Мелисса Бродер

Рыбы

Николасу

Такого никогда не было, но всегда есть.

Саллюстий

Melissa Broder

THE PISCES

Copyright © 2018 by Melissa Broder

This edition published by arrangement with DeFiore and Company Literary Management, Inc. through Andrew Nurnberg Literary Agency

© Самуйлов С., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

1

Я больше не была одна, но оставалась одинокой. У меня был Доминик, больной диабетом фоксхаунд моей сестры, бродивший за мной из комнаты в комнату и валившийся мне на колени, не понимая, что он далеко не малыш. Мне нравился запах его дыхания, мясной, отдававший тухлятиной, о чем он не догадывался. Нравилось тепло его жирного пуза, то, как он бесстыдно приседал, когда хотел справить нужду. Вот оно, надлежащее употребление моей любви, думала я. Вот он, мужчина для меня.

Дом на берегу океана представлял собой современную стеклянную крепость, довольно просторную и потому ничем не напоминавшую о моей прежней жизни. Здесь я могла исчезнуть по-настоящему, так, будто меня и не было никогда, не то что в моей душной, загроможденной барахлом квартирке в Фениксе, где я терялась осенью, зимой и весной в окружении вещей, напоминавших о нас с Джейми, и задыхалась в том, что было моим. Есть два способа исчезнуть: плохой и хороший. Я больше не хотела никакого имущества, никакой собственности.

На террасе второго этажа я избавилась от своего вонючего халата, предпочтя ему одно из оставленных сестрой шелковых кимоно. Там, на веранде, я и засыпала каждый вечер под звездами Вениса[1], расслабившись после белого вина и засунув ноги под теплый живот Доминика. Здесь я не чувствовала своей принадлежности чему-то знакомому. Ничто не давило, ничто не требовало, чтобы я уснула, и я, после девятимесячной бессонницы, наконец-то стала легко и спокойно соскальзывать в сон. В три часа ночи я пробуждалась и неспешно возвращалась в постель с простынями из египетского хлопка, радостно колошматила их ногами, каталась по ним, терлась, как пришелец, дотрагивающийся до чего-то чужого, незнакомого, или прижималась к большущей спине моего пса и прощалась с миром еще на восемь часов. Я даже бывала счастлива.

И все же, проходя в конце первой недели пребывания там по Эббот-Кинни-бульвар, мимо витрин магазинов для яппи – каждый сам по себе галерея белого куба – и увидев пару, мужчину и женщину, обоим по двадцать с небольшим, определенно на первом или втором свидании, я поняла, что со мной по-прежнему не все в порядке. Они с такой серьезностью обсуждали, куда пойти поесть и выпить, будто это действительно имело какое-то значение. Он говорил с сильным немецким, по-моему, акцентом и показался мне симпатичным и сексуальным: по-мальчишески короткие волосы, сильные руки, выступающее адамово яблоко, которое так и хотелось попробовать на вкус.

Что касается женщины, то студенты Аризонского университета, где я работала библиотекарем, могли бы назвать ее камнефейс.

Девять лет я провела в Юго-Западном университете по докторской программе в области классической литературы. А потом случилось чудо. Несмотря на то что диссертацию я так и не представила, финансирование не остановили, а мне предложили в обмен на тридцать часов в неделю в библиотеке квартирку за пределами кампуса по цене ниже рыночной и годовую стипендию в размере двадцати пяти тысяч долларов. Официально я трудилась над большим, размером с книгу, проектом под названием «Акцентуационный пробел: суть пустот у Сафо». В том году меня, по результатам моей неспешности, назначили в новый консультативный комитет, включающий в себя деканов обоих отделений, как английской, так и классической литературы, так что оставаться незамеченной уже не получалось.

В марте я встретилась с ними в «Panera Bread», где за панини – салат «Напа» с миндалем и цыпленком для директора отделения классики в пасхальном свитере с пятнами от кофе и салат с тунцом для директора отделения английской литературы с распухшим от красных угрей носом – они и поделились со мной новостью: к осеннему семестру мне надлежит представить полный черновой вариант диссертации, а иначе финансирование будет прекращено и меня выставят вон. Шевелиться быстрее я пока еще не стала.

Дело не в том, что я охладела к Сафо, хотя отчасти так оно и случилось, ведь мы прожили вместе девять лет. Просто где-то на шестом году до меня стало доходить, что основное положение моей диссертации, весь ее смысл ошибочны. А точнее – полная чушь. Но как поправить ситуацию, я не знала и поэтому просто тянула.

В своем исследовании я исходила из общепринятого предположения, что стихи Сафо написаны от первого лица. Ученые – кретины, они терпеть не могут загадки и не переносят любую неспособность заполнить пробелы. Они – жертвы, как и все мы, стандартного мышления: стараются помещать в паттерн каждый фрагмент информации. Они хотят, чтобы мир обрел смысл. А кто не хочет? Поэтому, читая Сафо, они берут уже установленные – или считающиеся установленными – факты ее жизни и ими заполняют лакуны. Но поступая так, они ошибаются, подобно тому психологу, который, выведав три факта из детства пациента, убеждает себя в том, что знает его от и до.

В своей книге я выражала ту мысль, что многочисленные подчистки в стихах Сафо следует воспринимать как намеренные. Да, верно, сама Сафо ничего не подтирала и не выбрасывала. Это происходило само собой, с течением времени, начиная с 600 г. до н.э. Бо́льшая часть созданного ею пропала, из 10 000 строф до нас дошли 650. Я же стремилась доказать, что попытки представить эти пустоты как творения самой Сафо есть не столько сотворчество, сколько заполнение пробелов тем малым, что известно нам о ее жизни, создание новых значений из желания творить нашу собственную историю и, самое главное, проецирование на них личности чтеца, его Я. В моем понимании, прекратить это проецирование можно только одним способом: рассматривать пропуски как намеренные, как часть текста. Была или нет Сафо лесбиянкой, предпочитала ли мужчин помоложе, была ли гипер- или бисексуалкой, имела ли множество любовников-мужчин – все это следовало забыть. Если уж мы готовы приписывать чему-то какое-то значение, то давайте делать это с тем, что есть, а не с тем, чего нет.

К несчастью, это предложение было полнейшей фигней. У меня самой сложились очень непростые отношения с пустотой, бессодержательностью, небытием. Иногда мне хотелось просто заполнить ее – я боялась, что, если не сделаю этого, она съест меня заживо или убьет. Но иногда мной овладевало желание полностью раствориться в ней – прекрасной, молчащей стертости. Желание исчезнуть, пропасть. Так что я сама была более всех виновна в проецировании некоей программы. Я сознавала это и потому не подстегивала себя с работой. Не знаю, догадывался ли о том же кто-то из моего консультативного комитета. Но теперь меня собирались посадить на мель, и я сообразила, что, может быть, даже паршивая книжка лучше, чем вообще ничего.

В общем, все продолжалось по-прежнему. Я не хотела уходить, чтобы заняться чем-то «настоящим», и к тому же так и не определилась с тем, что могла бы делать. Бо́льшую часть рабочего времени я проводила в библиотеке, среди студентов, от которых и слышала такие слова, как камнефейс и бррр-бэггер[2]. Так они называли женщин с привлекательным телом и некрасивым лицом, и на Эббот-Кинни такая, на мой взгляд, определенно была одна. Идя за ней следом, я старалась не отставать. Выражение лица, когда она повернулась, чтобы сказать что-то идущему рядом с ней мужчине, было строгое, черты выразительные – выступающий нос и подбородок, но к этому прилагались хорошие волосы и роскошное тело. Она была в коротеньких темно-синих шортах, из которых скромно выглядывали краешки ягодиц. Меня даже потянуло дотронуться до них. Все, что она говорила, проходило через фильтр осознания привлекательности ее задницы, и слова представлялись как приложение и обрамление заключенного в шорты великолепия. Сама она в некотором смысле служила носителем для шорт и задницы. Идя по тротуару, она слегка пританцовывала и трогала волосы. Ее спутник был не лучше. Он не только задавал дурацкие вопросы: «Вы давно здесь живете?» и «Вам нравится?», но и пользовался каждым случаем ради демонстрации собственной крутости. Зачем они вообще разговаривали? Зачем тратили на это время? Почему не трахались прямо здесь, открыто и у всех на виду? Весь этот перформанс был не более чем контейнером для чего-то еще. Это и была пустота, ничтожность.

Конечно, в сравнении с большой ничтожностью – пустотой, отсутствием четкого и ясного смысла в жизни, тем фактом, что никто из нас не ведал, что здесь происходит, – это было по крайней мере что-то. Их участие в танце вознесения дурацкого ресторана к вершине значимости, обсуждение чайного гриба, придание значимости мимолетному, шорты – все это было посланием пустоте и ничтожности: да пошла ты. С другой стороны, эти детали были симптомами их неосведомленности относительно пустоты. Неужели они настолько не замечали ее, что вот такие вещи могли что-то значить?

Возможно ли, чтобы все пребывали в неведении? Возможно ли, что осознание великого ничто, войда, приходит к нам, может быть, однажды или дважды, например на прощании с кем-то очень близким, когда ты выходишь из похоронного зала и на кратчайший миг само твое существование теряет вдруг смысл. Или такое случается в плохом грибном трипе, когда твои товарищи кажутся пластиковыми? Возможно ли, что на этой земле есть люди, которые ни разу не останавливались хотя бы на мгновение, чтобы сказать: а что есть все?

Существуют такие люди или нет, никто из них в ту секунду этот вопрос не задавал. Тошнило их от незнания того, зачем мы здесь и кто мы есть, или нет, в любом случае они сознательно и вполне благополучно этот вопрос игнорировали. А может, были просто глупы. Ах, этот сладкий дар глупости! Я так завидовала им.

Но вообще-то я знала, что все сводится к ее шортам. Все ответы заключались в линии задницы, она затмевала все и была общим знаменателем всех страхов, всего ничто, всего непознанного. Во всем этом она была сама по себе. Она просто существовала, как будто жить – это вот так легко. Ей даже делать ничего было не надо, но она просто заправляла всем этим шоу. Все диалоги начинались и заканчивались на линии задницы. Направление их вечера, их разговор и даже в некотором смысле вселенная – все заканчивалось там. Вселенная. Я ненавидела их.

Ненавидела их легкость во всем. Ненавидела их дефицит одиночества. Ненавидела их понимание времени как чего-то лениво растянувшегося вдаль, чего-то, с чем можно играть, как будто для них никогда не наступит поздно – ни сегодня, ни в жизни вообще. Я даже не знала, кем возмущалась больше: мужчиной или женщиной.

2

Я всегда чувствовала, что быть мужчиной – хорошо. Не только потому, что мне хотелось иметь свой собственный член – разгуливать, чувствуя между ногами эту ношу, эту силу, – но и потому, что бремя времени, которое взвалило на меня тело, тяготило. За это, за то, что его время никак не обременяло, я и возненавидела немца на Эббот-Кинни. Женщину я возненавидела тоже – за то, что такая молодая, за то, что еще долго останется привлекательной и, может быть, даже заведет ребенка.

Я никогда не хотела ребенка. Никогда не испытывала того желания, которое, по словам многих женщин, внезапно накрывает их. Уж тридцать восемь минуло, и я все ждала, ждала, когда же, когда, но оно так и не нагрянуло. Так что я всегда относилась к этому без особого трепета, как к чему-то немножко противному, вроде кусочка лука, без которого предпочла бы обойтись.

Но мне хотелось бы сохранить опцию «иметь ребенка» на случай, если такое желание все-таки возникнет. Приятно, когда перед тобой будущее. Говорят, молодые проматывают молодость впустую, и я согласна, что это и мой случай, но в одном я оценила ее по-настоящему. Я ощущала свое преимущество. Мое не вполне серьезное отношение к вопросу о детях объяснялось отчасти тем, что я всегда чувствовала, как мне повезло: придет день, и я смогу сама решить, чего хочу. Приятно сознавать, что этот день где-то там, далеко, что в моем распоряжении куча времени. Это воспринималось как роскошь.

Втайне я всегда осуждала женщин, сожалевших о том, что у них нет детей и они уже не в том возрасте, чтобы ими обзавестись. Осуждала я их, наверное, потому, что боялась стать такой же. Но вот мне уже тридцать восемь, и время пошло на убыль. Я по-прежнему не хотела ребенка. Не представляла, что бы стала делать с ним, если бы он у меня появился. Но то открытое окно возможностей закрылось. И если бы девица в шортах заметила меня сейчас, то отнеслась бы критически, как и я сама относилась к сверстницам.

Еще ей могло бы не понравиться, что я не замужем. Когда мы только познакомились с Джейми, я сказала, что брак, как архаическая декларация права собственности, не для меня. Он сказал «хорошо», потому что его это тоже не устраивает. На четвертом году наших с ним отношений я отчаянно хотела, чтобы Джейми попросил меня выйти за него замуж, пусть даже потому только, что он этого не делал. Тяги к драгоценностям я никогда не испытывала, но что-то во мне желало этого колечка. Прилюдно я разносила в пух и прах кровавые брильянты, сама же потихоньку рассматривала чужие кольца, узнавая виды и формы огранки: кушон, изумруд, принцесса. Женщины, как я заметила, гораздо чаще пользуются левой рукой, чем правой, когда разговаривают, жестикулируют или отбрасывают волосы. Все для того, чтобы покрасоваться. Они как будто говорят: «Посмотрите, вот как меня ценят. Вот как меня желают. Я благополучно добралась до другого берега».

Но что бы я делала, будь я замужем? Что бы делала, будь на моем месте Джейми или я на его? Выбор в пользу Джейми был более символом страха перед близостью с моей стороны, чем с его. Когда мы познакомились, у меня голова пошла кругом: геолог, под 190, красавчик в жилетке «L.L.Bean travel», с золотым загаром, небритый, с каштановыми волосами, на десять лет старше. С ним я чувствовала себя особенной. Работая со своим университетом в пустыне, он получил грант от Американского геологического фонда на создание серии документальных фильмов о национальных парках. Режиссурой и монтажом Джейми занимался сам и благодаря гранту получил возможность свободно путешествовать и продюсировать. Хотя фильмы шли в два часа ночи по нескольким кабельным каналам, никто бы не сказал, что у него не получилось. «Я скорее с учеными, чем с художниками», – говорил он, но очарование художника у него было.

В наши первые годы вместе я часто приезжала в те места, где он работал. Проводила отпуск в Национальном парке Акадия, в заповеднике Глейшер, в Национальном парке Йосемит. Джейми уходил на весь день на съемки, а я знакомилась с окрестностями и приносила небольшие сувениры. Он любил слушать мои рассказы о том, где я была и что видела, поправлять мои ошибки в названии местных достопримечательностей. Больше всего мне нравились озера и океаны, реки и водопады – в пустыне не было ничего подобного. Бегущая вода и путешествия вообще создавали иллюзию, что жизнь движется вперед, несмотря на отставание с диссертацией. Я идентифицировала себя с работой. В этом было что-то авантюрное.

Но потом Джейми переключился на локации более пустынные: Долину Смерти, Арчес. Я обычно оставалась весь день в трейлере и ждала его возвращения. Какой смысл ходить по пустыне, если пустыня у меня возле дома? И зачем приезжать куда-то повидать кого-то, если там он такой же, как дома? То же лицо, тот же член. Та же скука долгих отношений. Я говорила ему, что остаюсь в трейлере поработать над диссертацией. Но когда меня спрашивали, чем я зарабатываю на жизнь, я коротко упоминала о моей Сафо и библиотеке и перескакивала на Джейми и его работу. Притворялась, будто меня это по-прежнему волнует. Но на самом деле меня волновало только одно: затащить его в наше воображаемое будущее.

В день нашего разрыва у меня пробило колесо на Кэмелбэк-роуд, и я позвонила ему, попросила помочь. Он приехал, заглянул в багажник и сказал: «Но у тебя же нет запаски». «Нет», – сказала я. Был поздний воскресный вечер, и все мастерские в городе уже закрылись, так что пришлось обращаться в американскую автомобильную ассоциацию. Пока ждали, я разнервничалась и разозлилась. Сама не знаю с чего. Я вдруг увидела его другим: глупым, с рыхлым брюшком и слабым подбородком. Все округлилось. Он сидел и то цыкал зубом, то тихонько посвистывал. Бывают такие моменты, когда смотришь на человека, которого долго любил, и видишь, что в нем все не то. Все абсолютно не так, как надо. Смотришь и не можешь поверить, что пленялась им.

– Я не чувствую себя счастливой, – сказала я.

– Я бы тоже предпочел оказаться где-нибудь в другом месте, – сказал он.

– Серьезно. Думаю, нам нужно поговорить. О нас.

– Сейчас?

Я смотрела на него – такой довольный собой, располневший, с подбородком, тонущим в мясном суфле шеи. Этот подбородок напоминал второй рот, и я представила, что он-то, этот второй рот, и говорит. И что он говорит?

Покорми меня. Мне насрать, привлекательный я или нет. Мне это ни к чему. У меня есть варианты.

Это то, что он говорил всем своим видом. Каждую мою попытку поднять тему брака или даже предложение съехаться и жить вместе он встречал нервным смешком, заявлял, что я ведь и сама этого не хотела. Тот симпатичный, с точеными чертами незнакомец, которого я встретила на какой-то вечеринке, исчез, превратился в медвежонка, которого я узнала и полюбила и который превратился в еще одного незнакомца. Вот вам физическая манифестация времени и потворства себе, приведших к тому, что и незнакомец, и медвежонок почти что исчезли. Я взбесилась. Как это ему насрать? Какая роскошь, позволительная мужчине. Роскошь человека, взирающего на чинимые временем разрушения и изрекающего «А?». Вот тогда я и сказала то, что сказала:

– Может быть, нам стоит просто расстаться.

Едва произнеся это, я поняла, что промахнулась, что угроза оказалась пустышкой. То есть пустышкой в моем представлении – на самом деле она сработала на один процент. Может быть, на двадцать два процента. Вот эти двадцать два процента и отдавались теперь. Я рассчитывала всего лишь продырявить эту томительную, давящую вечернюю скуку, ожидание спасения. Я хотела драмы, пусть только для того лишь, чтобы прервать ничтожность каких-то поломок, тяготу необходимости жить в этом мире, зависеть от вещей, зависеть от других, ожидания помощи в компании с говорящим подбородком. Я хотела заставить его попытаться остановить меня, вмешаться. Может быть, хотела немножко его уколоть. И больше всего я хотела услышать «нет». Но он не сказал «нет». Никоим образом. Он посмотрел на меня, вздохнул и спокойно сказал:

– Думаю, может быть, ты права. – И тут все подбородки исчезли, и я увидела сильные плечи и глубокие синие глаза. Сколько раз, когда мы трахались и его живот подпрыгивал на мне, я старалась смотреть в глаза – вызывая то притяжение, что возникло, когда мы только встретились. Теперь вдруг я только это и видела.

– По крайней мере, – добавил Джейми, – мы могли бы попробовать расстаться на какое-то время.

Вот так мои слова произвели эффект, противоположный задуманному. Или, может быть, не совсем противоположный. Взяв наживку, но помчавшись с ней в совершенно неожиданном направлении, Джейми определенно ткнул булавкой в мою скуку и раздражение. Страх – по-своему сильный интоксикант. Это вам подтвердит любой, кто подсел на адреналин. Рискнув в данном случае, я одним предложением, несколькими раздраженными словами усложнила свою позицию.

Теперь инициатива и контроль за ситуацией перешли к нему. Джейми мог делать со мной все, что хотел.

Я решила, что единственный способ вернуть утраченное – продолжить в том же духе. Не паниковать, сыграть спокойно и рассудительно. Я подумала, что единственный способ все восстановить – это продолжить.

– О’кей. Если ты так хочешь.

Джейми заявил, что нет, он так не хочет, но не представляет, что делать, и чувствует, что уже давно не может удовлетворить меня в наших отношениях.

– Удовлетворить меня или себя?

– Ну, может, понемножку того и другого.

Потом приехал парень из ААА, и Джейми взялся объяснять, в чем дело. Я слышала, что они говорят, но вникнуть в суть не могла, поскольку обдумывала случившееся. Наверно, надо было держать рот на замке. С другой стороны, я чувствовала, что осталась верной себе. Вот только которой себе? Той себе, которая хотела немножко все встряхнуть, чтобы получить свою долю внимания и обожания? Той себе, которой требовалось встряхнуться, потому что боль от жизни в материальном теле так охренительно притупилась? Какой-то высшей себе, которая изрекла, что он не хорош для меня? Тем двадцати двум процентам меня, которые оказались полной задницей?

– Давай-ка хорошенько это обдумаем, – сказал Джейми после того, как они поставили запаску. – Спешить нам некуда, никто нас не гонит.

– Обдумаем вместе или порознь? – спросила я.

Вместе или порознь – для нас это всегда был большой вопрос. Джейми хотел, чтобы мы бывали вместе не больше двух ночей в неделю. Я проталкивала четыре, и когда оставалась в квартире одна, мне так недоставало его объятий. Я всячески намекала на то, что располагаю свободным временем. Я напивалась белым вином и напрашивалась, умоляла, делала все, чтобы только чувствовать себя желанной, знать, что меня всегда примут. То была потребность, стоявшая на отсутствии потребности. Поэтому я была за больше «вместе». Но когда я оставалась с ним, близость никогда не получалась такой, какой мне хотелось. В его присутствии я задыхалась. Когда он не отталкивал меня, близость отвращала.

– Наверно, сегодня будет лучше побыть врозь. А еще завтра и во вторник. Может быть, неделю? У меня куча работы, и хорошо бы попробовать сейчас, оценить, посмотреть, как оно пойдет.

– Конечно, – сказала я, хотя и испугалась.

Он поцеловал меня в лоб.

– Люблю тебя.

– Да, о’кей.

– Ох, ну не надо, Люси. – Он вылез из моей машины и захлопнул дверцу.

– Извини! – Мой голос потащился за ним следом.

3

Я позвонила ему тем же вечером.

– Так мы ведь не разошлись по-настоящему?

– Думаю, мысль правильная, – сказал Джейми. – Знаю, тему подняла ты, но мне такой вариант действительно нравится.

– И что это значит? На сколько мы расстаемся? Это же временно, да, а потом мы снова будем вместе, так?

– Давай не торопиться, потихоньку, полегоньку…

Я попыталась и не смогла представить его таким, каким видела днем: грузноватым, не способным решить мою проблему, закрытым. Теперь он был тем же, что в начале нашего знакомства: с крепким, решительным подбородком, сдержанным, вроде тех красавчиков, что носят гортекс. Я снова видела его как отдельную личность, не приставку ко мне или нечто, что приходится умасливать или терпеть, но как самостоятельное существо – с чувством юмора, настоящего мужчину, что бы это ни значило. Увидев, что потеряла, почувствовав тяжесть потери, я опустилась на кровать. Губы съехали уголками вниз, в животе что-то перевернулось. К глазам подступили слезы. Я не плакала уже несколько лет и чувствовала, что если дам слабину, то уже не остановлюсь, пока не выплачусь досуха. Я боялась, что со слезами из меня выйдет что-то еще, что увижу не только я сама, но и другие. Я боялась, что чувства съедят меня заживо. Чувства – роскошь для молодых или тех, кто покрепче меня, кому легче быть человеком. Лить слезы было слишком поздно. Оставалось только двигаться дальше по той же дорожке, вопреки раздражающему оптимизму жизни. Спрашивать, куда иду и то ли это место, куда я на самом деле хочу, не полагалось. Не полагалось даже спрашивать, иду ли я вообще куда-то. Я и не спрашивала, а только всхлипывала.

Вот так началась меланхолия. Дни плача, когда ни с того ни с сего в самых неудобных ситуациях – на работе, в банке, в очереди к кассе в «Whole Foods», если на глаза попадался его любимый протеиновый порошок, – моя душа задыхалась от щемящего чувства потери. Как будто этот самый порошок был им или претворился в него. Так странно – ты знаешь человека, знаешь марку его любимого протеина, его любимый вкус (ваниль с миндалем), а потом глядь – его уже нет. Я не звонила, не посылала сообщений. Рыбы по гороскопу, никогда не умевшая сдерживаться, на этот раз я настроилась наказать его молчанием, заставить захотеть меня. Скоро, скоро вернется, твердила я себе. Должен вернуться.

Прошло четыре дня. Ничего. Я начала злиться. Восемь лет – и теперь вот это? Даже не осведомится, как у меня дела? А вдруг я уже умерла? Он позвонил на шестой день. Пожелал узнать, как я держусь.

– Не очень. А ты?

– Ужасно. Совсем не сплю.

Слава богу, подумала я.

– Знаю. Все это так глупо. Думаю, надо остановиться. Хорошего понемножку.

– Мне нужно еще чуточку.

– Разве ты не можешь просто прийти? – взмолилась я.

– Не думаю, что это такая уж хорошая идея. Может быть, через несколько недель?

– Несколько недель? И сколько же еще это продлится?

– Не знаю. Люблю тебя.

– Да пошел ты! – крикнула я в сердцах и ткнула пальцем в кнопку «отбой».

А потом отправила сообщение.

извини.

мне больно и страшно.

простишь?

я тоже тебя люблю.

Джейми ответил:

давай просто не будем спешить.

4

Потом была обсессия. Я начала читать свои и его (Джейми – Стрелец) недельные гороскопы, анализируя каждое слово, выискивая скрытое указание на то, что вселенная готовится снова свести нас вместе. Если в одном гороскопе ничего не говорилось о любви, я брала другой, третий и читала, пока не находила устраивающий меня, в котором говорилось, что этот день (неделя или месяц) удачный для моего знака. Я даже консультировалась с медиумом, старухой, работавшей в средиземноморском ресторанчике в Темпе. Она сказала, что мне нужно сосредоточиться на себе, поработать над собой, и тогда мои «блоки» откроются. Кроме советов, старуха предложила порошок из кварца, который полагалось добавлять в ванну и который должен был очистить меня от негативности. Я купила его за 250 долларов и долго в нем отмокала. Никакого результата. Пришлось обратиться к другим медиумам.

В какой-то момент я поняла, как много времени провела с Джейми. Хотя вернее было бы сказать, как много времени я провела одна, но по крайней мере зная, что он у меня есть. Теперь было по-другому, я оказалась совершенно одна, без всякого запасного варианта, человечка-подушки. Начать с того, что друзей в Фениксе у меня вообще было немного. Рошель, профессор антропологии, которая и познакомила меня с Джейми, уже была замужем, когда мы встретились. За сорок, с короткими вьющимися волосами, похожими на лобковые – про себя я называла ее прическу «мочалка», – она не пользовалась косметикой и жила в полном согласии с собой. К счастью, нашелся мужчина, который не только с удовольствием трахал ее, но и женился на ней. Мне всегда было интересно, послужил ли этот факт источником ее уверенности или именно присущая ей уверенность привлекала мужа.

Когда Рошель познакомила меня с Джейми, мне едва исполнилось тридцать, я, располагая такой роскошью, как время, не тревожилась насчет будущего и не ведала, что такое отчаяние. Наверно, она сочла меня нормальной. На протяжении нескольких лет мы регулярно встречались примерно каждые полгода в одном и том же колумбийском ресторанчике, обменивались одними и теми же шуточками насчет Джейми и ее мужа – оба храпели и вели себя как дети при малейшей простуде. Во всех безобидных выпадах присутствовало наигранное благодушие: мол, я знаю, что этот мужчина – мой. Он никуда не денется, и я могу как оставить его при себе, так и бросить. Я притворялась, что не хочу выходить замуж, не хочу съезжаться и жить вместе и мне вполне хватает того времени, что я провожу с ним. Посмотреть со стороны – женщина, довольная тем, что есть, которой никого и ничего больше и не нужно.

Теперь же я цеплялась к Рошель как репейник, забрасывала ее вопросами, выпытывала, где живет Джейми. Расспросы сопровождались невротическими заверениями с моей стороны, что все в порядке, он обязательно вернется, неясно только, когда именно.

В те первые недели одно присутствие рядом с ней создавало иллюзию связи с Джейми, хотя говорила Рошель мало. На меня она смотрела так, словно я подцепила какую-то жуткую заразу, которая, как ей представлялось раньше, ни одной из нас не грозила. Играя длинными серьгами из бисера, Рошель сообщила, что не видела его уже довольно давно и не хочет вмешиваться в наши дела. А потом на глаза мне попалась фотография в Фейсбуке – они сидели рядом на вечеринке по случаю чьего-то дня рождения. У каждого по бокалу с вином, перед каждым тарелочка с фланом – все как у цивилизованных, чтоб их перекосило, людей. Рошель меня предала.

Я будто рассталась с собственным телом; голова окунулась в туманное облако, руки и ноги перестали слушаться. Я начала покуривать травку, чего не делала лет пятнадцать, и в библиотеку приходила под кайфом. Работа над книгой застопорилась. Хотелось только одного: прилечь и сунуть в рот или залить в себя что-нибудь сладкое и жирное – шоколадный напиток из «Старбакса», мини-батончик «Херши», жевательную конфету, чипсы тортилья с сырным соусом начос. Кость у меня легкая, тонкая, и с лишним весом проблем не возникало; если где-то и откладывалось что-то, то только на бедрах. В одежде я предпочитала свободные юбки и платья из хлопка и широкие льняные штаны, которые многое скрывали и в которых я выглядела обманчиво миниатюрной, эльфом или пикси. Но так было раньше, а теперь, сняв штаны, я каждый раз обнаруживала на талии полоску от тугого эластичного пояса.

Ни с того ни с сего меня потянуло к рукоделию. Мне определенно требовалось какое-то творческое самовыражение, художественный заказ, но отсутствие ясности мысли не позволяло заняться Сафо. В ближайшем магазине «Сделай сам» я купила пистолет для горячего клея, бусы, иглы и принялась шлепать бусинки на пустые бутылки, превращая их в «вазы». Ходить в библиотеку я вообще перестала. Сказала, что беру недельный отгул для работы над книгой. Другие библиотекари согласились меня прикрыть. Моя квартира напоминала общежитие, объединенное с художественной выставкой. Спать я не ложилась – всю ночь наклеивала бусинки. За первой неделей потянулась вторая. В конце концов я все же притащилась в университет, но от бессонницы не отделалась и на работе пряталась в туалетных комнатах, где отсиживалась на унитазе, закрыв глаза.

А потом все же пришел Джейми.

– Чувствую, что готов встретиться, – сказал он, и мы отправились в наше любимое мексиканское заведение.

После нескольких коктейлей Джейми нашел мою руку под столом, и мы долго смотрели друг другу в глаза. Я уже и не помнила, когда у нас было такое, чтобы мы не отвлекались даже на звонки. После обеда мы сели в его машину. Он по-другому пах, как будто за то время, пока мы не виделись, его вымочили в лакрице. А может, то была кинза. Джейми отвез меня домой и прошел за мной наверх. Я пошла на кухню за водой, а когда вернулась со стаканом, он сидел на софе.

– Иди сюда.

Я подошла и села ему на колено. Поднесла стакан к его губам. Он выпил, поставил стакан на стол и поцеловал меня. А потом раздел, уложил на софу и торопливо разделся сам. Я смотрела на него в темноте. Мы перепихнулись на софе – по-быстрому, беспрестанно целуясь. Я не кончила. Никогда не кончала от траха. Отсутствие инициативы с его стороны всегда служило у нас источником разногласий. Свою часть работы он выполнил с готовностью, но без вдохновения. И пока трахал меня, прижимаясь ртом к моему рту, меня не покидало чувство, что его рот на моей вагине. На ночь Джейми не остался.

Потом позвонила Рошель.

– Девушка, с которой он встречается, занимается наукой. Блондинка.

– Так он с кем-то встречается?

– Думала, ты знаешь.

Звали эту женщину Меган, и она была младше меня на пять лет. Ничего больше Рошель о ней не знала. Наткнулась на них случайно в одном китайском ресторане.

– Можешь узнать что-то?

– Постараюсь.

Мне показалось, она уже устала от моих расспросов. Или даже не столько устала, сколько боится меня. Рошель всегда считала, что мы обе застрахованы от опасного женского безумия: отчаяния и неудовлетворенности. Но теперь и я подхватила эту болезнь в крайней форме, и она видела, что со мной стало. Только что ты в шутку жаловалась, что твой мужчина портит воздух, и вот уже готова убить ради того, чтобы вернуть те самые пуки. А не заразен ли недуг? Не подцепит ли она его от меня? Не угрожает ли опасность ее благополучию и покою? В надежде на информацию я отправила ей три сообщения, а в ответ получила одно:

оч.занята

Меня так и тянуло выразить ей свое недовольство, сказать, что она бросила меня и предала, что единственная причина, позволяющая ей сохранять уверенность в себе, это слишком большая инерция в ее отношениях, из-за которой муж и не уходит от нее. Я хотела сказать, что это не причина, чтобы чувствовать себя уверенной и уж тем более гордиться собой. Но отправлять ее на полный карантин мне не хотелось. Она еще могла пригодиться.

Так что я прописала собственный сценарий. Меган была не просто ученой и именитым, отмеченным наградами геологом. Они вместе ходили в походы и обсуждали проблемы воспроизводства кактусов. Они трахались на камнях. Нет ничего прекраснее секса, которым твой бывший занимается с новой любовницей. Нет ничего более магического, полного ахов и охов. Я же между тем пребывала в Шоколандии и сохранять спокойствие и не подавать виду уже не могла. Однажды вечером я припарковалась напротив его дома и сидела за рулем, пока не увидела, как он подъезжает и выходит из машины. Джейми был один. Я подождала, пока в окнах загорится свет, и только потом вышла.

Идя по подъездной дорожке, я заметила, что впервые за много лет ощущаю волнительный трепет. Может быть, чтобы на дорожке к дому твоего партнера в животе у тебя проснулись бабочки, требуется именно это? Ученая блондинка по имени Меган.

Я позвонила в звонок. Он подошел через минуту и, не спрашивая кто, открыл дверь.

– Люси.

Гнев, полыхнув в груди, охватил меня всю.

– Пошел в задницу, козел хренов! – выпалила я и врезала ему по физиономии.

Я никого раньше не била. И ничего такого не планировала. У меня вообще не было никакого плана. Мы оба были шокированы. Я не знала, что сказать. Из носа у него выползли две капельки крови и, сорвавшись с губы, шлепнулись на пол.

Он поднес руки к лицу.

– Сука.

– Джейми, – сказала я, – подожди, дай посмотреть. Дай мне посмотреть.

– Уйди. Просто уйди!

Он захлопнул дверь. Я повернулась на каблуках и, чувствуя себя препаршиво, пошла через улицу к машине.

В тот же вечер ко мне явился полицейский, которому поручили расследовать происшествие. Вероятно, Меган позвонила в полицию из больницы или заставила Джейми сделать это. Оказалось, я сломала ему нос. Коп сообщил, что пара не станет выдвигать обвинения, если я соглашусь пройти курс терапии. Пара? Они уже принимали решения как одно целое?

– Какая она? – спросила я.

– Э… – начал он.

– Просто скажите: лучше, чем я?

– Мэм, я буду настоятельно рекомендовать, чтобы вы получили квалифицированную помощь по вопросу управления гневом. На первый раз мы ограничимся предупреждением. Но если бы пара не была столь великодушна, вам уже сейчас грозило бы серьезное обвинение в нанесении побоев.

– Побоев! Я что, похожа на бандита?

Коп промолчал.

– Можете сказать мне кое-что? Если не принимать в расчет сломанный нос, они показались вам счастливыми?

5

Депрессия всегда представлялась мне чем-то бесформенным. Когда она проявляется ощущением пустоты, в нее можно что-то внести – «Трех мушкетеров», прогулку, – чтобы придать новую, более приемлемую форму. По крайней мере, какую-то форму можно создать внутри или вокруг нее. Но здесь было что-то новое, как густой липкий осадок. Оно имело собственную форму. Его было невозможно упрятать. Это был ужас. Что именно внушало мне ужас, я сказать не могла, но оно взгромоздилось на меня. Все другие формы поглощались им. Я лишилась сна. Был ли причиной всему Джейми? Возможно ли, что человек, так сильно действовавший мне на нервы, возымел надо мной такую власть?

Я попросила доктора выписать мне снотворное. Лекарство помогало засыпать. Но утром это вязкое и клейкое снова было на месте, поджидало меня. Я уже увязла в нем, и оно становилось все гуще и плотнее. Однажды вечером я выпила сразу девять таблеток. Не покончить с собой мне хотелось, но исчезнуть. Уснуть и переместиться в эфир, в другой мир. Но такое перемещение означало бы смерть, а следовательно, было попыткой самоубийства? Однако я также чувствовала, что боюсь смерти или, по крайней мере, боюсь умереть. Нет ли чего-то такого, что и не смерть, но и не здесь?

Я проснулась через четырнадцать часов. Голодная. Пончики! Мне жутко хотелось пончиков. Еще дурная после таблеток, я села в машину, и… все остальное смешалось в неясное пятно. Должно быть, отрубилась. Помню только, что очнулась на дороге: машина стоит на шоссе, я в ночнушке, пончики – с желе, в пудре, с кремом – рассыпались по всем сиденьям. Позади меня гудели машины, но я никак не могла сообразить, что нужно делать, да так и уснула за рулем посредине дороги.

Через какое-то время меня разбудили. С правой стороны, там, где пассажирская дверца, стоял, наклонившись к окну, полицейский в форме. Он спросил, могу ли я выйти из машины. Я кое-как выбралась. Помню, в голове еще ворочалась тупая шутка про полицейских и пончики. Потом до меня дошло: а ведь коп тот самый, что приходил ко мне домой насчет разбитого носа Джейми.

– Привет, – сказала я.

Он проверил меня на алкоголь. Показатели были нормальные. Поискал в салоне наркотики – не нашел.

– Вообще-то, я болею. Сначала с парнем порвала, теперь вот какой-то грипп. Отправилась за пончиками – сахара не хватало – и, должно быть, потеряла сознание. Уверяю, если вы отпустите меня домой, я буду в порядке.

– Разрешить вам вести машину в таком состоянии я не могу. Вас может кто-нибудь отвезти?

Джейми? Раньше моим контактом на всякий непредвиденный случай был он. Но теперь я не хотела, чтобы он думал, будто мне что-то нужно от него. Нет уж, пусть думает, что у меня все офигительно прекрасно. Но как же на самом деле было тошно. И страшно. А если это мой второй страйк? Отправят ли меня в тюрьму? Я хотела только одного: чтобы меня оставили в покое. Если бы не полицейский, я бы съехала на обочину, немного отдохнула и пришла в себя. Так не хотелось попасться кому-то на глаза в одной ночнушке.

– Можете позвонить моей сестре.

Я дала ему номер моей сестры Анники, но не сказала, что она живет в Калифорнии. Он оставил ей голосовое сообщение: мол, мне стало плохо на дороге и не могла бы она приехать и забрать меня.

Будет Аннике над чем поломать голову.

– Мы можем позвонить кому-то еще? – спросил полицейский.

– Я буду в порядке. Правда. Мне уже лучше.

– Придется попросить вас проехать в ближайший переулок и припарковаться. Потом соберите пончики, и я отвезу вас домой.

– Вот и отлично. Вы же знаете, где я живу.

6

– Тебе надо убираться оттуда к чертовой матери, – сказала Анника. – Не знаю, что там за инцидент с пончиками, но что-то определенно не так.

– У меня все хорошо.

– Послушай. Мы со Стивом уезжаем из города на все лето. Сначала в Прованс – на конференцию по йоге, потом на две недели в Будапешт, еще месяц в Риме и на еще одну конференцию. И да, на фестиваль «Burning Man» с одним из стартапов Стива. Нам нужен кто-нибудь, кто присматривал бы за домом и Домиником. Заботился о нем, давал лекарства. Прилетай сюда. Проведешь здесь лето. Вылезай из этой своей пустыни. Для тебя это аюрведический кошмар.

– Не знаю, смогу ли я позволить себе отпуск в целое лето. – Обычно я выполняла какую-то библиотечную работу, даже когда занятий не было.

– Сможешь. Что с теми деньгами, которые оставил тебе папа?

Вообще-то, Анника – моя сводная сестра и на девять лет меня старше. У нас один отец. Умер он во сне в восемьдесят шесть лет, оставив каждой из нас по 20 тысяч долларов.

– Потратила на экстрасенсов. Остальное отложено на случай, если умру в одиночестве. На кремацию.

– Я заплачу за твою кремацию. И оплачу твое проживание здесь. Хочу, чтобы ты позаботилась о себе. Поешь здоровой пищи, походи в спа – ну и все прочее. Забудь о Джейми. Выброси его из головы. Знаю, он – корень всех зол, хотя ты этого и не признаешь. Ты всегда теряла голову из-за мужчин. Думаешь, я не помню, что было, когда тебя в средней школе бортанул тот поэт? Папа нашел тебя в подвале, голую, со столовым ножом.

– Нож был для масла. Я пыталась открыть банку с ореховой пастой. Гуляла.

– Неважно. Я разговаривала с полицейским. Ты сломала Джейми нос? Тебя хотят направить на терапию, и я собираюсь это устроить. Определить в группу. Спрошу у своего парня, знает ли он что-то приличное. Тебе нужно быть с женщинами, а не с мужчинами. Тебе нужно заняться делом.

– В группу? Анника, нет, только не…

– Хорошо, значит, решено. Ты приезжаешь сюда четвертого июня и остаешься до десятого сентября. Перед фестивалем я на неделю вернусь, тогда и потусуемся. И я заплачу тебе вдвое больше, чем ты получаешь в библиотеке, за Доминика. В любом случае мне пришлось бы кому-то платить.

– Ни в какую группу я не пойду. И никаких денег у тебя не возьму. Но, может быть, выбраться смогу. Надо договориться с библиотекой.

– Хочешь, чтобы тебе предъявили обвинение? Если нет, то пойдешь на терапию. И конечно, я тебе заплачу, так что все, хватит.

Больше я возражать не стала. Деньги мне были нужны, и у Анники они водились. В большом количестве. Тонны денег. В конце 90-х она занялась йогой, приобрела студию-мастерскую в Санта-Монике и разработала линию по производству ковриков из бамбука. Потом коврики появились в «Yoga Journal», где на трех страницах рассказывалось об их биоразлагаемых качествах и прекрасной текстуре для асан. Через два дня ей позвонили. Из «Hain Celestial». Они хотели купить патент. Потом позвонили из «Native Foods». Последовала небольшая война предложений, в результате которой верх взяла «Hain Celestial», купившая патент за 3,1 миллиона долларов. Эти деньги Анника потратила на участие в техноинновационных конференциях во времена первого доткомовского пузыря. Тогда же она познакомилась со Стивом, еврейским хиппи-инвестором, обосновавшимся в Силиконовой долине. Анника пристрастила парня к комбуче, научила (как бы) расслабляться, и в итоге они поженились в Сономе. Через какое-то время моя сестра перетащила его в Венис-Бич и, воспользовавшись его деньгами, купила гигантский дом в виде куба из стекла и металла на Оушен-фронт. Примерно в то же время у них появился Доминик, чистокровный фоксхаунд, заменивший им ребенка. Анника уже давным-давно не практиковала ни аштанга-, ни виньяса-йогу – только хатха- и восстановительную – и сильно располнела. Стиву нравилась ее задница, которую он постоянно тискал. Еще он пытался, беря пример с Кенни Джи, отрастить длинные волосы и мимоходом успевал управлять инвестиционной фирмой с офисами в Сенчури-сити. На работу Стив ходил в льняных шортах. Вместе они посещали хиппи-синагогу в Малибу и были счастливы.

Теперь их раздражала очередная, новейшая волна джентрификации, которую агенты по недвижимости уже назвали «Силикон-бич» и которая захватывала весь Венис. Новые яппи, сияющие и упитанные, напоминали юные упругие задницы. Одежда, продававшаяся на Эббот-Кинни и Мейн-стрит, сохраняла отголоски бохо, но стоила теперь тысячи долларов и предназначалась для богатых хиппи. Аннику это беспокоило не так сильно, как наступление сетевых магазинов, бездушных и предлагающих вещи более качественные.

– Здесь будет один сплошной молл для милф, – говорила она. – Скоро это будет тот же Феникс.

Но стать похожим на Феникс Венису не грозило – из-за бомжей. Феникс никогда бы не допустил существования такого шумного комьюнити бомжей. Их всех отправляли в Лос-Анджелес. Если вы бездомный и не живете в Венисе, значит, делаете что-то не так. Венис принимал всех. Они заняли лужайки между пляжем и Оушен-фронт, раскинув под солнцем палаточные лагеря. Мет и героин были здесь в избытке, как и бродящие в наркотическом ступоре молодые люди, босые, в армейских обносках, грязные. Хватало и других, пробывших здесь дольше, закореневших, будто грязь въелась намертво в кожу, воняющих мочой, дерущихся с безумными джанки. Они устраивали шумные разборки, держались за руки и разговаривали сами с собой. Вечерами они уходили с пляжа на Третью улицу, разбивали палаточный городок на два квартала, а утром уходили, оставив мусор, дерьмо и спальные мешки. Их никто не тревожил.

Когда я приехала туда в первый раз, Венис показался мне странным: столько миллионеров, а живут среди бездельников и бездомных. Если человек приехал сюда в последние десять лет, значит, он либо владелец дома за миллион долларов, либо спит на тротуаре перед одним из таких домов. Тот приезд обернулся катастрофой. Виделись мы с сестрой редко, хотя я много лет обещала выбраться на побережье. Мне никак не удавалось совместить наши с Джейми графики и вообще заинтересовать его поездкой, а ехать одной – сближаться и откровенничать – без него в качестве буфера было боязно. Я не хотела, чтобы меня рассматривали вблизи, не хотела и сама присматриваться к себе.

– Приезжай сама, – всегда говорила Анника. – До него мне дела нет, я тебя хочу увидеть.

Легко так говорить, наслаждаясь комфортом сожительства. Ее независимость, настоящая, неподдельная в некие далекие времена, была теперь перформансом. Как она могла осуждать меня за нежелание приезжать без Джейми, если Стив таскался за ее задницей, как верный шерпа? Что сестра осуждает меня, я чувствовала, даже если на самом деле она и не осуждала. Вот так наша встреча и откладывалась из года в год. Потом случилось так, что Джейми собрался снимать в Джошуа-Три, и мы решили, что я отправлюсь в Венис ближе к концу поездки, а он встретит меня там на эйрстриме.

В день вылета я так нервничала, что в самолете напилась. Не знаю, уловили ли запашок Анника или Стив, но посматривал он на меня как-то странно. Я сидела на заднем сиденье их машины и смотрела, как он заботливо и бережно растирает ей шею, когда зазвонил телефон. Джейми сообщил, что съемки продлили и приехать не получится. Я разговаривала с ним спокойно и старалась не дать воли гневу. Не хотела, чтобы Анника – и уж тем более Стив – увидела, что во мне вообще есть этот самый гнев. Думала, что если одурачу их, то, может быть, и перестану чувствовать его в себе. Но в тот вечер я так набралась белого вина, что обблевала всю гостевую постель. А еще, хотя и не помнила этого потом, говорила Стиву о самоубийстве. Не грозила, что покончу с собой, но просто обсуждала достоинства этой меры как практического средства решения жизненных проблем.

Потом я вела себя хорошо. Пользовалась бродягами для триангуляции, разговаривала с ними, давала им деньги. Думала, что на их фоне и сама смотрюсь не так уж плохо. Даже придумала игру – «миллионер или бомж», – смысл которой заключался в том, чтобы угадать в растрепанном нищеброде представителя богемы. Стив, которому я предлагала делать ставки, наверно, обиделся. Потом Анника продолжала меня приглашать, особенно после того, как у них появился Доминик, но я всегда говорила одно и то же: «скоро». Посмотреть мой мир я сестру не звала.

Теперь именно бездомные бродяги, особенно сбежавшие сюда подростки, не давали Венису окончательно превратиться в тотальный Гугл-кампус – по крайней мере, пока. Они оставляли граффити на пальмах и обеспечивали наркотрафик. Меня тянуло к ним, особенно к тем, кто помоложе. Как у них получается ничего не замечать. Как они это делают. Пальмы на ухоженных газонах вгоняли меня в уныние. Но на фоне заходящего солнца они выглядели сексуальными.

– Трахните меня, – сказала я пальмам.

Бывая на Эббот-Кинни, этой длинной улице яппи, полной современных магазинов из светлого дерева и металла и пересекающей Венис по диагонали, я чувствовала себя неуютно и ощущала больше родства с бездомными. Здесь было столько красивых женщин: двадцатилетки с длинными волосами «омбре» в изящных платьях в стиле «бохо», француженки-минималистки в черной коже и ангулярных украшениях и даже модели, из-за которых я не могла без отвращения смотреть на свои покрытые пушком ноги. Брить их я перестала после разрыва с Джейми. Мои от природы вьющиеся волосы огрубели благодаря вторжению седины. Я больше не пользовалась хной. Творожок на бедрах выступал над тощими ножками. Но меня это все уже нисколько не трогало.

Глядя на этих красоток, я думала: а что, если, пока я здесь, заделаться по-настоящему сексуальной? Что, если снова стать собой прежней или кем-то совершенно другим? Может быть, когда я вернусь домой, Джейми снова меня захочет?

Что для этого сделать? Покрасить волосы в золотисто-каштановый? Вернуться к помаде? Поработать над вагиной? Я всегда склонялась к тому, чтобы быть естественной, и полагала, что ученая Меган вряд ли тратится на эксплуатационные расходы, но как, оставаясь естественной, не перебрать? Я стала такой натуральной, что натурально умерла.

7

Пробыв в Венисе несколько дней, я отправилась на первый сеанс групповой терапии: в особую группу для женщин с депрессией и проблемами в сексе и любви. Кроме меня и терапевта, в группе было еще четверо, но все они спутались в многоголовую гидру отчаяния.

Наша терапевт и лидер Джудит определенно была не замужем. Держа в руках – без единого кольца на пальцах – керамическую чашку дымящегося зеленого чая, она периодически издавала долгие и глубокие звуки «м-м-м» и «а-а-а». Время от времени она спрашивала, какое чувство вызывает у нас то ли иное событие. Все называли ее «Доктор Джуд». Еще она коллекционировала разные штучки, и офис заполняли всевозможные безделушки: статуэтки Будды, фигурка Фрейда, лакричные пастилки, воздушные растения, старый торговый автомат с жевательными шариками, карты ангелов, таблички с надписями вроде «Что бы ты попытался сделать, если бы знал, что у тебя получится?» или «Доверься себе! Ты знаешь больше, чем думаешь!». Понятно, что никто из нас себе не доверял, иначе нас бы там не было.

Увы, наш бесстрашный терапевт была безнадежно одинока и пыталась примириться с этим. Был ли у нее хотя бы бойфренд? Как она могла вести группу с проблемами в сексе и любви? Кому нужен совет от одинокой женщины, убедившей себя, что она счастлива за счет купленных в магазине и наклеенных на стены табличек с высказываниями? И вообще, что она за доктор? Никаких ученых степеней рядом с ее именем я не увидела. Доктор любви? С желтоватыми зубами и прической в стиле Дороти Хэмилл. Желтые зубы, как мне представлялось, означали, что она приняла себя такой, какая есть, и уже не предполагала ради кого-то меняться. Ее позитивность перед лицом бездны странным образом заинтриговала меня, как может заинтриговать антрополога встреча с новой, только что открытой культурой. Но когда она, пытаясь сказать, что мы можем быть только самими собой, процитировала Э. Э. Каммингса, я решила, что ей недостает ума. К тому же Доктор Джуд слишком часто повторяла выражение радикальное принятие. Я совсем не хотела радикально что-либо принимать. Я хотела, чтобы по возвращении в Феникс все стало радикально по-другому. Мне не нравилась Доктор Джуд. Но в сравнении с той катастрофой, которую являла собой остальная группа, она выглядела победителем.

Самую младшую в группе звали Эмбер. С виду лет двадцать пять – двадцать шесть, телосложение борца, треники в собачьей шерсти. В группе Эмбер находилась дольше всех и в персональном росте достигла наибольшего прогресса. О чем не преминула нас оповестить. Про себя я звала ее Куриной Лошадью – из-за вытянутой, как у лошади, головы, носа, напоминающего птичий клюв, и больших и розовых, как куриный гребешок, десен. Доказывая, как мы все не правы, Эмбер заводилась по-настоящему.

Доктор Джуд всячески побуждала ее снова встречаться с мужчинами, но вместо этого Эмбер сосредоточилась на сомнительных взаимодействиях с людьми вообще.

– Мой босс эмоционально абьюзивный, – заявила она. – Он меня виктимизирует.

– Расскажешь подробнее? – спросила Доктор Джуд.

– Это трудно объяснить, просто у меня такое чувство. И потом, как жертва, я не должна ничего объяснять.

– Понятно.

– Это моя правда. И я боюсь донести ее до его начальства, потому что однажды так уже было. Мой прошлый босс тоже был абьюзер. Когда я рассказала об этом, все ополчились против меня, начали на меня давить, как будто я дурочка какая-то.

Дома Куриная Лошадь оказалась примерно в такой же ситуации. Судя по всему, она настучала домоправительнице на соседей, слушающих допоздна громкую музыку. На протяжении двух недель она каждый день оставляла ей голосовые сообщения и каждый вечер стучала соседям в дверь и кричала, что шуметь в девять часов непозволительно. Теперь домоправительница обвиняла Эмбер в том, что из-за нее в стене здания появилась трещина, и пыталась выселить за харассмент, что было несправедливо, поскольку это ее регулярно изводили громкой музыкой. Такова была другая ее правда.

Я так и не поняла толком, из-за чего Куриную Лошадь определили на терапию, узнала только, что в деле фигурировали женатый мужчина и запретительный судебный приказ. Интересно, не сломала ли и она кому-то нос? Такая вполне могла бы и дом поджечь.

Рядом с Куриной Лошадью сидела Сара, остро реагировавшая не только на мужчин, но и на свет, чистящие вещества, плесень, пыльцу, глютен, молочные продукты и сахар. Она страдала от фибромиалгии, хронической мигрени и гипогликемии и единственная из нас всех имела особое разрешение есть во время сеанса, благодаря чему, по ее словам, воспринимала комнату для занятий как «безопасное пространство». За девяносто минут Сара поглотила два банана, нектарин, один сушеный инжир, большую упаковку изюма и два литра воды. Мне это действовало на нервы.

Из того, что я услышала, следовало, что Сара влюбилась в парня по имени Стэн, проводившего какие-то исследования в больнице, где она проработала к тому времени более двенадцати лет. Ничего не имея против секса с ней, Стэн упорно не желал связывать себя какими-либо отношениями. Опомнившись в один прекрасный день – пятьдесят один год, ни мужа, ни детей, – она решила, что с нее хватит, вступила в группу и начала программу детокса от Стэна.

Был ли Джейми таким же Стэном? Хуже того, была ли я Сарой? В отличие от бывшего Эмбер, Стэн не был женат, но при этом оставался «недоступным». Это слово за время сеанса произнесли все женщины – порознь и вместе, хором. Доступная женщина и недоступный мужчина – вот ситуация. Но каждая из них каким-то образом убедила себя, что она тоже эмоционально недоступна. Поощряемые Доктором Джуд, они пришли к осознанию того, что их выбор недоступных мужчин на самом деле отражает недоступность в них самих. Да. На мой же взгляд, все они были чертовски доступны.

Пытаясь освободиться от Стэна, Сара на девяносто дней порвала все контакты с ним. Когда я пришла, она была на сорок третьем дне и уверяла, что у нее все прекрасно и что она совсем даже о нем не думает.

