. И знала ее правила, хотя они никогда ей не нравились.

– Если хочешь обвинить меня в предательстве, валяй, – наконец сказала она.

С лица Таннова соскользнула маска. Глаза заблестели. Затем он сглотнул, и его хладнокровие со щелчком вернулось в отведенный ему паз. Он перегнулся через стол, невольно показав ей золотистый орнамент вокруг своей голубой звезды. Его руки показались ей больше, чем помнилось. Вполне годятся, чтобы ломать ими конечности.

– Вы совершили предательство?

Линне усилием воли заставила себя не отпрянуть от него.

– Если бы совершила, то почему не сочинила более правдоподобную историю?

– Я не слышал, чтобы вы сказали «нет».

Девушка схватилась за край стола.

– Нет.

– А мисс Рошена совершила предательство?

– Нет.

Таннов с треском захлопнул блокнот.

– Почему к Змею не приставили охрану?

Дыши ровно.

– Его готовили к полету. Никто не знал, что мы выжили.

Он удивленно поднял брови.

– Вас что же, никто не видел?

– Все вокруг было охвачено огнем. Аэроплан, на котором мы летели, разбился. Нас никто не искал.

Он сухо, хрипло рассмеялся.

– Очень убедительно. Две девушки, которым нет еще даже двадцати, умудрились сделать то, чего на сегодняшний день не удавалось ни одному инженеру Союза.

Линне почувствовала, что у нее под мышками и под воротником скопился пот. Но если сейчас снять куртку, сложится впечатление, что она нервничает.

– Он уже был готов к вылету.

– В котором должны были участвовать три человека.

Она согласно кивнула.

– А вы, стало быть, привели его в действие только своими силами и, соответственно, разбили.

– Дай мне карту. Я показывала Тамаре… покажу и тебе. Вы что, не послали поисковую команду?

Ну скажи мне, пожалуйста, неужели они ничего не нашли? Линне затряслась. Ей хотелось его ударить. Вернуться бы в те дни, когда она в его глазах еще не стала женщиной, а он не стал… чем бы он там ни стал, и она бы его ударила. И это, по-видимому, самым милым образом разрешило бы их спор.

Она отодвинулась от стола и положила на колени руки. Затем сказала, не в состоянии скрыть в голосе боль:

– Мы сделали все, чтобы вернуться домой. А теперь…

А теперь сбывались предсказания Ревны.

Его ручка с треском переломилась. Таннов швырнул ее на стол, закрыл руками лицо и прижал к глазам пальцы.

На этот раз молчание не имело никакого отношения к игре в «кто кого переждет». Теперь это была игра в «кто первым вернет самообладание».

Первым, конечно же, взял себя в руки Таннов. Он выпрямился и вытащил портсигар. Взял сигарету и подтолкнул его ей. Закурить сейчас было бы здорово. Она насладилась бы ее вкусом. Но на том конце сигареты по-прежнему сидел Таннов. И она больше не знала, как к этому относиться.

– Нет, спасибо.

Скаровец прикурил.

– Я хочу помочь, – сказал он.

– Тогда поверь мне.

– Да верю я, верю, – сказал он с таким жалобным видом, что она чуть на это не купилась.

В нос ударил кисловатый аромат расидина. Она раздула ноздри, стараясь вдохнуть его, не выказывая при этом охватившего ее отчаяния.

– Тогда почему я здесь?

– Потому что никто другой тебе не поверит, – ответил он, – ты исчезла на вражеской территории, причем исчезла с дочерью врага. На фоне ее отца и занятий запрещенной магией куда проще решить, что всю эту историю ты сочинила. Но если скажешь мне хоть что-то похожее на правду…

– Я говорю тебе правду! – сказала она. – Единственную. Другой у меня нет. Почему бы тебе не вернуться в Мистелгард, притащив с собой труп Змея?

– Мы послали поисковый отряд, – сказал он, – и позаботимся о Змее или о его останках.

Она с отвращением фыркнула.

– Но нашей заслуги в этом не будет.

– Поверь мне на слово – тебе не нужна такая заслуга.

Ее руки сильнее обхватили чашку. Поначалу она хотела швырнуть ее ему в рожу, но достаточно владела собой и понимала, чем это может обернуться. Поэтому с такой силой сжала чашку, что боялась, как бы та не разлетелась вдребезги.

– Ложь – враг Союза.

– С твоей правдой тебя бросят в тюрьму.

Он швырнул блокнот на стол, заставив Линне отпрянуть.

– Как ты не понимаешь? Откуда Ревна могла узнать, как поднять Змея в воздух? Как выжила при падении, хотя это еще никому не удавалось? И откуда ты знаешь, что она не собиралась привести сюда эльдов?

– Потому что я знаю ее.

Линне упорно цеплялась за мысль о Ревне, которая сейчас спит на больничной койке, уповая на своего штурмана. Вместе мы выстоим против предъявленных нам обвинений.

– Мы несколько дней боролись за свои жизни. Неужели ты не помнишь, что это такое? Или «Скаров» вытащил это из тебя с помощью небольшого набора инструментов в черном футляре?

Таннов побледнел, но все же продолжил:

– Когда я заявлюсь с этим в Мистелгард, все поймут только одно: две девушки исчезли на территории врага, а потом вернулись, рассказав совершенно невероятную историю. Если добавить сюда тот факт, что именно Рошена…

– Оставь ее в покое!

