Василий Панфилов

Россия, которую мы… Отрочество

Пролог

Длинный, пронзительный гудок паровоза, тяжёлый рывок, качнувший нас всех, и состав тронулся наконец, заскрежетав оглушительно всеми своими железными потрохами, постепенно набирая скорость. За окном мелькнула, и быстро пропала шляпка Марии Ивановны.

Санька, махавший ей до последнего, отлип носом от окошка и сел наконец-таки, ссутулившись, и расстроено засопев. И куда только делась его опаска к ейным очёчкам?! Молчу, молчу…

Отсопелся и Мишка, махавший мастеру и пришедшему проводить прадеду, вовсе уж ветхому старику, с одуванчиком избела-белых волос из-под старенького  картуза времён Крымской, и выцветшими до прозрачности серыми глазами, сквозь которые смотрела Вечность.

Такой себе минор в купе, только задумчивое сопенье и стук колёс на стыках рельс, да изредка приносимые ветром клубы едкого, кисловатого угольного дыма из паровозной топки, оседающего потихонечку на оконном стекле.

Отживели, разговорились, но всё больше я с дядей Гиляем. Санька ещё не отсопелся от расставания с Марией Ивановной, а Мишка хоть и знаком с нашим опекуном, но дичится немножечко. Да и в окошко нет-нет, да и косится. Интересно! Это мы с Чижом бывалые путешественники, но и то…

- Пройдусь, - легко встал дядя Гиляй, и по всегдашней своей репортёрской привычке, отправился на поиски интересного.

- Как баре, - нарушил молчание Пономарёнок, недоверчиво проведя рукой по мягкому дивану.

- Видел бы ты, как мы с Одессы ехали! – заважничал Санька, выпятив тощую грудь, - Вот там да! Дворец, ей-ей!

- Да мне и так… - Мишка не стал продолжать.

- Да нам тоже, - закраснелся Санька, понявший свою глупость и сдувшийся обратно, - это так! Для маскировки вроде, да и не за свои деньги ехали. А так бы небось не купили. Эвона, денжищи на всякие глупости! По мне, так и это – ого!

Санька провёл рукой по дивану, вопросительно глядя на меня. Киваю, всё так. Мягкий вагон второго класса, да в отдельном купе, это вполне себе ого! На короткие расстояния и дворяне из небогатых не гнушаются третьим классом ездить.

- Ого! – говорю вслух, - Ещё какое ого! Но третьим классом ежели до Одессы, так весь измаешься, потому как условия. А так и ничего.

- Шаланды полные кефали, - замурлыкал Санька.

- В Одессу Коста приводил, - подхватываю я, расплываясь в улыбке.

Одесса! А?! Не какое-нибудь Бутово, где из развлечений только прогулки, чаепития со сладостями и гостями, да редкие, дурно поставленные любительские спектакли! Там настоящая жизнь, а не пьески с ломанием рук и предурнейшим пафосом.

- Скучал небось по Фирке!? – пхнулся локтем Санька, перемигиваясь попеременно обоими глазами, - А?

- Скучал, - признаюсь честно, отчего подначка выходит пшиком, или даже пуком, - по ней, по тёте Песе, да по всем знакомцам.

- Нешто там так хорошо? – недоверчиво качнул головой Мишка.

- Ну… - по оттудошней ещё привычке тру подбородок, - не так штобы и да для всех, но для меня так вполне.

- С жидами? – Мишка хоть и сговоренный от мастера под предлогом полезных для портняжки знакомств и необходимостью продышать лёгкие, но согласился на поездку с великим скрипом, за компанию с нами и под направляющий пинок от мастера.

- С людьми, - в спор не лезу. Мишка из староверов, но не из близких к евреям субботникам и тому подобных, а из каких-то иных толкований, совсем наоборотошных, - ты знаешь, как я к этому.

Хмыканье… и я понимаю, что Мишка и тамошние идиши, это может быть таки ой… А куда деваться?

- Увидишь, - заканчиваю спор, - а насчёт хорошо, так ещё раз – для меня да. В Москве не так штобы и плохо, но вечно куда-то влипаю.

- Не сам! – быстро поправляюсь, видя заехидневший взгляд Чижа, - Когда сам, то и спрос с себя другой, да и вообще. Влез по дурости да живости характера, так и винить некого. А в Москве меня как-то тово… влазит. Ну… в основном.

Дружки захмыкали, переглядываясь весело. Ишь! Смехуёчки им! Но и самому смешно стало. Настроение будто рубильником переключили, на отпускное. Даже Мишка отошёл мал-мала.

А што? Приключение! Да с друзьями! И…

… пальцы погладили бумаги, лежащие во внутреннем кармане пиджака…

… я репортёр! Пусть внештатный, пусть…зато от большой московской газеты. А?!

Первая глава

- Егор-р! – и с разбега! Только бумкнуло меня спиной о пузо дяди Гиляя, и глаза в глаза… - я скучала!

Обхватила руками за шею, и смотрит, а глаза – небо звёздное. Чёрные с синевой, да искорки светящиеся где в глубине даже не глаз, а души. И счастье – волной штормовой!

- Я скучал… - и глаза в глаза. Держу за талию и улыбаюсь глупо, но вот ей-ей… всё равно!

- Кхм! – раздалося сверху.

- Фирочка, доча, - почти одновременно.

Девочка отпрянула от меня, руки за спину, и засмущалась. Носком ботиночка булыжник ковыряет, ушки розовые. Да и сам я не лучше, ушами небось полыхаю так, что хоть прикуривай. Пусть!

- Однако! – голос опекуна задумчив и несколько даже печален.

- Сама не ожидала, - в тон отозвалась тётя Песя, - вы не подумайте дурного, Эсфирь очень воспитанная, но…

- Угу, - дядя Гиляй прижал меня к себе, придавив за плечи. Началась суета с прибежавшими соседями, знакомством и выгрузкой багажа.

Вроде и слали телеграммы, а всё равно – суетно! Ну да это Молдаванка, а не степенно-почтенная Москва. У-у! Всем до всего дело есть, даже если и нет на самом деле.

Ладно кто во дворе живёт, тут хотя бы по-соседски полюбопытствовать можно. А тут… Как же, сам Гиляровский!

Пусть он больше на Москве известен, но не только, и сильно не только. Бывает, выезжает в командировки вплоть до Крыма и Кавказа. Бывал и в Одессе, и статьи потом ух и здоровские выходили! Когда хлёсткие, с пропесочиванием, а когда и просто – этнографически-географические. Но всегда – интересные!

А тут сам, вживую, да повод есть подойти. Пощупать… м-да… Даже неловко стало почему-то. А? Вот как так? Глупости делают другие, а стыдно за них почему-то мне!

- Комнаты у Хейфицев сняли, штоб они были здоровы! - заторопилась вперёд тётя Песя, показывая дорогу, - После смерти старого Боруха по зиме… ну вы помните, мальчики? Такой себе престарелый шлемазл, вечно то в истории влезал, то в говно.

- Ага, - закивал Санька, живо влившийся в реалии Молдаванки.

- Ну и с наследством так же – перезапутанно до того, что и целый кагал раввинов сходу не разберёт, - продолжила тётя Песя, на ходу доставая ключи, - потому наследники и решили сдавать пока комнаты, штоб никому.

- А делёжка? – живо поинтересовался Владимир Алексеевич подробностями здешнего быта.

- Вот! – женщина подняла палец, поворотившись на ходу и отирая плечом штукатурку, - Видно умного человека! Деньги пока на синагогу, а потом уже делить будут – по справедливости, или на кого попало.

- Две комнаты, - она отворила дверь, - ну то есть две свободны! Борух, он же всякий хлам… ну и вот, две комнаты освободили, а остальное утрамбовали.

- А не…?

- Сильно не! – поняла меня тётя Песя, - Уговор такой, што совсем жёстко! Если да, то таки да до осени, а не пусти ещё раз барахло пересмотреть и переделить!

Две большие комнаты, с изрядно отсыревшей и местами облупившейся штукатуркой. Обставлены такой же старой и сырой даже на вид, разнокалиберной мебелью, требующей починки. Из-под ног порскнули тараканы, забившись в щели трухлявого, погрызенного кем-то пола.

- Зато дёшево! – вздёрнула подбородок тётя Песя, - Вот, спальня для мальчиков и большая гостиная. Рувимчик… ой, то есть Санечка, всё свои мольберты сможет расставить, и ещё место останется. И солнце!

Опять какие-то непонятные переглядки взрослых…

- Если для пожить, - тётя Песя ещё выше задрала подбородок, - то можно и получше найти, хотя сильно не у нас и сильно дороже. А для работы – вот! Много солнца…

- Я таки понимаю, - спохватилась она, - что пока сырость, но это не потому, што вообще, а потому што шлемазл жил! Проветрить как следует, вот оно и сразу хорошо!

- Ничево так, - отзываюсь одобрительно, - тараканов травили?

- А как же! – всплеснула руками тётя Песя, - И клопов!

- То-то я гляжу, мало их. Ну што, располагаемся?

Владимир Алексеевич кивнул, и как мне показалось, с толикой некоторого сомнения. Не то штобы и сильно понравилось, значица.

А мне так и ничего! Запущенная комнатка, это да! Но кому сейчас легко? По осени и зиме если, то провонялась бы сыростью, плесенью и трухой, а сейчас и ничего. Проветрилось, солнцем прожарится быстро, от насекомых рецепты от Чижовской бабки есть, самолично проверенные. Нормально! И место знакомое.

С дороги сразу в баню – благо, извозчика и не отпускали. Восседающих на козлах грек, пропотевший не хуже своих лошадей, подрёмывал с потухшей трубочкой, разнежившись под майским солнцем.

- К «Султанской» на Греческую, - скомандовал дядя Гиляй, и возчик, зевнув протяжно, тронул вожжами лошадей. На ходу он выколотил трубку об облучок и заново набил, обмотав в это время вожжи вокруг запястий.

- Лучшая баня России, - важно сказал он, раскурив наконец трубку с дорогим, и потому наверняка контрабандным, табаком, - Роскошь!

- Ну положим… - дядя Гиляй, большой фанат Сандунов, завёлся моментально. Минуту спустя он пересел напротив, и вывернулся вполоборота, жарко споря с то и дело оглядывающимся греком.

Одесско-греческий патриотизм столкнулся с опытом человека, намотавшего по России не один десяток тысяч километров. Мы слушали этот спор, весело переглядываясь, и фыркая то и дело при особо удачных оборотах.

Шансов и извозчика изначально не было, так што к «Султанской» бане Владимир Алексеевич подъехал с видом римского триумфатора колеснице. Наверное, подсознание его решило так же, и поэтому в бане он завернулся в простыню ну точь-в-точь патриций с музейных статуй!

Столы накрыли во дворе, потому как событие! Соседи, вросли в самолично притащенные лавки и стулья, пустив корни и закаменев. Чуть не полсотни человек!

- Ну а шо ты будешь делать? – Развела руками тётя Песя на мою приподнятую бровь. Ну да… зная Молдаванку, оно иначе и никак! Справедливости ради, народ пришёл не с пустыми руками на поесть и выпить, а со своей снедью на общий стол. Потому как культурное мероприятие и первое впечатление! Потом уже да, по всякому.

- Ты не переживай, - тихонечко наклонилась тётя Песя к Мишке, - кошерное православным можно.

- Грех не то, что в уста, а что из уст , - спокойно ответил тот, - я больше переживаю, как воспримет живот непривычную еду.

- А… - тётя Песя озадачилась, встав на миг столбом, и тут же почти отмерла, захлопотав вокруг Пономарёнка, и щедро обсуждая с соседками проблему.

- Таки да! – Всплеснула руками тётя Хая, которая Рубин, - Што они там едят на этой Москве? Никаких продуктов нормальных! Ни пэрцу нет, ни синеньких!

Гвалт поднялся неимоверный. Мишка аж голову в плечи вжал, а дядя Гиляй только головой завертел по сторонам, ловя сценки.

Всё сразу заобсуждали! Разом! И как это принято у молдаванских жидов, каждый имел свою, единственно верную точку зрения, которую требовалось донести до собеседника путём переора.

Мишке под нос стали пхать разное на попробовать, и у него, непривычного к такому обращению, ажно глаза вылазить начали.

- Нет, ты попробуй и скажи мине – тётя Роза, вот настоящий форшмак! Не то што у старой прошмандовки Файги! – и суёт в самое лицо этот самый форшмак!

- Ты куда ему в самое лицо! Пусть мальчик поесть сперва нормально, шакшука, а потом уже будешь со своими обидами на Файгу с ребёнком делиться!

И это полминуты не прошло!

- Ша! – я к Мишке шагнул, отодвинул тёток, и сам ему наложил разного, - успеет ещё попробовать и оценить, кто тут прошмандовка, и у кого лучший форшмак и самая вкусная хала! Человек из России приехал, и непривычен к одесскому, дайте ему подышать и отойти!

И опять у меня, будто сам собой, идиш вылез! Я ж не зря немецкий учу, да и Львом Лазаревичем тоже. Мишка на меня глазами только луп-луп!

Поворотился я к нему, и только руками развёл.

- Не я такой, жизнь такая!

Ели-пили, веселились, и дядя Гиляй как бы не больше всех. Но с нотками. Не пойму чего, но такое што-то, што есть. Ну… о том потом думать буду, а пока – праздник!

Настроение-то ого! Сразу несколько всего совпало. Проблемы с опекой хотя бы. И Фира, да… А ещё сама Одесса, солёный запах моря, долгожданный отдых от напряжённой учёбы, и предвкушение самостоятельности.

Настоящей! Штоб не таясь, как Егор Панкратов, а не Шломо. Оказывается, давило! Вроде и легко казалось, ан нет! Разница, значица.

Мы перекусили слегка, и больше разговариваем. Рахиль, подружка Фирина, до Саньки застеснялась. Хорошая она деваха, это да. Но носата!

« - Рубильник в виде паяльника» - выдало подсознание, тут же замолкнув.

Другие до Мишки. Писано было, што он подмастерье портновский, так тётки здешние его ажно щупать начали. Тринадцать годков парню, а он уже! Это же не просто так, а профессия. Уже! И в глазах у них планы, Эти… матримониальные. Ишь, хищницы! Не то што простодырая тётя Песя!

Потом подарки московские. Тёте Песя с Фирой все превсе наши открытки с рисунками. Про Хвост Трубой и мои, дурацкие, да все с автографами. Коллекция!

Другим знакомцам тоже всякое, но поскромней. А то уж больно много у меня знакомцев в Одессе! Каждому по чуть, и уже ого! Целый чемодан таких сувениров бумажных приволокли. Носильщик ажно с кряканьем на тележку грузил.

А штобы просто в руках, так наверное, только опекун и может. Ну и борцы цирковые.

Потом я на гитаре. Агитировал Саньку за скрипочку, но тот застеснялся – нет ещё особых успехов. А по мне, так и зря! Насмотрелся на Молдаванке на здешних, тут и не таким пиликаньем гордятся!

Про «Дерибасовскую» потом с Санькой представляли, про «Жидовское казачество». Орали! Всей Молдаванкой, вот ей-ей! Только птицы небо – фыр-р! И коты меховыми шариками по подворотням.

Попозжей, ближе к тёмнышку, угомонились мал-мала с весельем. Взрослые, особенно если мужчины, пьяненькие все! Местные ж не бездельники, а в основном ровно наоборот. Ну и тово… догонялись, кто с работы приходил. На голодный желудок-то што ж не догнаться-то? Особенно если невтерпёж сесть сперва, да поесть нормально.

Все ж ого! Орлы! Только жёны потом растаскивают по домам. Один в один как наша мастеровщина на нечаянном празднике гулеванит, только антураж иной.

Дядя Гиляй пейсаховки этой столько хлопнул, што и посчитать боюсь, потому как и не верится. Могуч человечище! Каждый норовит с ним выпить, а тот и не отказывает, только морда лица краснеет. И слушает, да. А те и рады! Уши свободные!

Ну а мы, кто помладше, отдельно. Отсели на веранду второго этажа, у Хейфицевых комнат, ну и о своём. Я о Москве, о неприятностях. Ёся кивал задумчиво, а Лёвка так рассочувствовался, што носом шмыгать начал.

- Чудак человек! – и кулаком его в бок слегка, - Всё обошлось!

- Всё хорошо, шо хорошо кончается, пробасил вконец заматеревший Самуил… или Товия? Они за эти месяцы так замужичали и поменялись, што ой! Можно уже и со взрослыми сидеть, но они по рюмочке выпили, вроде как што со всеми, на равных. А потом и к нам! Потому што компания.

- Как представлю, шо вдруг и не обошлось бы, - завздыхал Лёвка, - так оно и само!

О всяком потом говорили, вразнобой немножечко, но совсем чутка. Я за прошлый год приучил мал-мала! Не нравится мне здешний обычай, с переорыванием друг дружкиным.

- … Левитан…

- Шо!? – недоверчиво переспросил Ёсик, - Ты хочешь сказать, што знаешь самого?

И руками этак помывает, потому как слов подобрать не может.

- Ну да, - дружок мой ажно растерялся, - я ж хоть и вольнослушателем, но в Училище живописи, а он там преподаёт.

- И шо… вот так просто? – у Ёси сделались глаза.

- Ну да, - дёрнул плечом Санька, - и што таково? У Владимира Алексеевича интересный люд собирается, Исаак Ильич тоже бывает. Коты мои, опять же, понравились… Зовёт к себе в класс. Вот, думаю.

- Думаешь?! – Ёсик выпучился ещё сильней, отчего Мишка отчётливо хмыкнул. Он пока помалкивает, всё больше наблюдает.

- Ну… да, - застеснялся Санька, - меня не только он, вот… Говорят, талант…

… и вконец засмущался, замолк.

А до меня только сейчас дошло, как много сделал для нас Владимир Алексеевич. Саньку в Училище, мне в прогимназию помог, клуб Гимнастический. Знакомства, опять же!

Имена-то какие, божечки! Станиславский, Левитан, Серов, Маковский… а я с ними, как так и надо. А скажи кому, что сам Чехов написал с меня рассказ «Нахалёнок», так и вообще…

- Что задумался-то? – поинтересовался негромко Мишка, навалившись на плечо.

- Слишком всё хорошо! - стучу торопливо по доскам пола и сплёвываю трижды через левой плечо, - Нивроку!

Вторая глава

Снилось такое, што и вспоминать не хочется. Дикие звери с терзаниями, страшное всякое из другого. Даже просыпался с перепуга несколько раз! Сердце бух-бух-бух, весь в поту, куда-то отпрыгивать вот прям щас, и бежать срочно требуется. Сижу на постели, и вокруг диким глазом озираюсь. Выискиваю, куда бечь, значица.

А это всего лишь дядя Гиляй в гостиной храпит, ети его! Я в зоопарке такого рыка устрашающего не слыхал, да и на Хитровке может пару раз всего, а уж там так бывало, што и ого! Вот и опекун мой расстарался на «ого!»

С устатку после дальней дороге, да накушался не в меру, вот и выдал концерт. Симфонический, ети! Такие себе рулады да присвисты молодецкие, што и не каждый цыганский хор выдать сумеет.

Да и сам я тоже – усталый, да взбудораженный, да обстановка другая. Вот и дёргался. Так бы просто – ворохнулся, проснулся, поморщился от рыка громоподобного, да и на другой бок.

Сев на кровати, Мишка мотнул головой в сторону гостиной, отделённой от нас плохо пригнанной щелястой дверью.

- Аки лев рыкающий!

Угукнул сонно в ответ, а самого назад тянет, в постель. Не выспался! И спать уже никак, потому как планы. Владимир Алексеевич всего на три дня с нами, а успеть хочется многое.

Умывался пока, в зеркало глядеть боялся – морда лица такая помятая, будто вчера вместе со взрослыми пил, да вровень. Круги под глазами, и чуть не складочки морщинистые. У дружков не лучше, такие же старички малолетние, кокаином да спиртом сызмала потрёпанные.

Только тронул за плечо дядю Гиляя, а он раз! И глаза открытые, настороженные, бодрые. Только што красные, как у вурдалака. Да перегар такой, что тошнотик к горлу подкатил. Ф-фу!

- Ох-х, - легко сев на диване, опекун потёр лицо, и встал, морщась при каждом движении. Выпив патентованные порошки, отживел мал-мала. Не упырь столетний, а свеженький такой покойник. Пока он возился в начинающемся рассвете, под шум просыпающегося двора, тётя Песя уже у двери стучится.

- Вы таки уже, или немножечко стесняетесь и мне таки подождать?

- Отстеснялись, - отозвался Санька, - заходите!

Поперёд тёти Песи зашёл запах. Такой, што прям ах и ох! Рыбным бульоном пахнуло крепченным, да с травками. Потом уже кастрюля, а за ней и тётя Песя вплыла лебёдушкой.

- Первое средство от похмелья, - объявила она, - или может…?

- Никаких или, - мотнул головой опекун, и тётя Песя будто даже удивилась приятно, и самую немножечко загордилась. Вроде как другого чего ожидала, но надеялась на как раз такое.

- Вам тоже не повредит, - она разлила бульон по чашкам, - самое то, штоб животы проснуть. А нормальный завтрак я чуть попозже сделаю.

- Часикам к… - дядя Гиляй откинул крышку часов, - к восьми?

Наша почти хозяйка только кивнула этак снисходительно, да и вышла, вся важная такая и добродетельная. Вроде как сама и не пила вчера! Вот умеют бабы, а?!

- Ну, чижики? – после бульона опекун отживел окончательно, только запах и глаза полопавшиеся выдают за вчерашнее, - есть планы перед завтраком?

Мы с Санькой переглянулись так, и не сговариваясь:

- На море!

Со двора выходили вчетвером, да плюс Фира, а потом как обычно – парад алле как есть! Не то штобы каждой твари, то Мендель-то куда?!

Я по пути вроде как экскурсию наскоро, чисто для понимания.

- Во-он там! – разговариваю наполовину руками, - Дворами, а потом у левого дома, где кривая акация, спросить до Запорожской. Бордели там. Мариванны и Ёси, да и другие тоже. Для разной публики, не так штобы и конкурируют.

- Знаток! – хмыкнул весело Владимир Алексеевич, поддразнивая по своей вечной привычке. А я плохо поддразниваюсь, отчего опекуна только раззадоривает. Уж такой он!

« - Детство в попе!»

Ну… я непроизвольно глянул на афедрон опекуна… да! Детства там много!

- Вон, кстати, - дёргаю подбородком на приземистый дом, начисто почти утопленный в цветущей пахучей зелени, - по тому же профилю, но на дому принимают. Мать и две дочки живут, ну и тово, захаживает народ. Такие себе, широко профиля. Приласкать, со сбытом краденного помогут, да и всякое другое, по обстоятельствам.

Так и шли, с интересом, здороваясь со встреченным народом, спешащим на работу или на рынок.

Берег после весенних штормов нечист, весь завален водорослями и древесным сором. Потом потихонечку разберётся волнами и жителями. Ну а где пляжи, там и уже!

- Духовито! – только и сказал Пономарёнок, недовольно потянув носом. Я отмолчался, потому как ну што тут скажешь? Уверять, што это всё пока, а потом ого и понравится? Так это самому увидеть надо. И прочувствовать.

Прошлись вдоль берега, нашли местечко почище, ну и со скалами, штоб девочки направо, мальчики налево. Одёжка в воздух только – раз! И опасть не успела на камни, как мы с Чижом уже там! Плещемся, ну чисто тюлени цирковые.

Дядя Гиляй – ух! И волны от его ныряния чуть не штормовые, нас ажно качнуло. Поплыл саженками, привычно так. Только пятки желтоватые иногда взмётываются над волнами, да голова виднеется, и фырканье китовье слышится.

Мишка заосторожничал, потому как волны, да на каменистом береге. Вроде и ничего такого, а с ног сбивает.

Вода ещё холодная, но и не так, штобы очень. Ну, как в Москве в начале лета примерно. Не занежишься, но поплескаться в своё удовольствие – вполне!

А Фира чего-то застеснялась, да не нас больше, а скорее опекуна моего. Так с Рахилью и плескалась, за скалой. И шу-шу-шу оттудова, а потом смех! Ну да бабы, чего уж.

Вернулись, наскоро ополоснулись после солёной воды. Местные-то ничего, привычные. Многие так даже и умываются морской водой, за нехваткой нормальной. А мы по прошлому году помним, как кожа от соли чесалась. Потом, знамо дело привыкаешь, но не вдруг и не сразу.

Завтракали у тёти Песи, и для разнообразия – не слишком запашисто. Я было удивился сперва за чеснок и такое всё, а потом только сообразил – нам же визитировать предстоит!

- Сперва в «Одесские новости» заглянем, - давал расклад Владимир Алексеевич, обстоятельно насыщаясь, - есть у меня там приятели. А там уже видно будет – им, местным, виднее.

- Я, может, по хозяйству помогу? – решил отстраниться Мишка.

- С чего бы? – удивился опекун.

- Я же не ваш, - засмущался Пономарёнок,  - а так, просто…

- Глупости! – дядя Гиляй настроен решительно, - Я тебя не в высшее общество ввожу! Да и ты не босяк с улицы, а человек уважаемой профессии, что ж тут такого? И не спорь!

- Владимир Алексеевич? – удивился какой-то молодой человек на подходе к редакции, - Вы к нам!? Я должен это видеть своими глазами, а не через чужие пересказы!

И с опозданием:

- Здравствуйте!

- Здравствуй, Миша, - опекун протянул руку, - рад тебя видеть. Как в газете? Всё по прежнему?

- Если вы говорите за наш привычный хаос, царствующий над порядком, то да, - засмеялся Миша, - а эти молодые люди за вашей спиной?

Представили и нас, вполне по взрослому, без всяких там детскостей.

Швейцар на входе заулыбался в бороду, и нарочито отвернулся, пропуская нас. В холле шумно беседовали двое, и дядя Гиля, сделав страшное лицо и приложив палец к губам, начал подкрадываться.

- Попался! – страшно прорычал он, обхватив одного из спорщиков сзади и подымая в воздух, - Коварный соблазнитель чужих жён!

Схваченный заверещал зайцем и принялся лягаться, впадая в панику. От позора мокрых штанов его остановила только реакция окружающих – хохот заместо бросания на помощь.

- Гиляй? – неуверенно сказал подвешенный, тут же поставленный назад, - Ну кто ж ещё, а?! Здорово, чортушко буйный!

Пообнимались, посмеялись, и как-то само собой – раз! И толпа в холле. А наверх орёт кто-то:

- Гиляй приехал! Владимир Алексеевич!

Загудело! Такой себе праздник с хи-хи и воспоминаниями. Вниз сперва все, потом той же толпой вверх. Гомон, рукопожатия, нас представляют, визитки десятками раздаём и получаем. И всё так – шумно, напористо, очень по репортёрски. Вопросы, вопросы… обрывки историй старых, и снова – раз! Тоже самое, но под другим углом спрашивают.

С подковырками и без оных, но непременно рвано всё, кусками. Друг дружку то перебивают, то сыграно так – командой.

О жизни вообще и с дядей Гиляем в частности. О творческих планах – ну да это больше Саньке, хотя и у меня спрашивали.

Я уж на што привык самую множечко, а Мишке каково? Ажно глаза закатываться начали предобморочно – от передозировки впечатлений, значица. Я его за себя задвинул, и огонь на себя!

- … почему именно на Молдаванке? – интересуется пожилой… хотя какой пожилой? Ровесник дяди Гиляя, но таки да! Пожилой! Он, а не дядя Гиляй. Тот ещё ого-го, а не отдышка и ожирение!

- А почему бы и не да? – парирую я, обмениваясь визитками с редактором и ведя с ним параллельную беседу, всё больше мимикой и руками.

- Странно просто, - жмёт тот рыхлыми плечами, можно снять квартиру и в более приличном месте.

- А оно  мне надо? Приличное? Я по лету хочу босяком иногда побыть, а не приличным молодым человеком, потеющим в жарком костюме. Полуприличного хватит!

Смеётся…

Из «Одесских новостей» в «Одесский листок» перекочевали, потом в «Вечернюю почту». Репортёры из других газет, попроще. И разговоры, разговоры!

В один фон все и всё слилося, а закончилось когда, то и – батюшки! Время за полдень далеко перевалило! Куда несколько часов делось?

- У вас всегда так? – вяло поинтересовался Пономарёнок, привалившись к стене здания и обмахиваясь кепкой.

- С ним, - киваю на опекуна, - да! Такой себе человек-цирк в одном лице.

Смеётся…

Устали так, што Мишке даже и всё равно, што обедать в ресторан зашли. Ноги передвигаются, а мозги уже всё, цементом залило после такого общения. Мне тяжко, а каково ему?!

Зато и ого! За полдня чуть не со всеми репортёрами Одесскими познакомились, и… я ковыряюсь в памяти и спрашиваю неуверенно:

- Я што, на работу подрядился?

Владимир Алексеевич засмеялся до слёз.

- Карикатуры «Одесским новостям», и фельетоны «Одесскому листку» обязался.

- Я?! Фельетоны?! – опекун кивает, улыбаясь в усы. Бум! Моя голова упала на сложенные руки.

- А со стороны бойко всё, - неуверенно сказал Санька, пока Владимир Алексеевич делал официанту заказ, - такой весь дельный-додельный!

- По возможности, - успокоил меня дядя Гиляй.

- Ну и то… Ничего ведь не помню!

А опекун уже привстал и машет кому-то…

- Сергей! Уточкин!

* * *

Фира с утра задумчива и немножечко меланхолична.

- Мне таки показалось, или Владимир Алексеевич не в большом восторге от меня и нас вместе? – осведомилась она у матери, отложив наконец книжку в сторону.

- Мине показалось, шо тебе не показалось, - в тон ответила мать, не прерывая готовку.

- Он таки антисемит или просто так?

- Он? – Песса Израилевна задумалась, - Не думаю, шо да, но и не могу сказать за нет. Друзья среди наших есть, но с нами скопом не так штобы и дружит.

- В таком случае почему бы и не да? – в глазах девочки набухли слёзы, - я ведь красивая! И умная!

- Ох, доча… - Песса Израилевна тяжело склонила голову, - если б всё было так просто! Не думаю, шо он имеет конкретное за тебя, но ты сложности видишь? Или так думаешь, шо как по васильковому полю, всё красиво и просто?

- Церковь?

- Она! А ещё общество. И наши здесь ничуть и нигде не лучше. Лучше быть пусть несчастной, но еврейкой, чем счастливой, но просто. Так они считают!

- Кому лучше?

- Хм… - пожатие плечами и задумчивость, - кому-то не нам, доча!

- Вот! – маленькая ладошка легла на переплёт, глаза сощурены, - Потому я буду просто! Просто счастливой, без оглядки на других!

Третья глава

Провожать Владимира Алексеевича на вокзал приехали только самые близкие из одесских знакомцев – человек тридцать, может чуть больше. Такой себе цыганский табор, только што без «ай-на-нэ!»

Шум, гам, обнимания, рукопожатия по десятому разу, передавание приветов общим знакомым и гостинцев - наперебой. Южане!

А чемоданов, баулов! Рыба вяленая и копчёная, с запахами на весь вокзал, какое-то вино и наливки, сувениры – лично сделанные, или притащенные Бог знает откуда, стопки газет для передать другим, брошюрки разного рода, подписанные авторами книги, засахаренные фрукты и чорт знает, что ещё!

Дело уже к послеобеду, поэтому многие тяпнутые, да по летнему времени. Не так штобы и сильно, но и не так штобы слабо. В плепорцию. Морды весёлые, красные, руками как те мельницы ветряные при урагане махают.

Гудок, и началось! Чисто муравейник разворошенный. Выскакивают, заскакивают, снова выскакивают. Южане! Даже те, которые с северу. Одесситами быстро становятся! Ну или совсем нет, и до свидания.

Напоследок дядя Гиляй с Костой пообнимался, с Сергеем Уточкиным, с  другими всякими, и до того увлёкся прощанием, што догонять пришлось, с впрыгиванием на подножку. И шляпой оттудова машет! Свесился, морда лица грустно-радостная, красная от обгара солнечного, да дегустирования наливок и вин.

Пять дней вместо трёх пробыл, а уж событий за это время! Даже для дяди Гиляя еле-еле впроворот.

- Ф-фу! – вырвалося у меня, когда последние вагоны состава захвостатились в неразличимой дали. Странное такое чувство: сожаление впополам с облегчением. И ярко так!

Вроде как и жаль, што опекун уехал, потому как люблю его и ценю за преогроменную помощь. Уж с каким количеством народа он нас познакомил, и подсчитать не берусь! Одних визиток у меня за сотню, и это ведь не последние люди!

Не так штобы из канцелярии градоначальника, но и чиновники есть, да притом из немалых. А репортёрской братии, адвокатов, общественных деятелей, профессуры университетской… ого-го и ещё чуть-чуть!

Ну и я в ответ расстарался. Коста тот же… Они сперва чуть не принюхивались друг к дружке, как псы перед драчкой, а потом и ничего! Какие-то тайны совместные, вылазка ночная – не иначе как по контрабандистской части экскурсировали. И всё, не разлей вода!

Быстро как-то и крепко, даже для дяди Гиляя необычно. Хотя с другой стороны, почему бы и не да? Одного характера люди, да и масштаб вполне себе сравним.

С другими моими знакомцами по-всякому. Ёся, тот в восторге от знакомства и визитки, а сам Владимир Алексеевич, сдаётся мне, немножечко наборот. Ну да Ёся такой человек, своеобразный. Слишком уж купи-продай характерный, жидовский, што для широкой натуры опекуна как-то не слишком интересно, и немножечко претит.

Жаль, што уехал, но вот ей-ей, облегчения как бы не больше! Как-то его много было, и везде. Вроде как даже солнце заслонял и дышать немножечко тяжко.

Стыдно, да… но себе-то чего врать?! Облегчения, пожалуй, побольше. Я в Одессе привык быть сам по себе, хотя и большое ему спасибо за знакомства и поддержку. Но самому – просторней! И отвыкать не хочу от самостоятельности.

Проводились, и рассасываться начали. Мы отказались от предложения доехать до города на извозчике, и пешком пошли, в охотку-то. Денёк хороший такой, што просто ой!

Тёплышко с ветерком, но не жарко. И запах! Акация цветёт так, што ажно голову кружит, опьяняя. Куда там вину! Вот так идёшь по широким бульварам, и запах! И нотка солёная от моря, от камней нагретых. Надышаться невозможно. Дышишь, и дышишь, и вкусно до того, што будто и не запахи акациевые, а счастье само в воздухе разлито.

Кажется, будто вся Одесса и есть та самая акация, и ничего на свете больше и нету. Только запах головокружительный, да улыбки вокруг, и говорок южнорусский, быстрый.

Все вокруг улыбаются, даже и вечно насупленные городовые с багровыми шеями, передавленными тугими воротниками. Вот не хотят даже, а просто – само!

Даже лошади пахнут не потом едким, а теми самыми акациями. И лепестки опавшие на потных их шеях. Даже и копыта подкованные по булыжникам музыкально этак выстукивают, будто не рысцой усталой бегут, а фламенко танцуют.

Цок-цок-цок! Кастаньеты металлические по камням. И говорок напевный, одесский, мелодией вплетается в этот танец.

Счастье!

Разговорились о всяком разном, да не чинно пошли, а вразнобой, да чуть не спиной вперёд. Хохочем! И чувство такое, што таки да! Сильно потом этот день будет одним из самых счастливых! А пока просто – живём. Здесь и сейчас!

- Осто…

- Ой!

- Прошу прощения, милая барышня, - повинился я у зацепленной, шедшей с подружками. Моих примерно лет девицы, такой себе симпатичный южнорусский типаж, - даже и не знаю, как виноватиться перед вами!

- Ничего страшного! – улыбается хорошо так – искренне, а не потому, што так и надо по этикету, - В такой хороший день воздух пьянит сильнее вина!

« - Понимает!» - мелькнуло в голове, и я только поклонился молча, да назад скользнул, шляпой этак перед собой поведя.

Зафыркали мал-мала моему шутовству, захихикали, да и разошлись. А Фира засопела грозно так, но молчит.

- И шо это такое?! – да взгляды грозные забросала. Негромко, но вполне себе весомо спросила. Я даже остановился, только в сторонку сошёл, и на неё – глаза в глаза.

- Фира, - говорю, - сердце моё! Ревновать ты будешь замужем, но если таки да, то может быть и не за мной!

Вздохнула та несколько раз прерывисто, будто перед рёвом. У меня ажно сердце! Но надо. Воспитываю, значица. Если уже сейчас вот так вот, то што там будет дальше?! Она конечно и да, но не через ломание моего мужчинства!

* * *

- Мама! – девочка влетела в кухню, воткнувшись головой в спину, и сходу обхватив мать руками. От неожиданности Песса Израилевна чуть не смахнула кастрюлю с печки, - Егорка сказал таки да за нашу будущую свадьбу!

И глаза вверх, сияющие, на поворотившуюся матушку.

- Не так штобы и да как да, но да как планы на будущее! Я заревновала к другой, а он такой – ша! Ревновать будешь сильно замужем, но и тогда не нужно! Мама, он меня любит!

Обхватив так и не отлепившуюся дочь, Песса Израилевна села на подвернувшийся табурет, борясь с неожиданным желанием перекреститься. Вот откуда бы, а?!

* * *

Планов на лето у меня громадьё, но пока отдыхаю. Солнце, море, южнорусская кухня и безделье. Знаю уже, што без дел быстро надоест, но пока – после предэкзаменационного марафона и безостановочного визитирования по Одессе с дядей Гиляем, вполне себе и да. Нега томная.