– Думаю о себе. Сегодня пойду учиться танцевать сальсу.

Сальса – это поцелуй смерти, верный знак того, что дела у женщины совсем плохи. Кто танцует сальсу? Сальса – последняя остановка экспресса-самоубийцы. Хотела Сара признаться себе в этом или нет, она была обречена сойти с рельсов.

Но, возможно, хуже всего в Саре были ее ноги. Она носила страшные белые «спортивные сандалии», которые снимала, как только садилась. Ножки у нее были маленькие, но покрытые коростой, а один ноготь совсем желтый. На протяжении всего сеанса Сара демонстрировала разнообразные виды массажа: поглаживание, растирание, растягивание, а еще ковырялась между пальцами и почесывала мозоли. Какая роскошь думать, что твои ноги заслуживают массажа на глазах у посторонних, и заниматься этим с ленивым равнодушием! Просто поразительно, как можно быть настолько безразличным к другим людям и совершенно не принимать в расчет, что они могут подумать. В какой-то момент я даже заподозрила, что ноги у нее вовсе не болят, а ей просто нравится их гладить. Или она нарочно пытается вывести нас из себя? Тогда же я дала себе зарок: никогда не прикасаться к ее руке и ничего у нее не брать. Не знаю почему, но все это жутко меня разозлило. Какая несправедливость по отношению к остальным! Может быть, привлечь общее внимание к ее поведению? Поставить группу в известность, что из-за нее я не ощущаю эту комнату как «безопасное пространство». Потребовать введения какого-то правила касательно обуви. Но, может быть, мы обе – фрики? Она – по части массажа, я – по части беспокойства из-за пустяков?

Как я оказалась среди таких лузеров? Я терпеть не могла те слова, что были у них в ходу: внутренний ребенок, самопомощь, близость, себялюбие. Могла ли жизнь быть к нам еще мягче? С нами только и делали, что нянчились. Что сделала со мной Анника? Хотела ли я облегчить свои страдания? Несомненно. Но извините, учиться любить себя здесь у меня не было ни малейшего желания. Создавалось впечатление, что все они соревновались друг с дружкой в стремлении увидеть, кто самый вульгарный, но при этом себя любили больше всего. Неужели вот это и означает любить себя? Быть отвратительным?

Соседкой Сары с другой стороны была Брианна, уроженка Лос-Анджелеса, слегка за пятьдесят, но закачавшая себе в щеки столько дряни, что она уже не существовала в нашем временном измерении. Лицо Брианны, вместо того чтобы стареть, растягивалось и раздувалось: пухлые рыбьи губы, лоснящаяся, натянутая до предела кожа щек, с трудом удерживающая наполнитель. После неудачной попытки улучшить нос одна ноздря раздалась вширь, тогда как другая сморщилась, приобретя треугольную форму. К тому же на лице, шее и груди у нее выступила мелкая сыпь, а кожа в результате проводимых манипуляций настолько истончилась, что на щеках проступили капилляры.

Укрывшись широкополой шляпой, из-под которой свисали две длинные черные, как у куклы, косички, Брианна сообщила, что ни с кем не встречалась и обходилась без секса со времени рождения сына пятнадцать лет назад. Насколько мне удалось понять, отец ее сына иногда появлялся и даже, может быть, проявлял к ней некоторый интерес, но свои отношения они так и не оформили. Обычно они неплохо ладили, но перестали общаться после неприятного инцидента с попыткой массажа шеи, и теперь мужчина был объявлен персоной нон-грата.

С одобрения Доктора Джуд весь последний год Брианна искала мужчин в сети, отдав предпочтение двум сайтам: Match.com и Millionaire Match. Однако и на одном, и на другом у нее возникали определенные затруднения: мужчины постоянно исчезали. Она находила подходящую кандидатуру, вела несколько недель переписку, а потом он вдруг пропадал. Лишь в одном случае избранник не исчез и даже попросил о свидании, но потом ни с того ни с сего проникся к ней необъяснимым отвращением. Однако в большинстве случаев они просто сбегали.

Последнее исчезновение было связано с человеком, представлявшимся отставным военным пилотом. Брианне это понравилось, ей вообще нравились военные, и он показался ей довольно симпатичным. Две недели бывший летун ежедневно слал сообщения – ни одного грубого слова, никаких фотографий пениса. Потом она спросила, не хотел бы он встретиться лично, и тут его как отрезало. Он даже удалил аккаунт.

– Если из-за меня, то пусть из-за меня. А если нет, то нет, – негромко сказала Брианна, поправляя лямку платья-бэбидолл. Еще она носила гольфы и туфли с ремешком. – У меня полнокровная жизнь. Очень полнокровная. И я, признаться, даже не уверена, хочу ли впускать в нее кого-то еще.

Тут Брианна вздохнула.

Из всей компании мне нравилась одна только Клэр. Британка, грубоватая и раздражительная, с длинными огненно-рыжими завитушками. Любимым выражением, которое она то и дело повторяла, было: «На хрен эту чушь». Мужа она бросила два года назад, после того как познакомилась в баре с парнем помоложе и поняла, по ее собственному выражению, что двенадцать лет не пробовала настоящего члена. Новый знакомый с удовольствием ее трахал, но к уходу от мужа не подталкивал. Ей самой пришло в голову, что они станут жить вместе. Неразбериха продолжалась шесть месяцев, они то сходились, то расходились, пока однажды в «Café Gratitude» она не запустила в него тарелкой с лапшой из бурых водорослей под соусом песто и не порвала полностью и окончательно. После девяти лет трезвой и беспорочной жизни Клэр в какой-то момент испугалась, что сорвется. Однако совсем недавно случился эпизод, больно ее задевший и разозливший. Обидчика звали Брэд, и, судя по описанию, тип был еще тот – лысый, в бейсболке, под судом, – но Клэр прониклась к нему теплыми чувствами. Они даже начали по-человечески сближаться через разговоры о смерти его матери, а потом он взял и растворился без следа. Она не стала пить, но поддалась депрессии и немного сбилась с пути.

– Сплавила подруге детей, сняла номер в отеле, чтоб никто не мешал и чтоб оторваться по-тихому. Но потом испугалась, что покончу с собой. Не знала, что делать, и в конце концов вернулась в этот чертов дурдом.

В отличие от Брианны и Куриной Лошади, Клэр получила строгие инструкции ни с кем не встречаться, пока не поработает над собой. Навалили, как она выразилась, кучу дерьма.

– Тебе, Люси, я бы рекомендовала то же самое, – сказала Доктор Джуд. – Никаких свиданий, никакого секса, никаких контактов с Джейми на следующие девяносто дней. По всей вероятности, тебя ждет период абстиненции – возможно, он уже начался, – но в конце ты поймешь, что оно того стоило.

– Абстиненция?

– Да. Ты отвыкаешь от него, от всего прежнего образа жизни. Жизни, определяемой преследованием других, чтобы считать себя полноценной.

– И в чем выражается абстиненция?

– Люди, пережившие это, говорят о симптомах депрессии, отчаяния, бессонницы, ощущения пустоты.

– О, все то же, что и в жизни.

– Могут быть и другие симптомы: тошнота, беспокойство, абсурдные мысли и даже когнитивные расстройства.

– Отлично, буду ждать с нетерпением.

– И еще одно. Ты упомянула, что тратила деньги на экстрасенсов, медиумов, астрологов, любовные зелья. Настоятельно прошу прекратить это, поскольку такого рода увлечения лишь мешают тебе сблизиться с самой собой. А это и есть подлинное сокровище.

– Ага, – сказала я. – Жду не дождусь.

8

Лишь в одном месте на Эббот-Кинни я находила утешение и покой – в книжном магазине «Mystic Journeys». Посмотрев однажды на витрину, я увидела выложенные рядами розовые кристаллы кварца. Гугл подсказал, что розовый кварц приносит любовь. И вообще, как оказалось, большинство кристаллов дают человеку то, чего он хочет. Будь так на самом деле, в мире уже не осталось бы никаких проблем. Все получили бы желаемое, воцарилась бы тишь да блажь, или, по крайней мере, все продавцы кристаллов были бы богаты, знамениты и любимы. И, наверно, никто бы уже не продавал больше кристаллы, потому что они стали бы никому не нужны. И все равно мне хотелось верить, что магия существует, несмотря ни на что. Пришлось войти.

Настоящим хиппи я не была, но, поскольку росла с Анникой, усвоила вибрации Нью-Эйджа. Она еще в колледже стала фанаткой «Grateful Dead», следила за их выступлениями, ездила за ними и присылала мне разные мелочи, купленные на парковках: благовония «Nag Champa», малахитовую подвеску-маятник, талисман из синего стекла – от сглаза. В моей жизни старшая сестра была чем-то вроде тотемной фигуры матери – моя мама умерла, когда мне только исполнилось одиннадцать, – пусть и далекой, так что культура Нью-Эйджа всегда влияла на меня положительно. Вот почему в этом магазинчике с его шкафчиками и полочками, заполненными кристаллами и минералами – аметистом, розовым кварцем, дымчатым топазом, пиритом, ониксом, апофиллитом, каменной солью, – магия определенно казалась чем-то реальным. Внутри пахло сандаловым деревом и янтарем. Путь к просветлению предлагали восточные тексты: Бхагават-Гита, Йога-сутры Патанджали. Исцеление обещали свечи с ароматом белого жасмина, защиту – черные вотивы. Капиталистическая магия.

Безделушек с мотивами Нью-Эйджа у меня накопилось немало, и я знала, что едва ли не каждая покупка уже через несколько дней становится хламом. Но когда покупаешь камни, пересматривая внимательно и отмечая их значение, где-то в глубине души всегда теплится надежда, что это вот и есть поворотный пункт. Весь кайф в быстроте покупки, в таящемся в ней потенциале. Магазин предлагал надежду, а надежда – это то, что отделяло меня от унылой равнины моей прочей жизни. Она – ворота, спасавшие меня от поглощения.

Я посмотрела на рекламные листки всевозможных целителей. Одни предлагали гадание по числам, другие по картам Таро, третьи – рейки, четвертые чистили чакры. Я могла бы просидеть там весь день, вникая в предсказания судьбы, пока кто-нибудь не предложил бы то, что мне хотелось услышать, – что я снова буду с Джейми, что он вернется ко мне, – и быстренько отвернулась. Взглянула на кристаллы. Я бы с удовольствием купила розовый кварц, здоровенные куски кварца стоимостью в сотни и сотни долларов. Я бы очертила круг, встала в центре, провела какой-нибудь дерьмовый ритуал с розовыми лепестками, запалила свечи с ароматами ванили, гардении и земляники для привлечения любви. Но вместо всего этого лишь купила искрящийся кусочек аметиста бледно-лавандового цвета, приносящий, как там было сказано, покой и стабильность.

На столе лежали магические свечи: красные – для любви и страсти, зеленые – для денег. Я прошла мимо любовных свечей и выбрала одну яичного цвета – для очищения и перемен. Может, взять и просто сжечь прошлый год.

Дома я съела пад-тай, выпила белого вина, покормила Доминика и дала ему лекарство. До него я совсем ничего не знала о собаках – как и что с ними делать, – но он терпел меня, и вскоре я научилась трогать его и ласкать. Голова у пса была коричневая с двумя белыми пятнами: полосой посередине лба, которую я поглаживала одним пальцем и называла ангельской меткой, и звездочкой на задней стороне шеи с указательной стрелкой, словно говорившей: почеши здесь. Дотянуться до этого места лапой он не мог и, когда я чесала его там, быстро засыпал. Мы играли с ним в игру: он смотрел на меня нежно, стараясь держать глаза открытыми, веки постепенно тяжелели, потом прыгали вверх и снова тяжелели, тяжелели, пока не опускались; глаза закрывались, оставались только два стежка с короткими ресничками.

Когда Доминик перекатывался на спину, белым брюшком вверх, это означало, что пришло время почесать живот. Иногда я впадала в раж и терла так, словно полирую машину, а он забавно махал лапами в воздухе, щетинился, высовывал язык и пыхтел. А иногда я тыкалась носом в какое-нибудь мягкое местечко и вдыхала его запах, немного напоминавший запах теплого жареного цыпленка.

Больше всего мне нравилось чмокать его в серединку больших вислых ушей. Было видно, что Доминику это не нравится, но он шел на жертву и позволял мне тереться лицом об эти восхитительные замшевые блинчики.

Другим моим любимым местечком был изгиб его шеи, под челюстью, где кожа собрана в мягкие складки. По какой-то причине – возможно, из-за ошейника или по старости – шерсть там выпала, и осталась только нежная, как у ребенка, кожа. Я совала туда голову и, наверно, могла бы прожить так всю жизнь.

После обеда я взяла купленную свечу и, потирая ее пальцами, произнесла короткую молитву о счастье, обратившись к богам, в которых, наверно, не верила и которые вряд ли существовали. Казалось, молитва говорит за меня.

– Боги, пожалуйста, помогите мне стать счастливой. Позвольте мне исполнить волю Вселенной и дайте сил исполнить ее, какой бы она ни была. Я знаю очень мало. И то, что я знаю, ведет меня к опасному желанию. Я не просила появиться на свет. Не просила жить. Но теперь я здесь, так, может быть, вы хотя бы попробуете помочь мне порадоваться жизни?

Я чувствовала, что просить об этом глупо. Может быть, человеку нельзя просить так много? Разве кто-то где-то сказал, что жизнь – для радости, а не для страданий? Может быть, смысл как раз в страдании? Но я не хотела больше страдать. Не могла больше это выносить. Я понимала это ясно. Потому-то и пыталась быть счастливой, даже если это означало еще больше страданий. Горела свеча. Сжимая в руке аметист, я сидела на веранде и в какой-то момент ощутила такую близость к себе самой, какой не чувствовала со времени еще до Джейми. Я заплакала. Доминик заворчал, потом оперся лапами о мои колени и принялся слизывать слезы с моего лица. Он слизывал слезы, потому что ему нравился их вкус. Точно так же ему нравился вкус пота. Но мне было приятнее думать, что он облизывает меня из любви. Я так это и чувствовала. Может, та дурацкая терапия все же работала. Может, это и была любовь к себе. Я не знала, да и какая разница? Грязные, депрессивные истечения прекратились, и само наступившее затишье наполнилось благоуханным ароматом, как будто депрессия каким-то неведомым образом обратилась в нечто прелестное.

Я посмотрела на океан. Посмотрела так, словно не замечала его раньше или не хотела видеть. Я страшилась его неукротимой двойственности, такой могучей и аморфной, как сама депрессия. Ему не было до меня никакого дела. Он мог проглотить меня и даже не заметить.

Но сейчас я видела каждую отдельную волну, одну за другой, и ощущала их ритм в биении сердца. В лунном свете они мерцали и расплескивались. Может быть, океан наконец-то приветствовал и ободрял меня? Может быть, мы все же были на одной стороне и состояли из одних и тех же элементов, прежде всего воды, а еще тайны. Океан поглощал вещи – корабли, людей, – но не искал удовлетворения вне себя. Он мог принять то, что касалось его поверхности, но мог и отвергнуть. В его глубинах уже жил целый мир неведомо чего. Он был самодостаточен. Такой же должна быть и я. Интересно, а что есть во мне?

9

Говорят, иногда хорошее самочувствие случается, когда ты ближе всего к суициду. Может быть, когда все уже решено, тебе вдруг становится легче. Не думаю, что поэтому я в тот вечер отправилась прогуляться по берегу. Вряд ли я планировала напиться и броситься в океан или хотела погибнуть от руки незнакомца. Я знала, что такие прогулки в полночь опасны, и после десяти или одиннадцати редко гуляла даже по тротуару. Наверно, ощутив связь с самой собой, я просто вообразила себя непобедимой – мол, могу сделать что угодно, и мне ничего за это не будет. А может быть, искала новый кайф.

Я забралась на один из больших черных камней, сгрудившихся у воды. Посидела немного, глядя на волны, казавшиеся вблизи серыми и белыми. Если камни разумны, как им, должно быть, одиноко в холодном лунном свете.

– Привет, – сказала я им.

Камни не ответили. У них был океан, и они не были одиноки. Интересно, раздражают ли их волны, этот постоянный накат, эта ежедневная постепенная эрозия? Не мечтают ли втайне о цунами, которое сбросит их в океан и покончит со всем этим раз и навсегда? Или им доставляет удовольствие неторопливое ритмичное касание?

Краем глаза я заметила что-то на краю одного из камней. Пара рук. Красивых, бледных под луной, с обкусанными ногтями. «Беги!» – крикнул голос во мне. Вброшенный в кровь адреналин разнесся по телу тревожным звоном. Но я не смогла даже пошевелиться.

А потом увидела прекрасное лицо, упавшую на глаз волну каштановых волос. И громко охнула. Лик смерти?

– Извини, – произнесло лицо. – Не хотел напугать. Решил передохнуть чуть-чуть от заплыва.

– Все в порядке, – пробормотала я, так и не сдвинувшись с места.

Пловец прислонился к камню. Руки у него были крепкие, мясистые – не такие, как у бодибилдеров, но с проступающими тугими мышцами. Я почему-то вспомнила, как ела кусок рыбы с толстой кожей и тонким слоем жира, плотного и вместе с тем мягкого и очень белого. Мне вдруг захотелось укусить их. Грудь у него была безволосая, а цвет сосков совпадал с цветом губ, – как у карандашной резинки. На вид не больше двадцати одного. Если это и была смерть, то очень уж пикантная.

– А ты не боишься плавать вот так, ночью? Вода-то, наверно, ледяная? – спросила я.

– У меня ниже пояса мокрая гидра. И нет, не боюсь. Мне нравится, как волны плещут в лунном свете. Нравится, что океан в полном моем распоряжении. Ну почти.

– Да, здесь красиво, – согласилась я.

Вино выветрилось, нахлынула усталость. Зубы у него были белые, но не такие, как у актеров. Они не казались ни выбеленными, ни фальшивыми и переливались, будто внутренность раковины. В нем ощущалось что-то почти женственное, прелестное, но подбородок выделялся твердостью линий. Ох уж эти серферы! Я постоянно забывала, что они настоящие. То есть я, конечно, знала, что они существуют. Знала, что они живые. Но мне всегда казалось, что серфинг на самом деле маскарад, что они только притворяются, будто в восторге от него. Как можно искренне отдаваться чему-то, что и определить трудно? Волна за волной, снова и снова – и это все. Вот бы кто-нибудь так же увлекся мною. Но, конечно, их любовь к серфингу была неподдельной. Это факт. Их подлинная любовь не уступала любви воображаемой. Правда, у этого парня доски не было. Он не был серфером. Он был пловцом.

– Как тебя зовут?

– Люси.

Я почувствовала себя старухой.

– Приятно познакомиться, Люси. Я – Тео.

Имя только добавило ему привлекательности. Он был настоящим, там, в воде, настоящим в том смысле, в каком не была настоящей я. Он плавал, он был мокрый, а я – что здесь делала я? Я подумала обо всех своих книгах, дожидающихся меня в прожаренной квартире в Фениксе, лежащих стопками и собирающих пыль. Подумала об университетской библиотеке. Представила, как она растет и растет. Представила груды книг на краю океана. Уничтожить их могла одна океанская волна. Они такие сухие, словно и впрямь сделаны из пыли. И моя кожа на ощупь такая же, как старая книга: сухая крошащаяся бумага, испещренная знаками, якобы содержащими знание, но которые, если присмотреться повнимательнее, всего-то пустяшные каракули. Не то знание. Ненастоящее. Положи меня в воду, и я тоже растворюсь.

Наверняка.

– Ты всегда плаваешь по ночам?

– Да. Волны сильнее, но и ты набираешься сил.

– Утонуть не боишься?

– Нет.

Я посмотрела на луну. Потом на него. И мне стало не по себе. Кто он? Я не хотела умирать. По крайней мере, не хотела чувствовать, как умираю или тону. Вот сижу, свесив ноги, на камне, в полночь, разговариваю с незнакомцем. А ведь он может запросто ухватить меня за лодыжки, стащить с камня, удержать под водой. И все, конец. Только зачем бы ему это делать?

Не знаю, случается ли нам быть полностью довольными жизнью, но бывают моменты, когда мы чувствуем, что ближе к ней, когда не помним, каково это – страдать. В такие моменты мы движемся вперед в пустоте, забывая, что не движемся никуда, так что пустота не кажется такой уж пугающей. Мы чувствуем себя так, словно разбираемся с дерьмом. Разбираемся с дерьмом и работаем над собой. А потом появляется кто-то еще, встречает нас, и мы думаем, что в состоянии справиться с чем угодно.

Я всегда считала, что мне все по силам, пока не оказалось, что не все. Я говорила так, словно умереть – это пустяк, но в тот миг я определенно не хотела умирать. Находиться на берегу ночью – безумие. И о чем я только думала?

– Мне надо идти, – сказала я. – Холодает, а еще собаку надо выгулять.

– У тебя есть собака? – Он как будто немного расстроился. Тоже странно. Серферы вроде бы любят собак. В море они и сами словно чудесные беззаботные дворняжки.

– Да. А что?

– Ничего.

– А у тебя есть собака или кошка?

– Нет, – сказал он и рассмеялся. – У меня рыбы.

– Рыбы? – повторила я и неожиданно для себя самой захохотала.

– Где ты живешь? – спросил он.

– Там, за отмелью. В одном из тех домов. – Я махнула рукой в направлении дома Анники.

– А, девушка из Вениса.

– Да, живу с сестрой. – Про то, что я из пустыни, я говорить не стала.

– Что ж, если решишь как-нибудь прогуляться ночью к камням, то, может быть, увидимся снова. Я всегда здесь плаваю.

– Да, может быть. Ну ладно, пока. Будь осторожен.

– Пока.

Он так и остался у камня, когда я ушла. Как будто не хотел его отпускать, но не потому, что боялся волн, просто потому, что… Не знаю почему. Я прошла через отмель, сняла сандалии. Когда обернулась, он все еще был там и держался за камень, прижавшись к нему щекой. Он помахал рукой.

Подходя к дому, я все еще чувствовала его взгляд, но когда обернулась еще раз, его уже не было. Странный холодок пробежал по спине, и я даже обрадовалась, что дома меня ждет пес.

– Привет, Доми, – сказала я, открывая стеклянную дверь.

Но Доминик не бросился мне навстречу, как бывало обычно. Он лишь принюхался, но подходить не стал, а прижал уши и зарычал. Никогда прежде я не видела его таким. Он снова зарычал, но в этом звуке было что-то милое. Доминик пытался вести себя как настоящий пес в дикой природе или даже волк. Живут ли еще собаки на воле, в диких местах? Да и остались ли они где-то, эти дикие места, или все теперь заселено айтишниками и заставлено барами? Есть ли на свете что-то неоткрытое или все схвачено Интернетом? Ничего нетронутого больше нет. Может быть, что-то еще не занесено на карту и где-то еще сохранился уголок для тайны? Может быть, какой-нибудь странный и прекрасный мальчик еще может вынырнуть из моря и напугать тебя.

– Нет, Доминик, нет, – сказала я. – Ни в коем случае. Мы не рычим. Мы никогда не рычим на маму.

Мне вдруг стало легко, весело и совсем не страшно. Неужели боги – или, может быть, вселенная – услышали мою аметистовую молитву. Как все странно. Жизнь в порядке. Она даже бывает иногда милой. Просто не надо ничего от нее ожидать. Так считали еще стоики – Зенон, Сенека, все эти древние чудаки. Весь фокус в том – и теперь я вполне с ними соглашалась, – чтобы не цепляться за желания и представления. Не привязывайся к другому, не жди ничего хорошего, и тогда ты влюбишься в жизнь, и, может быть, с тобой даже случится что-то забавное и хорошее. А такое случается, только если тебе ничего ни от кого не надо. Не бери ничего у другого и не отдавай никому часть себя, но если встретишься с кем-то, то и с тобой может случиться хорошее. Для начала полюби покой и тишину.

10

Но утром берег заполнили туристы, и аметист остался всего только камешком. Тишина и покой снова ушли и сменились пустотой, ничем. Расплавившаяся свеча растеклась по всей веранде, и я потратила добрых полчаса на то, чтобы отскрести застывший воск. Подумав, я решила прогуляться с Домиником до фермерского рынка в Санта-Монике, попытаться быть такой же, как и остальные люди в воскресенье. Может быть, купить немного фруктов, погрузиться в суету дня. Может, у меня и получится стать обычной женщиной с собакой, покупающей фрукты.

Фермерский рынок посещают семьями. Не люблю семьи. Какая-то группа играла каверы «Crosby, Stills & Nash», детишки катались на пони. Насмотревшись на это, я поняла, что никогда больше не захочу органической пищи. У прилавка с местной кукурузой я наткнулась на Клэр, рыженькую из нашей группы. Она улыбнулась и помахала рукой. Мне показалось, что Клэр чувствует себя получше, чем на последнем сеансе. По крайней мере, она не плакала.

– В группу больше не приду. Пошли они куда подальше с этим своим дерьмом. Прикидываются, будто все обо мне знают. Да и в любовную зависимость я не верю. Не верю в абстиненцию, в отказ на какое-то время от свиданий, во все это пуританство, во все это черное и белое, которое якобы поможет решить мои проблемы.

– Да, рекомендации у них довольно унылые.

– Хуже не бывает. А у меня как раз свидание с шикарным парнем. Зовут Дэном. Такой красавчик. Я в него уже по уши влопалась. Теперь прямая дорога к обсессии. Вот только думаю, что если бы оно и дальше так валило – ну, знаешь, если бы я трахалась не с одним парнем, а с двумя или тремя, – то я бы и не зацикливалась на ком-то одном.

– Хитрая придумка, – сказала я.

– Сейчас как раз набираю гарем. Я, кстати, бываю на этих полиаморных вечеринках. В Топанге познакомилась с одним парнем, Трентом. Он малость постарше, занимался порно. Волосы завязывает в хвост, и так сразу не определишь, неряшливо это или мило. У него жена есть. А у жены бойфренды. Собираюсь завтра его трахнуть. Я и с другим состыковалась. Орион. Лет, наверно, восемнадцать. Такой нежненький. Носит килт. Так вот он – пансексуал. Мы с ним всю ночь кувыркались. Но живет в Вермонте и уже уехал домой, так что я вся в поисках третьего. Может, уломаю того парня, что в «Best Buy» работает. Мы с ним когда-то уже трахались. Он с Ямайки, супер. И со мной такой милый.

– Так они все поли? И Дэвид тоже?

– Нет. Он… Даже не знаю кто. Компьютерный программист. Может, сидит на чем-то. Хотя занимается йогой. Член у него здоровенный.

– Забавно. Я тебе завидую.

– Попробуй зайти на Тиндер. Или пойдем со мной на поливечеринку.

– Ох, даже не знаю. Боюсь, увлекусь кем-то еще. А Доктор Джуд сказала…

– Чушь, – перебила Клэр. – Как еще, по-твоему, ты с ним развяжешься? Думаешь, излечишься, как от болезни? Так не бывает. Само оно не проходит. Найди замену. Клин клином вышибают! Вот тогда он призадумается и в конце концов вернется, но только ты сама к тому времени его уже не захочешь. Мужчины нюхом чуют, когда мы другого находим. Особенно если кого-то с членом побольше. Мне лысый Брэд уже сообщение прислал.

– Не отвечай!

– И не буду. Нет такой нужды.

– Да, интересно. Рада, что ты смогла все сбалансировать и не прилипнуть.

– Для таких, как мы, это единственный способ. Только так и можно развязаться: трахаться налево-направо, а там будет видно. Может, еще и сама удивишься. Поймешь, что можно просто трахаться и ничем себя не связывать. Вот даю гарантию, к Тренту я не привяжусь.

– К тому, который с хвостом?

– Да. – Клэр рассмеялась. – А еще тебе самой надо понять, какая ты горячая штучка. Почувствовать это.

– Я не такая горячая. – Я тоже рассмеялась. – Я – ленивая и неисправимая.

– Вот уж не надо. Ты такая… типа невинная бродяжка. Вроде той стервы из «Отверженных».

Она посмотрела на часы.

– Черт, пора ребятишек забирать. Не заводи детей. Они испортят тебе жизнь.

– Не планирую.

– И обязательно попробуй Тиндер. Просто попробуй.

11

В тот вечер я подумала, что, может быть, стоит прогуляться к камням, посмотреть, будет ли там тот пловец, Тео. С другой стороны, не глупо ли? Какой смысл преследовать мальчишку? Вместо прогулки я завела фальшивый профиль на Фейсбуке (прежний закрыла после того, как застала Джейми и Рошель с вином и пирогом у него дома) и открыла аккаунт в Тиндере, воспользовавшись старыми фотографиями пяти- и десятилетней давности. Не то чтобы я сознательно планировала что-то вроде Я убью себя прежнюю и на ее месте выращу себя электронную, но на деле получалось именно так. Я хотела отказаться от себя, как будто исчезнуть можно вот так, вычеркнув себя где-то. Как будто можно жить по-настоящему, представившись кем-то другим. Вот я и собиралась стать кем-то, кому ни до кого нет дела. Стать свободной в сексе, свободно распоряжаться собственным телом. Я хотела стать кем-то, кому все до одного места. Можно ли вылепить из себя того, кому на все положить? Когда-то, до встречи с Джейми, я трахалась направо и налево, но мне было не все равно, любят ли меня потом. Можно ли как-то удалить это не все равно? Теперь мне предстояло войти в новую жизнь под девизом: мне наплевать. И вот что я написала о себе:

Давай потискаемся в темном переулке.

Их там хватало. Мерзких придурков, особенно типа актерской братии. Ненавижу актеров. При моем уровне социофобии невозможно быть с тем, кто изображает расслабон. Хватит и того, что мы все уже носим маски. Мне не нужен кто-то, чья профессия – надевать дополнительно еще одну. Я больше склонна к тому, чтобы срывать маски как можно быстрее и выкладывать все начистоту, избавляясь от дискомфорта, причиняемого необходимостью носить даже одну. Я, можно сказать, страдаю навязчивой исповедальностью. Но у актеров запас масок неограничен, и они накладывают их слоями, одну на другую.

Первым, кому я написала, был дизайнер по имени Гаррет. О себе он сообщил, что владеет фирмой графического дизайна, среди клиентов которой «JetBlue», «Apple» и MTV. Возраст – двадцать девять лет. Ох уж эти мальчики! Лакомый кусочек, но заинтересуется ли он мной? Для начала я солгала, сказала, что у меня есть бойфренд, но отношения у нас открытые. Зачем я это сделала, сказать трудно. Может быть, чтобы он знал, что спрос на меня есть, что я не мечусь в отчаянии, а скорее озабочена своим нынешним положением. Или, может быть, хотела указать, что если он попытается убить меня, то мое исчезновение не останется незамеченным. Гаррет ответил. Мое предложение ему показалось забавным, потому что он со своей подружкой тоже состоял в открытых отношениях. В Штаты он приехал из Торонто, теперь жил в Силвер-Лейк, а в Венисе был этим вечером, встречался с клиентом.

потискаться на улице, да? – написал Гаррет.

да, – ответила я.

а как насчет чего-нибудь еще? в другом месте? хочешь потрахаться?

Я занервничала.

И переключилась на Адама, двадцатисемилетнего парня, смахивающего на обезьяну, но обезьяну сексуальную, с прической мэн-бан. Он с ходу объявил, что я – огонь, и мне это понравилось. Насчет потискаться на улице – он с удовольствием, причем на любой улице. О себе Адам написал, что живет недалеко от Вениса, в Марина-дель-Рэй, и работает официантом в «Whiskey Red’s», но пытается стать писателем. Этот парень сразу пришелся мне по душе.

Гаррету я написала – нет, спасибо, и он, похоже, расстроился. Спросил, точно ли я не хочу потрахаться. Осведомился насчет причины отклонения его кандидатуры. Я ответила, что познакомилась кое с кем, кто, кажется, мне больше подходит. Он сказал, что понял, но попросил дать знать, если я передумаю.

С Адамом мы договорились встретиться через два дня. Часы показывали 1:57, и я с ужасом поняла, что весь вечер шарила по профилям и проверяла сообщения и совсем забыла про Доминика, который оставался без прогулки целых восемь часов. Я почесала ему живот, извинилась, и мы отправились к каналам. Мысли вертелись вокруг Адама, и я не только представляла, как хочу его, но и как он хочет меня. Как вожделеет. Я так и уснула, мастурбируя и отдаваясь человеку, существовавшему, в общем-то, только в моем воображении.

Утро моя правая рука встретила в трусиках. Жесткий взъерошенный кустик напоминал на ощупь губку из стальной шерсти. Иногда я пользовалась кондиционером, но в последнее время не баловала его вниманием. Интересно, к чему привык Адам? Да и есть ли у его сверстниц лобковые волосы? Я потрогала волосы на голове. Какое-то малоприятное облако. При мысли о проступающей седине меня едва не вырвало. А его не стошнит?

Я хотела предъявить Адаму совершенство и, выгуляв и покормив завтраком Доминика, отправилась на Эббот-Кинни. Приглянувшийся мне салон под названием «Trim» порадовал отсутствием клиентов. Меня встретила симпатичная брюнетка с карамельными волосами, которая представилась как Эллисон.

– У меня свидание.

– Чудесно. Что бы ты хотела?

– Покрасить волосы. Без особых безумств. Обычно ношу темно-рыжие.

Я показала ей несколько своих фотографий на телефоне, как выглядела до расставания с Джейми.

– Вы куда-нибудь пойдете? – спросила Эллисон. – В какое-то крутое местечко?

Признаваться, что я собираюсь лизаться-обжиматься на улице, не хотелось. Как и сообщать о том, что на свидание я иду с парнем, которого в глаза не видела и который к тому же на десять лет моложе. Нет, сама по себе разница в возрасте – это даже круто, но как-то непривычно. Пришлось соврать, что встречаюсь с техническим администратором, старым знакомым, и что мы собираемся закатиться на несколько дней в пансионат в Санта-Барбаре.

– Замечательно, – восторженно отозвалась Эллисон.

Приятно все-таки поболтать с кем-то вот так, как с подружкой. У меня такого давно не было, по крайней мере с тех пор, как Рошель обернулась из союзницы в крысу. Мы обе даже взбодрились, словно нас обеих, меня и Эллисон, ожидало волнующее приключение. Может быть, она только притворялась, но даже если так, такое притворство предпочтительнее реальности.

После парикмахерской я прошлась по магазинам с одеждой, обнаружив, что все дерьмо в стиле хиппи безумно подорожало: шелковые кимоно продавались по 700 долларов, браслеты на запястье, ожерелья и подвески, выглядевшие так, словно их принесли из вудстокской палатки, шли по 3000 долларов, жилетки с бахромой – по 1900 долларов. Но потом мне попался бутик с объявлением «ВСЕ по $20». Я примерила черное платье с длинными рукавами, выгодно подчеркивавшее мои изящные ножки и талию, но расходившееся колоколом в бедрах.

Все продавщицы в один голос твердили, что выгляжу я изумительно, и их энтузиазм меня убедил. Внимание мне льстит и кружит голову. Я уже не думала о том, как пройдет свидание. Подготовка к нему – вот что захватило меня сетью и вырвало из тины. Вот ради чего стоило жить. Как будто некое чудесное, восхитительное будущее событие вытянулось назад в прошлое. Оно, это будущее событие, оправдывало свое существование только тем, что пробудило во мне вот это волнение, это радостное предвкушение.

Дальше на моем пути лежал магазин косметики и парфюмерии, где к моим покупкам добавилась помада в тон волосам – матовая красная. Здесь меня встретили как чужака, странно враждебными взглядами. Наверно, я слишком много говорила о свидании, а то и дело повторявшиеся слова «техадмин» и «Санта-Барбара» навели их на мысль, что я достаточно богата, чтобы делать покупки в их магазине. Но ни одна из них не улыбнулась. Или разговоры здесь не приветствуются? Может быть, с одними женщинами можно болтать о воображаемых свиданиях, а другие с первого взгляда видят тебя насквозь и определяют твою настоящую цену?

Последним штрихом стала бикини-ваксация. Я заглянула в какую-то вонючую дыру, где меня пообещали принять сразу. Попытка обойтись минимумом не прошла – модельер, грудастая тетка по имени Кристина, увидела мою вагину и подняла шум.

– Слишком много волос! Слишком много волос!

– Да, знаю. И что, по-вашему, мне с ними делать?

– Убери все!

– Ха, вот уж нет.

– Ладно. Уберем часть. Я покажу, как это делается. Ложись!

Я легла на укрытую бумагой подушечку. В комнате было холодно, на потолке темнели пятна, будто на него помочились, и проступала плесень.

– Бойфренд есть? – спросила она. – Что он об этом думает?

– Нет. Нет у меня бойфренда.

– А, понятно! Это я поправлю. Расслабься.

Кристина положила воск. Было горячо, но я же не знала, как должно быть. Ощущение было такое, будто правая губа горит. Она помахала над воском рукой.

– Раз, два, три…

И дернула. Моя вагина будто превратилась в дерево, корни которого рвут из земли. Резкая, раздирающая боль и жгучее жжение – все сразу. Могла б – убила.

– Господи! – крикнула я и приподняла голову. Весь мой куст исчез. На розовом лоскутке кожи темнели крохотные пятнышки крови. Промежность напоминала мохнатый рот с одним удаленным зубом.

– Откинься, дорогуша. Ерунда, пройдет.

– Нет! Не надо. Пожалуйста. С меня хватит. Хватит.

– Я не могу оставить тебя в таком виде. Как ты пойдешь к мужчине вот с этим? – спросила она, указывая на мою истерзанную вагину.

– Наплевать!

– Теперь будет полегче.

Я не знала, что делать. Мы даже немного повоевали. Она накладывала воск, а я отталкивала ее руки. Со второй полосой у меня потекли слезы.

– Двинуться можно.

И все же я позволила ей довести дело до конца, хотя мне и казалось, что она просто выжигает вульву. Неужели другие женщины тоже проходили через это? Кто же они такие? Потом Кристина занялась моей задницей – по необходимости, как она сказала, чтобы «не воняло». А я жила с этой вонью тридцать восемь лет.

Вернувшись домой, я легла с Домиником, приложив к вагине пакет с замороженными эдамаме. Я ненавидела все на свете. Платье, помада, даже цвет волос казались несусветной глупостью. Я потеряла к ним всякий интерес, даже к платью, которое так полюбила. Дело было не в нем самом. Его приобретение – вот что было здорово.

Счастье бывает разного вида. Одно, безумное счастье, принесло мне ощущение адреналина в крови от всей этой суеты. Другое я получила от тихого покоя, когда лежала с Домиником. Я поцеловала его в ухо.

– Извини, я так расстроилась.

Он принюхался. А мне вдруг расхотелось идти куда-то с Адамом. Я так и уснула, прижимая к вагине пакет с размораживающимися соевыми бобами.

Но к утру выветрившееся было возбуждение – то самое ощущение цели – странным образом вернулось. Проснувшись, я обнаружила поступившее от Адама сообщение.

увидимся вечером красотка.

Что-то было в том утре такое, что встряхнуло меня. Вырвало из тумана. Или, может быть, из грустного осознания, что однажды я умру. Это что-то проткнуло пузырь пустоты. Страсть и любовь ко всему – теперь я чувствовала их в себе.

12

В группе сменилось слово дня: с недоступный на триггер и производные. В безопасном пространстве захламленного офиса Доктора Джуд все, казалось, было чем-то мотивировано.

У Куриной Лошади обострились проблемы с домовладелицей. То, что подпадало раньше под категорию харассмент, теперь перешло на стадию абьюза. В один из дней хозяйка, прихватив с собой малолетнего сына, вторглась без разрешения в квартиру, когда Куриная Лошадь принимала душ. Выйдя из душа, Куриная Лошадь обнаружила трехлетнего мальчика с плюшевым медвежонком, закричала и обронила полотенце. Теперь домовладелица обвинила ее в непристойном поведении и добилась постановления о выселении в тридцатидневный срок.

– Мой внутренний ребенок триггернулся, потому что я больше не чувствую себя в безопасности, – заявила она, вовсю демонстрируя розовые десны. – Я испытываю трудности с овладением гневом. Боюсь оказаться на улице и, вместо того чтобы бороться, стараюсь быть «хорошей» и умоляю хозяйку позволить мне остаться. Но ведь жертва-то я!

Группа отозвалась сочувственными вздохами и утешениями, всячески показывая, что она ни в чем не виновата. А бывает ли так, что мы хоть в чем-то не правы?

Я хотела сказать Куриной Лошади, что, может быть, проблема решится через постель. Почему бы снова не сходить на свидание? Может, потому что предлагаемый Доктором Джуд вариант свидания, «осознанное свидание», звучал уныло и скучно, как говно. Предполагалось, что перед каждой встречей и после нее мы будем отмечаться у друга звонком, посылать не более одного сообщения в день и не позволять себе заниматься сексом вне рамок моногамных отношений. Может быть, Куриная Лошадь опасалась, что не сумеет соблюсти все правила? Мне это все напоминало фильм «Роковое влечение».

Сара, держа на коленях большой пакет калимирнского инжира, поведала историю о том, как занятия сальсой вдруг повернулись к ней опасной стороной.

– Мне стало стыдно за свое тело. Когда никто не захотел стать моим партнером, это сыграло роль триггера, вызвав беспокойство и тревогу из-за того, как я выгляжу. Потом один мужчина все же выбрал меня в пару, и у меня голова пошла кругом, оказалось, что я хочу от него большего, как всегда было со Стэном. Это небезопасно.

Теперь, оставшись без Стэна, Сара проводила дни и ночи в мастерской «Открывая сердце» в Санта-Монике.

На мой взгляд, сердце самой Сары уже открылось вполне достаточно. Зачем распахивать его еще шире?

– Посмотрим, как пойдет, – сказала она. – Я уже чувствую, как сработал триггер, потому что некоторые женщины в этих мастерских находят себе пару среди мужчин. Становятся как бы парой на неделю. Но со мной ничего такого не бывает. Где мой бойфренд?

Доктор Джуд напомнила, что в любом случае Саре пока еще не рекомендовано встречаться.

– Знаю, – угрюмо отозвалась Сара, вгрызаясь в инжир. – Но было бы приятно сознавать, что и я могла бы при желании завести бойфренда в мастерской.

Тяжело пришлось и Брианне – ее сын нашел себе подружку.

– Для меня это определенно триггер, потому что теперь я буду в еще большей изоляции, – сообщала она из-под широкополой шляпы, пряча лицо, покрытое какой-то напоминающей мел субстанцией, наверное цинком. Выглядело это так, будто на ней клоунская маска. – Друзей у него никогда много не было, а теперь он постоянно пропадает, и я остаюсь совсем одна.

Интересно, ее сыну тоже предписана психотерапия? Если нет, то ждать уже недолго.

– Я остаюсь с Match and Millionaire Match. – Она осторожно потрогала губы, проверяя, не уменьшились ли они в размере. – Поживем – увидим. Чему быть, то и будет. Если нет, что ж. Мне никто не нужен. У меня и без того насыщенная жизнь.

Сегодня я на это уже не купилась.

– То есть ты, если даже ни в кого до конца жизни не влюбишься, переживать не станешь?

Брианна посмотрела на меня через свою клоунскую раскраску.

– Кажется, меня здесь порицают.

– Извини.

– А как насчет тебя, Люси? – спросила Доктор Джуд. – Ты же не считаешь, что человек может быть одинок и довольствоваться этим?

– Не знаю. Наверно, нет.

– М-м-м.

– А ты?

– О, определенно да. – Доктор Джуд сверкнула желтыми зубами. – Я не считаю, что человеку нужен кто-то другой, чтобы чувствовать себя полноценным.

– И даже не трахаться?

– Давайте не забывать про триггерную лексику, – напомнила она.

– Да, это я триггернулась, – сказала Сара.

– Хорошо, извини.

В комнате стало тихо.

– А вы, Доктор Джуд? Вы с кем-нибудь встречаетесь? – спросила я.

Она помолчала, покрутила лежавшую на столе карточку ангела с надписью Пробуждение.

– Нет. В данный момент нет.

– И когда в последний раз?

– Ну, если уж вы так хотите знать, я совсем недавно развелась.

– О, – удивилась я. – И вы говорите, что всем довольны?

– Хм-м. – Доктор Джуд отпила зеленого чая. – Вообще-то да. По большей части я бы сказала, что да, довольна.

Никто не произнес ни слова. Сара неторопливо очищала клементин той самой рукой, которой только что массировала ногу. Маленький, на два укуса, фрукт определенно не стоил затраченного на него времени. Я смотрела, как она сдирает одну оранжевую полоску за другой, и меня начало трясти. Клементин для Сизифа. Безнадега. Закончив, Сара предложила кусочек фрукта Брианне, и та приняла его с таким восторгом, словно ей подарили драгоценный камень. Мне стало жаль обеих. На какие романтические отношения они могли рассчитывать? В лучшем случае их ждали чуть теплые, под тщательным контролем встречи, но уж никак не темные аллеи. Ради чего им жить? Ради сына, который вырастет и уйдет? Ради мужчины в мастерской, который скажет, что у тебя хорошая аура? Ради дерьмового офиса? В моей жизни была, по крайней мере, искра. Я готовилась к приключению. Конечно, я и словом не обмолвилась об Адаме. Не хотела слушать их замечания и полезные советы. Я заранее знала, что бы они сказали: мне еще не полагается ходить на свидания. И встреча с незнакомцем в темном переулке вовсе не является сознательным свиданием. Но, может быть, я и не хочу быть сознательной.

13

Ожидая Адама на Оушн-фронт, возле Марина-дель-Рэй, на уже свободном от бездомных и почти пустынном променаде, я неожиданно для себя разволновалась до тошноты. Горы Санта-Моника укрылись туманом, так что силуэты Вениса с их пальмами напоминали поднимающийся из мглы остров – застывший во времени старый береговой пейзаж. Вечер выдался ветреный, и я замерзла, но чувствовала себя так, словно выполняла некую судьбоносную, историческую миссию. Я могла быть кем угодно, на каком угодно берегу, любой женщиной, ждущей любимого. Могла быть Сафо, не убоявшейся Эроса и призывающей Афродиту.

Но едва увидев его, я подумала: «О боже, нет». Да, он выглядел как на фотографии, но в реальности сходство играло не в его пользу: обезьяну он и впрямь напоминал, но эффект это производило обратный ожидаемому. Вдобавок в нем было что-то от оборотня, чего не передавала фотография. Не острые зубы, не неряшливая бородка, но что-то другое, определенно выдающее оборотня. Он помахал мне, и я помахала в ответ, проклиная себя сквозь зубы и уже понимая, что ошиблась. Адам пересек улицу, и я попыталась не выдать разочарования и быть приветливой, хотя, казалось бы, зачем? Какое мне дело до того, что он подумает? Наверно, я чувствовала себя неудобно из-за того, что вынесла суждение на основании одной лишь внешности человека, совершенно его не зная. С другой стороны, на что еще я рассчитывала, отправляясь на встречу в темных аллеях? Все сошлось. Разумеется, лучшее, на что я могла надеяться и что получила, это такой вот тип, оборотень/обезьяна.

Возможно, он тоже испытал разочарование, увидев меня, но никак этого не выказал.

– Ты такая прелесть, – сказал Адам, словно стараясь убедить в этом и меня, и себя. – И выглядишь никак не на сорок. Намного моложе.

– Мне тридцать восемь.

– Ничего не имею против женщин постарше. Я люблю женщин постарше. Ты в самом соку. Выглядишь как зрелая, но молодая. То есть ты уже не молодая, но еще не…

– Ладно, – сказала я, чтобы помочь ему выйти из тупика. – Я поняла.

– Итак, чего бы ты хотела? – спросил он. – Останемся здесь и выпьем или прогуляемся?

– Давай сначала выпьем.

– Боже, ты точно прелесть.

Мы завернули в бар. Я заказала водку с тоником. Вообще-то, крепкое я пила нечасто, но что-то надо было делать. Рассудительность и ясность мысли делу не помогали. Заплатить за мою выпивку Адам не предложил, но взял два шота с текилой, один из которых предложил мне, и виски с колой. Я засмеялась и отказалась.

– Ну, что читаешь в последнее время? – спросил он после первого шота.

Я сказала, что работаю в библиотеке, и ему это понравилось. Он попросил надеть очки, но очки я не ношу.

– Читаю в основном греков. Уже несколько лет работаю над проектом о Сафо. Пытаюсь закончить этим летом.

– А, читал его в средней школе, – похвастал Адам. – Сейчас увлекся «битниками». Тебе они нравятся?

Моя короткая любовь к «битникам» случилась в четырнадцать лет. К шестнадцати я поняла, что эти парни хороши в основном, когда нужно обнаружить неадеквата. Между неадекватами и «битниками» есть что-то общее.

– Нравятся. У тебя кто самый-самый?

– Керуак. Западаю на Керуака, Берроуза и Буковски. У Керуака все такое настоящее. Он так описывает своих героев – это просто… ништяк.

– Точно.

– Так что, прошвырнемся?

Уже почти стемнело. Адам закурил и предложил сигарету мне. Я отказалась. Он прищурился, затянулся, выдохнул. Жест был явно отрепетированный, скопированный с Джеймса Дина. Вот только сам он был далеко не Джеймс Дин, и руки еще сильнее, чем все остальное, выдавали оборотня-обезьяну: пальцы держали сигарету, словно сорванный банан, а волоски на руке заползали далеко за запястье, вплоть до костяшек пальцев. Мы шли по тротуару, и меня уже подташнивало. «Знаешь что? Спасибо, но я сегодня не в настроении и пойду домой». Я повторяла и повторяла это про себя, но продолжала идти.

Внезапно Адам схватил меня за руку.

– Можно я тебя поцелую?

Ждать ответа он не стал. Ладонь у него была потная, но губы полные, и я закрыла глаза, шокированная ощущением новизны. Сама непривычная форма незнакомого рта всколыхнула странные, волнующие ощущения. Я и позабыла за восемь лет, что губы бывают разные. Волнующим оказался и вкус сигарет, и виски. Он завел меня и едва не вывернул наизнанку. Я ощутила себя юной и непокорной.

– Что? – спросил Адам.

– Ничего, – хихикнула я. – Ты милый.

Вообще-то, милым он мне не казался. Но что еще сказать, я не знала, а потому закрыла глаза и притянула его к себе. Он просунул язык еще глубже мне в рот, кружа им по часовой стрелке. Что еще за фигня? Он же все испортит. Защищаясь, я выдвинула свой язык, но Адам, похоже, решил, что я завелась и приняла его игру. Продвигаясь глубже и глубже, он почти проник мне в горло. Уже задыхаясь, я просунула между нашими ртами палец, чтобы заставить Адама хоть немного отступить, и сжала губы, направляя его от агрессивности к нежности. Даже тогда можно было остановиться. Открыть глаза и сказать все те слова, что были уже приготовлены. Но почему-то я ничего не сделала.

Черное хлопковое платье терлось о груди. Адам прижимался все сильнее, и я чувствовала его желание. Он начал целовать мое ухо и шею. Наверно, некоторых женщин это заводит, потому что мужчины, особенно молодые, делают это часто. Я помнила, как оно было лет в двадцать с небольшим: шумное дыхание в ухе, липкий след на шее. Теперь такому учит Esquire.com. В голове стучала только одна мысль: ну вот, теперь на моей шее и ухе запах его дыхания, в котором проступила кисловатая нотка: виски, текила и дым соединились в вонючее рагу.

– Пойдем ко мне домой, – прошептал Адам.

– Эм-м, не думаю. Что, если ты убийца?

Он рассмеялся.

– Я не убийца.

– Если ты убийца, ты ведь все равно не признаешься.

– Я совсем-совсем не убийца.

– Ладно, давай пройдем еще немного, а потом будет видно. Может, что-то прояснится.

– Хорошо. Тогда пройдем в направлении моего дома. Или, если хочешь, двинем к тебе?

Я представила, как привожу этого парня в дом Анники. Нет, мне совсем не хотелось, чтобы он знал, где я живу. И уж тем более бывал там.

– Нет, все в порядке. Какой у тебя адрес?

Я достала телефон и набрала такой текст:

иду сюда с незнакомым парнем из интернета

это из-за тебя

если не напишу потом пусть ищут мое тело здесь

Сообщение с адресом ушло Клэр.

Его дом – единственная, до вони пропахшая сигаретами комната. Мини-холодильник, плита, духовка – едва ли не у изножья кровати. Ванная – чуть сбоку от изголовья. На полу – бежевый, от стены до стены, ковер с многочисленными пятнами в районе «кухни». Для человека, заявляющего о желании стать писателем, очень мало книг, из них три Буковски.

– Вообще-то, Буковски, наверно, лучший, – сказал он, заметив, что я смотрю на книги. – Найди что любишь, и пусть оно убьет тебя. Круто.

Я промолчала. Он обнял меня за талию и начал целовать, а потом затащил на грязное клетчатое покрывало и стянул платье.

– Для сорокалетки у тебя потрясное тело.

– Мне тридцать восемь.

– М-м-м. – Он просунул пальцы под трусики и погладил истерзанные войной губы. – Мне нравится твоя киска. Эти волосики…

Я сняла с него штаны. Его член стоял как камень, только розовый и липкий. Желания трогать его не возникло. Я и не стала. Он начал трогать меня, совсем сухую, добавляя мучений моей истерзанной вагине.

– Можно? Можно мне тебя трахнуть? – снова и снова повторял Адам. – Так хочу тебя. Отсосешь?

– Нет, нет. Я не готова.

Наверно, пытаясь завести меня, он всунул два пальца в мою увядающую вагину и принялся возить ими туда-сюда. Губы горели, но я с удивлением обнаружила, что внутри у меня уже мокро. Теперь влага растекалась по губам и клитору. Но клитор его не интересовал, он продолжал тыкать пальцами.

– Какая горячая, тугая, розовая киска, – пробормотал Адам.

Откуда он узнал, что она розовая, если ни разу не посмотрел и не полизал?

– Можно? Пожалуйста. Ты разрешаешь?

– Нет.

– Ладно, тогда хотя бы пососи, а? Пососи хоть чуток, – попросил Адам. – Так хочу увидеть эти горячие старые губы на моем дружке.

Вот так.

– Знаешь, что было бы здорово? От чего у меня сносит башню? Хочу посмотреть, как ты дрочишь.

Он остановился и посмотрел мне в глаза.

– Правда?

– Да, конечно. Это здорово заводит. Я хочу посмотреть, как ты лежишь и ублажаешь себя. Давай, потрепи своего дружка.

Сама не знаю, откуда я это взяла. В молодости мне и впрямь приходилось смотреть, как мастурбирует мой бойфренд. Но не этот же придурок. Думаю, я просто рассчитывала заставить его кончить и убраться оттуда, не прикоснувшись к этому жуткому розовому члену и непарным коричневым яйцам.

Адам лег на спину и взялся за дело. Я подбадривала его: «Да, малыш, да, вот так». Что бы такое придумать, чтобы с наименьшими потерями выбраться из ситуации, в которую сама же и влезла? Строго говоря, мне и придумывать что-то было необязательно – достаточно просто уйти. Он смотрел на меня, а я изо всех сил хотела, чтобы он поскорее кончил. Перед самым финишем он спросил, смогу ли я облизать. Я ответила, что нет, потому что тогда я не все увижу.

Когда он отстрелялся, я сказала, что это было потрясно, но мне надо домой – покормить Доминика и дать ему лекарство. Адам сказал, что хотел бы сделать что-то для меня, что так нельзя и я тоже должна получить свое. Я успокоила его – мол, все получилось замечательно, а большего мне и не надо.