Линне грохнула кулаком по столу. Чайная чашка упала на пол и раскололась напополам. Таннов вперил в нее взгляд. Линне сглотнула, нагнулась, собрала осколки и сложила их вместе. Если прижать достаточно сильно, трещину почти никто и не заметит. Почти.

Скаровец закрыл глаза. Между его бровей пролегла морщинка.

– Помоги мне, Линне.

Она вспомнила, как Ревна, хватаясь за Узор, тащила их по воздуху. По-настоящему летела.

– Она меня спасла. Боролась за меня. И я за нее тоже буду бороться. С кем бы ни пришлось.

Даже с тобой.

– Я не хочу с тобой бороться.

Таннов потянулся через стол вперед, но замер. На его лице застыло искреннее, умоляющее выражение. Он говорил, как старый друг.

Это ложь. Скаровцев учат врать. Таннов просто использовал их общее прошлое, только и всего.

Он потянулся опять и взял ее за руку, которую она тут же отдернула.

– Прошу тебя, Линне, – надтреснутым голосом сказал он, – ты же знаешь, это стандартная процедура. Знаешь, что мы поступаем так каждый раз, когда кто-то пропадает без вести на вражеской территории. Как знаешь и то, что если бы я следовал протоколу, то отправил бы тебя прямиком в Эпонар и отдал какому-нибудь костолому, который тебя совершенно не знает, а тот открыл бы футлярчик и взялся за дело. Мне больше всего на свете хочется вернуться в Мистелгард и рассказать всем о твоем геройстве. Но с такой историей у меня ничего не получится.

Линне опустила глаза и посмотрела на свои руки.

– Это правда, – прошептала она.

Они немного посидели.

– Ну хорошо, – хриплым от волнения голосом сказал он, – ты не хочешь лгать ради меня, не хочешь лгать ради себя, тогда солги хотя бы ради нее.

От бушующего в печке огня его глаза превратились в жидкое золото.

– Ты генеральская дочь, и отец ради тебя нажмет на все мыслимые и немыслимые рычаги. Но у Ревны никого нет. И с учетом ее прошлого можно уверенно сказать, что она больше никогда не покинет стен тюремной камеры.

Линне затопила волна жара. В какой-то момент она подумала, что искры взорвут изнутри ее кожу, возвратившись ослепительной вспышкой.

– Ты что, угрожаешь ей?

– Нет, просто рассказываю, какое ее ждет будущее, – сказал Таннов и повернул руки ладонями вперед, предлагая ей мир, – если ты, конечно же, не решишь ее спасти. Что такое маленькая ложь по сравнению с жизнью друга?

22

Твои солдаты, твои товарищи, твои друзья

Так генеральская дочь и офицер Контрразведывательного отряда принялись вместе сочинять ложь для своей страны. Таннов вернулся к началу своего блокнота и, строка за строкой, прошелся по записанному им отчету.

– Ни одна живая душа не поверит, что Ревна без посторонней помощи подняла Змея в воздух. С техникой эльдов мы работаем уже много лет.

– Что значит без посторонней помощи? Думаю, я тоже проявила там свой блистательный ум.

Линне потерла руку, через которую Змей высосал из нее все искры.

– Никто не поверит и в то, что ты смогла влить в него столько энергии, – продолжал Таннов. – Девушки, полетевшие с вами на задание, погибли, и больше некому подтвердить, что вы летали на выданной государством Стрекозе до тех пор, пока ее не подбили. А Змея сбил кто-то другой.

Линне видела, как все ее достижения меркнут и исчезают. В который раз. «Это все ради Ревны», – напомнила она себе.

– А те пару дней, что нас не было?

Ночь в тайге, подъем в горы? Все то, о чем она теперь предпочла бы не говорить.

– Вы сбились с курса, – сказал он, – и совершили на территории Союза аварийную посадку. Отдохнули, набрались сил, взлетели, попытались вернуться в Интелгард, но потерпели крушение. Враг вас так и не заметил. Я могу подтвердить, что обнаружил в снегу обломки вашего аэроплана.

– А как же твои шестерки, которые суетятся по поводу Змея?

– Насколько я понимаю, ты совсем не обязана помнить, где он упал.

– У тебя в запасе на все найдется подходящая ложь, – с горечью в голосе произнесла Линне.

– Просто считай ее альтернативным способом сообщить Мистелгарду правду.

Таннов зачеркнул полстраницы, и уголки его рта опустились вниз.

– Правду не о том, что, собственно, случилось, а о ваших убеждениях и преданности.

Линне не нуждалась в публичной проверке ее преданности.

– А как быть с преданностью Ревны?

Таннов поднял на нее взор и посмотрел совсем другими глазами. Причем дело было не только в их цвете – теперь в них присутствовало холодное безразличие. Они казались ей совершенно чужими.

– А Ревна осилит эту историю?

Сердце в груди Линне забилось с двойной силой.

– Она осилит что угодно.

Таннов улыбнулся с таким видом, будто и сам не мог до конца в это поверить.

– До тех пор, пока ей не придет в голову опровергать факты из официального доклада, с ней ничего не будет. По крайней мере пока. Но я не могу без конца ее прикрывать. И в один прекрасный день тебе придется выбирать, кому именно верить.

Линне ничего не ответила, заранее зная, в чью пользу сделает выбор. Еще совсем недавно она верила в идеалы Союза.