Главное – Мишка. Временами тот ещё баран-баранистый, не лучше Владимира Алексеевича. Если решит, што вопрос принципиальный, то и упрётся! Так и будет хромать, да глазами тоскливыми смотреть на бегающих ровесников.

Пощурившись от солнца, я надвинул кепку на глаза, но коварный план по заманиванию Мишки к докторам не думался на солнечном свету.

- Тётя Песя! – окликнул я её со двора, не снимая с колен пригревшегося полосатого кота тёти Хаи Кац.

- Да, золотко! – выглянула та с каким-то шитьём в руках.

- Вы прошлогодний полуподвал никому не сдавали?

- Нет пока! – и толика лёгкого сожаления в голосе.

- Ключ киньте!

Почти тут же вниз полетела связка ключей.

- Мине таки самую множечко интересно, зачем оно тебе?

- Лелеять коварные планы, - отвечаю вполне себе честно, - для этого нужен таинственный полумрак и зловещие тени.

Сверху сделались большие глаза, а любопытно выглядывающая тётя Хая хохотнула.

- Творческая личность!

- Но не шлемазл! – вскинулась чему-то тётя Песя.

- Та я в хорошем смысле!

- Тогда да, - согласилась успокоено наша почти хозяйка.

Завалившись на доски топчана с невыпущенным из рук тарахтевшим котом, начал думать за Пономарёнка.

Мишка сам себе нашёл работу по специальности. Не так штобы и совсем да, да и не так, штобы и нужно. Для собственного самоуважении и завоевание позиций на Молдаванке через профессиональное мастерство.

Через тётю Хаю, которая Рубин, взяли в одном из соседских дворов швейную машинку в аренду. Такое себе приданное, хранящееся у лупоглазой Двойры до свадьбы, без особого толка. Вроде как и есть приданное, и вроде как даже и шить умеет, но именно што вроде.

Расплачиваться подрядился обучением великовозрастной девахи, сильно засидевшейся и уже мал-мала подвядшей, со всем своим тщательно лелеемым и никому не нужным девством. Ну и деньги пополам.

Сложная схема, да и с временной регистрацией в одесской управе, как ремесленника, проблемы обещаются не самые простые. Или таки нет, и обойдутся без них?

Мишка забаранился, и всё через сам! Попросил народ приглядывать за ним, штобы если вдруг што, то и сразу мне, а не через потом, но нервенно.

И как с ним, упёртым таким, о ни разу не дешёвом лечении? Если просто отдыхать, и то нахлебничество сам себе выдумал!

- Мендель! – ввинтился в мои уши крик, - иди домой!

- Зачем? – отозвался ломающийся юношеский басок, - Я таки устал или шо?

- Ты хотишь кушать!

- Я?! Вам виднее, мама! Иду!

Зевнув, снял осторожно кота, пропотевшего мою рубаху, и потёр глаза. Заснул, н-да… Впрочем, ничего страшного. Дни с дядей Гиляем такими насыщенными были, што наверное, ещё дня три отсыпаться да очухиваться будем.

- Ну што, взлелеял? – оторвавшись от картины, иронически поинтересовался Санька, когда я поднялся наверх.

- Заснул, - признался я честно, - не взлелеялось!

Хмыканье…

- Зато я придумал насчёт полуподвала! Мастерскую хочу, слесарную.

- Зачем?!

- На надом! – отдразнился я, - Просто, ну… тянет иногда руками што-то такое… Хобби. Не сапожничанье! Такое, посерьёзней што.

- Бомбу собрать, - кивнул тот со смешинками. Фыркаю в ответ, но останавливаюсь…

- А знаешь… - в голове всплыл вполне себе рецепт – из тех, которые на коленке. И ингредиенты вполне себе доступные!

- Забудь! – Санька зашагнул ко мне, схватив за грудки, - Сколько глаз вокруг! Ты сейчас как под микроскопом! И вообще!

- Да я понимаю…

- Понимает он… - пальцы на рубахе разжались, разгладив ткань, - точно?

- Да сам же… про глаза! Да и так… зачем?!

Я надулся было – за кого меня принимают! Хм… да в общем-то и верно принимают! Но мастерская всё равно будет. Хобби!

Проверить хочется всякое, из снов и читанного. Теорию в практику перевести. В прошлой жизни, если верить снам, я был таким себе мастеровитым. И очень, очень любопытно проверить некоторые вещи!

Сдаётся мне, што не всё из них уже изобрели. Не так штобы даже и славы с деньгами хочется, а скорее – цепочку технологическую размотать. Смогу, не смогу… шарады!

- Егор! – Фира замахала конвертом ещё со двора, взлетая по деревянной лестнице, - Письмо! Из канцелярии градоначальника!

- Ну-ка…

Вскрывал я его, признаться, не без лёгкого трепета, подозревая всякое нехорошее. Градоначальник, ишь! Небось хорошее не станут!

- А…

- Серьёзное што? – забеспокоился Санька.

- Ну… так! Информируют нас, к какой именно церкви мы с тобой, - выделяю голосом, - прикреплены.

- А… - Чиж скучнеет, тема для него болезненная и опасливая, всякое напоминание – как соль на рану.

- Я же говорил, - мои руки начали сминать письмо, остановившись в последний момент, - те же чиновники! Из канцелярии, ишь!

Четвёртая глава

С паяльной лампой устроился прямо во дворе, широко раскинувшись под деревом со всем оборудованием. Лампа гудит, латка на оловянном припое уверенно ложится на жестяной таз.

- Получите, распишитесь, - утерев выступивший от жара пот, не без самодовольства вручаю починенное заулыбавшейся рыхлой тётке, поспешившей удалиться.

Работаю не за деньги, а за бартер и отношение через тётю Песю. Ей видней, што и как с кого брать – услугами там, деньгами, или свои долги закрывать таким образом. А я так… хобби!

В своё удовольствие работаю, когда время и охотка. В прошлом годе сапожничал мала-мала, в этом вот, слесарничаю. Вполне себе удовольствие!

Даже мыслишки возникают иногда насчёт всерьёз поработать. Устроиться на лето в мастерские при порту, а?! Запах металла, станки, настоящая работа. Только время, время! Там же не в охотку надо, а от и до, а это, сильно подозреваю, большая таки разница!

С полуподвалом так вышло, што и неудобно немножечко. Я было заикнулся об аренде, так тётя Песя ажно руками на меня кышнула. Дескать, какая аренда! Так бери!

Вот же простодырая, а? А ещё жидовка! Говорят… всякое о них говорят! Иногда даже и правду, даже если и нехорошо совсем. А они разные. Небогатая ведь, совсем не. А вот так!

Ну я тогда и придумал, штоб через неё работать. Хитрый план, значица! Какая-никакая, а копеечка с услугами к её рукам прилипнет. Может даже и не меньше выйдет.

Да пусть даже и с запасом! Я што-то размахнулся, и ка-ак закупился! Инструментов и книг технических через немецкую колонию закупил чуть не на триста рублей. И это контрабандой, без пошлин!

Инструмент, а особенно литература техническая, у них качественная, а уж цены… мёд и мёд! Если без пошлин. В разы!

Немецкий тяжеловато разбираю, технический-то, но ничего, заодно и подтяну. А то как посмотрел разницу между ценами, так и сразу – большим поклонником всего германского стал!

Инструмент если, так чуть не в два раза некоторый, а книги и того больше. А?! Я, канешно, патриот и всё такое, но и не так, штобы карманы купеческие своими деньгами набивать! Напрямую если, работяге, то и на! Не жалко. А купчине или заводчику, который их в «Яре» спустит? Сапогами по блюдам фарфоровым для куражу?

Мишка спустился. Постоял, нависая, похмыкал, присел на корты, и лампу паяльную в руки. Потушенную. Вижу, што прям распирает, как попробовать хочется, и было заважничал. Сейчас, думаю… а потом сам себе укорот дал, с важничаньем этим.

- Хочешь попробовать?

- Хм, - и хочется, но стесняется вот так сразу, ажно уши заалели, - а давай!

Вроде как бы и нехотя, а у самого голос петуха пустил. Объяснил ему, как зачищать металл, как нагревать, как припой класть. Показал. Ну и обрезки жестяные, каких не жалко, на опыты.

Пусть! Полезно мужчине такое, даже если и не как ремесло, а просто для понимания.

Мишка застарался. Сидит, кончик языка набок, сощуренный весь. Я в книжечки, ну и  так, контролирую вполглаза. Другим вполглаза за двором.

Менделева мать прошла, бёдрами туды-сюды. Такая себе корма, што почти што и каравелла! Грузовая. Устаревшей конструкции судно.

Фирка с вёдрами за водой. Известное дело, бабье! Мужику даже и невместно в таком разе помогать. Если только как намерения ухажёрские обозначить, ну или там беременная, да вот прям на сносях.

Есть бабьи дела, есть мужские, и упаси боже! Баба если забор поправлять берётся, то это ейному мужику позор вечный! А если своего нет, так соседям большущий такой укор.

Ну и наоборот. Мужику к печке и соваться нельзя! Потому как хозяйке его стыдобища превеликая. Иные даже и на стол сами не собирают, если вдруг што. Сидят, ждут. Даже и голодные! Правда, потом могут и того. Аргументировать за ожидание.

Раз так прошла, два, а у меня в голове мысли стали складываться. Про погоду почему-то. Это сейчас в Одессе мёд и мёд, а по зиме? Такое себе по рассказам твориться, што просто ой!

Как поздняя осень в Москве, только сильно хужей. Сырей, ветристей, противней. И так месяцев чуть не пять! Жуть-жуткая, как по мне. Как представил! И Фира по такой гадости, с вёдрами.

Внутри такое што-то заворочалось, што и понял – не хочу! Штоб Фира с вёдрами.

Сорвался с места, да и в мастерскую, книжками шелестеть. Где, где… а, вот! «Водопровод своими руками», и ничего так, вполне рабочая схема! В смысле, справлюсь.

Бачок, медные трубы, помпа… или моторчик? Моторчик как основной, а помпа – как резервный? Чуть усложняется, но не критично.

- Я в немецкую колонию собрался, - докладываю Мишке, - Са-ань! Я до немцев, айда с нами! Фи-ир!

- Сейчас! – донеслось звонкое, - переоденусь только на выход!

- И зачем? – ступорнулся Чиж уже на выходе со двора.

- Трубы нужны.

- Зачем?! – уже хором. Я ажно остановился, да взглядом так… а потом вспомнил, што таки да, они пока и не в курсе.

- Водопровод делать буду.

Глаза…

От немцев вернулся два часа спустя, задумчивый и с футбольными мячами. Чертёж, н-да… Всё верно, прикинуть сперва надобно, што и как.

Немчики свои услуги предлагали, но я заупрямился. Тут такое дело, што не просто людей нанять, а самому! Своими руками и умом. Интересно!

А мячи так, по случаю. Увидел в магазине, да и сразу – дай! Обстучал на ноге, и так здорово вышло! Из прошлой ещё жизни привет, да и из этой – танцор всё-таки не из последних, координация и всё такое.

У Саньки тоже неплохо вышло, а у Мишки – ожидаемо плохо, из-за ноги.

Он, канешно, вид сделал взрослый и равнодушный к забавкам, но я ж вижу, как зацепило! Эге, думаю, вот тебе и аргумент дополнительный! Для докторов.

Ну и скупил все мячи, которые были, все четыре. Не так штобы и сильно в охотку, хотя и не без этого, а больше для маяченья перед глазами. Аргумент.

Вернулись когда, Мишка почти сразу наверх поднялся, работать вроде как. И тоска внутри глаз, такая себе, почти што привычная, въевшаяся. У меня ажно по сердцу резануло, но нет!

Бумкать начал о стену сарая, потом с Санькой перекидываться. Народу сразу! Интересно потому што, забава новая.

Да и день к вечеру клонится, народ моего возраста весь почти по домам – кто из школ вернулся, а кто и с работы успел. Совпало так, не специально коварился.

- Мальчики! – высунулась тётя Хая Кац со страдальческим лицом и дёргающимся глазом, - Шли бы с забавками своими на чьи-то другие нервы, а не мои персонально!

Ну мы и пошли. А што? Совесть же!

Мишка остался, Фира с ним. Она такая, интересуется. Ум у неё практический больше. Науками занимается добросовестно, и очень даже с успехом, но вот ни разу не Надя! Не глупее, просто интересу меньше.

Зато если готовить што, шить, или вон – рисовать, так не оттащишь! По полдня крутится у нас – то за Санькой наблюдает, если он в гостиной рисует, то за Мишкой. Глазищами своими так уставится, и как заворожённая! Нравится. Учиться потихонечку.

И от Двойры как оберег, значица. Там дело такое, што девка напрочь перезрела, готова уже и к малолетке в штаны залезть, даром што там ещё толком и не работает ничего. Глаза с поволокой, вздыхает коровой стельной, любые штаны взглядами томными провожает. А тут вот, поблизости. Штаны. И в штанах.

А потом што? Скандал? Оно нам не надо! А Двойра, вот ей-ей, за ради замужества хоть перекрестится! Вижу так, по глазам с поволокою. Да-алеко зайти дело может, вплоть до Священного Синода проблемы.

Тем более, подмастерье портновский. Пусть даже и малолетка. Чем не жених?

А на пляжу! Фурор! Толпа чуть не в пятьдесят человек, да с мячами. Играть пытаются, значица. Такое себе зрелище, позорное, а им и ничего, нравится! Азарт!

Бегаю вокруг, правила втолковываю да драчки разнимаю. Хорошо ещё, к мячам брошюрку футбольную взял. Засомневается кто, сразу в нос тыкаю – читай!

В четыре мяча-то, ого! Шума больше, чем от всего Привоза, вот ей-ей! Играть никто не умеет, а вот орать, это да. Крикливый народец, с детства к переору привыкают.

- Офсайд! – дяденька какой-то судить взялся. Бегает вокруг в купальном костюме, лысиной потной сверкает, а уж азарта в глазах! Говорит, в Британии учился, и где-то как-то даже и участвовал. Давно.

Грубая игра, бестолковая. Ногами босыми то по мячу, то песку. Толкаются! Потные от жары, песок налипший на телах.

Бумц по мячу! Бумц по ноге соперника! Скандал, в морду лезут! А мне разнимать.

Я не выдержал, да и показал – обводочки, перепасовку с Санькой – как могли, а могли не очень. Я-то ладно, он откуда? А всё равно лучше прочих!

Понабивал на ноге, на голове. И рты открытые вокруг, а в глазах желание – не хуже штоб уметь.

Потом ещё дяденьки подошли, околофутбольные, помимо лысого. Те, кто где-то што-то видел, слышал, читал.

Старые уже, чуть не за двадцать, а туда же! Но один так и ничего, соображает. Англичанин какой-то, из торговцев. Мистер Скотт, который попросил звать его Эндрю, потому как уже знает за хи-хи на свою фамилию. Чисто на русском так! Только шепеляво, будто каша во рту.

Ну а я што? В сторонку, и действуйте! Нравится вам тренерско-судейское всякое, так и пожалуйста. Мне играть интересней.

- Сергей! – замахал я, завидев знакомого, - Уточкин!

Идёт! Издали ещё улыбается, руку протягивает. Костюмчик полосатый, не просох ещё после моря. Но – фигура! Не жердь с брюшком и не мячик полусдувшийся, как у всех почти на пляжу.

- Егор, - нараспев, а сам глазами на игроков, ажно прикипел.

- Ты как? – не выпускаю его руку, - Поможешь с организацией?

До тёмнышка почти што играли. На две команды аккурат и хватило молдаванских, если вместе с запасными на травмы и отдохнуть. Два других мяча по пляжу пошли, но што характерно – вернули! Публика!

Не в смысле што честные шибко, а просто – соображающие. Если мячей этих на всю Одессу четыре, то особо и не скрадёшь. Бы-ыстро такого крадуна вычислят! С втекающими и вытекающими последствиями.

Назад шли шумно, сплошной переор, да хохот. И вспоминают – кто как играл, да как хотел, да вот завтра!

А у меня свои мысли. Удачно получилось, это да! Сразу интерес и всё такое. Косту ещё подключить, можно будет тогда матчи «Молдаванка – Пересыпь» проводить.

Вроде и хорошо, а с досадой вперемешку. Как к Мишке подступиться, до сих пор не придумал!

А потом чуть не споткнулся. Ссадины у ребят, а у меня мысли от этих ссадин! Побрататься, значица. А?! На крови.

Санька мне лучший друг, но больше уже брат. И второй будет. Небось не откажется!

Семьи у староверов хоть и дружные, но Мишка наособицу немножечко. Отец то ли женился вопреки родительской воле, то ли ещё што. Отдельно немножечко, а через него и на Мишку перешло. Не бросили его по сиротству, но так, с прохладцей.

И вот чем дальше, тем больше мне это нравится. Даже не только потому, што доктора и лечение, а – брат! Ещё один. Здорово, а?!

Пятая глава

Пышнотелая русоволосая женщина в юбочном купальничке с оборочками и рюшами, томно извивается передо мной в медленном восточном танце. Старая совсем, чуть не двадцать пять, но в паху стеснение. Красивая!

Губы красные облизывает, и томно так смотрит, а потом - раз! И ноги по сторонам раскинуты, а сама уже на нарах лежит, ногами дрыгает. Хохочет!

И не купальник уже на ней, а ночнушка подранная, с плеча сползающая. Да между ног мелькает такое себе… кустистое. Невнятное.

Бланш внезапно под глазом, и грудь голая, с соском розовым. Встала, идёт ко мне походкой танцующей, наклоняется к губам, целует страстно. Лицо лижет, усами щекочет, а изо рта несвежей рыбой несёт.

- Мрау? – вопросительно поинтересовалась красотка, отодвинувшись чуть назад. А потом раз! И в губы лижет.

Проснулся, тяжело дыша, да скинул устроившегося на груди кота. Вот оно и началось, ети его в качель! Половое созревание!

Сны жаркие… а ещё кот этот! Усатая фемина, надо же! И рыбой несёт, н-да…

Понимаю, што уже всё, не усну. Да и зачем? Небо потихонечку розовеет, птицы просыпаются, коты вон территорию не поделили. Орут!

Двинутся на палец-другой, шерсть вздыбят, и ну орать! Шипение, урчание какое-то, и снова – мра-а-у! Пока помоями сверху не шуганули.

Тихохонько, штоб не разбудить друзей, у которых ещё полчаса-час на сны, прошлёпал в гостиную, и умылся, сгоняя остатки липкого сна. Двор уже просыпается, но не весь и не шумно. Справные хозяйки по холодку спешат за водой. Вон, тётя Песя прошла.

Вот же ж! Водопроводчик хренов! Как бы ещё не прилепили прозваньице, с местных станется.

Знаю ведь ситуацию с водой, а как идея в башку лохматую втемяшилась, так и знания все вылетели. Мало того, так и Фиру будто заворожил! Ни тени сомнения, а?! Хотя с другой стороны, оно вроде как и хорошо. Для жизни. Не рассуждая, а? Верит просто в меня.

Местные-то воду для питья дождевую берут, сладкую, из цистерн подземных во дворах. По счёту! Расписано чётко, сколько вёдер жильцы взять могут. А тут я, с механизацией.

Щаз! Убеди, попробуй, нашего дворника, што тётя Песя только положенное накачивать будет!

Повздыхал, глядя на цистерну-колодец, потарабанил пальцами по давно облупившемуся подоконнику, сковырнул краску. Так себе настроение, если честно. Местные-то языкатые!

Да и немцы хороши. Хотя обычно за репутацию… хм... Слышалось што-то такое, про воду. Проводят вроде как на Старопортофранковскую, так может и за нас договориться?

А што?! У меня попёрло воодушевление. Я ж конкретики не давал! То есть думал за водопровод от цистерны до тёти Песи, но ничего ж не говорил! Или говорил? Да нет, точно нет! Тогда и до немцев я ходил, чисто на прицениться. А!?

Приценился за материалы, теперь можно и за работу дойти. Што, почём, как долго?

Внутри заскреблось сомнение – дескать, не слишком ли размахнулся, Егор Кузьмич? Одно дело полсотни метров труб провести, бак цинковый сделать да закрепить над печкой, ну и помпу с моторчиком. Другое – организовать такое себе серьёзное мероприятие.

А потом вспомнил за водопроводчика, и сомнения – прочь! Лучше надорваться, пытаючись, чем смехуёчки за спиной.

- … согрешил гордостью, сквернословием, унынием, честолюбием, нечистыми и дурными помыслами, соблазнами плотскими…

Соблазнами батюшка заинтересовался, да и начал выпытывать, разочаровавшись почему-то их незначительностью. Допытался зачем-то до Саньки с Мишкой в этом разрезе, но я так и не понял – где соблазны, а где они? С причудью батюшка, дурковатый.

- Сон, - он недовольно жевнул губами, - то грех для подростка простительный.

Потом выпытывать начал об отступлениях в вере, о злоумышлениях против властей. Ну… наговорил ему не того, што на самом деле, а как говорить положено. И всё равно епитимью влепил! За неискренность.

Из церквы я вышел постный-препостный, как сухарик ржаной. Подождал Саньку, переглянулись с ним матерно, да и домой.

Вот зачем навязывать, а?! И допрос этот, полицейский почти. Нешто я совсем несмышлёныш? Тайна исповеди, оно конечно и да, но ведь и доносить обязан, если злоумышляет кто, на государство и строй.

Тогда и тайна не такой уж тайной становится! Да и без доноса даже. Епитимьями так примучать можно, што ой!

- За тобой следить обязал, - безэмоционально сказал Санька, когда мы отошли метров на триста, - и духовному отцу…

Катнулись желваки на лице Санькином, усмешечка кривая выползла, да и будто разом! Скрепы осыпались.

В редакции «Одесских новостей» на меня глянули не без любопытства, но повели себя на равных, без снисходительно панибратства взрослых с ребёнком. Немножечко преувеличенно, как по мне, но пусть. Терпеть не могу снисходительный тон!

Сразу на ёрничанье и дураковаляние реакция идёт. С последствиями иногда. Сам всё понимаю, но осознаю обычно чуть потом.

- Недурственно, - хохотнул редактор, проглядев работы, - одесские типажи глазами понаехавшего.

Ничего такого, серьёзного, обычные бытовые сценки. Шаржированный Мендель, с недавним зовом домой.

« - Сына, домой!»

« - Мама, а я таки устал или шо?»

« - Ты хотишь кушать!»

Тётя Песя у плиты, в виде индийской богини с шестью руками. Ещё с десяток такого же.

- Годится! – довольно сказал Старков, - Интересная манера рисунка – очень простая, но суть ухвачена отменно.

Ссыпал гонорар в карман, да и распрощался. Теперь в «Одесский листок».

- Записки понаехавшего? – Поинтересовался Навроцкий, вчитываясь в текст.

- Шаржированные приключения москвича, шарахающегося по Одессе с выпученными глазами. Начинается с прибытия на вокзал и покупки местной прессы.

- Шарахающегося, - повторил редактор, он же владелец, усмехнувшись, - довольно точно подмечено. Сколько таких… кхе-кхе!

- Молодая, динамично развивающаяся компания ищет бухгалтера и коммерческого директора, - начал читать Навроцкий, -  Нашедшему этих ублюдков - наша самая горячая благодарность.

- О-хо-хо! – он протёр выступившие слёзы, - Метко! По-нашему!

Вышел из редакции, как так и надо. Обыденно всё, чуть не до тошнотиков. Фельетон, карикатура, первые гонорары – настоящие, а не за якобы совместную статью с дядей Гиляем. И никак! Даже обидно немножечко.

Событие! А у меня настроения нет. С церквы ещё. Умеют же, а?

Сплюнув мысленно, начал спускаться, и завидел давешнюю барышню, с которой на вокзале тогда столкнулся.

- Мадемуазель! – и шляпой пол мету. Не так штобы и настроение появилось, а просто! Для форсу, перед самим собой больше.

- Месье, - девочка присела  дурашливом реверансе, в глазах весёлые чортики, - какая приятная встреча! Снова видеть авантажного кавалера, преисполненного всяческих достоинств!

Подружки хихикают, ну да я им тоже шляпой соломенной тротуар подмёл, шутовски так.

- Мадемуазели… Позвольте загладить невольную позапрошлодневную вину, пригласив вас в этот жаркий день отведать мороженого?

Они немножечко так замялись, и я спохватился.

- Егор Панкратов! – прижимаю шляпу к груди, и глазки делаю. Ботинком ещё булыжники ковыряю, вроде как застеснялся весь.

Фырканье в ответ смешливое, с переглядками.

- Мария Никифирова, - барышня присела в книксене.

- Наталья Турбина, и глазками в ответ обстреливает. Вроде как и смешиночки, но и не так, штобы совсем. Возраст! Тренируется барышня.

- Елизавета Лопанович.

- Милые барышни, позвольте временно похитить вас в свой гарем для зверского угощения мороженным? По две… нет, по три порции! – я обвёл их глазами с самым суровым видом, - С шоколадом!

Смешинки… ну да тут как всегда! Што ни скажешь, всё либо на презрение и отворот носиков, либо на хи-хи. Возраст!

- А справится ли наш страшный похититель с содержанием такого гарема? Может, он ограничится менее суровым наказанием?

- Суровому похитителю нужно срочно избавиться от тяжести в карманах! – и мелочью звеню.

- В таком случае… - и тут они не выдержали, и ну смеяться!

- Избавьте нас от высокого штиля, достопочтимый сэр похититель, - запросила Мария пардону.

- Так это… мы завсегда рады! – мигом ссутуливаюсь, и чуть не нос рукавом, - Деревенские мы!

Со смешками и дошли до ближайшего скверика. Сидели так, шутили, и – отошёл! А ещё понимание пришло, што слишком я на Молдаванку зациклился. Город большой! Не в барышнях даже дело, а просто – шире надо жить!

Переоделся дома в нормальное, и не слушая Мишкиных возражений, потянул его с собой.

- На Пересыпь пойдём, к Косте, - сообщаю деловито, - я, ты, Санька, ещё несколько ребят с Молдаванки.

- А я-то здесь зачем?! – резковато отреагировал Мишка, - где я, а где… Брал бы Саньку, да ребят своих… молдаванских!

- Ты? – зашагиваю к нему, и глаза в глаза, - Ты мне как брат! Родней, чем иные родные бывают!

- Родные, - усмешка в ответ, чуть печальная, - бывает, что и родные…

- Но не кровные! Мы с Санькой побратались, и знаешь – родней родных!

- Вы… - и снова усмешка, грустная такая.

- Станешь мне… нам братом?! Кровным!

И такая радость жаркая полыхнула в ответ, што понял я, можно было и просто предложить. Без хитрых планов. Потому как што для сироты может быть выше семьи?

И сразу – дела все в стороны, да за Санькой сперва. Он как услышал, так и заулыбался. Ну и Мишка в ответ. Улыбаются, и стесняются улыбок своих. Вроде как не положено мужчинам чувства проявлять.

Вот пока не перестеснялись, я у тёти Песи вино и молоко взял, чашку эмалированную на кухне, и в катакомбы потащил их. Для таинственности и антуражу.

Огонь от лупы поджёг, так почему-то важно показалось. Солнечный огонь! Так, с факелом, в катакомбы и вошли.

Мишке любопытно – как же, впервые здесь! Глазами водит, но с вопросами сдерживается пока.

Я факел закрепил низенько, чашку на камень плоский поставил, и молока туда. Потом вина. Нож над огнём, и не думая долго – чирк себя по руке!

Закапала кровь в чашу. Ножик Саньке, он за мной вслед. Потом Мишка.

Пили молоко с вином и кровью, потому руками порезанными сцепились, клятвы всякие говорили. И такое всё – то ли от вина и антуража, то всамделищно, но будто за нашими плечами вся родня встала.

На много-много поколений назад. Улыбаются. Радуются побратимству нашему.

Так ли это, или мне привиделось, не знаю. Всё стало ясным и простым, што и никаких сомнений не осталось – мы теперь братья. Кровные.

Запястья перевязали.

А потом говорили, говорили…

« - Сеанс психоанализа» - выдало подсознание, и заткнулось. Всё было хорошо. Правильно.

Шестая глава

— В Москве нос воротил от уголовщины, а здеся пальчиком поманили, и только пятки сверкнули до самой Туретчины, — ворчит Санька, глядючи на мои сборы.

– Не пыхти! На Хитровке меня иначе видят! Как запомнили бегунком растерянным, с зарёванной мордой лица и испуганными глазами, так и осталось. Хоть обпойся потом, хоть обтанцуйся, хоть кулаки обтеши до костей о чужие физиономии!

Мишка молчит, но смотрит осуждающе, ажно досада берёт!

— На Москве, — повторяю в очередной раз, крутясь перед зеркалом и перемеряя вещи для цельного незапоминающегося облика, – меня разве што наводчиком видели. Ты, Егорка, пляши в домах богатых, да всё вызнавай, и будет тебе доля воровская! А оно мне надо?

– А здесь иначе? – пономарёнковскую иронию можно черпать ведром, – Даёшь экспроприацию экспроприаторов?

— Уф-ф! Миш-ша! На Москве меня только на вторых ролях видят, потому как другое у них в голове и не укладывается. А здесь — всерьёз!

— Денег мало? – приподнимает брови Мишка.

– Да нет же! – я останавливаюсь, расстроенный непониманием, — Просто -- интересно! Проверить себя, понимаешь? Могу, не могу… Азарт, понимаешь? Вроде как шахматы, только по жизни!

Хмыканье, но уже с нотками вроде как и понимания. Задумчивое такое. Усиливаю напор…

– Мне уже заработанного – во! – стучу ребром ладони по горлу, – Не зажираться если, так хватит на всё провсё – на учёбу дальнейшую, ну и так, просто жить. Скромно если, но не нище – так, в плепорцию. А надо будет, так заработаю! Открытки, фельетоны, ещё што-нибудь придумаю. Потом, взрослым уже, больше возможностей.

– А это… – машу рукой, – сам скажешь, куда деньги от аферы запустить. На больницу там, на школу или ещё чего. А?!

– Боюсь я за тебя! Боимся! – поправился Мишка, оглянувшись на пригорюнившегося Чижа, – Аферы эти… Или как здесь говорят? Панамы?

– Панамы, – киваю, чуть расслабившись. Выговорились, и напряжение мал-мала ушло, – но чистые! Можно даже сказать – высокие!

– Это как? – удивился Санька, отставив тоскование.

– Ну… так! По закону не придраться, и в карманы беднякам не лезу. Да собственно, – чешу подбородок, – и ни к кому не лезу!

– Нешто так бывает? – задивился Мишка, и вижу – интересно стало!

– Ещё как! Сам вспомни – даже у бедняков бывает такое, што вот хочет он прогулять деньги, и всё тут! У одного взбрык временный, у другого характер. И прогуляет! Пропить не сможет, так рупь свой по грошику разменяет, и в толпе разбрасывать будет. А? То-то!

– А у богатых… – машу рукой, – и вовсе! Сыт, одет-обут, жильё есть, капиталец какой-никакой. Хочется себя порадовать, ну так и начинают! Одни в «Яр» идут, другие содержанок покупают. Часто даже и не нужны им эти содержанки! А просто, штоб была. Потому што могёт себе позволить!

– Это да, – согласился Санька. Мишка молча кивнул, припоминая рассказы клиентов, хвастающихся иногда чем-то подобным. Потому што могут!

– Ладно, – нехотя согласился Мишка с моими аргументами, – но…

Он молча тронул пальцем лежащий на столе браунинг, вопросительно глядя на меня.

– Какое ж приключение, да без оружия? – почти искренне удивился я.

– Гляжу я, доверяешь ты своему компаньону, – ехидно отозвался Мишка, на што Санька немножечко нервно хихикнул.

– Дяде Фиме? Пока я ему интересен – на все сто процентов!

« – Сто сорок шесть!» – вылезло из подсознания без дальнейших пояснений.

– А это, – показываю на пистолет, – для приключенистости и спокойствии с перевозчиком. Потому как тот хоть и да, но таки не сам дядя Фима!

– Всё! – прервал я споры, подшивая пистолет с внутренней части куртки. Так, штоб сорвать можно, но случайно не слетел. Наваха в кармане, спицеобразный стилет с напалечным кольцом вместо рукояти в брючном шве. Такой себе опасный и загадочный, што просто ой! Практически Дакота… или Оклахома? В общем, приключенец-приключенистый!

– С тётей Песей и Фирой договорился без подробностей. Просто – дела! Вы тоже легенду поддерживайте. Только што был, недавно ушёл, убежал ещё до рассвета ловить бычков. Ну, такое всё!

– Думаешь… – начал Санька.

– Не думаю! – прервал я его, присев на дорожку на скрипучий стул, – Но если можно предусмотреть, то значит – нужно!

– Дней… – я задумался, – пять так точно, но не больше недели. Вопросы порешать, может познакомиться с кем. Ну и так, экскурсии.

Санька порывисто вздохнул, он отчаянно хотел на Туретчину со мной, но уговорился, што в первый раз не стоит удивлять Бляйшманов незваными гостями, если приглашали конкретно меня. Обнялись, да и всё, сбежал вниз по ступенькам.

Кепку на глаза надвинул, от восходящего на горизонте солнца, походка ленивая, в углу рта зубочистка. Сам себе нравлюсь!

Дико немножечко, што белый день, ну то есть утро. Оно как-то в голове – хоть с Хитровки, хоть из прошлой жизни – такого рода дела обязательно по темноте должны быть!

Оно как бы и здесь таки да, но не всегда и не совсем. Если контрабанда из Туретчины или обратно, да на рыбацких баркасах и фелюках, то всё это в ночи обделывается. Даже если все давно куплены, то просто – штоб не провоцировать!

Но бывает и по-другому. Такой себе немолодой рыбак решил выйти порыбачить, и хоть обыщись его! Нету! Всей контрабанды один я. И кто его осудит, если он порыбачит в ночь у турецких берегов, а с утра продаст наловленное на рынках Стамбула?

– Зови меня дядя Хаим, – встав с дырявой бочки, щербато улыбнулся долговязый мужчина лет пятидесяти, двинув огромным кадыком на плохо выбритой шее, – племянник Шломо.

В голосе нескрываемое ехидство, но доброжелательное вполне, только чуть отстранённое. Служебное такое.

Заулыбался в ответ, и по дороге к причалу начал разговор на идише вперемешку с одесским. У дядюшки только бровь так – раз! И вверх. Чуть-чуть.

Поддержал разговор, и вроде как и ничего такого, но сразу – будто признал. Шаги свои аистиные чуть придержал, голову чуть ко мне довернул.

« – Язык как маркер свой-чужой».

А? Из подсознания с некоторым запозданием вылезли объяснялки.

Такой себе разговор, што вроде и ни о чём, если со стороны, но легенда проговаривается. Штоб если вдруг што, то не потеряюсь при вопросах о дядюшке. Не так штобы и нужно для перевозчика, но внушает! Серьёзный подход.

За разговорами и дошли потихонечку до фелюки, стоящей у причала. На палубе такой же кадыкастый хлопочет, один в один дядя Хаим, только што моложе разика в два.

– Моше, – коротко представился он, деловито сморкнувшись за борт, и больше не обращая на меня никакого внимания.

– Ахарай[1], да? – поинтересовался я, понаблюдав за плавными, тигриными движениями отца и сына. Не простые морячки, ох и непростые…

– Хм, – дядя Хаим с интересом глянул на меня, не прекращая работать с парусами.

– И это тоже, – сказал он после долгого молчания, выведя наконец судно в открытое море, – и это тоже…

Он замолк надолго, погрузившись в какие-то свои мысли. Несколько раз только поглядел на меня с прищуром, и молчанка. Потом снова разговорились, но так себе, ни о чём на одесском вперемешку с идишем.

Моше в основном отмалчивался, отвечая иногда односложно на вопросы отца. Такой себе молчун с нехорошим прищуром, от которого хочется держаться подальше.

Причалили две суток спустя, ранним утром, неподалёку от Галатского моста, у рыбного рынка Каракёй. Помог временной родне пришвартовать фелюку, и с превеликим облегчением ступил-таки на берег, щурясь воспалёнными глазами.

Ветер, солнце впополаме с водными бликами, солёные брызги, да бессонная ночь – вот и результат! И морда лица обгоревшая, хотя казалось бы, успел загореть. А оказалось, што только казалось.

Такое себе удовольствие, сильно ниже среднего. Ох и солон хлеб у рыбаков!

Пока я промаргивался и тянулся, дядя Хаим успел выпрыгнуть на берег и сговориться с продавцами.

– Шевелись… племянничек! – Подпихнул он меня, передавая корзину с рыбой, – Шустрей!

Ну я и зашустрил, тягая корзины с рыбой до прилавка. Нервенно, страсть! Всё время ожидаю подвоха – от дядюшки этого чортова, от турок… враги ведь исконные!

А потом дядя Фима подошёл, и у меня такое облегчение, што словами и не передать! Сразу дядя Хаим нормальным мужиком показался, сын его обычным молчуном, а турки… А што турки? Такие же люди, только в фесках.

Дядя Фима заторговался за рыбу, а потом и за меня, как носильщика. И таки заэксплуатировал! По дороге я головой обвертелся. Интересно, страсть! Другая страна, и даже немножечко – другой мир.

Но пока шли, корзина становилась всё тяжелее, и к району Хаскёя подошёл уже не я, а натуральный орангутанг с лапищами ниже колен.

– Читывал, – пользуясь отсутствием прохожих вблизи, делюсь впечатлениями с дядей Фимой, – шо труд сделал из обезьяны человека. Но сдаётся мине, шо ещё немножечко такого труда, и немножечко деградирую взад, в обезьяну!