На улице я наконец-то вздохнула свободно и ощутила, как ни странно, легкость и даже восторг. Радовало не только то, что мне удалось сбежать от Адама, но и то, что кто-то хотел меня и добивался, – кое-что новенькое после того, как я всю зиму гонялась за Джейми. Уже через три квартала меня догнало его сообщение:

ты чудо хотел бы повторить

Я не ответила, но даже взвизгнула от удовольствия. Теперь Адам мог больше и не быть реальным Адамом. Он снова стал фантазией, и они вместе, он и фантазия, лежали у меня в кармане. Конечно, сам опыт принес разочарование, но, по крайней мере, это разочарование отличалось от того, к которому я привыкла за годы с Джейми. Когда мы были вместе и секс получался совсем вялый, меня накрывали апатия и тоска, даже дышать становилось трудно. То же я ощутила в машине, перед тем как мы расстались. И это все? Когда Джейми кончал, я сразу отправлялась в туалет. Отчасти это объяснялось желанием избежать инфекции мочевых путей, но в первую очередь не хотела, чтобы он видел, как я хмурюсь. Когда же он находил меня сидящей на унитазе с печальным лицом, я объясняла, что секс наводит меня на серьезные мысли. На самом же деле я чувствовала только отчаяние: вот так вот будет всегда, вечно и бесконечно.

Но Адам хотел меня, и были другие, которые тоже хотели меня, и, может быть, их даже было много, пусть и не все читали Буковски.

Я представила букет членов, штабель брюшных мышц, похожих на колоду карт, нарисованных на небе. Голод во мне открылся вдруг бездонной бездной. И мне стало немного страшно.

14

В тот вечер меня снова занесло на камни, и когда подплыл Тео, я сидела и бросала в воду ракушки. Его плечи в лунном свете казались совсем белыми. Вообще-то я надеялась застать его там, и он, увидев меня, вроде бы тоже обрадовался.

– Вернулась.

– Ну да.

– Привет.

– И тебе тоже. Не замерзаешь?

– Нет, привык.

– Сумасшедший. У меня к тебе вопрос. Буковски любишь? – спросила я.

– Кого?

– Чарльза Буковски. Он поэт.

– Не знаю такого. А что?

– Ничего. Это неважно.

– Нет, скажи, почему спросила. Тебе он нравится?

– Совершенно точно нет. Но у меня было свидание с одним человеком, большим его любителем.

– Свидание? И как прошло? – спросил Тео.

Я так и не поняла, действительно ли ему интересно или он просто старается быть вежливым.

– Отвратительно.

– Ну, наверно, так тоже случается.

И вдруг… Даже не знаю, как сказать. Я почувствовала что-то. Мне захотелось рассказать о моем свидании, увидеть его реакцию. Вот только я не хотела, чтобы он подумал, будто я жалуюсь или у меня в жизни что-то не складывается. Я не хотела выглядеть бедной и несчастной, я хотела быть молодой, веселой, жизнелюбивой.

– Все в порядке. На горизонте вроде бы еще одно свидание вырисовывается. Парень – дизайнер. Может, с ним сладится.

Что я такое несу?

– А, – протянул Тео.

Уж не опечалился ли? Лицо у него было такое серьезное, что я не могла понять.

– А ты как? Подружка есть?

– Нет. Сейчас никого.

– Бойфренд?

– Нет.

– Удивительно. Даже не верится. Уж ты-то, по-моему, один быть никак не должен.

Не знаю, что я хотела от него услышать, к чему вела. Наверно, мне было бы интересно поговорить о сексе и любви. Но Тео сменил тему.

– Так какие поэты тебе нравятся? – спросил он.

– По правде говоря, мне сейчас никто не нравится. Поубивала бы всех. И вообще, если бы в мире не осталось поэзии, я бы нисколько не расстроилась.

– Я тоже терпеть не могу искусство, – признался он.

– Правда?

– Нет, – усмехнулся Тео.

– Дело не в том, что я не люблю поэзию. Просто уже много лет работаю над проектом по одному поэту и никак не могу закончить. Отсюда и отношение такое ко всей поэзии.

– А что за поэт?

– Ее звали Сафо.

– Сафо я знаю.

– Нет, не знаешь.

Некоторые люди, когда их спрашиваешь о фильме, который они не видели, отвечают утвердительно и обязательно добавляют, что фильм им очень нравится.

– Сафо – это не совсем эзотерика. Греческая поэтесса, воспевала любовь. Вообще-то она была музыкантом. Хотя, конечно, большинству об этом неизвестно.

– Мне известно. А вот ты откуда знаешь?

– Да так, знаю кое-что.

– Удивительно.

– Так о чем твой проект?

– Да так, ерунда всякая.

– Неужели? Не представляю, как можно говорить такое о Сафо. Ее слова прекрасны. По крайней мере, те, что сохранились.

– Не знаю, ерунда или нет. В общем, это как бы попытка прочитать Сафо через пустоту вокруг нее. Через разрушение ее текста.

– Звучит интересно. Пустота – это хорошо. Почти так же хорошо, как и заполнение пространств. И разрушение. – Тео улыбнулся. – Разрушение может быть сексуальным.

Я поежилась.

– На мой взгляд, пропуски – это вроде напоминания о том, что в любви случается разъединение. Люди просто исчезают.

– Может быть, они оставляют место для чего-то более бесконечного.

– Может быть. Я только знаю, что все идет не очень хорошо. Мне это не нравится.

– Но ты же работаешь, не бросаешь?

– Да, работаю. Мучаюсь.

– Мучить себя – это тоже сексуально, если делать все правильно.

У него что, шутки такие? Или заигрывает? Я поднялась и замерла в нерешительности, не зная, что делать. Подойти к нему поближе или отойти подальше, подняться на камень? Я посмотрела на луну, повисшую в небе серпом. Вот его бы облизать или впустить в себя.

– Что ж, Люси, желаю тебе наилучшего с твоим самоистязанием, – сказал Тео. – И со следующим свиданием.

– Спасибо. Может, я еще увижу тебя здесь.

– Может быть.

– Пока.

– Доброй ночи. – Он оттолкнулся от камня и поплыл прочь.

15

Домой я вернулась немного взвинченная. Чертов придурок. Кто он такой? Что делает в океане? Пройдя мимо Доминика, который недоверчиво меня обнюхал и немного порычал, я взяла телефон. Пора послать весточку Гаррету.

привет. передумала. не хочешь встретиться?

Ответ пришел через считаные секунды.

с тем чуваком надо полагать не сработало?

ха ха, написала я.

не против приехать в центр? я работаю в лофте. встретимся на крыше эйс-хотел завтра @ 7?

звучит неплохо, – небрежно ответила я.

И тут же получила сообщение. От Джейми.

ты как? скучаю.

Внутри у меня все ухнуло в пустоту. Клэр была права! Джейми как будто учуял, что я встречаюсь с другими. Удача повернулась ко мне лицом: Адам, Гаррет, Тео, Джейми. Я хотела подождать, не спешить с ответом, но, конечно, не выдержала и написала сразу же.

я в порядке. хожу на терапию как предписано

как меган?

Короткая пауза.

у нее все хорошо

Что ж, вот так вот…

она конечно не ты

Ну не чудеса ли? Может, я и впрямь ведьма? Уж не я ли это все наколдовала? И что он теперь хочет? Выглядело это так, словно я сделалась той женщиной, а Меган оказалась на моем месте. Мне вдруг стало безразлично, что он с ней. Мне нравилось быть желанной. И нравилось играть с ним. Ноль внимания – вот что он получит. На носу свидание с Гарретом, так что справлюсь. Вот это мне и было нужно – обилие мужчин. И тогда потребность в каждом сойдет на нет. Буду лежать голая в раковине. И пусть ходят вокруг меня хороводом.

16

– Да ты же просто сияешь! Ни с кем не встречаешься, а? – спросила Анника.

Она стояла на балконе отеля в длинном расшитом кардигане. Видеочат позволял любоваться прованским закатом у нее за спиной.

– Нет, ни с кем не вожусь.

– Вот и хорошо. Перезаряди кундалини-шакти. Не растрачивай это чи попусту – и станешь воином к моему возвращению. Как занятия в группе?

– Кошмар.

– Но ты же ходишь?

– Хожу.

– Дай посмотреть на малыша.

Я повернула монитор к Доминику, и Анника заворковала, а пес тронул экран лапой и заскулил.

– Какой-то он печальный, – сказала сестра. – Ты с ним достаточно времени проводишь?

– Мы с Домиником не разлей вода.

– Хорошо. Может быть, стоит добавить чуточку кокосового масла в сухой корм. Тогда и шерсть заблестит.

– Я уже так и делаю.

– Спасибо. Начни ему готовить. Рецепты я на столе оставляла: индюшка, цукини, гороховая смесь. Ему это нравится. А овощи хороши для баланса сахара в крови.

– Сделаю.

– Не люблю расставаться с ним надолго. Ты ведь не думаешь, что я плохая мама?

– Нет, двадцать первый век на дворе, не будь наседкой.

– Но…

– Это материнское чувство вины. Отдыхай, наслаждайся, а тетя Люси позаботится о нем.

Мы закончили разговор. Я чувствовала себя полной идиоткой. Анника всегда старалась быть хорошей сестрой. Когда умерла мама, она уже поступила в колледж и в доме появлялась редко, но постоянно звонила, напоминая, что я не одна и не забыта. А еще она присылала кассеты с записями, травку и косметику, чтобы я чувствовала себя крутой в средней школе. Еще до того, как разбогатеть, Анника оплатила аборт, который я сделала в девятнадцать лет, избавив меня от необходимости просить деньги у отца. И чем я благодарю ее? Тем, что не могу позаботиться о ее любимце, променяв Доминика на каких-то чужаков из интернета.

Я обвела взглядом гостиную. Повсюду фотографии: Доминик на пляже в Малибу с прижатыми ушами, Доминик в костюме шмеля на Хэллоуине, Анника с мечтательным выражением держит Доминика на руках, как ребенка. Сам Доминик положил голову мне на колени и смотрит на меня исподлобья.

– Я все поправлю, – сказала я, почесывая его белую звездочку. – Обещаю. Отныне только мы вдвоем, ты и я. Вот только вернусь со свидания.

17

В отель я попала к пяти. Время еще оставалось, и я решила подняться на крышу и, может быть, подумать немного о книге. Как-то так вышло, что я опять засунула Сафо под мужчину. В этот раз под нескольких сразу. В Венис я приехала очиститься от влияния члена на мою жизнь, а в итоге обернулась Еленой Троянской. Что бы подумала Сафо? Консультативный комитет потребовал представить черновик к осеннему семестру. Что они имели в виду? К началу семестра? К первому же дню? Конечно, а как иначе. Но я притворялась, что пространство для маневра еще есть, что я могу, как чертик из коробочки, выскочить на Хэллоуине с черновиком в руке – Извините за задержку! – и все будет как раньше, и финансирование продлят.

Я всегда боялась, что не закончу диссертацию, но, пожалуй, еще больше боялась закончить. Что потом? Подать заявку на преподавательскую работу в другом городе? Я держала этот вариант как запасной, с надеждой, что Джейми, узнав о нем, попросит остаться, что возможность моего отъезда подтолкнет его к действиям, но в глубине души понимала, что ничего он не предпримет. Рассматривать такой сценарий мне не хотелось.

На крыше играла музыка – то ли фламенко, то ли босса-нова, то ли еще что, современное и приятное. Солнце клонилось к закату. Я заказала белого вина. Так вот как оно принято теперь? Просто мило? Интересно, остальные чувствуют себя уютно или вообще не замечают, как все мило? Может быть, в их понимании все и должно быть мило. Может быть, мило воспринимается ими как воздух.

Не могу сказать, что получала удовольствие или даже просто расслаблялась в милой атмосфере, но ее заторможенность и неспешность определенно проникали в меня. Я как будто всасывала ее худшие качества. Получалось неплохо. Хотелось расслабиться, пустить слюни и ни о чем не думать. После двух бокалов вина я уже почти приехала и заказала третий. А потом занервничала. Что я делаю? Мне же нужно быть дома и работать над книгой. Куда катится моя жизнь? Думать об этом я не могла и, съев несколько оливок, повернулась лицом к солнцу. На мне было то же черное платье, в котором я ходила на свидание с Адамом. Оно так понравилось мне в магазине, но теперь эффект новизны потерялся, и оно уже не выглядело достаточно хорошим. Теперь платье как будто брало что-то от меня, и чем дольше я владела им, тем больше оно брало. Во рту ощущался кисловатый вкус. Я ощущала себя помятой и несвежей, словно надела грязные, брошенные в стирку тряпки.

Кто-то постучал мне по плечу.

В реальной жизни Гаррет, безусловно, производил сильное впечатление: рост – шесть футов, эффектная, как тень зла, коротко постриженная бородка, под которой просматривались очертания сильного, красивого подбородка. И волосы… Я бы назвала это «под Тиндер», потому что многие парни на сайте предпочитали такой же стиль. Стрижка служила чем-то вроде полусекретного шифра для молодых, тех, кто в теме: на висках волосы выбривались почти начисто, сверху же оставались длинными и отчасти напоминали «помпадур». Гаррет был в клетчатой рубашке, и от него пахло лесом. Он с ходу заказал виски и имбирный эль и спросил, что буду я.

Я подумала, что если выпью еще, то свалюсь со стула, и сказала, что уже выпила со знакомым коктейль, и вместо спиртного попросила газированной воды и тост с авокадо.

Гаррет сообщил, что улетает на следующий день в Нью-Йорк – провести несколько классов по дизайну в разных университетах. Я смотрела на его скулы, словно на что-то невиданное, и не могла отвести взгляд. Вид у него был усталый и скучающий, он даже не спросил меня ни о чем, но, завороженная четкой линией подбородка, я лишь с еще большим интересом слушала все, что он говорит. Слова произносил не рот, но подбородок, и этот же подбородок немного меня опечалил. Из-за него я позабыла, что у Гаррета есть подружка. Сначала позабыла, а потом вспомнила. Несмотря на скуку, я поймала себя на том, что хочу прибрать этот подбородок к своим рукам. О подружке Гаррет старался не упоминать, и у него это хорошо получалось. Любой другой на моем месте легко забыл бы о ее существовании. После того как он выпил, а я съела тост, мы решили прогуляться. Меня интересовало, вспомнит ли он о цели нашей встречи и будем ли мы целоваться или сразу отправимся трахаться. Центр Лос-Анджелеса не слишком привлекателен, но сексуален в темноте: свободные пространства, прохладный ветерок, склады. Гаррет протянул руку, указывая на голубую неоновую вывеску:

– Мой офис.

Вывеска гласила: работаем всю ночь.

Сначала я подумала, что это глупо, но потом решила, что вывеска и подбородок работают на одно и то же. И подбородок, и вот теперь вывеска над модным современным офисом создавали ореол креативного и успешного бизнесмена. Я ждала, что Гаррет поцелует меня, и стыдливо спрашивала себя, почему он ничего не делает. Может, я недостаточно для него привлекательна? Стыд смело злостью. Вот, значит, как! Я толкнула его в грудь. Прижала к стене. Зачем? Пыталась заставить его поцеловать меня? Но он как будто ничего не заметил и увлеченно продолжал рассказывать о своем новом клиенте, представляющем стиль фитнеса «health goth». Гаррет разрабатывал для них онлайн-каталог, но не обычный, а со стереоскопическими печатными элементами и голографическими моделями. В конце концов я не выдержала:

– Можно тебя поцеловать?

– Да.

Он мягко привлек меня к себе, и мы нежно-нежно поцеловались. Я даже растерялась. Гаррет поцеловал меня так, как будто никакой подружки у него и не было. Поцелуй получился не столько страстный, сколько любовный. Или, может быть, не любовный, но просто бесстрастный. Потом он остановился, посмотрел на меня и снова заговорил о своем проекте.

– Ш-ш-ш, – сказала я и снова поцеловала его.

Меня уже охватило странное возбуждение. Да, алкоголь еще не выветрился, но целовать его, находиться рядом с ним… в этом было что-то наркотическое. Мне хотелось целовать Гаррета снова и снова. Я провела пальцем по его подбородку и тихонько выдохнула. Он отстранился.

– Так ты где припарковалась?

Я ответила, что приехала на «Убере» и уеду тоже на такси.

– За мной придет машина. Мы ведь можем пока целоваться?

Я чувствовала, что улетаю. Мы целовались, и мне хотелось еще и еще. Эти поцелуи были чем-то, без чего я уже не могла обходиться. Может быть, я смотрела на него как-то по-особенному. Может быть, чересчур нежно? Или он еще раньше уловил мое странное расположение к нему? Да что же со мной не так?

По дороге домой, в машине, я несколько раз проверяла телефон, но Гаррет, в отличие от Адама, напоминать о себе не спешил. Хотела ли я получить уведомление? Или хотела, чтобы все произошло неожиданно? А если он так и не напишет? Дома я прошла в кухню, где на выложенном керамической плиткой полу меня ожидала бурая кучка, напоминающая мягкое мороженое. Доминик обделался.

18

На следующий вечер, устав ждать, я все же написала Гаррету:

вчера было здорово.

Ожидая ответа, я не расставалась с телефоном, носила с собой из комнаты в комнату. Ответа не было. Я чувствовала себя не лучше, чем та куча, которую навалил Доминик. Неужели Гаррет и впрямь намерен меня игнорировать? После наших поцелуев появилось такое странное ощущение, что я то ли задушила его, то ли проявила чрезмерный интерес. Второе сообщение звучало так:

как насчет повторить?

И потом вслед ему:

извини, если надоедаю или как-то так.

И еще одно:

ОК оставляю в покое

Я вышла прогуляться. Вдоль берега, по деревянному настилу, катила на велосипеде девушка. Длинные, ниже пояса, волосы, коротенькая черная юбка и розовый топик, закрывавший лишь половину живота. «Ах ты маленькая шлюшка», – подумала я, но без злобы, а, напротив, с завистливым восторгом. В этот момент мне так хотелось оказаться на ее месте. Быть вот такой независимой шлюшкой. Вот уж кто наверняка не ждет никаких сообщений, а трахает и трахает походя таких парней, как Гаррет. А может, еще и серферов вроде Тео. Трахает и ни к кому не привязывается. Как мне хотелось быть такой же, ни от кого не зависеть и не переживать из-за этого. Распутной, но островом. Она не притворялась, что ей хорошо одной, что ей никто не нужен для полного счастья. Ей и в самом деле было на все наплевать.

Я пошла к камням посмотреть, там ли Тео, но его не было – только волны. Рано? Я подождала еще несколько минут. Или, может, он разозлился из-за моих разговоров о свиданиях? Ревнует? Нет, не может быть. Еще неизвестно, нравлюсь ли я ему вообще. Так или иначе, но меня проигнорировали уже двое. Двое – это хуже, чем один, и дыра во мне как будто увеличилась. Может быть, чем больше мужчин в нее суешь, тем сильнее она растягивается. Может быть, Клэр ошибалась.

Внезапно пискнул телефон. Гаррет.

перепихнемся в воскресенье?

В груди екнуло. Грубо, бесстыдно, совсем не романтично, но зато теперь все стало ясно: он меня хочет. Настроение подскочило, как будто в меня вкололи хорошую дозу. В одно мгновение мир снова переключился с черно-белого на «Техниколор», и я с улыбкой повернула к дому.

ок да

хорошо. слышала про шалимар?

ДА.

Сказать по правде, я не представляла, о чем речь.

отлично. всегда хотел потрахаться там надень белье и я засажу в твою сладенькую маленькую пусю и в зад

Вот уж никогда не думала, что у меня маленькая пуся. Может, она у меня большая. Или даже огромная? В зад? У меня еще никогда не было анального секса, и это немного пугало. Судя по песням, звучавшим у ребят в лагере, задница в наше время вышла на первый план. Похоже, все только тем и занимались, что обсасывали их, вылизывали и вставляли в них все, что можно. Но зачем ему надо, чтобы я надела белье? Какое-то ретро. Вот анал – это да, современно. Хотя, если подумать, анальный секс – акт вневременной. Все римляне трахали друг друга в задницу. Я чувствовала себя невежей, но уже горела от нетерпения.

какого цвета?

Я как будто стала марионеткой и хотела только одного: угодить ему.

черный лифчик черные трусики и подвязки. встречаемся в вестибюле в 1.

Все белье у меня было белое и довольно поношенное. Сексуальными тряпками я никогда не увлекалась – это не соответствовало моим эстетическим взглядам. А еще у меня предрасположенность к вагинальной грибковой инфекции. Стоило только надеть что-то кроме хлопкового белья, как тут же возникали проблемы. В общем, я позвонила Клэр.

– Иду на свидание… с сексом… в отеле… он снимает номер на ночь… графический дизайнер, не шимпанзе. Хочет, чтобы я надела белье. Не знаешь, где можно найти что-то такое? Типа «Victoria’s Secret».

– «Victoria’s Secret»? Шутишь, – рассмеялась Клэр. – Это барахло. Давай-ка я подскажу тебе что-нибудь хорошее.

Я пропустила групповое занятие, и мы встретились в Брентвуде, в заведении под названием «La Boom Boom». С первого взгляда стало ясно, что ценовой диапазон здесь не для меня, а для мамочек с тугими телами и ключами от «мерседеса» и потенциальных порнозвезд. Отличить первых от вторых было нелегко, но и те и другие определенно располагали средствами. Кто, какие женщины могли покупать нижнее белье средь бела дня? Похоже, в Лос-Анджелесе именно этим все и занимались. Я будто оказалась внутри черного с розовым подарка ко дню рождения. Розовые стены с черными бархатными полосами и маленькие розовые шоколадки на столе. Я съела парочку.

– Идем, – сказала Клэр. – Не бойся.

– По-твоему, сколько здесь все стоит?

– Иди вон туда. – Клэр указала на одну из розовых примерочных кабинок. – Я сама все принесу. Ты какой размер носишь?

– Топ – 32 Б. Во всяком случае, был такой, когда я проверяла в последний раз. Какой низ, понятия не имею.

Я примерила один за другим несколько бюстгальтеров и разных трусиков с бумажной подложкой, обеспечивающей их чистоту и свежесть для покупателя. При мысли об оставленных на подложке вагинальных выделениях других женщин меня едва не стошнило, но вместе с тем я ощутила себя частью некоего ритуала, продолжающего культ Афродиты. Клэр и продавщица были жрицами.

Они устроили целое представление. Продавщица по имени Бриджет являла собой тип знойной бабули. Они обхаживали меня, ахали, восторгались моими прелестными маленькими грудями, аккуратненькой попкой и говорили, что мне идет все. Клэр даже похлопала меня по заднице. Мне нравилось, что они так меня поддерживают, так со мной возятся. Как с ребенком. Подростком, когда мама умерла и Анника отправилась в колледж, я никогда не получала такого рода тактильных проявлений женской любви. Отец, родитель-одиночка, дома бывал редко, и я пользовалась свободой. Никаких ограничений, никаких правил. Но меня влекло к Сафо, женщине, равной богине. Я мечтала, чтобы меня взяла на руки сама Афродита, чтобы она держала меня и качала. Но я боялась обращаться за этим к другим женщинам, боялась, что они откажут мне. Поэтому искала того же у мужчин, которые ничего не могли дать.

Но Клэр и Бриджет нянчились со мной добровольно, их даже просить не приходилось. Они все несли и несли: черные кружевные бюстгальтеры с розовым атласным низом, черные кружевные трусики-танга, бюстгальтеры с леопардовыми бретельками и черными чашечками, черные трусики в сеточку с коричневыми атласными вставками, деми-бюстгальтеры, лифчики пуш-ап, прозрачные кружевные бюстгальтеры, черные трусики с разрезом.

Я купалась во внимании и заботе, сопутствовавших моему превращению из женщины в проститутку. Но уже минут через сорок пять этого фэшн-шоу оно стало мне надоедать. Мы думали, что отобьемся от пустоты, выставляя лифчики и трусики как кружевные щиты. Но теперь пустота подступала снова, и только я чувствовала ее. Комплименты Бриджет раздражали все сильнее. Какая притворщица. Ей нисколько не хотелось валандаться со мной, и она вовсе не считала меня сексуальной. Просто ей нужно было что-то продать.

Наконец я спросила напрямик, сколько стоят некоторые вещички, и, услышав ответ, выпала в осадок. 120 долларов за трусики? 250 баксов за бюстгальтер? Но теперь было уже поздно. Я нырнула слишком глубоко. Мы стали как бы семьей. Я бы сгорела от стыда, если бы ничего не купила и ушла отсюда с пустыми руками.

– Не беспокойся, – сказала Клэр. – Я куплю их тебе в подарок. Со вступлением в мир траха, а?

Интересно, откуда у нее столько денег? Вроде бы не работает. Скорее всего, муж при разводе выделил какую-то долю. Или Клэр получает хорошие алименты.

– Нет, сама справлюсь. Но все равно спасибо. Думаю, мне нужны две вещи: трусики и бюстгальтер. А, да, и еще подвязки!

Клэр рассмеялась.

– И куда ж это ты намылилась? На холостяцкую вечеринку?

– Не знаю, но он отдельно упомянул подвязки.

– Онанист чертов. За кого он тебя принимает? За какую-то куклу?

Я действительно чувствовала себя куклой. Лучше бы Гаррет сам выбрал комплект. Это было бы куда легче, чем выбирать самой. Мои собственные решения обычно ни к чему хорошему не приводили.

Но Бриджет, вероятно уже рассчитывавшая на потенциальные комиссионные, идею с подвязками горячо одобрила и, заткнув рот Клэр, принялась уверять, что подвязки – это самый шик для современной женщины. Дань классике.

В результате я остановилась на черных кружевных трусиках-танга, черном с розовым кружевном бюстгальтере, черных бархатных с атласом подвязках и прозрачных черных чулках. Все это обошлось мне в 395 долларов.

Я сама не знала, что делаю и кем становлюсь, но эта женщина нравилась мне больше, чем я сама.

19

На следующее утро я уложила в сумку все необходимое, но потом, подумав, все вынула. Зачем брать с собой и нести в отель, если можно надеть на себя? Я не знала, останусь ли там на ночь или все закончится к вечеру. Ночевать в номере не хотелось. От одной лишь мысли об этом я чувствовала себя как в западне. До сих пор похожее случалось со мной лишь однажды, когда я сама напросилась домой к Джейми и попала в ситуацию «И что теперь?». Этот вопрос уже маячил передо мной, а ведь я и в постели с парнем не побывала. Что, если, оставшись на ночь, я вспотею или пукну во сне? Я уже черт знает сколько лет не спала с посторонним. Одно дело пукнуть в постели с Джейми, и совсем другое с симпатичным незнакомцем. Кроме того, я не представляла, как быть с Домиником, его кормежкой и лекарством. Если оставить его дома, сможет ли он выдержать всю ночь в одиночку? Я сильно в этом сомневалась. Анника пользовалась иногда услугами собачьей сиделки по имени Мойра, которая оставалась в доме до утра. Номер телефона сиделки у меня был, но я очень не хотела, чтобы Мойра сообщила потом Аннике, что я отсутствовала всю ночь.

Подумав, я решила, что перед уходом выведу Доминика на прогулку, а потом покормлю и оставлю немного дополнительного корма. Если же заночую в отеле, то постараюсь вернуться домой как можно раньше утром. А если он снова навалит кучу или сделает лужу, ну что ж, уберу.

Дальше я занялась собой. Меня никак не оставляла мысль об анале. Моя задница определенно не была пустым местом. И что делать? Как он просунет куда-то свой член, если путь блокирует дерьмо? Измажется ли он в этом дерьме? В ванной я попыталась типа поставить себе клизму, направив струю воды прямиком в задний проход. Ощущения, что там что-то движется, не возникло. Интересно, далеко ли в канале этот блок. Я засунула палец, покрутила и вынула. Дерьмо осталось на кончике. Оставляя мокрый след, я отправилась в туалет и села на унитаз. Доминик недоуменно посмотрел на меня из-под своих собачьих бровей. Я тужилась, крутилась и вертелась, но так ничего и не выжала. И как только это получается у других? Как кому-то удается сохранить незапятнанным свой анус? Я снова воспользовалась пальцем. Что-то удалось выковырнуть и отправить в унитаз, но что-то осталось во мне. Я опять села и поднатужилась так, что глаза полезли на лоб. Наконец остатки дерьма выползли наружу. Я чувствовала – это все.

Вернувшись в ванную, я четыре раза вымыла палец и задницу розовым мылом. Ванна у Анники была крутая, с гидромассажем. Отрегулировав направление струй, я опустилась на них, как на биде. Меня никто еще не трахнул, а там, внизу, уже скопилась усталость. Но скоро эффект водяных струй начал сказываться, и я ощутила то, чего никогда не ощущала раньше: мой анус словно расцвел. Интересно, заполнила ли вода весь анальный канал? Я представила, что там не вода, а член Гаррета. Нет, я не кончила, но реально ощутила тепло. Так интересно. Я чувствовала себя голливудской старлеткой, кем-то, с кем что-то происходит. Жизнь.

20

В «Шалимар» я приехала в плаще, который отыскала в шкафу у Стива. Вообще-то в доме Анники, наверное, не осталось уголков, куда бы я не сунула нос в поисках сама не знаю чего. Чего-то, что помогло бы лучше узнать сестру? Чего-то, что показало бы, что жизнь у них, Анники и Стива, вовсе не такая прекрасная, как они старались представить? Но ни личных дневников с откровениями, ни тайных ходов, ни запертых на замок шкатулок не нашлось. Их отношения были просты, как ее неохватная задница.

В тренче я тонула и чувствовала себя кем-то миниатюрным вроде Одри Хепберн. Гаррет написал, что опаздывает, и я разнервничалась. Казалось, пот выступает в самых неподходящих местах. В большом, как комната, туалете все было в мраморе. В воздухе пахло геранью, на полочке горела дорогая свеча, которую мне почему-то захотелось украсть.

Я решила, что до появления Гаррета отсижусь здесь, и, сняв плащ, подмылась мылом и тщательно подтерлась. Потом посмотрела в зеркало и, обнаружив, что выгляжу очень даже пикантно, несколько раз щелкнула себя на телефон в соблазнительной позе: подбоченясь и выставив зад – сбоку и сзади.

Гаррет сообщил, что ждет в вестибюле. Пусть подождет, решила я и не стала отвечать, а когда вышла минуты через две-три, он как раз проверял телефон.

– Привет.

– О, привет.

Он поднялся и посмотрел мне в глаза. В тело как будто воткнулись сотни иголок.

– Как насчет выпить для начала? – спросил он.

– Конечно, – ответила я. Странно, мы вполне могли бы выпить и в номере. Я уже представляла сцену с участием шампанского. К тому же еще и задница снова начала потеть.

Мы пошли в бар и заказали по коктейлю. В баре было темно, а черные обои с пальмами создавали атмосферу тропиков. В этот раз нам действительно было нечего сказать друг другу. Ему, похоже, совсем не хотелось говорить о графическом дизайне, а я не собиралась заводить разговор о шрифтах. Гаррет не задавал мне никаких вопросов. Но неловкости не было. Я знала, что скоро буду целовать его и делать много всякого другого. Представляла его язык в моей пусе. Если бы только он снова посмотрел мне в глаза.

– Ну ладно, – сказал Гаррет, когда я допила свою водку с ананасовым соком. – Вот как, думаю, нам нужно все сделать. Я пойду первым. Ты подожди здесь. Потом, минут через пять, возвращайся и стучи во все четыре. Я сам тебя впущу.

– Во все четыре?

– Да, во все четыре двери в туалетной комнате.

– Подожди, – сказала я. – Не понимаю. Почему в туалете?

– Чтобы трахаться. – Он рассмеялся и тут же посерьезнел. – Я всегда хотел потрахаться здесь, в туалете.

– А я думала, что мы снимем комнату…

– Да нет же, извини. План был такой, что мы сделаем это в туалете. Неужели я недостаточно ясно выразился?

– Не вполне.

– Так что, тебе нравится? – спросил Гаррет.

Я постаралась не выдать разочарования, но, конечно, расстроилась. Какого черта? Разве я недостаточно хороша, чтобы снять ради меня номер? Или похожа на любительницу потрахаться в ванной? Может, это сексуальнее? Может, выбрав меня для такого дела, он оказал мне честь? Действительно, в номере любая может. А вот в туалете вестибюля – такое дано не каждой.

– Ладно. Я в игре.

– Вот увидишь, тебе это понравится. Туалеты здесь шикарные. Супер. Как будто свои особенные маленькие миры. Будет охренительно круто.

Я не стала говорить, что уже познакомилась с местной достопримечательностью и даже пряталась в одном и делала там фотки.

– Не могу больше ждать, так хочется попрыгать на этой заднице. – Он поцеловал меня в щеку.

Я заказала еще одну водку с ананасовым соком. Не странно ли? Или все в порядке? Попробовала вспомнить, какой сегодня день, и не смогла. Интересно, чем сейчас занимается большинство людей моего возраста. Наверное, чем-то скучным с участием детей и яблочного пюре. Мне так повезло. Ну просто благословением отмечена. Они бы, пожалуй, чего только не сделали, чтобы потрахаться в туалетной комнате в «Шалимаре». Что бы сказал Джейми, если бы узнал? Понял бы, какая я зажигательная? Стал бы ревновать? Или я выглядела бы просто отчаявшейся и жалкой? Я выпила и постаралась выбросить из головы эти слова.

В баре еще несколько человек, мужчин и женщин, и все заняты разговорами. И как только люди все это выносят? Это постоянное общение, сознательные свидания, попытки сойти за нормального, адекватного, интересного. Таких интересных и тем более нормальных нет и быть не может. Зачем все постоянно носят маски? Почему просто не трахаются в туалете?

Дверей оказалось не четыре, а три. Теперь, зная их секрет, я присмотрелась повнимательнее и обнаружила, что они больше обычных, сделаны из лакированного дуба и снабжены молоточками, какие бывают на входных дверях. Я постучала в первую.

– Чем могу помочь? – ответил мужской голос.

– Извините!

Я постучала в следующую. Гаррет открыл дверь и сразу втащил меня в кабинку, обнял за бедра и поцеловал, протолкнув язык мне в рот. Получилось хорошо.

– Посмотри мне в глаза, – сказала я.

Он посмотрел и стал расстегивать висевший на мне тренч Стива. Плащ соскользнул с моих плеч на пол. По-прежнему глядя в глаза, он взял меня за талию и усадил на черный мраморный унитаз. Я уже завелась от его решительности, но вагина еще не подключилась. Или, может быть, наоборот. В общем, я и была готова, и не была. Часть меня участвовала в представлении, а другая получала от этого удовольствие.

– Помедленнее. – Мне нужно было время, чтобы въехать во все это.

Секунду-другую он дразнил меня, водя ладонью по трусикам. Потом просунул пальцы под резинку. Мои губы терлись о них и, как мне казалось, набухали, как шары. Я все задавала и задавала ему вопросы, хотела услышать, что он меня хочет.

– Как тебе мое белье?

– Огонь, детка.

– Подвязки?

– Секси.

Наверное, он почувствовал, что я не совсем готова, потому что опустился на колени перед унитазом, на котором я лежала, распластавшись, сдвинул трусики и принялся лизать клитор. Я издала еще несколько стонов, не особенно даже притворяясь, потому что мне было приятно себя слышать, но все же не совсем искренне, потому что вдруг почувствовала себя скованно.

Соскользнув с унитаза, я встала на колени, расстегнула «молнию» на его брюках и взялась за его член, длинный и суховатый. Ощущение было такое, что он может уколоть. Обычно это дело мне нравится и хорошо получается. Я люблю полизать член, поиграть с ним, подразнить и только потом, подготовив должным образом, пососать. Но Гаррету не терпелось. Схватив за волосы, он притянул мою голову к себе, как часто делают в порнофильмах. Я немного подавилась, отпрянула, а уже потом продолжила. Гаррет замычал, и это получилось у него как надо. Услышав идущий из глубины живота стон, я взглянула вверх и увидела успевший понравиться мне подбородок. Потекло обильнее, да вот только соки раздражали воспаленные губы. Гаррет снова нажал сзади на мой затылок, пропихнул член еще глубже в глотку, а потом толкнул ладонью в лоб.

– Стань туда.

Он снова усадил меня на унитаз, зубами сорвал обертку с презерватива и завозился с резинкой. Потом стащил с меня трусики, раздвинул мне ноги, вставил и принялся грузить. Я охнула. Было хорошо, но слишком – Гаррет как будто бил в заднюю стенку вагины. Бедра болезненно терлись о крышку. Спина стукалась о вентиль. В какой-то момент он, не прерывая контакта, приподнял меня и повернул на 180 градусов. Теперь под спиной у меня оказался тренч Стива. Атаковав несколько раз из миссионерской позиции, Гаррет приказал мне повернуться, а когда я встала на четвереньки, продолжил в собачьем стиле. Теперь его член тыкался где-то около моего пупка. Каждый удар отдавался болью, и я уже хотела, чтобы он поскорее кончил. Не добавляла настроения и музыка. Кто-то подобрал печальные рок-баллады из классики 80–90-х: «Solsbury Hill» Питера Гэбриэля, «Tears in Heaven» Эрика Клэптона. Подумать только, меня трахали в гостиничном туалете под «Tears in Heaven»! Извините, но нет. Что значит быть живой? Я засмеялась.

– Потри клитор, – приказал Гаррет, раздвигая мне ягодицы.

Я подчинилась. Он поплевал на палец. Вставил. Ощущение было такое, словно у меня там что-то, от чего нужно избавиться. Я задвигалась живее, стараясь подогнать его, и застонала – теперь уже от боли. Но он втиснул второй палец, а потом добавил еще и третий. Пытается растянуть, подумала я. Он вытащил член из вагины, постучал им по ягодицам и вставил в анус. Уже после первых толчков меня обожгло болью. Казалось, внутри ворочается, пробиваясь, гигантский узел.

Я повернулась и посмотрела на Гаррета. На лбу выступил пот.

– Уже?

Он поерзал еще немного. Я чувствовала, как слабеет член, и представляла, как он делает разворот и уползает, чтобы потрахать уже пупок Гаррета.

– Нет. Слишком тесно. Прокачаю по первому варианту.

Меня это вполне устраивало. Его хватило на минуту, может быть, на две. Интересно, как ему удалось так быстро кончить, подумала я, если он и окрепнуть-то толком не успел.

– Извини, малышка. Хочешь, еще полижу?

Я посмотрела на валявшийся на полу тренч Стива – весь в грязи, с кляксой семени. Лямка моего нового бюстгальтера зацепилась за чашу и протерлась.

– Нет, не надо. Хватит. Все было классно. Круто.

Он постучал меня пальцем по заднице.

– Ты заводная. Но нам надо сваливать, пока не накрыли.

– Да, хотя я бы предпочла всю ночь просидеть с тобой здесь, на полу в кабинке…

Я держала марку, изображала крутизну, но на душе было тускло. Все получилось не так, как я представляла. Да, конечно, по крайней мере, кое-что, а не серые будни. Укол в ничто. Но я хотела, чтобы он запал на меня по-настоящему, увлекся, потерял голову. Или мною просто попользовались? Возможно ли такое, если ты сама используешь другого? Как определить, кто кого употребил? Тот, кто меньше привязался? Или тот, кто кончил? Надевая тренч, я едва не плакала от стыда, что так облажалась, но не хотела, чтобы Гаррет видел мое состояние, хотя испортил все именно он. Нет, я хотела выглядеть неприступной.

– Выходи первая, так будет менее заметно. Я за тобой через пару минут, ладно?

– О’кей.

У него была с собой дорожная сумка, из которой выпал пакет с надписью «Р. Гаррет Кэмпбелл». Интересно, что означала «Р»? И насколько креативным может быть парень с болтающимся членом и именем на «Р»?

Я пошла в бар, заказала клаб-соду и достала помаду. Пусть увидит меня такой – сексуальной, собранной. Потягивая газировку через соломинку, я делала вид, что занята телефоном, чтобы он, когда подойдет к бару, увидел, что я не сгораю от нетерпения. Прошло минут пять – он не появился. Выжидает, решила я. Чтобы уж наверняка. Прошло десять минут.

ты там ок? – написала я.

а? – пришел ответ.

выходить собираешься или мне тебе помочь?

о, извини. ушел. иду домой. было здорово.

Выйдя в предвечернюю жару, я загнала поглубже грусть и злость. В некотором смысле я даже испытала облегчение. Вот кончила бы ему на физиономию и, наверно, что-то бы почувствовала. Расстроилась бы, что он даже не попрощался после кабинки. Теперь, после этого дурацкого, похожего на карандаш члена, полного невнимания ко мне, неуклюжести, я хотела его намного меньше. В моих фантазиях они умирали от желания отведать мой вкус и угодить мне. А те, у кого это не получалось, умирали по-настоящему.

Или, может быть, мне все же было грустно. Сердилась ли я за сам туалет? Я хотела нравиться ему так же, как хотела, чтобы у него не было подружки. Или я хотела нравиться ему больше, чем подружка. Чтобы он думал обо мне немного больше, чем о ней. Я понимала, что такое не в природе одноразовых свиданий. Я понимала, что хочу чего-то несуществующего. Но это не значит, что это не то, чего я хочу.

21

Доминик спал.

– Привет.

Я обняла его, обхватила обеими руками за теплый живот. Он прижался теснее, словно я никуда и не уходила, вздохнул несколько раз и перекатился на спину, чтобы я его почесала. Удивительно, но все, что я делала с Гарретом, не шло в сравнение с этим мгновением неподдельной близости. Я поцеловала его в собачью щеку, он зевнул мне в лицо – широко и протяжно, показав все зубы и пятнистое нёбо. Он был собой, только собой и не мог быть никем другим и, наверно, не понял бы, почему мне иногда хочется быть не собой, а кем-то еще. Ему бы это показалось глупостью и даже безумием.

На закате я отправилась к камням. На розовом с оранжевым небе четко проступали силуэты пальм, и между мной и горами Санта-Моника уже появлялись звезды. Ни с того ни с сего я вдруг запела. Вспомнила сирен из «Одиссеи», их остров и как они зазывали к себе мужчин, а те, опьяненные страстью, тонули в море. Кто такие сирены? Может быть, так называли русалок? Да, они были морскими божествами, связанными со смертью, но как им удавалось заставить моряков исполнять их желания? Было ли что-то особенное, воздействовавшее на мужчин, в их голосе или они владели другими сверхъестественными силами и умели манипулировать людьми? Может, им следовало бы пройти курс терапии и излечиться от романтической обсессии?

Еще я думала о Сафо и ее стихах, которые вообще-то были песнями. Она пела их, играя на лире. Скорее всего, это был единственный аккомпанемент, хотя теперь оставалось только гадать, как звучала тогда музыка. И если некоторые историки проецировали на нее собственный отстой, это вовсе не значило, что я должна следовать их примеру. Изначально меня привлекло к Сафо чувство, интуитивное владение словами, эмоция, передаваемая слогами. Как случилось, что от чувства я ушла в противоположную сторону, к теории? Наверно, оно меня испугало. К тому же за чувство университет не платит.

Теперь мне приходилось притворяться, что пробелы в ее текстах делались намеренно. Я могла теоретизировать, убеждая читателей, что именно так, с пробелами, стихи и нужно читать. Да, верно, мы не стремились накладывать на ее работу наши представления. С академической точки зрения, мой подход был довольно интересен. Но как отрицать, что чтение стихов сопровождалось некогда чем-то прекрасным и магическим, утерянным впоследствии навсегда. Что пустота была когда-то полна музыки.

На берег уже подтягивались серферы, но Тео не появился. Мне всегда было интересно, куда эти парни кладут ключи и бумажники. Из всего, чем они занимались – как выбрать волну, как устоять на доске и не утонуть, – это занимало меня больше всего: куда они прячут свои вещи. Может, в их гидрокостюмах есть какие-то тайные отделения? А телефоны? Они же выходят из строя? Или серферы не берут с собой телефоны? А ведь девчонки на берегу наверняка ждут их сообщений.

Я прождала несколько часов, но Тео так и не приплыл. То ли избегал меня, то ли остался на берегу, в какой-то своей компании. Я представляла, как они пьют пиво где-то на крыше, запускают фейерверки, смеются все вместе и их звонкие голоса отдаются эхом в свежем воздухе Вениса. Им весело, у них нет никаких забот. Тео в центре группы, зажигает фейерверки, улыбается. Или нет, он сидит сбоку, чуть в сторонке, угрюмый и загадочный. В группе много девушек – девушек-серферов с длинными волосами, от которых пахнет ванилью и кокосами. Они хотят его. Он интересен им тем, что держится особняком. Они подходят к нему по очереди, одна за другой, предлагают кто косячок, кто пиво. Он может взять любую, какую только пожелает. Может целовать их там, прямо на крыше, а потом вести за руку к себе домой. Но как только девушка приближается, Тео молча поднимает руку. Вот же козлина. И почему он такой мрачный? Думает о ком-то еще? Предположим, обо мне. От этой мысли на мгновение даже потеплело, но уже в следующую секунду лицо полыхнуло от стыда – ну какая же я глупая.

Вернувшись домой, я улеглась, баюкая Доминика. Я отдала энергию Гаррету, и теперь мне это не нравилось. Что-то похожее было в последний год с Джейми, только Гаррет оказался еще тупее. Получилось так, словно я взяла свое томление по Джейми и трансплантировала его в ближайшее подвернувшееся тело. Как же так случилось?

Посреди ночи я проснулась, чувствуя, что вот сейчас обмочусь, как последняя ссунья, помчалась в туалет и хлопнулась на унитаз. Ничего. Поднатужившись и кривясь от жжения, выдавила несколько капель.

Охо-хо. Я упала на кровать, убеждая себя, что это не то, о чем я подумала. Минут через десять позыв повторился.

– Да чтоб тебя! – заскулила я, подтягивая колени к груди.

Доминик лизнул меня в щеку, как будто понимал, что мне больно, и жалобно тявкнул. Я тявкнула в ответ, а потом мы затявкали вместе.

Всего лишь раздражение, говорила я себе, может быть, начало грибковой инфекции в легкой форме. Все, что надо, это воспользоваться антисептиком. Но нет, надежда на дрожжевую инфекцию не оправдалась – меня постигла, чтоб ей пусто, инфекция мочевого тракта. Не было ее давненько, но кто однажды пережил такое, забудет не скоро: тупая боль в области таза, повторяющиеся позывы к мочеиспусканию, жжение. После своего третьего испытания я узнала секрет в лазарете колледжа: после секса всегда помочись. Если есть такая возможность, в первые десять минут. Но не могла же я пописать прямо перед Гарретом.

Вспомнилось, как еще маленькой девочкой меня учили подтираться после первого случая ИМП: «Отныне и всегда ты будешь подтираться спереди назад, – сказала врач-педиатр. – Поняла?»

Когда Гаррет попытался просунуть свой член в мой анус, а потом сменил приоритет, помнится, у меня еще мелькнула мысль, что ничем хорошим это не закончится. Сзади вперед.

Попытки уснуть закончились ничем. Я знала, что именно мне нужно: пиридиум, чтобы снять боль, и ципрофлоксацин против микробов. Не в силах уснуть, я жалобно стонала, сопровождая стоны причитаниями типа «Не-е-ет… не-е-ет» и «Ну почему-у-у я?». Одна половинка меня реагировала на боль, другой хотелось поплакаться.

Выгуляв кое-как Доминика, я вызвала такси. Ближайшая поликлиника находилась неподалеку, в Марина-дель-Рэй.

– Веди себя хорошо. Мама очень, очень заболела.

Этот разговор с собакой напомнил мне о том, что я существую. Существование всегда выглядело иначе, чем я себе его представляла.

22

В отделении скорой помощи даже в три часа ночи я оказалась лишь четвертой в очереди после трех семей. Как могли дети пострадать уже под утро? Один из них, мальчишка в футбольной форме и без одного кеда, тихонько плакал. Он что же, играл в футбол в четыре часа ночи? Уж не во сне ли? Отец и мать были, похоже, всерьез озабочены и всячески утешали сына и гладили по голове. Вот бы меня кто-нибудь приласкал.

Написать Аннике? Она в Европе и определенно уже не спит. Вот только беспокоить ее не хотелось. Не хотелось отвечать на ее вопросы, откуда у меня ИМП.

Вместо этого я набрала текст Джейми.

привет ты как что делаешь?

Джейми всегда рано вставал. Вот и теперь по экрану побежали точки – он писал ответ. Потом точки остановились. И ничего. Я поняла, что в постели с ним Меган, и пожалела, что потревожила Джейми.

Адаму я послала фотографию больничного браслета.

посмотри где я… в больнице!

Мне было нужно, чтобы меня увидели, пусть даже кто-то, кого я едва знала и к кому не питала симпатии. Я всегда боялась больничных кабинетов и приемных, всего так или иначе связанного с медициной. Боялась услышать от врачей, что я умираю. Если уж умирать, то так, чтобы не знать об этом заранее. Даже в самые мрачные моменты я боялась процесса умирания.

Я так устала, что едва ли не упала на узкую кровать в больничном халатике. Как будто, проиграв сражение, вернулась в уютное лоно или погрузилась в кому. Свернувшись калачиком, я лежала, тихонько покачиваясь, а потом вдруг ощутила влажность между бедрами и поняла, что обмочилась. Кожа горела и чесалась, но я говорила себе, что все будет хорошо. Подниматься не хотелось, хотелось лежать и лежать. Хотелось, чтобы обо мне заботились добрые сиделки. Книги в этом мире не значили ничего. И знания не значили ничего. Никаких парней, подплывающих к тебе из океана. Никаких графических дизайнеров, тычущих пальцем тебе в задницу.

Доктора звали Дана Уорд. Блондинка с жестким хвостиком, у которой наверняка не случалось в жизни никакой неразберихи. Училась, скорее всего, в Корнеллском университете, замкнутая, себе на уме. Внимание привлекало обручальное кольцо – не громадное, но вполне достаточное для того, чтобы показать другой женщине, чего она стоит. Жестикулировала Дана Уорд левой рукой и – я могла бы поспорить – наверняка употребляла слово невеста.

– Ну, давайте посмотрим. Итак, вы считаете, что у вас ИМП?

– Да, я знаю наверняка. Мне нужны ципро и пиридиум.

– Мне нужно, чтобы вы сдали образец мочи для анализа. Это займет какое-то время, а я пока дам вам те лекарства, о которых вы сказали. Часто их принимаете?

– Не один год.

– Какие-то другие причины могли вызвать такую реакцию?

Можно было бы сказать: да, я пыталась попробовать анальный секс на полу в туалете отеля. Не в ванной в номере, а именно что в туалете, рядом с баром. И не с кем-то, а с незнакомцем, которого видела в первый раз. И да, я хожу на групповую терапию по программе избавления от сексуальной зависимости. Вот только не срабатывает терапия.

– У нас с мужем стало больше секса. Видите ли, мы пытаемся забеременеть. Может быть, немного перебрали.

Я действительно не представляла, откуда это все могло взяться.

– Вы не могли заразиться от мужа?

Уж не намекает ли доктор, что мой придуманный супруг не отличается верностью?

Да как она смеет!

– Исключено.

Я хотела спросить, не может ли так случиться, что это ее супруг неверен ей.

– Выпишу вам рецепт, и начинайте принимать лекарства. Ципро начнет работать по-настоящему примерно через двадцать четыре часа, а вот пиридиум принесет облегчение практически мгновенно. О результатах анализов мы сообщим во второй половине дня по телефону. Если тест на ИМП не даст положительного результата, настоятельно рекомендую вернуться и сдать образцы на все остальное.

– Уверена, это ИМП.

В аптеке мне сразу дали пиридиум, а вот ципро пришлось ждать, и я подошла к журнальному стенду. Пиридиум я с непринужденным видом запила яблочным соком, заранее зная, что платить за него не буду, а обличающую меня пустую бутылку спрятала за журналами. Лекарство уже дало эффект, стало легче, но в туалет тянуло все сильнее. Я объясняла это инфекцией и пережидала нелегкий момент, переминаясь с ноги на ногу и читая заметку о прохождении беременности у знаменитостей.

Этой проблеме – не самим детям, а беременности – был посвящен целый номер журнала. Будь у меня такое, попала бы я в заведение получше? Может быть, я ошибалась насчет детей.

Внезапно я почувствовала, как по ноге побежала теплая струйка, и опустила голову. И действительно, на брюках, на самом заметном месте, расползалось мутно-оранжевое пятно. Вот же хрень. Я совершенно забыла, что пиридиум окрашивает мочу в оранжевый цвет, и вот теперь обмочилась так, что могла сойти за дорожный конус. Подбежав к прилавку, я торопливо рассчиталась за ципро и выкатилась из аптеки. На такси рассчитывать не приходилось – я бы испачкала сиденье и испортила воздух, – так что пришлось идти пешком. Плохо соображая, что к чему, и распространяя запах мочи, я проковыляла по Мейн-стрит мимо группки любителей позднего завтрака, видя в них тех, кого видят каждый день здешние бездомные. Я ощутила ненависть к ним и стыд за себя. Но они не обратили внимания ни на меня, ни на оранжевое пятно на моих брюках. Мне даже захотелось испортить им завтрак, сесть между ними и прервать их дурацкие разговоры. Пусть бы отвлеклись, пусть бы занялись мной.

Телефон я включила в полдень. От Гаррета не было ни слова, но зато от Адама прилетело целых двенадцать сообщений.

беспокоюсь о тебе!!! обязательно бы навестил в больнице но я в тихуане

я в порядке, – написала я, – правда

пришли фотки крови. голая с кровью!

Джейми тоже написал, спросил, как и что.

Я отправила три разных ответа:

люблю калифорнию!

еще скучаешь по мне?

умираю

Все три были ни о чем. Кроме, может быть, третьего. Проблема с ИМП временно потеряла остроту, но покоя не давал Гаррет. Мысленно я снова и снова прокручивала прошлый вечер. Странным образом события и ощущения представлялись более красочными, яркими и глубокими, чем было на самом деле: вагина влажнее, член толще, стоны искреннее. Я вспомнила его язык и подбородок, и на глаза навернулись слезы. Что же все-таки случилось? Почему он не хочет меня? Я легла спать, положив рядом поставленный на вибрацию телефон, но толком так и не уснула. Просыпалась каждый час, смотрела, не пропустила ли что-нибудь. А потом решила, что, наверно, стоит вернуться в группу.

23

Взгляды, которыми встретили меня в группе, выражали откровенное презрение и как будто говорили: ну мы же знали, что ты вернешься. Вообще-то все мне даже обрадовались; а я подумала, что для них чем больше таких же чокнутых, тем лучше. Значит, они не так уж и одиноки, а на фоне некоторых не такие уж и чокнутые. Я-то считала себя нормальной по сравнению с ними. Да, может быть, с обсессией, с этим своим тараканом, но я же не поджидала Гаррета за дверью его офиса. Ничего подобного. И тем не менее все в группе вполне себе неплохо поживали.

Куриная Лошадь с гордостью трубила о своих победах. Этим утром она обнаружила в припаркованной на солнцепеке соседской машине двух запертых собак и предприняла меры по их спасению.

– Напустила на этих живодеров службу защиты животных.

Когда защитники прибыли, соседи, которые всего лишь относили в дом пакеты с покупками, были вне себя от злости. Они колотили ей в дверь и поносили последними словами.