Но теперь – она верит в своего пилота. Поэтому она сосредоточила свой взгляд на блокноте и подумала: «Вот как все было. Вот она, истина». Она запомнит всю эту историю и будет повторять ее Ревне до тех пор, пока та не отложится у нее в памяти. А к тому моменту, когда они полетят вновь, никакой другой правды уже не останется.

Таннов захлопнул блокнот.

– Я лично отвезу рапорт в Мистелгард. Досторову надо доставить заключенного, так что он подбросит меня на север. Тебя еще дня на три отстранят от полетов. Самое большее на неделю.

– На неделю?

После всего, через что она прошла, ей еще придется ждать решения бюрократов, которым не терпится увидеть ее поражение?

– Это стандартная процедура, – твердо заявил он, – пока не прояснится твое положение, тебе нельзя ни летать, ни покидать пределы базы.

– Отправь рапорт по радиосвязи, – взмолилась Линне.

В ответ на это Таннов откровенно расхохотался.

– Ты же сама знаешь, что это невозможно. Я и так делаю все, что могу. А ты, тем временем, заруби себе на носу – если полетишь, получишь тюремный срок.

– Да пошел ты! – возмутилась она.

Он не улыбнулся. На миг она подумала, что опять зашла слишком далеко. В чертах его лица, в изгибе губ проявилась грусть.

– Я сделаю все, что в моих силах, Линне.

В дверь постучали. Таннов рывком ее распахнул.

– В чем дело?

В проем просунулась голова Досторова.

– Сколько можно тебя ждать? Задница к стулу прилипла? – спросил он, потом увидел Линне и кивнул ей. – Слышал, ты вернулась.

– Думаю, его приветствие мне понравилось больше, чем твое, – сказала она Таннову.

Тот пожал плечами, хотя она и знала – ее слова его задели.

– У тебя все готово? Можем ехать? – спросил он, сунул черный футляр в сумку и погасил фонарь.

Досторов кивнул.

– Но сначала не мешало бы выпить. А то ведь я избавлюсь от тебя только через двадцать с лишним часов.

– Очень мило с твоей стороны.

Таннов протянул Линне руку. Она стояла, не предпринимая попыток ее взять.

– Пойдем выпьем.

– Что? Прости, я не поняла, – спросила она, сложив на груди руки.

– Считай эту выпивку моими извинениями. Или чем угодно. Линне, потрать пять минут на то, чтобы порадоваться жизни.

– Идем, – сказал Досторов, улыбнувшись, что случалось с ним крайне редко, и сразу же от этого помолодел, – мы просто хотим поздравить тебя с возвращением домой.

Парни хотели, чтобы она оставалась дома. Линне знала, что Таннов мог отправить ее в Эпонар, мог сначала допросить Ревну, мог ее сломать. Но из-за нее ничего такого не сделал.

– Честно говоря, – сказала она, – я делаю это не ради тебя, а ради Досторова.

Таннов пожал плечами и улыбнулся своей непринужденной, беззаботной улыбкой солдата, любившего любой ценой одерживать победы.

Пока они сидели в кабинете, ночь миновала, и прямо из-за угла выглядывал рассвет. Каждый раз, когда Линне делала вдох, ее нос кусал холод. Сунув руки под мышки, чтобы не замерзли, она шла в шаге за развевающейся шинелью друга, пока до нее не долетел голос Магдалены.

Магдалена бежала по территории базы, поскальзываясь на раскисшей земле в слишком больших для нее ботинках. Затем оступилась, едва удержавшись на ногах, остановилась перед Линне, нерешительно отдала скаровцам честь и выпалила:

– Она пришла в себя.

Линне повернулась и посмотрела в сторону санчасти. Она обещала Ревне не бросать ее. И теперь должна это обещание сдержать.

Магдалена схватила ее за руку.

– Нас к ней не пустят. Я слышала, что Ревна заговорила, но сестра указала мне на дверь.

Она улыбалась почти до ушей, фразы с пыхтеньем вылетали из нее короткими толчками, будто она изо всех сил старалась не засмеяться.

– Ей нужен покой, к ней не пускают даже Тамару. Но она пришла в себя.

Линне почувствовала под глазами жжение и подумала, что облегчение теперь разольется по щекам и примерзнет к лицу.

– Спасибо.

Магдалена залилась краской и ткнула в землю носком ботинка.

– Я ведь ничего не сделала.

– Ты осталась с ней, когда я не смогла.

Линне избегала смотреть на Таннова.

– То же самое я могла бы сказать и о тебе, – ответила Магдалена, и ее нога замерла.

Между ними повисла пауза. Но на этот раз она не имела ничего общего с привычным, гнетущим молчанием. В ней ощущались озадаченность и смущение. Словно они сказали нечто такое, о чем тут же пожалели.

Магдалена потерла затылок и сказала:

– Мне надо идти.

– Нет.

Линне удивилась, услышав, что с ее губ слетело это слово, и удивилась вдвойне, что произнесла его совершенно искренне.

– Пойдем лучше выпьем.

Магдалена в изумлении подняла брови.

– С… с тобой?

– С нами. Эти джентльмены хотят нас угостить.

На лице Магдалены мелькнула тень сомнения, хотя она и постаралась ее скрыть. Она взглянула на скаровцев и перевела взгляд обратно на Линне.

– Я согласился лишь… – начал было Таннов, но перехватил обращенный на него сердитый взгляд Линне и продолжил: – …да, сделать все, что ты захочешь. Мисс, мы, конечно же, почтем за честь, если вы составите нам компанию.