– Немножечко-таки подожди деградировать, – попросил Бляйшман серьёзно, – мине тибе помогать нельзя, потому как удивление и репутация. Такое сперва запомнят, а потом и попомнят. Оно нам надо?

– Однако, – вылезло из меня чуть вскоре, – Маалем[2]? Мине пора протирать глаза, или уже можно радоваться за вас?

– Когда будет можно, я таки скажу, – рассеянно отозвался тот, – и это будет уже почти скоро! – А вот теперь можно! – разрешил он несколько сотен метров спустя, открывая двери дома, – Эстер! Золотце! Встречай племянника! Только не спеши обнимать его с разбегу, да и без тоже, он таки после моря и рыбы!

Парой часов позже, вымытый до скрипа, переодетый в чистое, едва успев перепрятать пистолет, и буквально нафаршированный едой, я выложил тёте Эстер все новости за Одессу. Они вроде как и без меня да, но видно – скучает женщина за город.

Ну и так – одно дело услышать, кто там и што у бывших соседей, и другое – обсудить с человеком, который рядышком живёт и понимает такие себе нюансы.

– Ты спать до завтра, или как? – осведомился дядя Фима, глядючи на зевающего меня.

– К… – я глянул на часы, – … трём часам пополудни разбудить. Самое то, штобы выспаться, но не переспать.

Пожилая усатая служанка проводила меня в небольшую спаленку, по-восточному пышную и поразительно безвкусно обставленную. А! Перина мягкая, клопов нет, а остальное – вкусовщина! Спа-ать…

Пять минут четвёртого меня безжалостно растолкали через служанку, подали кофе и умыться, да напомнили дорогу в нужник.

– В здравом уме и ясной памяти, – чуть зевая, кивнул я дяде Фиме, поджидающему меня в кабинете.

– Отчёт, – он положил на стол небольшую папку, и освободил место, отсев сбоку, – мы всё-таки компаньоны, и ты должен понимать, откуда и как мы добываем средства по твоей идее. Без подробностей, разумеется!

Бумаги написаны именно што для дилетанта. Никаких имён и всего такого, а просто – организации, к которым они применили метод, насколько он там вообще применим, и – деньги вообще, ну и моя доля в частности.

Полистал с умным видом, не ленясь задавать вопросы. Общее понимание ситуации появилось, а по части правдоподобности всё равно не проверить.

Врёт? Я глянул на дядю Фиму, в его лучащиеся честностью глаза, широко распахнутые, почти не мигающие. На лицо праведного человека. На руки, лежащие на коленях ладонями вверх и всю такую открытую-преоткрытую позу.

Безусловно! Но непохоже, што больше чем в два раза.

– Дядя Фима! Я не жадный! Но заглядывая вдаль, так скажу: зачем мне… это? – трясу пачкой бумаг, – Настоящие давай!

Бляйшман пожевал губами, потом хмыкнул – неожиданно весело и дружелюбно.

– Ты таки точно из наших! – убеждённо сказал он, на што я только пожал плечами.

– Вот… – пару часов спустя я отодвинул бумаги и прекратил расспросы, – теперь похоже на правду. Деньги…

Вопрос подвис в воздухе.

– … будут на твоём счету уже завтра, – лучась гордостью, ответил он.

– Ты таки не обижаешься? – поинтересовался он, приобняв меня за плечи и ведя к столовой.

– За што? Ничего личного, только бизнес! Но! – я остановился, ткнув пальцем в упругое пузо, – Мине не нравится тратить нервы и время на такие глупости!

– Есть, – шевелю пальцами, – схемы… Интересные! Но, дядя Фима! Утром – деньги, а вечером – схемы[3]!

Бляйшман часто заморгал, и неожиданно вытащил носовой платок, трубно высморкавшись.

– Эстер! Золотце! – сияя с видом отца, узревшего аттестат зрелости отпрыска, с приложенной к нему золотой медалью, – Наш Шломо стал таки совсем взрослым! Он таки понял за деньги, и не постеснялся спорить!

Седьмая глава

— Шалом алейхем[4], — поприветствовал я Бляйшманов, заходя в большую столовую, по-восточному пышную и несколько аляпистую, с богато накрытым столом, – О! Я таки понимаю, шо вижу перед собой своего кузена Ёсю? Ни разу не виденного, но заочно горячо любимого?!

— А ты не верил, — непонятно сказал дядя Фима сынуле, – алейхем шалом[5]!

– Алейхем шалом, – почти синхронно выдохнули Эстер и Иосиф, тяжеловесно пристраивая грузные телеса на свои места.

Ёся Бляйшман оказался несколько рыхловатым и ни разу не атлетичным, но довольно таки рослым молодым парнем, обрастающим неровной, несколько облезлой юношеской бородкой. Близоруко щурившийся и сутулившийся, он глядел на меня сквозь пенсне вполне себе доброжелательно, и если мине таки не показалось, то с лёгким таким оттенком весёлого удивления.

– Мине говорили за твой университет, — сказав большое да всем блюдам, начал я светскую беседу, как и полагается человеку вежественному, а тем более угощаемому, — Есть таки чем поделиться по этому интересному поводу? Поменялось отношение профессуры и однокурсников за героического, но нелюбимого властями папеле?

— Профессура как была, так и да, – отозвался Ёся в тон, – а среди некоторых однокурсников я внезапно стал чуточку популярен за героический образ папеле. Ну а среди других как бы и тоже да, но в совсем ином роде. И такая себе политическая буря в стакане вокруг мине началась, шо я подумал – надо оно мине или нет? И решил, шо таки нет!

— Потому как оно может и интересно, и даже немножечко гордо о таком рассказывать, но сильно потом! -- он чуточку виновато пожал плечами, как бы смиряясь со своей ни разу не геройской сущностью, – А страдать за што-то там здесь и сейчас ни разу не интересно.

– Была возможность пострадать, или таки ой на всякий случай? – осведомился я, накладывая вкусное через немогу. Но буду!

– Таки да! Одним я был интересен в образе бледного видом страдальца, за которого можно обличать и клеймить власти. Другие хотели видеть мине ровно там же, но с совсем иными целями, назидательно-воспитательными для других. И шо характерно, оба два с редкостным единодушием подпихивали мине на алтарь свободы и назидательности.

– Так што, – он весело развёл большими, пухлыми руками, – я таки сильно подумал, а потом подумал ещё раз, и решил, шо мине это сильно неинтересно.

Ёся откровенно забавляется, перейдя на одесско-идишский суржик. Когда ему надо, то русский говор у него становится отменно чистым, и даже без никакой картавости. Такой себе отчётливый петербургский слог, потомственный при том.

– И насколько нет?

– Настолько, шо я буду учиться в лондонском университете. Я пока здесь, но документы уже там.

– Голова! – восхитился я, – Такие связи, это всем связям да! Через папеле с Одессой и всем югом, а чуть теперь и со Стамбулом. А через себя с Петербургом и Лондоном! Есть за што радоваться!

– А ты точно не из наших? – недоверчиво сощурился Ёся, поглядывая попеременно то на меня, то на папеле.

– Из наших, но не ваших, если не говорить за вовсе уж далёких. За тех не поручусь. Все люди братья! – и после короткой паузы озвучил ещё и выданное подсознанием, – Все бабы – сёстры! Дядя Фима заржал самым неприличным образом, Ёся только фыркнул на столь грубый юмор. Тётя Эстер попыталась было обидеться, но тоже засмеялась визгливо.

« – Толерантностью и феминизмом пока не пахнет!» – озвучило подсознание, снова заткнувшись.

Ну и дальше так продолжили – с одессизмами и ёрничаньем через всё подряд. Мне – почему бы и не да, ну и немножечко обезьянничанье. А Бляйшманам – ностальгия и глоток родного воздуха.

– Да! – вспомнилось за недавнее, – Мине показалось, или временный как бы дядя Хаим, несколько избыточен для роли перевозчика маленького мине? Пусть даже и мине с немножечко контрабандой.

– За Тридцатидневную войну[6] помнишь? – погрустнел дядя Фима, – Ну и вот!

– Дефицит нееврейских кадров через турецкую нетерпимость и подозрительность к грекам?

– Он самый. Мы такие себе, – он весело покосился на сына, – вполне себе интернационалисты! Местами.

– Ага, – закивал я, превращаясь в слух. По словам дяди Фимы, выходило так, что в контрабандисты может попасть не то штобы и каждый, но национальность препятствием не является. А самое оно для такого дела – рассыпанные по миру общины, более или менее замкнутые, в основном жиды, греки и армяне.

Удобно! Чужаки на виду, да и между размазанных по свету соплеменников налажено какое-никакое, но взаимодействие.

Но сложно! Интернациональность порой сбой даёт, да ещё какой!

… – межобщинные разногласия… – дядя Фима замолк ненадолго, морщась как от лимона, – а! – Мы там, – взмах рукой, предположительно в сторону Одессы, – привыкли видеть человека, а уже потом национальность.

– Не до вовсе уж! – поправился он, заметив мой скепсис, – Но таки да! Человека! И еврейская община Одессы, она не то штобы однородна, но договориться между собой всегда могём и умеем! С другими обычно тоже, но это не всегда от нас. Да и среди наших, скажу тебе по маленькому секрету, такие себе поцы встречаются, шо тоска за народ встаёт и душит!

– А эти! – снова взмах, да экспрессивные ругательства на десятке языков, а после – виноватый взгляд на супругу, сощурившуюся этак многообещающе, – Романиоты с сефардами вроде как и слились в одну общину, а вроде как и нет! Всплывают до сих пор разногласия, чуть не до плевков. Века! Породнились давно, а нет-нет, так и да!

– Вот только представь! – дядя Фима начал загибать пальцы, – Сефарды и ашкеназы, это уже, да? Так вот хотя к ашкеназам чуть не всех европейских наших причисляют, это совсем даже и не так! Есть ещё галицийские и литваки, румынские евреи, польские, римские, романиоты!

– А?! – он потряс руками, – И все как бы и да, но немножечко и нет! Свои чуть-чуть традиции – единственно верные, как полагается. А среди них тоже – группки! Со своими уставами и интересами.

– Сефарды, – Бляйшман вошёл в раж, – тоже вроде как европейские изначально, но отдельно. Обряды! И язык. Языки. А лахлухи курдистанские? Сирийские арабоязычные мустараби? Вавилонские, бухарские… э! Шломо! Поверь мине, ещё долго перечислять можно!

– И вот эти все… – он затряс руками, корча свирепые гримасы, и явно сдерживая ругательства (с опаской посматривая на супругу), – все… договориться между собой не могут! Внутри своих же, ты такое видел? Меж не совсем своих ещё хуже!

– Это таки очень небезынтересно, – осторожно прервал я поток красноречия, – но давайте за вашу этнографическую интересность немножечко потом? Я таки за! Интересные беседы с умными людьми, да за вкусной едой, это таки да! Но потом.

– А есть какая-то спешка? – удивилась тётя Эстер, – Погостил бы. Ёсик тебе Стамбул показал. Младший Бляйшман охотно кивнул, но я завиноватился плечами и лицом.

– Церковь! То есть Синод и такое всё, – ну и рассказал.

– Ой вэй! – запричитала тётя Эстер, играя не очень и натурально. Вот ведь, а? Поверить, што в такое не знали хотя бы через Лебензона? Вот не в этой жизни!

Но положено. Ей причитать, мине верить. Этикет!

– Церковь ваша, – ворчала она, пхая в мине дополнительные вкусности через отдувание и опаску лопнуть, – всё не как у людей!

– Золотце! – глава семейства ласково погладил супругу по жирному плечу, – Ну не всем же такое счастье?

Уже не тряся руками, дяди Фима коротко договорил за ситуацию с греками, о которых я за всеми этими семитскими этнографиями мал-мала начал подзабывать. В большой и запутанной жидовской общине Стамбула нашлись те, которые сильно верноподданные султану. Ну и выразили свои верноподданнические чувства брату Солнца и Луны, а заодно и немножечко фи грекам. Местами так даже и сильно за немножечко вышли.

В ответ обидочки, местами – с погромами. Как водится, без особого разбора. Местные которые греки Стамбульские, те ситуацию более-менее, но и то – зуб! А дальние которые, те и вовсе не знают, што здесь и как. Просто – обиделись, просто – погромы.

Ну и пошли обидки в обе стороны.

А виной всему – особо двинутые из числа особо религиозных. Они, оказывается, и соплеменников только так, если те смеют хотя бы немножечко думать иначе!

– Есть интерес к экскурсии по району? – поинтересовался после завтрака Иосиф. С некоторым сомнением хлопаю себя по туго набитому животу, но киваю.

– Только недалеко, – предупреждаю я, – штоб если вдруг да, то сразу назад.

Еле заметная улыбка в ответ, кивок, и вот мы уже на улице.

– По возможности обезличенно, – прошу его, – мало ли, опознают! Как Егор я буду интересен просто за счёт имени, а как Шломо могу получить потом неприятности через Синод. Собеседником младший Бляйшман оказался интересным, но немножечко с завихрениями на тему еврейства. Экскурсия по району перемежалась размышлениями о особой роли еврейства, БУНДе[7] и сионизме.

Как ни перебивал я его на тему историчности и архитектуры, Ёся неизменно сбивался на политику и еврейство. Не без удивления я понял, што младший Бляйшман страдает от редкой среди жидов болезни – прозелитизма[8]. И несмотря на весь ум… или всё-таки – образование? Он таки шлемазл!

Всё удовольствие от прогулки – мимо. А главное, за кого он меня принимает? С такими-то лекциями?

После обеда принесли телеграмму от дяди Гиляя. То есть формально – нет, но так – да! Как и положено всякому уважающему себя репортёру, у опекуна предостаточно доверенных людей. Пробежал глазами имя, оговорённые заранее одноразовые условные знаки, и наконец – текст. « – Деньги поступили. Куда влез на этот раз?»

Долго думал над ответом, но всё такое придумывалось, што либо телеграмме не доверишь, либо всё равно непонятно. А дядя Гиляй приедет в любом случае.

Поэтому… усмехнулся кривовато, и соблюдая все оговоренные знаки, вывел ответное:

«Не докажут!»

– Значица, – с дядей Фимой мы разговариваем в его кабинете тет-а-тет, несмотря на все симпатии к остальным членам семейства, – я так понимаю, подделки античностей и вообще освоены давно и надёжно?

– Правильно понимаешь, – согласился Бляйшман, – работаем немножечко и с этим.

– Славно! Осталось самую чуточку, – показываю пальцами эту саму чуточку, – поменять подачу. Не уверять, што таки да, а делать так, штобы люди сами уверялись!

– Гипноз? – скептически поинтересовался дядя Фима, разочарованно подавшись чуть назад, откинувшись на спинку кресла.

– Кто вам сказал за мине такую глупость?! Проще, много проще! К примеру: ремонтные работы, возятся себе землекопы… ну или каменщики, не суть. А рядом солидные такие господа гуляют. Образованные.

– И тут, – делаю театральную паузу, – находка! Неграмотный рабочий тихонечко подходит к образованному господину, и шепотком просит оценить находку. Не купить! А там – монетка времён Ивана Великого. Или фибула с плаща, не суть важно.

– Та-ак… – Бляйшман азартно подался вперёд, начиная понимать.

– И образованный господин… сам! Сам опознаёт находку, и часто – предлагает купить. Ну или мужик-работяга просит выкупить. Сколько даст! А?

– А ведь недоказуемо! – восхитился компаньон, – Все всё понимают, а под мошенничество не подвести!

– Почему обязательно – понимают?! – возмутился я, – Если актёры подходящие, и не баловаться, скажем, с греческими артефактами на территории Кремля, то вполне себе и да!

Ну и с монетами лучше не увлекаться, а так, вещицы изящные. Как?

– Хм, – дядя Фима тяжело встал и начал расхаживать по кабинету, – такое можно и не только… хм…

– Вам видней, – жму плечами, – я предложил метод, а детали за вами.

– Н-да… светлая головушка… Точно, говоришь, не из наших?

– Совет, – уже вставая, сказал я, – за ради личного авторитета в организации можно предложить методу не только среди совсем своих, но и среди своих греков. Благородный жест.

– Н-да… жаль, што нет… точно?

Восьмая глава

Стоя на носу и накрепко вцепившись в канаты, подставляю лицо солнцу, ветру и солёным брызгам. Представляю себя то отважным путешественником-первопроходцем, то адмиралом пиратской флотилии, высматривающим в море золотые галеоны испанского флота. Или — запорожцем-характерником, вглядывающимся в море глазами парящей наверху чайки. Р-романтика!

Всё тот же дядя Хаим с сыном, всё та же фелюка, но в этот раз нет опаски, и это таки разница! Проверенные люди, рекомендованные. И они за меня знают, што — нужный человек, за которого будут искать и спрашивать вплоть до неблизкой родни, а не случайный пассажир. Потому никакой опаски, никакого прищура с обеих сторон, а просто – морское путешествий во всей его романтичности. Всё здоровски!

Возможность постоять на носу вот этак мечтательно, помочь иногда с парусами или даже порулить. А?! Браты небось обзавидуются! Самонастоящая контрабандистская фелюка, и я у руля. Почти пиратская!

И думаю даже, што иногда и без почти, а вполне себе и да. Масштаб, правда, невелик, но што есть.

А вот с нужником через борт, ну совсем ни разу не романтично! Даже и неудобно. Посцать, держась за канаты, да когда тебя качает, то ещё испытание. Што там в море, а што на штаны и ветром назад в физиономию, вместе с солёными морскими брызгами, та ещё загадка.

Когда же приспичило всерьёз, вот тут сразу и ого! Висеть над волнами с голой сракой, да волны в эту самую сраку — вж-жух! И улыбочки. Сильно так подозреваю, што можно как-то проще, но этих их моряцкие приколы, ети их в душу!

Если туда добрались за двое суток, то обратно шли на сутки дольше. Сперва ветер не попутный, потом время на перегрузить контрабанду во вроде как рыбацкий баркас, и только потом уже меня к пристани, немножечко ближе к вечеру. И это, говорят, ещё удачно!

— Алдос бэстэ[9]! – и не оглядываясь, домой! Показаться немножечко там, штобы не волновались, потом в бани – смыть с себя соль и понежиться в руках массажистов.

Фира начала было разгон, но вспомнила вовремя, шо я таки был всё время здесь! И остановилась. Только глазами этак выразительно – што скучала, ждала и волновалась. Ну и я тоже, глазами.

– Егорка, золотце! — засуетилась тётя Песя, у которой при виде целого и здорового меня начало разглаживаться озабоченное выражение с лица, — Всё в порядке?

— Всё так хорошо, што нивроку! – заулыбался я, сплёвывая трижды через левое плечо, и стуча по рассохшейся оконной раме так, што задребезжало стекло, – Мои остальные где?

– Санечка в соседнем дворе, рисует какое-то особо живописное дерево и сохнущее бельё. Рут жалуется, што мочила его уже три раза, но знаешь? Я тебе скажу, шо она таки гордится! Ученик Левитана, это канешно не он сам, но всё-таки немножечко история!

— А Миша в комнатах, шьёт, -- она, не спрашивая, налила мне вкусно пахнущего супу, – Такой себе прилежный мальчик! И Санечка! Мине уже спрашивают – Песса, где ты взяла таких интересных гоев, шо ими начали интересоваться мамаши всех Молдаванских невест? А некоторые невесты, не буду невоспитанно тыкать пальцем в эту перезрелую Двойру, таки берут своё счастье вот этими вот руками! А оно тебе надо? Опомнится не успеешь, как они и уже! Такие себе хищницы!

– Даже и так? – нехорошо удивился я, на што тётя Песя закивала выразительно. Однако… Двойра нам не то штобы и нужна, а вот её швейная машинка совсем даже и наоборот!

А может… кошуся на сидящую напротив Фиру… и правда? Как приданное? Заодно и Мишка шить поучит, сильно так при деле будет! При нужности.

Пока я ел, мелкие отловили в соседнем дворе Саньку, притащив его наверх вместе с мольбертами. Завидев меня, он заулыбался, но вдруг вспомнил о своём, и через перила, на всю Молдаванку!

– Панталоны, Рут! Смотри, Обещала! – и уже поворотясь ко мне, – Здравствуй!

И не чинясь, за стол, только поглядывает иногда этак вопросительно. Мишка чуть погодя в дверях нарисовался. Красный и чем-то смущённый мал-мала.

– Здравствуй… брат!

– Здравствуй, брат! – отзеркалил я ему, и чувствую – улыбка полезла, смущённая малость, но хорошая.

– Тёть Песь! – решительно остановил я нашу почти хозяйку, захлопотавшуюся было с праздником здесь и сейчас, – Не надо! Я ж всё время никуда не уезжал, помните? Мы сейчас с братьями в баню, а вечером и посидим. Только не очень торжественно!

В баню пошли мужской компанией, чисто по-родственному. Не так штобы и с разбега, а обсудили сперва – где получше, да где какие особенности. Мы ж не знатоки большие. Так!

Я на словеса дяди Гиляя больше ориентируюсь, Санька с Мишкой и вовсе – на чужих людей. Собираются иногда мужики во дворе и лясы точат, поневоле наслушаешься.

Такие все спецы, но – удовольствие! Обсудить со вкусом, поспорить мал-мала. Взрослые! Имеем возможность!

По дороге газировки, мороженного от пуза. Неспешно идём – такой себе променад, как у господ.

Ну и рассказываю о путешествии, со смехуёчками. Как с палубы зад свешивал, как щурились друг на дружку с дядей Хаимом и его сыном. Ну и так мал-мала перескочил на здешнее.

– Тётя Песя тут хвасталась, шо местные невесты с мамашами своими охоту на вас решили. Говорит, настороже надо, потому как такие есть, што прям ух! За самые яйца хватают.

Вроде как посмеялись, а Мишка через силу. Эге, думаю… задело! Всерьёз проблема тебя коснулась.

– Колись! Ну!

– Што ну! – он покраснел, – Сам ты ну!

А потом и разом. Раскололся. В сторонку чуть отошёл, штоб не на слуху у прохожих, ну и мы за ним. Встали от солнца под акацией духовитой, да мороженные облизываем, третьи уже.

– Двойра эта! – и краснеет, злится, – учу когда, так навалиться норовит. Прижимается то грудью, то…

Мишка покраснел ещё сильней.

… – даже и не грудью! А от самой потом, рыбой почему-то, и мускусом ещё! И старая!

– Эге, – от таких новостей я машинально куснул мороженное, и от холода заломило зубы, – того и гляди, в штаны полезет.

Пономарёнок покраснел ещё сильней, но заострять я не стал. И так понятно, што лезет. Вот же… извращенка озабоченная!

То ли хотелок в глазах темнеет и мысли настолько прочь, што и правда на любые штаны, то ли заодно с прицелом на мастеровитость. Хотелку она потом и так потешит. Если муж для денег и штоб в паспорте был, то для остального не всегда и нужен. Найдутся добровольцы.

Кстати, почему до сих пор не замужем? С таким-то приданным и желанием! Так-то нестрашная ведь девка, хотя и не раскрасавица ни разу. Бракованная настолько, што и девство с приданым никому неинтересно? Это на Молдаванке-то, где народ не так штобы и сильно денежный!? Значица, сильно ой. Сильно не так. Падучая там, или заговаривается иногда. Не-е… такое счастье и нам не нужно!

– Значица, так! – решительно взмахнув рукой, я проводил печальным взглядом вылетевшие из рожка остатки лакомства, шмякнувшегося на раскалённую мостовую, – Двойру – на хуй!

– В смысле, – поправился я, пунцовея, – не так штобы и прямо туда, а просто…

– Мы поняли, – торопливо перебил меня Санька, весь малиновый и чуть не дымящийся. А Мишка-то! Но не заостряю, потому как и без того – ситуация!

– Дела мои, – продолжаю, – ни разу не скорбные, а вполне себе и да! Так што от слов своих о благотворительности не отказываюсь, но немножечко не сразу.

– Сперва, – и тут я снова начал пунцоветь, – Фирке… кхм, приданное!

Голос сорвался в писк, но браты не стали смеяться, только Санька губу закусил и отвернулся чуть.

– … машинку швейную! Не из-за тебя! Давно подумывал, а тут так вот совпало. А?

– Ну… – Мишка задумался, – заодно и поучу, так?

– Ага! Она ж вроде толковая?

– Соображает, – пожал он важно плечами, – станет портнихой или нет, а поднатаскать за лето, штоб хоть себе и домашним што-то простое шила – вполне.

Взгляд за Саньку, исполненный всякого коварства…

– … панталоны, к примеру!

Выпад пропал впустую, Чиж только плечами этак насмешливо. Художник! Панталонами таким не смутишь, потому как – развращённые они там, даже и баб голых рисуют.

– Какую брать будешь?

– Будем, – поправляю я Мишку, – тебе решать! Ты специалист.

– Хм, – он чуть прикусил губу и кивнул задумчиво, – подумаю.

– И… – чуть выдыхаю, – к доктору сходим.

В ответ на вопросительный взгляд вытаскиваю изрядно засалившуюся статью. Как он на это… – Хирург, – Мишка весь одеревянел, – с Москвы… тогда ещё?

– Ну… – неловко пожимаю плечами.

– Спасибо! – и только рёбрышки мои – хрусть! До боли! – Даже если и не выйдет ничего, я теперь знаю – у меня есть настоящий брат! Братья!

Санька обоих нас обнял. Постояли так чуть, и неловко стало, на улице-то обниматься. Разомкнулись. Мне только важным показалось уточнить:

– Чистое дело-то. И длинное! С такого годами деньги на благотворительность идти будут, в больницы-то. Просто ты – первый, брат.

Машинку Двойре возвращали без скандала, хотя тёте Песе хотелось много и громко высказать за чужую нравственность. Смолчала. Но так красноречиво, шо прямо-таки талант! Верю! Заместо тысячи слов – только губы поджатые, и такой себе взгляд постно-ехидный, што мне поаплодировать захотелось. Увидь её сейчас какой-нибудь режиссёр театральный, так и проб устраивать не стал бы, взял как есть!

Машинку зингеровскую купили, в тот же день. А што? Деньги есть! Часть долгов дядя Фима наличными отдал, на прогулять и просто так, штоб в руках подержалось.

Не так штобы и самая лучшая, по словам Мишки, но козырь есть – детали сменные достать легко. Ну и не думая!

– Вот, – сказал я, когда её привезли, – приданное. Ну или калым, это уж как хотите.

И краснею! Потом как намерения показал, а не так штобы – намёки намёкивать.

Тётя Песя ка-ак села, да ка-ак перекрестилась! Широко, размашисто, от всей своей еврейской души.

– Мине, – спрашивает, – тоже так, или обойдусь?

А серьёзная-то какая…

– Лично мне, – отвечаю со всем вежеством, – до наличия крестика или могендавида на груди большое всё равно. А лет через пять и будем посмотреть, надо ли оно нам вообще, и кому куда.

Фира подошла красная-красная! В щёку клюнула губами, и убежала в комнату. Застеснялась! А потом визг такой в подушку, счастливый.

Малые глазами хлопают, ничегошеньки не понимают. Мне с братами неловко, страсть! Вроде как и не сватовство даже, но стал понимать, што профессия свахи, это такое ого-го, што и не приведи Боже!

Понятно, за што деньги платят. Да и вообще, ритуалы эти. Стесняешься ты или нет, но оттарабанишь с детства выученное «У вас товар, у нас – купец. У вас девица, у нас – молодец», и нормально. Особенно если не за себя, так-то куда как проще.

А уж в тринадцать лет о таком говорить, так никому не пожелаю. Стеснительно! Но и деваться некуда, потому как это… межконфессиональное и межэтническое. Импровизация.

Два дня потом мы с Фирой ходили, взглядами встретиться стеснялись. Все углы на себя собрали, во все косяки поврезались!

Потом дядя Гиляй приехал, без телеграммы. Извозчик во двор въехал, и вот он, опекун мой, с одним только чемоданом и саквояжем. Стоит.

А я сижу, аккурат под деревом расположился, со всем инструментом.

Взглядом меня смерил, задумчивым таким, да и рядом на чурбачок присел. Потом глазами повёл, и вот ей-ей! Орудия линкорные! Всем вокруг стало ясно, што у них дела, вот прямо срочные, не отложить. Пфр-р! И воробьями разлетелись.

– Рассказывай. Для начала, – на широкой ладони появилась та самая телеграмма, – это.

А у меня сразу ка-ак заныла поротая спина и задница! Чуйка, значица. И главное, понимание есть, што если и да, то – право имеет!

Девятая глава

Бить не стал, хотя взгляд такой себя тяжёлый, што вот ей-ей, лучше б выпорол! А он только слушает молча. Кивает. Голова чуть наклонена, взгляд в землю, а как подымет, так мама дорогая! Одним взглядом половину урлоты Хитровской до усцачки напугать можно!

Сразу вспоминается за его бурлачество и военное прошлое. Очень непростой дядька.

— Чистое дело, говоришь? — киваю так, што мало не голова отламывается, – но сказать не можешь?

— Ну не моя это тайна! — и уже тише, – и вообще, на благотворительность.

– Н-да… – и молчание. А меня осеняет.

– Хотите, я запрошу, штоб встретились с вами? На поговорить?

— Ну… — голова чуть набок, глаза задумчиво полуприкрыты, еле заметное молчаливое согласие.

Ф-фух… и с плеч не то штобы гора, но будто куль тяжёлый тащил от самого Привоза, и бух наземь! И на пот пробило, от облегчения-то. Вроде как исповедался, но не этим… в рясах, а по-настоящему.

Ка-ак меня распёрло на поговорить! Не остановить! Раз уж сидим вот так, в настроении. За Фиру рассказал. Хмыканье в ответ, и взгляд такой себе — ехидно-сочувственный.

– Из ранних, н-да? – Подбородок небритый потёр, задумался.

– Сложная тема, — медленно начал опекун. Я вскинулся было, но дядя Гиляй даже не сбился, -- С иудейкой... кхм… Но девчонка, и верно, славная. И красивая. Мда… Тот случай, когда как ни поверни, а проблемы будут. Ну или сожаление. За деяние или недеяние.

– Благословение, – усмешка прорезала сжатые губы, – давать не буду. Но и противиться – тоже. Сам.

Я закивал, нагрузившись мудростью и философией по самую макушку. Такое всё непростое стало! Вроде как и выговорился до донышка, но и новые проблемы поднялись.

– Сложная она, взрослая жизнь? – усмехнулся Владимир Алексеевич, – То-то! Ну всё, пошли наверх!

Мимоходом встрепав мне волосы, он поднялся легко, подхватывая багаж, будто шляпные пустые коробки. И двор будто разом выдохнул. Гомон! Оказывается, пока мы разговаривали, такая тишина была тишайшая. Прижуханные все, вплоть до наглых котов. А теперь и снова нормально!

Перехватил мимоходом взгляд тёти Хаи, которая Кац, в спину Гиляровскому. Такое себе уважение впополаме с неверием в увиденное, што и ого! Я сам себя даже чуточку больше зауважал, за таково-то опекуна!

Подумал немножечко, и запросил встречи не через Ёсю, который не Бляйшман, а просто так Ёся, без такого папеле. Через Самуила решил. Зашёл этак по-приятельски, на чай с печеньками, ну и озадачил заодно.

– Зажидился Ёся, – пояснил я парню своё недоверие связным, – такой стал полупоц хитропродуманный, шо карманы рядом с ним зашитыми держать хочется. В прошлом годе его, походу, дядя Фима вовремя одёргивал, а сейчас он самостоятельным резко стал, и раскрутился кубарем. Какие-то макли где надо и не надо, панамы, делишки свои проворачивает. Мутный стал.

– Думаешь? – остро глянул на меня Самуил, дымя трубочкой.

– Угу, – я отошёл от перил, штобы пропустить близнецовскую соседку с бельём, – все знаки. Не думаю, штобы совсем всё плохо и наш Ёся запродался, вот уж чего нет! Пока. Но што мутки мутит в свою пользу, да за чужой счёт, который немножечко и наш, это и к раввину не ходи. Несёт Ёсика, как кораблик по половодью, и куда занести может этого бумажного капитана, это таки не к мине!

– Так, – Самуил окутался клубами дыма и задумался.

– И што думаешь за этого полупоца? – поинтересовался он.

– Я? Либо мозги через ремень и испуг вправить, либо направляющий пинок, и плыви-ка, дорогой ты наш человек, свои путём! Таки не удивлюсь, если поплывёт он потом по канализационному коллектору в раздельном виде, но это уже вопрос его личной глупости.

– Нам же, – вздыхаю чуть, жалея чутка за хорошего знакомого и немножечко приятеля, но очень может быть, уже бывшего, – отстраниться от него, отойти. Иначе вместе можем поплыть. Не понимает пока Ёся за своё и наше, путает чужие возможности со своими. Втравит по дурной лихости и авосю жидовскому в какой-нибудь гембель, и всё! Ну или не всё, но таки ой! Оно нам надо?

– Как всё становится непросто, – выдохнул он дымом, – был Ёся наш, стал не пойми кто и чей.

– С этим полупоцем хитрожопым отдельно решать, и не мине, – сказал он после минутной паузы, – Я вопрос подниму, и скажу твоё ценное мнение. Если ты с ним таки нет через опаску, то отодвинут, ну а остальное уже не нам решать. Ну а встретиться тебе надо за дядю Фиму, или за кого побольше?

– Я таки думаю, што можно потревожить и кого побольше, – ответил ему после короткого раздумья, – Такое себе знакомство может получиться, взаимовыгодное.

– А он… – Самуил потёр пальцы.

– Не-ет! Даже не вздумайте! Принципиальный. Просто, ну… – жму плечами, – истории можно понарассказать, с колоритом. Одному – интересные сюжеты для статей, другому – возможность подать какую-то информацию в нужном ключе.

– Голова! – восхитился Самуил, – Сведу.

* * *

– Поговорили, – Владимир Алексеевич несколько красен от выпитого спиртного, да и запашок таки да, но по поведению – ни разочка! Сидит себе напротив, за столом, в пропотевшей рубахе с подвёрнутыми до локтя рукавами, задумчивый весь.

Время сильно заполночь, и хотя он тихохонько прокрадывался, но я и не спал. Ждал! Сна ни в одном глазу, ажно потряхивает от нервной ситуации.

– А ведь ты взрослый совсем, – и взгляд такой на меня, што вроде как и сожаление даже, – Мальчишка ещё совсем, и глупости делаешь нередко, но – взрослый!

– Скажи, – и глаза в глаза, – честно только! Смог бы документы достать без моей помощи?

– Ну, – жму плечами, мне почему-то отчаянно неловко от этого разговора, – канешно! Проблемней, это да! Потратиться пришлось бы мал-мала. На взятки там и на разное. С опекой или там частичной эмансипацией сложней, но тоже вполне решаемо.

– Решаемо, – эхом отозвался опекун, самую малость уйдя в себя, – в двенадцать лет решаемо, н-да… И зачем я тогда?

– А штоб был! – я как сорвался с места, да нему! Обхватил за плечи и держу накрепко, будто тот убежать куда засобирался, – Потому што! Любят же не за што-то, а так! И Санька! За себя-то да, а он?

Говорю, говорю… малосвязное такое, просто штоб не останавливаться. Нельзя останавливаться!

Молчание, и чувствую, будто он отдаляется от меня. А потом раз! И тоже за плечи. Да к себе.

– Эх ты, чижик…

Разом всё и поменялось. Сели потом чай пить, улыбаемся. На улице непогода разыгралась – да такая, што чуть не котов сносит, а вот ей-ей, один из лучших дней!

– Панамщик! – неожиданно засмеялся дядя Гиляй, негромко совсем, – Охо-хо! Слово дал – не писать, пока деньги с этой аферы на благотворительность идут!

– Не передумал? – неожиданно сменил он тему.

– Нет! Половину на больничку мою! Ну…

– Я понял, – кивнул опекун.

– Вот… четверть – на Еврейскую в Одессе. Она уже не собственно еврейская, а без разбора всех принимают, одно только название осталось. А четверть… ну, не знаю пока. Можно в Сенцово школу выстроить? А? Если по деньгам нормально будет, то и не просто школу с содержанием учителя, ну и так – вообще всё с ней, по возможности. Книжки, может обеды там бесплатные? А?

– Можно, – улыбнулся мягко дядя Гиляй, – От своего имени благотворительностью будешь заниматься?

– Да ну! Слава эта, – плечи сами передёрнулись, будто в кулачном бою, – Можно псевдоним?

– Почему нет?

– Тогда, – я задержал дыхание, и выдал тщательно лелеемое, пришедшее в голову во время контрабандистского вояжа, – Капитан Сорви Голова! А?!

– Звучит, – сдавленным голосом отозвался дядя Гиляй, – Нет, всё-таки иногда – ребёнок!

Санька с утра сонный, но довольный. Подошёл к опекуну, молча обнял, и пошёл умываться. Вот же! Мне вот такие нежности через стеснение великое, а тут вот так просто. Даже и завидно немножечко, если честно.

Думаешь себе всякое, накручиваешь-перекручиваешь, а всех сложностей на самом-то деле – в голове. И если я это понимаю умом, то Чиж – сердцем. Художник, ети!

– В Харьков уезжаю, – сообщил за завтраком опекун, наколов на вилку кусок сложносочиненного тёти Песиного омлета с овощами и сыром, – я и здесь-то, собственно, проездом. Провожать не надо!

– Не надо! – с нажимом повторил он, глядя на вскинувшихся нас, – Уехал и уехал. Срочно надо было, и точка. Иначе половина Одессы обиды будут высказывать, почему был, а не зашёл лично. Некогда! Я, собственно, и так в командировке от газеты считаюсь. Через пару недель, если возможность будет, дам к вам крюк на обратной дороге.