– Думаете, на меня это подействовало? А вот и нет. После того как меня выселили, я чувствую себя обязанной – как жертва – защищать всех других обиженных существ.

Брианна, выглядевшая так, словно только что закачала в лоб свежего ботокса, познакомилась с каким-то мужчиной на ОкCupid – новом для нее поле. Они даже сделали большой шаг вперед, перейдя от обмена эсэмэсками к переписке посредством электронной почты.

– Конечно, сейчас он в Европе – по делам, – мягко пояснила она, выгнув брови, как ребенок, наблюдающий за пролетающим гусиным клином. – Но сказал, что хочет сразу по возвращении встретиться со мной. Лицом к лицу. В настоящем ресторане. И я думаю, что пойду.

Я решила типа сознаться и рассказать о двух своих свиданиях. О том, что ходила к Адаму домой, смотрела, как он мастурбирует, и как мы с Гарретом трахались на полу в туалете, говорить не стала. Просто сказала, что вот так и так, встречалась с двумя парнями.

– Первый был неприятный. Меня это не пугает – сама решаю, что делать.

– Если он неприятный, зачем ты с ним встречалась? – закудахтала Куриная Лошадь.

– Я же не знала заранее, что он такой. Мы договорились о свидании по Интернету.

– А другой? – спросила доктор Джуд.

– Вот с ним-то у меня проблема. Он не неприятный. Но он, так мне кажется, забраковал меня потом. Так что я сейчас совсем не знаю, что делать. С Джейми у меня такого не было. Но все плохо.

– М-м-м. – Доктор Джуд отпила чаю. – Что ты надеялась получить от этого свидания?

Я заметила на ее левой руке несколько тибетских браслетов с бусинами. Интересно, сколько их она соберет, прежде чем достигнет просветления.

– Не знаю. Вообще-то я об этом не думала. Просто хотела повеселиться. Ну, знаете, развеяться.

– Не похоже, чтоб ты так уж позабавилась, – сказала Сара, предлагая мне банановые чипсы.

Я отказалась. Но она была права.

– Может, не люблю веселиться.

– Ну уж нет, веселиться ты любишь. Да и кто не любит? Просто ты пока еще не понимаешь, в чем твое веселье. Я сама много всякого перепробовала, прежде чем нашла свое, то, что мне по душе. В мастерской сейчас начались уроки импровизации, и оказалось, это то, что надо. Такое чувство, что это привлекает моего внутреннего ребенка.

Меня едва не передернуло от раздражения. Да ведь хуже уроков импровизации и нет ничего. Разве что вечера открытого микрофона.

– А еще нравятся эфирные масла, – продолжала Сара. – Это такая форма самопомощи. Каждый вечер я натираюсь смесью домашнего приготовления – с розой, с бергамотом, с ладаном. Наношу на шею, плечи…

И на ноги, наверно, подумала я.

– Мне нравится устраивать себе художественные свидания, – поделилась Брианна, сидевшая все это время с неподвижным лицом. – Только я одна. Музеи, кино… В креативной обстановке проникаешься вдохновением и чувствуешь, как становишься ближе к себе. А потом я обычно обедаю в каком-нибудь приличном месте и обязательно беру десерт.

Все это звучало офигительно занудно. Становиться ближе к себе у меня не было ни малейшего желания. Скорее уж наоборот.

– Думаю, я тоже могла бы так, – сказала я.

– А вот и не сможешь, – с вызовом бросила Сара. – Попробуй вывести себя на свидание!

24

Проверив после терапии телефон, я увидела, что звонила Клэр.

– Можешь встретить меня в «Pain Quotidien»? – спросила она. – Я просто умираю.

– Конечно.

Придя туда, я обнаружила ее в уголке обливающейся слезами над плюшкой с миндальной пастой.

– Между нами с Трентом действительно была связь. Я это чувствовала. Мне нравилась вся эта штука с полиаморией, думала, смогу держать все под контролем. Ни к кому не приклеюсь, ни по ком с ума сходить не буду, со всеми одинаково ровно. И вот – ничего из этого не вышло.

– Трент – это который?

– Пожилой, с «хвостиком».

– Да пошел он. Вот идиот. Тебе ж лучше. Знаешь, кто еще в его годы носил «хвост»? Тот жутковатый парень, что приходил в библиотеку и просиживал по двенадцать часов в день. Не бездомный, в приличной обуви, но весь день только и делал, что пялился на студенток. Я поначалу жалела его, потому что он старый и иногда приносил с собой суп, а знаешь, нет ничего печальнее, чем видеть, как старик ест суп в одиночку. Но потом его поймали в женском туалете. Оказывается, он просидел там, спрятавшись, несколько часов. Звали его Рон. Вот и этот, как его, Трент, тоже такой. Такой же семидесятилетний Рон, с «хвостом», которому б только прятаться в женском туалете да принюхиваться. В следующий раз, как вспомнишь, назови его про себя Роном.

Вроде бы я хорошо с ней поработала, но Клэр только еще сильней расплакалась.

– От этого только хуже. Что вот такой смог меня отвергнуть.

– Никто тебя не отвергал.

– В том-то и дело, что да. Его жена сказала, что ее такой расклад не устраивает.

– Ну тогда получается, что он вообще не виноват. Не по своей воле это сделал.

И как только мерзкие типы вроде Трента ухитряются и жену держать, и такую женщину, как Клэр, цеплять.

– Да, но он даже не попытался с ней спорить.

«Послушай, так оно и бывает, когда трахаешься с женатиком, – хотела сказать я. – Вот такие вы, полиаморы несчастные. Никогда вам не заполучить кого-то целиком». Хотела, но промолчала. Кто я такая, чтобы что-то говорить? Сама ведь только что трахалась в общественном месте с парнем, у которого есть подружка, и еще хотела, чтоб он в любви к тебе признался, вечной и нерушимой.

– Как подвязки? Получилось? – словно прочитав мои мысли, спросила Клэр.

– Жуть. Знаешь, думаю на какое-то время со всем этим завязать.

– Нет! Ни в коем случае! Оставайся такой же, я это в тебе просто обожаю! К тому же ты только начала!

– Я просто шизанулась.

– Это тебе в гребаной группе в башку вколотили, да? Охо-хо, получается, снова мне одной со всеми этими членами разбираться. Трент в моих глазах все равно что умер, но зато Дэвид теперь внимательнее, чем раньше.

– Ну так делай ставку на Дэвида. Он, по крайней мере, помоложе и погорячее.

– Нет, с ним не все так просто. Уж слишком горяч. Боюсь, как бы не запасть всерьез. Тут какой-то буфер нужен.

– А тот парень из «Best Buy»? Красавчик.

– Одного его мало. Он ведь был номером три, помнишь? Мне нужны два новых. Или он может передвинуться, подняться на второе место, но тогда мне все равно нужен новый третий. Мне нужны трое.

Наблюдая за Клэр, видя ее безумие, я убедилась, что поступила правильно, вернувшись в группу. Она может завести гарем из тысячи жеребцов, но правда в том, что никто не удовлетворит ее потребность во внимании и заботе. Заполнить эту пустоту так же невозможно, как бездонную пропасть. Клэр желает преданности, но стоит кому-то из них – даже тому, кто нравится ей больше других, например Дэвиду, – потребовать того же от нее, как все мгновенно заканчивается. Если бы он по-настоящему полюбил ее, попросил переехать к нему, она устала бы от него уже через месяц. Взглянув на Клэр, я поняла, что в целом мире нет того, кто смог бы сделать это для нас. Заполнить пропасть. Вот почему от пробелов у Сафо веет такой грустью. Там, где было что-то прекрасное, теперь пустота. Все стерло время. И с этим никто не может ничего поделать. Кто-то пытается всунуть что-то свое, какую-то биографическую чушь. Я с самого начала притворялась, говорила себе, что там никогда ничего не было, и делала это, чтобы не чувствовать боль утраты. Хотела остаться неуязвимой для времени, невосприимчивой к боли. Но притворство не срабатывало, обмануть себя не получалось. Все растворялось, исчезало. На самом деле полного довольства никто и не хотел. На плаву мы держались только благодаря иллюзии, всей этой суете, связанной с представлением, что однажды мы получим все и даже с лишком. Но ведь если все получил, то и никакого удовлетворения уже нет. Ты просто переключишься на что-то другое. Единственный способ не утратить аппетит – принять пустоту и не пытаться засунуть в нее кого-то еще.

Попрощавшись с Клэр, я первым делом заблокировала на телефоне Гаррета и удалила приложение Тиндер. Потом отправилась в «Whole Foods» и накупила всякой дорогущей всячины: филе трески, моллюсков, хорошего оливкового масла, бутылку белого вина, черных трюфелей, лук-шалот, лисичек. Не забыла и ингредиенты для любимого блюда Доминика – индейку, горошек, цукини. И пусть повар я не самый лучший, нас ждало небольшое пиршество.

Сначала я приготовила ему. Мне нравилось смотреть, как он ест, как полностью отдается процессу и не отвлекается на постороннее, сразу переходит к делу и не тратит время даром. Мне нравились звуки, которые он издает своими черными губами и розовым языком: чавканье, причмокивание, урчание. Время от времени он останавливался и, продолжая жевать, бросал на меня взгляд, словно говоря: «Ну и на что ты смотришь? Я просто ем. Мы все это делаем, ты же знаешь».

Позаботившись о Доминике, я приготовила филе и моллюсков в белом вине и оливковом масле, поджарила до хрустящей корочки грибы и лук-шалот. Получилось восхитительно. Я допила вино и села за Сафо.

Пробелы у Сафо не являются намеренно созданным негативным пространством, и я не предлагаю признавать их таковыми. Слова ушли, исчезли и уже не вернутся. Можно пытаться заполнить пустоты биографическими знаниями, но они не продублируют музыку. Гадание над брешами не способно имитировать музыку. Как не способно имитировать пропавшую музыку и молчание самих пустот. Но молчание ближе к ней.

Уж не помогла ли мне Клэр, сама о том не догадываясь, найти новое направление, новую обоснованность моей работе? По крайней мере, я допускала, что моя собственная идея – нельзя признавать умышленным то, что никогда умышленным не было, даже если смотреть на это сквозь искажающие академические очки, – оказалась ерундой. Однако другой важный пункт моего исследования оставался нетронутым: недопустимо заполнять пропуски деталями биографии или отсебятиной. Так что же тогда делать с ними – дискомфорт незнания? Как наслаждаться тем, что есть, не пытаясь угадать, что еще могло бы быть? Я была пьяна, но вопрос получился толковый. И вообще писалось хорошо. Тем не менее около полуночи я незаметно для себя снова оказалась на камнях. Было свежо и прохладно, а я даже не захватила свитер. Оглядев берег, я в смущении остановилась. Тео не было, но я вообразила, что он где-то здесь или там, среди волн, что он наблюдает за мной, видит, как я ищу его, и смеется. Оправдываясь перед собой, я притворилась, что пришла сюда просто так, что мне всего лишь захотелось побыть около океана. Но легче не стало. Я расстроилась.

И повернула к дому.

– Люси, – произнес голос.

Тео! Прятался за камнем? Я никак не могла его понять. Когда я чувствовала, что он наблюдает за мной издалека, не был ли он на самом деле близко? Он словно выскочил из-под земли в нескольких футах от меня.

– Ты вернулся, – сказала я, давая понять, что рада видеть его, но не более того. Где он был, я спрашивать не стала.

– Вернулся. Как твои свидания? Все хорошо?

– Отвратительно.

– О, жаль.

– Каждое как маленькая смерть.

– Забавно. Ты – словно маленькая смерть.

– Что?

– Ты, да… Такая мрачная, угрюмая, но очаровательная. Мне нравится.

Хм-м, раньше мне ничего такого не говорили.

– В тебе есть что-то такое. Ты знаешь о смерти, ты сознаешь ее, а большинство людей этого не понимают. Но ты не убийца. Ты – мягкая тьма.

Мягкая тьма.

– Да, я сознаю присутствие смерти. – Я подумала о случае с пончиками. – В школе я красила губы черной помадой, а ногти черным лаком.

– Я хотел сказать другое. У тебя это от рождения.

– А ты? Какая у тебя история?

– Боже, терпеть ее не могу.

– Держу пари, тебе есть что рассказать.

– Что именно ты хочешь знать? – Тео направился к берегу, и я заметила мелькнувший под волнами гидрокостюм.

– Где ты живешь?

– Неподалеку.

– Как загадочно. Ты сознаешь смерть?

Задавая этот вопрос, я ощутила холодок страха. То, что он не показывался из воды полностью, производило сильное впечатление. В нежелании раскрываться чувствовалась угроза отказа. Из-за этого я и нервничала немного. Да и замечание насчет меня и смерти прозвучало бы немного зловеще, если бы не небрежный тон Тео. Я ведь совсем его не знала, а он был сильнее меня и мог легко стащить с камня в воду и утопить. Но я доверяла ему полностью, по крайней мере в том, что касалось моей безопасности. Тем более после комплимента насчет моей близости к смерти и моей ответной реплики. Мы оба сошлись на том, что смерть – моя территория. Я была Профессором Смерти. И лишь во вторую очередь женщиной средних лет, у которой проклюнулись серьезные чувства к юному незнакомцу в воде.

– Я знаю о смерти, – сказал он.

– Ты хоть раз видел, как умирает человек? Вблизи? Один на один?

– Да, видел. И не один раз.

– Страшно, правда? Сам процесс умирания. Самой смерти я не боюсь, но умирание пугает до чертиков.

– Я не боюсь умереть.

– Не боишься?

Теперь профессором был он, а я – пусей.

– Я бы сказал, что смерти боюсь меньше, чем жизни.

Вообще-то я могла бы согласиться с ним.

– Думаю, я одинаково боюсь и жизни и смерти.

Так оно и было на самом деле.

– А что в смерти пугает тебя больше всего? Боишься, что будешь сожалеть о жизни?

– Нет. – Я покачала головой. – Думаю, меня пугает сам процесс. Например, удушение. Я так боюсь, что стану задыхаться и запаникую. Я паникую, даже когда иду к дантисту. Плохо справляюсь с дискомфортом. Наверно, больше, чем что-то другое, меня пугает дискомфорт и мой собственный страх в связи с ним.

– В какой-то миг может быть страшно. Даже на несколько минут. Но потом, судя по тому, что я видел, приходит чувство свободы.

– Допускаю. Но как раз этого страха перед свободой я и боюсь. Если бы просто уснуть – просто уснуть и уже не проснуться, – то я согласилась бы в любое время. Даже сегодня вечером. Но я боюсь, что буду в сознании, когда это случится.

– Я чувствую то же по отношению к тебе. Чувствую, что ты была бы счастлива пойти и уснуть.

– Почему? Потому что я такая скучная?

– Вовсе нет. Наоборот. Но я чувствую, ты страдаешь.

Такие речи только на сцене произносить, подумала я и поднялась.

– Да. Что ж, жизнь – тупая штука.

– Я тоже страдал. И болел.

Ему все же удалось меня заинтересовать.

– Вот как?

– Да. Проблемы с желудком. Ужасные спазмы. Расстройство кишечника. Сам не знаю, зачем я говорю тебе об этом.

Не знаю, почему слово кишечник меня рассмешило.

– Что за проблемы? Не можешь сходить или ходишь слишком часто?

– И то и другое. В разные дни по-разному.

– Извини, что смеюсь. Ничего смешного здесь, конечно, нет. Странно только, что ты обсуждаешь это с незнакомым человеком.

– Ты же знаешь, сейчас все так делают.

– Знаю. Так что, ты же не обделался в гидрокостюм?

Я уже смеялась так, что в уголках глаз собрались слезы. Глядя на меня, и Тео ухмыльнулся.

– Это конфиденциальная информация. По-моему, мы не настолько близко знакомы, чтобы делиться такими подробностями.

– А, понимаю. Хорошо, что у тебя свои границы.

– Границ, в общем-то, нет, но прежде чем я буду готов раскрыть такие секреты, нам нужно стать намного ближе. – Он снова ухмыльнулся.

– А как это – намного ближе?

– Не знаю. Ну, если бы дотронулся до тебя…

Я удивилась. Даже не знаю, почему я всегда удивляюсь, когда какого-то мужчину тянет ко мне. Может быть, потому, что он такой красивый и молодой. Но какой-то смысл в этом был. Иначе зачем еще ему болтаться среди этих камней?

– Так ты хочешь дотронуться до меня? – спросила я.

– Да.

– К какому месту?

Тео подплыл к самому камню, и мне стало вдруг не по себе.

– Хм-м. Ты позволишь мне дотронуться до твоей лодыжки?

– До лодыжки? – От неожиданности я рассмеялась.

– Да, до лодыжки.

– О’кей. Можешь дотронуться до моей лодыжки.

Тео церемонно поднял руку, пошевелил пальцами, как пианист, и легонько стиснул мою икру. Я рассмеялась. Он потрогал и, глядя на меня снизу вверх, легонько помассировал лодыжку. Я уже не смеялась. Он медленно провел двумя пальцами по подъему стопы, осторожно пожал один за другим каждый палец, потом помассировал ахиллово сухожилие.

– Какие у тебя забавные лодыжки. – Он мягко похлопал по подъему – обычно так треплют по голове ребенка, – а потом головой прижался к икре. Жест получился странный, но чертовски приятный. – Нет, я не обделался в гидрокостюм.

25

– Разве Венис не вызывает у тебя желания трахать всех и каждого? – спросила на следующий день Клэр. – Здесь все такие вкусненькие.

Она готовилась к первому настоящему свиданию – не просто сексу – с Дэвидом и приводила себя в порядок в салоне неподалеку от моего дома. Я сидела в педикюрном кресле рядом, но только в качестве зрительницы.

– Более чем.

– Рада слышать, что ты не совсем забыла про свою киску.

– Конечно, нет. И вообще-то я тут закрутила с этим пловцом.

– С пловцом? Типа как на Олимпиаде?

– Нет, типа как в океане.

– Покажи мне его Фейсбук.

– Мы только несколько раз виделись, и у меня нет ни номера его телефона, ни почты – ничего. Только имя и знаю. Встречаемся у камней, волноломов, на берегу. Он там плавает по вечерам.

– Что значит «плавает по вечерам»?

– То и значит. Приплывает, и мы разговариваем. А еще он трогал мою ногу.

– Трогал твою ногу?

– Ну да.

– А, так он фетишист. Как Сара в группе.

– Сара свою ногу трогает.

– Не столько трогает, сколько ласкает, – уточнила Клэр. – Занимается любовью со своей ногой. Может, ею и мужчин заменила?

– Ха! Нет, не так. Похоже, моя нога кажется ему какой-то особенной. Или, трогая ногу, он трогает мою душу.

Клэр уставилась на меня.

– На самом деле все не так странно, как может показаться. И в эмоциональном плане мне ничто не грозит. Я не страдаю, потому что не зациклилась на нем, потому что знаю и даже уверена, что он придет. Я полагаюсь на него. Он для меня больше, чем друг, хотя, признаться, друзей я не хочу. А еще он настоящий красавчик, и на вид ему… может, двадцать один.

– Двадцать один! – взвизгнула Клэр. – Великолепно!

– Думаю, я действительно ему нравлюсь. Он бы не трогал мою ногу, если бы его не влекло ко мне. С другой стороны, сначала прикосновение было как бы чувственным, но потом… потом вроде как дружеским. Главное – я не схожу по нему с ума.

– Что ж, это-то и важно. Что ты счастлива.

– Да. Я даже не тревожусь из-за того, что не знаю номер его телефона, почту и даже фамилию. У меня такое чувство, будто вселенная принесла его, чтобы показать мне…

– Вселенная?

– Да, вселенная принесла его, чтобы показать мне, что я могу получить мужскую энергию, не потеряв при этом головы.

– Вселенная – дрочер, – сказала Клэр.

26

– Вижу, глазки-то горят, – заметила Брианна. – Поработала с внутренним ребенком?

– Вот уж нет, – отозвалась я.

– Была у психолога? – Куриная Лошадь посмотрела на меня с подозрением.

Я покачала головой.

– Ты сегодня действительно живенькой выглядишь. В кои-то веки.

– Спасибо.

Я рассказала, что у меня все хорошо, что я заблокировала на телефоне Адама и Гаррета. Про Тео и камни упоминать не стала, чтобы в группе не подумали, что я не способна позаботиться о себе и разгуливаю по ночам в не самых безопасных местах. Куриная Лошадь наверняка бы назвала это самовредительством.

Но сегодня здесь собрались одни страдалицы, так что в центре внимания я оставалась недолго.

Куриную Лошадь обстоятельства заставили вернуться к родителям, что травмировало ее психику. Точнее, она использовала слово «ретравмировало», припомнив эпизод из прошлого.

– Моя мать терпеть не может моих питбулей. То есть она их терпит, но сильно не любит. Точно так же, как и меня в детстве. Терпела, и не больше того. Никакой особенной я никогда для нее не была. Ну и, конечно, сейчас, когда я живу в их доме, ни о каких сознательных свиданиях и речи быть не может.

– Твои чувства понятны, но в том, что касается сознательных свиданий, не вполне уверена, что дело обстоит именно так.

– А как еще! – заржала Куриная Лошадь. – Вы не знаете мою мать. Для нее границ не существует. Ей обязательно надо знать, что и как, с кем я встречаюсь, из какой он семьи, а когда она все выведает, то постарается сама так или иначе втереться. Так что извините, но пока я бездомная, свидания придется отложить.

У Брианны со свиданиями ситуация складывалась не лучше.

– С парнем с OkCupid погода немножко подпортилась, – проворчала она, подтягивая гольф. – Прислал на днях е-мейл. Мол, вернуться в Штаты пока не может, ждет завершения сделки и временно сидит на мели. Спросил, не могу ли я помочь с финансами, дать немножко взаймы.

Группа отреагировала единодушным вздохом.

– Не знаю, что и делать. На карте визуализации я отметила, что мне нужен финансово стабильный мужчина. Идти на уступки, отказываться от целей не хочу. У меня слишком насыщенная жизнь, чтобы принимать в нее кого-то, кому постоянно чего-то не хватает. С другой стороны, может быть, стоит совершить доброе дело и помочь ему в трудной ситуации, тем более что это поможет нам со свиданием.

– М-м-м, – протянула доктор Джуд. – Я бы все-таки настоятельно рекомендовала установить в отношениях с ним четкую границу.

– Не посылай деньги, – подала голос Куриная Лошадь. – Может, он аферист!

– Кто? – не поняла Брианна.

– Мошенник. Как скамер. Притворяется кем-то другим.

– Нет, нет, он не скамер. И ни за кого себя не выдает. Я знаю, ведь мы очень близки.

– Напомни-ка, вы с ним давно знакомы? – спросила я.

– Шесть дней.

Все посмотрели на Брианну.

– Это были особенные дни, такие насыщенные и познавательные, – вздохнула она.

Сара, в этот раз чистившая гранат, бросила на нее недоуменный взгляд, но высказываться не стала. Она не контактировала со Стэном почти девяносто дней, но не удержалась и срезалась. По-крупному. Теперь они не просто снова контактировали, но и виделись друг с другом.

В качестве извинения Стэн прислал электронное письмо в тысячу слов, заявляя, что любит, а также букет настоящих гвоздик. Поскольку у Сары обнаружилась аллергия к цветам, букет достался соседке, но, конечно, дело было не в этом.

– Последние два дня он живет у меня. Да, да, я знаю, что вы все думаете! Что это плохая идея и что добром это не кончится и он снова меня обидит. Но сейчас все по-другому! Действительно по-другому. Ни жениться, ни даже обручиться, ни даже назвать меня своей девушкой или заявить о приверженности моногамии Стэн пока не готов, но свои чувства он выказывает так, как никогда раньше не делал.

– Понятно. – Доктор Джуд пришла на занятия в чем-то похожем на шелковую пижаму. – По-твоему, что послужило толчком для перемен?

– Думаю, до него дошло, что на этот раз я настроена серьезно. Что не намерена принимать его обратно.

– Но все-таки ж приняла, – уколола ее Куриная Лошадь.

– Это уже потом. А тогда – нет. Думаю, он осознал, насколько серьезно ошибся. К тому же его уволили с работы, и ему буквально некуда было пойти. Какое-то время он даже жил в своей машине.

– Что? – Мы все посмотрели на нее.

Я едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться. В сравнении с остальными мои дела шли очень даже неплохо.

– Не могу запретить тебе видеться с ним, – сказала Доктор Джуд. – Но хочу, чтобы ты не забывала, в каком состоянии пришла сюда, как тебе было плохо. Из собственного опыта знаю, что лучше от таких отношений не становится, всегда только хуже.

– Понимаю. – Сара шмыгнула носом. – Знаю, что вы все будете меня осуждать. И да, Доктор Джуд, понимаю, что нарушила наш уговор. Но ему без меня никак. В «Открывая сердце» говорят, что излечиться от прошлого можно, только если прийти к согласию с нашими базовыми установками. Так вот, он спал на коврике в зоне отдыха какого-то корейского спа-салона. А я – человек сострадательный и хочу, чтобы он был со мной. Вот такая у меня базовая установка.

Краем глаза я взглянула на Диану, новенькую в нашей группе. Вид у нее был потрясный. Диана – «брентвудская мамочка», шикарная, такую трахать и трахать: дама в спортивном костюме от «Лулулемон» замужем за удачливым телепродюсером. Судя по всему, она теряет его внимание. Нет, в постели он был неплох и сексуальный интерес к ней не утратил, но после сеанса любви, которые становились все более редким событием, словно забывал о ней. Он больше не смотрел ей в глаза. Как будто вообще ее не видел. Иногда у него случались осечки, и когда он принимал «виагру», она замечала это и объясняла тем, что не привлекает больше мужа.

В общем, Диана начала встречаться с мужчинами помоложе и поначалу никакой проблемы в этом не видела. Но в последнее время она стала побаиваться, что попадется и тогда брак развалится. Забывая об осторожности, она трахалась с незнакомцами на заднем сиденье своего «мерседеса» и посылала опасные сообщения с собственного телефона, отключить который не могла даже на несколько минут. Даже в концертном зале во время выступления дочери. Ее приводила в ужас мысль о том, что мужчины помоложе сойдут с ее орбиты, а завлечь других не получится. Что даже тем, кого удастся заманить, будет нужен только секс и только на один раз.

Меня заинтересовала ее история. Диана лишь немного старше меня и производит впечатление женщины, которая не испытывает недостатка в мужском внимании. У нее длинные, с блондинистыми прядями, волосы, большие груди, изящные ноги и теплая кожа, и ей, наверно, не составляет труда привлечь к себе внимание. Но теперь Диана увидела, что делает возраст, и почувствовала то, что всегда чувствовали те из нас, кто никогда не выглядел богиней. Теперь она стала обычной смертной.

– Недавно нацелилась на профессиональных теннисистов, – сказала Диана с гордостью, в которой, однако, проскальзывал страх. – Похоже, не могу остановиться. Уже делала это с двумя, и не по одному разу. Старшему двадцать семь. Началось с того, что мы просто отправились угоститься замороженным йогуртом и поболтать. Потом, в один прекрасный день, оказались вместе в машине, и все закончилось сексом на парковочной площадке. Второму, который помоложе, двадцать три. Мне почему-то кажется, что старший рассказал ему обо мне… что я такая… то, что называется «пума». Это немного неловко. Мне не нужно, чтобы меня любили, я лишь хочу, чтобы они были на месте, когда я звоню. Бывает досадно и обидно, когда пытаешься связаться, а тебе не отвечают. Потом встречаешь одного или другого в теннисном клубе, и тебя вдруг вспоминают и чего-то еще хотят. Звонят и пишут. В общем, всегда одно и то же. Но как остановиться, я не знаю.

– Это все допамин, – сказала Куриная Лошадь. – Ты хочешь кайфа. Вопрос: ты не знаешь, как остановиться, или не хочешь останавливаться?

– Не могу, – сказала Диана.

На меня вдруг накатила волна сочувствия к ней. Я знаю, каково это. На память пришло предупреждение Клэр: держись подальше от фриков, а то ведь и сама фриком станешь. Диана такая сексуальная и ухоженная – богатство так и сочится из ее спандекса – брильянтовыми колечками, ароматом сандала и золотыми блестками. Может быть, в ее глазах мы все выглядим печальными и жалкими? Не кажусь ли я Диане такой же печальной и жалкой, какими остальные казались поначалу мне?

Но после собрания она подошла ко мне на парковке.

– Ты кажешься мне единственной, кто не совсем еще спятил, – сказала она.

– На твоем месте я не была бы так уверена, – рассмеялась я.

– Тебе можно позвонить? Если у меня вдруг возникнут вопросы?

– Конечно. Только не знаю, будут ли у меня ответы. Но выслушать смогу.

Я видела грусть в ее глазах, видела замешательство, ее заблуждения и самообман, когда все только начиналось между ней и теми двумя теннисистами. В чем-то это напоминало мои отношения с Тео: ты убеждаешь себя, что они просто дружеские, и даже хочешь этому верить. Она притворялась, что так все и есть, потому что если бы с самого начала признала реальность как таковую, то не попала бы в его машину. А ей нужно было туда попасть.

– Боюсь, дальше будет хуже. У моего сына есть друг. Шестнадцать лет, красавчик. И я вижу, как он смотрит на меня. Раньше мне казалось, что такого не может быть, что это невозможно.

– Ты такая красивая. Как же этого может не быть?

– Спасибо. Но я… Ты бы видела девочек из их школы. Я считала, это просто невозможно. Но теперь, познакомившись с Райаном, младшим из тех теннисистов, я понимаю, что происходит с другом моего сына. Я ничего не предпринимаю и думаю, что не сделаю шагов в этом направлении. Но меня пугает уже то, что чувствую соблазн.

– Ух ты. Это круто.

– Да. Не хотела признаваться перед группой. Не хотела говорить, что думаю об этом, о сексе с другом моего сына. Не сказала, потому что это было бы незаконно. Я не знаю, какова политика группы в этом отношении. Если кто-то из членов группы готов совершить что-то противозаконное, обязаны ли они сообщать об этом?

– Не знаю. Но я твой секрет не выдам. Тебе полегчало теперь, когда ты рассказала мне об этом?

– Вообще-то нет.

27

В тот вечер я не пошла к камням. Слишком многое в ситуации и переживаниях Дианы напоминало мое положение и мои страдания. Если бы во вселенной было что-то, некая направляющая сила, она бы, наверное, не привела ко мне Тео, чтобы показать, что я могу дружить с прекрасным представителем противоположного пола. Может быть, эта сила привела его ко мне одновременно с Дианой, чтобы преподать урок. Действительно ли вселенная преподает нам уроки, этого я не знала. Но если да, то преподанный мне урок состоял в том, что я не в состоянии справиться с тем, справиться с чем полагала возможным. Урок заключался в том, что мучиться и страдать с Тео необязательно. Терзания других, Клэр и теперь Дианы, напомнили мне о моих собственных, прошлых и потенциально будущих. Может быть, поэтому мы обсуждаем проблемы в группах. Может быть, поэтому люди и заводят друзей: чтобы в них видеть себя и свое собственное безумство.

Захватив с собой Доминика, я отправилась к Эббот-Кинни. По пути несколько прохожих остановились с комплиментами по адресу моего спутника – какой он красивый, с каким достоинством держится. Рядом с ним я и сама преисполнялась гордости и словно вырастала в своих глазах, ощущала себя чистопородной. Что такое деньги? Что такое блеск? Почему я так предрасположена к полетам фантазии? Почему так впечатлительна, так восприимчива к мнению других обо мне? Взять хотя бы Диану. Вроде есть все, и вот так запуталась. Похоже, я действительно ей понравилась.

Может, и не нужно, чтобы кто-то меня характеризовал, но я все равно этого хочу. Неужели я настолько пуста, что мне требуется черта, проведенная кем-то другим, чтобы понять, кто же я такая? И неважно, реальный это человек, любовник, новый друг или даже пес. Это мог быть даже вымышленный персонаж, например один из тех, кого я видела на улице и на кого проецировала свои представления. Видя себя глазами проекции – даже если суждение выносилось не совсем удовлетворительное, – я странным образом чувствовала себя в безопасности. Думать, что ты знаешь что-то о том, что другие думают о тебе, это как жить в коробке: она – граница, отделяющая тебя от большой пустоты. Там я могла начать и закончить. И даже если это тюрьма, то все равно и облегчение.

Вот почему грекам был нужен миф: ради этой вот границы, чтобы понимать, где их место посреди бесконечности. Невозможно просто сосуществовать с океаном, бурями, кипарисами. Стихии требовалось кодифицировать с помощью языка и бо`льшего значения, из них нужно было создать богов – богов, подозрительно похожих на них самих, – так что если они сами были бессильны перед природой, их улучшенные копии обладали полным контролем.

Или, может быть, богов создавали отнюдь не ради контроля над природой. Возможно, это делалось из-за того, что мира, со всей его красотой, было мало. Или просто быть живым было мало. Новая фантазия требовалась грекам, чтобы сделать мир более интересным, волнующим. Имея в своем распоряжении войну, вино, поэзию, богов и пищу, они хотели еще и кайфа. Как, может быть, все мы.

Да, это определенно в человеческой природе – кайфануть за счет кого-то еще, некоей внешней сущности, которая привнесет в твою жизнь новый волнующий стимул и, пусть даже на мгновение, освободит тебя от тебя самого, твоей собственной жизни. Может быть, однажды этот кто-то сделается слишком реальным, слишком знакомым, он перестанет волновать, служить наркотиком, и ты устанешь от него. Именно это и случилось со мной и Джейми. Только когда он оттолкнул меня – а потом и ушел, – он стал наркотиком. До или после отношений это всегда намного легче. Волнуют те, кто отсутствует, кого нет рядом. Когда же они под рукой, история уже совсем другая.

Но есть и такие, кто хочет простого партнерства: кого-то, с кем идут по жизни. Как Анника и Стив. Как им удается жить так долго вместе, бок о бок, друг у друга на виду? Как удается им быть вместе и притом хотеть друг друга? Хотеть то, что имеешь, – это искусство, может быть, дар. Но каждый раз, когда я наконец получала Джейми, ночи в его постели начинали казаться слишком душными. Я предпочитала момент перед тем, как он станет моим, ведь чего желать, к чему стремиться после того, как ты все получил? «Получить», «иметь» – меня от этого тошнило. С другой стороны, больной была я, я попала на групповую терапию, а не Анника.

Женщины в группе говорили себе, что ищут симбиотического партнерства, чего-то подобного тому, что у Анники и Стива. Но я не верила им. Они выбирали мужчин, которых нельзя предъявить, так что, вероятно, и хотели на самом деле не этого. И уж наверняка не этого хотели Клэр или Диана. И я тоже хотела не этого.

28

Следующие несколько дней я вставала на рассвете и выводила Доминика в Оуквуд-Парк, где он бегал, гонялся за птичками. И я, носясь за ним, чувствовала себя дикаркой, предводительницей волков. Радостно меня благодаря, пес прыгал, облизывал лицо, тыкался холодным носом в мой нос. Даже не верилось, что любовь бывает такой чистой и верной и ради нее мне не пришлось ничего делать. Можно ли верить в такую любовь? Кто я такая, если даже не пытаюсь заставить кого-то полюбить меня? Я знала, что Доминик, в отличие от мужчин, не обидит меня, не сделает больно. Но тогда почему его чистая любовь немножко пугала, тогда как другие такого ощущения не вызывали? Может быть, я опасалась, что разленюсь по причине отсутствия фрикций, что мышцы постепенно атрофируются, если им нечему сопротивляться? Или, может быть, дело в чем-то другом?

Со смерти матери я с недоверием и подозрением относилась к любви и вообще ко всему, что дается слишком легко, словно это золото дураков, которое, как и она, может исчезнуть в одночасье. Я потратила столько времени, создавая для себя фрикции не только в тех, кого любила, но и в работе, за которую бралась. Я нарочно до невозможности усложнила диссертацию, позаботившись о том, чтобы цель не была достигнута. Мне всегда представлялось, что психологически так будет безопаснее. И что я получила в результате?

Теперь я делала все по-другому, живя в состоянии, если так можно выразиться, сестринской чистоты. По возвращении из парка я кормила Доминика и сама завтракала греческим йогуртом, медом и орехами, как делала в самом начале, когда только-только взялась за диссертацию. Мне почему-то казалось, что если я буду есть как ела Сафо, то в каком-то отношении стану ближе к ней. Тот же эффект мог возникнуть, если смотреть на океан, пусть другой, не тот, что открывался ей, но все равно океан.

В отличие от моей квартирки в Фениксе, в доме Анники в Венисе у меня не возникало желания сунуть голову в духовку. Но на всякий случай я завела привычку проводить какое-то время вне дома. Ходила в кафе, пила эспрессо, работала по нескольку часов кряду с полузабытым ощущением значимости и цели. Через дверь проходили скейтеры, серферы и парни с гитарами – без рубашек, в съехавших на бедра шортах, подтянутые, гибкие, мускулистые. Но я чувствовала себя богиней, я была выше их всех, и некая сила, словно защищая меня, устраняла их с поля моих желаний. Я носила белое и дважды в неделю ходила в группу, встречая других женщин с сестринской любовью. Теперь я могла помочь. В каком-то смысле я относилась к ним по-матерински, и это новое ощущение не пугало, но придавало сил.

Я со всем определилась. Если просто избегать достаточно долго всего опасного, другие люди в твоей жизни покажут тебе тебя саму и что не нужно делать. Ты можешь восторгаться их завоеваниями, но не мучиться от их потерь. Диана звонила каждый день. Едва ли не каждый день она отправлялась в теннисный клуб и сталкивалась с полным отсутствием внимания со стороны обоих теннисистов. Стараясь избегать Калеба, юного друга ее сына, она попала в «Craigslist». Слышала ли она о Тиндере? Скорее всего, Диана боялась, что кто-нибудь увидит там ее фотографию. Она снова начала трахаться с незнакомцами на темных парковках. После ее всегда накрывала волна стыда и самобичевания, но до она заряжалась энергией.

Клэр так и не нашла подходящей кандидатуры на освободившееся место Парня-с-хвостом как третьего члена ее гарема. Предсказание, похоже, сбывалось: эмоционально справиться с Дэвидом в одиночку, без буфера из других мужчин, она не могла. Началось с пропущенных сообщений. Клэр поймала себя на том, что, стараясь привлечь его внимание, дублирует уже отправленные. Потом он отменил поездку на концерт под открытым небом в Санта-Монике. В тот вечер, когда это случилось, она позвонила мне и сказала, что больше так не может. Она старалась заглушить чувства к этим мужчинам, держать эмоции внутри, думать и действовать только передком, но ничего не могла с собой поделать. Теперь она влюбилась в Дэвида.

– Понимаю, – сказала я. – И у меня нет ни малейшего желания сдерживаться. Не уверена, что могу получать удовольствие от секса, если партнер не хочет меня по-настоящему. А если он и в самом деле очень меня хочет, то у меня желание продлится недолго.

Я сказала ей так, потому что мы с ней были очень похожи и мои мысли совпадали с ее мыслями. Вместо того чтобы обвинять ее, я призналась в том, что, как надеялась, она приложит к себе. Лучше так, чем заявить: «Зачем ты поступаешь так по отношению к себе? Это не сработает. И гарем в тысячу мужчин тоже не поможет. Тебе нужно остановиться».

Но Клэр все равно не поняла. Может быть, посчитала, что в душе я осуждаю ее, считаю себя в чем-то лучше. Так оно отчасти и было, но я не хотела это показывать. Не хотела даже допускать это.

– Я не такая, как ты, – сказала Клэр. – Не живу фантазиями. И сейчас просто не могу справиться с ситуацией.

– Ты еще сможешь все поправить, – сказала я со своего холмика под названием «Я лучше».

Она призналась, что снова истязает себя.

– Режешь?

– Нет, не режу – бью. Бьюсь головой о стену. Колочу себя до синяков.

– Господи. Мне так жаль. – Я больше не чувствовала, что лучше ее. Это была не игра, не соперничество, не спор, кто прав, а кто виноват. Я больше не осуждала ее за то, что она, будучи матерью, не может взять под контроль все это дерьмо, за то, что тащит через это дерьмо и детей. Я видела, что она – это я, а я – она. И в плохом, и в хорошем.

Но даже и зная это все – видя в этих женщинах, какой могу быть сама и что могу чувствовать, – я не предпринимала ничего, чтобы приглушить начинавшие вдруг звучать голоса, придавить поднимавшие голову желания. Как странно, что книги, только что набравшей ход, и Доминика, такого милого и забавного, хватило на несколько дней, а потом они стали вдруг лишь предметами обстановки, объектами, оказавшимися на моей орбите. Они плавали в пустоте, но не заполняли ее. После разговора с Клэр я два вечера удерживала себя от прогулки к камням. И, просыпаясь по утрам, радовалась, что устояла, не поддалась. Я сопротивлялась.

На третий вечер появилось ощущение, что я снова свободна. Я ни в чем не нуждалась. Но потом, без предупреждения – ни сопротивления, ни внутренней борьбы, ни сомнения, ни размышлений о Диане или группе – я обнаружила, что стою в длинной юбке и плотном кремовом свитере. Я взяла с собой одеяло и устроилась на камнях. Плещущие внизу волны покусывали ноги. Случилось удивительное: Тео, который был для меня никем, стал вдруг кем-то, кто был мне нужен. Реальны ли наши чувства в отношении другого человека? Или они всегда лишь проекция наших желаний и потребностей, независимо от него?

– Все прекрасно, – сказала я себе. – Все абсолютно прекрасно.

Тео еще не появился. Но был волнующий сам по себе океан. Смотреть на него с балкона я могла в любое время, но касаться его – совсем другое дело, это нечто особенное, пробирающее до дрожи. Почему я так редко делала то, что меня волновало? Почему, чтобы привлечь меня сюда, понадобился какой-то странный пловец? Почему недостаточно самого океана, манящей ловушки его соленых прикосновений?

Я набрала сообщение для Клэр.

извини если осуждала или тебе так показалось. я только хотела разобраться во всем для себя самой чтобы не чувствовать больше боли. я сделала это в качестве меры предосторожности. пыталась понять смысл вещей

ты под кайфом? – написала она.

нет, я снова на камнях.

Свернувшись калачиком, я устроилась на одном из камней, а когда проснулась, было около часа ночи. Поднимался прилив. Меня покрывали соль и брошенная океаном пена. Я ощущала себя частью океана и частью камня. Не так ли чувствовала себя Сафо, даже в часы глубочайшего отчаяния, – частью земли, как будто и отчаяние, и желание, и извечная космическая жажда были чем-то достойным прославления, чем-то естественным, даже священным или, по крайней мере, не тем, что должно терпеть.

Что, если все естественно? Что, если нет ни неправильного, ни правильного в том, кого ты любишь, кого желаешь, к кому тебя влечет? Если воля вселенной есть воля вселенной, если все происходит как происходит, тогда не получается ли так, что все, что бы ты ни делал, правильно?

Я уже приготовилась сдаться и уйти, когда увидела вдалеке его. Он плыл ко мне. Я засмеялась, и слезы подступили к глазам.

– Привет! – крикнул он.

– Привет! – хихикнула я.

– Рад тебя видеть. Боялся, что не придешь.

Похоже, он обрадовался, увидев меня, и я сама приободрилась.

– Не хочешь выбраться из воды и посидеть со мной на камне? – спросила я.

– Нет. Ты очень близко к воде, и если я выберусь, то возвращаться будет слишком холодно.

– Я не могу сидеть на воде.

– Просто подвинься чуть ближе к краю. Положи одеяло на камень и ляг лицом ко мне. Пожалуйста. Если, конечно, не против.

Я сделала, как он сказал. Естественно ли то, что я делаю? Или я настолько больна, что готова исполнить любое пожелание этого странного парня? А ведь он даже не удосужился вылезти из воды, чтобы встретить меня. Плохой ли это знак? Но он такой добрый и внимательный.

– Что теперь?

– Хочешь обнять меня? – спросил он.

– Да. – Я рассмеялась. – Хочу.

Получилось даже чудней, чем когда он трогал мою ногу. Тео держался за камень, а я наклонилась и опустила голову ему на плечо, как делал Доминик, когда искал во мне опоры. Холодная и очень мягкая кожа. Я как будто обняла чужого ребенка, но при этом с полным сознанием, что мы знаем друг друга. Я растворялась в нем, словно погружалась в сам океан. За его плечом вздымались волны, океан вдруг побелел, будто я оказалась на пороге неба. Меня пронзил страх, боязнь умереть, но со страхом пришло понимание, что умереть – нормально, потому что есть небеса. Быть может, верующие представляли это не так, но я увидела светящееся чрево, в которое мы все однажды вернемся. И поскольку нам предстоит вернуться туда, мы некоторым образом уже там. Я заплакала. Вся боль и страх последних девяти месяцев излились из меня. Тео погладил меня по затылку. Я не пошевелилась. Не хотела. Я словно плыла над собой и, глядя вниз, видела нас на камне. Что со мной случилось? Что привело меня к этому?

Тео отстранился, но не спросил, почему я плачу.

– Тяжело, да?

– Да. Жизнь такая жестокая и ужасная, и… океан все время здесь. А я не могу поверить, что он все время был здесь. У меня словно новая любовь к нему.

– Да, – сказал он. – Понимаю.

– Хочешь меня поцеловать? – спросила я. – Мне нужно знать, что ты чувствуешь. Может быть, я только нравлюсь тебе… как друг. Я не уверена.

– Да, – сказал он. – Я очень хочу тебя поцеловать.

Мы поцеловались в губы. Сначала осторожно, нерешительно. У него были густые черные ресницы, потрескавшиеся от соленой воды губы, и от него пахло океаном. Я как будто целовала цветок.

Я облизала его губы. Одну, потом другую. Потом он открыл рот чуть шире, и я просунула язык. Он начал сосать его, и я почувствовала, как язык, а за ним и я вся прохожу через него, втягиваюсь внутрь, словно он – большая рыба. Закружилась голова. Я приняла его язык и будто ввинтилась в его тело, но также и в его жизнь, в весь его жизненный цикл. Меня как будто увлек водоворот.

Он поцеловал меня в лоб, а я снова опустила голову ему на плечо.

– Кстати, сколько тебе?

– Ну, я не тинейджер, если тебя это интересует.

– Расскажешь что-нибудь о себе? Каким ты был подростком?

– Завтра. Придешь завтра? Мне пора.

Я хотела спросить, куда ему нужно. Мы только начали целоваться. Но поскольку это я спросила, можем ли мы поцеловаться, мне не хотелось показаться настойчивой.

– Во сколько завтра?

– В десять?

– Поцелуешь меня на прощание?

Мы быстро поцеловались, и я проводила его взглядом. Я спрашивала себя, не слишком ли увлеклась поцелуем, не показалась ли отчаявшейся и несчастной, не падаю ли в нору. Может быть, он уловил мои аддиктивные тенденции, как запах плохого парфюма? Может быть, его влекло ко мне только сексуально? Я не знала, но предположила, что сделала что-то не так, потому что да, со мной всегда так бывало.

Когда я пришла домой, Доминик лежал в углу. Я забыла дать ему лекарство и покормить. Вот что случается, когда я иду за своими желаниями. Невероятно, как быстро я забыла о нем. Он как будто исчез, перестал существовать, пока я резвилась с незнакомцем на берегу. Может, прогулки к камням были ошибкой? На мгновение я пожалела, что они так близко от дома Анники. Пожалела, что Тео дал мне время до завтра и что мы не можем побыть врозь больше, день или два. Но я знала, что поспешу туда, как только придет время.

Я дала Доминику миску обезвоженной утки и добавила немного воды, хотя этого и не следовало делать.

– Прости, Доми.

Он жадно поел, потом облизал мне лицо, обнюхал и зарычал. Запах Тео явно пришелся ему не по вкусу. Может, его злит запах самого океана? Или ему нравится океан и он завидует мне и сердится из-за того, что не может пойти со мной? Я чувствовала себя виноватой, но за появление на Венис-Бич с собакой нарушителю грозит огромный штраф.

Я умылась и вспомнила, что тоже не ела, но готовить не было сил. Мне вспомнилась песня – музыку я не знала, только слова, что-то вроде «Когда влюблен, голодным не бываешь». Неужели я влюбилась в мальчишку-пловца? Или окончательно свихнулась? Как можно осуждать нечто столь хорошее, святое, духовное, словно представленное самими богами? Разве это не награда за все мои страдания? Но что, если Тео хочет лишь секса? Может быть, он «недоступный»? Нет, не похоже. Ведь мы с ним встречаемся только у воды. Но даже если он доступный, то я недоступная – по крайней мере, это все ненадолго. Что будет, когда я вернусь в Феникс?

Я уснула, обнимая Доминика и ощущая в себе ту же любовь, что и в первую ночь в Венисе. Только теперь она глубже и окрашена легкой зависимостью, как героиновой ноткой, и я знаю, что чувствую не Доминика, а Тео.

29

Проснувшись на следующее утро, я обнаружила целую серию сообщений от Джейми. Он, должно быть, напился и не спал всю ночь, потому что тексты сводились к одной теме: «Я тебя хочу». Возможно, Джейми как-то учуял Тео за тысячи миль. Мужчины способны чуять как начало, так и завершение.

Он писал, что хочет увидеться, когда я вернусь в Феникс. Спрашивал мое мнение насчет еще одной попытки.

по-моему, ты добился выдачи запретительного судебного приказа, – ответила я.

скучаю по тебе, Люси.

Насчет ученой спрашивать не стала. Не знаю почему. Может быть, не хотела протыкать двойной пузырь допамина, путешествовавший теперь во мне. Целый час я лежала в постели, увлеченно размышляя о потенциале обоих и вяло отвечая. Смс-ки Джейми звучали все настойчивее, требовательнее, он спрашивал, когда я возвращаюсь, нужна ли мне финансовая поддержка, заехать ли ему за мной и можем ли мы потом вместе поехать в пустыню.

Я уходила от ответа, жеманничала, и делала это, признаться, с удовольствием.

все в порядке, правда, но в любом случае спасибо. увидимся, когда вернусь.

Потом пришло еще одно сообщение. От Клэр.

как мне покончить с собой?

Я схватила Доминика, взяла такси и поехала к ней в Западный Лос-Анджелес. Бывать у нее раньше мне не доводилось, и увиденное никак не соответствовало моим ожиданиям. У ее бывшего мужа был дом в Пасифик-Пэлисейдс, который он оставил себе, а Клэр съехала на квартиру, но я представляла шикарный двор с фонтаном, что-то небольшое и очаровательное, в стиле старой Испании с роскошным современным интерьером. Но дом напомнил мне о Фениксе и предстоящем возвращении туда. Большой, старый, запущенный комплекс с высохшим бассейном. На воротах болталась табличка – закрыто.

Войдя, я с трудом узнала Клэр – немытые, сальные волосы, собранные в пучок на макушке – вместо привычных струящихся локонов. Под глазами – большие круги сиреневого цвета, какой бывает на нижней стороне раковин. Надетая наизнанку футболка, бесформенные спортивные штаны. Бюстгальтера не было, и груди висели, угрюмо глядя вниз.

Депрессия, самая настоящая депрессия.

Даже не знаю, почему я сразу так подумала. Просто ничего другого в голову не пришло. Меня саму депрессия преследовала всю жизнь, но скорее в форме дистимии, апатии и общей неудовлетворенности жизнью. Я никогда не думала о ней как о недуге, проявляющемся физически. По крайней мере, на меня депрессия никогда не действовала так, как подействовала на Клэр. А может быть, я просто этого не замечала. Может быть, вот так выглядела и я, когда порвала с Джейми. Может быть, вот такой меня видели люди.

– Дети здесь? – спросила я.

– Слава богу, Арнольд забрал.

Я немного испугалась. Даже когда она говорила, что сделает с собой что-нибудь, в ней еще оставалось что-то от Клэр, что-то от присущего Клэр юмора и обаяния, словно ей, возникни вдруг необходимость пообщаться с миром или поберечь меня, ничего не стоило выскользнуть из депрессии, как из платья. Но теперь от прежней Клэр ничего не осталось. Было ли это как-то связано с Дэвидом, Трентом или каким-то другим мужчиной или просто так совпало? Здесь, похоже, что-то намного более значительное, чем мужчины.

– Все будет хорошо, – сказала я, но моим словам недоставало убежденности.

– Я опустошена. Сил больше нет. Честно. Просто не вижу смысла жить. Это какое-то безумие. А ты видишь?

– Не знаю, – сказала я, потому что, по правде говоря, не видела. – Наверное, я не тот человек, который смог бы отговорить тебя от самоубийства.

Попытка рассмешить Клэр не удалась.

Самоубийство – одна из тем, обсуждать которую, сама побывав на грани, я могла по прошествии времени без предубеждения. Но вместе с тем я не могла назвать рациональную причину, которая убедила бы ее жить. Сказать, что сама подумывала о том же, но потом все повернулось к лучшему и я рада, что живу? Дело в том, что я не сознавала своего стремления покончить с собой, пока не очнулась на дороге с пончиками. К тому же если все и изменилось к лучшему, то оставался еще вопрос: надолго ли? И кто я такая, чтобы убеждать ее остаться жить?

Но кем надо быть, чтобы не попытаться отговорить подругу от самоубийства? Говорить, что ей нужно жить ради детей, я не хотела, зная ее не самые теплые чувства к ним. Можно было бы рассказать, какой она замечательный, веселый и забавный человек, но сейчас она сочла бы это представлением. Ее обаяние было еще одной маской, которую ей пришлось бы надевать, чтобы доказать, что она не совсем утонула в депрессии. Единственной причиной надеть ее снова был страх, что она может и не вернуться. А зачем еще ежедневно напяливать на себя тяжелый костюм? Слишком утомительно.

– Переночуешь у меня? – спросила Клэр.

Я подумала о Тео.

– Не могу. У меня собака.

– Собака и здесь может поспать. Найдем ему что-нибудь поесть.

– Знаю. Но его лекарство там.

– Я дам денег – возьми такси и съезди домой.

По правде говоря, мне ничего не стоило это сделать. Я не хотела говорить, что предпочитаю ей паренька-пловца. Если кто и мог понять, что я пренебрегаю обязанностями подруги ради парня, то это Клэр. Но, может быть, не в такой ситуации. А еще я не хотела услышать это сама.

– Не думаю, что получится. Извини.

30

На встречу с Тео я отправилась с опозданием. Накануне у него были какие-то планы, о которых я ровным счетом ничего не знала, и из-за этого меня мучили сомнения. Вместо того чтобы поспешить к камням, я долго обнималась с Домиником, чья голова и шея нашли уютное местечко на моей руке. Я притворялась, убеждая себя, что предпочитаю быть с собакой и могу вообще, если захочу, перестать встречаться с мальчишкой-пловцом. Конечно, то была игра, и я прекрасно понимала, что Тео не принадлежит мне одной. Да, он сказал, что у него никого нет, но как такое могло быть? Красавцы не бывают одиноки. Все, что видела в нем я, все, что нравилось мне, было доступно и другим. Но судя по тому, с какой почтительностью он обращался со мной, я занимала особенное место, стояла выше и в стороне от толпы молоденьких девчонок. И все же удержаться от того, чтобы не поиграть с ним, пусть даже любопытства ради, я не могла.

Он уже ждал на знакомом месте и, как прежде, оставался в воде, держась за камень и прижавшись к нему щекой. Я села рядом, повернула его лицо ко мне и поцеловала в губы. Мой язык проскользнул в его рот, а его оказался в моем. Он застонал, и меня пронзила дрожь. Впервые до меня дошло, что я не просто нравлюсь ему, а что он хочет меня. В одну секунду внутри меня потеплело.