Он подставил ей локоток. Судя по виду, Магдалена ему не поверила, но, когда он повел ее к бару, возражать не стала. Линне осталась с Досторовым. Они зашагали вперед в дружелюбном молчании, в котором Досторову не было равных. Но он намеренно шагал медленно и, когда Таннов с Магдаленой достаточно ушли вперед, сказал:

– Нам в любом случае придется поговорить с Рошеной.

– Почему? – спросила она, хотя и сама знала ответ на этот вопрос.

– Он отложил этот разговор до своего возвращения. Чтобы дать ей немного времени подготовиться.

Подготовиться, чтобы поведать свою историю? Подготовиться к холодной комнате и еще более холодному приему?

– Очень великодушно с вашей стороны.

– Ты же знаешь – он не хотел этого делать.

Как и ты.

– Да, знаю, – ответила она, даже не пытаясь скрыть в голосе горечь, – он совсем не хотел оставлять меня во мраке и холоде, допрашивать, обзывать лгуньей, сыпать угрозами в адрес моей подруги и все такое прочее. Лишь заверил меня, что все это стандартная процедура.

– Он и так уже выказал по отношению к тебе все свое расположение и, если бы пошел дальше, мог бы потерять работу, – ответил Досторов, – а у нас, как ты понимаешь, работу не теряют.

О том, чем занимались скаровцы, какой властью обладали и какую цену платили за свои неудачи, знали все. Но Таннов все равно пошел служить в Контрразведывательный отряд.

Таннов с Магдаленой дожидались их у входа в бар. Досторов махнул, чтобы они заходили, остановился и сказал:

– Он попросил направить его в Интелгард из-за тебя.

В ее жилах заледенела кровь.

– Он… вы ведь даже не знали, что я здесь.

Она вспомнила, как Таннов незаметно подошел к ней и окликнул: «Прошу прощения, мисс!» Затем, в совершеннейшем восторге, схватил ее за руку и закричал: «Посмотри, кого я тут повстречал!»

Досторов покачал головой.

– Мы знаем все, Линне, – сказал он и пропустил ее внутрь.

Мужчин в крохотном баре было больше, чем стульев, и все они уставились на Таннова и Магдалену. Скаровцу, казалось, до этого и дела не было.

Лицо Магдалены приобрело цвет союзного флага, она не отрывала глаз от пола и почесывала ребром башмака ногу.

Увидев Линне, бармен скривился.

– Опять пришли! Я же говорил вам больше сюда не ходить.

Линне подошла к нему и подалась вперед, оказавшись всего в нескольких дюймах от его лица. Она не знала, что именно заставило его отступить, но ей это понравилось. Девушка показала на сидевших в баре парней и сказала:

– Если пьют они, значит, выпью и я. И плесни стаканчик моему инженеру.

* * *

Устроившийся неподалеку пилот сел напротив Магдалены и ухмыльнулся. Допил залпом свое пиво, поставил локоть на стол и раскрыл ладонь. Магдалена в точности повторила его жест, вплоть до отрыжки пивом, когда они схватились ладонями. Поначалу Линне за нее переживала, но девушка вписывалась в происходящее лучше, чем она сама.

Пилот посмотрел на арбитров.

– Проигравшим считается тот, кто первым коснется стола?

– Как обычно, – ответила Линне, – на счет три.

Таннов у барной стойки поднял стакан.

– Раз! – крикнул он. – Два.

Противник Магдалены потянул ее руку вниз. Таскавшая месяцами ящики с бомбами, девушка была сильнее, чем он ожидал. На ее руке рельефно проступили мышцы, и путь вниз явно замедлился.

– Три! – отсалютовал им обоим Таннов.

Запястье Магдалены преодолело три четверти расстояния до стола и остановилась. Линне почти что слышала, как скрежещут друг о друга кости их рук.

– И какой же приз ты предложишь мужчинам, которые тебя одолеют? – спросил пилот, подняв брови.

В его голосе ощущалось напряжение. Магдалена оказалась достойным для него противником.

– Не знаю, – с улыбкой сказала она, – я таких еще не встречала.

Столпившиеся вокруг солдаты злорадствовали. Рука девушки медленно поднялась, вернувшись к стартовой позиции. Противник оскалился.

Линне не удержалась от самодовольной ухмылки. Хотя в этот раз победу одержит не она сама, а Магдалена, выражение лиц первых пяти мужчин, поверженных когда-то ею самой, было весьма забавным. Этот исключением не станет.

Противник Магдалены выгнулся, что было сил, но бесполезно. У него на лбу блестел пот. Девушка расправила плечи и приготовилась со всем этим покончить.

Солдат отклонился назад. Линне слишком поздно заметила, что за спиной Магдалены вырос его дружок. Своими огромными ручищами он обнял девушку сзади, взял ее за грудь и как следует потискал.

Глаза Магдалены расширились до размеров небольших тарелок. Ее противник надавил рукой, стараясь воспользоваваться полученным преимуществом. Толпа возопила. Даже Таннов, и тот недоверчиво засмеялся и соскользнул со своего табурета, чтобы прийти ей на помощь.

Но этого было недостаточно, да и ничего смешного в происходящем Линне не находила. Она впитывала все: хохочущую толпу и Магдалену, которая, оказавшись в отчаянно неловкой ситуации, пыталась увернуться от рук мужика и сосредоточить все свои силы на состязании, чтобы заставить себя уважать.