Не успел он толком попить чай, как приехал вызванный мальчишками извозчик, и пару минут спустя только утихающий цокот копыт напоминал мне о пребывании опекуна.

Ну и самую чуточку тётя Песя, мечтательно вздыхающая вслед. А?! Знаю ведь, што ничего не было, да и не успели бы. Просто – впечатление. Фактурный мужчина, што ни говори.

Смерив закрасневшуюся почти што родственницу подозрительным взглядом, пошёл одеваться в редакцию.

– А, молодой человек! – Навроцкий встретил меня ещё в вестибюле, где только што распрощался с каким особенно дорогим его сердцу и кошельку представителем купечества, – Как же, ждали! Чем порадуете на этот раз?

– Фельетон не писался, – виноватюсь я, – стихами возьмёте?

– Стихами? – в глазах редактора мелькнули опасливые огоньки, но он быстро вспомнил за мою биографию и не самые плохое творчество, – Беру!

– Кхм! – откашлялся я, принимая позу декламатора. Настроение не так штобы и да, на дурашливость не тянет, но хорошему репортёру важно не только уметь писать о других, но и сделать при необходимости так, штобы о нём самом если и не писали, то хотя бы говорили.

Владимир Алексеевич вроде как и познакомил меня со здешними гиенами пера и шакалами клавиатуры, но вот ей-ей! Воспринимают меня не иначе, как через самого дядю Гиляя. Несамостоятельной фигурой.

Это жуткая работа[10]!

Ветер воет и гремит,

два еврея тянут шкоты,

как один антисемит.

Начались хохотки, слушают со всем вниманием. Делаю максимально пафосный вид и театральный надрыв, как та козьемордая Лиза из Бутово.

А на море, а на море!

Волны ходят за кормой,

жарко Леве, потно Боре,

очень хочется домой.

Пафос зашёл на ура, оценили завывания и томный вид.

Но летит из урагана

черный флаг и паруса:

восемь Шмулей, два Натана,

у форштевня Исаак.

И ни Бога нет, ни черта!

Сшиты снасти из портьер;

яркий сурик вдоль по борту:

«ФИМА БЛЯЙШМАН,

ФЛИБУСТЬЕР».

Выступаем! Выступаем!

Вся команда на ногах,

и написано «ЛЕ ХАИМ»

на спасательных кругах.

К нападенью все готово!

На борту ажиотаж:

– Это ж Берчик! Это ж Лева!

– Отмените абордаж!

– Боже, Лева! Боже, Боря!

– Зай гезунд[11]! – кричит фрегат;

а над лодкой в пене моря

ослепительный плакат:

«Наименьшие затраты!

Можно каждому везде!

Страхование пиратов

от пожара на воде».

И опять летят, как пули,

сами дуют в паруса

застрахованные Шмули,

обнадеженный Исаак.

А струя – светлей лазури!

Дует ветер. И какой!

Это Берчик ищет бури,

будто в буре есть покой.

Раскланялся на аплодисменты с гордым видом, великосветски шаркая ножкой и посылая воздушные поцелуи, да отдал текст редактору.

– Могём! – отвечаю гордо на комплименты, пожимая руки, – Могём!

– Кофе, и што-нибудь из выпечки, – коротко бросаю официанту, падая на стул в кафе. Не выспался ночью, с этими жданками, вот и догнала усталость.

– Ваш билет[12]! – нарисовался у стола гимназический педель, рослый мужчина лет шестидесяти. На красноватом полном лице праведный гнев, рыжеватые тараканьи усы встопорщены.

– Ступайте, голубчик, – отмахиваюсь от него, – к вашим поднадзорным я не имею ни малейшего отношения.

– Максим Исаич, – подскочил официант к педелю, – это действительно не ваш…

И шепоток с выразительными взглядами в мою сторону. Хмыкнув, педель смерил меня на прощание нехорошим взглядом, и удалился, выпрямившись ещё больше.

Выбросив из головы мелкое происшествие, разворачиваю газету, отданную вместе с гонораром, и принимаюсь за кофе. Крепченный!

Пролистываю газету, похмыкивая над коммерческими объявлениями – моим неистощимым источником карикатур и анекдотов. Да и статьи некоторые, ну откровенно заказные!

« – Джинса!» – всплыло в подсознании. Ну да, она самая.

Вот неплохой образчик такой статьи, про небезызвестного сахарозаводчика Бродского. Сиропа не жалеют! И между строк – упор на качество продукции и условия труда.

В общем-то и не врут. Действительно, по сравнению с прочими…

– Хм… а если сравнить?

Отложив газету, пытаюсь взвесить за и против.

За. Серьёзный, социально значимый, полностью самостоятельный репортаж сделает мне имя.

Против. На завод меня никто не пустит, а значит, придётся немножечко поиграть в проникновение.

Хм… это будет интересно!

Десятая глава

Зевнув широко, потянулся от всей души навстречу восходящему солнышку, да и сошёл вниз по скрипучим деревянным ступенькам.

— Денёк-то какой! — довольно сощурился с корточек Мишка, гладящий во дворе всехнего рыжего кота.

– Ага!

— Шалом честной компании, — поприветствовала нас деловито тётя Песя, спустившаяся с корзинками, – Фира, золотце, и где ты тама, когда должна быть уже здеся поперёд мине?

– Иду! – пискнуло сверху, и девочка слетела, простучав каблучками.

– Привет! — и улыбается смущённо-радостно.

— Доброго утра! — и губы сами разъезжаются в ответ.

– На! /– в руку ткнулось што-то округлое. Лимон?

– Кусай! — серьёзно сказал Пономарёнок, -- А то морда больно довольная!

А я взял, и откусил! И не поморщился! Мишку самого покорёжило всего, а Фира на это только хохотала звонко.

Кусаю, и брата каждый раз косоротит. А мине вкусно! Ну, так вот, организм нормально воспринимает.

– Санечка где? – поинтересовалась тётя Песя, – Не приболел?

– Творческий зуд, – отозвался Мишка, – на песню Егорову взялся рисовать.

Я на это только плечами дёрнул. Ну да, моя промашка! Не бежать надо было, а обрисовать сперва этих самых Шмулей, небось куда как лучше зашло бы! И денежней. А што делать? Хорошая мысля приходит опосля! А я, может, и умный, но и не так, штобы самый.

До Привоза шли неспешно, переговариваясь по дороге со знакомыми. Остывшие с ночи камни приятно холодят босые ноги, а сверху уже пригревает нежаркое поутру солнышко. Лепота!

На мне новёхонькие рыночные штаны и сатиновая васильковая рубаха навыпуск. И босиком. А нравится! Если в охотку-то, да по тёплышку, то почему бы и не да? Такой себе привет из деревенского детства.

С Фирой под руку, та вся важная! Да и я, думается, тоже. А што!? Среди девчат Молдаванских она самая-разсамая! Да и так, равных по пальцам пересчитать, и это включая Москву. Важные идём, как взрослые почти. Со знакомыми иногда словами обмениваемся, с Мишкой шутим.

А в голове вертится неотрывно тот несостоявшийся пока репортаж за сахарный завод. Вот как подступиться, а?!

Подсознание, будь оно даже и сто раз взрослое, ерунду какую-то в голову подсовывает. Тайное проникновение, да рожу непременно ваксой цветной располосатить, эти его в качель! Могу приникнуть, чего уж там, хватит тяму, даже и без ваксы. Не стратегический объект, прямо скажем. Да и жизнь на Хитровке, она прямо скажем – способствует.

Но мине не просто проникнуть, а и разузнать надобно! Сценки бытовые понаблюдать, такое всякое. Как?! Залечь где-то можно, вопрос весь в том, как эту самую лёжку выбрать, штоб на тебя не натолкнулись.

Для этого, как минимум, понимание нужно иметь, о конкретном заводе-то. А будь у меня такое понимание, то зачем и проникать?! Сел бы, да и написал.

Второй вариант – на завод устроиться, и здесь тоже сложности. В Москве – да тьфу! Город большой, знаком насквозь, и весь – русский. И приезжих тьма-тьмущая, легко затеряться-то. Здесь сложней. За одессита сойти могу, но и не так, штобы совсем да. Помимо жаргона и знания города, многое ещё всякого требуется. Вот спросят – откуда ты? С каких районов? То-то… сказать могу, но дальше сложней – город-то куда как поменьше Москвы! И по районам все. Не жёстко, но друг дружку знают, хотя бы на уровне общих знакомых.

Я, штоб легенду подтвердили, могу только на Молдаванку или на Пересыпь ссылаться. Свои где есть. Но в этих районах и морда лица моя примелькалась. Один футбол чего только стоит. За хлопца с под Одессы уже нет, не получится. Другой язык, другое всё. Вот и получается, што не получается!

Понятно, што решение есть, просто не вижу. А вот это и есть самое обидное!

На Привоз пришли, и мысли разом все прочь! Театр! Даже лучше, как по мне. Такие себе сценки, такие актёры!

– Мадам! – перекрикивая гомон, обращается пожилой мужчина, по виду из ремесленных мещан, интересуясь рыбой, – Можно узнать за вашу цену?!

Услышав ответ, хватается за сердце.

– Я таки неверно выразился – хочу купить немножечко рибы, а не вас лично!

– … почём? – типичнейшая белесая русачка, явно очень интересная по молодости, да и сейчас вполне ого, придирчиво перебирает кефаль на соседнем прилавке, – да вы шо?

– Да ви посмотрите, какая кефаль! – продавщица, южного типа женщина средних лет, с прокисшим лицом, на котором выделяется крупная бородавка с шевелящимися волосками, начинает ворошить её, расправляя плавники и подымая чуть вверх, – А?! Всем рибам риба! Царская!

– А можно мине просто кефаль, без дворянских грамот!? Боюсь попасть под статью за покушение на жизнь таких особ!

А?! Только и успеваю, што записывать! Не знаю за всё, но немалая часть этого выйдет потом карикатурами.

Тётя Песя торгуется сегодня без особого азарту, нет настроения. Фира, обычно бойкая, сегодня немножечко выгуливается со мной, а не торгуется.

– А ты не хотишь таки поторговаться? – вспоминает тётя Песя за Мишку, озаботившись его образованием.

– Не особо, – жмёт тот плечами, стесняясь мал-мала, – не люблю я это дело.

– А шо тут любить? – удивляется она, – ты просто подходишь, и здрасьте – сколько ви хотите за вашу мелкую тюльку? И неважно, шо там может быть ставрида или даже катран! Ясно?

В ответ равнодушный жим плечом.

– Ты таки где и кто? – возмущается наша почти хозяйка, – С девушками потом тоже будешь так плечом жмакать?

– Хм…

– Вот и я о том же! – воодушевляется тётя Песя, – Просто подойти, и заговорить!

– Просто подойти, и заговорить, – повторил я за ней, и Мишка решился таки, начав под руководством Фириной мамеле проходить курс молодого одессита. Заполучив ученика, та прямо-таки разгорелась, и начался такой цирк с фейерверками, што ой! Уважение со всех сторон!

А может и действительно, просто? Не сложные планы выдумывать и такое всё, а – поговорить с работниками сахарных заводов. Расспросить. А там и видно будет!

Вернулись, и тётя Песя захлопотала насчёт поесть, а мы к себе. Санька сидит всё, и у такое у него вырисовывается, што очень даже и интересно!

На каждое четверостишие цельный разворот с иллюстрациями. Наброски пока, но явно полноценный лубок получается.

Я в затылке почесал, да и сел рядышком – спереть мал-мала идеи. Мне ж не лубок, а так – карикатура! Просто штоб в одном ключе получилось. Ну и заработался, пока тётя Песя сама за нами не пришла, на завтрак звать.

К этому времени проснулся уже весь двор, а не одни только домохозяйки на рынок. Гомон начался, мужчины на работу собираются, детвора с котами под ноги лезет. Всё как обычно, всё как всегда.

– Минуточку, – выступил я с веранды громогласно, – вашего драгоценного внимания!

Головы вверх задрались, остановились.

– Раз уж все да, – продолжаю, – то пользуюсь моментом. Есть возможность договориться за водопровод от Старопортофранковской. Инженеры вполне за, нужно только оплатить материалы и труд рабочих, и будет здесь маленький такой раёк, с много воды и вашим настроением.

– Га-а! – и птицы в воздух взмыли, да коты с мявами попрятались. Обсуждать начали, да разом все.

Я в толпу бумаги с расчётами отдал, там всё превсё! Расстояние примерное, стоимость труб, работа землекопов, и ещё два десятка пунктов. Начерно.

– Егорушка, – начала осторожно тётя Песя, когда народ разошёлся-таки, не успев раздёргать мине на части, и объяснить, где и как я не прав по каждому из пунктов, – я чего-то не понимаю, или такие вещи лучше делать вечером, когда все в сборе и без спешки?

– Песса Израилевна! Вы сами знаете за ваших, и немножечко уже за почти моих! Вечером начался бы спор до самого утра, и я таки оказался бы ничего не понимающим в жизни сопляком!

– А так, – я повёл рукой на пустеющий двор, – мужчины спешат на работу, женщины рассказать другим за такую свежую новость. К вечеру они отдельно друг от друга решат всё то же самое за моё ничего не понимание в жизни, и успеют перессориться друг за друга, а не за мине! И будет тут свара не с моим раздиранием на части за соплячество, а споры за главность меж собой и другими.

Тётя Песя явственно начала работать мыслями, што выразилось в появлении морщинок на непривычном к тому лбу.

– А мине, – продолжаю я, – нужно не главным быть, шо всё равно нет из-за возраста, а штоб дело было. А кем и как, и кто славу на себя возьмёт, на то плевать с прищуром издалека!

– Как с футболом! – осенило Мишку, – Ты и тогда устроил всё так, што другие делали то, што надо тебе!

– Не так, штобы прямо мине, оно и городу польза. Но таки да!

Фира аж засветилась от гордости, и немножечко даже расстроилась, шо некому показывать свой розовый язык. Поэтому просто за руку взяла, подержаться и погордиться.

– Оно и здесь такое будет, шо прямо-таки ой! – продолжил я, сжав ответно маленькую ладошку, – Такие свары междусобойные вылезут наружу, што человека стороннего и зашибёт! А когда начнётся вечером за моё соплячество, за деньги ещё скажу. Триста рубелей один к одному жертвую. Тогда вместо соплячества начнётся сперва более уважительно – за возраст, а чуть погодя – за кто из них што вложить сможет.

– Немножечко отодвинут тебя в сторону, но за дело возьмутся рьяно, штоб на твоём фоне не выглядеть ещё сопливей? – предположил Санька.

– Задумано так, – киваю я, – но это же Одесса!

* * *

Доктора крутили Мишкину ногу, спрашивали о разном, заставляли приседать и вытягивать её, наклоняться.

– В принципе, – Гришин снял очёчки и протёр, – проблема решаемая. Если бы ваш друг…

– Брат, – перебил я его, – извините…

– Брат, – поправился он, – ничего страшного. Если бы ваш брат попал к нам, то через месяц, много – полтора, он стал бы ходить, как и прежде. А это, простите, работа коновалов. Где, вы говорили…?

– Больница для бедных, – кривовато улыбнулся, – после Ходынки.

– Даже так? – Гришин запереглядывался с коллегами, и снова снял очёчки на протереть, – Беру свои слова обратно. Н-да… наслышан. В таком разе – то, что ногу спасли, уже чудо. Не до изысков. Простите!

– Ничего страшного, – отзеркалил я недавнее, – Доктор, скажите, а что сейчас?

– Сейчас? Н-да… больница для бедных?

– Сейчас, – выделил я голосом, – средства есть. Значительные.

– Кхм… Мы за такое не возьмёмся, – сказал он, – здесь нужен, не побоюсь этого слова, аристократ от хирургии. И платить ему нужно тоже… аристократически.

– Примерно!?

– Ну… триста рублей, может четыреста.

– Мы согласны! – даже не оглядываюсь на Мишку.

– Кхм… деньги всё-таки заметные, и нужно согласие родителей или опекуна…

Мысли сразу заметались. Родня у Мишки есть, но так штобы согласие, да такие деньги… Дольше обхаживать и объяснять. Владимира Алексеевича? Не-е… афера, как есть афера, нечего опекуна в этот гембель втягивать.

– Двойные, – предложил я, – и как жертва катастрофы! Ногу сломал!

– Молодой человек, – гневно начал пожилой дядька, у которого прорезался от волнения отчётливый идишский акцент, – если вы думаете…

– Да я не думаю! – перебил я его, а у самого от волнения ажно руки трясутся, – А просто – ситуация! Деньги есть, а опекуны у брата далеко! И не факт!

– На благотворительность, – отчаянным голосом сказал Мишка, почуявший отказ после недавнего обнадёживания, – больнице ведь деньги нужны?

Ух, как уговаривать пришлось! Нет, и всё! Только через опекунов. Пришлось рассказывать о Мишкиной ситуации, когда родные вроде как есть, но по факту – сложно. О братании – без деталей, потому как среди тут жиды есть, а кровь, да с молоком… Ну как перемкнёт?! Уговорили! Вышли, чувствуя себе победителями. Отошли уже когда, Мишка задумчиво так:

– Вот умеют же, а? Ты теперь вдвое…

– Мы!

– Мы, – согласился он чуть смущённо, – вдвое теперь переплачивать будем, а благодарны! Одно слово – жиды!

* * *

С водопроводом и реакцией на него я немножечко-таки не рассчитал, и мозг мне вечером выели качественно и со вкусом. Выслушал о себе много нового и интересного, но дело сдвинулось-таки с мёртвой точки.

Умные и знающие отодвинули мине от славы. Где-то там, в самой глубине, есть таки маленькая обидка за отсутствующую строчку в летописях, но дело сдвинулось. И это главное!

Одиннадцатая глава

« — Нахальный какой!» — Полина, поджав тонкие губы, сердито поправила платок, – «Ишь, подмигивает!»

Р-раз! И нахальный мальчишка подбросил в воздухе серебряный рубль, потом два, три…

« — Рублевиками играется!» — раздражённо подумала девушка, невольно замедляя шаг. Нечасто такое увидишь! Обычный, уличный, ничем не примечательный. И такое вот!

А мальчишка, будто дразнясь, небрежно подбрасывал и ловил всё большее количество монет, собрав чуть не десяток. Потом еле заметно движение кистью, и монеты ссыпаны в карман. И снова – одна монетка… золотая?!

Девушка сама не заметила, как отстала от подруг, замедлив шаги. А нахальный мальчишка снова подбросил, и снова… потом движение подбородком в сторону, и Полина, как заворожённая, двинулась за ним.

« – Заманивает», – мелькнуло у девушки, но мальчишка один, моложе её года на два, а сбежать она завсегда… Уж закричать-то она сможет! Так завопит, што все сбегутся, со всево Николаева!

Шаг, ещё шаг, и вот уже они на пустыре. Девушка было запаниковала, завертев головой по сторонам, но мальчишка спокойно сидит на земле, скрестив ноги по-туркски, и только монетка в руке. Золотая!

– Хочешь? — монетка текуче прокатилась меж пальцев.

— Я… я не такая! — девушка сделал шаг назад. Не слишком, впрочем, решительно.

– Мне без разницы, какая ты, – и улыбка едва заметная, – Так хочешь?

Меж пальцев начало прокатываться уже две монетки, потом три.

— Я… што делать-то надо?

-- Ничего, – снова улыбка, – такого, о чём ты подумала.

– Ишь охальник какой! – рассердилась девушка, в глубине души немножечко даже и разочарованная.

– Есть дело, да не до твоего тела, – и снова подмигивание. Нахальное!

– Похабник какой! – рассердилась та, – Ну, говори!

– На фабрику пройти надо, – монетки взлетели вверх.

– Так мало ли кому надо?! – насторожилась девушка, – Керосинщик какой нашёлся! Мне из-за тебя на каторгу неохота!

– Какая каторга!? – изумился мальчишка, начав плести что-то нелепое о репортаже. Придумал бы хоть што другое!

Полина решила сделать вид, што верит. Вот честная она, доверчивая! Так на суде и скажет, ежели што вдруг. С рыданиями! Кому в здравом уме сахарный завод нужон, читать про такое? О простой жизни!?

Оно про Государыню, которая Ливадию посетила, это да! Событие! Такие все чины придворные, даже которые дамы. В мундирах мущщины все, да при орденах. Авантажные!

Или реклама одёжки от «Мюр и Мерилиз», тоже интересно. Она такие заметки вырезает и хранит в баночке из-под леденцов, выпрошенной у гордячки Тамарки. Ей часто ухажёры дарят всякое такое!

Перебирает иногда резаное, и себя в одёжках таких представляет. Или в Ливадии, фрейлиной при Дворе. Может, она тоже эта… дочка графская! Выкрали в младенчестве цыгане, да подкинули на воспитание. А потом её найдут, в объятиях у маменьки с папенькой поплачется всласть, да замуж за одного из этих, с орденами. Ва-ажной бы стала дамой, да небось не хужей прочих!

– Сколько, говоришь?

– Пока не говорил, – усмехнулся вредный мальчишка, – мне в нескольких цехах побывать надобно. Смогёшь? Так, штобы не просто мимобегом в ночи, аки тать, а за работой понаблюдать.

– За работой, – Полина понимающе кивнула, и в душе её будто расправилось што-то. Как же, репортёр! Конкуренты небось наняли, штоб прознать всё! Наняли и наняли, не её то дело. Не керосинщик, и то ладно.

– В нескольких? – девушка закусила закровившую губу, с трудом собирая непривычные к тому мысли, – можно…

– Не слышу в голосе уверенности! – оскалился нахалёнок.

– Да можно! – затараторила девушка, – Договариваться только придётся. Делиться! Никак не меньше ста рублей за такое!

Сказала, и дыхание затаила. А ну как и даст? Без торговли? Там всей делёжки – сторожу казёнку принести, в знак уважения вроде. А уж нору устроить этому мальчишке, она и сама! Пусть хоть обсмотрится. Но если вдруг што, то знать ево не знает!

Попросится у мастера лишнее поработать, а там и ночевать при заводе останется. Не она первая, не она последняя! Тогда-то водка сторожу и пригодится. Вроде как уважение.

А сто рублей, то оно и ого! Приданое!

– Сто, говоришь? – мальчишка задумался, и Полина напрочь перестал дышать. Странноватая усмешечка, и кивок, – А пожалуй, што и да.

Девушка выдохнула…

– Уговор, – продолжил он, – но с условиями!

* * *

Мокрое от пота мальчишеское тело двигалось медленно, замирая иногда на пару секунд. Сквозь стиснутые зубы вырывалось иногда сиплое дыхание. Последний судорожный рывок… и подбородок коснулся перекладины.

– Тридцать два, – подытожил я вслух, спрыгивая вниз, – неплохая проходочка! Завербованная девушка вызывает у меня некоторые сомнения, но увы и ах, возраст накладывает немалые ограничения.

Условились на авансе в двадцать рублей, и вся надежда только на жадность Полины. Проинструктировал вроде, но сомнения точат червяками. Ни разу не интеллектуалка, н-да… Впрочем, интеллигентные и артистические люди без надлежащего опыта, в таких делах как бы не опасней натур примитивных.

– Ванятка! – певуче позвала меня хозяйка, – Иди сюды, шти готовы!

– Чичас, Степанида Федотовна, помоюсь только!

Хозяйка ко мне благоволит, но не забывает брать двадцать копеек каждый день за койку и весьма постную пищу. Она не местная, привезённая давно покойным мужем из центральной Расеи, да так и не переняла здешнего говора и обычаев.

– Как с местом? – поинтересовалась она, когда я выхлебал щи. Скудноватая пища для начала дня, но чем, как говорится, богаты!

– Сиводня встречаемся, смотреть меня будут.

– И то! – Степанида Федотовна мелко перекрестилась и начала допытываться подробностей. Скушно! Дети у ней давно взрослые и живут своими домами, вполне благополучно и сыто. Но не близко! Зовут мать к себе, но баба понимает, што здесь-то она хозяйка, пусть даже и с внуками не тетешкается, а в чужой дом приживалкой придёт.!

– Ну, ступай! – отпустила она меня наконец, – Совсем меня, старую, заговорил!

Я заговорил!? Но спорить с бабой, а тем паче глупой, самому дураком надо быть. Только пятки мои грязные сверкнули через порог.

Забор штурмовал, когда до смены рабочей час ещё оставался.

– Позже ещё не мог?! – прошипела на меня Полина, хватая за рукав, едва я перевалился в заводской двор в условленном месте, – Пошли!

« – Противолодочные зигзаги» – выдало подсознание, и вместо ответа, што же это такое, дополнив песней про жёлтую подводную лодку.

Запоздало захотелось сказать Полине, што времени ещё пяти утра нет, и до смены рабочей чуть не час, но передумал. Известное дело, баба!

В высоком цеху стальным лесом высится переплетение железных балок с установленными на них механизмами, изрядно обросшими чем-то ракушечным. Промеж балок и механизмов балочки поменьше, а ещё брус и доски – ходить, значица. Ну и харахура всякая навалена.

– Давай, давай, – торопила она меня, зло подпихивая в зад острым кулачком, – лезь! Вон мешки наверху, я там раздвинула в серёдке, пролёзешь!

Взобравшись наверх, я пробежал к мешкам, зачем-то сутулясь в напрочь пустом цеху, и ввинтился в серёдку.

« – Зря ел» – мелькнула запоздалая мысль, – «и воды надо было побольше выпить».

Гудок, и цеха начали наполняться работниками. Ещё гудок…

… и час спустя я проклял всё на свете! Читывал, што в сахарном деле применяется известь, но как-то не додумался, а каково оно? Провести так хотя бы несколько часов?

Внизу перетаскивали известь, гасили её в ёмкостях, разбалтывали… Работники внизу замотаны наподобие мумий, даже и глаза не видны. Пыль, мельчайшая известковая пыль и водяная известковая взвесь, заполнили помещение цеха. Столбом, под самую крышу! Засаднило горло, не спасает и заготовленная повязка. Глаза ажно режет, будто иголочками тычут маленькими, и тело всё обчесалось – его-то тканями не обмотал! Ух, сколько открытых места нашлось. Да и закрытых… как только в штанах зачесалось да зазудело, то думаю – всё! Терпеть невмочь, и была не была, вылез!

Где на четвереньках, а где и по-пластунски – к одному из продухов. И жду, што вот-вот… обошлось, не закричали. Не смотрят они наверх-то, да и где там што разглядеть, в тумане этаком?

Голову в продух высунул, и дышать, дышать! Гадость всякая известковая вьётся в воздухе, но уже – мёд и мёд. Продышался, и вылезти захотелось, ан шалишь! Далековато до земли, а зацепиться по дороге некуда.

Ну, куда деваться? Пополз… чудом, не иначе, по балкам в соседний цех попал, они там неплотно к стенам примыкают, есть зазоры. Ввинтился. Голова еле-еле, ну и я весь за ней протиснулся.

А вонь! В костопальню[13] попал. Пылища чёрная, угольная, сразу на зубах заскрипела. Жар! Вонища из соседней квасильни[14] шлейфом тянется! Не то што до блевоты, а чуть не обморока.

Я по балкам дальше, как гордый лев – на четвереньках. Вниз даже и глядеть не хочу, только «Зря полез, зря полез!» в голове крутиться. И никаких мыслей больше!

Пересилил себя, репортёрское взыграло. Ретивое. Поглядел всё-таки. Дети внизу, даже и совсем маленькие есть, чуть не меньше десяти годков. Кто крупку горячую дробит, кто таскает што-то.

Из костопальни удалось таки вылезти на крышу, здесь она покатая мал-мала. Продышался, отошёл малость, и того… писюн обмыл сцаками. Как исхитрялся-то, и вспомнить стыдно, но стыдно не видно, а жжёт оно сейчас!

Отдышался, и всё-таки – надо! Зряшно, што ли, всё это было? Надо дела до конца доводить, просто для самоуважения.

На четвереньках по крыше металлической двигаюсь, для незаметности и нетопотливости. Да сам радуюсь, што облачно сегодня, а то как на сковородке карасём.

В квасильню заглянуть попытался, но так и не смог, около продуха ещё рвать начал. В желудке-то ничего, даже и воды нет. Думал, сам желудок и выблюю! И это я-то, который в больничках горшки ночные выносил, и от говна да гноя людей обмывал.

Заглянул в одно, а там прачечная. Жар, влажность, духота из продуха шибает, как из парной, когда туда солдат после учений битом набили. И девки голые.

А эротики порнографичной, ну вот ни на копеечку! Замотанные все вусмерть, салфетки от сока свекловичного в известковой воде отмывают. Кожа, даже и сверху, через пар видно – полопавшаяся, в язвочках.

Какая эротика-то? Слёзы… вытер их рукавом, да и думаю – всё, нагляделся по самое горлышко.

Поползал ещё по крыше, место нашёл, да и слез благополучно, а там и через забор. Да бегом! Долго потом в море отмывался, да одёжку отстирывал от извести и угля, от вони этой. А потом пил, пил, пил… никак напиться не мог. Вся вода тут же через пот вылезала. То ли нервы запоздало шибанули, то ли ещё што. Допился до тошнотиков, но ничего, оклемался.

Дошёл до хозяйки, да и наврал ей наскоро с три короба, будто место нашёл. Вещи забрал, да сразу и ушёл, от лишних расспросов. Не хочу.

Переоделся поприличней, штоб хожалые[15] не цеплялись, да и по городу побродил. Экскурсия вроде как. Ну… красиво, хороший город, но настроения ни на копеечку. Еле вечера дождался, да к пустырю.

Полина эта как увидела меня, так чуть не бегом, только подол по ногам хлещет. А ну как не отдам? Я из кармана не глядя – на!

– Насмотрелся, – говорю, – до тошнотиков.

Девка монеты в кулак, сжала его добела, и на меня, как на диво-дивное, глаза пучить удумала. А потом бегом! Ну как передумаю?

Снова курить захотелось – привет такой из прошлой жизни, достал. Да так захотелось, што ухи опухли. Остановился было у разносчика папиросного, и по карманам зашарил.

А нетути! Всё, оказывается, до копеечки отдал. То-то она глаза пучила, там куда как больше оговоренного!

« – ЗОЖ!» – разродилось подсознание. Ну да это переводить не нужно, знаю уже!

Смешно почему-то стало, и легко на душе. Вроде как деньгами этими я какой-то грех с себя снял. Не знаю, какой, но очень тяжкий!

Привычно уже зайцем проник, разве только по летнему времени на крышу, а не в собачий ящик. Тронулся состав на Одессу, а я бездумно в небо синее гляжу. Никаких мыслей!

А потом, под стук колёс, в голове само будто:

« – Надо што-то делать! Надо што-то делать!»

Завод этот чортов в голове, потом фабрика суконная, на которую меня запродали. И понимаю: надо! Не знаю пока, што именно, но буду. А начну со статей.

Двенадцатая глава

Второй карандаш уже сгрыз, а всё не пишется. Не то! Даже разложил перед собой вырезанные из давнишних газет статьи на такие вот темы, социально-заводские. Образцы вроде как, для правильного и лёгкого слога.

С полдюжины уже вариантов накатал, ну вот ни разу не хуже! Но и не лучше. Такое всё, ровненькое и правильное, как у всех.

А не хочу! Не хочу как у всех! Хочу, штоб читатель на моей статье глазами разом споткнулся, да и не отрываясь, не мигая. А потом — обсуждать, да спорить с другими до хрипоты! Да кулаки штоб сжимались и сердце останавливалось.

Вот тогда да! Статья настоящая. А это… гляжу уныло на вырезки… одно слово, заметки! Статистические данные, да описательное такое. От господ, которые даже и не понимают, каково это: не ужасаться со стороны, а потом котлеты с антрекотами под водочку-селёдочку, а самая што ни на есть жизнь.

Мишка в гостиной на машинке стрекочет, Фира с ним рядышком, с открытым для многих почему ртом. Учится. И, умненькая, не даёт брату в мысли уйти.

Завтра ему к докторам, ногу ломать и резать. Сидит такой, с прозеленью немножечко, от страха и опаски. Вот работой и спасается, взялся за тёти Песины вещи. Какие перешить напрочь, какие ушить или надставить.

Санька там же, рисует их. Он всё больше по дворам любит пройтись, за котами с мольбертом охотясь, но тоже — понимает. Как Фира замолкает, так он што-нибудь начинает, только штобы не молчать.

– А-а… — скомкав лист, выбрасываю его в угол, на растопку пойдёт. Вскочив, начинаю мерить шагами комнату, и как-то так получается, што и в гостиную вышел.

Покрутился, похмыкал, послушал. А руки своей жизнью живут — то ткани потеребить, то потрёпанный томик Майн Рида с закладкой открыть-закрыть. Нервничаю, значица.

– Рассказал бы поподробней, как там дело было, – покосился на меня глазом Санька, – а то вчерась, по приезду, скомкано всё.

– Ну… — захотелось было сказать, што занят и вообще — муки творчества, а потом на Майн Рида глянул, и ка-ак меня понесло! Приключенисто.

Начиная с проникновения, когда через забор лез, и потом — такое всё, будто пластун в тылу вражеском. Фирка с братами слушают так, што и о делах забыли, и только огоньки в глаза!

А меня это только распаляет! Особенно когда у Фирки огоньки. Такая в эти минуты красивая становится, ужас просто! Звёзды в глазах, будто в небо безлунное через них глядишь.

– Здоровски! – подытожил наконец Чиж, – Тебе бы романы писать!

— Ну… -- а потом я и задумался, а почему бы и не да? Зачем я у господ беру глупости описательные? Там и чернуха есть, но такая тоже… глупая. Видно, што человек не в теме, да и о рабочих как-то так думает, што вроде как и да… но неправильно! Не люди, а персонажи не то лубка глупого, не то из Житий.

– Ну, – повторил я, вцепившись озадаченно в подросшие вихры, – попробую! Роман не роман, а рассказ… хм…

Такую себе буссенарщину с майнридовщиной начал, носугубо на реальных событиях! Проникновение на завод без упоминания девушки, балки эти чортовы, известь душительную, крышу и такое всё, как было. Но приключенисто!

А потом править сел и перечитывать. Такая себе статья получилась, што и не статья будто, а между романом сыщицким, рассказом Эдгара По и немножечко – «Фракнекштейном» Мэри Шелли. Такой себе обыденный ужас, когда и дыхание перехватывает, но и врак притом никаких. Необычно! Но интересно вышло. Разве только опечаток да ошибок много, я даже в запарке подписался, так и здесь ошибся. Хотел «Капитан Сорви Голова», а вышел «Копетан». Похихикал сам над собой, а потом и задумался. А может, и оставить? А што? Такая себе фамилия молдавская получается. Или жидовская. Как там…

«– Нет такого слова, которое не могло бы стать еврейской фамилией[16]» – неожиданно послушно откликнулось подсознание. Ну и подписался! Копетаном.

Захотел было сразу в газету, а потом и тово, передумал. Владимир Алексеевич после Харькова обещал постараться через нас, так вот ему и передам.

Што-то мне подсказывает, што Копетану лучше инкогнито сохранять. Потому как проникновение, это уже немножечко статья, ну или рядышком где-то. Взрослому, оно бы и ерунда – штраф, да пару недель в тюрьме при худшем раскладе.

А у меня возраст ещё не вполне, да дееспособность взрослая вроде как и есть, но и не совсем. Вместе с церковными неприятностями может интересно аукнуться. Не только мне притом, но и дяде Гиляю, как неответственному опекуну, а через это и неприятности у Саньки могут. А ну как опеку кому иному передадут?

Вслух прочитал, и молчание такое… а потом разом! Мишка обниматься, Санька по индейски што-то, Фира визжать восторженно за компанию.

– Дети! Дети! – послышался через стенку голос Фаины Ярусской, – Мине надо тревожиться за вас, или можно таки немножечко сердиться?

– Всё, тётя Фая, – звонко отозвалась Фира, – мы таки всё, перестали радоваться жизни через вашу грусть!

– Никому! – повторяю, делая страшные глаза. У девочки непонимание и вопрос на лице. Разъяснил за свои проблемы, поняла сразу.

– Тётя Песя знает, когда молчать, – выдохнул Санька, – привыкла за непростым мужем. Да и мы…

– Мы можем сдуру! – перебил его Мишка, – Бывало? Бывало! Сколько раз говорили, не убедившись в отсутствие ух в стенах? Пора такое прекращать!

– Здрассте вам! – раздалось жизнерадостное снизу, когда мы обедали на тёти Песиной веранде.

– Семэн! – всплеснула та руками, роняя половник на отпрыгнувшего кота, – Ты ли это, и почему?

– Фирочка, доча! – не обращая внимания на половник и вылизывающегося кота, тётя Песя положила руку ей на плечо, – Это Семэн Васильевич, лучший друг твоего папеле! Ты его не помнишь за молодостью, но в детстве не раз сидела на этих самых коленях!

– Ой… помню! – выдохнула та, – Дядя Сёма!

И прыг! Как обезьянка на пальму, даже ногами его обхватила. И реветь! Но тихо так, и без соплей, просто слёзы из глаз.

Она реветь, я сопеть… а што она! Дядька какой-то! Ишь, обнимается!

Набычившись, нашариваю в кармане…

– Егорка! – оторвалась наконец Фира от дядьки, и хватая меня за руку, – А это Егорка! Мой… мой…

И краснеет.

– Жених, – закончил я за неё, мрачно глядя на новоявленного дядю. Ишь, нарисовался! Не старый ещё, а туда же, обниматься!

– Уважаю, – сказал он серьёзно, – и не претендую! Мир?