– Хочу снять этот чертов гидрокостюм, – сказала я.

Тео посмотрел мне в глаза.

– Ляг на камень.

Я легла. Он снял мои босоножки и принялся целовать один за другим пальцы ног.

– Боже мой, – рассмеялась я. – Они же в песке, наверно. Уж извини, если и вкус необычный.

Тео только застонал в ответ и провел ладонью по моей ноге. На мне была длинная свободная юбка, и он, держась одной рукой за камень, другой сдвинул ее вверх. Я почувствовала, как его губы касаются моих коленей, поднимаются выше по бедрам и прижимаются к трусикам, ужасному, в бабушкином стиле, изделию из хлопка. Тео подул через плотную ткань, и мне стало тепло и влажно. Он облизывал кожу то с одной, то с другой стороны, постанывая и дыша на ткань. Потом, сдвинув в сторону трусики, медленно провел языком по щели в направлении клитора. Меня трясло. Я посмотрела в небо. Мне было необыкновенно хорошо, но сильно не по себе.

– Тео, сразу все не получится. Тебя это устраивает? Ты скажешь, когда устанешь?

Он высунул голову из-под моей юбки.

– Пусть будет так долго, как тебе хочется. Пусть всю ночь. Пусть целую вечность.

Я откинулась на спину. Звездное небо было прекрасно, но я закрыла глаза, сосредоточившись на собственных ощущениях и не отвлекаясь на происходящее кругом. Вот чего так недоставало моим сексуальным отношениям с другими. Теперь все сошлось исключительно на моем удовольствии, а этого не бывало никогда прежде. Может быть, в какой-то момент я позабыла, для чего у меня пуся. Не для рождения детей, не для того, чтобы пи`сать. Нет, ее собственная цель – быть локусом наслаждения.

Уверенность в этом росла подобно кристаллу или, может быть, целому океану. Возможно, этот кристалл был там всегда, только я не знала о нем. Неужели он сиял всегда, а я даже не догадывалась?

Прямо над ней, над моей пусей, все наполнилось – нет, не мочой или болью, – но самопроизвольной пульсацией. Я радовалась этому ощущению жизни. Или даже не радовалась, а просто жила. Как и пуся, эта часть меня существовала всегда, но исчезла несколько лет назад. Воспоминание об этом чувстве сохранилось с далеких детских лет, но потом оно померкло и забылось, а напомнило о себе только теперь. Его затмили какие-то земные дела, и теперь я увидела, что все эти дела были пустотой. И чем больше их накапливалось, тем больше возрастала пустота.

В груди потеплело, как будто она пыталась раскрыться, как будто через заржавевшие двери пробивался свет. Я сопротивлялась, боясь, что двери распахнутся. Что-то происходило с горлом. Таким я ощущала его ребенком, когда язык был внове и слова еще не причиняли боли. В прошлом, занимаясь сексом, я издавала звуки, имитируя то, что видела в порнофильмах. Теперь я слышала другие, глубокие, горловые, в формировании которых не участвовал рот. В них не было ничего похожего на слоги и уж тем более на слова. Так звучала вращающаяся планета.

Я не думала даже о Тео. Впервые за бог знает сколько времени – а может быть, и за всю жизнь – я вообще не думала. В моем сознании, в моей черепушке появилось пространство, которое я не ощущала прежде. Неужели оно тоже было всегда? Если да, то получалось, что и жизнь всегда могла быть прекрасной, священной, небезнадежной. Но если это пространство существовало всегда, то почему же я не нашла его раньше? Странно. Если нечто столь прекрасное и чистое находится между твоих ушей, то почему ты не остаешься там навсегда? Почему не живешь там?

Я рассмеялась. Кончала я или уже кончила? Я не знала сама. Но смех тут же стих, я ощутила наползающую на меня тьму – холодную, смертельно грозную – и поняла, что еще не кончила, а только собираюсь. Язык Тео напоминал собачий – такой же шершавый и совсем не похожий ни на мои пальцы, ни на вибратор. Словно волшебный ковер, он снова и снова, раз за разом уносил меня к оргазму и останавливался. В какой-то момент я поняла, что могу управлять им, и промчалась к самой вершине, на которой все взорвалось. В этот раз я оставалась на вершине как никогда долго. Я вспомнила про Тео, произнесла его имя и услышала собственный голос. И еще я ощутила связь между мной и чем-то большим, как будто за спиной у Тео разорвался экран. Он был на одной стороне, а по другую лежала вселенная. И я чувствовала в себе любовь к ним обоим.

Долго еще я лежала на камне и молча смотрела в звездное небо. Тео уткнулся лицом мне в бедра, и я легонько сжимала коленями его голову.

– Хочешь, я выберусь из воды?

– Что?

Он вынырнул из-под юбки, посмотрел мне в глаза и улыбнулся.

– Я спросил, хочешь ли ты, чтобы я выбрался из воды.

– Конечно, больше всего на свете.

– Я боюсь. – Он наморщил нос и прищурился, отчего стал похожим на мальчишку.

– Чего? – Я рассмеялась. – Боишься меня? Но ты только что вылизывал у меня между ног.

– Понимаешь, у меня есть… некоторые дефекты. Боюсь, что ты увидишь их.

– А по-моему, ты прекрасен. Я никогда бы не стала тебя критиковать. Если твое тело отличается чем-то, то это его особенности и достоинства, а никак не недостатки.

– Ты никому не должна об этом говорить. О том, что увидишь.

Да что же с ним может быть не так? Высохшая нижняя половина? Может, у него только одна нога? Или просто маленький член?

– Я не очень-то люблю людей. У меня нет друзей. Мне не с кем разговаривать.

Это, конечно, было не так. Рано или поздно я обязательно рассказала бы – со всеми сочными подробностями – о своем приключении Клэр и, скорее всего, описала бы каждый дюйм его тела. Рассказала бы, как только она будет готова выслушать. Может, ее это даже ободрит.

– Ладно, – сказал Тео. – Но если тебе не понравится, я уже ничего не смогу с этим сделать. Если испугаешься, мне останется только повернуться и уплыть. И тогда мы больше не увидимся.

– Ну хватит. Прекрати, ладно? Не люблю такое. И ты ничем меня не напугаешь.

Это тоже было не вполне правда, но я сама себе верила. Верить собственной лжи – искусство. Говорят, чтобы поверить в свою ложь, нужно активно себя убеждать, но в тот момент я знала только одну реальность: что бы он ни показал мне, все будет хорошо. Я знала только, что он хочет подняться ко мне на камень. Я не думала, что меня можно чем-то напугать.

– Хорошо.

Тео положил на камень обе свои красивые белые руки, подтянулся и, сделав сальто, оказался рядом со мной. Его бедра перепоясывало что-то вроде толстого бежевого кушака, напоминающего промасленную ткань. Ниже, под ним, начинался гидрокостюм – чешуйчатый, угольно-черный, покрытый рачками-барнаклами. Внизу виднелась, как мне показалось, пара ластов одного с гидрокостюмом цвета. В этом облачении Тео больше напоминал аквалангиста, дайвера, чем пловца. С рачками и прилепившимися кусочками водорослей костюм выглядел старым, будто годами отмачивался в океане, и нисколько не походил на гладкие, блестящие наряды серферов. Скорее он был чем-то сродни камням, на которых мы сидели, и казался частью океанского ландшафта. Ласты тоже выглядели словно рыбьи плавники – толстые в том месте, где угадывались лодыжки, и совершенно черные. Глядя на них, я вспомнила черную рыбку «водяные глазки», которая была у меня в тринадцать лет и умерла, пока мы с отцом навещали Аннику в колледже. Когда мы вернулись домой, рыбка лежала на боку на поверхности воды, а от аквариума несло вонью. Помню, мне стало не по себе. Я не хотела говорить отцу, что она умерла. Не потому, что боялась его упреков или обвинений, но что-то в ее скривившемся, покачивавшемся на воде тельце вызвало во мне странное, неприятное чувство. Будто это я лежала там, в аквариуме, голая и протухшая, и делиться этим переживанием, слишком интимным, слишком откровенным, с отцом мне не хотелось. Еще я помнила, что ее хвост уже начал разлагаться и его оторвавшийся кусочек плавал рядом с ней. Вот так же выглядели и перепончатые плавники Тео.

А потом в глазах у меня как будто что-то повернулось. Так бывает, когда смотришь на психоделический постер, выглядящий по-разному, если смотреть под разными углами. Сначала видишь одно, а потом вдруг картина меняется, и, увидев второй образ, ты уже не можешь вернуться к первому. То, что я увидела, было не гидрокостюмом, но большим, склизким, тяжелым хвостом, естественным образом соединенным с телом Тео. Может быть, продолжением тела? И тогда под тканью, тем кушаком, препоясывавшим его чресла, должны были скрываться гениталии. Если они у него были… А еще ниже то место, где хвост соединялся с туловищем. Место это не было прямой линией, как пояс брюк, но являло постепенное слияние, переход обычной человеческой кожи в рыбью. Сначала на коже проскакивали отдельные черные чешуйки, похожие на родимые пятнышки, потом их становилось больше, и они вырастали, как бородавки или сыпь. Еще ниже они сливались в густую массу, как резина или толстая рыбья кожа. Это напоминало постепенно накатывающую на песок волну. Судя по всему, процесс этот занял какое-то время и напоминал распространение инфекции, захватывавшей все тело.

Только это не инфекция. Похоже, Тео – частично рыба.

– Отвратительно, да? – спросил он.

– Нет.

Что за чертовщина? Тео – сирена?

– Испугалась?

– Нет. Просто шокирована и спрашиваю себя, не свихнулась ли. Как это случилось?

– Таким я уродился. И да, я то, что ты думаешь. Типа того.

– А что, по-твоему, я думаю?

– Что я сирена.

– Ну да. – Я потерла глаза. – Так и подумала.

– Я себя так не называю. И не только я, но и остальные тоже. Но для людей мы все – сирены.

– Ну и ну. С ума сойти. Так значит, морской народ действительно существует? И русалки, и сирены тоже?

– Вроде того. Но мы не такие, какими вы нас изображаете. То есть не совсем такие. В смысле… Я ведь определенно очень сексуальный.

Он рассмеялся.

– Определенно! – подтвердила я.

– Ха! Вообще-то нет. Но я о другом. Мы не такие, какими показаны в мифах о сиренах и тому подобном. Мы не пытаемся ни убивать людей, ни заманивать и держать их в плену. Мы не такие, как показано в «Одиссее». Это Гомер нас опорочил. Но мы на самом деле живем очень, очень долго. Сотни лет. Внешне остаемся такими же, какими были примерно в двадцать с небольшим. Наверно, все дело в соленой воде. В каких-то отношениях она нас сохраняет.

– Получается, ты – мифическое создание? Это что, шутка такая? Мы разыгрываем друг друга? Или у меня галлюцинации?

По выражению его лица было видно, что это не шутка. Растущий из тела рыбий хвост подделкой быть не мог. Переход был слишком грубым, слишком заметным. Никакой макияж, никакой костюм не скрыл бы обман. Тео на самом деле наполовину человек и наполовину рыба. Или что-то вроде этого. Или со мной что-то не так? Может, мое состояние хуже, чем я думаю?

– У тебя нет галлюцинаций. Я про такие галлюцинации, когда смещается точка зрения. Но в каком-то смысле ты действительно заблуждалась до встречи со мной, поскольку видела только одну сторону жизни. Ты верила только в то, что находилось прямо перед тобой. Как и большинство людей. Многие верят в то, что нельзя увидеть и познать и что, возможно, не существует. Люди очень самоуверенны. Тебя я самоуверенной не считаю, но думаю, что ты по своей натуре веришь только тому, что видишь.

– Не знаю, что и сказать. У меня к тебе так много вопросов.

– Давай начнем потихоньку.

– Ты настоящий?

Тео рассмеялся.

– Страдаю я по-настоящему. И желания у меня настоящие. Я боюсь, что никому не нравлюсь, что меня никто не любит. И, может быть, все, мужчины и женщины, хотят того же самого.

– Мужчины хотят секса, – сказала я.

– А ты? – спросил он.

– И я хочу. Может быть. Но мне кажется, я по ошибке принимаю желание секса за любовь или что-то еще.

– А как ты узнаёшь, что ошибаешься?

– Наверно, когда ловлю от этого кайф.

– Почему бы и нет? Может быть, это и есть любовь. Разве нельзя ловить кайф от любви? Не думаю, что мне нужна любовь, которая не вызывает разных восхитительных ощущений.

– Не знаю, любовь это или что-то еще. Но я не думаю, что это любовь, если человек пропадает.

– Не сказал бы, что это не любовь. Но это тяжело. Очень болезненное испытание.

Я даже удивилась, услышав такое. Мне-то казалось естественным, что исчезать полагается ему. Водяной, рыбное филе – кем бы он там ни был, я воспринимала его как серфера, который беспокоится из-за пустяка. Как кого-то, кто может запросто и в любое время повернуться и исчезнуть в ночи.

Интересно, каким он представляется своим сородичам. И есть ли они? Какой он в море? Такой же прекрасный или самый обычный, заурядный? Я не решилась спросить. Конечно, русалки должны быть прекрасны, ведь они живут в океане. Я представляла их длинноволосыми, с тонкими талиями и ракушками на грудях. В моем воображении они все были Афродитами. Может быть, они такие однообразно прекрасные, что он устал от них. Может быть, поэтому ему захотелось женщину суши с мозолями на ногах, простушку вроде меня. Уж я-то никак не Афродита. И в этом вся причина.

– Ты ведь не бросишь меня теперь, узнав то, что знаешь? – спросил Тео. – Не бросишь?

– Я? Нет! – Меня охватил восторг. Неужели, чтобы найти такого потрясающего мужчину, такого же одинокого, как я, требовалась всего лишь некоторая мифологическая деформация?

– Хорошо.

Тео взял меня за подбородок и поцеловал влажными губами.

От него и пахло по-разному, и теперь я различала оттенки: вот это – верх, а вот это – низ. Голова, шея, плечи – запах чистой плоти, влажной кожи. Как у человека, но лучше. Запах снизу доходил реже и вызывал из памяти картины рыбного рынка. Не могу сказать, что от него воняло тухлой рыбой, скорее то была мешанина из крови, океана, дерьма, водорослей и… немного пуси.

В каком-то смысле – по крайней мере, в моем восприятии – его нижняя половина и была пусей, пусть и фаллической по форме. Может быть, из-за того, что мы оба испытывали неуверенность в отношении этих наших органов. Может быть, из-за того, что, увидев эту его часть, часть, которую он скрывал, я в некотором смысле вошла в него. Я подумала о доминировании и подчинении – в каком-то отношении Тео оказался в положении подчинения, когда вылизывал мою пусю. Однако теперь, позволив ему увидеть меня такой – раскинувшейся на камне, уступившей и отдавшейся, – я зависела от него эмоционально. Раскрывшись так, я привязалась к нему сильнее, чем прежде. Может быть, он почувствовал это. Может быть, это и нужно было ему до того, как он показал мне свой хвост.

Что у него под опоясывавшим бедра кушаком? Есть ли у него член? Да и есть ли члены у рыб?

– Тебя можно потрогать? – спросила я.

Тео кивнул.

Мы начали целоваться, и я гладила его по волосам, щекотала затылок, терла ладонью грудь, гладкую, как скульптура, и щипала соски. Мне хотелось подразнить его, помучить немножко, как девчонку, потому что я все еще чувствовала себя уязвимой и потому что знала – ему это нравится. Соски под моими пальцами стали твердыми, как бумажные катышки, дыхание перехватило. Я дотронулась до его живота. Такой гладкий, не накачанный, но упругий и не рыхлый. Мышцы на руках крепче, чем на животе. Может быть, из-за того, что он плавает? Волос на животе не было, а лобковые не поднимались выше кушака. Круговым движением я потерла ладонью по кушаку и ощутила под тканью пенис, сильный, наполовину напрягшийся, как ствол. Яйца легли на ладонь, словно пара увесистых персиков.

– О… А я думала, что у тебя там.

– То самое. И еще зад. А под всем этим хвост. В ваших мифах он начинается от живота.

– Откуда такой кушак? У вас все что-то такое носят?

– Понятное дело, нашел после кораблекрушения.

– Ах да, конечно, – рассмеялась я.

– С набедренной повязкой легче. Песок, медузы – все равно что наждак.

– Много знаешь греческих мифов? – спросила я.

– Некоторые знаю.

– Так узнал и о Сафо? Или, может, ты с ней встречался?

– Ну, я не настолько старый, – рассмеялся он.

Что для него свидание? Подводный Тиндер? Потрахаться на морской звезде?

– Ты уже был… с другими женщинами, которые живут на суше?

– Да. С несколькими.

– Недавно?

– Давненько. Вот пытаюсь исправиться. – Он тронул меня за руку.

Насчет давненько мне понравилось – я хотела быть единственной. Почему – наплевать, даже если он просто не был вблизи суши. Хотя, конечно, это вовсе не означает, что он любит меня как по-особенному. И то, что был с другими женщинами, у которых ноги вместо хвоста, не обязательно означало нехватку любви. Но все равно, зная, что я у него единственная за долгое время, я чувствовала себя спокойнее. Такие мысли сами по себе безумие. Он жил в океане, я жила в пустыне. Долго это продолжаться не могло. Может быть, пока мы вместе, время каким-нибудь волшебным образом искривится, как это случилось только что, когда минутное воспринималось словно вечное. Но жить в одном мгновении невозможно. Оно уже ушло. И все-таки он был здесь, по-прежнему со мной. Мы сидели рядом, его рука лежала на моем бедре, наши пальцы переплелись. Он здесь, снова и снова повторяла я про себя.

– Мне нужно идти, – сказал он, словно прочитав мои мысли. – Близится рассвет, и оставаться на суше – не самая лучшая идея.

Я и не заметила, что уже скоро утро. Над горами Санта-Моника, бросая на воду серебряный свет, поднималось солнце. К пирсу с шутками и смехом направлялись несколько серферов.

– Ты вроде вампира? – спросила я. – Мы в каком-то дурацком фильме про вампиров, только ты – из моря?

– Ха, нет, ничего подобного. Просто будет лучше, если никто меня здесь не увидит. На меня уже нападали. Били. Я даже могу оказаться в местном шоу уродцев. Бегать не умею. Так что вне воды мне оставаться опасно.

– Увидимся завтра?

– Завтра – нет. Но как насчет вечера послезавтра? Тебе нужно обязательно надеть такую же юбку.

– Ха-ха. О’кей.

Через два вечера – как же это далеко. Бесконечно далеко.

– И ты никому не должна обо мне говорить. Это мы уже обсуждали. Повторяю прежде всего ради тебя же. Не хочу, чтобы ты оказалась в психиатрической клинике или реабилитационном центре, а так оно и случится, если станешь рассказывать всем, что познакомилась с мужчиной, который живет под водой.

– Но ты же просто мальчишка.

– Я не ровесник Сафо, но все же старше, чем ты думаешь. Хорошо сохранился благодаря соли. Или, может быть, я – незрелый.

Тео поцеловал меня в лоб и руку. И нырнул, исчез во мраке водорослей.

– Подожди! – крикнула я. – Послезавтра вечером – во сколько?

Но он был уже далеко, среди тронутых солнцем волн, а потом пропал, ушел под воду, плеснув напоследок хвостом, как дельфин. Показывал мне, кто он такой и что умеет, не боясь, что я увижу, как долго он может оставаться в глубине, не поднимаясь на поверхность. Я долго стояла и ждала. Молча. Но он так и не всплыл.

31

Группу я решила пропустить. Все мое внимание занимал теперь Тео. Что я им скажу? Что познакомилась с сиреной мужского пола, существом, опровергающим все их теории о любви? И как можно рассчитывать на какое-то улучшение, если все вокруг полное дерьмо? Если есть хотя бы искорка, хотя бы малейшая возможность покайфовать, с какой стати отказываться от такого шанса? За такие моменты нужно хвататься обеими руками и держаться до тех пор, пока не станет совершенно ясно, что они ушли и никогда уже не вернутся. Меньше всего я хотела, чтобы группа испортила мне настроение.

Наглядным примером служила Диана, общаться с которой я продолжала. Ей было тяжело и больно, но сдаться она не могла, не убедившись, что между ней и объектами ее симпатии все кончено. Ей было мало того, что оба теннисиста перестали отвечать на ее сообщения. Чтобы обрубить все концы, им следовало пойти дальше. Сказать, что она им опротивела и того, что было, не будет уже никогда. Но даже этого могло оказаться недостаточно. По-настоящему ей требовалось одно: остаться без вариантов, без единого трахальщика. Отыметь всех теннисистов в Лос-Анджелесе и даже в штате Калифорния, и может быть, тогда в будущем боль от молчания бывших – боль ожидания – перевесит потенциал новой искры. Диана вернется в группу и наберется сил еще на один день или несколько недель. Но как только придет сообщение, былой блеск поманит ее и она позабудет, как ей было больно. Ей снова будет нужен только блеск. Эйфорический зов прошлого ослепит и сотрет память об им же причиненных страданиях. Группа станет тенью воспоминания, местом, куда ходят больные и где ей делать нечего. Ей ведь не так плохо, как им, больным.

Когда она позвонила мне, я услышала все это в ее голосе. И кто бы стал ее винить? Вкус к блеску вернулся. Отказаться от представившейся возможности она не могла. Оглядываясь на группу, она видела бедных и несчастных, к которым не хотела иметь никакого отношения, частью которых не желала быть. Но и Диану в группе считали больной и несчастной. Женщины полагали, что она вернется или столкнется с еще одним разочарованием. Они забыли, что значит испытать муки безумия. Рассказывать Диане о Тео я не стала.

Я повела Доминика на короткую прогулку. Он потащил меня к Оуквуд-Парку, но идти туда не было сил. Я натянула поводок, и он жалобно затявкал и запрыгал, указывая головой в нужную ему сторону. Конечно, следовало уступить, дать ему желаемое, подарить кусочек ничего не стоящего собачьего счастья, но в тот день я не могла пойти ему на уступку. Мысли разбегались и устремлялись к берегу, к камням в ожидании Тео. Вот он всплывет, и мое восприятие мира изменится. Меня манил океан.

Я решила позвонить Клэр.

– Как ты, дорогая?

– Уже лучше. Звонил Дэвид. Встречаемся завтра. Я сказала, что не получаю от него того, что мне нужно. И на шелковом шарфике не повесилась. Это ведь уже прогресс?

– Хороший прогресс.

– А ты?

– Снова влипла. И сильно. Только на этот раз, по-моему, это настоящее.

– Тот серфер? – спросила Клэр.

В вопросе прозвучали скептические нотки, и я подумала, какое она имеет право критиковать, когда сама еще не выбралась из бездомной ямы.

– Пловец. Мы только разговариваем. Точнее, разговаривали до прошлого вечера, когда он вылизывал у меня сорок пять минут.

– Не-е-ет.

– Да. По меньшей мере сорок пять минут. А что это значит, если парень ублажает тебя сорок пять минут? По-моему, это и есть любовь. И я чувствую, что он меня любит.

– Либо тебя, либо твою пусю. Одно из двух.

Я рассмеялась.

– Нет, он вроде бы не такой. He бабник. Хотя… не знаю. То есть я хочу сказать, он шикарный парень, только не в обычном смысле. Но если мне понравился, то, наверно, и другим тоже.

– Обычно так оно и получается. Я рада, что тебя наконец-то отымели по полной. Это важно. Очень важно, когда тебя трахают как надо.

– Вообще-то мы еще не трахались. Я даже член его не видела.

– Вот как? Ну тогда он точно тебя любит.

– Вот и я так думаю.

– А ты его?

– Без ума.

– Еще бы. Так и бывает, когда срок истекает. Ты ведь через месяц в Феникс возвращаешься?

– Через шесть недель.

– Ну вот. Самое то, что надо. Летний роман.

– А если тут что-то большее? Он еще не знает, что я уезжаю.

– Но ты-то знаешь.

Я задумалась. Всегда хотела, чтобы меня полюбил кто-то такой же чудесный, как Тео. И чтобы любовь оставалась вечно юной и никогда не старела. Единственный способ сохранить ее такой сияющей – наметить конечную дату. Я думала, это Джейми не хотел обязательств. Но группа оказалась права: на самом деле проблема была во мне. Я выбирала людей, с которыми у меня не могло быть полной близости: Джейми, не находивший для меня достаточно места в своей жизни, потом эти парни помоложе. Как раз в силу их возраста я могла без опаски вздыхать по ним и терзаться, потому что в любом случае быть вместе у нас никак бы не получилось. И какое бы чувство любой из них ни питал ко мне, я бы никогда не увидела, как оно созревает и стареет, потому вернулась бы в Феникс. Как и в случае с Тео, которому я, похоже, действительно нравилась. Теперь все контролировала я.

32

Дела у Доминика шли не очень хорошо. Он начал мочиться в доме и делал это независимо от того, как часто я его выводила. Была ли причиной болезнь или пес злился на меня из-за моих долгих отлучек, я не знала. Рассказать о происходящем Аннике я боялась, но на всякий случай сводила его к ветеринару. Она сделала анализ крови и сказала, что у Доминика проблемы с поджелудочной железой и почками и высокое содержание сахара в крови. Следовательно, придется увеличить дозу инсулина.

Новости я по е-мейлу сообщила Аннике – отчасти потому, что не могла оплатить выставленный ветеринаром счет в 1300 долларов. А еще потому, что испугалась. И тут же засветился телефон.

– Где он? Дай его мне.

– Здесь. – Я повернула телефон в сторону Доминика.

– О нет. Что-то не так. Я по глазам вижу.

– Мне сказали, что нужно увеличить дозу инсулина.

– Я не об этом. У него депрессия. Оставайся на линии, я посмотрю симптомы депрессии у собак. О’кей. Вялость, апатия? Много спит? Выказывает признаки навязчивости?

– Нет, только я.

– Люси! Я серьезно. Потеря аппетита?

– Определенно нет.

– Потеря веса?

– Нет. Он просто писается. Вот и все. Думаю, это как-то связано с инсулином.

– Давно это у него? И почему ты раньше не сказала, что с ним что-то не в порядке?

– Все началось лишь несколько дней назад. И я не хотела тебя беспокоить.

– Люси, он – мой ребенок! Ты должна сообщать мне обо всем, что с ним происходит. Ты в состоянии обеспечить ему должный уход? Что именно сказал ветеринар? Может быть, мне стоит вернуться?

– Нет, нет, не возвращайся. Ветеринар сказала, что с ним все будет в порядке, как только мы понизим уровень сахара в крови. Я сама с этим справлюсь. Без проблем.

– А мне все-таки кажется, что у него депрессия.

– Возьму его с собой в группу.

Вообще-то ветеринар не сказала, что с ним все будет в порядке, но и чрезмерной озабоченности не выказала. А меня почему-то задело, что Анника готова примчаться домой, чтобы всего лишь посмотреть на свою собаку. После смерти матери я так хотела, чтобы сестра оставила на время колледж и задержалась, чтобы побыть со мной. Однажды, через несколько дней после похорон, я даже выразила это словами, попросила, чтобы она не спешила с возвращением в школу. Анника сидела рядом со мной на кровати, перебирала мои волосы, как делала каждый вечер мама, перед тем как я усну. В комнате было тихо, и я слышала только мягкое касание ее пальцев.

– Пожалуйста, останься со мной, – сказала я. – Ты мне нужна.

Но Анника ответила, что у нее экзамены и что, как бы она ни хотела задержаться, ей придется вернуться, а иначе она не закончит семестр.

Я почувствовала себя отверженной, но не стала осуждать сестру. Только посмотрела на нее снизу вверх. Смерть матери разрушила мой мир, и я не могла позволить себе злиться. Но было больно. Я злилась на себя. За то, что мне кто-то нужен. За то, что выказала слабость. Мне нужно было больше, чем могла дать вселенная. Мои чувства были слишком велики и отвратительны для вселенной. Мне не следовало выражать их вот так, открыто. Я даже не хотела чувствовать то, что чувствовала.

Что ж, теперь я снова чувствовала и уже не хотела, чтобы Анника возвращалась домой. Если она вернется, я больше не смогу уходить вечерами на берег в одиночку. Наверно, я смогла бы бегать к камням и не признаваться сестре, куда хожу, могла бы лгать, говорить, что просто гуляю по городу, наведываюсь в кафе послушать акустическую гитару. Но что бы я сказала, если бы она увидела меня из окна? Она обязательно стала бы задавать вопросы.

К тому же у меня завелась новая фантазия. Я хотела спросить Тео, не согласится ли он прийти со мной домой и остаться на ночь. Правда, я не представляла, как протащу его по берегу. Сам-то он определенно не доберется. И вряд ли захочет, чтобы я его несла. Но, может быть, удастся достать тележку или велосипед с прицепом.

Мысленно я уже спланировала этот визит от начала до конца. Я хотела секса в постели. Мне нужно было место, где мы могли бы расслабиться, где бы не было холодно и где нам не пришлось бы постоянно оглядываться. Я помнила, что чувствовала на берегу, когда мы целовались, и хотела воссоздать ту ситуацию, заново все испытать и жить с этим чувством дальше – столько, сколько смогу. Я хотела поставить палатку в теплом доме сестры, соорудить некий контейнер, в который, как кораблик в бутылку, поместить это чувство и хранить его, как негаснущий огонек.

В моей жизни могла случиться магия. После всей пустоты и ничтожности бытия эта фантазия стала бы тем, ради чего стоит жить. Когда увлекаешься чем-то без остатка, забываешь о последствиях и уже не принимаешь во внимание другую сторону. Мне было наплевать на все, кроме моего плана.

33

Тео ждал у камней, повиснув на одном из них. Я бежала по берегу в длинной юбке, чувствуя себя Кэтрин, спешащей через пустошь к Хитклиффу, и представляя, что со стороны выгляжу ребенком. Конечно, я знала, что это не так, но время как будто замедлялось, или, по крайней мере, я не старела, пока бежала. Я жила, вот и все.

– Привет. – Я наклонилась и поцеловала его.

– Поднимаюсь, – предупредил он и, подтянувшись, выбросился из воды. Увидев черный хвост и пояс на бедрах, я в первую секунду растерялась. Он крепко поцеловал меня в губы, уложил на камень и тут же оказался на мне. Я почувствовала его член, но между нами оставались кушак и юбка. Все получилось совершенно естественно. Он прекрасно втиснулся между моими раскрывшимися бедрами, и его хвост поместился там, где у обычного мужчины были бы ноги. Пока мы целовались, я представляла, что ем этот хвост с чесночным маслом. Вот бы пососать его, одновременно наблюдая со стороны. Вывернувшись из-под Тео, я уселась на него и принялась целовать, вытягивая цепочку прикосновений на влажном торсе. Мокрая от океанской воды, покрытая обрывками водорослей и черной мутью с хвоста, юбка раскинулась веером, и я представляла себя осьминогом или актинией: приникала к соскам, шее, рукам, облизывала грудь, ребра, живот.

Спустившись ниже, я остановилась над поясом и, дразня Тео, оттянула край, прижалась губами к внутренней стороне, провела языком по ткани. Сколько же в нее впиталось соли! Интересно, у него много таких кушаков? Меняет ли он их?

Я развязала узел на боку. Член покоился на густой подкладке темных лобковых волос, не напряженный и не расслабленный. Уж не я ли отключила его каким-то неловким маневром? Но и в этом состоянии он был прекрасен: полный, необрезанный, бело-розовый, с двумя круглыми розовыми яичками.

Я поцеловала его, потерлась лицом и щекой – мягкий – и подняла голову. Тео смотрел на меня и улыбался. Я принялась облизывать его, сосать. Во рту пересохло от соли, и язык был как будто из меха. Я взяла его в рот, направила в горло и, поперхнувшись, добавила слюны. Тео застонал и обеими руками взъерошил мне волосы. Член немного окреп, но еще не отвердел, и я, выпустив его изо рта, сжала пальцами, пососала и осторожно подергала. Желаемого результата не получилось. Я облизала яйца, взяла их в рот, уткнувшись подбородком в то место, где начинался хвост. Чешуя оказалась одновременно липкая и жесткая, но яйца пришлись по вкусу – как сырые устрицы.

– Господи, – прошептал Тео и, протянув вниз руку, взялся за дело сам. – Не останавливайся. Не останавливайся.

Конечно, я бы предпочла увидеть нечто иное, романтическую мастурбацию, изящные движения тела в неспешных поисках наслаждения. Но нет. Второй раз за лето мне выпало наблюдать не то, что хотелось бы. Он дрочил отчаянно, терзал член так, словно пытался оживить, доказать мне, что может поднять его и заставить стоять. Может быть, ему просто требовалось больше фрикций, чтобы получить удовольствие. Или от долгого пребывания в соленой воде член онемел и утратил чувствительность. Может быть, так делают мужчины, когда никто не смотрит. Может быть, ему было комфортно в моем присутствии, и я ничуть его не смущала.

– Так хорошо, – прохрипел Тео. – Я тебя чувствую. Сейчас… Господи…

Моя пуся набухла и пульсировала. Я обхватила губами головку члена, сжала пальцами яйца и потерла их круговым движением. Они напряглись. Тео кончил мне в рот. Вкус был не горький, как у некоторых мужчин, но и не сказать, что сладкий. Скорее какой-то женский, с ноткой запаха хвоста, океана и рыбы. Ощущение было такое, словно я облизала его пусю, словно я стала на мгновение янь или инью, в общем, мужчиной, а он – женщиной.

Почему-то я подумала о боге моря, Посейдоне, отце Тритона. Была ли Афродита его любовницей? Нет, ею была Деметра, богиня земли. Они были братом и сестрой, но и любовниками. Тогда как понимать Афродиту на раковине? Сафо воспринимала ее как верховную богиню секса. Согласно Гесиоду, Кронос, предводитель Титанов, оскопил Урана, бога неба, и Афродита вышла из моря, обратившись женщиной из сверкающей пены пролитого семени. Возможно, все они были одним творением. Боги постоянно меняли личину и пол, вселялись, будто переодевались, в новые тела. Даже Посейдон, с его длинной бородой и мускулистой грудью, был в каком-то отношении также и женщиной. Женщина, мужчина, какая вообще между ними и разница? В тот момент она казалась совсем небольшой.

Я ощущала нас как близнецов – двумя нитями одной и той же ДНК или одним яйцом, разделенным надвое, – сиблингов-любовников, как Посейдон и Деметра. По меньшей мере, мы были двумя яйцеклетками в одном лоне. Тео был и лоном, и не-лоном, и я была лоном и не-лоном. Мы были лоном один для другого, сделаны из одного материала и помещались вместе в некоем большем лоне. Мне было так хорошо, и в какой-то момент я подумала: может быть, дело не в Тео? Может быть, я уже хранила его в себе, как и боги хранят в себе один другого? Может быть, чтобы чувствовать себя так хорошо, он и не нужен мне совсем?

Нет, конечно, он был мне нужен, и, наверно, это правильно. Духовная любовь это и есть ощущение своего единства с каждым другим, с собой, со всеми. Если же это не любовь, то сокровищем может быть страсть, пик опыта, достойный боли падения. Так правда или ложь? Столь многое бывает правдой и ложью в зависимости от твоего состояния в тот или иной момент, от твоих чувств. Тогда это казалось любовью.

– Хочу спросить, – набравшись смелости, сказала я, – не согласишься ли ты прийти ко мне домой? То есть на самом деле дом принадлежит моей сестре, но сейчас я живу в нем одна.

– Я бы с удовольствием побывал у тебя дома. И с удовольствием занимался бы с тобой любовью, не оглядываясь постоянно по сторонам, не опасаясь, что кто-то придет.

– Так ты согласен? – с нервным смешком спросила я.

– Да.

– А ты когда-нибудь бывал в домах на суше?

– Да, несколько раз. Много лет назад.

Я не решилась приставать с расспросами.

– Но тот дом стоял очень близко от воды. Вообще-то, это был даже не дом, а заброшенный лодочный сарай на берегу океана, принадлежавший старому рыбаку. Не представляю, как я попаду в дом твоей сестры. По-моему, это слишком далеко. Во-первых, меня не должны увидеть. Как я пройду через пляж?

– Я об этом думаю.

Видя, как сильно взволновало его мое предложение, я не нашла ничего странного в том, чтобы признаться, что размышляю над этим не первый день. То есть махнула на все рукой и решила довериться Тео. Что-то во мне вдруг решило: пусть будет что будет. Либо я отпугну его, либо нет. Зачем таиться, гасить свои страхи и желания? Рядом с ним, под куполом его сверхъестественной ауры, я ощутила в себе ту уверенность, что обычно дает человеку вино. Я расслабилась. Потом, быть может, проиграв и проанализировав все сказанное, я засомневаюсь и пожалею о своей откровенности. И не дай бог, все закончилось бы в ту ночь, когда мы попрощались. Если бы он исчез и я никогда больше его не увидела бы, я винила бы себя за то, что оттолкнула его своей требовательностью и ненасытностью. Но тогда я не чувствовала, что рискую потерять его, поскольку он был со мной.

– Что, если я возьму в магазине тележку для покупок и прикачу ее к океану? Здесь, в Венисе, много людей с такими тележками. Погрузим тебя в нее и прикроем одеялом. Я провезу тебя по берегу, и ты будешь моим секретом. Никто ничего не заподозрит, здесь чудаков хватает.

– Но разве бездомных пускают ночью на пляж? – засомневался Тео. – Бродяг? Одно дело, когда ты идешь ночью одна, как сейчас. Ты – обычная женщина, в платье. Ни полиция, ни береговая охрана на тебя и не посмотрят. И даже если кто-то подойдет сюда, к камням, я всегда успею уйти в воду, нырнуть, и никто меня не увидит! Но если нас остановят с тележкой, вдалеке от воды, и меня обнаружат в ней, то как мне потом освободиться? Посадят под замок или отдадут в какое-нибудь жуткое шоу. Помни, на суше я беспомощен.

– А если взять не тележку, а детскую коляску? И проделать все не ночью, а на рассвете? Утром никаких ограничений нет, и на берегу пустынно, разве что какой-нибудь серфер появится. Загрузим тебя в коляску, укроем нижнюю половину одеялом, и люди будут думать, что ты – мой ребенок. Только взрослый.

– И все-таки опасно. Вдруг кто-то увидит, как я забираюсь в коляску?

– Подумают, что ты в гидрокостюме. Другие же наверняка так и думали. И я сама поначалу.

– Да. Другие так и думали.

– Вот видишь!

– Я хочу. Но боюсь.

– Да, понимаю.

– Но я действительно хочу.

– Ладно, тогда слушай мой план. Вот как мы – гипотетически – все сделаем. Я пойду в хозяйственный. Или, может, в магазин игрушек. И куплю коляску. Что-нибудь побольше, чтобы ты поместился и чтобы ничего не болталось. Приду завтра на рассвете. Точнее, не завтра – потому что уже рассветает, – а послезавтра. Ты приплывешь к камню, как обычно. А потом переберешься в коляску. Я принесу одеяло, может быть два. Укроем тебя полностью, чтобы ничего не было видно. Посмотрим, что получится, как ты будешь себя чувствовать. Потренируемся.

– О’кей. Думаю, что это я смогу. Потренируемся.

– И ничего больше.

34

Покупать коляску совсем не то, что искать косметику или одежду, – ничего сексуального. Я даже задумалась, неужели настоящая любовь всегда выливается вот в такие моменты не-сексуальности. Может быть, моменты не-сексуальности постепенно сплавляются в нечто плотное, как чешуйки у Тео: начавшись с едва заметных почти родинок или веснушек, потом выросли и затвердели. Я побывала в трех хозяйственных магазинах, прежде чем обнаружила достаточно большую коляску. Представила, что покупаю ее для своего ребенка. Для него или нее? Нет, для мальчика по имени Тео. Представила, что иду с ним, темноволосым малышом. Как бы это было? Испытывала бы я к нему такие же сильные чувства, как к Тео? Может быть, я просто обманываю себя этими романтическими приключениями, ищу способ заполнить ту пустоту, заполнить которую, как говорят женщины, можно только любовью к детям? Если нет детей, в один голос твердят они, то ты упускаешь самое главное, потому что нет большей любви. Да пошли бы они все, эти детоносицы с их «наполненной» жизнью; им-то никогда не выпадали такие приключения, как мне. Как хорошо, что коляска не предназначена для какого-нибудь сопливого ребенка, которым мне пришлось бы притворно восхищаться, а в душе ненавидеть за то, что испортил мое тело и отнял свободу.

Какая тоска.

Мои романтические приключения – вот что волновало меня по-настоящему, вот что не оставляло места для пустоты. Возвращаясь домой с коляской на буксире, я решила не думать о том, что будет потом. Не думать об отложенной снова диссертации. Не думать о Клэр и ее телефонных звонках. Определенно не думать о Джейми и Фениксе. И о Доминике думать ровно столько, сколько нужно, чтобы он оставался жив, но не тратить на него драгоценное время, обнимаясь и согреваясь его теплом. Мое отношение к нему изменилось, я уже воспринимала пса не как радость или подарок, а как еще одну навязанную мне ответственность.

А еще я решила не думать о том, что будет, если Тео испугается и откажется пойти со мной. Я занялась делом: убрала в доме, поиграла со светом, выбрала музыку. Записи на айподе Анники, предназначенные, похоже, для мгновенного перехода в позу треугольника, вполне годились и для секса. Мне требовалось только выбрать правильный момент и, чтобы он остался в вечности, вытянуться на грани пространственно-временного континуума и всосать всю окружающую пустоту.

35

Позвонила Клэр. Я не ответила, и она прислала сообщение.

Твой любимый способ самоубийства?

Где ты и что делаешь?

Терпеть не могу навязываться поэтому притворюсь что ты мне не нужна но серьезно где ты?

Люси я на грани ненавижу все а именно себя

Не могу подняться отвезти детей в школу думаешь я плохая?

Не заводи детей они все портят

Не хочешь пройтись по магазинам?

Я не собиралась быть холодной и равнодушной, но что-то в Клэр по-настоящему меня пугало. Она перешла к тьме, краю пустоты, и сделала это все, пытаясь достичь блеска. Кайф, даже когда мы знаем, что он ненастоящий и не может длиться вечно, кажется таким реальным, когда кайфуем мы сами. Теперь это же случилось со мной. Я не видела, не понимала эфемерности всего происходящего со мной и не желала ни видеть, ни понимать. Возможно, то, что случилось у меня с Тео, было такой же синтетикой, как и то, что происходило у Клэр с ее мужчинами, но мы обе витали в облаках и ни о чем не думали.

Ты стремишься к ложному свету, свято веря в него, хотя все вокруг видят, что ты просто еще один джанки. Думаю, это было самое пугающее: и меня, и Клэр накрыло одно и то же, но ни я, ни она не желали присматриваться к той пелене, что окутала нас. Присмотревшись к Клэр, я бы увидела опасность, кроющуюся на обратной стороне визита Тео, тьму, что неизбежно падает, когда слишком долго нежишься под солнцем мужчины. Поглядев на нее, я бы поняла, что неизбежно вызову собственную тьму, собственное ничтожество. Чем дольше стремишься к эфемерному свету, тем шире раскрывается пустота с другой стороны. Она уже ждала меня там.

Я поставила будильник на пять. Мне нужно было время, чтобы привести себя в порядок, хотя ветер и соленый воздух всегда смывали то, что я делала с волосами или лицом. Доминик, никогда не поднимавшийся рано, еще спал, растянувшись на моей кровати и высунув из-под простыни одно ухо. Я взяла его на руки, перенесла на диванчик в спальне и укрыла одеялом. Он не пошевелился. Потом я сменила простыни, чтобы они пахли чистотой, а не псиной, и наполнила ванну. Утро выдалось прохладное, и горячая вода приятно согревала кости.

Я почистила зубы, после чего побаловала себя обнаруженным в шкафчике сестры дорогим маслом для тела под названием «Exotic Seduction», в составе которого имелись иланг-иланг, ваниль и лаванда. Две дополнительные капли – на оба соска, еще одна – на пупок. Глянцевый блеск – на губы. Пчелиный воск – на волосы. Надев серое, до колен, хлопчатобумажное платье, я накинула сверху шерстяной свитер, вынесла и положила в коляску два больших одеяла, открыла калитку и двинулась через песок к берегу. Было тихо. На улице ни души. Увидев меня с тележкой, любой подумал бы, что я везу вещи на пляж, готовясь провести там весь день.

Подходя к камням, я увидела розовый рассвет – над горами поднималось солнце. Волны накатывали с плеском на холодные, влажные валуны, разбивались и исчезали. Я не выспалась толком и теперь испытывала легкое головокружение. Что, черт возьми, происходит? Стою на берегу и высматриваю парня с хвостом. Может, у меня крыша едет? Может, я превращаюсь в еще одну заблудшую душу этого города, бродяжку с безумными видениями, все имущество которой помещается в тележке? Я даже рассмеялась вслух, представив, как после возвращения Анники в конце лета переезжаю на пляж. Буду спать под звездами, встречаться каждую ночь с Тео, а завтракать и принимать душ в дорогущем доме сестры. Мысль о перебазировании к океану показалась мне в тот момент романтической. Сафо всегда жила у моря, и любовь в ее воображении представала поднимающимся из волн светящимся божеством. Таким будет мой жизненный тезис.

Потом из воды появилась голова Тео с упавшей на левый глаз прядкой густых мокрых волос.

– Эй! – крикнул он, сплевывая воду.

– Ты видишь под водой?

– Да. Я ведь живу там.

– Ну что ж, я здесь, чтобы тебя похитить.

– Нет, я пойду добровольно. Поднимаюсь… – Он огляделся, проверяя, нет ли кого поблизости. – Вау, а ты не шутила насчет тележки. Вижу, отнеслась к делу серьезно.

– Ага. Думаю, сегодня надо хотя бы попробовать. Я тебя защищу. Хочу, чтобы со мной ты был в полной безопасности, чтобы никакой непогоды, чтобы только мы в одном.

– И я хочу быть с тобой, – сказал он.

Я поежилась.

Тео заполз на камень, полежал на животе и, отдуваясь, перевернулся.

– Помочь? – спросила я.

– Не надо.

Я подкатила тележку к самому камню и остановилась, удерживая ее на месте. Перебираясь на нее с камня, Тео напоминал инвалида с парализованной нижней половиной тела. Пользуясь одними только руками, он перекатился на тележку и сел, подтянув к груди ту часть, где могли бы быть колени. Я накинула одеяло ему на плечи, накрыла хвост и подоткнула концы с обеих сторон. Получилось вроде очень даже неплохо. Но оттащить коляску от камня оказалось труднее, чем мне представлялось. Я толкала то в одну сторону, то в другую, но колеса утопали в песке. Тео пытался оттолкнуться от камня руками, как больной в каталке. В какой-то момент его и мои усилия совпали, тележка накренилась, опрокинулась, и Тео выбросило на песок.

– Боже мой, ты в порядке?

– В порядке, в порядке, – пробормотал он, но я заметила, что его трясет. – Ты не накроешь меня одеялом? Только побыстрее, пожалуйста.

Тележка и одеяло лежали всего лишь в нескольких футах от него, но до меня вдруг дошло, что преодоление даже этого расстояния потребует от него напряжения всех сил. Может быть, проблема в хвосте? Что там внутри? Какая плоть, человеческая или рыбья? Я прикрыла его нижнюю половину, и несколько секунд он просто лежал.

– Похоже, идея не самая лучшая и вся затея того не стоит. Может быть, мы получили предупреждение.

Внутри у меня все как будто провалилось. Неужели это падение так его испугало или ему просто неловко и он ждет от меня ободрения и слов поддержки? Нет, скорее всего, говорит, что чувствует. В любом случае просить, умолять я не собиралась.

– Ладно, как хочешь.

Тео закрыл глаза. Укрытый одеялом, он напоминал ребенка. Я стояла рядом, вычерчивая мыском туфли полумесяцы на песке. Вся моя жизнь свелась к этой точке, к решению, принять которое ему предстояло. И при этом никакого отчаяния я не испытывала. Сама близость к Тео действовала на меня расслабляюще. Наверное, даже если бы он вдруг исчез сейчас, я бы сохранила спокойствие, осталась здесь и продолжала свои этюды на песке. Рассыпаться я начинала только вдалеке от океана, когда Тео не было рядом.

– Иди сюда, – сказал он. – Забирайся под одеяло.

Я забралась, и мы укрылись, словно лежали в постели. Сначала просто целовались, а потом он стал прижиматься ко мне все требовательнее.

– Так хочу тебя. – Его горячее ухо коснулось моего уха. – Ты – моя земная девушка.

– Я тоже тебя хочу.

– Нам нельзя заниматься этим здесь, на берегу, среди бела дня.

– Так что ты хочешь?

– Ладно. Поехали.

Он начал трогать меня, щекотать пальцем клитор. Потом полез глубже. У меня уже текло.

– Ну же, – выдохнула я ему в рот. – Давай.

– О’кей. – Он добавил активности.

– Ты лапаешь меня на пляже. Ты еще молодой парень и впервые делаешь такое с девушкой. И как оно тебе? Что скажешь?

Разумеется, это было у него не впервые, просто я так хотела.

– Я лапаю твою чудную вагину и делаю это впервые в жизни. Ты самая красивая девушка из всех, что я видел. Даже не верится. Не могу поверить, что запускаю в тебя пальцы.

Тео как будто интуитивно знал, что именно нужно сказать, чтобы завести меня.

Или, может быть, слова в него вложила я, ведь большая часть того, что говорят и делают наши любимые, это воображение. Мы сами делаем их такими, какими хотим видеть. Мы наделяем их придуманными словами и телами.

Тео вынул палец, пососал его и сунул мне в рот.

– Попробуй сама. Ты вкусная.

– Неужели? – Я пососала его палец.

– Правда. Но здесь вот так небезопасно.

– Что будем делать? Хочешь вернуться в океан?

– Не особенно.

– Тогда давай попробуем еще разок.

Я выкатилась из-под одеяла и встала на ноги. Подняла и подкатила к Тео тележку.

– Ладно. Только не дергай. Держи покрепче.

Он снова забрался в тележку, и я накрыла его одеялом. На этот раз все обошлось без происшествий.

Пока я катила его по песку, на берегу появилось несколько разрозненных джоггеров и разномастных бродяжек. Едва прикрытый одеялом хвост высовывался из тележки, но Венис видел и кое-что почуднее, так что на нас никто не обратил внимания. Никому не было до нас ровным счетом никакого дела. Да и не мертвеца же я катила.

36

Я подкатила тележку к боковым воротам дома.

– Ничего себе, – удивился Тео, разглядывая стеклянное сооружение. – Тот дом, о котором я упоминал, был обычной деревянной лачугой.

– Да, у моей сестры здесь настоящий дворец.

За дверью лаял Доминик. Лаял так громко, на пределе голоса, как я ни разу не слышала.

– Господи, совсем забыл, что у тебя собака. Я их жутко боюсь.

– Вообще-то, Доминик милый. Но если хочешь, его можно отвести в другую комнату.

– Да, пожалуйста.

Я вошла в дом. Доминик встретил меня с оскаленными клыками.

– Ну все, остынь, – сказала я, но он угрожающе зарычал. А еще я увидела его пенис, красный, словно выехавшая из тюбика помада. С псами такое случается, когда они злятся или очень взволнованы.

– Иди сюда. – Он жалобно тявкнул. – Ты пойдешь вот в эту комнату.

Я открыла буфетную, поставила туда поднос с едой и воду, а потом, взявшись за ошейник, затащила Доминика. Он положил голову на передние лапы, зажал между задними хвост, но едва только я закрыла дверь, как снова залаял. Я не знала, что делать. Мечта о сияющем пузыре не сбывалась.

– Боишься? – обратилась я к Тео. – Может, выпустить, чтобы он с тобой познакомился?

– Тут есть проблема. Если он нападет, убежать я не смогу.

– Не нападет, – сказала я, но тут же засомневалась – уж больно недовольным выглядел Доминик.

Представляя ту или иную ситуацию – когда наши сердца решают, что вот то-то и то-то должно случиться, – мы идем на все ради того, чтобы наши задумки сбылись. В придуманной мною фантазии никакого лая не предусматривалось. Там были только мы с Тео на мягких чистых простынях и вселенная безмолвия.

– Подожди секунду. Сейчас вернусь, – сказала я, вспомнив, что видела в одном из кухонных шкафчиков собачий транквилизатор. Взяв две таблетки, я спрятала их в угощение, вернулась в буфетную и сунула вкуснятину Доминику в пасть. Доза была двойная. Ужасно, да? Заслужила ли я наказания? Потом включила музыку, что-то в стиле эмбиент из электронных йога-песнопений сестры, способных смягчить самую растревоженную душу. Хоть человека, хоть животного.

– Должен скоро успокоиться, – сообщила я, выйдя через боковую дверь, и вдруг с опозданием осознала, что Тео до сих пор в тележке. – Боже мой, извини, давай я помогу выбраться.

Он нервно улыбнулся. Я втащила тележку в дом. В моих мечтах Тео передвигался сам и был кем-то вроде паралимпийского чемпиона и гигантской улитки, легко скользящей из комнаты в комнату и поднимающейся по ступенькам. В действительности доставить гостя наверх не представлялось возможным.

Я указала на софу.

– Может, на ней расположимся?

Софа у сестры была белая, и я боялась, что Тео испачкает ее водорослями, песком и прочей океанской грязью, собравшейся у него на хвосте.

Я сняла одеяло, и Тео ловко соскочил на пол и потянулся к софе. То, что он не постеснялся показать свою уязвимость в моем присутствии, вызвало у меня чувство гордости. Стремясь продемонстрировать силу и решительность, он продвигался вперед на руках, и это выглядело так трогательно и мило. Что за удивительное, магическое создание появилось в доме Анники? Как вообще такое могло случиться?

Забравшись на софу, Тео лег на спину.

– Что это? – Он протянул руку, указывая на телевизор.

– Телевизор. Передает образы и звук. Но сейчас выключен. Спит.

– Он тебе нравится?

– Не особенно.

– Иди сюда.

Я села на него, и мы принялись целоваться открытыми ртами, всасывая друг друга, словно мидии.

Темп понемногу замедлялся, и в какой-то момент я заметила, что Доминик перестал лаять. Долго ли Тео сможет оставаться со мной? Сможем ли мы склонить время в желательном для нас направлении или реальность нам не поддастся? До тех пор, пока у нас оставался хоть один момент, я ощущала себя в безопасности в оболочке лона света, защищающего меня от пустоты небытия. Но растворяясь в его поцелуях, я вдруг почувствовала, как через барьер наползает и накрывает меня какая-то странная тьма. Я снова была частью его и ощущала волнение океана – то ли настоящего, то ли океана сознания, – но теперь океан был страшен и темен, и дышать становилось все труднее. Я нервничала, чувствуя свою ответственность за него, но приходилось притворяться, что все хорошо. Тео перевернул меня, и я вдруг оказалась под огромной тяжелой рыбой.

Он перестал целовать меня.

– Ты в порядке?

Здесь, на суше, в этом доме комфортно должна была чувствовать себя я. Смелость, готовность пойти на риск требовались от него, но все перевернулось, и страх овладел почему-то мной. Я соврала, сказала, что в порядке, но дом Анники уже казался мне загадочной субмариной, затерянной в огромном океане. Ей некуда было идти, ее нигде не ждали. Некоторое время мы еще целовались, но ужас поглощал меня, и я боялась, что уплыву или утону.