С яростью Линне дружила всегда, и сейчас та опять заявила о себе. По рукам прокатилась волна жара, собралась на пальцах, превратилась в острие. Губы расплылись в триумфальной, но горькой улыбке. К ней вернулись искры.

Светящимся клинком она полоснула обидчика по спине, искромсав куртку и опалив кожу. Тот взвизгнул, выгнулся дугой и выпустил грудь Магдалены. Воспользовавшись превосходством, Линне швырнула его через колено и, для ровного счета, пнула в его сторону стул. Потом повернулась и заехала его дружку ногой в лицо.

Что было потом, она толком сказать не могла. Она многих лупила ногами, еще больше раздавала направо-налево тумаки и одним зарядом искр обращала в прах все, что стояло на столе. В драку ввязалась и Магдалена, расшвыривая солдат руками, привыкшими таскать бомбы и поднимать аэропланы. Кто-то съездил Линне по челюсти, кто-то с силой двинул в живот, но к тому моменту, когда Таннов выдернул ее из толпы и завел ей назад руки, девушки нанесли ущерба больше, чем огребли в ответ.

Она лягнула державшего ее сзади Таннова, метя в коленку, но промахнулась.

– Успокойся! – заорал он ей прямо в ухо.

– Отстань от меня! – плюнула она и попыталась прогнать по рукам разряд искр, но он, достигнув ладоней, сменился ощущением прохлады, сродни текущей воде.

Скаровец явно оказывал ей противодействие.

Линне увидела, что Досторов оттащил Магдалену от парня, которого девушка наголову разбила, и отшвырнул ее в сторону. На него, с выражением ненависти в глазах, бросился тот, которого обожгла Линне. Досторов повернулся к нему, глянул, и тот в мгновение ока отступил. Видимо, знал вполне достаточно, чтобы не мешать скаровцам поступать по своему усмотрению.

Линне опять попыталась вырваться из захвата Таннова, но безуспешно. Он держал ее крепко, а застать его врасплох своими искрами она не могла. Скаровец обратился к толпе и закричал:

– Турнир окончен! Наведите здесь порядок. Если, конечно, не хотите сесть и написать рапорты.

Его слова не вызвали особой радости. Когда Таннов повел ее к выходу, кто-то бросил:

– Они первые начали.

Скаровец не потрудился ему ответить и лишь вытолкал Линне через дверь в стылую ночь. Их шествие замыкали Магдалена и Досторов. Таннов все так же сжимал ее запястья.

– Ну, успокоилась?

– Я в порядке.

Это было не так, но заехать Таннову кулаком ей больше не хотелось. По крайней мере не сейчас.

Он ее отпустил и с вызовом посмотрел своими янтарными глазами.

– Ты уверена, что вернулась целой и невредимой? Я имею в виду с гор?

Линне закатила глаза.

– Дай мне передохнуть.

– Это самые большие потери, которые когда-либо нес полк. Чтобы остаться в живых, вы, должно быть, совершили пару жертвоприношений…

– Ты прекрасно знаешь, что нам пришлось сделать, чтобы выжить. Мы с тобой всю ночь это обсуждали.

Она втянула обратно заряд искр, избыток которых вспышками мелькнул на Узоре. Нужно было держать себя в руках. Если только один из этих козлов сейчас не выйдет из бара.

– Какое-то время будет больно, – тихо произнес Таннов.

Конечно, будет. Только это будет совсем другая боль. Линне поглядела на Каравеллы. Небо на востоке слегка посветлело.

– Мне больно оттого, что Магдалена этой ночью в баре оказалась самым сильным мужиком. Если не считать, что она никакой не мужик. В итоге над ней посмеялись, схватили за грудь, потом она расстроилась и посчитала это проблемой. Мы такие. И этого в нас не изменить.

Магдалена молча стояла рядом с Досторовым, безмолвно курившим расидиновую сигарету, и плакала – тихо и яростно, – вытирая глаза рукавом и размазывая по лицу масло.

Таннов вздохнул и тоже достал сигарету. Он словно сдулся и больше не прикасался к Линне, которая была ему за это благодарна.

– Добро пожаловать обратно в этот мир, львенок.

Это прозвище она получила благодаря боевому кличу. Но сейчас ей казалось, что стоило ей повысить голос, как кто-нибудь неизменно появлялся рядом, чтобы ее успокоить.

– Не зови меня так.

Таннов вытащил изо рта сигарету и вгляделся в ее сияющий во тьме огонек.

– Послушай меня, Линне, – сказал он, – не как парня, не как офицера, а как друга. Не ходи больше в этот бар одна. А перед тем, как впадать в ярость и буйство, остановись и пять секунд подумай, даже когда видишь перед собой несправедливость.

Он поднял на нее глаза, вокруг которых пошли морщинки, образовав некое подобие улыбки.

– Ты же не можешь отправить на больничную койку всех парней на этой базе. Некоторым из них надо на фронте воевать.

Досторов наклонился, затушил о снег сигарету, а окурок сунул обратно в портсигар. Затем неторопливо двинулся с места и сказал:

– Нам пора.

Таннов кивнул и щелчком бросил окурок на землю.

– Летать даже не думай. Зима знает, что тебе это запрещено.

Линне пожала плечами. Таннов протянул ей руку, но она и на этот раз лишь опять пожала плечами.

Он выдавил из себя улыбку и сунул в карман ладонь, которую она восприняла как оскорбление.

– Увидимся, солдат.

– Пока, – сказал Досторов.