Я подал протянутую руку и мал-мала успокоился, сев обратно за стол и взяв Фиру за руку. Есть левой рукой неудобно, но штоб видел!

Тётя Песя, счастливая и ничего не замечающая, хлопочет вокруг. А я так гляжу на него, и понимание приходит, што если мы с ними и тово, то бить нужно только ножом, и сразу на поражение. Серьёзный мужчина. Настолько, што дядя Хаим рядом с ним не то штобы совсем пацифист и толстовец, но уже и не главный хищник в лесу.

Среднего вполне роста и худощавый, но плечи притом широкие, запястья массивные, а двигается ну чисто кот дворовый. Сэр Хвост Трубой практически. Очеловеченный.

– Рад за вас, – снова улыбнулся он золотыми зубами, не пытаясь мериться взглядами. И кажется… искренне? Меня малость отпустило, кивнул в ответ. Кажется, не врёт.

… – гостил у нашего доброго царя в чертогах северных, подземных, – ёрнически рассказывал он, умело чередуя псевдорусский стиль повествования с одесским местечковым, – хлеб-соль там ел, водой болотной запивал, што другое только издали видел.

– И как? – выдохнула тётя Песя, сидящая с мокрыми глазами.

– Сперва совсем плохо, а потом за деньги, – криво усмехнулся он, – не хочу сейчас рассказывать.

Песса Израилевна закивала быстро, и подхватилась за пейсаховкой, выпив заодно с дорогим гостем рюмочку.

– … заместо Фимы сейчас, – рассказывал он, не забывая о еде, – в курс дел потихонечку вхожу. Зевнув, он неожиданно перекрестил рот.

– Русский, – пояснил Семэн Васильевич, поймав мой недоумённый взгляд, – бабушка только со стороны отца из здешних, да дедушка со стороны матери из детей черкесских. Н-да… А так русак!

– По паспорту и вероисповеданию, – дополнил он чуть погодя, усмехнувшись он чему-то своему.

– А по жизни? – поинтересовался Мишка, остро щурясь.

– Считаю себя одесситом, – коротко ответил гость.

Поесть не успели, как начали заглядывать сперва соседи, а потом и всякие незнакомые.

– Дела, – развёл руками Семэн Васильевич, чуть виновато глядя на тётю Песю, – в другой раз поговорим, ладно?

– Канешно, Сёмочка, – закивала та, – заходи! В моём дому для тибе всегда найдётся поесть, выпить и спрятаться!

– Егор? – новоявленный дядя вопросительно поглядел на меня, и встал. Я понятливо вышел вслед за ним.

– Это от Фимы, – протянул он запечатанное письмо, – мандат, так сказать.

Вскрыв сургуч, я пробежал глазами текст, который мог написать только дядя Фима, и только для меня лично. Киваю, и хм… дядя Семэн двинулся вниз с веранды.

– Просто как подтверждение полномочий, – легко сказал он, не напрягаясь моим возрастом, – штоб если вдруг да, то сразу и ко мне. А сейчас не составишь ли мине компанию для обхода и демонстрации флага?

– Почему бы и не да!?

Вернулся с обхода поздно вечером, когда браты уже спали. Помылся в тазу заготовленной водой, ухитрившись не разбудить их, да и лёг.

По недавней привычке начал вспоминать день, такое себе упражнение для тренировки памяти. Сперва хронометраж с подробностями, потом отдельно – Семёна… или Семэна? Раз представили Семэном, то пусть так!

Его слова, жесты, мимика… неважно получается, если честно. Но получается! Такая себе копилочка знаний, которые по мере накопления можно будет немножечко проанализировать. Очень уж необычный человек.

* * *

Оглушительный стрёкот кузнечиков и стрекоз нарушало лишь цвирканье птиц. Полное безветрие, не шелохнутся даже кончики былинок, торчащих над травяным ковром. И оглушительный медвяный запах раннего русского лета. Луговое разнотравье, молодая листва на деревьях, скошенная трава во дворах, да ранние цветы на клумбах.

В этот одуряющий клубок травяных запахов вплетались нотки выпечки, тонкими ручейками тянущиеся с дач, да лёгчайший, еле уловимый парфюм молоденьких девушек. Запах юности и лета, от которого кружатся головы и снятся горячечные сны.

Придерживая рукой шляпку, Лиза Елбугова проводила взглядом пролетевший в небе ветролёт, упавший вскоре во дворе одной из бутовских дач.

– А знаете, – сказала она с еле уловимой ностальгической улыбкой, тщательно отрепетированной перед зеркалом, – я нашего бутовского робинзона видела в Одессе! Важный такой, с красивой еврейской девочкой под руку. Решила было, что перепутала, но нет!

Краем глаза девушка отслеживала реакцию Вольдемара. Тот старательно делал равнодушный вид, но вздувшиеся на миг жилы на шее и раздувающиеся ноздри говорили об обратном.

– Подробностей не знаю, – продолжила она, – слышала только, что история его похождений несколько криминальная.

– Бойкий мальчишка, – засмеялась подруга, – такой далеко пойдёт! Или купцом первогильдейским станет, или главарём разбойничьей шайки!

– Какой хороший день сегодня, – закрыла опасную тему Лиза, – может, устроим пикник?

– И в фанты сыграем! – ломающимся юношеским баском предложил один из кавалеров.

– Да, да, – заторможено кивнул Вольдемар, – непременно!

Лиза засмеялась заливисто, и подхватив подругу под руку, бросилась бежать. Мужчины! А она – вот так, чужими руками… За унижение – мстят!

Тринадцатая глава

— Болваны! — длинная указка хлёстко бьёт парте, – Боже, каких идиотов я вынуждена учить! Родители ваши… а-а, как же вы мне надоели!

Слушаем беснующуюся классуху с отупелым равнодушием. Монологи такого рода повторяются с удручающейся регулярностью, а попытки справедливцев дать отпор натыкаются на слаженное сопротивление не только всей педагогической «стаи товарищей», но и родителей. Людей из нас делают! А мы, сволочи такие, не ценим!

Оскорбления цикличны и удивительно однообразны, повторяясь раз за разом. Наизусть уже. Сперва — вызов к доске заведомо слабого или неготового ученика, потом длинное, тягучее «как бы вытягивание», больше похожее на плохо замаскированный моральный садизм. Оскорбительные, но-как-бы-воспитательные вопросы, на которые в принципе нельзя дать нормальный ответ, и наконец — монолог.

Низенькая её фигурка в форме клизмы подрагивает у учительской кафедры. Взмах указкой… в такт содрогаются массивные жирные бёдра, обтянутые обкошаченной мятой юбкой, с лица падает капля пота. Взмах… уводя глаза вниз, натыкаюсь взглядом на жирные ноги без чулок, густо покрытые щетинистыми чёрными волосками.

Мерзость. Неуважение к себе и нам. Ноги эти, вечно немытые перхотные волосы, затянутые в сальный пучок на макушке. Перхоть на воротнике и плечах, запах пота.

Учёба, когда невнятное бормотание у доски, без какой-либо оглядки на происходящее в классе, сменяется периодами буйной, истеричной активности. А ведь математика, а не какая-нибудь история, где достаточно просто прочесть учебник. Основа основ, царица наук.

Ненавижу! Школу эту, учителей с их фактическим нежеланием учить и круговой порукой, бесконечные стрелки и разборки после школы!

Желание вырваться из этого болота. Яркое, неугасимое!

Я…

… смог.

Сорбонна! Сам, без каких-либо связей и денег. По вечерам учился, ночами. Аттестат зрелости, полученный в чужой стране. Смог! Поступил. Вырвался.

А другие не смогли. Не хуже. Просто – поверили. Обвинениям в тупости, никчёмности, постоянным кликушеским пророчествам о грядущем алкоголизме. Не выплыли.

Слабые? Отчасти. А ещё – сложно выплыть, когда тебя постоянно – по голове. Сама жизнь, в лице учителей, вусмерть замотанных родителей, и просто – российская действительность. Сорбонна, университет Париж-юг, факультет механики и автоматизации. Студент!

Погладил тёплую под солнцем колонну Сорбоннской церкви. Смог! Доказал.

А… кому? Задумываюсь, и понимаю, что уже неинтересно писать бывшим одноклассникам и пацанам с раёна. Хвастаться. И они мне тоже — неинтересны. Может, матери? Может… потом, как-нибудь.

* * *

Некоторое время не мог понять, кто я и где. До чего детально! А эмоций! Вот зачем мне эта Ольга Михайловна? Нет бы чего полезного по инженерной части, но там в час по чайной ложке присыпается.

Поворочался без сна, и отщёлкнул часы. Рассвет скоро, ну да и не засну больше.

Умылся наскоро, зубы почистил, да и бегом до моря, провожаемый редкими взбрёхами собак и здоровканьем тётушек, вышедших кто за водой, а кто и на рынок.

Плавал чуть не час, до ломоты во всём теле и посинения, а потом назад, всё так же бегом.

— Доброе утро, — поздоровалась тётя Песя, выйдя из нужника, – не спится?

– Шалом, – вяло отозвался я, — да вот…

Она понятливо закивала и не стала тревожить расспросами. Браты уже встали, и оба два такие себе натужно-бодрые, через явную силу. У Мишки от страха лицо ажно чуть не в прозелень идёт, но бодрится.

Санька получше, но тоже -- губы в улыбке растягивает, а на такую улыбку каучуковую даже и глядеть страшно. Подозреваю, што и я не лучше.

– Ну што? В здоровом теле? – подмигиваю я, и сам понимаю – хреново вышло. Ну да браты подыграли, растянули губы в улыбке. И физкультура!

Мишка, он хоть и не может толком одну ногу трудить, но тоже занимается. Я давно ему всякое показывал, а в Одессе когда, то и вовсе! Цельный комплекс составил, специально под него.

Ну и Федул Иваныч тоже – ого! Здоровый мужчина, и спорт вообще одобряет. У них в мастерской гиря стоит, пудовая, так они с Антипом нет-нет, да и подойдут. Чуть не пятьдесят разиков мастер выжать может, вот те и портняжка! Чуть не самый сильный во всех улочках и проулочках вокруг Трубной.

Завтракали через силу, хотя тётя Песя женщина вполне себе понимающая, и расстаралась как раз на такой случай. Такой себе супчик рыбный, сильно восточный. С пряностями, травами и таким запахом, што и у умирающего аппетит пробудит.

В другой раз бы оно и с превеликим нашим удовольствием, а сейчас и не лезет. Нервы, эти их! Два часа до условленного срока не знали, как и чем себя занять. Измаялись! Когда выходить пришла пора, так Мишка ажно чуть не вприпрыжку побежал.

« – Лучше ужасный конец, чем ужас без конца[17]» – выдало подсознание.

Мишку почти тут же увели, готовить к операции. Но и нас не вдруг отпустили, а накапали сперва чего-то на спирту.

– Лауданум[18], – пояснил доктор, отмеряя капли, падающие в мензурку, – надёжное снотворное и успокоительное.

Я проглотил, заворожённый необычной посудой, и только потом подсознание принялось выдавать всякое нехорошее. Про наркоманов и распространителей.

Как назло, такая пакость полезла, што куда там успокоиться! Но ушёл, потому какую ещё гадость поверху зальют, сказать не могу, но заранее сцыкливо.

Нехорошо как-то настойка легла, неправильно. Организм сонный, а мозг и так-то за Мишку переживает, так и ещё и подсознание картинки наркоманистые подбрасывает в костерок моих кошмаров.

Так и ходил до самого конца операции, все улочки и переулочки вокруг Еврейской больницы истоптал. Окна считать принимался, на количество камней булыжных множил. И ведь понимаю, што со мной прямо-таки сильно ой, но остановиться не мог.

Поклялся только, што наркотики – никогда! Сам не буду, и близким всем настрого накажу. А то ишь! В аптеках без рецептов!

« – Надо, кстати, компанию против…» – Мелькнуло в глубинах, да и угасло.

Санька за мной хвостиком таскался, но вялый, за компанию больше, а так бы пристроился где-нибудь на лавочке. И бубнил, бубнил што-то… От этого его бубнёжа у меня волосья дыбом даже там, где и не выросли пока, и желание всем этим героинщикам от медицины успокоительно ректально ввести. С передозом! Неужели не понимают?

Оббегаю в очередной раз больницу, Гришин на крыльце. Благодушный, усталый, с папироской.

– Ну?!

– Всё хорошо, – и улыбается, показывая изрядно проеденные зубы, – насколько это вообще возможно.

Я кепку сдёрнул, голову вверх, а у самого – слёзы. Неловко даже стало. Вытирал пока, доктор деликатно отвернулся, будто высматривая што.

– А… можно? – я сунулся было ко входу.

– Что ты! – всполошился врач, заступая вход, – Какие посещения! Может быть, завтра к вечеру. Не раньше! И на неделю, не меньше, в больнице ваш брат останется, под наблюдением.

– Да, да… – кепку к груди, – если што-то ещё надо…

– С лихвой уже! Кхм… – смутился он, вспомнив за жадность коллег, граничащую с вымогательством.

– Ну… только скажите!

– Только скажите, – эхом отозвался Санька, – я… всё!

Хотели выразить отдельную благодарность заезжему хирургу, вышедшему из больницы, но тот отмахнулся только брюзгливо, и укатил в гостиницу на свистнутом санитаром извозчике.

– Зато хирург от Бога, – философски заметил санитар, с блаженным видом доставая папироску, – а в таком деле лучше етак, чем когда душа-человек, но так себе как спициалист.

– Хотя етот, – он сплюнул попавшие в рот крошки табака, – очень уж собака как человек! Но дельный, етого не отнять. Не извольте беспокоиться за брата, господа хорошие, всё в лучшем виде будет!

Добежал до дома поесть, и сказать за всё хорошее, но долго не усидел. В голову такое – раз! И вступило. О кресле на колёсиках для Мишки. Ему ж теперь не одну неделю выздоравливать, понимать надо. Не просто перелом, а ногу ломали да резали!

Недели две теперь, а то и месяц, вообще ногу трудить нельзя, какие там костыли! Их черёд после придёт.

Ума хватило, с тётей Песей мыслёй поделиться. Та лоб похмурила, да и выдала, где такое в Одессе вообще может быть.

… – хрень! – подытожил я вечером после умывания перед ужином, замотав Саньку и Фиру до чуть не полного обезноживания. И настроение, ну вот никакое!

Все такие кресла, што либо дорого-богато, либо дёшево-хреново. По деньгам-то ладно! Потяну. Но все, вот до единого все модели – громоздкие. В таких только со специальным человеком разъезжать, ну или самому если, то здоровым нужно быть.

В смысле – обезноженным, но с силой в руках. А никак не мальчишкой только после операции! – Бат-коляски[19] вроде ничево, – неуверенно возразил Чиж, подвигая стул к накрытому столу.

– Ага! Для прогулки по парку, когда раненого героя таскает по дорожкам медсестра, – надыбился я, не садясь пока, – А по городу умаешься, да и самому если… што, будто не пробовал?

– Ну, пробовал, – хмуро отозвался брат, – тяжко.

– Ладно, не серчай… сам видишь, ерунда какая.

– Ну вот взял бы, да и сделал, – не сразу отошёл Санька.

– Хм…

– Неужто возьмёшься? – поразилась молчащая до того Фира.

– А? Угу… я так прикинул, што в этих колясках лишнего много. Вполне себе надёжные и даже комфортные, но очень уж неподъёмные! Для начала… – я поглядел на огрызок карандаша, невесть откуда взявшегося в руке. А, Фира… вот и листок… – спасибо!

– Для начала, – повторил я, – парусина, – оно хоть под жопой, хоть за спиной, так и ничуть не хужей деревяшек.

– А если порвётся? – заинтересовался Санька.

– Так не сразу! – парировал я, – А заменить и недолго! И дёшево. Потом…

На листе бумаги начал появляться набросок будущей коляски – начерно, грубо пока. Но вот ей-ей! Даже и так видно уже, што – получается! Может и не лучше бат-колясок, но в своём роде, как лёгкие…

« – И дешёвые» – вылезло подсознание.

… вполне годные.

– Надо будет патентовать, – подытожила тётя Песя, не прерывавшая до этого момента наш разговор, – Я таки понимаю, шо ты не последний шлемазл, и догадаешься об этом без старой мине, но напомнить считаю надом!

– Хм… – считать себя шлемзлом отчаянно не хочется, но признать таки надо, шо местами и да! Не догадался. В смысле, потом бы до мине точно дошло, но это могло бы стать сильно потом, потому как работать привык во дворе, перед чужими глазами. И вообще, не скрываясь. А народ здесь хоть и да, но таки ушлый не в меру, и до денег такой себе нюх, шо не у каждой охотничьей собаки имеется! Со всем уважением обкрадут, и даже с немножечко приязнью.

– Я таки всё понимаю за деньги и науку, – тётя Песя решительно убрала со стола бумаги и начала раскладывать еду, – но давайте об этом немножечко потом, и лучше бы завтра!

Четырнадцатая глава

— Цирк с конями приехал, — засмеялась тихохонько Фира, глядя на дядю Гиляя, устроившего во дворе превеликий шум и беспорядок. Как-то так получилось, што вот – въезжает извозчик, с подножки экипажа легко соскакивает массивная фигура опекуна.

А потом — разом! Закаруселило вокруг! Санька вокруг опекуна щенком весёлым прыгает, разрумянившаяся тётя Песя встречает, и чуть не весь двор вокруг гомонит. Такое себе ай-на-нэ при встрече цыганского барона, только на жидовский лад.

Владимир Алексеевич елью рождественской в центре двора высится, и только хоровод вокруг. Разом со всеми успевает говорить, сувениры раздаёт, на вопросы отвечает, с извозчиком спорит о достоинствах донских лошадей.

Я степенно, как и положено взрослому, подошёл… и взлетел в воздух! А потом ещё!

— Сикилявка! – меня опускают на землю, – Напружинь руку!

– Песса Израилевна! Кормить и гонять! – не отпуская напружиненный бицепс, говорит опекун истово закивавшей женщине, — Эка тощая оглобля! Правда, жилистый, этого не отнять. Хотя насчёт гонять, он и сам себя загоняет, но кормить, хоть бы и через клистир! А то знаю его привычки — не есть, как заучится иль заработается.

— А ты, – он поворачивается к Фире, – да никак ещё больше похорошела? Ну, не красней!

– Хая! — взмах могучей длани, -- Поспрашивал по тому делу, вот!

Рубин, а в девичестве Коэн, благодарно принимает письмо, а дядя Гиляй не останавливается, такой себе смерч по двору закружился.

Извозчик коня вожжами тронул, а сам оглядывается через плечо то и дело. Интересно! Так и уехал с повёрнутой шеей, ухмыляясь в густую бороду.

За богато накрытым столом байки, размахивание руками, пученье глаз… но культурно! Никаких тебе чавканий при этом, брызганий и спешки. Вот как, а?!

Умял чуть не больше всех нас, и по животу себя похлопал с довольным видом.

– Не был бы я счастливо женат… и подмигивает зардевшейся Фириной мамеле.

– Да ну вас, – и ручкой от него отмахивается этак кокетливо, а сама глазами стреляет. Такая себе крепость, с открытыми воротами и чуть не проломами в стенах.

– Ну-с! Господа хорошие, – напившись чаю, он поглядел на нас с Санькой, – рассказывайте!

Ну мы и наперебой! Про якобы падение Мишкино с сарая. Врём! И опекун понимает, што мы врём, и мы понимаем, што оно понимает… Искорки только в глазах, насмешливые и понимающие.

Вроде как правила игры такие – врать в подобных делах, преуменьшая перед родителями реальную опасность. Ну или опекунами, дедушками-тётушками, не суть.

Вот и в нашем случае – он думает, што всё понимает, и на самом деле Мишка сломал ногу несколько более авантюрно. А про плановую операцию, загодя продуманную и осуществлённую – не в курсе. Гм… наверное.

– Значит, баббит? – он поднял коляску на стол в мастерской, и начал внимательно рассматривать конструкцию, – Интересное решение. Складывается?! Хм…

Немного повозившись, дядя Гиляй легко сложил коляску и разложил обратно. Взвесил на руке, поставил на пол, и с некоторым сомнением надавил на сиденье ладонью.

– Ну, для детей…

– А вы сядьте!

– Н-да? – и такой себе вопрос ехидный в глазах!

– Ручаюсь!

– Ну… – без лишних слов он опустил своё массивное тело на сиденье, придержав сперва часть веса на подпружиненных ногах, – хм…

Приподнял ноги, поставив на подножку, и раскачался в кресле. Прислушался к ощущениям и проехался по мастерской туда-сюда.

– Сколько, говоришь? – поинтересовался он.

Называю цену, и добавляю:

– Это именно детали и материал, без учёта стоимости труда. При массовом же производстве цена должна стать значительно ниже.

– Да и квалификация, я гляжу, особо не требуется… так?

– Так.

– Умная женщина, – отозвался опекун, и я не сразу понял, што оно говорит о тёте Песе, – значит, патентовать?

– Ага! – я с готовностью передал бумаги, – В нескольких вариантах расписал. С баббитом, с шарикоподшипниками, ну и так… всякое. Основные принципы.

– Перевести твои наброски в полноценные чертежи, оформить техническую документацию должным образом, и уже потом патентовать. Н-да… интересно живём!

– И… – смущаюсь немножечко, но чортово подсознание! – Можно как-нибудь так, штоб через Швейцарию закольцевать? Ну… генеральный патент и всё такое…

– Понятия не имею, – честно ответил дядя Гиляй, – но скорее всего да, только зачем?

– А война? – неловко жму плечами от собственной нехорошей меркантильности, но отступаться не намерен, – будут враги кресла выпускать? А деньги? Если я представитель враждебного государства? Я так понимаю, шо выплат либо вообще не будет, либо заморозят до конца войны, притом с неясными перспективами.

– Хм…

– Да не жадность! – вспыхиваю порохом на упрёк… которого, собственно, и не было. И уже спокойней... – просто зачем дарить врагам свои деньги? Я лучше их на благотворительность здесь потрачу, ну или ещё как-то, но не в чужую штоб пользу.

Владимир Алексеевич покивал раздумчиво этак, и мне снова – неловко! Вот почему, а? Вижу ведь, што они ни разу не в упрёк, да и што плохого-то? А совестно почему-то, будто деньги эти не вполне честные. Вот почему, а?!

Даю сам себе обещание, што часть, и немалую, на благотворительность выделю, и немножечко успокаиваюсь.

Мишка иссера-жёлтый, и весь его загар сошёл, как и не было. Тощий стал, руки-ноги-палочки, живот до хребта впал, и только глаза по-прежнему ясные, живые.

– Вот, – сказал он смущённо Владимиру Алексеевичу, когда его пересадили на кресло, – зато теперь хромать не буду.

Опекун выразительно глянул на нас с Санькой, и хмыкнув, покатил Пономарёнка к выходу. На улице Мишка зажмурился от солнца, отвык уже. Глаза сощурил, на лице улыбка… да так и задремал.

– Мы разве здесь? – сонно удивился он новой квартире.

– Переехали, – негромко отозвался Санька, – со второго этажа на первый, штоб коляска твоя проезжала. Тут и порожек всево ничево, а на второй этаж всё ж таки высоковато.

– Спасибо, – негромко, но очень выразительно отозвался Мишка, и снова закрыл глаза.

Доктора сказали, што выздоравливает он быстро и уверенно, но пока так – утомляется за пять минут разговора, и в дремоту.

– И за такое ещё и доплачивать! – покачала головой зашедшая к нам тётя Песя, поджав губы с самым непримиримым видом, – Ханна совсем как не русская! Содрать двадцать пять рублей за временный переезд самой сибе в лучшие условия, это таки совсем нет слов, кроме нехороших! Шоб у неё в животе месили и пекли сдобную халу, а из задницы выходила только маца!

– Да ладно, тёть Песь, – примирительно сказал Санька, – мы сами согласились!

– Согласились, – фыркнула неутихомиренная тётя Песя, – Да штоб у неё все сыновья ислам приняли, и мать-жидовку прокляли, а дочери христианство, да в монастырь ушли девственницами, замаливать грехи своей мамеле!

Замахав руками, Санька выскочил на улицу, фыркая от сдерживаемого смеха.

Из патентного бюро вернулся ближе к вечеру, вымотанный чуть не наизнанку.

– Дядя Гиляй до Косты пошёл, – ответил я на немой вопрос Саньки, – собрались… куда-то. Официально – на ночной лов рыбы.

– Зная этих двух, – тихонько отозвался не спавший Мишка, – это может как обычная рыбная ловля, так и взятие на абордаж сторожевого судна османского флота.

Санька захихикал, потом поперхнулся и задумался, нахмурив лоб.

– Да ну, абордаж… – нерешительно протянул он, – хотя…

– Ре… – засмеялся я, не в силах выдавить слова, – репутация! А?!

Отсмеялись, и я начал делиться впечатлениями.

– Жуть! Сижу там, и понимаю, што ничево не понимаю!

– Мине вопрос задают…

« – Будете заказывать патентный поиск?»

… а на это глазами только лупаю.

– А это… – начал Мишка.

– Проверяют по базам в России и в других странах, нет ли уже где такого же или похожего патента, – поясняю ему.

– О!

– Ага! Потом разъясняют, знамо дело, но в речи ихней половину разъяснений разъяснять приходится. Термины, ети их мать, профессиональные. Потом снова…

« – Выберете процедуру патентования»

– … да пояснять начинают, какие они бывают, а там тоже нюансы. Заявку на изобретение составлять, формулу изобретения.

– А это как?! – удивился Санька, – Там чертежи, как их в формулы перевести?

– Оказывается, можно. Ну то есть, это только называется формулами, так-то они не вполне математические! Помогают вникать и составлять, да вообще помогают, ничего плохого не скажу. Но пока вникнешь, ажно мозги через уши вытечь норовят.

Ёсик на проведать зашёл. Важный такой, при костюме потеет, да при часах из дутого цыганского золота.

– Шалом! – и такой весь, будто чуточку свысока. Снизошёл, значица.

– Иосиф! – и руку Мишке. Пожали, потом за здоровье разговор, немножечко за Одессу, и к мине.

– Я, – говорит, – зла на тибе не держу. Умный человек без ограничивающих его цепей может достигнуть гораздо большего.

Говорит, и говорит… глупости ведь с банальностями пополам, но вид такой важный, будто не иначе как Моисей с горы Синайской вещает. Тросточку напоказ, с рукояткой в виде голой изогнувшейся женщины, да то часы потеребит, то брелочки. Перстенёк аляповатый, восточного типа, в глаза тычет. Успех!

Наконец ушёл, да важно так – живот вперёд, носки в стороны, тросточкой поигрывает. Такой весь, што не сразу и поймёшь – то ли мелкий купи-продай и панамщик, то ли всё это сразу, да немножечко дешёвый сутенёр. По-совместительству.

Только переглянулись мы с Санькой ошарашено. Нормальный ведь мальчишка был! Куда што делось?

Ребята потом знакомые, молдаванские. Не так штобы и друзья, но вполне себе приятели.

– Шалом, – и на Мишку косятся. Знакомы уже, так чшто ручкаться и зряшно тревожить не лезут, – вы таки в футбол как?

Я дёрнулся было, да на Мишку виновато кошусь.

– Иди, – и рукой машет, – у меня теперь завидок нет, сам через пару месяцев мяч буду гонять.

– В другой раз! – я решительно сел.

– Иди! Оба идите, – и улыбается, да искренне так, – я сейчас всё равно спать хочу.

– А если, – перебил он ещё не начавшееся возражение, – беспокоитесь за меня, то пусть Фира спустится. У неё сейчас по графику занятия, так с книжкой можно и здесь посидеть. Без мелких даже спокойней.

– Ну…

– Всё, всё, ступайте!

До-олго играли, чуть не до затемна! В Дюковском парке у нас уже местечко есть, вроде как и наше. Не гоняют! Даже и зрители бывают, и подчас немало.

Солидные такие господа. Стоят, болеют! Орут иногда што-то подбадривающие. Такие все знатоки, а сами…

– Ты што остановился-то, – вернулся за мной Санька.

– Да так, думаю… думаю – несправедливо, што меценаты есть только у людей искусства. Спорт – в массы!

* * *

– Шустрый какой, – Дмитрий Фёдорович отодвинул донесение агента из окружения Голядевой, – и здесь успел отметиться? Даже любопытно… а впрочем, нет! Решила Анна Ивановна найти мальчишку, так ей и карты в руки. Можно даже и поспособствовать.

Трепов потянулся было за ручкой, завизировать, но нависнув над бумагами, задумался, и решительно отложил её в сторону. Отточенный ум царедворца, привыкший к интригам, перебирал варианты, подыскивая наиболее оптимальный. Безопасный для него лично.

– Никаких бумаг! – негромко пропел он на манер арии, и встал, потянувшись всем своим сильным телом, – Никаких следов!

Решив в самое ближайшее время выразить своё благорасположение почтенной вдове сотрудника МВД, московский обер-полицмейстер обрёл самое благодушное настроение. Справится!

Анна Ивановна опытный… хм, сотрудник, пусть и негласный. Благорасположение обер-полицмейстера, да собственные связи? Достаточный ресурс для человека с её-то опытом. Найдёт.

Натура она увлекающаяся, может и увлечься. И пожалуй, это было бы к лучшему.

Пятнадцатая глава

— Футбол? — фыркнув пренебрежительно, Абрам Моисеевич тронул меня было за плечо, выставляя из лавки, но тут же остановился, – Погоди-ка…

Он близоруко наклонился ко мне, обдав запахами чеснока, нафталина и больных зубов.

— Шо ж вы морочите мине то место, где спина переходит в жопу! — возмутился он, – Сразу надо было говорить не ваше замечательное имя, но и чей вы кого! Футбол, говорите? А в чём таки моя выгода, помимо траты родных денег на неродных детей?

И за плечо мине, да в лавку, где вкусно пахнет всякими восточными специями, да табуреточку под зад, махнув рукой то ли приказчику, то ли родственнику, показав на забредшего по утру покупателя.

– Реклама! – подымаю я палец, – Ви таки не спортсмэн, и это сразу видно по вашим мужественно сутулым плечам. И когда мы играем в Дюковском парке, вокруг тоже ни разу не спортсмены сморят, разве что сильно давно и очень неправда, и в основном по переписке. Но смотрят!

— Смотрят как смотрят, или смотрят как много? — и голову на бок, как учёный ворон. Такой же носатый, да глаза в круглых очёчках совершенно птичьи.

— Смотрят как толпа на рынке! И чтоб ви понимали, всё это не оборванцы от безделья, а почтенная и полупочтенная гуляющая публика из тех, у кого в карманах есть мал-мала уважения окружающих.

– Роза! – истошно заорал он куда-то в глубины лавки, – Поставь чаю и собери на стол нам с молодым человеком! Как для своего, а не как для так!

— И шо я таки смогу поиметь для сибе лично? -- поинтересовался он осторожно, самолично наливая мине почти крепкого чая в комнатке на заду лавки.

– Абрам Моисеевич! – я ажно руками всплеснул, удивляясь напоказ такой странности, – Ну шо вы как неродной! Тётя Песя говорила таки за вашу сообразительность с большим уважениям, а тут как будто подменили вас на не вас! Поиметь ви сможете так много, насколько вложитесь! Вы мине понимаете?

– Представьте! – перебил я торговца, распушившего было полуседую бороду для большого спора, поведя рукой перед его лицом, – Воскресный летний день, много праздной небедной публике в парке, и спешащей притом не просто куда ведут ноги и скука, а на футбольный матч. Первый в истории не только Одессы, но и таки России! Ви улавливаете суть с солью? Или мине таки ещё и поперчить?

Абрам Моисеевич уловил, шо вложиться придётся, а не как всегда, и схватился за пейсы.

– Пресса! – надавил я, – И огороженное поле…

– Билеты? – перебил он, загоревшись глазами.

– Фу таким быть! Абрам Моисеевич, я скажу Пессе Израилевне, шо с возрастом вы впали куда-то! Зачем билеты! Напротив – бесплатно, совершенно бесплатно! Для них. А для вас таки нет, и совсем даже наоборот.

– Но! – перед горбатым носом с внушительной бородавкой замаячил мой палец с обгрызанным от вчерашней нервности ногтем, – поле ограждено, и не заборчиком, а колышками с верёвочками, шоб публика не лезла туда помогать попинать мячик. А на колышках – афиши, ну или транспаранты, да с именами меценатов. Кто скока даст, понимаете? Отсюда и размер!

– Так, – он подвинул к мине халву, – кушай, деточка! Я так понимаю, шо ты пришёл к мине первому?

– Чисто из уважения к тёте Песе – да! – не отказываясь от сладкого, продолжаю разговор.

– И сколько…

– Никаких денег, Абрам Моисеевич, – машу я на нево руками, – чистое удовольствие! Аукцион неслыханной щедрости! Пройдусь по адресам от тёти Песи, дяди Фимы и Семэна Васильевича, и потом уже будем поглядеть!

– Аукцион? – торговец усмехнулся снисходительно, – Среди нас это будет немножечко сильно сложно! Наивный вы, молодой человек!

– Пусть! – запив чаем сладкое, соглашаюсь с ним, – Я же тёте Песе через уважение, а не так, шо мине таки нужны именно ви! Первый матч будет Молдаванка против Пересыпи, и я таки думаю, шо Мавроматис будет сильно горд за своего сыночку, пусть даже он связался с тамошними босяками.

– Хм! – борода вспушилась, а открывшая было рот жена смелась со стула под гневным взглядом мужа, – Мавроматис?

– Ага! Ещё Кириако, Пифани, – махаю бумажкой, – Коста мине в своё время называл имена тех, у кого большая и опухлая греческая гордость. За Пересыпь чуть не четверть именно шо греки играют, так шо думается мине, шо всё там будет!

– Зачем сразу Мавроматис! – вспыхнул было Абрам Моисеевич, подскочив, и тут же сел назад. – Хе-хе! – погрозил он мине пальцем, и задумался, начав обильно вздыхать и потеть.

– Хотите умную мыслю? – сжалился я над ним.

– Ну…

– Соглашайтесь! Я вам даже так скажу – бегите впереди паровоза, и не сворачивайте! Потому как это – серьёзно! Ви таки представьте, как зацепит это не только вас, а? А ви таки первый, шо уже история и строчки.

– Та-ак, – подался вперёд тёти Песин родич, превращаясь в большое метафизическое ухо, изрядно волосатое и пахнущее чесноком.

– Одним интересно играть, другим смотреть. И национальная гордость! Значица, што? Будут команды! Сперва сикилявочные, пока взрослые люди присматриваются и решаются, потом и посерьёзней. А это уже деньги! Инфраструктура, понимаете? А ещё майки, штаны, бутсы футбольные. И вы, весь такой уже меценат и в истории!

– Если уж на этом нет, – я откидываюсь назад, разводя руками, – то даже и не знаю!

– Ага… – он вскочил, забегав по комнатушке, – где там ваши имена от Песи? Так, так…

– Этого, – жёлтый ноготь прошёл по списку, – вычёркивайте! Вычёркивайте, я вам говорю! Такое себе человек, шо и не слишком плохой, но очень всё под себя. За надом или нет, не важно, характер такой.

– Этот…

Вышел от Абрама Моисеевича чуть не через два часа, взмыленный как после бани. Зато и всё! Решено.

Торговец сам за рукав притаскивал кого надо, и не ходить! Мозги, правда, выели знатно.

В итоге, не выходя из комнаты, еврейский вопрос в футболе я таки решил, став заодно членом-соревнователем[20] спортивного общества, не имеющего пока названия и чотко прописанных функций.

Покинув Абрама Моисеевича, добрёл до скверика, и некоторое время отсиживался там на лавочке, задрав голову к солнцу, прикрывшемуся кружевным редким облаком, растянувшемся по небосводу модной шалью. Тёплышко без жары, и ветерок такой, самую чуточку с прохладцем. Самое оно то, когда ты одет для визита, а не для побегать оборванцем, со всем мальчишеским удобством.

Отдыхал физически от морально, глядя на расчирикавшихся воробьёв, устроивших купание в пыли. Гомонят наперебой, очередь организовали, перья пушат. Желторотые слётки рты с раскрытыми ртами жратаньки просят, хвостика трясут.

Если бы не тётя Песя…

Язык весь переломал впополаме с мозгами! Я так-то вполне себе на идише могу, да и язык подстроить под одесский с молдаванским акцентом ни разу совсем не сложно. Машинально даже немножечко, сам того не замечая. Когда промеж людей живёшь, оно само на язык и в голову ложится.

А тут сплошное ой и местечковость во всей красе. Хрен бы с ним, но – мать её – психология! Когда тебе тринадцать, приходится использовать иногда любые уловки, в том числе подстраиваться под манеры и речь не самого приятного собеседника. Доверительность ети!

С тяжким вздохом вусмерть уставшего человека поднялся. Пора к грекам…

– ... Калимэра[21], господин Мавроматис! – нацепив улыбку, толкаю дверь лавки, – Ти канете[22]?

– Калимэра! – отзеркалил мужчина, затараторив што-то на греческом, который я понимаю через слово, но даже и самому удивительно, што вообще понимаю, – Георгий, да? Друг Косты мой друг!

Изрядно щербатая, но искренняя улыбка, и потянутая навстречу худая рука, с характерными мозолями от многолетней привычки к холодному оружию. Внутри парочка то ли покупателей, то ли забредших на поговорить знакомцев, с любопытством уставившихся на меня.

– Рад видеть тебя, друг мой! – перешёл он на русский, жестом предлагая отойти от входа, – Что привело тебя ко мне в этот прекрасный день?