Успокойся, сказала я себе, отпусти тормоза. Откуда идет тьма и печаль? От меня или от него? Я снова остановилась.

– Ты пережил большую печаль.

– Да. Но, наверное, как и все мы.

– У тебя очень развита интуиция. Я чувствую тебя, знаю, что чувствуешь ты. Ты ведь воспринимаешь боль других людей?

– Думаю, что да.

Мне даже стало интересно: знает ли он, что чувствую я. Знает ли, что если я останусь вот так еще немного, то могу и задохнуться этой новой тьмой.

– Мне нужно проверить Доминика, убедиться, что у него все хорошо, что он спит.

Доминик действительно спал, вытянувшись на полу в буфетной и словно распространяя невидимые лучи покоя. Если бы мы были сейчас вдвоем, я и Доминик… Желание это кольнуло острой иглой. Почему-то пес отошел на второй план, а моей главной заботой стал чужак. Почему мне вдруг так понадобилось затащить Тео сюда? Может, лишь потому, что это казалось невозможным? Может быть, это в моем духе: я привела его сюда, я знаю, что могу это сделать, и уже ничего не хочу? Может быть, в группе правы и у меня сексуальная аверсия? Я глубоко вдохнула и собралась. Нельзя оставлять Тео одного в комнате.

– Хочешь что-нибудь съесть?

– Нет, ты только возвращайся.

А что вообще он ест? Планктон? Рыбу? Дыхание у него было свежее, с соленой ноткой, но рыбой не отдавало. От него пахло океанским воздухом.

Завернувшись в одеяло, Тео сидел в гостиной в лучах солнечного света, попадавших в комнату через большие окна.

– Мне очень жаль, – сказал он.

– Что такое?

– Думаю, я принес сюда с собой частицу тьмы и печаль, отряхнуть которую могу не всегда. Мне казалось, что, попав сюда, я испытаю разве что страх, но теперь невольно спрашиваю себя: зачем? Для чего? Наверно, мы получили какой-то опыт. В этом был смысл. В этом была цель. Знаешь, я намерен жить долго. Я уже долго живу. Много людей пришли и ушли у меня на глазах.

Много? Интересно сколько? Сколько женщин? Русалок? Я хотела сказать, что буду с ним всегда, но сомневалась, что именно это он хочет услышать. Я не могла дать такое обещание. И причиной моей сдержанности вовсе не был предстоящий отъезд в Феникс или страх близости. Меня останавливала боязнь быть отверженной.

– Но ты выглядишь таким молодым, – возразила я.

– Я немолод и живу очень долго. Я не вечен и могу умереть. Но мы обычно не болеем, по крайней мере физически. Наверно, это как-то связано с жизнью в соленой воде. Она оберегает нас, сохраняет молодыми и защищает от недугов.

– Так сколько же тебе на самом деле лет?

– По правде говоря, я даже не знаю. Там, внизу, это неважно. Может быть, сорок?

– Сорок мне. Почти. Получается, я младше тебя.

– Я же говорил, что ты молодая. А мне, может быть, даже больше.

– Кто твои родители?

– Они такие же, как я, и вместе с тем совсем не такие. Выглядят как я – по крайней мере, мать, – но больше меня довольны своим существованием. Они никогда не выходят из воды. Не потому, что чего-то боятся, но им просто неинтересно. Кстати, такое вот ползанье по песку очень утомляет. Иногда я чувствую усталость даже в воде. Такое впечатление, что физические нагрузки утомляют меня не физически, а психологически.

– Так бывает всегда.

– А еще я боялся, что не смогу… ну, ты понимаешь. – Он неловко рассмеялся.

– Боялся, что не встанет?

– Да. Не потому, что не захочу тебя или не смогу физически, а из-за психологического истощения. Я сомневаюсь в себе и становлюсь все более мнительным.

– Тео…

Теперь, зная, что темноту принес он, я чувствовала, что не обязана больше бояться. Мрак исходил не от меня. Я несла ответственность за Тео, но не за атмосферу. Сколько раз я пыталась повлиять на ситуации, людские чувства, настроения, приспосабливая, подлаживая собственное поведение. В этом случае я была вне игры. Как повлиять на сверхъестественное существо? Существует ли он вообще? Я решила, что существует как настроение. В некотором смысле мое настроение и существовало, и не существовало. Люди говорят, что настроение можно вызывать усилием воли и так же прогонять. Просто думай позитивно. У меня так не получалось. Мои настроения существовали сами, даже если никто не мог понять, почему и откуда они взялись. Вот почему я боялась чувств. Теперь я поняла, что должна, никого не слушая, не пытаться изменить настроение, но уступить ему, отдаться идущим чувствам и, может быть, прокатиться на них, как на волнах.

– Давай немного отдохнем. Я тоже устала.

– Да, давай. С удовольствием. Иди сюда, ляг со мной.

Я забралась к нему на софу, и мы легли лицом к лицу. Тео закрыл глаза, и я поцеловала веки и щеки. Он обнял меня. Все, что над хвостом, было теплым и мягким, а вот что делать с нашими нижними половинками, я не знала. Обвить хвост ногами, как можно было бы сделать, будь у него ноги, я не могла, а потому просто перекинула одну ногу через хвост, а вторую вытянула вдоль. Обычно, когда рядом кто-то еще, мне приходится отодвинуться, чтобы не уснуть. Когда меня прижимают, я чувствую себя будто в западне, мне жарко и душно, в общем, некомфортно. Но хвост Тео был прохладен, почти как встроенный фен или компресс, и мне даже вспомнилась тетя одной моей подруги, учившая фокусу от бессонницы: одна нога под одеяло, другая на одеяле. Теперь я чувствовала себя так, словно лежала под солнцем, накрыв одну ногу полотенцем и опустив в воду вторую. Представив эту сцену, я отдалась волнам. Рядом глубоко и ритмично дышал Тео, и вместе с дыханием до меня доносился легкий запах рыбы. Солнце заглянуло в окно, и мы уснули под его лучами на наших лицах.

Мы проснулись около полудня. Тео пошевелился и привлек меня к себе.

– М-м-м, – промычал он мне в ухо. Я поцеловала его в губы. Свежести в его дыхании было меньше, чем обычно, в нем проступал запах влажной кожи.

– Мне нравится твой запах. Нравится обнюхивать тебя в таком состоянии, когда ты не прополоскал рот соленой водой. В этом запахе что-то первобытное. У меня такое чувство, будто я открываю какую-то другую твою сторону.

– Правда?

Мы поцеловались, запустив языки друг другу в рот. Я почувствовала, как напрягся и ткнулся в меня его член, и прижалась всем телом, вбирая ощущение чистого желания. Во мне была дыра – не только пуся, но и экзистенциальная дыра, – и впервые за все время она почти заполнилась: ее запечатала сила нашего смешавшегося желания. Заполнителем служило предвкушение; мое предвкушение его члена, плотное, тугое, ставшее отдельной, независимой сущностью, словно мое желание сделалось вторым членом. Тео тоже источал желание и верность, которые укрепляли меня в моих чувствах – словно в его зеркале мое вожделение было совершенно чистым. Благодаря ему я чувствовала себя невинной и частью чего-то большего, будто ничего еще не произошло по моей вине.

Я не сказала «люблю тебя», не прошептала даже, но передавала это послание без слов, изо рта в рот. Его несли мое дыхание, моя грудь, магнетизм, спаявший наши бедра. Мы словно вплывали один в другого. У него тоже была дыра или дыры, и мой член – экзистенциальный – тоже наполнял его. Мы двигались, входили и выходили из этих дыр, напитывая друг друга, существуя в симбиозе, неодолимо притягательные. Земля вращалась вокруг нас, или мы сами были планетой, вращающейся на собственной оси. В голове у меня снова загудело – то ли я действительно издавала этот звук, то ли он был лишь внутри меня.

Вот как ты существуешь в мире, подумала я. Вот как ты живешь.

– Я так тебя хочу, – сказал он.

Оставаясь под одеялом, чтобы удержать тепло, он подтянул платье вверх и стащил через мою голову. На мне остались только трусики. Он прижался лицом к ложбинке между моими маленькими грудями, поласкал их, пососал. Он целовал и облизывал мой живот, потом спустился ниже, прошел по трусикам до клитора, покружил над расселинами бедер, складкой у места встречи губ. Поглаживая меня сзади, он стянул трусики, прижался лицом к впадине между ног и глубоко вдохнул, словно там собрался весь кислород.

– Боже, как хорошо ты пахнешь.

Он стянул с меня трусики.

– И какая роскошная вагина. Так бы просунул туда лицо и остался жить в ней навсегда.

– Так и сделай. – Я нервно рассмеялась.

Тео вылизывал меня, а я смотрела на его затылок. Хотя он и сказал раньше, что может делать это всю ночь, я все равно нервничала, не зная, сколько же времени ему нужно, чтобы кончить. Я стонала от удовольствия, но ждала и хотела другого: чувствовать его во мне и видеть его лицо. Словно прочитав мои мысли, он просунул палец. Я охнула.

– Хочу тебя.

– Сильно? – не поднимая головы, спросил Тео.

– Очень.

Он уже взялся за дело, и я почувствовала, как что-то уперлось мне в голень.

– Дай его мне. Пожалуйста. Можно?

Тео забрался на меня; его лицо нависло над моим, грудь прижалась к моей, а член поместился у меня между бедрами, на влажном клиторе.

– Нам ничего не надо. Я принимаю таблетки.

Едва сказав это, я расхохоталась как сумасшедшая. О чем речь? От чего я предостерегаюсь? Боюсь забеременеть от кого? Да, верно, я принимала противозачаточные. Как бы. Но подходила к этому вопросу не очень ответственно. Иногда забывала и пропускала по нескольку дней. Иногда устраивала перерыв на целый месяц. Джейми знал об этом, но за все наши годы вместе я ни разу не залетела. Он всегда кончал мне на живот. Боялся, что я забеременею и это будет удар по его свободе – эмоциональный осадок от аборта или, что еще хуже, ребенка. Джейми боялся, но не настолько сильно, чтобы надеть презерватив. Я не помнила, принимала ли таблетку накануне, но разве можно забеременеть? И если да, то родится ли ребенок с ногами или с хвостом? А может, со щупальцами, как осьминог? Насчет болезней опасений не было. В голове не укладывалось, что Тео, живя в соленой воде, может быть опасен в этом отношении. Меня не интересовало, сколько женщин у него было. Пусть даже передаст мне все свои болезни, вроде какого-нибудь неведомого морского сифилиса или чего-то еще. Я не против. Мне все равно.

Глядя мне в глаза, он потерся членом по щели и медленно-медленно нырнул в нее. Я охнула, он застонал, и мне захотелось съесть этот стон. Он был во мне, и я не могла в это поверить. Раньше, в спешке и горячке, я никогда не думала об этом вот так: один человек внутри другого. «Вошел», как пишут в любовных романах. С каждым толчком он целовал все глубже и требовательнее, и я выдыхала ему в рот. Принимая во внимание хвост, он оказался весьма ловок. Двигаясь в едином ритме, мы смотрели друг другу в глаза, и я чувствовала, что мы создаем что-то вместе. Незнакомые, родившиеся сами собой, первобытные звуки исторгались из меня. Но потом его во мне стало как будто меньше… еще меньше…

Он вышел, встряхнулся и смущенно посмотрел на меня.

– Извини. Иногда, когда у меня в первый раз с кем-то новым, я начинаю нервничать. Это давление. Но с тобой так хорошо. Ты такая… замечательная. Я хочу доставить тебе больше удовольствия. Хочу, чтобы ты испытала новые ощущения.

Изгибаясь, он сполз ниже. Потеряв эрекцию, он был полон желания компенсировать неудачу. Как и раньше, на камне, я полностью отдалась в его руки, сосредоточившись исключительно на своих ощущениях и ни на что не отвлекаясь. И в этот раз я кончила не для богов или звезд, а только лишь ради него. Кончила ему в рот, выкрикнув его имя. Пик наслаждения не спадал долго, и я чувствовала себя подвешенной во времени или пространстве, словно разделение между секундами просто стерлось.

Потом, когда все улеглось, он остался лежать, прижавшись щекой к моему правому бедру. Я ощущала крепость соединивших нас уз и знала, что разорвать эту эмоциональную связь невозможно. Теперь я принадлежала ему.

37

Я читала где-то, что женщине для возникновения привязанности требуется полтора траха, и происходит это на середине второго. Теперь я знала, что это же верно и в отношении вылизывания пуси. Тео лежал, уткнувшись лицом мне в колени, и я щекотала его шею. Потом в другой комнате залаял Доминик.

– Хочешь познакомиться с собакой?

– Не хочу. Мне, наверно, скоро уходить.

– Что тебе там делать? Какие-то дела? Разве ты не можешь остаться со мной еще ненадолго? – Я потрепала его по голове.

– А может, ты уйдешь со мной в океан и останешься навсегда? – улыбнулся Тео.

– Там слишком холодно. Но вообще-то я намерена приходить на берег почаще. Хочу видеть тебя постоянно. Когда мы встретимся в следующий раз?

Просто быть с ним – этого мне уже было мало. Тео еще оставался в доме, а я уже чувствовала себя так, словно его нет, словно он ушел. Я будто смотрела сквозь него и видела пустоту, чувствовала, как он ускользает, колеблется между здесь и там, гаснет и вспыхивает, как строб. Я уже тревожилась, представляя момент, когда Тео уйдет. Сколько еще ему нужно, чтобы пресытиться? Даже если я приготовлю его и съем, поджарю все его вкусности со сливочным маслом, проглочу и переварю, этого все равно будет мало.

– Скоро.

Доминик продолжал беситься.

– Наверно, будет лучше, если я сначала выгуляю его, а потом отвезу тебя к океану. К тебе не подпущу, буду держать на поводке.

Но стоило мне только открыть дверь буфетной, как Доминик вырвался из комнатушки, вспрыгнул на софу и метнулся к Тео.

– О боже! Доминик! Нет! Нельзя! – закричала я, оттаскивая пса в сторону. От страха пеленой заволокло глаза, и Тео на мгновение как будто исчез. Потом он снова появился, но тут же расплылся, пропал, а потом словно вынырнул из тумана: сначала темная голова и торс, а затем хвост до самых последних плавников. Выглядел он хрупким и беззащитным.

– Черт, – выругался Тео. – Вот так вот оно и бывает. Об этом я и пытался тебе сказать. Вот почему мне небезопасно здесь находиться.

– Прости, прости, мне так жаль.

– Ты можешь выгулять его позже, а сейчас просто отвезти меня на берег?

Держа Доминика за ошейник, я снова запихала его в буфетную и заперла дверь.

– Мне так жаль, что он напугал тебя.

Тео, похоже, и сам чувствовал себя неловко из-за того, что испугался.

– Пожалуйста, отвези меня к камням.

Мы погрузили его в тележку и укрыли одеялом. На пляже было холодно, и влажный от прибоя песок застывал на ногах. Солнце только что село, небо еще темнело, и мы оба молчали. Неужели я все испортила? Конечно, Доминика следовало держать в буфетной, но кто же мог подумать, что он поведет себя столь агрессивно. Я не знала, так ли уж сильно испугался сам Тео или больше пострадала его гордость. Возможно, случилось и то и другое.

– Я еще увижу тебя когда-нибудь?

– Конечно, – заверил он меня. – Просто мне нужно вернуться на время в океан. Освежиться. Что, если ты придешь к камням завтра вечером? В одиннадцать? Я буду на месте.

Он не поцеловал меня на прощание, просто сполз в воду и уплыл. Грудь сдавило, лицо сморщилось, и из глаз потекли слезы. Я верила ему, знала, что да, завтра вечером Тео будет здесь, но дело-то было в другом. Как нам быть вместе? Возможно ли это? Получалось, что мы можем общаться только вот здесь, на камнях. Рано или поздно это прекратится. Я дрожала всем телом, и это было что-то новенькое: никогда прежде такого симптома потерянной любви у меня не наблюдалось. Да и Доктор Джуд не упоминала ни о какой трясучке. Похоже, у меня открылся новый тип абстиненции.

Знаем ли мы, что для нас хорошо или плохо, или не знаем, это ровным счетом ничего не меняет.

38

Я вывела Доминика погулять, а потом на остаток ночи закрыла в буфетной. В нем я видела символ всего, что стояло между мной и Тео, что мешало нам быть вместе. Проблема была не в море, а на суше.

Не зная, как отвлечься, я отправилась на Эббот-Кинни. Если получится настроиться, не предаваться мрачным мыслям, вернуть то бодрое настроение, с которым я всегда делала покупки перед прошлыми свиданиями, то, может быть, удастся обмануть себя саму, поверить в то, что жизнь возможна и там, на другой стороне. Но останавливаясь на солнце перед бутиками, я видела темные, пустые, как киношные декорации, витрины. Заглянув в один из самых дешевых магазинчиков, я решила украсть что-нибудь и даже высмотрела колечко с регулируемым размером и голубым камешком. В примерочной я сунула его в бюстгальтер и вышла. Адреналиновый раж держался с минуту, но потом снова уступил место чувству обреченности. Грусть нахлынула на пару с тошнотой. На углу улицы, под пальмами, меня вырвало на решетку. Невероятно, как быстро мое одиночество отозвалось физическим проявлением. Мне требовалась помощь, какой-то комфорт, место, где можно отсидеться до следующего свидания с ним. Мне нужен был кто-то теплый, кто не стал бы осуждать и критиковать.

Я позвонила Клэр и оставила большое сообщение на ее голосовой почте.

Привет, это я. Втрескалась по уши в того пловца и облажалась. Теперь так плохо, будто умираю. У тебя когда-нибудь было такое? То есть да, знаю, что было. Но чтобы вот так, будто умираешь по-настоящему? Физически? В общем, перезвони, если можешь, ладно? По-моему, загибаюсь. Только что вывернуло на виду у пары евротуристов на Эббот-Кинни. Терпеть не могу людей с их нормальной жизнью. Можешь перезвонить? Пожалуйста. Извини, что наговорила всякого.

Меня еще раз вырвало напротив бутика под названием «Safe Sox», где продавались дорогие, с вышивкой, носки: в полоску, с ромбиком, с супергероями и листочками марихуаны. Мне было на все наплевать: кто увидит, что подумает. В задницу их всех с их гребаными носками. Зачем люди пытаются выделиться чем-то таким, что никто больше и не заметит? Неужели не понимают, что это полнейшая чушь? Что может быть бессмысленнее пары носков, украшенных суши и роллами? Словно призрак, я бродила по магазинам, смотрела на людей, и все казались ничтожными, обманутыми и взаимозаменяемыми. Все, о чем я обычно беспокоилась, теперь ничего не значило.

Но ничего ужасного так и не случилось. А случилось нечто прекрасное. По крайней мере, так предполагалось. Неужели боль начнет перевешивать красоту? Сколько боли придется принять, прежде чем я откажусь от погони за красотой? И что буду делать потом? Нет, я, конечно, не остановлюсь. Даже если это испытание обратится только болью и полностью затмит красоту, я буду ждать на тех камнях. Буду ждать той порции облегчения, которая и вскормила боль.

А если вообще остаться в Венисе и не возвращаться в Феникс? Возможно ли это? Но захочет ли Тео, чтобы я оставалась? Я ничего не знала ни о его паттернах миграции, ни о чем-то другом. Может быть, в какое-то время года он отправляется в другие места? Может быть, он уже собирается, а я и не знаю.

И как быть с Анникой? Сестра всегда любила меня на расстоянии. Даже этим летом, когда она проявила неслыханную доброту, мы толком не посидели вдвоем. Как она воспримет известие о том, что я собираюсь пустить корни в городе, где живет она? Не приведет ли это к тому, что дистанция в наших отношениях – не географическая, а глубоко внутренняя – только возрастет? Я боялась, что буду зависеть от нее, что попрошу больше, чем она сможет дать. И конечно, мне никак не хотелось снова почувствовать себя отверженной. Венис представлялся мне теперь такой же пустотой, как та, от которой я бежала из Феникса. Разница заключалась только в том, что здесь у меня еще был Тео. Он никуда не делся. Я увижу его завтра вечером. В прошлом пустота приходила, когда человек отвергал меня и не возвращался, как Джейми или Гаррет. Но с Тео-то я собиралась увидеться и знала, что увижусь. Мы были связаны. Так как же получилось, что, несмотря на это, пустота все же проникла?

Я забрела в круглосуточный магазин, поплакала тихонько рядом с чипсами и вдруг вспомнила, что не ела весь день. Взяла пинту клубничного мороженого и расположилась на скамеечке напротив входа, наблюдая за гуляющими. Больше всего было парочек, парни и девушки проходили мимо, держась за руки. Наверное, расставаясь на какое-то время, они не раскисали, и их не тошнило, как меня. Я была другая, не такая, как большинство. И как бы эта штука ни называлась, я определенно подхватила ее, и дальше было только хуже.

39

В тот вечер я пошла к камням, даже зная, что его не будет. Где он там, в океане? Я представляла, как он дышит под волнами. Как лежит на песочном дне в полной, кромешной темноте. Спит. Глаза закрыты, на губах легкая улыбка. Я хотела быть там, с ним, в тишине и покое, в бездне лучшей, чем эта. Хотела приплыть к кровати, свернуться рядом с ним и поцеловать в лоб. Чтобы вокруг, просаливая нас обоих, бурлила и колыхалась вода.

Над нашими головами зазвенела проходящая субмарина. Оказалось, это мой телефон. Я посмотрела на дисплей, но не узнала номер и не стала отвечать, но поднесла телефон к уху и представила, что разговариваю через буквы с Тео. Что бы я ему сказала? Привет, как дела? Кто ты? Ты – я?

Сколько же накопилось вопросов, которые я так и не задала. Не хотела портить то, что у нас было. Не хотела отпугнуть любопытством и назойливостью, когда он уже давал мне так много. Я не хотела знать, где проходят его границы, физические и эмоциональные. Видел ли его кто-нибудь таким, каким видела я. Я не знала, какие именно ограничения и обязательства существуют в его мире, и не хотела ничего ломать. Больше всего я боялась, что он исчезнет из-за меня.

Так ли бывает со всеми мужчинами? Все ли они обитают в совершенно иной реальности, где нельзя задавать определенные вопросы, если не хочешь разбить магические чары? Но то же было и со мной. Когда мужчина не подпускал меня к себе, держал на расстоянии, я обязательно его хотела. Но если он подходил ближе и оставался рядом слишком долго, чары рассеивались уже с моей стороны. Он не был тем, за кого я его принимала. Что такое любовь без чар?

Вот так для меня разбились чары Джейми. Случилось это дважды: сначала перед нашим разрывом и вот теперь. Каждый день он забрасывал меня сообщениями. Этот контакт, это отчаянное преследование, от которого у меня еще несколько недель назад кружилась бы голова, теперь только раздражал. Меня больше нисколько не возбуждало его внимание. И даже перспектива стать другой женщиной, той, к которой он сбегает от опостылевшей ученой Меган, ничуть меня не будоражила. Поведение Джейми подтвердило мою правоту насчет того, что в любви нужна дистанция. Он хотел меня лишь потому, что я оказалась далеко.

Интересно, долго ли Джейми томился по Меган. Скорее всего, долго. Наверно, роман закрутился, когда мы еще были вместе, а он уже фантазировал о ней. Но теперь, будучи с ней, он поменял нас местами, и я стала ею, а она – мной. Всем известны истории о мужьях, которые уходят к любовнице и скучают по привычному комфорту и предсказуемости семейной жизни. Вот только здесь точно был не мой случай. Джейми не скучал по моей предсказуемости. Он хотел меня, потому что больше меня не имел. Он понял, что я ушла, и услышал звон новых чар.

40

Утром мне снова позвонили с того же незнакомого номера, с которого дважды звонили накануне. Сообщения я еще не проверяла.

– Привет. Люси? – спросил мужской голос.

– Да. А кто это?

– Арнольд Шуман. Муж Клэр.

– О! Не знала, что Клэр все еще замужем, – выпалила я и тут же прикрыла рот ладонью. Кто знает, что ему известно о ее встречах с другими мужчинами?

– Дело еще не доведено до конца, не все бумаги оформлены, но фактически – да, мы больше не вместе.

– Вот как. Что ж, жаль, жаль. У Клэр все в порядке?

– Вообще-то нет. Не могу так сказать. Прошлой ночью она попыталась покончить с собой и сейчас находится в палате для душевнобольных.

– Господи.

– Да, ситуация не самая хорошая. Клэр проглотила пригоршню таблеток, а потом попыталась повеситься на дверной ручке. Повезло еще, что дома не было детей, а на месте оказался какой-то мужчина. Он-то и взломал дверь, обнаружил Клэр и отвез в больницу. Ее бойфренд или что-то в этом роде. Точно не знаю.

На секунду я отвлеклась. Интересно, кто это мог быть? Кто ее спас? Дэвид? Тот парень из «Best Buy»? Или Хвостик? Кто бы это ни был, он заслуживал благодарности.

– Ох, бедняжка Клэр. Мне так жаль.

– Он не взял ее сотовый, так что я приехал к ней домой посмотреть, можно ли связаться с кем-то из ее подруг. Услышал ваше сообщение. Судя по нему, вы тоже не в самом хорошем положении.

– У меня все в порядке. Черт, а в какой она больнице?

– В Нейропсихиатрической больнице Калифорнийского университета. Прием посетителей с десяти до трех. Я был у нее и могу сказать, что чувствует она себя неплохо, учитывая обстоятельства. Полагаю, нормальная, здравомыслящая подруга ей сейчас не помешает. Клэр здесь не нравится, но выйдет она не скоро. Потом я планирую уговорить ее пройти курс лечения от наркозависимости и депрессии. Она определенно снова взялась за таблетки.

Дело не в таблетках, подумала я. Не в таблетках и не в депрессии. Дело в сексе и любви. Но ведь не расскажешь мужу подруги, человеку, который, возможно, все еще любит ее, о ее страсти к другим мужчинам. Не скажешь ведь: «О, настоящая проблема у нее в голове и между ног». Кто я вообще такая, чтобы знать эту истинную проблему? Может, дело в наркозависимости, а вся чушь про любовь и секс просто слабая замена. Но если так, то где же моя проблема с наркотиками? И почему Клэр страдает по мужчинам и никогда по наркотикам? Почему каждый раз, когда кто-то бросает ее или не дает того, что ей надо, это оборачивается катастрофой? И почему вчера вечером меня рвало на Эббот-Кинни?

– Да, я навещу ее.

Я быстренько вернулась домой, покормила Доминика и отправилась повидать Клэр – вот так вот, не боясь того, что увижу, не вспоминая про то, как сама едва не попала в больницу после случая с пончиками. Только один человек по-настоящему нуждался во мне. Я не пыталась сделать что-то такое, чтобы улучшить собственное мнение о себе. Просто был на свете кто-то, кому я могла принести немножко любви. Раз в кои-то веки можно сделать что-то для кого-то. Мысль о том, что из-за ситуации с Тео я могу лишиться рассудка, на секунду добавила бодрости.

В отделении стоял запах картофельного пюре. На сестринском посту мне сказали, что с Клэр сейчас врач. Не светит ли и мне в конце концов попасть в это вот учреждение, подумала я. Или меня ждет больница в Фениксе? Наблюдая за бродящими туда-сюда пациентами, я острее ощутила собственную свободу. В уголке, на стуле, сидела, раздирая ногтями лоб, женщина примерно моего возраста. Оставив несколько царапин, она выковыривала из-под ногтей содранные кусочки кожи и отправляла их в рот. Не думаю, что я была в чем-то лучше этих несчастных, но, возможно, сильнее или удачливее. Подумав так, я устыдилась своей свободы и силы. Нет, я такая же, только они там, а я – здесь.

Но, с другой стороны, я же не одна из них? Я живу достаточно долго, но не попала в такое вот место. Да, подходила близко, но свободу все-таки не теряла. А это уже говорит кое-что о моей способности принимать решения или спасаться в самый последний момент и избегать беды.

Может быть, я смогу вести две жизни. Быть с Тео и ходить в группу. В последнее время я избегала их, считая, что Тео и группа сосуществовать не могут. Но если могут? И если да, то почему мне нельзя остаться в Лос-Анджелесе? Получить работу в какой-нибудь библиотеке. Жить на берегу в маленьком бунгало, если, конечно, маленькие дешевые бунгало еще существуют. Я могла бы быть женщиной, которая не убивает себя из-за проблем, а берет над ними верх. Я была бы уравновешенной и спокойной. Никакой больше печали. Только любовь и рассудительность.

Или, как Клэр, мне будет только хуже и хуже? Так трудно примирить фантазию с реальностью. Так трудно поверить, что прекрасное чувство, вызванное Тео, может привести в больницу или даже убить.

Неужели стремление к свету неизбежно приводит нас сюда? А если мы не стремимся к свету, разве такие, как мы, все равно оказываются здесь? Если бы Клэр осталась замужем, где бы она была сейчас? Она говорила, что депрессия случалась у нее и в браке и однажды уже приводила сюда. И это еще до начала ее одиссеи любви и секса. И уж если ты в любом случае, что бы ни делала, попадешь сюда, то не лучше ли подтолкнуть события, как сделала она. Так или иначе пустота сожрет тебя заживо. Как бы там ни было, в конце ты все равно получишь толченую картошку. Так почему бы не попытаться ухватить что можешь?

– На этот раз я и впрямь вся обгадилась, – сказала Клэр. – Теперь меня вернут в групповую терапию, только с кучкой унылых парализованных рож, что, может быть, даже к лучшему.

Она рассмеялась. Юмор вернулся, и видеть это было приятно. Грязные волосы возвышались кучкой на макушке, но круги под глазами исчезли, а глаза снова поблескивали.

– Тебе, похоже, лучше, – заметила я. – Хотя бы уже не таращишься в стену.

– Да, после моей последней попытки я очнулась злая как черт оттого, что опять живая. Но в этот раз получилось как-то странненько бодряще. Может, мне и требовалось что-то вроде сорбета – чтобы лучше чувствовать вкус жизни.

Господи, как же я ее любила!

– Понимаю. Ну, то есть не совсем, потому что мою попытку сознательно активной назвать нельзя.

– Нет, у тебя был скорее жест.

– Вот именно, жест. Я в суициде не такая профи, как ты. Но, думаю, я тебя понимаю.

– Милая, будь я профи, меня бы здесь не было.

– Верно. Но я про то, что мне опыта в таких делах недостает. В том смысле, что сознательно я этим не занималась. Я больше… даже и не знаю, как себя назвать. Но мне понятно, что ты подразумеваешь под очистителем вкуса. Иногда столько этих рвотных масс собирается, что хоть ножом их режь.

Я пыталась выведать окольным путем, стоило ли оно того. Мы обе ощущали одну и ту же пустоту, в этом я не сомневалась. Но я хотела понять, считает ли Клэр, что мы поправимся, или нет. Или, в крайнем случае, есть ли шанс у меня. В разговоре о самоубийстве я спрашивала совета у душевнобольной подруги в психиатрической больнице. Вот такое направление приняла моя жизнь.

– Так ты рада, что все так сложилось? Что все привело тебя вот в эту точку, где ты хорошо себя чувствуешь и, может быть, даже рада, что жива? Ты рада, что твоя жизнь вышла на такую вот траекторию?

– Да. Странно, но я всем довольна. И ни о чем не жалею. Ни о чем.

– А я жалею обо всем.

– Люси.

– Кручу с тем пловцом. И даже не кручу, а втрескалась по уши. Проблема в том, что и он втрескался в меня по уши. Я к тому, что ничего столь страстного, столь настоящего, столь одухотворенного у меня ни с кем еще не было. И притом я совершенно не уверена, что это реально.

– То есть как?

– Ну, в реальном мире у нас не все так хорошо.

– Реальный мир – чушь собачья.

– Да, но все, что у нас есть, это камень на берегу. Мы к нему привязаны.

– Тебя послушать, что-то вроде замужней жизни напоминает. Да еще с детьми.

– Я… Я боюсь, что это меня убьет. Никак не разберусь – это зараза или лучшее, что случалось со мной в жизни.

– Блеск!

– Скажи мне, это точно мужчины привели тебя сюда?

Клэр ответила не сразу.

– Да, думаю, что они. Но вообще-то дело во мне.

41

К вечеру начались месячные. Увидев кровь, я заплакала. Подумала, что, может быть, поэтому чувствовала себя так некомфортно и испытывала беспричинный страх. Обычно я переносила эти дни легко и даже с удовольствием, принимая мелкие неприятности как очищение и чувствуя незримую связь с некоей древней богиней энергии. Но в этот раз спазмы сопровождались такой болью, словно меня укололи в матку. Настроение упало. У нас с Тео оставалось всего лишь пять недель, и вот теперь следующую предстояло провести без секса. И чем мы будем заниматься вместе? Наверно, разговаривать. Еще я могла бы ему отсосать.

Когда я пришла в сумерках на берег, Тео уже ждал, а увидев меня, положил руки на камень и, подтянувшись, выбросился из воды. Выглядело это так, словно он готов вскочить и побежать навстречу. Я представила, как это могло бы быть. Наверно, мне пришлось бы обеспечить его какой-то подпоркой. Интересно, какой вес выдерживает его хвост?

– Угадай что.

– Что? – Тео поцеловал меня в щеку.

– Месячные начались, – печально сообщила я.

– Знаю.

– Что ты хочешь этим сказать? – рассмеялась я.

– Просто знаю. Знаю, потому что чувствую. Я настроен на твою вагину. Мы с ней постоянно в контакте.

Теперь уже смеялись мы оба, но глаза у него оставались серьезными.

– К тому же не забывай, я – существо океанское и всегда чувствую луну. Определяю такие вещи.

– Ну вот, боюсь, игры придется на какое-то время отложить.

– Мне так все равно. Я совсем не против испачкаться в твоей крови.

– Неужели?

– Да, хочу весь в ней вымазаться. Чтоб и лицо, и волосы.

– Да ты сумасшедший.

– А вот и нет.

Словно спеша подкрепить свои слова, он сунул голову под мою юбку, уткнулся лицом между ног и принялся целовать.

Я даже испугалась. Неужели он не чувствует запах? Ни Джейми, ни кто-либо другой до него никогда не подкатывались ко мне в такие дни. Хотя, конечно, никакой протечки я не допускала. И вот теперь… Я была в шоке.

Примерно через минуту Тео вздохнул.

– Не могу. На этом камне у меня ничего толком не получается. Даже трахнуть не смогу – и так уже поцарапался.

И действительно, чешуйки около пояса выглядели помятыми и торчали в разные стороны, как у рыбы, лежавшей на дне полного продуктового пакета.

– Что будем делать? – спросила я. – Хочешь вернуться в воду?

– Нет. Не знаю. Может, придешь с тележкой?

– Господи, ты серьезно? – радостно пискнула я.

– Да. Но только посади то чудовище под надежный замок и выброси ключ.

– Конечно. Сейчас. Быстро.

И я поскакала домой. Или даже побежала. Тео снова со мной, мы будем вместе – радость моя не знала границ. Ничто не могло разделить нас. Я была счастлива. Пустоты как не бывало. Она не могла, не смела тронуть меня. И я могла быть где хочу и делать что хочу.

На дюне я споткнулась, упала на осколок раковины и поцарапала колено. Пришлось остановиться. И тут же мелькнула мысль: а не знак ли это? Не предостережение ли, указывающее, что связь с Тео – ошибка? Пострадавшее колено болело, в порез набился песок. Но я хотела, чтобы о колене позаботился Тео и только Тео. Хотела, чтобы со мной понянчились. Дома я не стала ни промывать рану, ни накладывать повязку. Пусть Тео увидит, что случилось, поймет, что я пострадала и требую внимания и заботы. Пусть даже Тео входил в мой мир, давалось мне это нелегко. Я шла на жертвы и рисковала. И он был не единственным, кому пришлось трудно. Порезы, ушибы – в этом всегда есть что-то немного романтичное. Чтобы о тебе позаботились, нужно стать пострадавшим, жертвой. Вот я собиралась предстать перед ним пострадавшей.

Интересно, что он станет делать? Высасывать кровь из раны, как вампир? Вылизывать, как вылизывал только что менструальную кровь? Никакой он не вампир, конечно, а кто-то вроде мифического существа, но это не имело значения. Даже будь Тео с ногами и без хвоста, даже будь он настоящим вампиром, для меня бы это ничего не значило. Я бы поднесла колено к его губам и сказала: «Пей, пожалуйста. Надеюсь, тебе понравится». Я хотела, чтобы он помог мне, даже если для этого придется съесть меня или выпить. На меня вдруг навалилась усталость. Невероятная усталость.

Доминик уже скулил. Наверно, от меня пахло Тео, и он учуял этот запах.

– Пора вздремнуть, – сказала я, доставая из шкафчика таблетку транквилизатора. Запасы его быстро сокращались, и меня еще ждали объяснения на этот счет с сестрой. Может быть, Анника ничего не заметит или подумает, что я употребила его сама. Или, может быть, стоит обратиться к другому ветеринару, купить еще таблеток, и тогда никто ни о чем не узнает. Скормив транквилизатор с помощью маскировочного кармашка «пилл-покет», я села рядом с псом, и он положил голову мне на колено.

– Ничто – прекрасно, и все – ничто. Все – ничто, и все прекрасно. – Я понятия не имела, что говорю и что хочу сказать, но чувствовала себя загипнотизированной радостью и ожиданием.

Дождавшись, пока дыхание выровняется, я выскользнула из буфетной, закрыла дверь и на цыпочках двинулась к выходу.

«Вот они, любовные раны, – думала я, волоча по берегу тележку. – Вот почему любовь – боль».

Высокие, благородные чувства владели мной. Я видела себя женщиной, идущей за своим мужчиной на поле битвы, или мужчиной, идущим спасать свою женщину. Да, роль спасателя досталась мне, потому что у Тео с ногами было хуже. Я, по крайней мере, могла идти на своих по суше. Да и зачем сравнивать? Мы же не соревнуемся, кому больнее? Кроме того, облизывая меня, он был моим спасителем. Сильным и нежным. Мы могли чередоваться.

А потом я увидела Тео в лунном свете, и все было как в тот, первый, вечер. Его определенно назначила мне судьба. В голове прозвучали слова: «Никто не знает, что они делают на Земле или даже вне ее». Боги не знали даже, что боги делают, при условии, что боги вообще есть. А пустота знала, что делает? Знала себя? Может быть, пустота даже не знала, что делать с собой, и сама себе не нравилась. Может быть, пустота знала только, как заполнять себя людьми. Тео, похоже, не знал, что делает. И я тоже не знала. Так что в этом отношении мы были подобны богам.

– Упала. Поранилась.

– Знаю. Видел. Хотел забраться на камень и ползти к тебе. Хотел окликнуть тебя, но появился джип, так что пришлось возвращаться в воду.

У меня потеплело на сердце. Надо же, он стремился помочь. Как же приятно. Нет, я не хотела быть слабой, но здесь речь не шла ни о женственности, ни о мужественности. Как человек вообще, я была довольна, что кто-то – такой вот замечательный, как Тео, – беспокоится обо мне. Вообще-то, обо мне беспокоились многие, даже слишком многие, и я не была от этого в восторге. Но беспокойство Тео волновало меня сексуально.

– Давай помогу забраться в тележку, – предложила я.

– Нет, сам справлюсь. Тебе же больно.

Он ловко съехал с камня прямо в придвинутую вплотную тележку.

– Лучше помоги мне с одеялом.

Руки у него были сильные и крепкие, как мрамор, и вместе с тем гибкие. Глядя на него, я ловила себя на мысли, что попала в какой-то миф. Ты поранилась ради него, поранилась ради любви, и он поранился тоже. Но на суше хвост был помехой. На суше Тео был половинкой, а в море – полноценным. И я чувствовала себя только половинкой. Но была ли я полноценной где-то? Этого я не знала. На суше Тео был подобен Гефесту, косолапому кузнецу-рогоносцу. Ему была нужна я. Но в воде он был ловок и силен, как Посейдон, только моложе и прекраснее. А если он сын Посейдона? Заблудший сын. Может быть, он – сама Афродита.

– Идем, – сказал Тео. – Доставим тебя домой. И я покрою поцелуями все твои раны.

42

Доминик лежал на полу в буфетной, раскинувшись, как блин, и не шевелился. Я хотела отвести Тео наверх, в спальню, но не знала, как это сделать, поэтому подвезла тележку к софе.

– Хочу всю твою кровь, – объявил Тео, выполнив знакомый маневр.

Я не поняла, какую именно кровь он имеет в виду – из пуси или из пореза на колене, – поэтому села на него и поцеловала в губы. Тео тут же перевернул меня и, пройдясь поцелуями сверху вниз, осторожно коснулся губами раны.

– Мне так жаль.

– Все в порядке.

Он двинулся в обратном направлении, вверх по ноге, и, достигнув развилки, стащил с меня трусики и облизал пусю. Потом поводил языком по клитору. Просунул палец и наткнулся на тампон.

– Можно вытащить?

Я кивнула. Тео вытащил тампон и положил его на стеклянный кофейный столик. Палитра получилась такая: красный, бурый и немножко пурпурного сбоку. Я смутилась, но он поцеловал меня, просунул два пальца и проложил поцелуйную дорожку от пупка к клитору. Глядя ему в глаза, я думала, что никогда этого не забуду. Он слизал кровь с пальцев. Любит, подумала я. Он меня любит. Кровь была уже на его лице, и я закрыла глаза и сдвинулась выше. Все закончилось быстро, слишком быстро для меня. Тео подождал, пока кровь на лице подсохнет, и размазал ее по щекам. Я окунула пальцы в щель и помазала ему под глазами. Получилось забавно, и мне такая игра нравилась. У меня был мужчина с хвостом, и я добавляла ему странностей. К хвосту я уже привыкла. Для меня Тео был то ли мужчиной, то ли мальчишкой, то мужчиной-мальчишкой, и я хотела разрисовать его всеми своими жидкостями: кровью, слюной, потом. Хотела пометить его, оставить на нем мое клеймо.

Мне представлялось, что в океане кровь никогда не останавливается у входа. Когда во время месячных я принимала ванну или купалась, кровь всегда останавливалась. Нам сообщили об этом в младшей средней школе, на занятиях плаванием: в воде ваша кровь останавливается. Может, она просто медленно растворяется, а может, остается в матке. Или, может быть, кровотечение такое слабое, что время замедляется, и поэтому в ванне никакого розового следа никогда не видно.

Есть ли менструации у русалок? Может быть, отчасти именно это и привлекло ко мне Тео: грязные ноги и кровь в пусе. Я на песке в пустыне, грязные пальцы, грязные ноги, кровь стекает по ним и капает на землю. В груди пересохло, но у меня мокрая пуся, она – горячий очаг, единственная влага за несколько дней и никакой другой воды. Бывает ли у русалок мокро между ног? Трудно ли трахать их в воде? Я вспомнила, как когда-то давно пыталась потрахаться в бассейне одного мотеля в Фениксе. Было нелегко. Вода сушит, и хорошего скольжения не получается. А как это бывает в океане? И чем они пользуются для смазки?

Я даже ахнула, увидев его член. Твердый, набухший, розовый, направленный прямо на меня, словно живая мясистая стрела. Второй раз я ахнула, увидев лужицу крови на белой софе сестры. Я не была настолько ослеплена страстью, чтобы не переживать из-за загубленной вещи. Нельзя портить чужой дом, оправдываясь тем, что мой бойфренд – водяной, со слабинкой по части секса с кровью.

Но для Тео пятно было особым знаком, сувениром, поводом для гордости и общим, его и моим, автографом. Соленая вода оставляет свой автограф на кораблях, старит их, красит дерево мягким серым цветом. Так что для него пятно было актом природы. Возможно, он даже видел его как своего рода триумф, чудо, отметившее наше пребывание на земле, а не повод для беспокойства. И я притворилась перед своими собственными телесными выделениями, что горжусь тем, что мы наделали, а вовсе не стыжусь этого. Притворилась и, закрепляя притворство, поцеловала Тео. С его щеки упали чешуйки засохшей крови. Держа язык у меня во рту, он вставил мне так, что перехватило дыхание.

– Давай, – сказала я. – Трахни меня. Трахни своим копьем Тритона.

Мы рассмеялись. Лежали, смотрели друг другу в глаза, и он трогал меня внутри, входил и выходил, будто накачивал. Раньше я никогда не кончала от секса, но, может быть, теперь…

– Господи, я сейчас кончу, – рассмеялась я. – Или описаюсь. Не знаю, как получится.

– Давай и одно, и другое. Кончай и ссы!

Но я не смогла. Не смогла расслабиться или, может быть, не собиралась кончать – только обмочилась. Так или иначе, у меня не получилось. Но трахаться с Тео было так приятно; я ощущала глубокую связь с ним и со всеми любовниками за все время. Классическая поза миссионера: простая, романтическая, древняя.

Он во мне, повторяла я про себя. Невероятно. Лицо его чудесным образом преобразилось: щеки пылали, глаза сияли, губы блестели. Он был как будто пьян, и я гордилась, что пьяню его я. Или, может быть, он так преобразился оттого, что попал не в высушенную соленой морской водой пусю, а во влажную от ее собственных выделений? Могла ли на месте моей пуси быть любая другая? Мне хотелось верить, что моя для него особенная, как и его член особенный для меня, что она восхитительная из-за того, что принадлежит мне. Только я, я одна, мое тело и мой дух вознесли этого красавца на вершину блаженства. Убеждая себя в этом, я и сама ощущала себя особенной.

И тут выражение его лица снова изменилось: он то ли испытал мучительную боль, то ли попал в тиски безжалостного наслаждения. Глухое постанывание с неразборчивыми «у-уф, у-уф» имело мало общего с дурацкими и насквозь фальшивыми репликами парней в порно типа «Давай, трахни меня, сука». Звук был чистый, естественный, а его рот – раковиной, которую можно поднести к уху. Или, может быть, естественны, как сама природа, были мы? Кем мы были, раковинами или животными? Или кто-то раковиной, а кто-то животным? Нет, мы были двумя рыбами, плававшими кругами, игривыми и лишенными памяти, не сознающими, что мы когда-то родились и когда-нибудь умрем. Теперь мы были связаны не только со всей историей человечества – всеми любовниками прошлого, – но и с историей животного мира. Я занималась сексом много лет, сотни, а то и тысячи раз, но только теперь наконец поняла, что такое секс. Столько всего в нашей жизни связывает нас со всеми нашими предками, со всем человечеством и животными. Поэзия – лишь один из мостиков между поколениями. Но это – нечто великое. Это объединяет все живое. А иначе что бы осталось? Рождение и смерть. Ешь, пей, ссы и сри. Вот и все.

А как же любовь? Я не сомневалась, что это и есть любовь, а если это только похоть, страсть или симуляция любви – что ж, тогда дайте мне похоть или страсть. Вот это я хотела чувствовать. Вот такой любви хотела. Никакой другой любви я не хотела, какой бы эта любовь ни была. Никакой «сознательной» любви. Кто-нибудь когда-нибудь пытался лишить Купидона его колчана со стрелами? Кто-нибудь пытался отправить сирен на групповую терапию или упрятать Сафо в Нейропсихиатрическую больницу Калифорнийского университета? Плохой репутацией сирены обязаны Гомеру. Влюбиться в сирену означало обречь себя на верную смерть, но, возможно, эта любовь и была высшей: умереть в чувстве. То было величайшей аннигиляцией – высшей целью, – и сами по себе сирены не были злом. Они просто награждали людей величайшим даром из всех, которыми владели: умереть, опьяненным любовью и желанием. Разве не лучший путь к смерти?

– Люблю тебя, – сказала я прямо ему в рот и нисколько не пожалела о сказанном.

– Люблю тебя, – ответил он.

В какой-то момент между стонами, когда наши носы едва не касались один другого, а его член неустанно ходил взад-вперед, он посмотрел на меня и сказал:

– Я кончаю, я кончаю.

Слышать такое было забавно. Возможно, так они и выражались у себя под водой. Это было свидетельством его непохожести, ощущением души уже не молодой, хотя внешне он и казался юным. Ближе к концу голос его ушел на октаву вверх и пронзил всю меня целиком, отчего я почувствовала себя лирой Сафо. Помогая Тео, я тоже завертелась. Я была сосудом и с радостью помогала ему, так что он мог оставить свой сосуд со всеми желаниями, болью, скорлупой существования в живом теле. Он мог забыть свою чешую, к которой я не вполне еще привыкла, и свои руки, которые я знала уже хорошо. Я не знала, каково это, чувствовать себя мужчиной или иметь хвост, но я прекрасно понимала, что такое тюрьма собственного тела, и знала, какое это отчаяние, не представлять, почему мы здесь. Я гордилась тем, что могу быть каналом для его побега.

Когда Тео кончил, мне показалось, он вот-вот заплачет. Я ощутила порыв внутри себя и испытала прилив материнского чувства, какого не испытывала еще к другому человеческому существу. Я чувствовала себя и любовницей, и матерью. Потом он долго лежал, прижавшись измазанной кровью щекой к моим грудям, и дрожал. Мне вдруг показалось, что груди – они никогда не были достаточно полными – это все, что мне нужно. Теперь я понимала, что сердце не есть сама грудь, но то, что течет под ней. Женщина кормит не грудью, а тем, что за ней. Грудь – только мостик. Взрослым мужчинам тоже нужен уход. Возможно, именно это требовалось ему больше всего. Так что я давала ему все, что могла, и старалась поддерживать этот дар, заключавшийся в том, чтобы исчезнуть в пустоте и даже не сознавать этого.

43

Так оно и продолжалось день за днем. Каждое утро на рассвете я тащилась на берег, Тео забирался на камень и переваливался с него в тележку, и мы возвращались в дом моей сестры, где, как предполагал Тео, я останусь жить и после окончания лета. Он не спрашивал, когда вернется хозяйка, а я уже не беспокоилась, увижу его снова или нет. Ситуация стабилизировалась, и я постепенно прониклась уверенностью, что Тео будет здесь. Тем не менее ощущение чуда и загадки осталось, и острее оно проявлялось в промежутках между встречами и в осознании неизбежности моего приближающегося отъезда. Любовь и желание – или страсть и желание, или страсть и любовь – достигли идеального баланса, к которому я всегда стремилась.

Мне было легко и комфортно, потому что здесь все зависело от меня, и я сама, стоило только захотеть, могла положить всему конец. Захочу – вернусь в пустыню. Меня никто больше не бросит. Уходить буду я. Ответ был уже готов. И при мысли о том, как все закончится, во мне просыпалось ощущение надвигающегося ужаса. Я не хотела уезжать, но и не составляла планов остаться. Просто жила, держа предполагаемую дату отъезда где-то в уголке мозга, словно волшебную персиковую косточку. Косточка эта излучала достаточную уверенность в моей способности контролировать ход будущего, так что я больше не боялась ни отставки, ни его бегства.

В те дни, когда вечером меня ждала встреча с Тео, я работала над книгой. Содержание ее изменилось. Я больше не писала о пропусках теоретически и не пыталась никого убеждать, что единственный способ понять Сафо заключается в том, чтобы воспринимать пропуски так, словно они были всегда. Я больше не спорила с исследователями прошлого из-за их биографических проекций на тексты. Вместо этого я писала об Эросе в самом тексте и его отношении к пробелам. Глагол eratai, в моем понимании, был ближе к значению «желать», чем к значению «любить». Однако, несмотря на все усилия истории, времени, погоды и священнослужителей, желание в стихах Сафо выжило, словно оно и было вечной любовью. Может быть, оно все же не было таким уж эфемерным? Может быть, оно и было единственным вечным чувством, несмотря на то что все указывали на его непостоянство и мимолетность? Позволительно ли завести научный диспут о чувстве? Я, по крайней мере, собиралась, о чем и известила электронным письмом консультативный комитет. В ответ они попросили прислать план проекта и образец текста. Я настрочила на скорую руку какую-то ерунду и отправила. Впрочем, ерунду, да не совсем, поскольку в то время я погрузилась в тему серьезно и, можно сказать, жила в ней. В некотором смысле книга и была мной.

В промежутках, когда Тео возвращался в океан, я по большей части пряталась от чувств. Накрывалась с головой одеялом и спала, стараясь делать вид, будто никакого мира вокруг меня нет. Я вела себя как пьяница с больной головой, ждущий возможности опохмелиться. Привести меня в порядок мог только шерсти клок.

Я чувствовала, что люблю его, однако ж хранила от него секрет. Знать, как все кончится, но держать это знание при себе, продолжая лгать, говорить, что останусь, – во всем этом было что-то странное. Мы были так близки, и это не увязывалось с тем, что я утаивала от него информацию, которая могла его расстроить. Мы как будто были одним человеком, умеющим полностью компартментализировать различные элементы себя в различных частях сознания, причем эти две части никогда не пересекались. Им не разрешалось встречаться. Живя в иллюзии нашей всегдашности (которая, возможно, не была иллюзией, если полагаться на факты, а не на чувства), я препятствовала правде, не давала ей войти. Впрочем, и сама правда даже не постучала ни разу. Но бывая одна и вздремывая на часок средь бела дня, я просыпалась в панике и страхе перед ним: моим неуклонно приближающимся отъездом.

44

Однажды вечером мне позвонила Рошель. Я сразу поняла, что ее подослал Джейми – пошпионить за мной и разузнать, каковы мои чувства и намерения в его отношении. Играя со мной, она была мила, будто мы сидели друг против дружки в колумбийском ресторанчике и я не видела, как, вопреки ее феминистскому брендингу, заметался в ее глазах страх, когда из безопасной наперсницы я превратилась в психопатическую разбивательницу носов. Зная, что Рошели нельзя доверять, я с удовольствием наблюдала за тем, как она пытается вынюхивать, чтобы определить, желательно ли снова допустить меня в ее лоно банальности. Не могу сказать, что это лоно нравилось мне больше, чем внутреннее святилище сексуального товарищества Клэр или уголок пафоса и грусти Доктора Джуд. В этот раз она показалась совершенно невыносимой, и я пообещала себе, что никогда больше не почту своим присутствием еще один обед. О недостатках своего муженька пусть распинается перед кем-нибудь другим. Вместе с тем было приятно узнать, что меня опять готовы принять, что я получила «добро», словно когда-то была нормальной, потом заболела и вот теперь выздоровела.

На самом же деле я совершенно не дала повода считать, что изменилась в чем-то с того времени, как уехала из города. Мираж моего «выздоровления» появился стараниями Джейми, его ожившее желание подправило мой имидж в ее глазах. Прочитав лекцию о различиях между пляжной культурой и сухопутным образом жизни с антропологической точки зрения, Рошель понизила голос.

– Хочешь что-то узнать? – заговорщическим тоном спросила она.

– Что?

– Джейми о тебе спрашивал.

– Правда?

– Я ему объясняю, что мы не разговаривали, но он спрашивает и спрашивает.

– Ну, я с ним тоже общаюсь. Джейми постоянно мне пишет. Иногда отвечаю.

– О… – Узнав, что не является единственным каналом связи, Рошель мгновенно поскучнела. – Хорошо. Я просто подумала, что должна тебе сказать.

– Мило с твоей стороны.

– По-моему, он и впрямь по тебе скучает.

– То же самое он и мне говорит.

– Вот как.

– Но если он действительно по мне скучает, пусть порвет с той ученой. Тогда и я пойму, что он настроен серьезно.

Конечно, я знала, почему он не рвет с ученой. Никто ни с кем не рвет, пока не возьмет на мушку кого-то другого. Даже Джейми, который, когда мы были вместе, казалось, хотел только освободиться, не спешил рвать со мной. Фактически роковую ошибку допустила я, порвав с ним до того, как взяла на прицел другого.