Линне стояла рядом с Магдаленой, глядя, как они шагают к окраине базы, где еще один скаровец в серебристой шинели караулил неуклюжий паланкин. Парни забрались внутрь. Шесть ног из живого металла со скрипом оторвали машину от земли. Раскачиваясь из стороны в сторону, та двинулась по дороге и исчезла в рассветной мгле.

Линне с Магдаленой смотрели им вслед, пока они не скрылись из виду.

Первой заговорила Магдалена.

– Прости, что испортила тебе ночь.

Она заслужила чего-нибудь получше банального разноса.

– Ты была восхитительна, – сказала Линне, стараясь вложить в свои слова хоть немного тепла, – отстояла доброе имя нашего полка и устроила самую замечательную в моей жизни потасовку с мужиками.

Магдалена сделалась пунцовой.

– Идем, – добавила Линне и кивнула в сторону санчасти, – надо навестить Ревну.

* * *

Откинувшись на переднюю спинку кровати, Ревна ждала, когда комната перестанет вращаться. Каждый вздох отдавался в ребрах пульсирующей болью. Забинтованные руки чесались, но больше не горели. Протез был прислонен к стене – застывший, холодный, покрытый копотью. Рядом с ним валялась сломанная нога, точнее то, что от нее осталось: пара ремешков да половина металлической пластины. Смотреть на нее было то же самое, что ковырять незажившую рану, поэтому она отвела глаза и рассматривала комнату – союзный флаг и пустующую койку рядом.

В этот момент из-за закрытой двери до ее слуха донесся приглушенный спор.

– … к ней нельзя, – говорила медсестра, – сколько вам это повторять.

Это, должно быть, Таннов. У него, наверное, слюнки текли от перспективы ее допросить.

Но в комнату скользнула Линне, а сразу за ней и Магдалена.

– Мы ненадолго, – бросила через плечо штурман.

– Долго, недолго, все равно нельзя… – проворчала сестра, переступая вместе с ними порог палаты, но тут же осеклась, увидев, что Ревна сидит, и недовольно вздохнула.

– Не думала, что это вы, – сказала девушка и подалась вперед, хотя весь ее правый бок от этого немилосердно взвыл. Увидев Линне и Магдалену вместе, она приободрилась, почувствовала себя не такой усталой, и только когда у нее заболели щеки, поняла, что улыбается.

– А кто же еще? – сказала Линне.

Она как-то ссутулилась. Глаза Магдалены опухли и покраснели, волосы растрепались. На руках были видны свежие царапины.

С подругами явно было что-то не так.

– Что случилось?

Неужели к ним уже приходили скаровцы? Ревна представила, как Магдалена и Линне сидят в белых комнатах, каждая в своей, щеголяют свежими синяками и стараются не падать духом.

– Да нет, все хорошо, – ответила Линне и выдавила из себя улыбку, которая ей совсем не шла.

– Ага, то-то я вижу, голос у тебя такой веселый, – сказала Ревна.

Линне посмотрела на свои руки с ободранными костяшками пальцев.

– В самом деле?

Да, с ними явно что-то было не так.

– Что случилось? – повторила Ревна.

Магдалена тряхнула головой, а когда густые волосы упали ей на лицо, бросила взгляд на плоские простыни под культями Ревны. Та усилием воли подавила в себе желание заерзать.

– Ничего. Мы просто устали, – ответила Линне. – Не у каждого ведь есть возможность всю ночь валяться в кровати, как у тебя.

Вернулась ее обычная резкость, но при этом слегка скривился, приподнявшись вверх, уголок рта. На этот раз улыбку можно было считать самой что ни на есть настоящей.

– Меня о тебе без конца спрашивают, – произнесла, наконец, Магдалена. – Я могу сказать, что ты идешь на поправку?

– У меня все просто отлично, – сказала Ревна и опять почувствовала себя легко, – через пару дней я отсюда выпишусь.

– Даже не думайте, – вставила слово маячившая за их спинами медсестра.

– Поправляйся, хорошо? – смущенно улыбнулась Линне Ревне. – Ты мой проходной билет, без тебя у меня уже не получится пострелять. Даже не знаю, что буду делать, пока мы с тобой опять не отправимся в полет.

Она, может, и не знала, зато знала Ревна.

– Как что, будешь без конца бросать на всех в столовой хмурые взгляды.

Магдалена захихикала. Линне посмотрела на нее с таким видом, будто хотела вонзить в девушку сотню кинжалов.

– Все, хватит, – заявила медсестра, – Ревне нужно восстанавливать силы.

– Можно, они останутся? Обещаю – девочки будут вести себя тихо.

У нее не было желания торчать в этой палате одной, нянчиться с травмами, воскрешать в памяти события последних дней. А заодно тревожиться о том, что будет дальше.

Магдалена плотно сжала губы, Линне сложила на груди руки. Медсестра сердито раздула ноздри.

– По крайней мере у меня будет возможность за вами присмотреть, – сказала она Линне, и та вызывающе вздернула подбородок, – вас отпустили насовсем или отправили обратно поднабраться сил?

– Не твое дело, – Линне взяла стул и села рядом с кроватью Ревны.

– Что она такое говорит? – спросила Ревна, когда сестра вышла.

Линне с Магдаленой обменялись взглядами, которых Ревна не поняла. Ей это не понравилось. Почему они ведут себя так странно?

– Я, пожалуй, тоже пойду. Надо проверить датчики давления на топливных баках. Вообще-то… это надо было сделать уже давно.