– Возможность принести в Одессу частицу Эллады, – улыбаюсь ему.

– И как вы это видите? – в глазах ни капли снисходительности взрослого к ребёнку. Немножечко пафоса, но это многим грекам свойственно.

– Как крохотную частицу Олимпийского огня, пронесённого сквозь века, – предложенный тон, – небольшой шаг в направлении идеалов Эллады.

Рассказываю ему о футбольном матче…

– Первый в истории страны, – моментально схватывает суть Мавроматис.

– Да, – киваю с невольным уважением, – сперва просто «Пересыпь» – «Молдаванка», но в перспективе я вижу полноценные футбольные клубы.

– Мецентство… – он разгладил усы, – жди!

… если Абрам Моисеевич увидел предстоящий матч как коммерческое предприятие, и предпочёл обсуждение его в тиши кабинета, то греки рассмотрели перспективы политики и национального… чего бы там ни было! Самое шумное обсуждение, и всего через час вопрос о меценатстве решён.

А ещё – создано спортивное общество «Эллада». Без моего участия, даже и формального. Немножечко даже и тово… обидно!

– … с русскими торговцами проще всего оказалось, – рассказываю по возвращению приткнувшейся слева-сбоку Фире и братьям, – но и отношение снисходительней.

– Это как? – поинтересовался Мишка.

– Ну… Абрам Моисеевич такой себе жид жидовский, што ажно подбешивало, но и мою выгоду немножечко учёл. Членство это, штука ни разу не бесполезная.

– Греки всё через своё эллинство и национально-культурное, – продолжаю, сжав слегка тёплую Фирину ладошку, скользнувшую мне в руку, и отпив горячего зелёного чаю, к которому пристрастился совсем недавно, – На равных, но тут же в сторонку, и даже мыслей… н-да…

– К русским купцам сунулся, – глоточек… дать попробовать Фире, которая никак не может понять всей прелести правильного зелёного чая, – выслушали молча, пару вопросов задали, да и ступай себе!

– А…

– Участвуют, – понял я Чижа, – так просто… настроение.

– Я так и не понял, – подал голос с лежанки Мишка, – жид это лучше оказался?

– Да нет же! Никто не лучше! Так… национальные особенности. И все – раздражают!

– Возраст такой, – тоном умудрённого старца сказал Мишка, – когда раздражает всё.

– Ну… – жму плечами неопределённо.

« – Половое созревание» – высказалось подсознание. И, зараза такая, с картинками!

* * *

Событием года статья «Сладкая жизнь» в репортёрской среде не стала, но на событие недели, пожалуй, што и потянула! Может, и не самое главное, но одно из, так это точно! Напечатанная изначально в «Русских ведомостях», она вызвала определённый общественный резонанс, а чуть погодя статью перепечатали в «Одесских новостях» и десятке изданий вовсе уж провинциальных.

Успех не самый громкий, но он есть. Обсуждают на Молдаванке и Пересыпи, за шахматами в Дюковском парке, слышал на Привозе.

Ругают за излишнюю «Майн Ридовщину» и излишнюю литературность. Хвалят за ту же самую «Майн Ридовщину» и «Правду жизни». Говорят!

Хочется иногда выскочить, и крикнуть – я это, я! Я написал! Останавливает только понимание последствий.

Уйдёт свобода. И так уже… иду иной раз, и шепотки за спиной. Такая себе знаменитость, масштаба Молдаванки и чуть-чуть за пределами. Дружба с серьёзными людьми, песни мои, танцы с драчками. Ну и деньги, да.

Чуть больше, и всё. И так уже иногда бровки подымают – дескать, чего это я босиком изволю шлындать? Приличные люди так…

Иногда одними бровками высказывают, иногда и словесно, особо одарённые. Ну да я в таких случаях тоже не стесняюсь. Выражение «сексуально-пешеходный маршрут» от меня подхватили. Н-да… впрочем, даже и горжусь немножечко!

А чуть больше, и всё. Полная узнаваемость и тыканье пальцами.

Не славы и тыканья хочется, а – на равных!

Так и не приняли меня в репортёрском обществе Одессы без дяди Гиляя, отдельно. Приду в редакцию, так руки жмут, хвалят за фельетоны и карикатуры, спрашивают о творческих планах. А дальше ни шагу. Ни в гости пригласить, ни на лодочную прогулку. Улыбаются… Ну да я и не напрашиваюсь. Понимаю, што как ни крути – возраст. Сложно со мной. Улыбаться можно, а скажем… о бабах? Или водки выпить? Вот как держаться, а?!

Откроюсь, так ещё хуже. Обезьянка дрессированная, Попугай говорящий. Диковинка.

Так и живу.

Шестнадцатая глава

В Одессу пришла чума. Газеты скупо описывали «… отдельные случаи…», но самое множечко осторожной паники в городе таки возникло.

— Каждый год такое, — фаталистично пояснила тётя Песя, делая ножом рыбу – во дворе, как и положено у одесских хозяек по возможности. Потому как запахи и чешуя, они в доме ни к чему, — Фирочка, золотце, пальцы осторожней!

— Ай! – тонкий палец отправился в рот, а большие глаза набухли лёгкими девчоночьими слезами.

– Ну шо ж такое! – всплеск полными руками, и суета вокруг, с выниманием и осматриванием пальца, – До кости зарезалась, да кожу чуть не лоскутом сняла! Сиди уж, помогальщица. Руки помой, да перевязать надо. Егор, где там ваши травки? И Санечку!

Я рванул с места, и минуту спустя воротился назад с братом. С прошлого ещё года тётя Песя прониклась нешуточным уважением с травническим талантам Саньки, пару раз напророчив ему карьеру фельдшера. В этом годе её перемыкает иногда на совместительстве художницкого и докторского талантов Чижа.

Улыбает немножечко от таких простеньких манипуляций, но иногда таки задумываюсь, а почему бы и не да? Не так штобы всерьёз, но какие-нибудь фельдшерские курсы, так совсем даже и не лишние. Мало ли вдруг што, а тут ещё одна профессия.

— … каждый год, — повторила она, когда улеглась суета, — потому как город южный, портовый, контрабандистский. Шо хочешь делай, а наглухо не перекроешь! Да ещё власти!

– А што с ними? – не понял я.

– Как?! — тётя Песя всплеснула руками, не выпустив ни рыбы, ни ножа, -- Ты ничего и никак? На Привозе все о том говорят, так я тебе скажу, надо чаще в люди слушать!

– Такой золотой мальчик есть… ну то есть не мальчик уже совсем, – поправилась она, – но таки золотой, и даже немножечко у нас! Есть, а не когда-то, только сильно не здесь. Мордхе-Вольф, Хавкин. Я даже знала его почтенную мамеле, Розалию Ландсберг! Представляешь?! Здоровались вот так запросто. А он взял, и открыл! Но не у нас, а там, потому што здесь православие и препоны, а там как хочешь!

– Там, это где? – полюбопытствовал Саня, пока я, жалея, глажу Фиру по больной руке.

– Англия! – тётя Песя даже удивилась такой непонятливости, – я же тебе русским по белому! Такой себе умный, шо прямо-таки цимес, а не мальчик! Вот прямо как Егорка, только сильно в науку двинутый, а не вообще мозгами раскинулся.

– Хм… – чувствую себя польщённым и смущённым.

– Родился таки здесь! – она приосанилась, будто сама имела непосредственное отношение если не к родам, так хотя бы к зачатию, – Потом хедер, а гимназию уже в Бердянске, потому как разное. Потом снова к нам, и университет. Мечников!

Заляпанный рыбьей чешуёй палец грозно вздыбился кверху.

– Сам! – и взгляд, суровый такой – оценили ли мы самого Мечникова?

– Ага, ага, – закивал я.

– Во-от… а потом ему раз, и выбор! Хочешь науки, крестись! А он таки науки захотел, а креститься – нет! И в Лозанну за учителем. А?! Хотя тот православный, но тоже там, потому как свобода, а у нас заместо неё чиновники и указы. Потом Париж, а оттуда Лондон. И вакцина! От чумы! В позатом годе ещё!

– А у нас, – она выставила перед собой нож, – нет! Потому как цензура и антисемитизм!

… а слухи тем временем ползли по городу, перерождаясь самым странным образом.

– Слыхал? – мелкотравчатый маклер[23] из числа самозваных почти приятелей, ухватил меня за пуговицу на выходе из «Одесского листка», – Не дают!

– Кто и кому?! – оторопел я, отмахиваясь от похабных подсказок подсознания.

– Власти! – заговорщицки озираясь, прошипел он на всю любопытную улицу, продолжая откручивать мне любимую пуговицу на пиджаке, – Потому как если да и признание, то неудобно! Они его – туда, а он гений! И как теперь? Сказать «извините» им щёки надутые не позволят!

– Так, так, – закивал я, осторожно отцепляя руку от пуговицы.

– Да! Щёки и гонор! Риск ведь у кого? Беднота с Пересыпи да Молдаванки, ну и вообще небогатый люд. Я хоть и немножечко уже выше, но и не так штобы совсем да, так што тоже! И другие. Понимаешь?

Переводить с одесского на русский непросто. Так-то одесситы из числа образованной публики вполне себе литературно изъясняются, разве што скороговорка такая себе, вплоть до неразборчивости понимания у человека непривычного.

А если необразованный, да вовсе уж из этих…

« – Гетто»

… во-во, гетто! Такая себе мешанина из жаргона, да вперемешку с высокими умствованиями, шо прямо таки ой! Но разбираю, потому как натренированный. Живу-то где?!

… – а он наш! – продолжил маклер, – ну то есть не совсем наш, а из жидов, но всё-таки одессит! И болеет за город и родных, а ему препоны! Каждому бугорку мелкому, чиновничьему, поклонись со всем уважением, а иначе ни-ни!

– Щёки надутые и через посредничество всё, потому как цензура и антисемитизм? – осторожно подхватил я его путанные мысли.

– Да! В смысле – цензура да, а антисемитизм правильно! Хочешь? Крестись, и кто тебе мешает жить?! А тут развели!

– Хм…

– Да я не про народ, – замахал он на меня руками, – а про веру! Для единения страны. Вот, послушай! Как раз про единение…

Маклер снова вцепился в пуговицу, принявшись зачитывать свои стихи – как и положено кем-то, с драматическими завываниями. Кучка репортёров у входа рассосалась, как и не было. Вот она, сила искусства!

Непризнанный поэт, он пытается взять не качеством стихов, а количеством, искренне не понимая важности образования. А навязчив!

Несколько минут спустя я сумел переключить внимание маклера, известного под прозвищем «Боня», на новую жертву.

– Спешу… совсем забыл! – крикнул я ему, исчезая за дверью редакции.

– Не велено! – пробасил швейцар, грудью загораживая вход ломанувшемуся вслед за мной непризнанному поэту и признанному графоману.

– Ф-фу…

– Вырвался всё-таки, – усмехнулся один из репортёров, – давай!

Второй вздохнул, и серебряная полтина поменяла хозяина.

– До пяти минут не дотянул, – укорил меня проигравший, – эх-ма!

– Хм… – не обращая внимания на них, дабы не расплескать пришедшие в голову рифмы, поднялся наверх, к Навроцкому.

– Боню встретил, – пояснил я, усаживаясь на подоконник в кабинете, – сейчас… да, листок дайте!

Ошалевший посетитель протянул листок, и я начал писать химическим карандашом – сперва медленно, а потом всё быстрее.

– … специфика работы, – слышу краем уха редактора, – бывает иногда, вдохновение находит. Я уж привык!

– Вот, – протянул я ему творение, читайте… можно вслух!

– В худой котомк поклав pжаное хлебо[24],

Начал читать Навроцкий, делая большие еврейские глаза и вытягивая зачем-то шею вперёд.

– Я ухожу туда, где птичья звон,

И вижу над собою синий небо,

Лохматый облак и шиpокий кpон.

Я дома здесь, я здесь пpишел не в гости,

Снимаю кепк, одетый набекpень,

Весёлый птичк, помахивая хвостик,

Высвистывает мой стихотвоpень.

Зелёный тpавк ложится под ногами,

И сам к бумаге тянется pука,

И я шепчу дpожащие губами:

"Велик могучим pусский языка!"

– Ах, Боню, – сказал посетитель понимающе, и захохотал наконец на пару с редактором.

– Да, молодой человек, ради такого… – и встал со стула, протягивая руку, – Маразли, Григорий Григорьевич[25].

– Ой…

* * *

– Стоять, падла! Убью! – и только тяжёлый топот да сиплое дыхание за спиной, – Я те покажу, Зинку-то! Ухи откручу сволоте!

Бегу, как никогда не бежал. Стрелой! Вспугнутым оленем, загоняемым волками!

Голову на бегу чуть назад повернул… не отстаёт, с-сука… и чего прицепился-то? Перепутал, белочка у него или с марафетом перестарался, не знаю. А ловиться, вот ей-ей, не хочется!

Злой. Такой сперва сапожищами лежащего, а потом уже разбираться будет. Может быть.

– Я те… – и мат картечью пушечной в спину летит. Бежит! Длинный, ногастый, сухопарый. Волчара. Весь такой серый, злой, хищный. Порвёт!

И как назло, никаких тебе знакомцев на пути, да и незнакомцев тоже. Вот занесло! Штоб я… ещё раз… по записке куда пошёл… да ни в жисть! Зинка эта ещё… женский же почерк, а?! Не, забьёт…

Догоняет, сволочь ногастая! Из последних сил при пускаю, в проходик знакомый, а там и люди за ним… Заставлен! Ящики здоровенные, будто из-под апельсинов, хотя какая…

С разбегу, да босыми ногами на каждую реечку, и руками… не дотянулся до верха! Падаю уже, и ногами от ящиков – н-на! Толкнулся, только штобы не навзничь, не спиной! И боком полусальто этакое, да через сволочь ногастую. Рядышком уже совсем, догнал почитай.

На грязюку эту – р-раз! Пятки отбил, да повело на скользоте мерзостной, помоечной. А этот уже разворачивается назад, да лицо злое. Забьёт!

Р-раз его ногой, да с подпрыжек корточных. Невысоко вышло, в поясницу толкнул всего-то. Да снова – в ногу уже, под колено самое.

Волчару вперёд только – н-на! На одно колено, да руками чуть вперёд, штоб не упасть.

Я ногой ему по голове! Слабо вышло, скользком. Ну будто глаза на затылке, а?! Только головой дёрнул, уходя от удара, и всё – не сотряс башки у него, а всего-то ухо полуоторванное!

А рука будто сама – в карман, да в кастет вделась. И н-на! По почкам его! Ажно дугой догонятеля моего скрутило. А ещё, ещё… по голове потом разочек, да прыг! И на лодыжку, што на земле лежит. И тикать!

Потому как это не бой кулачный, а жизнь. Тут если не насмерть бить, то взрослый мужичина так вслепую отмахнуться может, што и всё. Поменяемся ролями. Да и так… может, дружки есть, а может – свидетели. Оно мне надо, разбираться потом хоть с людьми, а хоть и с полицией?

Отбежал, затерялся в проулочках, да к людям вышел. А оттуда и на пирсы, к рыбакам. Морду лица там умыл, а потом подумал хорошенечко, да и разделся решительно.

– Глянь, – мальчишке знакомому говорю, – штоб ветром или волнами не снесло.

И в волну уходящую нырнул, да дельфином вперёд, только пятки над водой, да временами задница голая. Пережитое будто водой текучей смываю. И ведь сработало, полегчало мал-мала.

Вылез, обсох, оделся, да и думать начал, гадать за разное. Конкуренты из других… хм, банд?

Да себе-то чего врать? Банда и есть! И я там не последний человек, пусть даже и в сторонке. Но вряд ли, сильно вряд ли. Смысла нет потому как. Если сильно надо, так за мной не гоняться будут, а скажем – подойдут на поговорить после редакции. Вежливо. Или похитят оттуда же. Записка эта, мать её автора… Женский вроде почерк, не? Ну или похож. Аккуратный такой, кучерявистый. Тайны, обещание рассказать интересное. Может, и заревновал кто.

А может, и вовсе уж случайный кто. На Хитровке такое не редкость. Под марафетом чего только не творят! Ну и здесь бывает.

Ну а больше, собственно…

– … говорили же тебе, сурьёзный мальчишечка, даром што сопля-соплёй! Хитрованца на арапа взять решил, а?! И ухо… вот помяни моё слово, тебя ещё корноухим прозовут!

Ворча, невзрачный мужчина средних лет, хлопотал, оттирая присохшую кровь от лица и головы товарища.

– Давай, – он приподнял его, подставив плечо под руку, – потихонечку…

Пострадавший, стараясь не тревожить ногу и морщащийся при каждом движении, сделал несколько шагов и…

– Ну што бы будешь делать? – страдальчески поднял лицо к небу невзрачный, удерживая блюющего товарища так, штобы самого не обрызгало, – Как теперь работать прикажете?

– В больницу мне надобно, – отдышавшись и утерев рот, сказал долговязый.

– В больницу ему… горе луковое, какая больница?! Как прикажешь? Как полицейский агент? Так мы негласно, для Анны Ивановны работаем, а не через Сергея Васильевича[26]! Он глаза-то закрывает, но до поры. И не на нас с тобой! Ей-то ничево, а ты… В больницу ему… так отлежишься! Пойдём!

– И-эх, люди-человеки! – сызнова подсев под товарища, полицейский агент выпрямился, и начал осторожно идти, подстраиваясь под шаги товарища, – Теперя ещё думать надобно за твою горячность глупую!

Внезапно напарник обмяк, всем своим весом навалившись на плечо. Крякнув от натуги, невзрачный опустил его на землю и сплюнул с досады.

– Ну што ты будешь делать? – сызнова осведомился он у неба, нервно сворачивая самокрутку, – Тьфу ты!

Семнадцатая глава

Мишка по-прежнему тощ, но уже не руки-ноги-палочки, а скорее медведь после весны. Линялый и голодный, выбрался из берлоги и вертит башкой в поисках пожрать. Выздоравливает! Отживел, порозовел, и начал заново покрываться мясом, загаром и хорошим настроением.

К Дюковскому парку подходим огромной толпой, чуть не в полста человек, и это только те, которые игроки и рядышком. Причастны, так сказать.

А там народищу! И не так, штобы вовсе уж чистая публика, всякие есть. Хватает и таких себе жучков букмекерских. Принюхиваются!

— Эге, — озадачился я, – Парни! Кто не играет, давайте наверное на деревья, а то ещё чуть, и даже там места не останется!

— Пропустите! Пропустите тренера! — пхаю Мишкину коляску вперёд, расталкивая публику. Фира в мой рукав вцепилась, штоб не затёрли и не затолкали, потом с другой стороны в коляску Мишкину.

– Молодой человек, – возмущённо оборачивается один из пхнутых, полное лицо дрожит от негодования, маленькие глаза решительно сощурены, губы сжаты, – вы бы…

– И где ты ходил?! — нашёл нас запыхавшийся Абрам Моисеевич, — Тибе давно ждут среди судей, а ты среди тут!

— Пра-апустите инвалида! – противным голосом заорал он, действуя куда как решительней, – Дорогу организаторам исторического матча!

Наслушался по дороге всякого, но в этот раз не отбрёхивался, а молчал, потому как на отбрёх нужно хотя бы чуточку времени и готовность к скандалу, а мы почти опоздываем.

Абрам Моисеевич, оценив толпу, не стал пробиваться в обход, а допхался до поля, поднял верёвочки с рекламными плакатиками, и ни разу не стесняясь сотен глаза, двинулся напрямки к столу, за которым и расселись организаторы. Уж на што я не телок, но под взглядами и свистом вся спина промокал, пока дошли.

– И всего-то, — бодро заявил Абрам Моисеевич, -- а в обход-то зачем?

Я шляпу приподнял, ладонью по волосам, а они всё мокрые, как после ныряния. Н-да… Поздоровкался со всеми, Фиру представил. Ну… как всерьёз, а не просто дочку тёти Песину. Потом они с Мишкой в сторонке чуть, а я организационные моменты обсуждаю. И сходу – вляп! – Воды… как не привезли! – меня взрывает, – Кто ответственный?!

– Да как-то… – и руками разводят. Взрослые вроде, и перед мальчишкой стыдно вот так вот навытяжку, пусть даже и сидя навытяжку, а што тут скажешь? Виноваты! Понятное дело, понадеялись один на другого, и дитя в итоге без глазу.

– Та-ак… – и ультиматум выкатываю, желваками этак сыграв, штоб видели решимость и злость, – не будет воды, не будет игры. Тих-ха! По такому солнцепёку бегать, вы с ума посходили?! Тут не просто солнечный удар, а как бы чего похуже не вышло!

Переглядки, потом один из греков дёрнул этак плечом, да и встал решительно.

– Молодёжь организую, – и в толпу ввинтился без лишних слов.

– Организует, – успокоил меня Коста, незаметно подошедший сзади, – всё будет!

Киваю успокоено: если уж Коста пообещал, то будет. И до своих ребят через поле, да под свист. А всё равно уже! Вроде как перегорел. Захотелось даже выпендриться, и пройтись серией акробатических элементов, так што даже еле сдержался.

– Нормально всё, – успокоил своих, и улыбку на всю морду лица натянул – зубастую, американскую, – мелочи организационные обсудил. А вы чего не разминаетесь?

– Да как-то неловко, – замялся тот Шлёма, который Зайчик.

– Неловко будет неразмятым бегать, – обрубаю свирепо, – ну!

Сперва меньжуясь, а потом уже привычно, сборная команда Молдаванки начала махать руками и ногами, отчего в толпе началось оживление и комментарии.

– Ты гляди, какой балет! – ёрничал похмельного вида остряк-самородок неподалёку, – Ножкой волосатой махнул, прогнулся, потянулся… Я таки слышал немножечко за греческую любовь, но судя по тому мальчику, эллинская культура начала таки проникать в ветхозаветные умы! Остряка отодвинули в сторонку, и быстро настучали по личности, выпихнув из рядов болельщиков. Потому как шутки и шутников здесь любят, но и меру понимают. И место!

– Ша! – прикрикнул я на засмущавшихся парней, – Вы таки совсем дурачки и поведётесь на речи дешёвого провокатора, уже настученного по мордам по всему телу?

– Сцыкотно малость, – негромко пожаловался Санька, поправляя капитанскую повязку.

– Справишься?

– Куда я денусь? – пожатие плечами и задорная, пусть и кривоватая усмешка.

На поле вышел торжественный донельзя Уточкин, с лицом искренне верующего священника на праздничном богослужении. Вид самый торжественный, чуть даже благостный, в руках туго надутый кожаный мяч, едва ли не звенящий от напряжения. Кажется, будто распирает его не только от воздуха под давлением, но и от желания оказаться на поле.

Мяч опустился на поле, весело подпрыгнув несколько раз, и прокатившись кожаными боками по траве. Тут же начали выбегать игроки – в синих майках сборная Пересыпи, и в красных – Молдаванка.

« – До именных или хотя бы номерных маек ещё далеко» – вяло выдало подсознание. Капитаны обменялись рукопожатиями, кинули жребий, и разбежались по сторонам, согласно выпаденному. Уточкин отбежал назад, и над полем повисло предгрозовое напряжением. Повисло оно и над парком, полуденная тишина стала такой острой, што чуть не до слышимого цвирканья кузнечиков, но это, конечно же, только казалось. Будто затишье перед бурей, когда сама природа замирает, прислушиваясь к неибежному.

Первые ряды зрителей подались вперёд, ловя немигающими глазами каждое движение, задние превратились в одни большие уши. Мальчишки на деревьях, облепившие их по грачиному густо, замолкли, прекратив орать кричалки.

Свисток… глуховатый удар по мячу, и игра началась. Молдаванцы быстро отобрали мяч у Пересыпцев и повели вперёд.

– Пасуй! – побежал я вдоль кромки поля, нервничая за всех сразу, – Не держи у себя!

Пас, и мяч перелетел к вырвавшемуся вперёд Саньке. Быстрый и ловкий, он побежал вперёд, с прилипшим к ноге мячом. Удар…

– Го-ол! – Отозвался стадион.

– Начало хорошее, – бормочу негромко, кусая от волнения губы и сжимая-разжимая кулаки. Превосходство в технике за сборной Молдаванки абсолютное, но оно-то временами и подводит. Каждый игрок, получив мяч, норовит обвести одного-двух соперников, пофинтить немножечко, и самолично прорваться к воротам.

После парочки таких случаев я озверел, и пользуясь тренерской властью, поменял Хаима Бляхера на Вовку Турчанинова. Огольцы мои малость присмирели, начав нормальную игру с распасовкой и комбинациями, а расстроенный донельзя Хаим сел за полем, уткнувшись сырым лицом в коленки.

Напряжение пошло страшное, Молдаванцы не оставляли ворот противника в покоя, пользуясь каждой возможностью. Пересыпь в ответ повела грубую игру, с подкатами и ударами по ногам. Вовку целенаправленно и очень откровенно вывели из игры ударом по ногам сзади, и это в тот момент, когда он уже передал мяч. Шарах под коленки! И Турчанинов полетел кувырком, успев только выставить руки.

Резкий звук свистка, и Сергей Уточкин решительно назначил пенальти. Короткий разговор в команде, в который я не лезу, и Санька назначает на пенальти Давида.

Разбег, удар… и мяч влетел в ворота, коснувшись пальцев недопрыгнувшего вратаря Пересыпи.

– Го-ол!

Несколько минут спустя несчастливая, совершенно нелепая случайность занесла мяч в наши ворота. Пересыпцы оживились, и Василиадис пошёл вперёд. Пас Мавроматису младшему… и Вовка Турчанинов красиво перехватил мяч, закружив его финтом от подкатившегося Пересыпца, и пасанув по кому надо.

Удар… штанга! Кому надо оказался кому не надо, но бывает и так.

Крики радости и разочарования пронеслись над полем, смешавшись в невнятный гул.

К концу первого тайма счёт пять–один, и настроение у ребят откровенно самоуверенное.

– … ты видал?! – делились они пережитым взахлёб во время перерыва.

– А я?! Как пасанул, так сразу мячик на носок Саньке лёг! А!?

– Сделаем Пересыпцев!

– Легко!

– Парни! – привлёк я их внимание, – Не зарывайтесь! Работаем по прежней схеме – с распасовочкой, командно.

Куда там! Едва начался тайм, пошла индивидуальная игра с финтами, и стремлением как можно дольше удержать мяч у себя, блеснув перед публикой и товарищами по команде. Лёшка Егупов почти сразу наказал нас, отобрав в красивом подкате мяч у Шлёмы, и отпасовав его Мавроматису, мявшемуся у наших ворот.

– Го-ол! – и увы, не в нашу пользу.

Меньше чем через минуту Пересыпцы забили ещё, и только тогда мои Молдаванцы собрались. Игра пошла такая, как и была задумана изначально – командная, с использованием сильных сторон каждого игрока.

Противник наш начал было жестить вовсе уж непотребно, но Уточкин решительно назначил пенальти, а чуть позже Коста и Мавроматис сделали своим внушение на чистую игру, а не на драчку район на район.

Закончился матч счётом одиннадцать–четыре в нашу пользу. Обмениваясь после матча рукопожатиями, Пересыпцы взглядами обещали драчку в самом ближайшем будущем, ну да кого это пугает!

Уточкин подошёл после матча, поздравить и узнать о дальнейших спортивных планах.

– Н-не по-онимаю, – начал он нараспев, – по-очему т-тренером?

– Ну, – жму плечами, – неспортивно самому играть. Сань! Мячик кинь!

Поймав мячик на голову, я минут две не опускал его на землю, перекидывая по-всякому. Публика, не разошедшаяся ещё после матча, глазела, живо обсуждая трюкачество.

– Н-не тот у-уровень, – понимающе закивал Сергей, – п-понял! А в г-гимна-астическое о-бщество п-почему н-не вступа-аешь? Н-наше?

– В Москве уже, а здесь, – давлю вздох сожаления, ситуация и правда очень обидная для меня, – не вышло. Одесское гимнастическое общество из гимназии на Ришельевской выросло. Ну и далее – через гимназии всё пошло.

– А у меня, – жму плечом, но получается скорее дёрганье, – билет. Волчий. С запретом на дальнейшую учёбу в любых учебных заведениях Российской Империи. Обойти этот момент, наверное, можно.

– Но как-то, – кривая усмешка сама вылезла на лицо, – никто и не предлагал.

Лицо Уточкина сделалось таким виноватым, што неловко стало почему-то мне. Н-да, неудачно вышло.

– Какая игра! – Мавроматис, несмотря на проигрыш курируемой команды, доволен. Глаза сверкают, усы дыбом, левая рука на бедре, будто придерживая эфес.

Мы втроём начали обсуждать возможности организации футбольных команд и турнирную таблицу, но потом подошёл Абрам Моисеевич, и разговор перетёк на финансы. Ну… тоже нужно!

* * *

Над двором повисло самое похоронное настроение. Карантин!

Симптомы чумы выявили на работе у одного из жильцов, и… всё. Полная блокада.

Когда читаешь о противочумных мероприятиях, понимаешь эту жестокую целесообразность. Умом. А когда сам, то оказывается, совсем иное дело. Совсем!

Такая безнадёга накатывает, што и не передать. Хотя сейчас уже не Средние века, да и Семэн Васильевич обещал в лепёшку, а достать! Насчёт лепёшки верю, м-да… насчёт достать сложнее.

Вроде как и есть вакцины, но ходят устойчивые слухи, што не для всех. Запасец на случай, если заболеет кто-то из… не с Модаванки. И не с Пересыпи.

И ничего не сделать. Просто ждём. Хуже нет.

Восемнадцатая глава

Жаркое, злое, зачумлённое солнце быстро поднимается над крышами Молдаванки, накаляя кровлю, камни и головы.

Липкая, душная, жаркая ночь сменилась знойным и абсолютно безветренным днём. Жара! В небе ни облачка, и только солнце висит над головой раскалённым газовым шаром, внушая опаску своей вселенской огромностью.

Давит! Давит жара, духота и осязаемая всей кожей безнадёга. Атмосфера самая гнетущая, мрачная — несмотря на пылающий над головой безжалостный свет.

Ослепительно белый, он выжигает сетчатку глаз, и кажется — любую тень. Будто чудовищный размеров инопланетный корабль, солнце нависло над нами, испепеляя всё живое своими смертоносными лучами.

Свет его инквизиторский, абсолютно безжалостный не только к тьме, но и самой жизни. Ещё чуть-чуть, и камни начнут трещать от жара. Пока же трещат только черепные коробки, да вскипает кровь в расширенных венах.

От малейшего движения начинает болеть голова, и кажется, будто вены лопнут, обдав кровавым паров всё вокруг. Жарко…

Жильцы передвигаются медленно, оцепенело, замирая то и дело. На лицах будто маски смерти, виднеющиеся даже через натягиваемые улыбки. Глаза тоскливые, будто у коровы, которую ведут на убой. Всё-то она уже осознала, но идёт покорно, и только слёзы из глаз. Карантин!

Властям не верят, и все разговоры о том, што большая часть больных излечивается, а вакцина имеется, пропадают втуне. Камень, брошенный в болото. Бульк! И даже кругов по воде не осталось. Не верят.

Абсолютная, броневая убеждённость в том, што нас бросят. Глухие разговоры мужчин, обменивающихся иногда словами между затяжками, мрачные взгляды людей, которые знают, што живут в гетто. Без иллюзий.

Я не верю… и верю одновременно. Не хочу, а верю! Не самый ценный контингент.

Беспокойный, злой, лёгкий на подъём, опасный. Инородный.

И разговоры. Сами виноваты! Вы, жиды клятые, чуму принесли! Ваши контрабандисты! Или – раввины.

О Пересыпи схоже говорят… говорили. Сейчас не знаю, што там и как. Разве што без национально-религиозной подоплёки. Просто — выжечь! Рассадник!

Немногие так говорят. А вот думают… не знаю. Один процент, два, пять… Иногда достаточно решительно настроенного меньшинства для Революции, погрома, или отсутствия вакцин, не оказанной вовремя помощи.

Верить в такое не хочется, потому как бред для любого нормального человека. Как бы ни были настроены власти, а допускать распространение эпидемии не станут.

Но… говорят. И убёждённость в словах, твёрдая. Убеждённость людей, видевших и более страшные вещи. Не верить?

Привычные действия как попытка забыться, заглушить липкий, всепоглощающий страх. Хозяйки хлопочут, двигаясь как осенние мухи. Иногда они замирают, и смотрят невидящими глазами в пустоту. Страшно!

Уставится в угол, и смотрит, смотрит… А глаза будто нездешней поволокой подёрнуты, да губы беззвучно шевелятся, будто переговариваясь с мёртвыми.

Окликнешь такую, так отзывается не сразу, и ме-едленно так голову поворачивает, да из глаз потусторонность эта пропадает. На время.

Спросишь, о чём задумалась, так только вялое удивление в глазах. Задумалась? Да нет же... а сама так то десять, а то и двадцать минут стояла. Без движения.

Такой себе хоррор выходит, што и выдумывать ничего не нужно. Вот она, натура! Страшненькая. Тут и об одержимости сто раз передумаешь, и о других разных жутиках. Впечатлений! Век бы их не знать.

Дети вслед за взрослыми. Сонные, подавленные, еле двигаются. На лицах ужас сквозь гримаски детские пробивается. Малые пусть и не понимают ничего, но чувствуют эту гнетущую атмосферу, страх родителей.

Жутко на такое глядеть! Играет трёхлетняя кроха с куклой на пороге дома, разговаривает о чём-то с ней, улыбается. А ощущение такое, что нарисована эта улыбка. Грим! А под гримом оскал панический. Судорога ужаса, застывшая на детском личике.

Тишина… изредка только звякнет посуда у кого-то из хозяек, да раздастся детский голосок. И снова тишина, не нарушаемая даже мявом котов. Попрятались. От жары, от ужаса этого иррационального, накрывшего весь двор жарким, удушливым одеялом. Они ведь чувствуют! Не к добру попрятались.

Но нет-нет, да прорежет тишину двора полноценная женская истерика.

Сразу — гроза будто надвигается, электричество атмосферное ажно потрескивает. Чуть не искры, синеватые такие, мухами туалетными по двору промеж людей. Напряжение! Кажется, будто вот сейчас бахнет глухо, молнией шарахнет, и всё закончится. Прольётся дождём истерика, ужас этот, и снова – как всегда. Только облегчение у людей и природы.

А нет, только хуже. Каждый раз. Снова хозяйки ищут себе дело, снова мужчины латают крышу и по десятому разу переставляют мебель. Только лица всё напряжённей.

Кричат иногда разное через дворы.

– Эстэ-эр! Эстэ-эр! Жива ещё!?

– Не дождётесь!

И смех надрывный, через силу, от которого мурашки размером с тараканов. Но, как и все, тяну губы в улыбке. Йумор!

Санька рисует исступлённо, да не эту инфернальную атмосферу, проступающую в нашем дворе с иных планов. На полотне медленно, но верно проявляется Дюковский парк и матч футбольный. Кисточкой своей он будто не наносит мазки краски, а напротив – лишнее смывает. Смазывает.

Лицо совершенно нездешнее, светлое… просветлённое. На полотне проступает жизнь, которой у нас может и не быть. Яркая, с навечно застывшим на полотне движением, когда кажется — отвернись, и фигурки на поле продолжат исторический матч.

Моргнёшь, и недорисованные фигурки на поле двигаются, стремясь попасть на полотно всей своей большой и дружной компанией. Сами будто под кисточку прыгают, проявляясь на полотне.

Мишка с Фирой стрекочут машинкой в комнатушке. Делом заняты! Фира взбудоражена до полной лихорадочности. Учится!

Кроит под наблюдением брата. Экспериментирует! Ох и попортит недешёвой ткани… но пусть! Лучше уж так.

У неё сейчас вдохновение, творческий полёт. Полёт через ужас, н-да…

Мишка тоже весь при деле. Важный! Давно ли сам учеником был? А тут нате — учит! И получается ведь. Талант!

— Аааа! Да што эта за жизнь такая! – во двор выскакивает полная растрёпанная женщина. Чёрные с проседью волосы выбились из-под платка жирными змеями, струятся по плечам и спине, одутловатое лицо страдальчески искажено, – Лучше и не жить вовсе, чем жить так! Не жизнь, а сплошные страдания, с самого рождения и до смерти!

Завывая, она начинает рвать на себе одежду и заламывать руки, истерически хохоча. Внезапно прервавшись, она убегает в дом, штобы вернуться с шаткой горой посуды в руках.

– Ты этого хочешь!? — искажённое лицо обращено к небу, она с яростным исступлением начинает бить посуду, осколки разлетаются по всему двору, -- Да?! Не жизнь, а сплошные мои страдания, от рождения и до сейчас!

– Аа! – завизжала она, – не подходите!

И ну швыряться посудой! Да не оземь, а по сторонам, не глядя, вслепую!

– Не подходите! – упав на камни, она свернулась в комочек, почти тут же выгнувшись в подобии эпилептического припадка. Затылок упёрся в камни, тело дугой, юбка неопрятно сбилась, обнажая белесые полные икры со змеящимися синеватыми венами. Глаза плотно зажмурены, между ног расплывается мокрое пятно. Припадок!

– Не подходи, – останавливаю добросердечного Саньку, – истерика… насмотрелся на Хитровке. Сейчас отойдёт…

… – отошла, – тётя Хая, которая Кац, поднялась с колен, – сердце, наверное.

Мендель, раскачиваясь и што-то бормоча, стоял у тела матери, глядя на неё немигающими сухими глазами.