– Что ж, посмотрим, что будет, когда ты вернешься в Феникс, – многозначительно заметила Рошель.

– Если вернусь, – сказала я.

– Правда? То есть ты можешь остаться?

Похоже, мое заявление произвело на нее сильное впечатление.

– Не знаю, может быть. Просто мне сейчас нравится быть свободной, никому и ничему не обязанной, – смело соврала я.

Я только играла с ней, забавлялась, а на самом деле даже не думала всерьез о том, чтобы остаться. Остаться означало бы покончить с волшебной персиковой косточкой, раздробить ее на кусочки. И хотя косточка покоилась в дальнем уголке сознания, сейчас она была мне нужна. Нет, я не признавала это открыто, не призывала ее на помощь – этот выпускной или предохранительный клапан, – но на нижнем, базовом уровне знала – да, нужна. Возможно, именно к этому сводилась в данный момент жизнь: к активному состоянию отрицания всего, что имело отношение к будущему. А еще я чувствовала, что каким-то образом Тео «знает», что не только моя сестра возвращается скоро, но и я сама уезжаю. Может быть, того же ожидали от меня все прошлые мужчины? Я просто знала, что между нами все временно. Мне почему-то казалось, что для всех, даже для Тео, было очевидно одно: Венис – не мое естественное место обитания. Пусть я и выглядела пляжницей в длинном белом платье – только его теперь и носила, – что-то во мне выдавало чужую. Я походила на кактус, накопитель воды, но никак не на существо, погруженное в воду естественным образом. Как с гуся вода – это не про меня. Я накапливала. И то, что мы разные, проявлялось каждое утро, когда его хвост начинал высыхать и трескаться и мы спешили вернуться к океану. Я не могла копить его. Он не просил копить меня. Если он ни разу не спросил, когда приедет моя сестра или когда я сама планирую уехать, то это потому, как мне представляется, что на каком-то уровне он уже знал.

Но он не знал. И иногда, когда мы трахались, я, хотя и отодвигала персиковую косточку в дальний уголок сознания, начинала вдруг плакать. Во всегдашности что-то ломалось, и поломка вызывала слезы. До пончиков я и не знала, что хочу умереть. Теперь я объясняла плач радостью. Раньше я не знала, что хочу радоваться. Никогда не знала, что во мне это есть. Теперь я плакала, потому что принимала это как чудо – не только то, что захочу жить, но и то, что смогу.

Больше всего я плакала в тот день, на рассвете, когда он трахнул меня в задницу. Это не было больно. По крайней мере, не так, чтобы я морщилась или моргала. Я плакала не от боли. Трах в зад был нежнейшим из всех, какие я только могла представить. Чуть раньше, когда мы разговаривали на камнях, Тео сказал:

– Хочу, чтобы ты испытала такое, чего никогда себе не представляла, исследовала места, оказаться в которых не мечтала.

– Вот как?

– Да. Например, глубины твоей задницы.

Я рассмеялась.

Но получилось романтично. В каком-то смысле напоминало лишение девственности и нисколько то, что случилось в туалетной комнате отеля, с Гарретом. Во-первых, я лежала на спине, а не стояла в собачьей позе. Во-вторых, Тео заранее вылизал мне задницу. Конечно, было страшно: а вдруг, хотя перед встречей я и подмылась, ему не понравится ни запах, ни вкус. В общем, я боялась, но он заботливо все вылизал и обсосал, а потом потер пальцем клитор, так что я кончила. Тео делал это снова и снова, и пока я кончала, просунул палец в анус и обцеловал меня всю, от живота до шеи и лица. Потом он поцеловал меня в губы и лоб. Его член затвердел до предела и уже лез из кожи, целясь в меня. Я взяла его в кулак – он был теплый и пульсировал.

– Готова? – спросил Тео, и я кивнула.

Он раздвинул мои ягодицы и медленно открыл анус. Продолжая обрабатывать одной рукой клитор, он другой осторожно вставил член. Знал ли он об инфекциях мочевого тракта? Бывает ли такое у русалок? Мне было приятно ощущать неторопливые движения – туда-сюда. Никогда бы не подумала, что полюблю анальный секс. Я даже не представляла это как интимный акт, акт доверия, – только как жестокий, грубый и порнографический. Так что я много плакала, но не потому, что было больно.

45

Я снова ничего не сказала Тео о Доминике. Чтобы отправить пса в долгий и глубокий сон, требовалось все больше таблеток, так что за рецептами пришлось обращаться уже к трем ветеринарам. В конце концов я сама, по примеру Клэр, стала в некотором смысле наркозависимой, обращаясь за транквилизатором то к одному, то к другому врачу. Правда, никакого кайфа от лекарства я не получала, а лишь выгадывала больше времени на Тео.

– Мы много путешествуем, – объясняла я ветеринару. – Сейчас собираемся в Европу, и оставить его дома, с сиделкой… у меня сердце разрывается. Нужно что-то и для перелета, и для переездов на поездах из города в город.

– Сколько городов? – спросила ветеринар.

– Около десяти.

Она подняла бровь.

Я слышала о наркоманах, ходящих от доктора к доктору с надеждой на рецепт. Все так или иначе связанное с привыканием имеет тенденцию к обострению, и от этого никуда не денешься. Я чувствовала, что то же случится и со мной и что если я вернусь в Феникс, мне потребуется уже тысяча любовников, чтобы заменить одного лишь Тео.

Однажды ночью, когда мы лежали, обнявшись, на софе, я спросила, сколько у него было женщин на суше.

– Немного.

Тео рассказал о женщине по имени Алексис, героиновой наркоманке с длинными черными волосами. С ней он впервые узнал вкус менструальной крови и впервые видел, как принимают наркотик. К скалистому берегу в Монтерее, где жил тогда Тео, она приходила каждый вечер, уже изрядно под кайфом, так что едва ворочала языком. Он так и не понял, принимала ли она его за реальное существо или считала побочным эффектом действия героина. Алексис сидела на камнях, то отрубаясь, то приходя в себя, и Тео оставался с ней. Потом она перестала приходить.

Он боялся, что Алексис умерла, но однажды вечером услышал пение, доносящееся из старого лодочного сарая, стоявшего в нескольких футах от воды. В ту ночь Тео дополз до сарая и остался там до утра. Он нашел на земле несколько старых одеял и чемодан с одеждой и понял, что его знакомая – бездомная. Вот тогда Тео пожалел, что не может ходить и приносить ей еду. Сырая рыба вызывала у Алексис тошноту, а разжечь костер, чтобы пожарить свои дары, он не мог.

– Я начал понимать, что мы и люди не такие уж разные. Мне и в голову не приходило, что у вас, живущих на суше, так много неисполнимых желаний. Я думал, вы все поняли, все просчитали и всем довольны.

– Едва ли, – вставила я.

– Такое вот чудесное я сделал открытие.

– И что же случилось потом?

– Однажды она просто исчезла.

– Умерла?

– Не знаю. Все ее вещи остались в том лодочном сарае. Но сама она больше не появлялась.

Слушать это было невозможно. Мне абсолютно не нравилось, что она ушла от него – пусть даже на смерть, – а не он от нее и что отныне он будет томиться по ней. И, возможно, чтобы наказать его или утвердить контроль и показать, что и я могу однажды вот так же исчезнуть, я сказала:

– Надеюсь, со мной такое не случится. Самое грустное ты прошел, все позади…

– Ты это к чему?

– К тому, что ты не будешь так сильно переживать, когда меня не будет.

– Что значит «не будет»?

– Я скоро уеду.

– Надолго?

– Навсегда.

Я все ему рассказала: что живу в таком месте, где нет океана, что до отъезда осталось три недели. И еще спросила, знает ли он, что такое пустыня.

Он молча уставился на меня, и я поняла, что обидела его.

– Ты думаешь… – начала я и не договорила. Что делать? Спросить, можно ли мне взять его с собой? Сумеет ли выжить в пустыне?

Но он уже закрыл лицо руками и застонал.

– Тео…

Он не ответил и даже как будто впал в транс. Словно превратился в сирену. Как писал Гомер, сирены обладают роскошным, мелодичным голосом, но могут также завывать с болью и мукой. И здесь боль была не та, романтизированная, какой я рисовала ее раньше, боль потери и желания. Мы, люди, представляем сирен наделенными божественной силой, но здесь звучала боль открывшейся раны, боль с отголоском безумия, боль, являвшая истинную любовь, которая может быть даже гротескной.

В другой комнате проснулся Доминик, и его лай присоединился к горестным стонам Тео.

– Успокойся, – попросила я. – Извини. Пожалуйста.

Я сказала, что попытаюсь что-нибудь придумать. Может быть, мне еще удастся задержаться. Просто я не знала, насколько все важно для него. Но Тео не слушал и заявил, что теперь уже слишком поздно.

– Ты солгала мне. Я думал, что мы с тобой и дальше будем встречаться на суше, и даже хотел попросить тебя присоединиться ко мне под водой. Серьезно. И вот теперь оказывается, все это время ты знала, что бросишь меня.

Что он имел в виду, говоря про «под водой», я так и не поняла. Может, у него тоже бредовые идеи, только еще почище моих? Неужели не понимает, что я под водой жить не смогу?

– Нет, Тео, нет. Все не так. Я люблю тебя и хочу остаться с тобой навсегда.

– Как только ты могла даже думать, что бросишь меня. Как ты могла допустить, чтобы мы так сблизились, и не сказать, что этому придет конец. Ты разбиваешь мне сердце. Это так унизительно.

– Я боялась, что, если скажу об отъезде, ты будешь по-другому ко мне относиться. Мне нравилось то, что у нас было, и я не хотела никаких перемен. А потом уже было поздно. Я все думала, как бы сделать так, чтобы остаться в Венисе, но боялась, что ты меня оттолкнешь.

– Поможешь загрузиться в тележку? – спросил он. – Мне надо вернуться в океан.

– Подожди, разве ты не можешь остаться? Мы могли бы поговорить, обсудить…

– Просто помоги мне, ладно? Отвези, пожалуйста, на берег. Прошу тебя, помоги мне вернуться к воде.

– Не знала, что ты так к этому отнесешься.

– Чего ты не знала? Что я тебя люблю? Когда ты сказала «вечная любовь», я решил, что ты никогда меня не бросишь, никогда не уйдешь.

– Ну тогда я не уйду. Если ты не хочешь, я не уйду. А насчет тех слов про вечную любовь… мне и в голову не пришло, что ты поймешь это буквально. Я думала про вечную любовь в духовном смысле, да и не была уверена, что ты не играешь. Мне всегда казалось, что в один прекрасный день ты просто уплывешь и я никогда больше тебя не увижу.

– С какой стати ты так подумала? И почему у тебя сложилось такое впечатление? Что такого я сказал или сделал? Я всегда только заботился о тебе.

Вообще-то так оно и было. Но в моих глазах, учитывая, что я смотрела на все через увеличительное стекло подозрительности, недоверия и вечного ожидания предательства, даже малейший недостаток внимания воспринимался как фатальное охлаждение чувств. Я не могла сказать ему, что выискивала малейший признак неизбежного разрыва или указание на то, что он никогда не будет любить меня так, как кого-то другого. Уже сам факт его прошлых увлечений означал, что мне нужно быть готовой к уходу, но, опять-таки, сказать ему об этом я не могла. Ведь я сомневалась даже в том, что сама способна любить по-настоящему.

– Ты не веришь в любовь, – словно прочитав мои мысли, заявил Тео.

– Верю. Я очень даже верю в любовь. Верю больше, чем во что-то еще. Но у меня это плохо получается.

Только тогда я вдруг поняла, что он во многом напоминает меня и так же, как я, боится, что его бросят. Может быть, мы были одинаковы, и уже поэтому мне требовалось, самой того не сознавая, стать кем-то другим. Я Близнецы по лунному календарю, а Близнецы отличаются двойственной натурой. Во мне заключаются и мужское и женское начало. Но мы с Тео были двумя частями одного и того же. Мне вспомнились Рыбы – две рыбы, связанные одной нитью, одной звездой, Альфой Рыб. Пытаясь сбежать от чудовища Тифона, Афродита и ее сын Эрос обратились рыбой и уплыли. Но здесь, у нас, кто Афродита и кто чудовище? Я угрожала уплыть, чтобы не оказаться в положении брошенки. И вот теперь Тео пытался наказать меня, уйдя первым.

В своих фантазиях мы никогда не представляем, что объект фантазий может пострадать. Я знала, что он чувствительный, но не верила, что это у него настоящее, что он может быть таким же чувствительным, как я. Не верила, что он и в самом деле может почувствовать себя преданным. Было ли это так потому, что он – мужчина, а я – женщина? Мне думалось, что только я способна испытывать такой стыд, ощущать себя отверженной. Я считала, что чувствовать это может только женщина. Теперь все это выглядело безумием. Я была безумна, когда умоляла кого-то остаться, и я была безумна, когда уходила и бросала.

– Мне стыдно. Я хочу уйти. Ты мне поможешь?

Я не сдвинулась с места.

– Ну и ладно. Тогда я сам.

Тео сполз с софы и потащился по полу через ковер – ничем не прикрывшись, совершенно голый. Шокированная, я стояла, смотрела и даже не пыталась ему помочь. Но и не останавливала. Не плакала. Не испытывала грусти. Все мои представления о нем оказались неверны, и это открытие совершенно ошеломило. Поначалу Тео был для меня просто сексуальным пареньком-серфером, и это он мог сделать мне больно, но уж никак не наоборот.

Тео добрался до двери, потянулся к ручке, повернул ее и вывалился, голый, наружу, в ночь. Со стороны он был похож на огромную умирающую рыбу. И только тогда я начала плакать.

– Подожди! – Я побежала за ним. – Стой. Позволь мне хотя бы помочь тебе!

– Ты уже много чего сделала.

Я проследовала за ним по бетонированной дорожке до тротуара. Тео полз медленно, волоча за собой хвост. Я разнервничалась и совершенно не знала, что делать. А потом мне вдруг стало смешно. Может быть, потому, что вся ситуация была такая необычная и нелепая. Казалось бы, что может быть нелепее, чем проснуться усыпанной пончиками в Фениксе, и вот, пожалуйста, я уже в Венисе, с получеловеком-полурыбой, в которого ухитрилась втрескаться и который удирает от меня по тротуару. Или, может быть, мне было смешно, потому что было страшно.

За тротуаром начинался песок. Я шла за Тео, который походил теперь на какого-нибудь джанки, напялившего на себя дурацкий маскарадный костюм, или на ветерана с ампутированными конечностями, упавшего со стула, угодившего культями в чешуйчатый мешок и пытающегося вернуться на место.

– Прощай, – бросил он.

Я всхлипнула и побежала домой, где заливался лаем Доминик.

– Прости! – крикнула я ему. – Это я во всем виновата. Иди, иди ко мне.

Я обняла пса за шею и прижалась лицом к шерсти. Потом взбежала по ступенькам, и Доминик, несмотря ни на что сохранивший верность, последовал за мной. Глядя в окно, я увидела, что Тео преодолел всего лишь полпути до камней. На мой оклик он даже не обернулся. Мучительно медленно продвигаясь по песку, он казался беспомощным и жалким, но, оказавшись в воде, как будто взял себя в руки. Он – закон природы, подумала я, хотя и не поняла, что это значит.

Я сбежала по ступенькам, пересекла тротуар и песок – Доминик мчался за мной, – села на камень и стала ждать. Я ждала всю ночь – без одеяла, в одном платье, прижимаясь к собаке. Раз или два я звала Тео, но он не вернулся.

46

К утру я вся была разбита – душой и телом. И оставаться в Венисе больше не могла. Что-то определенно пошло не так, и лучше не становилось. Только хуже. Групповая терапия привела меня к человеку-рыбе с острым синдромом покинутости. Пошло оно все куда подальше. Я приехала сюда, чтобы избавиться от Джейми, с надеждой, что расстояние поможет прийти в себя. И вот теперь Джейми преследовал меня, а я уже не желала его видеть. Так что, миссия успешно выполнена? Разве я не победила? А раз так, то не пора ли вернуться в Феникс и востребовать приз. Я решила позвонить ему и сообщить добрую весть.

– Привет, это я.

– Знаю. – Он рассмеялся.

– Ты как?

– В порядке. Давно тебя не слышал. Беспокоился.

– Извини. Нужно было время кое-что обдумать.

– Вот как?

– Да.

– И что надумала?

– Ну, прежде всего… Ты еще с ней, с… Меган? Или все выгорело?

– Вообще-то кое-какие проблемы возникали.

Я знала, что разлюбит он быстро, но все кончилось быстрее, чем я ожидала.

– Неужели?

– Да. Хотел поговорить с тобой об этом, но не хотел писать. А потом, когда ты не ответила, решил, что будет лучше поговорить лично после твоего возвращения.

Вот так. Он хотел меня вернуть. Бросал ради меня Меган, но хотел, прежде чем сделать последний шаг, удостовериться, что я готова вернуться. Мужчины – трусы. Но я могла понять его и пожалеть. Пять минут назад я страдала от любви к Тео. Сердце большое, его на многих хватит. Нам всем нужен в жизни кто-то, потому что, как ни крути, люди слабы.

– Вообще-то, я скоро собираюсь вернуться домой.

– Вот как?

Джейми как будто занервничал.

– Ты что об этом думаешь?

– Послушай, Люси. Не знаю, как сказать… Надеюсь, ты возвращаешься не из-за меня.

Вот уж нет.

– Нет. – Я даже запнулась. – Не из-за тебя.

– Хорошо. Потому что, видишь ли, у нас тут кое-что изменилось.

– Что же? – рубанула я.

– Дело в том… Меган, похоже, беременна. И намерена сохранить ребенка. Так что мы станем родителями. Она планирует переехать ко мне. По крайней мере, на какое-то время.

Я ничего не сказала.

– Люси?

У меня не было слов. Все последние годы я напрасно пыталась склонить его к совместному проживанию, а этой ученой блондинке оказалось достаточно небольшого фокуса с маткой, и вот, нате, герой уже готов сдаться. Я не хотела показать, что злюсь. Не хотела проклинать, чтобы он насладился победой. Думала, вся власть теперь у меня, ан нет, какой-то зародыш оказался сильнее. Но признать это вслух я не могла. Слова не складывались. Я была совершенно одна.

– Алло, Люси, ты здесь?

Я лежала на полу, подтянув ноги и сопротивляясь желудочным спазмам. Не дождавшись от меня ни слова, он жалобно поныл еще немного и дал отбой. О чем я думала? Джейми был только повязкой. На самом деле мне был нужен Тео. Но Тео ушел. Навсегда. Ломка началась. Куда пойти? Что делать? Больница – не самое подходящее место. Дадут ли они мне что-то такое, что может все поправить? Я отходила не от настоящего наркотика. Тут было кое-что намного хуже.

47

Не знаю как, но я все же добралась до группы. Доктор Джуд, едва увидев мои немытые волосы, испачканную песком юбку и осунувшееся лицо, понимающе кивнула, словно говоря: «Вот куда ведет аддикция».

Да, вот так для тебя все и заканчивается: растрепанная, брошенная, ты – жертва любви. Как бы ты ни представляла себе конец, каким бы ни рисовала худшее, действительность оказывается другой. И если все они так или иначе снова и снова возвращаются в группу, на это есть свои причины. Где-то на задворках сознания, должно быть, остается память о том, что такое боль. И никто из них не хочет испытать ее снова.

Но вот Сара по-прежнему встречается со Стэном, и у нее вроде бы все в порядке. Бодро чирикает про то, как вписывает Стэна в свою новую, сориентированную на себя жизнь.

– Занимаюсь собой. Никаких свиданий. Но как приятно, когда под рукой у тебя всегда есть партнер для занятий сальсой. Он даже делает разминку вместе со мной перед выступлением. Да, приходится самой за все платить. По правде говоря, ему и пойти-то больше некуда. Но зато он здесь, со мной. Насколько я могу судить, если ему не захочется быть со мной, он волен переночевать в корейском спа-салоне. Правда, коврики там не очень-то удобные. Но варианты у него есть. Стэна никто не принуждает жить со мной. Он сам выбрал меня.

Еще Сара сообщила, что хочет остаться в группе и остаться со Стэном. Доктор Джуд сказала, что не рекомендует такой вариант, но и исключать Сару из группы не станет.

– Вот увидите. У меня все будет чудесно. Подумываю даже над тем, чтобы заняться чтением стихов.

Мне стало интересно: действительно ли Сара обманывает себя или она – живое доказательство того положения, что ничего невозможного нет, что старые, нездоровые отношения можно исправить, переделать в такие, которые не будут больше разрушать тебя. Может быть, мне следовало с самого начала внимательнее отнестись к сообщениям Джейми? Почему я не ответила ему, сосредоточившись на отношениях, привязанных к камню и не имеющих никаких перспектив? Я определенно приняла неверное решение, а иначе не вернулась бы, понурив голову, в группу Доктора Джуд и не сидела бы рядом с постером юнговских архетипов. Что еще хуже, у всех остальных дела, похоже, шли лучше, чем у меня. Даже Диана вот уже неделю как освободилась от теннисистов и уделяла больше внимания собственным детям.

– Независимо от моих чувств к мужу, интересен он мне или нет, дети – это то, ради чего я на самом деле живу. Я все делаю ради них. И вот это тоже, потому что хочу быть представительной. Недостойно сидеть с ними за столом в кухне, пока они едят пиццу, и убегать каждые пять минут, чтобы проверить телефон в гостиной – не прислал ли двадцатитрехлетний мальчишка очередное сообщение. Раньше я не могла быть с ними по-настоящему, и они чувствовали это.

– А вы сами как себя сейчас чувствуете? – спросила Доктор Джуд.

– Мне немножко грустно, но намного легче. Я не нервничаю, как бывало. Моя жизнь не идет под диктовку эсэмэсок.

Брианна тоже нашла утешение в сыне.

– Когда я рассказала сыну о том парне из OkCupid, он сказал: «Мам, это какая-то мелодрама. Неужели тебе действительно это нужно?» И я подумала, что ведь он прав. В самом деле мелодрама. Все просто. И тогда я определила разумные границы. Сказала, что готова встречаться с ним, когда он вернется в Штаты, но не стану больше давать ему денег. Сказала, что желаю ему всего наилучшего и что верю в него, верю, он сумеет найти работу и придумает, как добраться сюда.

– Класс. – Сара вцепилась зубами в грушу.

– Но что самое странное, в тот же день мой сын поссорился с подружкой. Сказал, что ему грустно, но так к лучшему, потому что в их отношениях он тоже увидел мелодраму. А еще сказал – и этого я никогда не забуду, – что у нас чудесные отношения и он этому рад. Для меня очень важно, что я могу поделиться этим с вами.

Какая лапочка, подумала я.

Но был ли лапочкой ее сын? Возможно, он знал больше всех нас, вместе взятых. Может быть, дети – это не так уж плохо. Вряд ли они могут быть хуже всего остального. Мне никогда не нравились женщины, утверждающие, что получают удовольствие от собственных отпрысков. Я считала их слабыми и противными, а разве могут быть другими те, кто отказался от собственной жизни. Но мне нравилась Диана. Да и Брианна тоже. По крайней мере, ей было чего ради жить, помимо пластической хирургии. Что-то удерживало ее на земле. Может быть, она даже не совсем врала, говоря, что живет полной жизнью. Может быть, она хотя бы чувствовала, что живет полной жизнью. Кто я такая, чтобы судить кого-то? И вообще, той, которая приползла в группу на четвереньках, лучше помолчать.

Я рассказала им о Джейми и о беременности. Притворилась, что из-за этого и плакала. Такая причина считалась уважительной и приемлемой. Историю с участием Тео они бы не приняли и не поняли. Что я могла сказать? Что горюю по морскому чудищу, с которым тайно встречалась все это время? Что ему, может быть, около сорока, но на вид не больше двадцати одного. Нет, я познакомилась с ним не в онлайне, а на берегу океана. И у него, между прочим, есть хвост.

Печалиться вот так вот было нелегко. Горевать по одному, притворяясь, что горюешь по другому. Почему так? Почему одни печали считаются более позволительными, а другие менее? Даже Куриная Лошадь пребывала в хорошем настроении и намекнула, что наконец-то решила сходить на свидание. Оказывается, она познакомилась с парнем и он пригласил ее на благотворительную акцию «Спасти питбуля».

– По-моему, он – та еще задница. Но вроде бы не женат. Так что, пожалуй, пойду.

После сессии я задержалась на минутку – поговорить с Доктором Джуд.

– Люси, – сказала она, сдувая пыль с книжки под названием «Низкое самоуважение и аддикция. Сиамские близнецы», – рада снова тебя видеть. Сочувствую.

– Спасибо. – Я вытерла нос. Она предложила салфетку. – Можно спросить?

– Конечно.

– Когда вы говорили, что довольствуетесь положением одиночки, что человек может обходиться без пары, вы говорили это серьезно?

– Ох, Люси. – Доктор Джуд покачала головой.

– Потому что я чувствую, что это ложь. По-моему, каждый кого-то ищет. А если кто-то говорит, что нет, то только притворяется.

– Это не обязательно так. Я счастлива просто жить. Ты на самом деле хочешь знать, что я думаю? Что ж, позволь сказать тебе кое-что, чего ты обо мне не знаешь. Видишь ли, у меня был рак груди, я перенесла операцию и осталась жива.

– Извините, – пробормотала я.

– Ничего. В сорок девять лет у меня обнаружили рак груди третьей степени. Я вовсе не была уверена, что справлюсь с болезнью. Точнее, я думала, что не справлюсь. Несколько лет я проходила сеансы химио- и лучевой терапии и перенесла двойную мастэктомию. В результате мне сказали, что я излечилась. Сейчас у меня ремиссия.

– Здорово.

– Да. Но после болезни, пройдя все те ужасные испытания, я по-новому посмотрела на свою жизнь и подумала, как хочу прожить оставшиеся годы. И, помимо прочего, я поняла, что не хочу больше быть с мужем. Решиться на это было очень трудно. У меня нет детей. Мои родные живут на Восточном побережье. Муж был моей семьей и оставался со мной на протяжении всех испытаний. Он по-прежнему очень меня любил. Но я не любила его больше. И я пришла к выводу, что лучше останусь одна, обезображенная, и никогда уже никого не найду, чем проведу остаток жизни с тем, кого не люблю.

– А как вы поняли, что не любите его больше? – спросила я.

– Просто. Со временем.

– Я совсем запуталась. Бывали моменты, когда я чувствовала, что совсем не люблю Джейми. Но когда мы порвали, мне вдруг захотелось его вернуть. Так может быть, просто ушло желание.

– Страсть – это страсть, – сказала Доктор Джуд. – Секс может иметь любая женщина. Найти мужчину на ночь сейчас совсем не трудно.

Она была права. Почему я раньше не думала об этом? С Гарретом, Адамом и даже с Тео, когда они выражали желание заняться со мной сексом, я предпочитала считать это признаком своей непохожести на других.

– Но любовь… – Доктор Джуд помолчала. – Любовь может быть чем-то, что не выразишь словами. Даже забавно. Я столько лет работаю, а слов для обозначения любви так и не нашла.

– Верно.

– Думаю, начать тебе стоит с другого вопроса и обратиться к себе самой. Не спрашивай, что такое любовь. Спроси себя, действительно ли ты ищешь любовь.

48

В психиатрическом отделении, куда я пришла навестить Клэр, меня встретил уже знакомый запах толченой картошки и грязных голов. Правда, на этот раз я не чувствовала своего превосходства над пациентами. Наверное, вот так оно и происходит. Так человек сходит с ума. Я знала, что и сама к этому приближаюсь. Знала уже некоторое время, пусть даже и не хотела знать. Все затмил блеск Тео. Затмил даже то, что я уже знала в глубине души. Я думала о том, что сказала Доктор Джуд. У нее это хорошо получилось. Философски, мудро, даже поэтично. Но какими бы ни были слова, скучать по Тео меньше я не стала.

Клэр выглядела одурманенной. На столе уже стояли медицинские чашечки, и одна из медсестер раскладывала в них различные таблетки. Судя по состоянию моей подруги, коктейль ей доставался крепкий. Вся сцена напомнила мне документальный фильм о метадоновой клинике. Похоже, Клэр просто переводили с одной зависимости на другую, ставя целью снижение вреда. Вместо членов и безрецептурных таблеток, которые она принимала, ей давали еще более сильную дозу предписанного дерьма. Лекарства вместо члена. Приличный вроде бы обмен. И, похоже, прием срабатывал. По крайней мере, пока она оставалась под кайфом.

Со своей новой обстановкой Клэр, как ни странно, смирилась и со стороны напоминала загипнотизированного йога. Может быть, ее так обдолбали, что она уже не воспринимала жуткую ауру места, в котором находилась. Наверное, наподобие того, как они воздействуют на эмоции, наркотики трансформировали вонь во что-то сносное.

Порадовало только то, что, пребывая в этой дымке дурмана, она все же узнала меня.

– Ты!

– Привет, малыш. Ты как?

Клэр сказала, что у нее все хорошо. Настолько хорошо, что ей даже необязательно ходить на процедуры, но она хочет и ходит добровольно.

– Знаешь, что странно? Мне здесь нравится групповая терапия. Нравится слушать других. У всех такие проблемы, никакого сравнения с моими. Наверно, что-то похожее было бы с Сарой, если б она постоянно сидела на кислоте. Так что мои просто мелочь. Вот бы свести обе группы в один большой целительный круг. И когда Брианна стала бы жаловаться на Millionaire Match, напомнить, что у нее, по крайней мере, нет слуховых галлюцинаций. Может быть, мне еще предстоит организовать обмен программами групповой терапии.

– Вау, крепко ж они тебя подцепили, а? – рассмеялась я.

– Не знаю, подцепили или нет, но знаешь, что самое чудное? Самое-самое странное? Я больше не хочу мужчин. Чувствую – финиш.

– Ух ты.

– Как говорится, дна не достигнешь, пока не ударишься о него. А что, если это оно и есть?

– Что оно?

– Одно тебе скажу, я теперь такой счастливой себя чувствую! – Она поправила больничный браслет.

– Рада за тебя, – сказала я и расплакалась.

– Ну-ну, что такое? В чем дело?

– Пожалуйста. Ты должна помочь. Мне так плохо. Тео ушел. Насовсем. И я не представляю, что делать.

– Тео? Тот пловец? Что случилось?

– Он ушел. Просто ушел, и я думаю, что он уже не вернется.

– Ох, любовь, – вздохнула она.

– Так что мне делать?

– Ничего. Не обращай внимания. И не гоняйся за ним. Забудь. Ты должна о нем забыть.

– Если я о нем забуду, думаешь, он вернется?

– Они всегда возвращаются, если о них не вспоминать, и тем более, как мы обе знаем, если ты найдешь другой член. Но что, если ты этого не сделаешь? Что, если не заменишь его никем? Не надо отказываться от него только ради того, чтобы он вернулся. Забыть можно просто для того, чтобы забыть.

– Зачем?

– Ну, кроме всего прочего, тебе пойдет на пользу побыть какое-то время наедине с собой.

Кто бы говорил!

– Вот, значит, как? Забыть, сесть и сидеть, так, что ли?

– Ни один из этих дрочунов наших переживаний не стоит. Сбрось на обочине и оставь – пусть гниет.

– Ты не понимаешь. Не он меня покинул. Я его обидела. Я ему лгала, а не он мне. В этот раз все было не так. Ситуацию контролировала я. Как бы.

– Ты попросила у меня совет, вот его я тебе и даю.

– Нет, так нельзя. Мне нужна любовь. Или если не любовь, то сила этого чувства. Мне это нравится. Любить. Ничего другого у меня нет.

– Ох, Люси. У тебя так много всего. Это как с твоими сиськами.

– Что?

– Сиськи. Ты постоянно твердишь, что у тебя нет сисек. На самом деле они у тебя вполне приличные. Более чем.

– Я хочу четверку. Образно говоря.

– А я хочу тысячу членов. Или думаю, что хочу. Но это ложь. Потому что, сколько ни получи, их всегда будет мало. Думать иначе – безумие. Фантазия – ложь.

– Ну тогда я сумасшедшая. А жить без фантазий не хочу.

– Сможешь. Мы вместе сможем.

– Я не хочу.

– Как знаешь.

– Можно сказать тебе еще одно?

– Что такое?

– Та женщина, подруга Джейми, забеременела. И они съехались.

– Быть того не может!

– Может.

– И как это случилось?

– Они трахались.

– Да нет, я про… Ох, Люси. Мне так жаль.

– Знаю. Как я теперь вернусь в Феникс и предстану перед ними?

– Просто. Тебе это нужно, и ты это сделаешь. Давай просто помолимся, чтобы у нее там все разворотило.

– Пусть лучше ее разнесет, как жирную свинью.

– Да, теперь он точно изведется по тебе.

– Правда?

– Точно. Ничто так не толкает мужчину налево, как кормящая женщина, которую к тому же сосет кто-то другой.

49

Неужели Клэр права, спрашивала себя я, выходя из больницы. Возможно ли, что она видит все яснее, чем я? Так, как она посмотрела на меня сейчас, я сама смотрела недавно на Диану: с любовью, но сочувственно. Нет, это Клэр надо пожалеть. Она отказалась от всего, что наполняло ее жизнь, пусть даже и свело потом в психушку. Я знала, старая мелодия не потеряла для Клэр своей прелести, но, заботясь о самосохранении, она выбрала дорожку к безопасности и благоразумию. Даже для Клэр боль оказалась непосильной. Конечно, все это верно на сегодня. Но что будет через неделю, через месяц или после ее выхода из больницы? Пока есть то, в чем она себя убедила, или даже больше, чем убедила. Возможно, она и в самом деле чуточку вылечилась. Но даже если ты вылечилась, это еще не значит, что мужчины тебя больше не цепляют. Любовь и вожделение дремали в ней. На время она избавилась от безумия. Медицинский коктейль определенно пошел на пользу. Интересно, давал ли коктейль те же ощущения, что и романтическая обсессия? Чтобы отказаться от секс-охоты, надо испытать нечто поистине божественное. Секс-охота – это все, надежда и шанс. Подобного ей в жизни очень мало. Даже сама любовь не сравнится с секс-охотой. Это постоянный миг на грани. На грани прикосновения. На грани первого траха.

На память пришла прочитанная где-то история о Солоне, государственном деятеле Афин, услышавшем однажды, как племянник распевает стих Сафо. Солон тут же попросил мальчишку повторить, чтобы он смог запомнить стих. На вопрос, зачем ему это, мудрец ответил: «Чтобы выучить и умереть».

Я не собиралась прекращать охоту. Я даже не пришла в ту точку, где наркоман выбрасывает один наркотик, чтобы купить другой. Сафо никогда не отказывалась от любви, даже когда желание обращалось кинжалом, терзающим ее сердце. Возможно, трахая своего любовника Фаона, она думала, что никакой привязанности не возникнет. Я просто потрахаюсь с этим юным красавцем и забуду его, должно быть, думала она. Или, может быть, рассчитывала, что заставит его полюбить ее через трах. Но полюбить ее Фаон не смог: Сафо была то ли слишком старая, то ли слишком жалкая, а он – юн и горяч после того, как натерся волшебной смесью Афродиты, превратившей его из старика в юного красавца. Ситуация была трудная для любой женщины, но Сафо просто не могла ни сыграть хладнокровно, ни остаться в стороне.

Наркотики кончились, и я оказалась в том пункте, где наркоманка идет к дилеру и ждет. Даже если ее колотит, она ждет. Даже если он не вернется, она ждет. Ничего другого не остается.

Каждый вечер я возвращалась к камням и, завернувшись в одеяло, сидела на берегу океана. День шел за днем, боль ослабевала, и ее вытесняла пустота. Все больше и больше я ощущала себя тыквой, которую кто-то выбрал ложечкой. Я прошла очищение и чувствовала себя почти святой, словно могла смотреть на себя с неба. Смотреть и видеть завернувшуюся в одеяло женщину на камнях у океана. Женщину, ожидающую возвращения любимого. Все, что я знала об искусстве, говорило, что я – картина. Определенно – стих. И Сафо тоже. Я, может быть, не знала о ней многого, но она чувствовала то же, что и я. Я была мифом. И хотя я убедила себя, что никогда больше не увижу его, думать об этом было нестерпимо больно. Мое тело плакало. Но я не позволила пустоте съесть меня целиком. Внутри еще тлела искра надежды, каждый вечер гнавшая меня из дома.

Я всегда брала с собой тележку – на случай, если Тео вдруг появится. Хотела показать, что готова потрудиться ради него. Но при этом я частенько спрашивала себя, а не заклятие ли это – я беру тележку, и Тео не приходит, как делают некоторые, беря с собой зонтик в солнечную погоду и считая, что таким образом страхуются от дождя. Так или иначе, тележка была моим тотемом, и мне ничего не оставалось, как возить ее с собой, демонстрируя надежду на богов, в существование которых я вроде бы и не верила. Чем-то это напоминало пустой кубок, ждущий, когда же его наполнят.

Каждый вечер я напоминала себе, что в последний раз даю Доминику транквилизатор, и каждый вечер делала это – на всякий случай. А вдруг Тео вернется? Я повезу его домой, и никаких затруднений и осложнений возникнуть не должно. Мы сразу ляжем, и я сделаю все, чтобы только остаться с ним. Никогда больше даже мысли не допущу, что уйду от него.

Иногда я засыпала на камнях и, соскальзывая в темноту, представляла, как он следит за мной скрытно, проверяет. Возможно, за мной наблюдали те самые боги, в которых я вроде бы не верила. Но с богами и другими мифическими созданиями все вот так. Ты представляешь, что они наблюдают за тобой. Ты почти чувствуешь это. Вот так и я ждала Тео. Без него ничто не имело смысла, кроме надежды на его возвращение.

Однажды ночью мне приснилась Сафо. Она пришла на берег и села на камень возле меня. Выглядела поэтесса как Куриная Лошадь, но только в образе страстной мужеподобной лесбиянки: полные бедра закованы в рваные джинсы, волосы уложены в стиле «помпадур» и выкрашены в черный цвет. Сафо – Куриная Лошадь сказала, что с моей стороны глупо ждать возвращения Тео, а потом дотронулась ладонью до моей грудины.

– Посмотри на себя. Это все из-за глупого мальчишки с хвостом.

– Но ты сама была когда-то безумной царицей безответной любви. Уж ты-то должна меня понять.

– Будь осторожна, не утони.

Я закрыла в том сне глаза, и она поцеловала мои сомкнутые веки. Что-то шевельнулось во мне, и я почувствовала, что хочу потереться о ее бедра под джинсами. Потом, в том же сне, я открыла глаза и увидела, что Сафо превратилась в Клэр.

– Извини, что не могу утонуть с тобой, – сказала Клэр.

– Ничего.

– Нет, правда, Люси, мне так жаль.

– Никто и не утонет! – заявила я. – Иди и приведи в порядок ногти на руках и ногах. Притворись, что у тебя свидание с Дэвидом.

– Мани-педи как антидот от самоубийства. В этом весь смысл. Но я только что сделала и маникюр, и педикюр. Если все сделано, что ты предлагаешь вместо самоубийства?

– Может быть, «Le Pain Quotidien»? Сходи-ка за плюшками. А мне нужно остаться около воды – на случай, если приплывет.

– И долго собираешься ждать?

– Осталось немного. Я чувствую, он наблюдает.

50

Прошло четыре ночи, и надежда начала таять. Болезнь снова заявила о себе; теперь она проникла глубже, до костей, и напоминала болезнь в той форме, как ее описывают наркоманы. Я постоянно обделывалась. Меня рвало в океан. Не знаю, что он сделал со мной, но физическая зависимость была налицо. Я буквально нуждалась в нем, чтобы выжить. Мне приходилось слышать о людях, умерших из-за того, что их лишали наркотиков. Что бы ни выливалось из меня, хорошего в этом не было. Неужели и я умру – в трясучке, обосравшись? Неужели меня ждет вот такая, болезненная, дерьмовая смерть? Мне стало вдруг страшно. Я испугалась, что умру от остановки дыхания. Ужасала одна даже мысль о том, что я не смогу вдохнуть и просто-напросто исчезну. И что самое страшное, все это я сама сделала с собой.

Мне требовалась помощь. До собрания группы оставалось еще два часа. Мне было нужно что-то вроде эмоционального метадона или хотя бы совет знающих людей, как облегчить муки воздержания. Я быстренько приняла душ и отправилась пешком из Вениса в Санта-Монику, решив не брать такси из опасения, что меня может там вырвать. В аптеке, куда я заглянула купить лекарство от поноса, меня вдруг накрыла волна ужаса. Как чужака или пришельца. Наверно, так же чувствовал себя на суше Тео. При предыдущем посещении фармацевта – из-за инфекции мочевого тракта – все было по-другому. Тогда я ощущала странную близость к себе. Теперь я как будто существовала вне собственного, казавшегося чужим, тела и даже не представляла, как двигаться. Видела, что ноги идут, чувствовала, что сердце качает кровь, но не знала, как мне удается самостоятельно дышать, как легкие научились это делать и как у сердца получается биться.

– Ну вот, у меня опять то же самое, – сказала Диана. – Переспала с одним из теннисистов. На этот раз с тем, который помоложе. Только-только восемнадцать исполнилось. Они теперь как бы передают меня из рук в руки. Удивительно, что об этом еще не знают в кругу моих знакомых.

Все посмотрели на нее с нескрываемым восхищением, будто наблюдали разворачивающуюся на наших глазах мыльную оперу. Сара щелкала орешки кешью, словно попкорн.

– Я даже не знаю, как это случилось. Будто затмение нашло. Казалось бы, только что садилась в свою машину, и вдруг глядь – уже разговариваю с ним. А потом он забрался в машину, и мы начали… прямо там, на клубной парковке. Я отвезла его в «Loews», на побережье – там останавливаются только туристы, и я знала, что знакомых не встречу, – и сняла номер. Весь этот спектакль продолжался меньше часа. Он даже номер телефона у меня не попросил.

– Произошло ли все спонтанно или в какой-то предшествующий этому момент идея уже появилась у вас в голове? Могло ли что-то стать триггером? – спросила Доктор Джуд.

– Помимо того факта, что ему восемнадцать и у него кубики на животе? Помимо того, что он меня хотел? Нет. Хотя… О, был такой момент. Накануне вечером. Мы с мужем оказались на приеме. И он тоже был там – как положено, в смокинге. А я в коктейльном платье. Я посмотрела на него – он разговаривал с одним знаменитым директором, – и вот тогда, должно быть, он показался мне привлекательным. Помню, я еще сказала себе: нет, ты не хочешь его, совсем не хочешь, потому что не развяжешься с ним до конца жизни. И еще помню, что тогда же у меня возникло такое чувство, будто я проваливаюсь сквозь пол.

Что с нами было не так? Множество женщин на планете с легкостью принимали выпавший им путь. Им нравилось то, что они получали, и они получали ровно столько, сколько было достаточно, так что все сходилось. Те женщины инстинктивно знали, как зацепить и удержать мужчину, знали, что каждого можно заменить другим, потому что в комплекте одно и то же: туловище, член, пара рук. Те женщины знали, как пользоваться доставшимся им конвейерным мужчиной, как день за днем вдыхать в него новую жизнь и находить особенное. Они были подобием живых псалмов. В их жизни не было дыр, не было ни одного пустого дня. Они их просто не видели.

– Можно сказать? – спросила Сара. – Извини, Диана, но если бы у меня был заботящийся муж, если бы я выглядела как ты, если бы у меня были любящие дети, я была бы счастлива.

– Доктор Джуд, у меня такое чувство, что меня здесь критикуют, – сказала Диана, но Сара не остановилась.

– Стэн снова ушел. Мы поругались из-за документального исторического фильма. Про Рузвельтов. Он заявил, что я самая надоедливая женщина из всех его знакомых, а потом просто взял и ушел. Где он, я не знаю. Может быть, в спа-салоне? Может быть, у какой-то другой женщины? Я не знаю, кому еще он нужен. В этот уик-энд мы собирались пойти в мастерскую. Курс называется «Открытое сердце»; для меня – программа повышения, для него – базовая. Я так волновалась. Наконец-то у меня будет бойфренд в мастерской. Заплатила за двоих. И знаете что? Я даже идти теперь не хочу. Не хочу открывать сердце! Буду все делать сама. Одна.

Я оглядела нашу маленькую группу, и мне сделалось грустно. Мы получились не такими, как все, и в чем-то основном, фундаментальном отличались от тех, кто мог совладать с любовью. Возможно, мы переживали те же чувства, что и остальные, но острее и глубже. Как и Сафо, это я знала. Сафо была одной из нас. Эмоции переполняли ее, а иначе откуда бы взялась эта потребность петь?

Куриная Лошадь отменила свидание с парнем из кинологического центра. Сказала, что он вызывает у нее какое-то странное чувство.

– В каком смысле странное? – спросила Доктор Джуд.

– Не знаю. Он носит такую кепку… хулиганку. Я как ее вижу, так у меня в голове что-то срабатывает. Как будто красная лампочка включается. Я просто не доверяю людям в таких кепках.

– Что же в этих кепках особенного? Может быть, в прошлом у тебя был негативный опыт общения с человеком в кепке? – спросила Доктор Джуд.

– Нет. – Куриная Лошадь покачала головой. – Дело в том… Знаю, вы хотите, чтобы я снова начала с кем-нибудь встречаться. Вы думаете, что я готова. Но сама я думаю, что еще не готова. И не знаю, буду ли готова вообще когда-нибудь.

Не это ли и есть выздоровление, подумала я. Единственный вариант для таких женщин, как мы. Что лучше: быть в здравом рассудке без мужчины или сумасшедшей с ним? Доктор Джуд, похоже, считала, что те, кто в состоянии встречаться сознательно, смогут со временем наладить нормальные, здоровые отношения. Она верила в нас, в нашу способность стать лучше. Но я в нас не верила. И Куриная Лошадь тоже не верила.

Брианна влезла со своим решением не давать денег фальшивому бизнесмену. Теперь он перестал с ней разговаривать. Последний е-мейл пришел несколько дней назад, и в нем Брианна обвинялась в том, что это из-за нее они не могут быть вместе, потому что она не прислала ему денег на дорогу домой. Еще он называл ее эгоисткой, сообщал, что вернется, когда вернется, и добавлял, что не хочет быть с женщиной, обделенной доверием и щедростью.

– Я живу полнокровной жизнью. – Ее нижняя губа, недавно накачанная коллагеном, едва заметно задрожала. – И благодарна за все, что имею. Но я так надеялась на него. Думала, что после всей работы над собой, после всех стараний я заслужила награду. Я ждала, волновалась. Может быть, это и была моя ошибка.

Все зашумели, заговорили, что так оно лучше, что теперь она знает, какой он паршивец. Вот только слово «паршивец» никто не произнес, его называли «неспособным выполнять обязательства», «избегающей личностью» и «интимофобом». Все хотели успокоить ее, и это выглядело так мило, так трогательно. Странно, но они казались мне детьми. Я видела, какой каждая из них могла быть в детстве. Не физически, нет – я видела их детскую невинность. У каждой из них была мать, у каждой была ее любовь. Матери желали своим девочкам счастья. Как странно, что у каждого есть мать. И как печально, что матери так долго остаются с детьми, каждый день играют с их волосами, расчесывают пряди, щекочут шеи, поглаживают макушки.

После смерти матери, когда Анника вернулась в школу, отец предложил свою помощь, сказал, что будет расчесывать мне волосы. Жест диктовался добротой, но мы оба знали, что это было бы слишком странно. Поглаживать у него получалось плохо, хуже, чем трепать.

– Поиграй с моими волосами, – предлагала я подругам, но даже когда они соглашались, мне этого не хватало, а больше они дать не могли. Я завидовала тем, кого это не заботило, кто мог в любой момент остановить эти игры с волосами, зная, что дома есть мать, что она доведет до конца любую работу и ее даже просить не придется. В общем, подруги относились к этому легко и беззаботно. Потом то же самое они делали со своими любовниками.

Глядя на щеки Брианны, изо всех сил старающиеся выглядеть молодыми, я попыталась представить ее лицо в детстве. Течение времени воспринималось ею как процесс несправедливый и пугающий. Времени не полагалось идти. Или же оно могло идти для других, но не для самой Брианны. Я понимала это и тоже боялась. Мне хотелось погладить Брианну по щеке и сказать, что ей не надо ничего больше закачивать. Что в самом главном она все еще молода. Во мне поднялась волна почти осязаемой боли. Я подумала, что она убьет меня, и попыталась ее подавить, отогнать. Дело оказалось непростое, и я стала задыхаться. Что убивало вернее: сама боль или сопротивление боли? Я не знала, но чувствовала, что если сейчас же не выйду, то задохнусь и умру – от избытка чувств и борьбы с ними.

Сжав пальцами горло, я выбежала из комнаты, а потом на тротуар, опустилась на корточки и уткнулась лицом в колени. Одна, в стороне от людей, я почувствовала себя лучше. Печаль и тошнота понемногу оседали. Хлопнула дверь, за спиной раздались шаги. Куриная Лошадь вышла посмотреть, как и что. Интересно, почему послали именно ее.

– Я только проверить, как ты. В порядке?

– Нет.

– Вернешься?

– Нет, мне надо подышать.

– Хочешь, посижу с тобой?

– Я бы предпочла побыть одна.

– Мы не обидим тебя, Люси.

Я посмотрела на нее, и в какой-то момент в ней не оказалось ничего куриного или лошадиного. Большие карие глаза, красивые полные губы. Неужели она и в самом деле симпатичная?

– Послушай, я не знаю, что с тобой происходит. Что именно ты делаешь. Я имею в виду, кроме истории с Джейми. Но что бы это ни было – ты никому ничем не обязана.

Я рассмеялась – получилось пугающе громко, если учесть, что я сидела среди бела дня на тротуаре.

– Ты же совсем меня не знаешь.

– Может, и не знаю, но мы же в одинаковом положении.

Я не хотела быть с ней в одинаковом положении. Не хотела быть такой, как она. Но я видела, что она не пытается играть, не притворяется.

– Так какое решение? Никогда больше не встречаться?

Она посмотрела на меня.

– Если честно, не знаю. В последний раз все было так плохо – хоть помирай. А если такое снова случится? Думаю, в каком-то смысле умереть было бы даже легче. Легче, чем до конца дней скитаться по миру с истерзанной душой.

Может, для того меня и занесло в группу, чтобы служить остальным, таким как Куриная Лошадь, напоминанием об аде, ждущем их там, на другой стороне. Я была для них предостережением.

– Как тебе удалось пройти абстиненцию и не умереть? – спросила я.

– Просто. Проживала минуту за минутой. И постепенно увидела, что чувства меня не сломали.

– Но тебе же пришлось от него отказаться, так? Ты не сама выбрала такой вариант. Я к тому, что тебе ведь выписали запретительный судебный приказ?

– Что значит запретительный приказ для таких, как мы? Бумажка перед лицом обсессии? Но если формально, то да, мне запретили быть с ним. Я сама ничего не решала.

Так вот оно как. Она не выздоровела – ее остановил закон. Я представила Эмбер марионеткой, куклой обсессивной любви, которой командует, дергая за ниточки, судья. Она бежала на месте, как боксер на тренировке, но не могла двигаться в направлении того, что, как ей казалось, она любила.

– А если бы ты могла быть с ним? Если бы могла быть с ним снова, согласилась бы без колебаний?

– Нет, не согласилась бы, – выпалила Эмбер.

– Перестань. Представь, что он стоит перед тобой здесь, на тротуаре.

Она задумалась на секунду, и уголки рта дрогнули и выгнулись вниз.

– Скучаю ли я по нему? Да, скучаю. Я бы соврала, если бы сказала, что не скучаю. Но я не скучаю по тому, что потеряла, пока была с ним.

– Например?

– Практически все. Достоинство, благоразумие. Мою жизнь.

– А для чего вообще был нужен запретительный приказ?

– Мне неловко об этом говорить.

– Да ну. Посмотри, я на тротуаре в позе ребенка.

Она рассмеялась. Раньше я не видела, чтобы Эмбер смеялась.

– Ладно, слушай. Однажды я увидела на улице его жену. Раньше не встречала, только следила за ней в Интернете. И тут она вдруг прямо передо мной, чешет по Монтана спортивной ходьбой. Какая ж, думаю, несправедливость: вот я столько всего о ней знаю, а она о моем существовании даже не подозревает. Ну и я типа в погоню… на своем «приусе».

– Нет!

– Честно.

– И ты за ней гналась? Попыталась сбить?

– Тогда я бы так не сказала, но да, именно это я и попыталась сделать.

– Господи! Это же блеск! – засмеялась я.

– Вот уж нет. Это отвратительно. Гадко.

– Ты так мне теперь нравишься.

– Нет, нет. Она же ни в чем не была виновата. Это все ее муженек. Ну а по правде, виновата я сама.

– Ха.

Мы немного помолчали.

– Ну что, вернешься в группу? – спросила Эмбер.

– Через минутку. Хочу еще немножко подышать.

Но вернуться не хватило сил. И я знала, что не доберусь до дома, если попытаюсь пойти пешком. От смеха закружилась голова, и тротуар теперь покачивался. Я потрогала ладонью бетонную плиту – она была прохладнее послеполуденного воздуха. Может, просто лечь да полежать? Прижаться к тротуару щекой, закрыть глаза и уснуть. Было бы неплохо умереть во сне. Но умирать на улице, на виду у всех не хотелось – мало ли кто будет проходить мимо. Мне вдруг снова стало страшно. Я достала телефон и вызвала такси. Именно так люди сейчас и поступают. Переходят от эмоций к телефону. Вот так в двадцать первом веке и не умирают.

Водитель по имени Чейз прибыл на серебристой «хонде». Клевый парень, с дыркой между передними зубами, лет двадцати шести – вряд ли больше. Чейз, наверно, пытался отрастить усы, каштановые волосы высовывались за ушами из-под бейсбольной шапочки с надписью FML. За рулем он трепался насчет того, что пытается стать актером, что ему нравится актерская философия Уты Хаген и что он изучает людей. Для исследователя человеческой души он оказался слишком болтлив и невнимателен. «Заткнись! Заткнись! – кричала я про себя. – Неужели не видишь, что я умираю?»

Но даже умирая, я не смогла быть с ним резкой из опасения, что он посчитает меня стервой. Казалось бы, какое мне дело до того, что он подумает? Была ли моя смерть настолько незначительным, маловажным событием? С какой стати я отдала приоритет чувствам этого усатого пустомели, поставив их выше собственных, моих, человека, который, можно сказать, умирал?

«Как мило, – повторяла я, сползая по спинке заднего сиденья. – Как интересно». Я даже не стала оповещать его, что намерена лечь, – просто взяла и легла. Чейз уделил этому моему действу ноль внимания и продолжил распространяться насчет предстоящего прослушивания для участия в съемке рекламного сюжета о лекарстве от аллергии, где ему светила роль зятя женщины, страдающей от аллергии. Он заявил, что испытывает смешанные чувства относительно роли, поскольку не хочет ограничивать себя фармацевтикой. Роль, получить которую он действительно хотел и прослушивание на которую было назначено на следующую неделю, предлагалась компанией «Самсунг». Чейз пытался изобразить телефон.

– В этом городе все непросто. Мне придется конкурировать примерно с двумя сотнями других телефонов, – пожаловался он, поглядывая в зеркало заднего вида.