Магдалена закашлялась, подалась вперед, обняла Ревну за плечи и осторожно прижала к себе. Ревна сделала глубокий вдох. От подруги пахло потом, маслом и дымом. А еще – ликером? Магдалена уткнулась носом в ее макушку.

– Увидимся завтра, – сказала она Ревне в волосы и в последний раз посмотрела на Линне.

В ее глазах блеснули слезы, она яростно их сморгнула, повернулась и ушла.

Ревна посмотрела ей вслед.

– Вы что, подрались? – спросила она, когда Магдалена с силой захлопнула за собой дверь.

Разругаться сразу по возвращении с Магдаленой было бы для Линне вполне типично.

– Не друг с другом.

– Что ты хочешь этим сказать?

Линне открыла рот, но тут же захлопнула обратно. Затем сцепила руки и сжала их с такой силой, что трещины на костяшках пальцев разошлись и наполнились красной жидкостью.

Ее неуверенность Ревну раздражала даже больше, чем молчание.

– Ты рассказала Тамаре о Змее? – спросила Ревна, чтобы немного ее отвлечь.

Темные глаза Линне полыхнули гневом. Что-то в ее манере говорило Ревне о беспомощности и отчаянии. Вскоре ярость постепенно отпустила Линне, и она расцепила руки.

– Мы не летали ни на каком Змее.

– Что ты такое говоришь?

Линне опять открыла рот и поведала ей всю историю. В скупых, нарочито небрежных предложениях рассказала о допросе, будто они с Танновым просто мило поболтали. Ревна прекрасно знала – скаровцы никогда просто так не болтают.

Она слушала, и чем больше понимала, тем неукротимее у нее в груди разрасталась пустота. Все было совсем не так. Все оказалось ложью.

– Значит, мы старались напрасно?

– Нет, – Линне замялась, подняла руки, затем неумело и тяжело положила их Ревне на плечи. Но чем дольше они там лежали, тем уместнее там казались.

– Я обещала тебя не бросить. Это…

Она посмотрела Ревне в глаза.

– Благодаря соглашению со скаровцами мы сможем летать.

Ревна избежит тюрьмы. Но сделка все равно казалась какой-то бессмысленной. Союз выступал за правду и повиновение, за преданность и веру. Ради доктрин Союза погибла ее семья. Ради Союза она потеряла ногу. И вот теперь Союз отказывался слушать правду. От злости у Ревны затуманился взор.

Она перевязанной рукой накрыла ободранную ладонь Линне и сжала с такой силой, что даже сама почувствовала, как подруге стало больно. В глазах Линне загорелась острая, неподдельная мука из-за то, что они сделали, но не могли никому рассказать.

– Мы с тобой все равно все знаем, – сказала Линне, – и нам этого достаточно.

И та, и другая прекрасно понимали – так и должно быть.

Она совсем не собиралась рыдать. И когда на лице Линне отразилась паника, слезы тут же обернулись удушливым приступом смеха. Но Ревна, не в состоянии справиться с собой, все равно уткнулась Линне в плечо и разрыдалась.

Та осторожно ее обняла и прижала к себе. Положила руку подруге на голову, затем мягко опустила ее на затылок.

– Я с тобой, – произнесла она нежным голосом, которого Ревна никогда не слышала от нее раньше и поэтому заревела пуще прежнего.

Потом она сможет сделать что угодно. Потом станет сильнее. Но пока Ревна только плакала, а Линне гладила ее по голове и обнимала до тех пор, пока та не уснула.

От автора

Избитая поговорка гласит, что правда всегда выглядит удивительнее вымысла. Есть и другая поговорка, утверждающая, то идеальная ложь всегда переплетается с истиной. Источником вдохновения, благодаря которому я сплела этот вымысел, тоже послужила правдивая история, которая во многом кажется странной, не лишена как трагизма, так и жизнерадостности, и при этом по-своему невероятна. Женщин, вдохновивших меня написать этот роман, звали не «жар-птицами», но «ночными ведьмами», они совершали ночные боевые вылеты на советском фронте в годы Второй мировой войны. Летали на допотопных учебных самолетах, бомбили позиции фашистов, лишая врага сна, и именно фашисты нарекли их этим прозвищем, в высшей степени символичным. «Ночным ведьмам» противостоял неприятель, противостояла собственная армия и собственная страна, но они никогда не прекращали борьбы и всегда заботились о родине, даже когда Союз, казалось, бросал их на произвол судьбы.

Читая об их дружбе и тех испытаниях, через которые им довелось пройти, я решила написать книгу о женщинах, нуждавшихся друг в друге, о женщинах, прилагавших невероятные усилия, чтобы делать то, на что они, по всеобщему мнению, были не способны, о женщинах, страдавших и сражавшихся за свою страну, которая так никогда их за это и не вознаградила. Среди книг, ставших главным источником моего вдохновения, в первую очередь следует назвать «Танец со смертью» Энн Ноггл, которую легче всего найти, если вы хотите услышать слова самих «ночных ведьм». Я также обнаружила такие труды, как «Крылья, женщины и война» Рейны Реннингтон и «Советские женщины в бою» Анны Крыловой, которые тоже обязательно надо прочесть, чтобы понять масштаб деяний «ночных ведьм» и родственных им подразделений.

История «ночных ведьм», конечно же, лишь в самых общих чертах положена в основу этого романа, который никоим образом не предполагает исторической достоверности.