Тело унесли, и начались хлопоты подготовки к похоронам. В иудазме они и так непросты, а тут ещё и ситуация с карантином всё усложняет. Ну да не моё дело! Попросят помочь, так и ладно, а на нет, так и вовсе хорошо.

Выбросил из головы мысли о религии и похоронах, да и поёжился зябко. Знобит! Хоть и насмотрелся всякого, и это не первая смерть на моих глазах, но я и так весь на нервах.

– Хава, нагила хава! – напевая, по двору заскакал какой-то ряженый в простыне, – Нагила хава…

Остановившись, он поправил терновый венок и одёрнул простыню.

– Иешуа Га-Ноцри[27], – представился он с благожелательной улыбкой на обрамлённом каштановой бородкой славянском лице.

– Очень приятно, – вяло жму руку в ответ, – Егор.

– Гор? – на лице вежливое недоумение и некоторое недоверие.

– Е-гор! Георгий!

– А… – на лице Га-Ноцри облегчение, – Не Гор, а Георгий! Всадник!

– Очень приятно! – он снова жмёт руки мне, но уже другому мне, на коне с копьём, – Царь Иудейский!

Я-другой сижу по скифски, подобрав ноги в стременах высоко, чуть не под себя. К седлу приторочен саадак и отрубленная голова змея – ещё свежая, с капающей кровью. Змея почему-то жалко.

– Очень приятно! – Иешуа снова жмёт руки мне-другому, расплывающемуся туманно, – Царь! Озабоченная чем-то тётя Песя говорит што-то…

– Оставь меня старушка, я в печали[28]! – отмахивается он неё Иешуа, и садится на воздух, поджав под себя босые кровоточащие ноги. Оперевшись локтем о бедро, он цокает языком, оглядывая торчащий из щиколотки большой золочёный гвоздь.

– Партий сказала «надо», – вздыхает он, – комсомол ответил «есть»!

Тётя Песя проходит сквозь Га-Ноцри, пропавшему от такого вопиющего неуважения с обиженным видом. Чувствую острое сожаление от пропажи такого интересного собеседника, и отшатываюсь от тёти Песи, поглаживающей длинную седую бороду с золотыми колокольчиками.

– Что с тобой, мальчик мой?! – её тёплые карие глаза участливо смотрят на меня через очки-половинки.

– Похоже, – выдавливаю я сипло, – чума. Галлюцинации.

Напрягая остатки туманящегося рассудка, добавляю из последних сил:

– Во избежание заразы тело надлежит сжечь!

* * *

– Ма-ам! Ма-ам?! – Девочка обняла мать, задрав голову наверх. Большие её глаза полны слёз и приближающейся паники.

– Тс, – Песса Израилевна решительно прижала дочь, – всё будет хорошо! Всё! Я сказала! Семэн Васильевич если пообещал, то это такое да, шо и векселя не надо, ты меня услышала? – А если?

– Без если! – настрой у женщины самый боевой, былая тоскливая хандра самым чудесным образом отступила, – Какое тебе если? Здоровья у Егора на всю Молдаванку хватит, и ещё на две сдачи останется! При таких наших мозгах, да такое русское здоровье, это таки да и праздник, а не ой и слёзы!

– Ну! – Песса Израилевна решительно высморкала дочку в фартук, – Ещё сморкайся! Всё? Вот и молодец! А теперь вытри слёзы, и начинай понимать, шо Егорка выявился таки сразу, а не сильно потом, когда немножечко поздно! Семэн Васильевич уже в курсе и да, медики забрали нашего мальчика, и будут лечить его и за деньги, и от души!

– А ты и вы! – Песса Израилевна близорукой орлицей оглядела Саньку и самостоятельно выкатившегося из комнаты Мишку, – Знайте! Всё будет хорошо! Я обещаю!

Девятнадцатая глава

Выписали меня, когда июль уверенно перевалил за вторую половину. За время болезни я сильно ослаб, и вытянулся чуть не на два вершка[29].

Эдакая жердилистая ходулина, неуверенно держащаяся на подшатывающихся ногах, и болезненно щурящаяся от солнечного света. Руки-ноги торчат костляво из рукавов и штанин, кожа некрасиво белесая, со следами от гнойников, голова после больнички от вошей побритая. Урод уродом, сам себе тьфу!

Стою, к стене белёной привалился, да моргаю часто. Такой себе сыч скелетный, посреди бела дня разбуженный да взбудораженный. Не понимающий, где и как оказался. Запоздало на всё реагирую, с изрядной такой тормознутостью. Заржавелостью даже.

— Егорка! — и разбег у Фиры, а глаза счастливые! И мокрые. Только за пару шагов чуть притормозила, и просто обняла, без врезания. Обнял в ответ, а самому неловко почему-то. И нежничанья не по возрасту, да и так… не противно ли ей такого урода обнимать?

Ан нет, не противно, обнимает! Снизу, в глаза смотрит невидяще, только кап да кап из глаз этих, но улыбается. И держит. Крепко!

Тётя Песя с братами докторов пытают – режим дня, да питание, да такое всё, санаторно-больничное. С блокнотиками, штоб не дай Боженька, не упустить чего важного!

Мишка уже без коляски, на костыле одном. Окрепший, загорелый. Сам ходит! С отдышкой, с натужинкой, но сам.

Наконец, помогли влезть в экипаж, и Санька тихохонько так, будто не все свои вокруг, окромя равнодушного чернявистого кучера, сходу окутавшево нас клубом едкого табашного дыма:

— Ну… ты как?

— Живой! – вырвалось само, а потом подумал, и повторил ещё раз, уже твёрдо, – Да, живой! Захотелось объяснить, как это здорово – просто жить! Без дикой головной боли, от которой хочется зарезаться, галлюцинаций, скручивающих всё тело болезненных спазмов, тяжелого духа инфекционного отделения. А потом и передумал… да и зачем? Не поймёт. Сам может подумать иначе, но нет. Не поймёт.

Солнце, обдувающий кожу ветерок без запахов больнички, это уже – много. Почти счастье. Даже и без почти!

Дышать полной грудью, а не судорожно хватать пахнущий лекарствами воздух, через судороги и боль. Как объяснить, што отсутствие боли — уже радость?

Даже запах табачища от возчика, ядрёный лошадиный пот и цоканье копыт по булыжной мостовой, для меня симфония торжествующей жизни. Моей!

— Ничево, — ободряюще улыбнулась тётя Песя с сиденья напротив, почувствовав што-то эдакое всем своим женским нутром, – ничево… Зато теперь можешь не бояться этой заразы!

– … никто у нас больше и не заболел, – рассказывает уже известное Фира, прижавшаяся к левому боку и не отпускающая мою руку.

— Менделя забрали! -- перебивает её Мишка.

– Да ну! – небрежная отмашка маленькой ручкой, – Он спятил, а не зачумился! И так-то придурковатый был, а после смерти мамеле его как мешком с несчастьями по голове ударили. – Представляешь?! – большие её глаза, уже отплакавшиеся, заглядывают в мои, – Жертву принести задумал! Как во времена Исаака и Авраама! Я та-ак напугалась…

Рука прижимается к сердцу, а глаза круглятся для пущей доходчивости.

-… если бы не Миша… – Брат фыркает смущённо, отворачиваясь, – тот с ножом, а он его костылём – на! И Хаима, мелкий который, за шиворот от Менделя в сторону. Спас! А сам стоит на одной ноге, и руки в стороны. Не пускает. Бледный, сам только ходить заново начал, а вот! Представляешь?!

Я представил, проникся, и вопросительно укоризненно посмотрел на Мишку.

– А што рассказывать? – брат дёрнул плечами нарочито небрежно, – Так… спятил, и мелкого на стол, што во дворе. А сам про жертву очистительную, и глаза навыкате! Меня больше знаешь што напугало? Нож каменный! И не поленился же обтесать булыган! То есть не абы што, а план такой, сумасшедший.

– Ну и… – снова дёрганье плечом, – врезал. Он же так… сопля – што по конституции телесной, што по характеру. Даже и сумасшедший трусанул. А там его тётя Хая, которая Кац, ка-ак с разбегу – бамц! И скалкой по руке, и как ветку сухую. А потом и скрутила. Орал! И от боли, и от сумасшедшести своей. Даже и не разобрать, от чево более.

– А мужики? – поинтересовался я.

– Днём дело было! Только бабы и детвора во дворе. Да! Карантин-то сняли! Не так сняли, штобы и совсем, но хотя бы не как звери в зоопарке сидим.

– Мишеньку сильно на Молдванке зауважали, – горделиво сказала тётя Песя, считающая нас всех скопом за близких родственников, – за такой наш характер! Это – да! Мужчина.

* * *

Непослушное после болезни тело пришлось заново приучать двигаться. Приручать. Кажется, как ни повернись, а всё неловко, неудобно, необмято. Не тело, а башмак неразношенный! Сплошной скрип по всему телу, да мозоли болезненные.

Какие там танцы с акробатикой! Ходим на пару с Мишкой с тросточками, чисто франты одесские. Медленные такие прогулки поутру до Дюковского парка, там до-олго сидим на лавочках – отдыхаем, с силами собираемся.

Сядем в теньке, задами костлявыми брусы лавочные подопрём сверху, да глаза щурим устало. Нет-нет, да и задремлем. А как же, такие усилия!

Запахи листвяные вдыхаем, кузнечиков слушаем, да на публику гулящую глазеем, не без ответа. Про меня, оказывается, даже и в газете было! Узнают.

Не так, штобы серьёзно и как-то хорошо, а просто – жертва чумы, выздоровел. На абзац. Ну и славословица медикусам одесским на парочку. И властям панегирик, куда ж без этого! Спасители. Отцы родные.

Отсидимся так, отдремемся, мороженным силы подкрепим. Потом читаем, или чаще в шахматы играем, Мишка вслед за мной пристрастился. Быстро учится!

Саньке это ни разу неинтересно, он в парке мольберт раскладывает чуть в сторонке. Иногда подходят гуляющие, смотрят. Бывает, што и покупают. Ни много, ни мало, а от червонца до двадцати пяти рубликов.

Знаменитость! Иллюстратор «Сэра Хвост Трубой», ни разу не шутка! Покупают если, так непременно подписать просят.

Санька каждый раз смущается, и глазами моргать начинает. Но подписывает. А чего ж не подписать?

Фира поутру на хозяйстве, не с нами. Под руководством мамеле готовит вкусную и полезную пищу для выздоравливающих нас.

Ближе к обеду мы назад. Неторопливо, важно… а на самом деле просто через силу. Дошли, и мокрые от пота. Пить, пить… потом сполоснуться и снова пить. Как верблюды, в день чуть не по ведру.

Обед. Сон. Потом вчетвером занимаемся. Мы снова наверх переехали, так што места полнёхонько, не теснимся.

Санька через большое нехочу занимается, ему дай волю, так кроме мольберта и никакой учёбы не нужно. Понимает всю важность тех же языков и общей эрудиции, но между пониманием и принятием – большая такая пропасть.

Поминутно отвлекается, улетает мыслями куда-то далеко, грызёт перья и карандаши, цыкает зубом и постукивает ногой. Память у него хорошая, да и голова светлая, но вот желания учиться – ни малейшего!

Немецкий язык ложится легко, с родственным идишем заодно. А в остальном так себе, даже и география у него всё больше через приключенческие романы и развешенные по комнате географические карты.

Фира учится добросовестно, хотя и без огонька. Ум у неё большой, но очень практический. Понимает всё важность аттестата, но желания пойти в науку, или скажем – гореть народничеством и чьим-то благом, у неё ну ни капельки.

Занимается через упёртость и желание доказать кому-то там што-там. Мне, себе, матери, или заклятым подружкам – не знаю, и знать не хочу! Я в это бабское даже и лезть не пытаюсь, потому как болото психическое для мужчин. Увязнешь мозгами.

Мишка и так-то сильно далеко не дурак, а ещё и к чтению сильно пристрастился, в кресле когда пришлось сидеть. Теперь вот Гегеля штудирует, шахматные всякие книжки. Ну да тут мы наперегонки! По шахматам, не по Гегелю.

На гимназические науки фыркает.

У меня с учёбой пока не ладится, мозги после болезни вялые ещё, да и устаю быстро. Всё больше за компанию сижу, ну и подсказать што.

– Егор… – тихонечко шепнула Фира, стараясь не тревожить других.

– Аюшки? – откладываю в сторону томик немецкой поэзии, перечитанный уже с десяток раз.

– Вот, – она подвигается поближе с учебниками, и я начинаю объяснять непонятное. Потом тормошу Саньку, улетевшего куда-то в страну грёз, потом…

… взгляд падает на старую идишскую газету, служащую нам заместо скатерти.

– Хм… а почему бы и не да?

– Чево да? – поднял голову Мишка.

– Я вслух? А… да вот думаю, што раз уж голова пока толком не соображает, и заняться всё равно либо нечем, либо не по здоровью, так на языки прилечь. А?

Я воодушевился идеей, потому как жить, оно конечно, и так более чем здорово, но иногда немножечко скушно! Даже и слесарным делом не особо получается, потому как пальцы пока непослушные и слабые. Порезался несколько раз крепенько, ноготь сбил до полного слезания, ну и всё на пока, с ремесленничеством-то! И с музыкой. Восстановиться надо.

– Сперва идиш, – продолжил я, потихонечку выстраивая план, – потому как уже! Язык знаю, осталось только грамоту подтянуть, а это несложно. Не так штобы и сильно нужно, но… Кошусь на Фиру, и та зарумянивается. Мишка хмыкает этак непонятно, што и не вдруг поймёшь, чего в его хмыканье больше – одобрения, или совсем даже наоборот.

– Греческий потом! – загибаю палец, – Коста небось только рад будет! И Мавроматис. Это сложнее, но мал-мала знаю, пусть и с одного слова на десятое. Всё не с ноля!

А ещё… – шевелю пальцами, – пожалуй, вязание!

– Эт-то зачем? – пучит глаза Пономарёнок, – бабское же… Аа! Пальцы разрабатывать?

– Агась! Я б лучше с гитарой, ну и в слесарке, но… – поднимаю руки, показывая забинтованные пальцы, – пожалуй, што и рановато!

– Шалом честной компании! – вторгся к нам Семэн Васильевич, легко забежав наверх и сымая шляпу.

– Шалом.

– Здравствуйте, – Мишка упорно не принимает местного наречия, хотя иногда и срывается за нами, отчево его ажно морщит.

– Михаилу почти архангелу мой отдельный привет! – отсалютовал ему мужчина двумя пальцами к виску, плюхаясь на свободный стул.

– Архангелу?

– Не рассказывал? Эх… – Семэн Васильевич усмешливо поглядел на заалевшего брата, – Зря! Сценка-то почти библейская вышла! Практически изгнание. Пусть даже не из Эдема, но если сравнивать этот милый дворик с больницей для скорбных разумом, то вполне себе и да! И костыль заместо меча. Вот и получил интересное прозвание в некоторых широко известных узких кругах.

Я взглядом пообещал Мишке подразнить его новым прозвищем, на што тот только вздохнул и закатил глаза к небу.

– Есть новости, – деловито сообщил Семэн Васильевич, – и немножечко даже хорошие!

– Первая! – он загнул палец, – Говорят, шо грешно радоваться чужим бедам, но я таки говорю – око за око! Жандарм в рясе, от которого вы зубами скрипели, ныне в больнице. Холера! Жив, и скорее да, чем ой, но всё вполне серьёзно, вплоть до длинной поправки здоровья, переводом куда-нибудь неблизко.

– Второе! – загнулся ещё один палец, – Владимир Алексеевич со своей стороны, и ваш покорный слуга…

Соскок со стула и дурашливо-великосветский поклон.

… – приложили немножечко усилий, и ваше прикрепление к церкви растаяло в лучах утреннего солнца! Это таки не значит, шо свобода и вольные казаки, и я таки надеюсь, ви мине понимаете, а не как все обычно?

Мы закивали.

– Буду надеяться на верить, – вздохнул он, – ходить всё равно придётся, просто можно будет выбрать самому, и выбрать штоб вот так!

На закрытые глаза печными заслонками опустились крепкие ладони.

– Через умеренное пожертвование!

– Дядя Фима звал в гости, – выдал я осторожно, – всех!

– Почему бы и не да? – пожал плечами Семэн Васильевич, улыбаясь золотозубо.

– Царьград! – выдохнул Санька, сорвавшись с места, – Я должен непременно…

– Ша! – остановил его Семэн Васильевич, – Должен, но немножечко потом, а не прямо сейчас! – А… ну да.

« – Турция» – отозвалось подсознание, – «отдых по системе всё включено!»

Двадцатая глава

Время тянулось тягучей патокой, как в далеком детстве. Достаю иногда часы, гляжу на секундную стрелку… тик-так! Всё так, всё в порядке, как и должно быть. Часы в карман, и снова тянется время.

Обдумал с десяток мыслей, пару раз поменял позицию на стуле, вытащил часы из кармана… Минуты не прошло.

Умом понимаю, што это чистый субъективизм, и замедлившееся время всего-то результат болезни. Не время замедлилось, а каждое событие — вновь, как в детстве, стало значимым, вызывает мощнейший эмоциональный отклик.

Пролетел толстый шмель, важно неся толстое брюшко. Мелькнул стриж в небесной синеве. Прополз по стене мураш, таща на спинке дохлого жучка. Всё важно!

Пройдёт. Потускнеют, а потом и уйдут в глубину воспоминания о той боли, о каждом глотке воздуха, дающегося с мучительным трудом, мышечных спазмах, от которых выкручивает всё тело.

Эмоции перестанут скакать весёлым горным потоком по камням, войдя в привычное русло, ну а пока — так. Странно.

Не могу даже сказать, хорошо это или плохо. Скорее да, чем нет, потому как здорово, когда всё – в радость. Каждый шаг, каждый глоток воды как в первый раз.

Но немножечко и нет, потому как ждать ой как тяжко! Два-три дня ожидания месяцем кажутся, ажно душенька свербит от нетерпения. С Туретчиной хотя бы!

Я ж как думал? В лодку к дяде Хаиму, ручкой берегу одесскому помахаем, да и навстречу приключениям. Ан нет! Официально всё решили — через путешествие, а не контрабанду.

Оно понятно, што незачем плодить себе лишние проблемы через непослушание властям, особенно когда они по факту не нужны, но… время! Тянется…

Владимир Алексеевич своё согласие как опекун, да Мишкины родные, да мастер. Сложно! Письменное согласие, заверение у нотариуса, телеграммы. Соображать пока толком не могу, поэтому очень поверхностно вникнул, а не как положено.

Непросто всё. Настолько непросто, што поездку нашу всерьёз думали оформить как паломническую. Только то и остановило, шо жиды в нашей компании как-то не шибко с православным духом сочетаются.

Да и останавливаться тогда пришлось бы не у дяди Фимы в еврейском квартале, а в какой-нибудь шибко православной обители со всеми втекающими и вытекающими, а оно не мне с Санькой, ни тем паче староверистому Мишке, ни в дугу. Не говоря уже о тёте Песе с Фирой. Благополучно всё порешалось, но немножечко затягивается из-за чиновника Священного Синода, решившего растопыриться начальственным бугорком на нашем пути. На взятку напрашивается, падла такая. А дядя Гиляй закусился принципиально, но тут бы и я на принцип пошёл.

Ишь, вошка канцелярская, взятку ему! Да и ладно бы, если бы за способствование намекнул вежественно, а то — за отсутствие препон, которые сам и же создаёт!

Тут раз дай слабину, замаешься вдругорядь отбиваться от таких же вошек начальственных. Сразу укорот давать надо, даже через собственное неудобство. Штоб знали!

Раз, другой, да третий – наотмашь по зубам крысиным, по ручонкам жадным культяпистым! Через жалобы начальству, через суды, газеты. Зубами скрипеть потом будут, ненависть таить, но – без препон, потому как им же дороже выйдет.

Но тут если начал, то выдерживать до конца нужно, линию гнуть. Сломаешься на каком-то этапе, так всё попомнит крапивной семя! Трижды своё сдерут, да отдельно за обиды свои взяточнические, за доходы небывшие, за страхи, внимание репортёрское.

Поплывём, или как моряки говорят – пойдём, на несколько дней позже, чем могли бы. Не критично.

Терпёжка лопается, это да! Но не страшно, есть чем себя интересным занять. Оно и в Одессе делов куча – не знаю, за што и хвататься. Единственное нерадостное — Мишка после Константинополя возвращаться в Москву будет.

От этого немножечко грустинка на сердце, но и так-то — ого! Каникулы устроили ему, чисто гимназисту-барчуку какому, лёгкие от пыли портняжной продышали. А главное, не хромает уже! С тросточкой пока, потому как ноги ещё слабые, но — не хромает. А?!

– Экий ты… – тётя Песя, сдувающая с меня перед выходом последние пылинки, замялась, подбирая слова, – взрослый стал.

— Длинный, -- поправил я её самокритично, оглядывая в зеркале свою физиономию, несколько лошадиную от исхудалости. И это ещё ого-го! Такая себе морда лица была ранее, што сам себя пугался, и это безо всяких шуток!

Сейчас волосы отросли немножечко. Всё тот же ёжик колючий на голове, но не как у гимназиста-приготовишки, а с намёком на изысканность и военный стиль. Кожа больше не бледная, а главное – без следов от гнойников! Последнее больше всего радует.

« – Скоро прыщи пойдут!» – выдало подсознание ехидно.

Несколько минут мы ждали во дворе, под пронзительными взглядами соседей, обсуждающих нас весьма громогласно и без малейшего стеснения.

– Ты видела это лицо? Нет, ты видела или где, я тибе говорю?! – тётя Хая, которая Рубин и дура, спорила с приятельницей из соседнего двора, забредшей на зрелище и поговорить, – Шло… Егорка, повернись! Вот же имечко! Всё у них не как у людей!

– Видишь таки? – она тыкала в мою сторону всё пятернёй – для убедительности, – Нормальное почти лицо, а не урод-уродом, как он недавно! Ну!? А ты мине шо говорила?! Сейчас ещё немножечко вкусного одесского воздуха и полезной еды от Песи… Шо? Да бывает иногда и вкусная, так мальчики говорят. Вежливые! А может, не так штобы и часто ели нормальное, сравнить таки не с чем!

– Песя готовит не под твоё надо, а как положено! – вступилась за Фирину мамеле другая соседка, не успевшая поругаться с ней от чувства острой зависти.

– Мишенька! – тётя Хая, которая Кац, всплеснула руками, выйдя из своих комнат, – Какой ты красивый мальчик в этом костюме! А зная за твоё портновское будущее и обеспеченность, ты становишься таки ещё красивее! Такой себе красивый жених, шо даже и тьфу три раза на твоё христианство с двоеперстием!

– Таки да! – вылезла со стороны бездочерняя, а потому не стеснятельная в таком деликатном вопросе Ривка, – Я даже так скажу, шо много наших с таким женихом подумают, и легко станут не нашими, если он да и всерьёз!

Мишка заполыхал красным, от стеснения вперемежку со злостью, но смолчал. Знает уже, шо с бабами спорить, это зачем? Чисто потеря времени и трата нервов с репутацией!

Спустя минуточку во дворике чаячьими голосами разругались почти все бабы, беря подруг на горло и оскорбления.

– Вот поэтому, – одними губами сказал Миша, – никаких жидовок!

Я хотел было сказать в ответ всего и разного, но немножечко подумал, и не стал. А потом вышла такая нарядная и красивая Фира, што оно всё стало как-то мимо и неинтересно.

Даже жара жарой быть перестала, и солнце, как по заказу, спряталось на подремать за пушистым белоснежным облаком.

– Эсфирь Давидовна, – я по-взрослому подставил локоть, в в который вцепилась разрумянившаяся девочка, – позвольте проводить вас к экипажу!

Извозчик осклабился зубасто, показав жёлтые, совершенно лошадиной крупности зубы, и шумно почесался в проволочной чернявой бороде, нарушая очарование момента.

Тётушки, не прекращая скандалить промеж собой, начали умиляться такими взрослыми и красивыми нами. Пожелания и фразы просто так зазвучали такие, будто мы собрались уже не то в церковь, не то в синагогу, притом все четверо разом.

Всё это вперемешку с междусобойной руганью, расчувствованным сморканьем в фартуки и зовом детей, штоб посмотрели на нарядных нас.

Отъехали когда, я к Фире поворотился.

– Видела? – та закивала, – Слышала? Вот… штобы сама так – ну никогда! Жу-уть! Не женщины, а натуральный базар чаячий!

Ехали пока, потренировались немного во взрослых разговорах.

– Будьте добры, Александр, пните пожалуйста Михаила!

Короткий пинок по лодыжке здоровой ноги…

– Благодарю вас, друг мой, – киваю ему светски, приподымая шляпу, – это было очень кстати! – И за што же мне такая честь? – осведомлялся в ответ Михаил, щиплясь с подвывертом.

– Я заметил друг мой, шо вы хромаете на одну ногу, и решил сделать вас более симметричным!

Очень быстро мы стали симметричными на синяки через изучение этикета, но настроение от этого ни разу не попортилось. Не мешал даже наглый извозчик, лезший в нашу великосветскую беседу со своим простонародным юмором.

На Приморском бульваре щедро расплатился полтинником, не запрашивая сдачи.

– На чай и закуску к нему!

– Весёлые господа! – подмигнул водитель кобылы на прощание сперва левым, а потом и правым – подбитым глазом, – Ну если вдруг шо, то я завсегда готов и рад! Н-но, залётная! Фира мине под руку подошла, братья рядышком, и такой себе променад устроили. Неторопливо, с тросточками, по сторонам глазеем, да себя показываем.

Неловко немножечко, и одновременно ну до чево хорошо от взрослости своей! Не абы где по улочке деревенской, а в Одессе! С невестой под руку, с братьями рядом.

Недавно ещё – сирота, а вот уже – братья, невеста.

Пусть знают! Такое себе объявление о серьёзных намерениях, да не просто перед Фириной мамеле, а на весь город.

А внутри всё равно – р-раз! И ёкнуло. О Сенцовке мечтания – как в красной рубахе да яловых сапогах по ноге, да с гармошкой… Ажно башкой мотнул, штоб глупость эту вытряхнуть!

Нет, так-то можно… Но уже немножечко и не так!

По лестнице чинно спустились. Красотища! Вроде и бывал здесь не раз, но каждый раз наглядеться не могу, как надышаться. Взахлёб!

Такая красотища невозможная, што и не верится в дело рук человеческих. Кажется она была здесь всегда со времён допотопных, а то и с сотворения мира. Образовалась, вместе с бухтой.

– Я устала, – привстав на цыпочки, прошептала мне в ухо Фира, – поедем домой?

– Если ты из-за меня…

– Нет! – она даже головой замотала, – Просто непривычно, и от того тяжело. Так-то я не задумываюсь, как себя вести, а просто – веду. А сейчас будто на сцене под сотнями глаз, и каждое движение выверенным должно быть, отрепетированным.

– Непривычность давит на нервы, а нервы на тело?

– Ага… поедем?

– Давай. По мороженому сперва? И… – я заприметил в сторонке фотографа, – сфотографироваться надо!

Фотограф, молодой усатый армянин, важно работал с аппаратом, раздувая усы и щёки.

– Всё в лучшем виде будет! Улибайтись! Ай какие красивые!

Фотографировались поодиночке и все вместе, мы с Фирой вдвоём, и без неё, но с братьями.

– Сколько каких?

– Ээ… по семь каждой!

– Не много? – озадачился Санька.

– Не! Нам всем по одной, да Фире и тёте Песе отдельно. Владимиру Алексеевичу ещё, ну и в деревню.

– В деревню? – взъерошился Санька, – Я за! Пусть знают! Небось думают себе всякое, а тут нате вам!

– Нам с мамой одну можно, – застеснялась Фира за мои деньги.

– Зачем одну? – не понял я, – Начинай собирать собственный фотоальбом! Семь!

– Замечательно! – обрадовался фотограф, – Адрес давай… Э, Молдаванка? Тогда аванса немножко!

Двадцать первая глава

— Ша! — я застучал мелком по грифельной доске, привлекая внимание, – Сперва слушать… молча слушать! Шлёма, ты мине понял, или мне повторить через пинок? Пните его через мине! Большое гран мерси!

— Итак! — я приостановился, сверившись со своими записями, и начал рисовать на доске схему, – тактика четыре-четыре-два. Лёва, я знаю за твою запасливость и немножечко жадность, дай ему таки карандаш! Можешь обгрызенный, ему хватит. Вернёт потом два, один штрафным пойдёт! Пишем.

Капитаны и наиболее продуманные игроки футбольных команд Молдаванки склонились над тетрадями. Пока я отлёживался с чумой в больнице от важных дел, спортивная жизнь Одессы сделала большой кульбит с переворотом и делением.

Из нескольких дворовых команд и одной не пойми какой сборной, на одной только Молдаванке сейчас шесть полноценных команд, и даже Боженька не знает, сколько дворовых. Делением! Как одноклеточные.

Р-раз! И каждом дворе, где нашлись деньги на круглый кожаный мяч со шнуровкой, целыми днями буцкают в футбол или об стенку, вызывая у мамаш головную боль, а у примерных мальчиков со скрипочкой чувство острой зависти.

А если денег не нашлось сразу, то находили! Ловили бычков для рынка, мелких рачков для рыбаков, ну и вообще… доставали. Вскрывали заветные копилки, выпрашивали к дню рождения заранее, и за хорошее поведение авансом.

Гордые обладатели собственного мяча взмывали авторитетом куда-то в недосягаемо-небесный Олимп. А если они не только имели мяч, но и умели им буцкать, то и ого!

После того исторического матча, когда мы победили, а я заболел, футбол стал ого-го каким популярным! Меня эта популярность зацепила было в самом начале, но потом произошло столько матчей и спортивных событий, што оно как бы и да, но среди прочих равных. И ни капельки!

– Тактика оборонительная, – продолжил я, почесав нос, – четыре защитника, четыре полузащитника. Подойдёт для команд с не очень такими игроками, но дружными.

— Самое оно для нас, — отозвался Левинзон, поправив карандашом очки на кривом от двух переломов носу, — так што прошу остальных пойти немножечко в сторонку.

– Я те пойду! Я те так пойду, шо ты у мине…

– Сядь! – Вовка Турчанинов упал на жопу, не сводя с оппонента горящих праведным гневом глаз, и жестами показывая, как он его, и куда конкретно, — Вова! Молчи руками, а не только языком! В следующий раз специально из-за тибе скажу придти со связанными руками!

-- А как тогда разговаривать?! – в один голос выдали Левинзон с Турчаниновым, злобно покосившись друг на дружку.

– Вы мине поняли? – я нависнул над ними неустойчивой каланчёй, закрыв солнце, – или таки хотите пойти на выход?

– По тактикам сразу скажу, шо это ни разу не эксклюзив, и забрать понравившуюся только под сибе не выйдет ни разу! Я даже так скажу, шо и ребята с Пересыпи смогут так играть, и может быть даже и получше вас!

Противники засопели, меряя друг дружку косыми взглядами, но молча и без жестикуляций.

– Ха-ая! – пронеслось через дворы, нарушая момент, – Домой! Суп уже готов, а потом ты устала!

– Теперь схема четыре-три-три, или как я… – подсознание ехидно фыркнуло, – называю её – тотальный футбол. Выглядит она следующим образом.

Мелок застучал по доске, и лохматые головы склонились над тетрадками, перерисовывая схемы с моими пояснениями. Не только годки туда-сюда, но и ребята сильно постарше, вплоть до шестнадцати!

Постарше кто, те пока хмыкают и присматриваются ко вроде как детской игре. А на деле – гонор! Взрослому человеку, да слушать внимательно щегла малолетнего, пусть даже этот щегол и трижды футбольный авторитет, это такой себе ущерб для мнимой чести, што и ого! Так што пока присматриваются к игре, схемам, финтам и такому всякому, а следующим летом, к гадалке не ходи, появятся в Одессе уже и совсем взрослые команды. Будут бегать тяжёлой трусцой по полю, курить на скамейке запасных, и наслаждаться взрослыми возможностями спортивной славы.

… – всё! – подытожил я, отряхая руки от мела, – по схемам и тактике в общем и в целом рассказал и нарисовал. По финтам шо успел, то раньше показал, до чумы. Сейчас – извините.

– Да хоть как объяснить! – вылез Шлёма.

– Да ну, – отмахиваюсь рукой, – это как Изя напел! Шо, не слышали? Ну…

– Ой, этот Карузо! – всплёскиваю руками, – Столько шума – хороший певец, хороший певец! А он и фальшивит, и картавит!

– А ты слышал? – меняю голос на басок.

– Нет, мине Изя напел!

Посмеялись, и немножечко порассказывали анекдоты, пока не вышла тётя Песя напомнить про время.

– Санечка, Егор, хватит тратить своё золотое время на этих золотарных бездельников, пора одеваться к Григорию Григорьевичу!

– Это к которому? – удивился Лёвка, странным образом выпавший из темы, которую обсуждает вся Молдаванка.

– Маразли! – хором, отчего у меня ажно глаз дёрнулся.

– А… к самому…

Футболисты, шумно обсуждая тактику и приглашение к Маразли, хотя на самом деле не к нему, а…

– Мальчики! – нарушила ход мыслей тётя Песя, – Ви таки может думать как хотите, но я таки считаю, шо Георгий Георгиевич не должен нюхать вашу вспотелость! Он должен втянуть носом воздух возле вас, если ему придёт таки в умную голову такая странная блажь, и понять одним носом за вашу воспитанность!

Помылись в тазу, потом одевались с помощью тёти Песи, ни разу не нужной нам, но очень – ей.

– Экий ты взрослый, – сказала она, стряхивая невидимые пылинки.

– Только нас приглашали, – перед Фирой почему-то виновато, хотя она ни разу не показывает своё фи.

– Хватит уже, – она вслед за матерью стряхнула с меня невидимое што-то, – иди!

Вымытые до скрипа, надушенные, одетые не то што с иголочки, а просто как портняжные манекены, мы с Санькой деревянно взгромоздились в экипаж.

Это вам не там! Не променад позавчерашний, полудурашливый, а самонастоящее светское мероприятие, без всяких шуток и скидок!

Григорий Григорьевич ещё когда выкупил дворец Потоцких[30], передав его городу, а сегодня в этом дворце открывают Одесский художественный музей[31]. Событие! Со всех сторон событие – хоть культурное, хоть светское.

И мы! Санька как художник, я как журналист. Это… это такое ого! Ого-го-шище! Художник-недоучка, пусть даже и сто раз признанный самим Левитаном, да и не только им, в качестве ученика. Взлёт!

И я, как бы и не совсем настоящий репортёр на главном в Одессе светском событии если не года, то по меньшей мере – лета. Понятно, што просто – улыбнуло Григория Григорьевича воспоминание о кабинете и стихах, и што он может себе позволить немножечко таких как мы… но ого! Такое спасибо, што ажно спасибище!

Проход для праздношатающейся публики перекрыт, вход строго по приглашению. Хожалые самого сурового вида, парочка полицейских офицеров для самых непонятливых.

– Не положено! – рявкнул городовой, и мы протянули приглашения, изученные с самым скептическим видом.

– Проходите! – рука его дёрнулась к козырьку, а на строгом усатом лице деревянной шаманской маской проступило служебное выражение.

– Ф-фух! – выдохнулось у меня через зубы.

– Тоже волновался? – понимающе глянул на меня Санька.

– Ага! Как представил, што меня за шкирдон, да разворот дают… а?!

Посмеялись нервно, ну и успокоились мал-мала. Сразу внутрь заходить не стали, потолкались вокруг красивого дворца с колоннадой, в числе другой приглашённой публики. Вроде как духу набираемся.

– Гля! – Санька едва заметно пхнул меня локтем в бок, – Тоже мальчишка!

– А тебе што говорил?!

Говорить-то говорил, но и сам толком не верил, во што говорю! Одно дело – знать, што среди гостей могут быть и наши ровесники, в том числе и художники, а другое – видеть!

ТЮРХ[32] весьма демократично, в их выставках могут принимать участие не только эти… маститые и седовласые, но и ученики. Но Санька и здесь наособицу ухитрился, потому как мочь-то они могут, но только в домашних выставках. Междусобойных.

Ровесники наши хоть и были, но в большинстве своём как гости, приведённые учителями или родителями. Юных дарований оказалось всего несколько, как выяснилось сильно потом.

– Ба! Егор Кузьмич! – Навроцкий делает удивлённый вид.

– Василий Васильевич! Рад видеть вас здесь, хотя сильнее удивился бы, если б не увидел!

– Мой брат, – представляю я Саньку, – Чиж Александр Фролович.

– Навроцкий, – представляется редактор, пожимая руку.

– Вы как, – он снова поворачивается ко мне, подмигивая, – персональное приглашение от Григория Григорьевича заполучить ухитрились!? Да ещё и на двоих!

– Тс, спешите с выводами, Василий Васильевич! Александр полноценный участник выставки.

– Н-да, – сквозь весёлую гримаску прорвалась досада, – вот это сюрприз так сюрприз! Что ж вы…

– Да кто ж знал, – развожу руками, – што вы, и не знали!?

– Александр! Василий Васильевич! Егор! – Луиджи Иорини, преподающий в Рисовальной школе Одессы, не тратит время на расшаркивание, – Что ж вы, голубчики, на улице? Извольте пройти в здание!

Получасом позже Санька пребывал в полуобморочном состоянии, да и я изрядно подустал.

– Милейший, – выцепив взглядом лакея, подзываю.

– Чего изволите-с? – склонился тот в неглубоком поклоне, – Заранее пардону прошу-с, но шампанское и игристые вина молодёжи запрещено подавать-с.

– Морс или квас имеется?