Я заметила, что глаза у него зеленые. Парень был и впрямь симпатичный. Я ждала комментариев насчет моего лежачего положения и вопросов по поводу самочувствия, но их не последовало. Наверно, в Калифорнии такое поведение считается нормальным. Я закрыла глаза и сосредоточилась на дыхании. Я не умерла и даже дышала на заднем сиденье машины симпатичного идиота.

Когда мы подъехали к дому Анники и остановились, он повернулся и сказал:

– Ну вот, мы на месте. Пожелайте мне удачи с «Самсунгом»!

Я открыла глаза и, прищурившись, посмотрела на него, думая: «Надеюсь, ты никогда не получишь эту роль». Но сказала другое:

– Хочешь потрахаться?

Вырвавшись независимо от моего желания, слова эти шокировали и меня, и, должно быть, Чейза.

– Серьезно?

– Абсолютно.

– Здесь? В машине?

– Конечно. А почему бы и нет?

– Нас могут увидеть.

– Мне наплевать, если тебе наплевать.

– Черт. Таксую три года, но такого не случалось. Ну да, почему бы нет? Подожди. – Он включил заднюю.

Вообще-то, я ждала другого ответа. Скорее чего-нибудь вроде «Я сражен наповал этой просьбой, ведь ты так прекрасна», чем «Ну раз уж попросила, carpe diem!». Но он уже свернул в переулок и выключил двигатель.

– Давай сюда. Перебирайся на переднее.

Я вышла из машины, обошла ее спереди, открыла дверцу со стороны водителя и забралась на колени усатому таксисту. Он сдвинул сиденье назад, а я сняла у него с головы бейсболку с надписью FML. Линия волос над лбом уже отступала. Мы начали целоваться, и он засунул руки мне под рубашку, ухватился за груди, сжал и принялся крутить, как дверные ручки. Похоже, Чейз пытался получить больше, чем предлагалось, но растянуть до желаемого размера не получалось. «Будь нежнее», – хотела сказать я, но сказала другое:

– Йес-c-c.

Он вынул член, но джинсы снимать не стал. Надевать презерватив тоже не стал и даже не спросил, надо или нет. Я подтянула юбку, сдвинула трусики, села на член и заерзала вверх-вниз, приговаривая «Да, да, трахни же меня», хотя из нас двоих трахала именно я. Несколько волосков попали в замок его джинсов, с полдюжины раз я стукнулась головой о потолок машины, каждый раз повторяя «извини».

– Так, так. Потри клитор, – сказал Чейз.

– Не указывай, что мне делать.

– Извини.

– И не кончай в меня.

Конечно, он кончил в меня, не продержавшись и минуты и скорчив физиономию, как у погибающего воина. Из открытого рта вырвался долгий шипящий звук.

– Черт, – выдохнул он, вытолкнув в мою вагину заряд маленьких Ута Хаген. – Было здорово. Ты кончила?

– М-м, вот уж точно нет. – Я рассмеялась.

Это что у него, шутки такие? Не с моим талантом играть такие роли. Чейз, наверно, решил, что я какая-то гиперсексуалка и кончаю мгновенно, а оргазмами разбрасываюсь направо и налево. А кто бы еще стал трахаться с незнакомцем в его машине? Нормальные люди с шофером ласкаться и не подумают.

Я представила, как его сперма пытается договориться с моей яйцеклеткой, а та шарахается в сторону. И что говорит сперма? «Это жестокий город, но я рассчитываю в скором времени обзавестись агентом». «Заткнись на фиг», – отвечает яйцеклетка.

– Ну, – сказал он и похлопал меня по заднице. – Надеюсь, ты дашь мне хороший рейтинг.

– О, конечно. Пять звезд, – сказала я.

51

Я залезла в ванну, включила воду и принялась соскребать чейзовское семя, уже засохшее коркой на моих бедрах. Отваливаясь, оно растворялось в воде и уплывало мутными облачками. Нет, правда, что со мной не так? Почему я не могу просто лежать и смотреть на облака, не пытаясь ничего употребить? Может, что-то не то уже в том, что я вообще живая? Почему я такая дефективная? Но, опять-таки, не я же виновата, что нас забросили на эту планету и оставили – мол, дальше думайте сами. Вот и я старалась в меру своих сил. Вытершись, я накинула шелковое кимоно Анники, спустилась вниз и налила стакан белого вина. Клевая? Гламурная? Живу ли я так, как другие только мечтают, или тронулась рассудком, трахаясь с незнакомым таксистом? Наверно, половинка на половинку – гламурная и чокнутая, и эти два качества перекрывали одно другое.

Я легла на пол и через какое-то время заметила, что мне вроде бы полегчало. Пришла расслабленность, даже что-то наподобие кайфа. Секс, пусть и негодный, послужил заменой метадону. Подошел, тявкая, Доминик, облизал мне лицо. Я уже решила, что выведу его позже. А если нагадит в буфетной? Надо просто поспать. Я уже чувствовала, что это будет именно сон и никак не смерть. Только сон.

Телефон затрезвонил, когда я почти уснула. Узнав номер Феникса, я подумала, что это Рошель звонит из офиса с известием, что у Меган случился выкидыш, или какой-то другой новостью, касающейся Джейми. Но нет, на другом конце линии собрался консультативный комитет в лице деканов обоих отделений, английской литературы и классической. Они ознакомились с моим планом и присланным отрывком из моего нового труда. Судя по тону голосов, все прониклись энтузиазмом. Я даже не ожидала такого скорого ответа. Да и сам факт присутствия обоих определенно обещал большие перспективы. Может, моя работа произвела такое сильное впечатление, что они решили предложить лучшие финансовые условия? Странно, но я так вымоталась, что не смогла вызвать из памяти их лица, только угреватый нос декана классического отделения и принт с выбирающимся из яйца цыпленком с пасхального свитера декана английского отделения. Когда они заговорили, я представила, что говорит сам нос, а цыпленок вторит ему из обломков скорлупы.

– Неортодоксальная флюидность… свежий взгляд… – сказал нос.

– Да, эта новая итерация… сильное впечатление… инфузия романтизма… – поддержал цыпленок.

– Голос критика-всезнайки не был вашей сильной стороной, – продолжал нос. – Или, возможно, вы сами не верили в то, что говорили, и в этом заключалась причина неубедительности текста. В конце концов, если вы не в состоянии убедить себя, то как вы убедите читателя?

– Не знаю, – сказала я.

– Новая тематическая конструкция создает гораздо более основательную диалектическую концепцию, – изрек цыпленок.

– Отлично, – отозвалась я.

– Ввиду всего вышесказанного мы с прискорбием извещаем вас, что департамент не имеет возможности продолжить дальнейшее финансирование данного проекта, – сообщил нос.

Меня словно оглушило.

– Что? Почему?

– Буду откровенен. Эта новая инфузия личных мыслей и чувств не позволяет считать вашу работу научным текстом. Такого рода персонализированный нарратив не совсем то, чем мы здесь занимаемся.

– По правде говоря, как читатели, мы искренне приветствуем этот поворот, – сказал цыпленок. – Ваша предыдущая попытка определенно не удалась.

– Но, к сожалению, департамент получает финансирование лишь для проектов, расширяющих научное знание, но не для гибридов научного исследования и креативного творчества.

И чем же я буду зарабатывать? Как буду жить?

– Я могу подать заявку на что-то другое?

– К сожалению, мы не сможем ее рассмотреть, – ответил нос.

– Не сможете или не захотите? – спросила я. – Разве не вы решаете, на что выделяются фонды?

– До некоторой степени, – сказал цыпленок.

– Но мы не можем слишком отклоняться от традиционных для университета направлений, – добавил нос. – Нам приходится сохранять тональную последовательность.

– То есть вы сообщаете мне, что этот вариант намного лучше предыдущего, но вы готовы финансировать прошлую работу, а не эту?

– Верно.

– Хорошо. А если я вернусь к старому варианту? Продолжу ту работу?

– К сожалению, так не получится, – сказал цыпленок.

– Почему?

– Мы всегда скептически относились к исходной предпосылке реферата, а теперь вы подтвердили, что наши сомнения были обоснованны.

– К тому же мы хотим поощрить ваш творческий порыв.

– Замечательно, – сказала я.

– Предлагаем поискать издателя, специализирующегося на мейнстриме, или обратиться в университеты, программы которых ориентированы на более креативный подход, – посоветовал цыпленок.

– Но вы платить не будете?

– Нет, – ответили они в один голос.

52

Я вернулась на берег. Знала, что мое место там. Если и там запустение и безнадежность, то никакие земные мужчины, сколько бы их ни было, уже не помогут. Мне нужен был океан, та первородная стихия, где обитал катализатор моего недуга. Уж если я обречена на одиночество и отчаяние, то скорбеть лучше там. И торкнет пусть там, в моем любимом месте. Может, все будет не так жестко? Может быть, дым воспоминаний унесет меня на мягких крыльях. За неделю ожиданий на камнях меня потревожили лишь однажды, когда подъехавший на джипе береговой спасатель спросил, все ли у меня в порядке. «Ну вообще-то, если уж вам так интересно…» – хотела сказать я, но довольствовалась коротким «Да, в порядке». Потом пояснила, что изучаю волны.

– Знаете, вообще-то находиться здесь так поздно ночью не полагается.

– Знаю, но это же ради приливов и отливов.

– Вы точно в порядке?

– Да.

Все стихло, и он уехал.

Я поняла это так, что мне здесь находиться полагается. Меня определенно проверяли на твердость духа и преданность. Я словно стала частью некоей древней церемонии поклонения, только вместо свечей, пищи и вина на алтаре осталась я сама. И вместо алтаря был океан. Я смотрела на волны и в какой-то момент действительно поверила, что вижу его. Прежде я никогда не видела его в волнах, он никогда не поднимался так близко к поверхности, но теперь это видение повторялось постоянно. Обычно он возникал скользящей по воде птицей. Однажды предстал дельфином. И каждый раз то, что я принимала за него, оборачивалось всего лишь морской пеной или дующим на воду ветром. Сколько всего, что я видела или думала, что видела в своей жизни, оказывалось такой вот иллюзией. А есть ли – или было – на свете что-то по-настоящему живое?

53

Однажды ночью, уснув и проснувшись на камне, я увидела на своих плечах две руки. Сном это не было, потому что они не исчезли и не сделались невесомыми. Сном это не было еще и потому, что перед этим мне снилось, как я снова оказалась одна, в пустыне, и отпечаток сна ее не стерся в памяти совсем. Во сне я стояла в придорожном ресторанчике на окраине Феникса и выбирала пирожное из выставленных в стеклянном шкафчике десертов. Выбор затрудняло состояние пирожных: размазанные, крошащиеся, черствые, они рассыпались в пыль прямо у меня на глазах. Превращались в ничто. Тем не менее официантки настаивали, что пирожные у них свежие. Официантками в ресторане работали женщины из группы: Диана, Сара, Доктор Джуд. Все они призывали меня взять пирожное и, окружив кольцом, всячески к тому подталкивали. Но я медлила и тянула, потому что рассмотреть товар толком не могла. На мои попытки объяснить причину нерешительности официантки в один голос отвечали: «Да вот же они, здесь».

Очнувшись, я в первый момент подумала, что все еще нахожусь в том самом ресторане. Но потом увидела его руки и поняла, что я на камнях возле океана, в Венисе. Сами руки я узнала мгновенно, словно превратилась вдруг в камни и мы встретились впервые. Только теперь какая-то часть меня словно наблюдала всю сцену со стороны. Потом его лицо с упавшей на глаз мокрой прядью оказалось перед моим.

– Привет.

Он поцеловал меня в лоб, потом в губы.

– Привет.

Прилив эйфории, ощущение глубокого покоя и вместе с тем возвращения к нормальности, обычному, как и должно быть, состоянию. Примерно так описывают выздоровление наркоманы. Тебе чего-то недоставало, какого-то куска самого себя, но вот этот кусок становится на место, и тебе хорошо. Но не только хорошо, потому что приходит и чувство полноты и естественности. Болезнь, поразившая голову, сердце и внутренние органы, прошла. Какие виды имела на меня природа, это было теперь неважно. И то, что я жила без него какое-то время, тоже было неважно. Он не был каким-то дополнением, он был сутью. Такова была новая природа.

Тео подтянулся на камень. Мы обнялись и долго сидели, обнявшись, ничего не говоря. Я даже позабыла, где нахожусь, и это казалось совершенно нормальным: быть нигде. Я слышала океан, но забыла, что это океан. Забыла, что не всегда жила рядом с океаном и что это вообще отдельная сущность. Здесь и сейчас – только эту жизнь я знала.

– Мне так жаль…

Он остановил меня:

– Знаю. Я видел тебя каждую ночь на этом камне.

– Видел? Но где ты был? Я приходила и приходила сюда, но ни разу не видела.

– Я был далеко. В глубокой части океана. Там, где ты никогда не была. Но я видел тебя. Видел и надеялся, что ты будешь приходить. Хотел, чтобы ты приходила каждую ночь. Хотел подплыть и быть с тобой. Но боялся. Я должен был знать, а для этого мне требовалось больше ночей. Но сегодня ты выглядела такой потерянной, такой отчаявшейся. Я понимал, что если вернусь, ты не уедешь в пустыню. Так и должно быть. Выбор делать тебе. И идти все должно от тебя. По твоему лицу видно, что о пустыне ты больше не заговоришь. Я понял, что ты моя.

– Не хочу жить без тебя. Буду жить на этом камне. Буду продавать манго на берегу или дешевые украшения, бусы с камешками. Мне наплевать.

– Ты откажешься от собаки?

– Да! Пес ведь даже не мой!

– А как насчет огня?

– Огня?

– Да, огня. Ты согласна отказаться от огня? От прогулок?

– ДА! – воскликнула я. – Терпеть не могу огонь. И гулять. Мне это не нравится. Ни то, ни другое. Я от всего откажусь – ты только скажи. Мне ничего этого не надо.

– Я хочу, чтобы ты ушла со мной под воду.

Когда мы ругались, когда Тео сказал, что собирается пригласить меня жить с ним в океане, я не поняла, что он имеет в виду. Неужели думал, что у меня есть жабры? Но теперь я все отлично поняла. Поняла и представила нас обоих в бесконечной глубине, бесконечной тьме. Но в этот раз я не целовала его веки или лоб, пока он спал. В этот раз глаза были закрыты у меня. Я была мертва.

Или, может быть, Тео имел в виду не смерть? Не полную смерть. Спросить, что именно за этим последует, я не могла. Что значит уйти под воду? Что я сама стану русалкой? Я утону? Или, может быть, смерть только на одном уровне, а на другом вечная жизнь? Может быть, у меня вырастет хвост? Может быть, я стану бессмертной или почти бессмертной? Отправляться в путешествие, ничего о нем не зная, было страшно, но спрашивать я боялась еще больше. Боялась, что своими вопросами снова разрушу чары и Тео уйдет. Проявлю малейшее недоверие и потеряю его навсегда. И что потом? Еще несколько дней, и я, набив карманы камешками, бросилась бы в воду. Или съела бы потихоньку все снотворное. Нет, сомнение показать нельзя. Не сомневаться и не колебаться.

Согласно легенде, отвергнутая Фаоном Сафо впала в такое отчаяние, что не хотела больше жить. Поэтому бросилась в море, веря, что либо излечится от любви к нему, либо утонет. И утонула. Но это только одна история. Во всех мифах о сиренах и русалках, которые я читала, людей, последовавших за ними, ждала неминуемая смерть. По ночам мужчины спрыгивали в воду с кормы кораблей. Заходили в море, привязав к лодыжкам камни. Вот такой выбор они принимали, если хотели навсегда остаться с сиренами. Но, может быть, никакого выбора и не было? Отведавший их любви хоть раз уже не мог жить без них на суше.

Так он хочет, чтобы я умерла? Сценарий вырисовывался не самый романтический. Если я умру, а он нет, то получается, что вся власть у него? Если я умру ради него, то выглядеть это будет так, словно он оставил без ответа мою эсэмэску на некоем космическом уровне. Или, может быть, власть достается тому, кто умрет, потому что второй останется жить в одиночестве. Когда Ромео оплакивал Джульетту, думая, что она умерла, власть была у Джульетты. Но потом уже она плакала над ним, когда он умер по-настоящему, власть была у него. Получается, что в конце концов больше почестей воздается умершему.

– Ничего не хочу больше, как только быть с тобой, – сказала я.

– Я буду держать тебя за руку.

– Прежде чем мы пойдем, дашь мне немного времени? Мы можем встретиться здесь чуточку позже?

– Так ты не идешь со мной?

– Конечно, иду. Но мне нужно сначала привести в порядок кое-какие дела. Это недолго.

– Сколько? – недоверчиво спросил он.

– Несколько дней. Может быть, до четверга?

Тео молчал. Я поцеловала его в лоб.

– Никому не говори, что уходишь. – Он отстранился. – Тебя сочтут сумасшедшей и посадят под замок.

– Знаю. Я никому-никому не скажу.

– Хорошо.

– Может быть, побудешь какое-то время в доме, со мной? Пока я буду готовиться. Собака спит. Я усыпляла его каждый день на случай, если встречу тебя здесь и привезу домой.

– Нет. На сушу я больше не выйду.

– Ох…

– Эти камни – все, что я могу позволить. Никак не дальше. Надеюсь, ты понимаешь почему.

Я не хотела понимать, но понимала. Тео уже жертвовал собой ради меня. Воспоминание о той ночи, когда он тащился через тротуар и песчаную полосу, подвергая себя опасности, повергало меня в ужас. Теперь Тео хотел, чтобы я пожертвовала собой ради него. Но разве я не делала это всю прошлую неделю?

– Буду ждать тебя здесь каждый вечер до четверга. А теперь можешь сказать, что ты все еще со мной.

Мне показалось, Тео выглядел иначе: лицо как будто распухшее и изнуренное, глаза потемневшие. Похоже, он нуждался во мне не меньше, чем я в нем, и это меня пугало.

– Я с тобой.

– Хорошо.

Мы потянулись друг к другу и нежно поцеловались в губы. Тео приложил руку к основанию моей шеи, под подбородком, и нажал – не настолько сильно, чтобы перекрыть поступление воздуха, но достаточно, чтобы я ощутила давление на горло. Я открыла рот шире и медленно выдохнула:

– О-о-ох…

Мы поцеловались.

– Мне бы так хотелось провести остаток моих дней на этих камнях, – сказала я. – Почему мы не можем жить на грани обоих миров, океана и суши?

Конечно, я знала ответ. Грань – не самое комфортное и опасное место для нас обоих. Жить на камнях невозможно. По той же причине я хотела, чтобы он пришел в мой мир.

– Придет день, и этих камней не будет здесь. Их смоет океан, – сказал Тео.

– Мы могли бы найти другие камни, – не согласилась я.

– В конце концов выбирать все же придется. Так было всегда, и так будет всегда.

– Но почему?

– Ну… – Тео задумался. – Наверно, потому, что всегда есть выбор.

54

Вернувшись домой, я не услышала привычного лая, что показалось мне странным. Доминик всегда узнавал принесенный мной запах Тео и подавал голос. Я вошла в буфетную. Пес лежал на боку, совершенно неподвижный.

– Доминик. Доми!

Я подошла ближе: свисающий из пасти язык, открытые, но затуманенные, словно пластиковые, глаза. Передо мной как будто лежало гротескно выполненное чучело Доминика. По полу растекалась лужица из блевотины и слюны.

– Нет, нет, – пробормотала я. – Нет… только не это.

Пес не двигался. Мне даже не пришлось прикасаться к нему, трогать бок или проверять дыхание, чтобы понять – он мертв.

В одно мгновение все лето пролетело перед глазами: мужчины, с которыми я была, и за каждым – он, милый Доминик, неизменно ждавший меня дома. Что же я наделала? Отравила его. Давала и давала все бо́льшие и бо́льшие дозы, потому что, как мне казалось, он все больше упрямился, сопротивлялся.

– Пожалуйста, вернись. Пожалуйста, – умоляла я, опускаясь перед ним на колени.

Он будто смотрел одним глазом – то ли на меня, то ли сквозь меня в пространство. Ухо запало вверх, на голову, и я поправила его, повернула вниз. Оно было холодное, неживое, как кусок замши. Я заплакала, вспомнив, как ему не нравилось, когда я поглаживала его уши. Не нравилось, но он всегда позволял мне это делать. Тело тоже остыло, стало тяжелым, как камень.

Я легонько потрясла его. Где он теперь? Как получилось, что тело здесь, а его самого нет? Он всегда был такой теплый, мягкий, живой, а теперь стал противоположностью себя – неподвижным, холодным, пустым.

– Я не хотела, чтобы ты страдал. Хотела только, чтобы тебе было уютно. Не хотела, чтобы ты боялся Тео.

Но тихий, спокойный голос внутри меня сказал: «Нет, это неправда».

Правда была в том, что я хотела убрать его, чтобы он не мешал мне бродить по лабиринту моей придуманной жизни. Я получила подарок – чистую, ничем не замутненную любовь, вот эту собаку, и сама же ее уничтожила.

Я сидела на полу и ждала. Ждала, как ждала Тео, потому что не знала, что еще делать. И пока я сидела, еще одна правда открылась мне: я не способна никого любить. Мне всегда представлялось, что есть субъективная реальность. Но в этом ничего субъективного не было. Я – объективно эгоистичная и жестокая. И мне вдруг подумалось, что боги в самом деле есть и они могут карать нас. Боги – сама природа. Если ты не слушаешь их, ты идешь против нее. Я пошла против природы. И все испортила. Насчет смерти я тоже ошибалась. Нет никакого мягкого ухода. Глотая таблетки там, в Фениксе, я думала, что есть вот такой безболезненный способ просто исчезнуть. Но смерть не добрая и мягкая. Она – грабитель. Она отбирает тебя у тебя самой, и ты становишься шелухой. Тепло Доминика ушло. Но его дух должен где-то быть. Где он теперь? В этой комнате? Парит надо мной и своим телом? Я надеялась, что он не видит себя таким. Как он смотрит на меня? Сердито? Или он уже с Анникой, в Европе? Чувствует ли она его?

Как ей сказать? Она будет в отчаянии, будет винить себя. А если они проведут вскрытие и сестра узнает, что это я убила ее ребенка? Хотя он ведь болел. Диабет. Может быть, это из-за диабета, из-за сахара в крови? Нет, это я за ним недосмотрела. И Анника даже не смогла попрощаться с ним.

Я вспомнила первое собрание группы, когда Клэр сказала Доктору Джуд: «Кого волнует, что я делаю? Я делаю больно только себе». И Доктор Джуд ответила, что это неправда, что жертвы есть всегда.

Это то, что она имела в виду.

Звонить Аннике я побоялась. Решила, что сначала схожу в больницу, повидаю Клэр, а уже потом свяжусь с сестрой. Я убралась в комнате, вытерла пол и завернула Доминика в одеяло, которым накрывала Тео, когда перевозила в дом.

– Все будет хорошо, – сказала я бедному мертвому псу, хотя и знала, что хорошо уже не будет.

Потом я еще долго сидела с Домиником, поглаживая его через одеяло. Единственная ласка за последние недели.

В этот раз Клэр снова выглядела живой и почти не заторможенной.

– Моя дорогая. Какой приятный сюрприз.

– Да, для нас обеих. А ты опять стала собой. Выглядишь так, будто вернулась.

– Вернулась, малыш, вернулась.

– А я уж подумала даже, что ты образумилась.

– Не дождутся. – Она рассмеялась. – С суицидом я крепко подружилась. Они решили, что лекарства уводят меня слишком уж далеко в «Долину кукол», и, как я понимаю, поменяли препараты. Не сработало, и я повторила попытку. Хотела повеситься на дверной ручке ванной с помощью кардигана за четыре сотни долларов от «CP Shades». Дверь они сломали, меня нашли голой на полу, живой, но в отключке. Блеск.

Я рассмеялась вместе с ней, но и поежилась. Вот что случается с такими девушками, как мы. Мы настроены на смерть.

– С парнями все еще в завязке? – спросила я.

– Да нет же! Хочешь услышать самое интересное? О моей последней попытке узнал Дэвид. Он постоянно мне пишет, как будто его кто-то заставляет. Два письма в день, по несколько страниц. Почтой не отправляет, приносит сюда, а мне передают. И чем сильнее меня в петлю тянет, тем больше я ему нужна. Когда выйду, попытаемся снова жить вместе. Арнольд намерен получить при разводе полную опеку над детьми. Выходит, я такая чокнутая, что и матерью быть не могу? Пусть берет. Не я себя такой сделала. Что есть, то есть.

– По-моему… ты в порядке.

– В полном. – Она поправила больничный халат. – А ты-то как?

– Я в заднице. Думаю, что отравила сестрину собаку.

– Господи. – У нее вырвался смешок. – Что ты сделала?

– Смех плохой. Пес умер.

– Это тот, с которым ты ко мне домой приходила? Ты его отравила? И чем же? Просроченным кормом?

– Нет. Транквилизаторами.

– Вот дерьмо.

– Да уж.

– Пес-джанки. Кто бы мог подумать? Знаешь, у него точно проблемы по этой части были. Пытался стащить мой телик.

Она фыркнула.

Прежняя Клэр вернулась, но теперь с ней было совсем не комфортно. Почему она смеется? Как те мальчишки, что стреляют в собак из воздушных пистолетов металлическими шариками. Вот только Доминика убила я. Может, мы с ней обе по своей природе дурные люди. Нехорошие, злые. Или нет? Плохие люди ведь редко сознают, какие на самом деле. Кто-то мне говорил об этом. Что, если мы принесены в мир, чтобы исполнить какое-то предназначение, но само предназначение нехорошее? Может, поэтому мы должны умереть?

– Такой славный был пес. Ужасно. Сестра жутко расстроится. Наверно, никогда меня не простит.

– Послушай, ты не виновата, что он с чем-то там не справился. Никогда не доверяй наркоману, Люси. Даже собаке.

– Перестань. Я ужасно себя чувствую. Как будто совершила что-то непоправимое.

– Ничего ты не совершила.

– Ты когда-нибудь так себя чувствуешь? Словно ты – злодейка и нет для тебя надежды?

– Милая, я знаю, что хуже меня нет. И надежды, конечно, нет.

Я заплакала.

– Ох, не надо. Не кори себя так. Это же было ненамеренно.

– Конечно, ненамеренно. А еще он болел диабетом. Может быть, все дело в диабете.

– Вполне возможно.

– Да, в этот раз я облажалась по-крупному.

– Послушай. – Клэр положила руку мне на плечо. – Твоя сестра найдет другую собаку. А Люси только одна.

Я хотела ей поверить и всячески пыталась выкрутиться из кошмара этой ситуации, найти какой-то способ доказать себе, что я – не убийца собак. Но с какой бы стороны я ни смотрела на случившееся, выглядело это именно так: убийство, по меньшей мере третьей степени. Я хотела увидеть себя глазами Анники. Она не была такая уж толерантная. Просто придерживала свое мнение обо мне, чтобы не осуждать и себя саму. Она не могла выставить меня злодейкой, потому что и сама стала бы ею.

– Как твой пловец? – спросила Клэр. – Вернулся все-таки?

– Да, вернулся.

– И?

– Мы собираемся сбежать. Вместе.

– В пустыню?

– Нет. В океанские глубины.

– Мрак. Что-то типа суицидального пакта. Так романтично. Мне нравится.

– Вроде того, – сказала я. – Вроде того.

55

Анника и Стив сразу же сели на самолет и вернулись домой. Я ждала их, коченея от ужаса. Сидела на белой софе, думая о том, что здесь произошло, и раздирала ногтями десны. Когда пошла кровь, представила, что вытираю пятна, оставшиеся под диванными подушками от месячных. Теперь я понимала желание Клэр сделать себе больно. Ни выпить, ни принять таблетку я не могла, хотела сохранить ясную голову к их приезду. Но меньше всего мне хотелось оставаться в здравом рассудке. Требовался какой-то выплеск, освобождение от давившего изнутри чувства стыда. И я опять вцепилась в десны.

Когда такси подъехало к дому по подъездной дорожке, Анника осталась в машине. Вошел только Стив. Меня он всегда недолюбливал, а теперь смотрел с нескрываемой ненавистью и отвращением. Я вспомнила про валявшийся где-то его тренч с пятнами от семени Гаррета. Коротко поздоровавшись, он прошел в буфетную, где, все еще завернутый в одеяло, лежал Доминик.

– Черт возьми, – прозвучало сердито.

Стив вышел из дома, а я подкралась к окну и увидела, как он говорит что-то Аннике, убеждая ее выйти. Она отказывалась и, плача, повторяла только «нет, нет, нет».

В какой-то момент сестра подняла голову, и мы встретились взглядами через стекло. Анника открыла дверцу и поспешила в дом. Я думала, что она станет кричать, но она крепко обняла меня и прижала к себе.

Сестра плакала мне в плечо, а я стояла и не знала, что делать.

– Я так любила его, Люси.

– Знаю.

– Он был самым особенным ребенком в мире. Я… я никого не любила так, как его.

– Давай сядем, – сказала я.

Мы сели за кухонный стол. Она загорела от римского солнца, и от нее пахло, как от цветков апельсина. Длинная рубашка прикрывала располневшую задницу. Я села на кулачки и изо всех сил сжала пальцы.

– И что мне теперь делать? В смысле, какого хрена мне теперь делать?

– Хочешь, я схожу принесу тебе что-нибудь поесть? – спросила я.

– Поесть? – Она посмотрела на меня. – Нет. Не могу.

– Ладно.

– Я хотела, чтобы у нас с ним было еще много лет. Столько осталось жизни, которую мы прожили бы вместе. Да, конечно, так или иначе, я пережила бы его. Но не на так же много. Он ведь и старым-то не был. А для меня оставался щенком. И всегда щенком будет.

– Мне очень жаль.

Но Анника не стала меня винить. Не сказала: «Как ты допустила такое?» Она только смотрела в пустоту, чуть приоткрыв полные губы, как будто тоже познала теперь пустоту и ничтожество. Может быть, впервые ее увидела. Она не была такой, даже когда мы потеряли отца. Ее лицо было лицом матери, лишившейся ребенка. А я подумала о своей матери. Если бы мама не умерла – если бы вместо нее умерла я, а она осталась жить, – было бы у нее такое же лицо?

Пришел Стив. Положил руки ей на плечи. Сказал, что Доминика придется кремировать, потому что в Калифорнии закон не разрешает хоронить умерших так близко от пляжа. Сказал, что веттехник заберет его утром. Анника всхлипнула. Потом пошла в буфетную. Я последовала за ней до двери. Она легла на полу рядом с мертвым Домиником, и ее волосы рассыпались около него. Он был ее ребенком, тем, кого она любила больше всего на свете, а я отняла его у нее. Я стояла у двери и чувствовала его запах. Ни Анника, ни Стив ничего на этот счет не сказали, но запах смерти поднимался от тела и расходился по стеклянному дому.

Стив отправился спать, Анника уснула на полу в буфетной, а я выбралась из дома и пошла на пляж – повидать Тео. Он остался в воде и, держась обеими руками за камень, покачивался на волнах.

– Ты опоздала. – Он посмотрел на меня снизу вверх. – Я уж думал, что, может быть, не придешь.

– Знаю. Извини. Но я всегда буду приходить. И завтра.

– Рад, – сказал он, не улыбнувшись.

Я взяла его руку, хотела ободрить. Пальцы у Тео были холодные, и я подумала о Доминике, его холодном, безжизненном теле. Нет, смерть – не теплая ванна, как мне представлялось. Вода холодит, и я боялась ее, боялась ощущения врывающегося внутрь меня холода или, может быть, вырывающегося из меня тепла. Раньше я никогда не думала, что буду так ценить тепло. Да еще и Тео почему-то сердился и держался отстраненно. Так что мне было одиноко.

– Интересно, как это все будет, какая она, жизнь под водой. Как я смогу держаться внизу, а не болтаться на поверхности.

Что он ответит? Я ждала.

– Ты должна довериться мне. Все будет прекрасно. Я помогу тебе. Выбор будет за тобой, но я помогу. А потом мы еще очень долго будем вместе.

– И будем заниматься любовью под водой?

– Конечно, будем.

– О’кей. Просто немного страшновато.

– Давай-ка я присоединюсь к тебе.

Тео подтянулся и сел рядом.

– Люблю тебя. – Он обнял меня за шею холодной мокрой рукой и поцеловал в щеку так нежно, что я почувствовала себя милым малышом, а не внушающим отвращение созданием. Я словно вернулась в то теплое лоно, которое невинно делила с ним. Неужели только это и нужно для очищения: чтобы кто-то столь прекрасный, как Тео, одарил тебя нежностью и добротой? Как это возможно, чтобы смерть Доминика и любовь Тео не противоречили одна другой? Как это возможно, чтобы я, убившая Доминика, была достойна такой любви? Я либо отвратительна, либо нет. Так какая я? Ведь невозможно быть и той и другой.

Тео перенес поцелуи со щеки на нос, потом на губы. Я поцеловала его и облизала губы, сначала одну, потом другую. Он откинулся на камень и втащил меня на себя. Я сжала его бедрами, мы снова поцеловались, и я почувствовала под собой крепнущую силу его желания.

Она еще оставалась во мне, та жизненная сила, что оживила его член, и это открытие взбодрило меня. Я потерлась о него, двигаясь вверх и вниз, по всей длине вытянувшегося члена, словно смазывала его, растирала. Быстрее, быстрее. Все это время мы не разнимали объятий и не отрывали губы от губ. Поднявшееся от пуси тепло прошло через живот к сердцу и истекало из макушки. Все вдруг потеплело, холод ушел.

Был ли то канун нашего венчания? Казалось, сама Афродита удерживает нас на камне. Завтра она опустит меня в воду, но, может быть, вода – это ее колени. Что, если я упаду в объятия еще более глубокие и теплые?

Я не останавливалась и, скользя по нему, представляла нас возле огромного подводного замка. Стены из кораллов и морских кристаллов всевозможных текстур, размеров и цветов: персикового, пастельно-мятного, серебристого, с вкраплениями циана в полупрозрачные белые куски, громадные глыбы, состоящие из тысяч сверкающих темно-зеленых кристаллов, камни из потемневшего золота, прозрачные синие пирамиды, розовое морское стекло, ярко-оранжевые соты кораллов. Высокие башенки и остроконечные шпили венчали замок, войти в который готовились мы с Тео.

Но тут я кончила, и замок медленно растаял перед моим внутренним взором, а мы остались, вцепившись друг в друга на гребне волны наслаждения. Я так и не остановилась, пока не миновала пик оргазма. Окажись поблизости случайный свидетель, он увидел бы тридцативосьмилетнюю женщину – выглядящую, как мне хотелось бы надеяться, немного моложе, – извивающуюся на чем-то, напоминающем большую рыбу. А может, он узрел бы только ее одну, скачущую в воздухе. Выбрать из двух видений более безумное я бы не решилась.

Когда я вернулась домой, Стив уже не спал, а сидел – в пижамной паре в синюю полоску, с торчащими из лысины редкими волосами – за кухонным столом и ел хлопья. Я предстала перед ним мокрая от морской пены и в грязной одежде. Он посмотрел на меня строго.

– Ночной заплыв?

– Просто прогулялась по берегу.

– Не знаю, что тут творилось, пока нас не было, – спокойно продолжал он, – но почему, когда ты здесь, обязательно случается какая-то неприятность?

– Не беспокойся, завтра меня не будет.

– Я не это имею в виду. Не требую, чтобы ты уехала. Хочу только сказать, что твоя сестра хочет поступать с тобой по-доброму. Хочет, чтобы ты была счастлива.

– Знаю.

– Но ты же не можешь не вляпаться во что-нибудь.

– Наверно, не могу.

– Будь на то моя воля, мы бы наняли кого-то присматривать за собакой. Но Анника хотела, чтобы ты побыла здесь. Она все для тебя делает.

– Неужели?

– Да! – Стив сказал это так, словно только безумец мог этого не знать. Но дело-то в том, что я действительно не знала.

– Чья это кровь? Что случилось? – Он указал на софу. Подушки были перевернуты.

– Это…

Я уже начала отвечать, но Стив перебил:

– Нет, знаешь что? Не надо. Я не знаю, что случилось, и знать не желаю.

– О’кей, – сказала я. – Но кровь моя. Здесь никого больше не было, кроме меня.

56

На следующий вечер я собрала чемодан. Укладывая вещи, вспомнила о болтающихся где-то в воде свитерках и платьях и загрустила. Доминика в буфетной уже не было. Приходил ли кто-то? Забрали ли его? Я не знала. В доме сильно воняло аммиаком, но я могла бы поклясться, что запах смерти еще не выветрился. Анника снова ушла в буфетную и сидела там на полу с миской Доминика и игрушкой-пищалкой в виде утки.

– Его любимая игрушка. – Она подняла голову, посмотрела на меня и сжала утку. – Ты знала? Я тебе говорила?

– Да. Мы с ним часто играли вместе, – соврала я.

– Хорошо. – Сестра улыбнулась. – Мне хотелось, чтобы у него была самая лучшая жизнь.

– Анника, мне так жаль. Хочу, чтобы ты знала, как я тебе благодарна.

– Я знала, что должна вернуться. Надо было слушать интуицию. Но ты сказала, что справишься. Сказала, что с ним не случится ничего плохого, что он будет цел и невредим.

– Знаю. Если я могу что-то сделать, что-то поправить…

– Нет, это не твоя вина. Я сама во всем виновата.

– Ты не могла заранее знать. Даже ветеринар не представлял, как сильно он на самом деле болен.

– Никогда себе не прощу. Никогда.

– Анника…

Больше сказать было нечего. Я протянула руку, чтобы помочь ей подняться. Анника взяла ее, но, вместо того чтобы встать, потянула к себе, так что мне пришлось опуститься на пол. Прислонившись к стене, я держала ее руку и медленно поглаживала, согревая, но делала это нерешительно и даже с опаской, словно не знала, уместно это или нет. А почему неуместно? Мы же сестры, в конце концов. И жест этот такой естественный, хотя и удивительно интимный. Вот только чувствовала я себя непривычно и странно, словно не знала, как это делается. Кто или что внутри меня водил моей рукой так, что прикосновения получались почти материнские.

– Хочешь, поиграю с твоими волосами?

– Да.

Я подтянула колени, чтобы Анника могла к ним прислониться, и сначала потерла ей затылок, а потом за ушами.

– М-м-м, как приятно.

– Откинься. – Я переменила позу.

Сестра опустила голову мне на колени и закрыла глаза. Я осторожно погладила брови и переносицу, перешла, описывая пальцами круги, на лоб и выше. Время шло незаметно, но спешить не хотелось. В какие-то моменты я будто выходила из себя и тут же возвращалась, как если бы это приятное занятие освобождало меня от необходимости быть личностью или превращало в личность сносную, терпимую. Но каждый раз, когда я почти полностью выходила из себя, чтобы раствориться в увлекательном упражнении, что-то напоминало, что есть другое место, где мне надлежит быть. Я не хотела, чтобы мне об этом напоминали. Я хотела забыть весь мой план, но чувствовала, что должна исполнить его, как будто какая-то другая часть меня – не голова и не сердце, а что-то вроде внутреннего магнита – ухватила и тянула меня к другому магниту.

– Мне пора. – Я в последний раз пошлепала ее по голове.

– Куда? – спросила она.

– В аэропорт. Такси вот-вот придет.

– В аэропорт?

– Да. Я заказала билет.

– Не надо, не уходи.

– Нет, у меня такое чувство, что вас лучше оставить в покое.

– Нет, я не хочу, чтобы ты уходила. Пожалуйста, останься. Стив целыми днями бывает на работе, а без Доминика в доме будет совсем пусто. Мне страшно оставаться одной.

– Не могу. – Я поднялась. – Надо возвращаться в университет.

– Но ты нужна мне здесь.

Мне вдруг захотелось остаться. Может быть, впервые в жизни я хотела дать ей хоть чуточку материнской любви, которую она пыталась дать мне. Пусть издалека, но пыталась. Я хотела дать ей ту материнскую любовь, которую она не могла дать мне, – остаться, даже если это и означало какие-то неудобства. Не настало ли время и мне позаботиться о ней? А еще я хотела дать ей сестринскую любовь, ту, что давала Клэр и Диане. Группа научила меня, как это делать, пусть и не идеально. Теперь я знала, что это такое. Ты просто сидишь с кем-то и слушаешь. Вот и все, больше ничего не требуется. Как там Диана? Перетрахала ли всех теннисистов? Переключилась ли на приятеля сына? Или пошла на поправку и ей уже лучше? А Клэр? Интересно, если остаться в Венисе, долго ли еще мы будем подругами? Продержится ли она в живых? Не потому ли я выбрала ее в подруги, что у нее тоже есть конечная дата?

Я хотела оставить чемодан у лестницы, сесть рядом с сестрой и сказать, что останусь столько, сколько ей будет надо. Хотела обнять и поблагодарить за то, что нуждается во мне и не боится жить вместе. Хотела сказать спасибо за то, что попросила, не побоявшись получить отказ.

Но тот магнит тянул. Как будто сценарий грядущего уже был написан и я просто исполняла в нем назначенную роль. Так что я решительно взяла чемодан и сказала только:

– Я вернусь. Обещаю. Скоро. Вернусь.

Чтобы скрыться из поля зрения Анники и Стива, я прошла немного по улице и лишь потом повернула к берегу. Последняя прогулка? Дул ветер, было холодно. Анника не предупредила, как холодно бывает иногда в Венисе даже летом, и я узнала об этом, только когда приехала.

Когда поднимается ветер, домики на берегу кажутся теплыми и приветливыми. Глядя на них снаружи, представляешь, что жить на свете так легко, что везде уютно тепло. Чувствуют ли то же люди внутри, легче ли им оттого, что они защищены от стихий? Или непогода за стеной быстро забывается, а тепло принимается как данность?

В ожидании Тео я села на камень, а когда взглянула на чемодан, снова прониклась грустью. Как я попаду под воду и как останусь там? Что он имел в виду, когда сказал, что поможет мне? Все это походило на авантюру и отдавало безумием, но что еще делать? А потом, разве не все так делают? Никто ведь не знает заранее, что случится дальше. Я только надеялась, что впереди мир и покой. Мне так хотелось покоя.

Когда Тео подплыл наконец к камням, полная луна, похожая на огромную икринку, уже висела над самым океаном. Он появился внезапно, и я заметила его в самый последний момент, так и не поняв, как могла пропустить. Шлепая хвостом по камням, он вскарабкался повыше, и мне вдруг показалось, что я вижу его в первый раз. Он походил на серфера, или не на серфера, а на некое существо, может быть, даже человека, но был прекраснее любого и каждого и потому казался не человеком – в отличие от меня. Была ли его красота результатом нашей общей, моей и луны, проекции и какая часть ее приходилась на меня, а какая на луну? И если ни я, ни луна ничего не проецировали, то насколько реален он был за вычетом красоты? Бывает ли вообще так, что мы ничего не проецируем? Мы думаем, что выросли и что-то узнали, но, может быть, знание – это всегда лишь новая проекция. Не были ли мои беспрерывные мысли и чувства лишь механизмом для бегства от пустоты или пустота состояла из моих мыслей и чувств? Есть ли другой выход, кроме ухода? Теперь это уже не имело значения.

Тео улыбнулся, и я почувствовала себя так, словно он смотрит на меня у алтаря. Я почувствовала, что контролирую его больше, чем прежде. И хотя я отказывалась от собственной жизни, чтобы присоединиться к нему, жертва, похоже, давала мне еще больше власти над ним. Власть всегда у мертвой девушки.

– Не знала, понадобится чемодан или нет, – сказала я.

– Не понадобится. – У него была с собой веревка.

– Но ведь ты возьмешь его с нами, правда? Чтобы никто не догадался, что произошло.

– Да, я захвачу твой чемодан.

Меня тряхнуло выбросом адреналина. Стало страшно.

– Так как это работает? – спросила я. – Говорят, люди не могут утонуть сами – надо привязывать камень или что-то тяжелое. Человеческое тело, как ни глупо это звучит, всегда сопротивляется, борется, чтобы жить. Что мы сделаем? Ты обвяжешь меня веревкой и потянешь за собой, на дно?

– Веревкой ты обвяжешь себя сама. Это правда, что человеческое тело рвется вверх, к поверхности, иногда даже против вашего собственного желания.

Я заметила, что он сказал «рвется вверх». Не «борется за жизнь». Ни разу Тео не употребил слово «смерть», не выразился четко и недвусмысленно насчет моей смерти. И сейчас он снова умолчал об этом. Но когда я сказала «утонуть», он возражать не стал. Я опустила руку в ледяную воду. Пальцы почти мгновенно окоченели.

– Я не могу помочь тебе с веревкой. Могу только направить тебя ко дну. Я не стану удерживать тебя силой. Не потащу тебя вниз и не стану понуждать. В прошлом, с другими, я всегда именно так и делал. Мне нужно знать, что ты там по собственному желанию.

– С другими? – спросила я.

Да, у него были другие на суше. Та же Алексис в лодочном сарае и кто знает, сколько еще. Но я впервые услышала, что были и такие, кто уходил с ним под воду. Новость отдалась мгновенной болью. Какая же я глупая. Почему не подумала об этом раньше? Потому что не хотела думать. Он так хотел, так отчаянно хотел, чтобы я ушла с ним под воду. Ушла по своему собственному хотению, потому что над моими желаниями и чувствами он был не властен. И столь сильна была в нем эта потребность, что совладать с нею он не мог. Ему было нужно, чтобы его потребность стала моей. Но это не означало, что я была единственной. Мне и в голову не приходило, что те, которые были до меня, могут уже быть там, внизу. Я поежилась.

Кто он? Инкуб, жаждущий, чтобы как можно больше женщин хотели его? Сколько? Желая чувствовать себя избранной этим красавцем, я ни разу не поинтересовалась, что стало с бывшими до меня. Чтобы его потребность быть желанным превосходила мою – такое казалось невозможным. Такого рода сексуальная неумеренность встречалась мне среди плейбоев и кретинов. Но у них это было чисто физическое желание. Ничего другого, кроме секса, они от меня не хотели. Тем более любви. Их не интересовала моя жизнь. Ее им навязывала я. Здесь же появился мужчина, жаждавший заполучить и мою любовь, и мою жизнь. Но не только мою любовь и мою жизнь, но и жизни других женщин?

– С другими?

Тео отвел глаза.

– Сколько их там?

– Несколько.

– Сколько несколько? – Я повысила голос.

Он опустил голову.

– Сколько у тебя там тел?

Тео медлил с ответом, и я видела, что он решает, солгать или сказать правду.

– Просто скажи как есть.

– Семнадцать, – выговорил он наконец.

Вот так. Целый гарем. Только вот кого или чего. Может быть, от них остались только кости и что там еще не разлагается в соленой воде. Я не знала – не ученая. Но независимо от того, были они живы или мертвы, сохранились во плоти или обратились в песок, я хотела сохранить своеобычность. Что же теперь делать? На память вдруг пришли слова Куриной Лошади: «Что бы это ни было – ты никому ничем не обязана».

Но я-то должна это сделать. Что еще остается? Вернуться в Феникс и продолжать чахнуть в своей квартирке невозможно. Там меня никто не ждет. И там я бы каждое утро представала перед собственной совестью и проклинала себя за то, что не исчезла самым замечательным образом, когда имела такую возможность. Исчезла? Сама мысль об этом вдруг потеряла свою привлекательность. В ней все было не так. Если мне назначено умереть ради него – а в глубине души я уже не сомневалась, что обречена на смерть, – то уж не для того, чтобы стать просто одной из многих мертвых девушек. Мертвой девушке, если она одна из многих, не поклоняются. Я хотела или быть единственной мертвой девушкой, или не быть ею вовсе.

– Ненавижу тебя, – спокойно сказала я.

И сама поразилась, услышав эти слова. Подумала, что надо бы поправить, но не стала.

– Люси.

Я посмотрела на него внимательно. Любил ли он меня по-настоящему или то была просто игра?

В некотором смысле и то и другое. Эту игру он вел с самим собой, игру очень серьезную, в которой я исполняла решающую роль. Тео надеялся, что я смогу заполнить его пустоту, хотя бы на какое-то время. Потом, уведя меня под воду – и получив доказательство моей верности, – он потерял бы ко мне всякий интерес. Я бы растворилась в той пустоте, и ему потребовался бы кто-то другой. Эту игру я знала очень хорошо. Как и Клэр, я тоже хотела тысячу членов. И разве все мы не хотим тысячу парней с тысячью твердых как камень членов, готовых умереть за нас, послужить затычкой для наших ненасытных дыр? Таким был целый образ жизни, выраженный в погоне за сытостью. И Тео воспринимал его как жизнь или смерть.

Не смотрела ли я все это время на себя саму? Была ли я так же прекрасна и холодна? Не то, что воспринималось как избыток желаний, оказалось проблемой, а страх перед необходимостью чувствовать это все. Тео тоже боялся. То врожденное желание было чем-то теплым, даже милым, но страх превратил его в нечто холодное.

Испытывать потребность, даже рискуя получить отказ, может быть, не так уж и плохо. Анника теперь тоже нуждалась во мне. И меня ее признание даже тронуло. В ее случае оно не выглядело ни слабостью, ни чем-то противным, но представлялось чудесным качеством. Ее потребность вызвала во мне то, о существовании чего я и не знала. Она все перевернула.

Я могла вернуться в ее дом. Вернуться и остаться там, так Анника и сказала. И она не просто хотела, чтобы я это сделала. Она испытывала в этом жизненную потребность. Может быть, я даже смогу закончить книгу на моих условиях. К чертям университет! Можно найти настоящего издателя, и, по крайней мере, книга не уйдет в мусор.

– Никогда больше здесь не появляйся, – сказала я.

– Люси…

– Ты меня слышишь? Не хочу больше видеть тебя.

– Мне так жаль.

– Жаль, что я не мертвая.

Он промолчал. Мы оба знали, что я упрощаю, но поправлять меня Тео не стал.

– Я так люблю тебя, Люси.

А я любила его. Но, с другой стороны, кто знает, что такое любовь? Я вот так и не определилась. Вопрос не в том, что такое любовь, а в том, действительно ли я ищу именно ее.

– Просто я думала… не знаю, что я думала.

– Ты думала, что мы лучше героев той мифической истории.

– Да. Я думала, что если ты выбрал меня, то, значит, я какая-то особенная и мне по силам победить миф.

– Ты и есть особенная.

– Нет, никакая я не особенная. Но и становиться частью этой истории я не хочу.

Он побледнел еще сильнее, как будто из-за полнолуния или моего отказа кровь отхлынула от его лица. Да, он был красив, и да, я любила его, но любила по-своему, выбрав один путь из бесконечного множества. Я уже знала, что тысячу раз пожалею о том, как у нас все кончилось, что предпочла бы другое завершение. Но я также сознавала, что мягкого, доброго финала быть не могло. Добрый финал – это камни, океан, мертвецы. Я бы стала одной из мертвых девушек.

– Прощай.

– Люси…

Он уже знал, что я не с ним. Мы оба понимали – это конец.

– Прощай.

Он соскользнул с камня и нырнул в океан. Как будто ушел в громадную вагину. Как будто другая женщина пришла и забрала его у меня. Всегда ли у него будут другие? Любил ли он меня больше, чем остальных? Даже если от других женщин остались только кости на дне, даже если они превратились в ничто, они растворились ради него. Они стали его ничто.

Но тогда кем был он? И был ли вообще кем-то? Мифические существа рождаются и умирают постоянно. Они рождаются, когда мы нуждаемся в них, и умирают, когда мы перестаем смотреть на них теми же глазами. В этом смысле он не был каким-то особенным. Сколько их родилось до него? Сколько умерло, когда человеческое зрение, сильное, но все же хрупкое, очистилось от времени и грязи? Он придет снова, чтобы занять другое место.

Я взяла чемодан и потопала по пляжу в обратном направлении. У края тротуара стройно шумели под ветром пальмы.

– Трахните меня, – сказала я пальмам.

Я все еще не любила себя. И не знала, как и когда это случится. Но, может быть, если оставаться в живых, когда-нибудь…

– Простите.

Когда я вошла, Стив снова был на кухне и снова ел хлопья. Повернувшись, он скептически посмотрел на меня поверх очков. На столе перед ним лежала газета. Заголовок на первой странице сообщал о пожарах в долине.

– Ошибка вышла, – сказала я.

Он моргнул и продолжал жевать.

– Никуда я все-таки не ухожу.

– Вот как?

– Да.

Стив промолчал. Поднялся, взял чашку, поставил в раковину.

– Постарайся не заляпать ничего кровью, – сказал он и направился к лестнице.

Я вдруг сообразила, что у меня уже давненько не было месячных, пожалуй, с того времени, когда мы с Тео испачкали софу. Прошло как минимум пять недель. Менопауза? А у женщин бывает менопауза в тридцать восемь?

Я не стала утруждать себя: открывать чемодан, умываться, чистить зубы. Разделась до трусиков, сняла лифчик, забралась на софу и свернулась под одеялом. Без Доминика и Тео было как-то непривычно. Почему они не могли существовать вместе – Тео, с его воображаемой любовью, и Доминик, с любовью чистой? Тео так боялся Доминика, как будто чистая любовь собаки могла как-то навредить ему или даже погубить. И я тоже боялась, а поэтому и убирала пса подальше. Надеялась, что выдумка одержит победу. И вот – осталась ни с чем, потеряла и одно и другое.

Но есть сестра.

В каком-то смысле быть одной – приятно. Ушла эйфория, ушла тишина – то, что было от Тео. Вернулось сколько-то пустоты. Но отношение к пустоте изменилось, как будто теперь она смеялась со мной или, может быть, я с ней. Теперь это была моя пустота – владеть и хранить. Я выругалась и выключила свет.

Слова благодарности

Спасибо Мередит Кафель Симонофф, моей русалке и агенту, за то, что верила с самого начала.

Спасибо моему редактору Алексис Уошэм, за твой взгляд, и Молли Стерн, Лиз Ветцель, Рэчел Рокицки, Линдси Саньет Роксане Хайат, Лайзе Эриксон, Джиллиан Бакли, Алексу Ларнеду, Рэчел Уилли и всем остальным замечательным людям в «Хогарте».

Спасибо дамам из «Bloomsbury UK»: Алексис Киршбаум, Филиппе Коттон, Александре Прингл и Рэчел Уилки – с вами мне повезло.

Спасибо моей голливудской мафии: Мишель Вейнер и Оливии Блауштейн в «CAA».

Спасибо Оливии Юниэк и Эрику Фейгу в «Lionsgate», Энн Керри – за поддержку.

Спасибо Либби Бертон за начальное редактирование, жизненно важное для этой книги.

Спасибо моим зарубежным издателям, особенно Эйлин Зальцман в «Ullstein»! Спасибо Эми Джонс, Сюзанне Бриск и Каре Прайсс.

Спасибо моим родителям – за образование.

Спасибо тебе, Пикл, за то, что показал, какой бывает любовь хорошей (плохой!) собаки.

Моя любовь и благодарность Николасу Полухофф, без которого – по многим причинам – этой книги никогда бы не было.

Примечания

1

Венис – калифорнийская Венеция, район в Лос-Анджелесе, состоящий из сети каналов и напоминающий Венецию. Создан в начале ХХ века табачным магнатом Эбботом Кинни.

2

В оригинале butterface и brown bagger. Butterface – искаженное от but her face, букв. если бы только не физиономия; brown bagger – от brown bag, пакет из грубой коричневой бумаги.

Content

Мелисса Бродер
Рыбы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

Слова благодарности

Примечания