Благодарности

В первую очередь я, разумеется, хочу поблагодарить свою семью – маму, папу, Лиз и, конечно же, бабушку. Вы всегда поощряли меня заниматься литературным трудом, делиться написанным с окружающими, работать, чтобы воплотить в жизнь мечту и добиться публикации моих произведений. Давайте будем честными – сколько матерей говорят дочерям: «Я по-прежнему верю, что ты будешь зарабатывать на жизнь литературным трудом»? Я очень вас всех люблю и страшно по вам скучаю.

Во-вторых, хочу выразить признательность моему мужу Элиасу – единственному, кто смирился с моими писательскими привычками, не мешал без конца сидеть за компьютером в самое неподходящее время, смотрел, как я ставлю перед собой очень странные цели, и помогал их добиваться; обсуждал со мной сложные повороты сюжета, читал мои странноватые, ужасные рассказы и в любую минуту мог поставить меня в неудобное положение, читая роман вслух голосом достаточно громким для того, чтобы разбудить соседей. Тебя я тоже очень люблю.

Спасибо моему удивительному агенту Кьюрестин Армаде. Ты не просто увидела мою книгу – ты увидела, где она была, где должна быть, поняла, как ее туда доставить, и первой это сделала. Я так благодарна судьбе, что она позволила мне с тобой работать. Поднимаю бокал за множество других произведений в жанре фэнтези, вдохновленных реальными историческими событиями!

Еще хочу выразить признательность Холли Тиббеттс и Лайзе Йоскович, моим редакторам из издательства Little, Brown. Холли, ваши комментарии всегда были уместны. Вы подталкивали меня идти вперед, поверили в меня и предоставили в мое распоряжение все, чтобы я могла написать книгу, которой я до сих пор горжусь. Лайза, вы всегда были на моей стороне, начиная с нашего первого разговора и заканчивая обсуждением обложки и не только ее, и понимать это просто замечательно. Общение с вами с самого первого звонка было для меня истинным удовольствием. Спасибо вам.

Хочу сказать спасибо всей команде издательства Little, Brown, стараниями которой написанное мной стало книгой: Джен Грэхем, Энн Доббин, Вирджинии Лоутер, Карине Гранде, дизайнеру обложки Билли Боджиацоглу, отделам рекламы и маркетинга, а также школьной и библиотечной командам. Спасибо, что подчистили мои сумбурные записи, что всегда выполняли стоявшие перед вами задачи, что сделали мой роман прекрасным как снаружи, так и изнутри.

Во время написания этой книги проводились значительные исследования, существенная часть которых касалась тех, кого общество в известной степени сделало маргиналами, в первую очередь людей с ампутированными конечностями. Хочу поблагодарить всех, кто согласился со мной побеседовать, кто рассказал о социальных и практических последствиях физических увечий, и в особенности Кэти Гарднер за ее чуткую вычитку. Любые ошибки, все же оставшиеся в романе, я отношу на собственный счет, приношу за них извинения и обещаю всегда стремиться стать лучше.

Сочиняя истории, автор может чувствовать себя одиноким, но так быть не должно! Выражаю огромную признательность Копенгагенской группе литераторов, пишущих в жанрах научной фантастики и фэнтези, творческим мастерским Storied Imaginarium и Brainery, которые сыграли огромную роль в моей судьбе и помогли мне осознать свои сильные и слабые стороны. При этом нередко подкармливая меня пирожными.

Также хочу поблагодарить членов творческих мастерских Novel Nineteens и Class of 2k19, ставших обителью радости и счастья, которые оказывали мне поддержку, когда меня одолевали страх, депрессия или же, напротив, неуместный восторг. Вы оказывали мне другую, но от того не менее важную писательскую поддержку, и я с нетерпением жду того момента, когда смогу увилеть, куда же сочинительство нас всех заведет.

Кроме того, мне, вероятно, надо поблагодарить шведскую хэви-пауэр-метал группу Sabaton, фантастически играющую вживую. А заодно и Кристал, которая когда-то дала мне билет на их концерт. Без нее я, возможно, никогда бы не услышала в исполнении этих музыкантов песню «Ночные ведьмы», никогда не проявила бы к этой теме любопытство, и, не исключено, никогда так и не написала бы свою книгу.

Наконец, хочу сказать последнее «спасибо» самим этим женщинам, «ночным ведьмам», или Nachthexen, как называли их немцы, рисковавшим всем в той тотальной войне. Мне никогда не доводилось слышать историй, подобных вашей. Надеюсь, мне удалось сохранить приверженность вашему духу.

Content

Клэр Элиза Бартлетт
Мы правим ночью

1 Ночь нам не помеха

2 Я с радостью отдаю сына

3 Не упусти свой шанс

4 Каждой девушке свое место

5 Наши солдаты маршируют по вашей вере

6 Храните верность вашему союзу

7 Взаимодействие – это информация; а информация – это победа

8 Боритесь за ваш Союз

9 Союз – это сила

10 Тренировка – залог хорошей подготовки

11 Никогда не отступать

12 Мы устроим им войну

13 Наша стихия – ночь

14 Цена победы

15 Вера и преданность

16 Огонь и слава

17 Наша стихия – воздух

18 Родина зовет

19 Мы приветствуем успехи командора Зимы

20 Братья тебя не бросят

21 Ложь – враг Союза

22 Твои солдаты, твои товарищи, твои друзья

От автора

Благодарности