– А как же-с! – будто бы даже возмутился тот, надыбив седые бакенбарды самого што ни на есть генеральского вида, – Сию мину всё будет-с!

Не соврал! Минуты не прошло, как лакей принёс бокалы с морсом. Мы сцапали сразу по два – один залпом, второй цедить.

– Жу-уть! – тихохонько протянул Санька, затянув меня за кадку с каким-то развесистым фикусом, – В голове будто хороводы водятся! Все эти Папудовы, Воронцовы, Маас… имена, имена… вот веришь, ничегошеньки почти и не помню! Вот эти три запомнил, и всё.

– Потому што за щёку трепали! – насмешничаю я, – Как щеню по холке.

– Э, – скривился брат, – и ты туда же!

– Ладно, не журись. Костанди, Репяхов, Красовский… всех запомнил! Привыкнешь!

– К моим, к моим картинам подошли, – Санька вцепился в мой рукав, – сам… Маразли! Маразли со свитой долго стояли около картины с незатейливым названием «Первая игра в футбол. Одесса»

– … триста… триста рублей, – прокатилось волной.

– Ого! – вырвалось у меня, а Санька пискнул полуобморочно.

– Для спортивного клуба «Эллада» выкупил, – доложил возникший из воздуха давешний лакей, и я посмотрел на него с нешуточным уважением. Силён! Вот так нет-нет… а вот он есть, и с нужной информацией!

Золотая пятёрка перекочевала к нему. На счастье!

Пару часов спустя мы покинули музей, решив немножечко проветрить головы, прогулявшись пешком. Санька в таком себе трансе, што немножечко сильно и не здесь.

Маразли купил, и как прорвало! Ученическая ведь картина, ей-ей! Виден талант, даже мне виден. Но ученическая! Я так думаю, што рубликов сто он за историчность накинул, а ещё сто – как меценат и покровитель искусства.

А вот коты, да дворы одесские – безо всяких! Все, што на открытии были, все раскупили. По пятнадцать рублей, по двадцать пять, много – по пятьдесят. Признание! Негромкое пока, но вполне себе настоящее.

Мирно идём, никого не трогаем, и тут мат очередью пулемётной, да тело долговязое из прохода летит, в ногах своих длинных уже спотыкнулося, и видно – сейчас кубарем по брусчатке пойдёт. Я тореадором извернулся, мимо пропустил, да и на рефлексах – хвать за шиворот! Так штобы совсем хорошо, не вышло, но мягенько тело приземлилось, на жопку костлявую.

А за ним, за телом этим, ещё... тела. Агрессивные, с намерениями нехорошими. Трое, лет по пятнадцать-семнадцать. И на нас. Попутали, видно – решили, што мы с этим из одной компании. А может, и просто сильно наглые.

Тросточкой тяжёлой по ручке протянутой – шарах! До хруста. Да Санька от грёз своих очнулся, и носком полуботинка ему под коленку добавил.

– Вне игры! – меня на хи-хи пробило. Тросточкой поигрываю, азарт пошёл!

А те осторожные, встали поодаль.

– Ты, – говорит старший из этих, – никак попутал, килька наглая? Мы ведь и адресок узнать можем, да наведаться!

И фиксой щерится, вроде как сильно уголовный и страшный. У-у! Бойтесь!

– Я те, крыса помоечная, сейчас адрес скажу – сперва свой, а потом тех людей, которых надо! – меня ажно тряхнуло от ярости, – Всосал? Или разжевать?

Шипнул тот, зубы дрянные показал до самых дёсен, да смолчал. Ишь, сявка каждая будет среди бела дня на людей щерится! Пострадавшего своего забрали без лишних слов, и ушли с оглядочкой.

– Благодарю, – подал голос с брусчатки спасённый. Сидит, за голову держится, а сам такой себе енотик – с чернотой, вокруг глаз наливающейся, што и без доктора ясно – сотряс башки! – Сколько пальцев? – и под нос ему.

– Д-два, – оторопело сказал он, – Благодарю ещё раз! Я Николай Корнейчуков, и если…

– Адрес говори, Николай. Сань! Давай извозчика покличь! Доставим пострадавшего героя.

– Я дойду!

– Сиди уж! Встать толком не можешь, а туда же!

– Извозчик!

Двадцать вторая глава

Поцелуй на бегу, и мы заскакиваем в подъезд, спасаясь от тёплого летнего ливня. Блузка у неё намокла, и виден лифчик, а под ним еле-еле… скорее угадываются, розовые соски.

Сердце глухо бухает, разрываясь от нежности и страсти. В штанах тесно, а когда я гляжу в её шалые глаза, теряются остатки самообладания.

Кнопка лифта, нажатие, и мы снова целуемся, но уже основательно, вдумчиво. Светка не слишком уверенно сбрасывает мои руки со своих выпуклостей и впуклостей, но и сама уже дышит тяжело.

— Погоди, — в голосе обещание грядущих радостей, на что я усиливаю напор. В лифт, на кнопку…

… вывалились из разъехавшихся в стороны дверей, и суетливо – ключом в замочную скважину дрожащими руками, не размыкая объятий и губ.

— Ма-ам! — упёршись рукой мне в грудь, Света отстранила меня и вслушивается в тишину, и на лице красавицы-блондинки расцветает очень женская, обещающая так много улыбка. Тянусь губами…

– Потерпи… – маленькая ручка снова упирается в грудь, – я в душ!

Срываю поцелуй, и отпускаю пискнувшую Лобкис. Только вкусно пахнущий блондинистый вихрь прошёл по квартире, взметнув золотые волосы. Несколько минут, и в дверях ванной она, невозможно красивая и желанная, в одном халатике. Шаг…

– В ванну!

Срываю с себя джинсы на ходу, и Света хихикает в ладошку такому моему рвению. Намыливаюсь остервенело, смываю, вытираюсь, и — дверь нараспашку.

— Моя!

Халатик падает к ногам, и…

… я просыпаюсь с мокрыми трусами. Сигареты на тумбочке… ах да, я ж не курю!

И Светка Лобкис… откуда?! Бывшая одноклассница, с которой у нас ничего и никогда даже не намечалось. Да и не снилась мне она ранее в таких снах, несмотря на всю свою прибалтийскую красоту. А реалистично, зар-раза!

Сменил под одеялом трусы, вытершись заодно использованными.

Обулся, накинул одёжку, да и поспешил умыться, пока не встали прочие обитатели нашей каюты. Низкие потолки, тесно стоящие двухъярусные койки на двенадцать пассажиров. Духота! Иллюминаторы открыты, но воздуха всё равно не хватает, в каюте сырая духота, запахи благовоний и немытого тела, домашней снеди и табака.

— … боготечная звезда явилась еси, наставляя по морю плавающих люте, – забубнила одна из паломниц, соскочив с койки, и бухнувшись на колени перед прикреплённой в изголовье иконки Святителя Николая, – имже смерть предстояще вскоре иногда…

Стало неловко, будто чужое интимное пересеклось с моим. Паломница бубнила молитвы, вбивала в себя щепоть, как гвозди, и кланялась, кланялась…

Дёрнув плечом, вышел, постаравшись не скрипнуть дверью, пока не начались очередные просветлённые нравоучения.

Добрая половина пассажиров маленького пароходика – паломники, и все такие навязчивые, такие липко-благостные… Надоели!

Крестятся, и крестятся, и молятся поминутно. Ну так вам никто не мешает, шо ж вы лезете к окружающим со своими идеалами? Даже до тёти Песи докопались, хотя та на русскую ну вот ни разочка не похожа!

На палубе поутру только матросы, да редкие пассажиры, всё больше из вышедших покурить мужчин. Ночное волнение уверенно сходит на нет, а умытое солнце обещает хорошую погоду. Сколько-то так стоял, думая о разном, но на палубу вышел зевающий Мишка.

— Не дали выспаться, -- зевая душераздирающе, пожаловался он, – и бубнят, и бубнят… А эта, дура старая…

– Агафья?

– Она! Башкой своей седой то и дело в пол – бац! Чисто дятел!

– Опять снилось, – пожаловался я брату, – да реалистично до чево!

– Фирка?

– Окстись! Там и сниться пока нечему!

– А… ну да, – закивал он, – прости за глупость, спросонья брякнул.

– Фира – здесь, – я тронул сердце, – а ниже… так, всякие.

Завтракать из корабельного котла не стали, обошлись припасённым с собой, как и большинство пассажиров. Выбрали укромный уголок на палубе, среди расставленных тюков и ящиков, поближе к низкому борту, да и уселись.

– Курочка, – суетилась тётя Песя, – пропадёт по такой жаре! Кушайте, деточки, кушайте! И помидорки, помидорки!

Солнце не успело ещё набрать полную силу, и вкупе со свежим ветерком и залетающими брызгами, выходило ощущение какого-то пикника на берегу моря. Только лучше!

Фира улыбается, щурясь на солнце и брызги, оседающие на ней прозрачными веснушками. Помидорный сок на кончике носа… смешная!

Мишка рассказывает интересное, подвернув штанины до колен. Рубец от операции заметно уже побледнел, и нога хотя ещё очень худая, но нормальная мальчишеская нога, с мышцами и ссадинами.

Санька молчит и улыбается, поглядывая по сторонам затуманенным взглядом. Творческий человек в поисках натуры!

– Ой, какая красивая девочка! – остановилось проходящая паломница, мелко крестя Фиру, и беззастенчиво пялясь на неё серо-стальными глазами с изрядной желтизной, – чисто Богоматерь в детстве! Жидовка никак? Крестись, деточка, крестись! Смой грехи предков, да и отринь мирское!

– Шли бы туда, где вам рады, – Мишка смерил взглядом тётку, поджавшую на такое губы до ниточки, отчего дрябловатые щёки колыхнулись обиженно.

Паломница удалилась с видом оскорблённой невинности, а наше пикниковое настроение ушло в другую сторону. Не так штобы и совсем плохо стало, а просто… просто. Без настроения.

– А вы ещё спрашиваете, – вздохнула тётя Песя, опустив плечи.

После завтрака затеяли игру в покер на расстеленном одеялке. Фира вздыхает, сидючи в десятке метров от нас с какой-то очень девчачьей книжкой. А мамеле бдит!

Девочка может играть в карты, но только с подругами, и не при посторонних. Репутация! Если вдруг да, то люди долго будут поминать такой ужасный проступок как Фире, так и её уважаемой мамеле. А оно им надо?

Девочке ещё замуж выходить, и если даже есть куда, то им надо думать не только о потом, но и о сейчас!

– У колеса, – спрятав губы за картами, сказал Санька, глядя куда-то в сторону поверх карт, – да не вороти голову! В пятый раз вижу этого мужчину.

– Бывает, – соглашаюсь, не слушая, и думая над комбинацией, – не такой уж большой город.

– Бывает, – согласился Санька, – но не так!

– А што так? – насторожился я.

– Человек один, личины разные. Я его попервой случайно заприметил, он рядом с дылдой хромым стоял, корноухим таким…

– Та-ак… – в голове прокрутились не такие уж давние воспоминания, – извини, продолжай.

– Корноухий, да. Типаж! А я… – он смущённо дёрнул плечом, – художник всё-таки. Пусть начинающий, но глаз-то пристрелян! Все эти типажи, образы… учат! Ну и сам по городу ходишь, постоянно примечаешь такое, художественное. Вот и второго случайно взглядом зацепил. Такой себе неприметный, ажно глаз соскальзывает. Вот и…

– На контрасте! – закончил за него Мишка, загоревшись азартом. Он отчаянно старается не косить в указанную сторону, отчего лоб весь поехал морщинами сикось-накось, в разные стороны.

– Вроде того, – кивнул Санька, – ну и сами собой срисовались. Корноухого хромца я потом не видал, а этот, неприметный, попадался. Под личинами! Вот ей-ей, он!

Он перекрестился быстро, и продолжил горячечно:

– Ты хоть как маскируйся, но привычки-то остаются! Нос этак вот чешет, – он вывернул руку, проведя себе под носом ребром мизинца, – голову набок, будто к прикладу, да ещё и глаз зажмуривает.

– И какие личины?

– На Привозе увидал сперва. Ну, после тово разу! Такой себе сезонный рабочий из-под Одессы, только загар немножечко нездешний, северный. Потом конторщик из мелких, но знаешь… походка не такая! Одесситы, они же от москвичей сильно отличаются. Тросточкой иначе поигрывают, руками размахивают. Много разного!

– А он под местного мимикрировать пытался, но неудачно, – подхватил я.

– Ну… выходит, што неудачно, – согласился Санька, – но на самом деле хорошо, потому только и обратил внимание! Просто чуть-чуть не дотягивал. Даже… ээ, не чуть-чуть, а не правильно, што ли? Вот же…

– Ладно, я понял, – прерываю расстроившегося брата, запутавшегося в словах.

– А што это за история с корноухим? – подозрительно нахмурился Мишка, – Ты ведь даже и не удивился!

– Ты играй, играй… не удивился, потому как думал, што просто. Случай! Водка с кокаином на жаре в голову ударила, вот и решил за мной побегать. Ай, да привык на Хитровке! Такая себе сценка, насквозь обыденная и привышная!

– Здесь-то не Хитровка, – наставительно сказал Мишка.

– Да знаю! Говорю же, привык! А тут значица так…

– Пас, – отозвался Санька, – значица так. Думаешь…

– Не думаю! Либо полиция, но в Турцию за мной?! Бред… Жандармерия… хм…

– Ты и с этой стороны приключался?! – завистливо выдохнул Мишка, ещё сильнее понизив голос.

– Немножечко да, но как бы давайте не здесь! Да и не могли выйти. То есть могли, но в самом начале, а не сильно опосля. А теперь… нет, ерунда! Потом, ладно? Кто здесь за тюком может сидеть по соседству, мы не знаем, и потому помолчим.

– Конкуренты? – предположил Санька, – Которые не с дядей Фимой, а совсем наоборот!

– Вот приедем… стрит!

– Опять, – пробурчал Санька, – шулер хренов!

– А он и не скрывает, – засмеялся Мишка, собирая колоду на перетасовать, – Показывай, кстати, приёмчики свои.

– …приедем к дяде Фиме, тогда и начнём решать. А пока – ходим минимум по двое. Штоб в набежавшую волну не нырнуть.

После таких необычностей игра как-то не задалась. Оставив тётю Песю с завздыхавшей Фирой на попечение мелких купи-продаев из числа соплеменников, занялись исследование пароходика.

Совсем уже старенький, низко сидящий в воде, он бойко загребает солёные волны установленными на корме колёсами, иногда откашливаясь воздухом. Трубы высокие, но угольный чад при стихавшем ветерке не успевает рассеиваться, опускаясь на палубу.

Тот случай, когда как ни крути, а жопа! На палубе чадно, в каютах – душно, а из трюмов – гонят!

– Обидно, – философски заметил Санька, получив ни разу не болезненный, но несколько обидный пинок от пожилого матроса.

– Обидно ему! – саркастически отозвался тот, – На пути не стой, так и не будет обидно! Не путайтесь под ногами!

А как не путаться-то? Половина палубы, если не больше, грузами заставлена, да пассажиры кучкуются на моционе, да моряки.

– … а это как… – недавний Санькин обидчик, разузнав ненароком, што тот самонастоящий художник, пусть даже пока и учится, немножечко размяк и подобрел.

– Эх вы, салажата, – бурчал тот, не выпуская трубку изо рта, и возясь с несомненно важными верёвками, – откель-то ещё узнает, как не от меня? Пароходик-то наш не в этом, так в том годе на слом, а сколько всево повидалось! Шторма, и даже воевал старичок, да…

Прозвучали склянки на молитву, и народ засобирался на корму, где уже выносили походный иконостас, а сопровождающий паломников священник размахивал кадилом.

« – Обратно поплывём» – сымая кепку, подумал я, «лучше с турками плыть, чем с паломниками, вот ей-ей!»

– Ма-ам, – тихонечко протянула Фира, – мине таки кажется, или наши мальчики затеяли очередное интересное?

– Мужчины, – поправила мать, – они уже мужчины, пусть пока и возраст! А насчёт затеяли, так куда ж мужчины без этого? Без затеваний? Пока в таком ещё безусом возрасте, так это, я скажу тибе, одни сплошные глупости. Егорка с братьями мине приятно и немножечко странно удивляют на этой фоне!

– За мужчин я поняла и даже согласна, – серьёзно кивнула девочка, – но почему без мине?

– Доча! – мать присела перед ней, – ты таки подумай серьёзно, што ты хотишь? Ты или девочка, и тибе таки немножечко оберегают от тревог, или испытанный боевой товарищ с не совсем теми взглядами, которых ты хотишь!

– А сразу всё нельзя? Штобы девочка, но и товарищ?

– Я тебе вот шо… – Песса Израилевна поперхнулась материнским нравоучением, – нда… Даже и не знаю, доча!

Двадцать третья глава

— Становой! Становой приехал! — орать Кузьмёныш начал издали, раззевая тонкогубый лягушачий рот во всю щербатую ширь, и споро перебирая кривыми рахитичными ногами по пыльной дороге, – Там… становой… и…

— Ну! — рявкнул на него мигом взъерошившийся староста, у которого даже плечи враз стали ширше, закаменев покатыми валунами, – Говори!

Он шагнул вперёд, будто заслоняя собой прочих от неведомой, но несомненной опасности в лице заезжих господ.

– Становой! – выдохнул восьмилетний Кузьмёныш, добежав наконец, и чуть не ткнувшись в старосту, – С земскими!

Мальчишка согнулся в поясе, уперевшись руками в бёдра и задрав голову кверху. Луп-луп голубенькими напуганными глазками… Тьфу ты, даже и подзатыльник такому не дашь! С единой оплеушины на тот свет могёт. И как только душа держится в несуразном тельце?

— В Бога душу… — заругался один из мужиков, сжав древко косы до побеления сильных пальцев, и чуть не до деревяшечного хруста. В иное время ему непременно высказали бы за божбу всяково, но — начальство! В селе! Тут и святой забожится-то, не то што мы, грешники. Многоопытные мужики за всю свою жизнь натвёрдо усвоили, што начальство, оно не к добру. Либо тяготы новые християнам придумали, либо в солдатчину набор, либо иная какая гадость. Известное дело – чиновники! Уу, семя крапивное!

– Точно?! – староста склонился над заробевшим Кузьмёнышем, глядя на него вмиг посуровевшими глазами громовержца. Истукан каменный!

— Агась! -- мальчишка закивал быстро-быстро, мотыляя тонкой шеей с несуразно большой головёнкой, – Мине бабка Лукерья вот так к себе пальцем, потом за ухо хвать! Больно! Вывернула ишшо так… А!? И в ухо всё што надо и наговорила! Земские с ним, но она не разобрала, хто такие, и писарь волостной.

– Ишшо и писарь! – заполошно ахнули среди баб, – Не иначе война, рази посреди лета вот этак! В солдатчину никак брать будут, а у мине Феденька в возраст вошёл, только обженить собрались!

Баба напугано закусила платок, а в её рано выцветших серых глазах начала проступать нешуточная паника, заражая прочих.

– Как же, Феденька… – всхлипнула она, из последних усилий сдерживая вой.

– Цыц, дуры! – староста гневно насупил брови, и мужики повинных баб поспешили навести порядок, щедро раздавая затрещины и ругая супружниц – кто вполголоса, а кто и на всю ивановскую. По характеру!

Какая там косьба опосля таково?! Известное дело, летом один день год кормит, но вот же – приехала беда, откуда не ждали. Начальство! Известное дело, не с хорошими же они вестями?! Какая теперя работа, какое што? Беда пришла, беда!

Собрав струменты, християне пошли до села, сбившись пчелиным роем. В кудлатых головах зрели самые дикие идеи и предположения, потому как известное дело – баре! Чево от них хорошево когда было? Ась? То-то!

До начальства народ дошёл мрачный и взбудораженный донельзя. Воинственный, ощетинившийся сельскохозяйственными орудиями. Фаланга! Во времена былые – сила…

… а потом коллективная память шепнула на ушко про солдат с ружьями, да про пушки картечью прямой наводкой. Куда там коса против пушек!

Приблизившись, християне растеряли добрую половину запала, замедлили ход и начали сдёргивать шапки, нестройно приветствуя незваных гостей. Тех, которые много хужей татарина! Татаре-то, они когда ишшо были! Да и были ли? А иго, так вот оно! Петербуржское. Барское!

– Здрав…

– … барин…

– … милость…

Лица деревянные, чисто идолы колодные, единым топором из пней дубовых вырубленные. Шапки в руках, спины склонены покорно, а вот глаза неправильные – настороженные. Не решили ишшо, скрипеть зубами до самых дёсен и склоняться перед силой, которая солому, аль бунт, и гори тогда вся округа огнями!

– Чево пожаловали-то, господа хорошие? – осторожно осведомился староста, выйдя вперёд, и чувствуя спиной молчаливую поддержку односельчан, – Оно как бы и тово, рановато с податями.

– Без тебя умные люди разберутся, смерд! – рослый, брюхастый становой растрясся с похмелья, да печёночные колики донимают, а от тово сильно не в духе. Гневен!

– Позвольте, Карл Иосифович? – земский чин вышел вперёд, сверкая близоруко пенсне в золотой оправе, отчево у многоопытных мужиков ажно зубы заныли. Известное дело, пинсне! Да ишшо и в золото оправлено.

Как для дохтура, так стёклышки такие первое дело. Учился, значица, без всяких, ажно глаза попортил. А как у стрекулиста[33] каково, так жди беды! Душу вынет, и чужую вложит, за всё по закону ихнему выйдет, без оглядки на нашенский покон.

А тут ишшо и золотое, то бишь матёрущий стрекулист, такой хуже шатуна. Шатун-то, он што, ежели в сравнении? А такой, в пинсне, не одного-двух мужичков задерёт, а всю округу по миру пустить могёт! И на рогатину таково не моги, н-да…

– Прибыли мы для устройства у вас образовательного учреждения, сиречь четырёхклассного сельского училища… – начал стрекулист, отставив назад правую ногу в дорогущем ботиночке, и заложив руку за отворот сюртука.

– Чисто паук, – шепнула одна баба другой, выглядывая у мужа из подмышки, – лядащий такой, што сдыхоть как есть! Ручки-ножки тонкие, а пузо такое, што будто кровушки насосался досыта. – Агась! – ответствовала товарка, – Косиножка как есть! А губёшки-то, губёшки! С синцой. Верно ты, Марфа, сказала – сдыхоть какая-то к нам пожаловала, чистый упырь, не дай Бог таково приснить! От таково не жди добра.

– Чево? – вытянув шею, переспросил староста, дождавшись окончания речи, – вы бы тово… этово, господин хороший, по-русски бы с нами, потому как по-господски не разумеем. Словеса некоторые вроде как и по-русски, а вместях как бы и не по нашенски.

– Вот же… – господин из земства растерянно оглянулся на станового.

– Бунтовать!? – выступил тот вперёд, радуясь возможности выплеснуть плохое настроение, – Вы чего удумали? Против властей идти, смерды?!

Да ни в жизнь, твоё благородие! – староста оглянулся на сельчан, сдвинувшихся ишшо плотней, – Вот те крест! Ты ба нам простыми словесами растолковал, а то мы люди неучёные, таких слов-то и не знаем!

Староста привычно валял дурака, потому как чево ж не разобрать-то? Уж про училище-то он всё понял!

Другое дело, пусть растолкуют учёные господа каждое словечко, а то хвостом только махнут, и нетути их! А християне вроде как и ознакомлены, а на деле – шиш! И даже без масла.

– Школу, дурак! – взъярился становой, надуваясь объёмистым брюхом и багровея одутловатой щетинистой мордой, отчево доброй половине мужиков помстился кабанчик, которого бы и уже и пора… тово, ножичком. И обсмолить, – Школу в вашем селе откроют!

– Ва-ашь бродь! – у старосты ажно ноги подогнулись, от подтверждения самохудших мыслей, – За што нам такое?! Верой-правдой завсегда, а тут такое…

– Бунтовать?! – мясистая рука начала лапать кобуру.

– Не губите! – староста бухнулся на колени прямо в пыль, – Ну куда нам школа? Сами себя еле кормим, через два года на третий кусочничать не ходим, а тут тягло такое!

– Кретины! – становой харкнул, попав на лапоть старосты, отчего у мужика ажно волна прошла по всему телу. Эх-ма… в лесочке бы етого кабанчика встретить, никакой левольверт бы не помог! Если б подальше от деревни только, а то чево ж обчество под нехорошее подводить?!

– Ради вас умные люди ночами не спят! – ярился полицейский, – Законы умные придумывают, а вы… твари неблагодарные… Быдло как есть!

– Позвольте, – земский нерешительно тронул разъярившегося станового за рукав, – кажется мне, тут произошло некоторое недопонимание. Я попробую объяснить этим… э-э, пейзанам, всю суть их заблуждений.

– Пейзанам, – прогудело средь християнам тихохонько – так, штобы баре не услыхали, а то беды ведь не оберёшься! Ишь какие словеса гадкие! Вроде как и без матерка, а будто дерьмом облили.

– Прошу, – едко отозвался полицейский, делая шаг назад, погрозив толпе увесистым, как бы не больше головы Кузьмёныша, кулаком, – у-у, быдло!

– Господа мужики! – начал земский, – судя по всему, произошло элементарное недопонимание. Я представитель земства, зовут меня Виссарион Аполлинариевич…

«– Матёрущий…» – тоскливо подумал староста, принимая самый покорный вид, – «такой все зубы заговорит не хуже бабки-шептуньи»

– … таким образом, содержание школы никоим образом не ляжет на общину.

– И обеды? – переспросил староста угрюмо, – Вот штоб так – без денег?

– Без денег, – терпеливо, но уже с нотками раздражения, ответил земский, постукивая длинными ногтем по вытащенному золотому портсигару.

– И без записей?

– Без записей. Любой ученик обеспечивается горячими обедами за счёт благотворителя. А если оный ученик учится на отлично, показывая высокий ум и должное рвение, то по рекомендации учителя, возможна и стипендия на обучении в более высоких учебных заведений.

– При надлежащем благочестии! – добавил земский от себя, нравоучительно указав на старосту желтоватым от табака перстом.

– У нас недоимки ещё за те лета, – топчась в пыли с картузом в мозолистой руке, тоскливо предупредил староста. Всем своим мужицким нутром он чуял нешуточный подвох, но уловить ево никак не удавалось, – много, страсть!

– Недоимки ваши, равно как и имущественное положение, никоим образом не пересекаются со школьным фондом.

– Чевось?

– Не пересекаются, говорю! – земский начал терять остатки терпения.

– В селе будет выстроена школа, – начал рубить земский, – причём содержание учителя, закупку учебников и учебных пособий, а так же горячие обеды для всех учеников, берёт на себя благотворитель. Всё! Пшёл вон, скотина!

– Так бы и сразу, Виссарион Аполлинариевич, – пробурчал становой, садясь в пролетку, сильно прогнувшуюся набок, – а то ишь, залиберальничали! В кулаке их, в кулаке!

– Ох, Карл Иосифович, – с чувством отозвался земский, усаживаясь напротив, – в такие минут, при всех своих убеждениях, я начинаю понимать противников отмены крепостного права! Ну дети же, сущие дети! Куда им без отеческого пригляд?

– Быдло! – отрезал становой, пхнув кучера сапогом в спину, – Трогай!

– Чево они? – тихохонько поинтересовался Кривой Анфим, глядя в спину отъезжающим барам. – Жалеют, што из крепости нас ослобонили! – отозвался староста, сплюнув вслед и натянув картуз.

– А… – глубокомысленно протянул мужик, – а такой весь из себя поначалу, што фу ты ну ты!

– Все оне одним миром!

– Записываемся! – волостной писарь, оставленный высоким начальством, начал свою работу, усевшись за вынесенным столом со всем своим удобством, – В очередь, становись, растуды вас в качель! Имя, отцово имя, да фамилье. И по гривеннику готовьте!

– Так это, – замялся староста, опасаясь спорить с наделённым нешуточной фактической властью волостным писарем, – вроде как и тово… бесплатно! Господа сказали.

– Остолоп! – писарь брезгливо выпятил мясистую губу и оглядел мужика, как хорошая хозяйка глядит на катях, невесть каким образом оказавшийся посреди метёной избы, – А переписать вас? Официяльный документ, не шутка!

– Ну раз официяльный, – угрюмо согласился староста, нутром понимая какой-то подвох, – тогда оно и да.

– То-то, што и да, – наставительно сказал писарь, чуточку повеселевший от предчувствия лёгкого заработка, – Да распорядись, штобы поесть и выпить на опосля приготовили, да лошадь с телегой!

– Вот те и бесплатно, – сплюнул один из мужиков, подходя с зажатыми в кулаке монетами, – школы ишшо нет, а денежки уже дай!

– То ли ишшо будет! – угрюмо посулил односельчанин.

– И што за зараза нам так подкузьмила? – вслух гадал староста, – Капитан Сорви Голова… Из немцев, што ли? А мы тут при каком разе? Тьфу ты, прости Господи…

Двадцать четвёртая глава

Отмывались истово, до скрипа зарозовевшей кожи, смывая въевшийся угольный чад и осевшую на теле соль, от которой обчесались, как шелудивые собаки.

— Потри-ка спину, — Мишка поворотился костлявым хребтом, – да смелей! Не жалей сил-то! Ох, красота… собственная мыльня, надо же!

— Погоди, — посулил я, водя по костомашкам мочалом, – дядя Фима грозился нас в бани турецкие отвести. Говорит, чуть ли не кусочек рая на Земле, да на все вопросы только глаза закатывает, да бровями играет.

– Живём! – отозвался Пономарёнок жизнерадостно, встав под душ, – Неужто лучше Сандунов? — А мне-то откель знать? Завтра и увидим!

Стол Бляйшманы накрыли так, што даже и скатерти не видно. Вот ей-ей, некоторые блюда даже немножечко сикось друг на дружке стоят, так сильно места не хватает!

— Шалом алейхем! — чуточку нестройно поприветствовали мы хозяев, рассаживаясь на указанные места. С прошлого года дом стал ещё богаче и ещё безвкусней. Везде, где можно наляпать алебастровой лепнины с позолотой, она уже наляпана.

– Шалом у-враха[34]! – солидно ответил дядя Фима, раскабаневший ещё больше, как бы интересно это не звучало по отношению к иудею. В том годе у него живот нависал над поясом брюк, а теперь солидно лежит на коленях, – Садитесь, мальчики! И не надо стесняться! Егорка мине как родной племянник, из которых имеются только двоюродные, штоб они были здоровы и богаты, но немножечко отдельно от моево кошелька! А раз вы таки братья Егору, который немножечко и Шломо для моего большово сердца, то значит, и мине самую чуточку как племянники, пусть даже и названные!

Дядя Фима сочится жиром, искренним гостеприимством, жизнелюбием и неутолимым любопытством. Немножечко проехавшись по ушам Мишке всяким интересным, он начал интересоваться впопеременку за нас и за Одессу.

— Ой вэй, -- жирно вздыхая и не прекращая вкусно жевать, печалился он, выбрав для исповеди почему-то Мишку, – ты бы знал, как я скучаю за Одессу! Такой город, такой город! Во сне иногда вижу. Хотя чего это я, ты и без мине понимаешь, да? Ведь скажи, невозможно ведь не влюбится в эти улочки, в каштаны и акации… а?! А воздух? Чистый же кислород на меду! Я его как в детстве вздохнул…

Дядя Фима начал показывать, как он вдыхал воздух. Жирная его грудь под шёлковой рубашкой заколыхалась совершенно гипнотически. По остекленевшим глазам Мишки, мерно жующево всё, што ему подсовывает Бляйшман, я понял – брат в надёжных руках. Из-за стола он вылезет большим патриотом Одессы, и немножечко колобком с трескающимися штанами.

– … да што ты говоришь!? – тётя Эстер всплёскивает полными руками, слушая Саньку, – Вот так вот триста рубелей одним чеком? Сам Маразли!? Как жаль, шо у нас только Ёсик, и он всё-таки мужчина! Была бы девочка хоть чуть-чуть твоих лет, ты бы ушёл отсюда женатым!

И смеётся! Санька тоже улыбается во все белоснежные двадцать восемь. Смешно! А я таки понимаю, шо ни разу и не шутка, и што если бы да, то так оно и вышло.

– Как дела у Ёсика? – сбиваю я матримониальные планы тёти Эстер, штоб она была таки здорова и думала не о женитьбе нас.

– Ой! – и снова руками – плесь! – Ты тоже за нево скучаешь? Он мине тогда все уши продолбил! Ну да два умных человека завсегда найдут общие интересы, даже если один из них не иудей! Песя! А ты чево как неродная? Кушай! А то худенькая такая, шо глазам смотреть больно!

– Так да! – согласился дядя Фима, нежно глядя на супругу заплывшими карими глазками, – красивой женщины должно быть много, и ещё чуть-чуть немножечко!

– Ой, ну ты скажешь! – женщина кокетливо треснула супруга облизанной серебряной ложкой по руке, – Да ещё и при детях!

– Да! – переключилась она на мине, – У Ёсика всё нормально, и местами даже немножечко хорошо. Он сейчас пока в Англии по гостям, потому как нужно налаживать связи и немножечко политику!

– Хорошо, когда всё хорошо, – кивнул я, – главное вовремя остановиться и понять, што ж ему всё-таки важнее – связи, или таки политика?

– Таки да! – закивала та, – ты понимаешь! А Ёся такой азартный, такой азартный, шо немножечко ой-вэй! Песя, а што там у Кацев? Да? Да ты шо?!

– … а потом она мине такая – крестить! – делилась Фира переживаниями, – Вот так вот, мелко-мелко!

Крестить никого она не стала, а просто развела чуть-чуть пальцы.

– Гадость какая! – отозвалась тётя Эстер, – Ой, мальчики, я не о вашем христианстве!

– Да мы поняли, – отозвался я за всех, несколько иррационально покоробленный. Сам ведь ту паломницу ух как… но то я, мине можно! А когда жидовка тоже самое, то она как бы и нападки с обидками!

– … а потом, – продолжила Фира, кругля и без того большущие глаза, – Жидовка? Крестись! И про грехи предков.

– И эти люди учат нас за жизнь, – осуждающе покачал головой дядя Фима, отчево шевельнулись все его подбородки.

– Кто умеет, тот делает, – вспомнилось мине, – кто не умеет – учит[35]!

– Какой умный мальчик! – умилилась хозяйка дома, – Фирочка, а ты шо такая неаппетитная? Кушай, деточка, кушай!

Накушать удалось всех нас, кроме Фиры, блюдущую себя и талию. Выползли еле-еле, оставив тётю Песю на поговорить с хозяйкой за одесских знакомых.

Чует моя чуйка, шо после такой поездки Песса Израилевна станет таки настоящей восточной женщиной – очень толстой и очень липкой! Потому как стол хоть и унесли, но принесли заново, и такой себе сладкий, шо у мине при одном его виде заболели зубы и приключился сахарный диабет.

А мы во внутренний дворик силы выползти нашли, но на этом и всё. Я вон даже до скамеечки не дошёл, на чистенькой дорожке уселся, ноги едва под отяжелевшее брюхо подтянул.

– Ох, – чуть повернувшись рядышком, Санька заотдувался, – так поели, што как нафаршировались! Вкусно, но до дурноты!

– Скушай кусочек, деточка! – Мишка передразнил тётю Эстер, и удивительно удачно, потому как Санька даже шарахнулся от него.

– Ох, – повторил я, отсмеявшись и чуть не лопнув, – восточное гостеприимство во всей красе! Фира, золотце, как тебе удалось отстоять бастионы твоего котёночного желудка?

– Так, – она чуть смутилась, – сказала, што ты… што мне… ой, да ну тебя!

– Ну, так ну, – согласился я, не став лезть в бабское.

– Как насчёт самовыгуляться? – поинтересовался Мишка с вроде как равнодушным видом. Он уже морально подготовился к отъезду в Москву, но решил за оставшееся время увидеть как можно больше интересного, раз уж скоро назад.

– Кто за? – сам же и подымаю руку, – Единогласно! Встречаемся через пять минут.

– Какие пять минут!? – ужаснулась Фира, – Полчаса, не меньше! Другой город, другие люди! Это в Одессе за нас все всё знают, и на твои любимые штаны под босиком только плечами пожмут. А здесь они скажут то, што увидят своими глазами: к Бляйшманам приехали какие-то оборванцы! И всё, на весь Константинополь.

– Аргумент, – согласился я. – парни, поняли? В лучшее! И одеколоном навоняться не забыть!

Несмотря на запрошенные полчаса, Фира выпорхнула всего через десять минут, крутанувшись перед нами. Никакой особой разницы я не увидел, но закивал одобрительно, на што та просияла, взяв меня под руку с самым што ни на есть собственническим видом.

– Не так штобы чичероне, – предупредил я, открывая ворота, – Ёся Бляйшман провёл небольшую экскурсию, но больше засирал мне мозги своим странным, чем рассказывал о здешнем интересном.

– Ничево! – Санька жизнерадостно помахал картой, – Я ещё в Одессе запасся, в паломническом центре.

– Што-то мне подсказывает, што указаны там ни разу не кошерные ориентиры, – выразил я сомнение.

– Не смотрел пока, не… О! Да, ерундень, – брат досадливо сложил карту назад в карман.

– Ничего, язык до Киева доведёт! – подбодрил его, – Ну што, судари и сударушка? Отправляемся в экскурсию!

Закружившись по аристократическому Маалему с его деревянными особняками, выстроенными с пребольшущим вкусом, как-то незаметно дали кругаля, и оказались в бедных еврейских кварталах Хаскёя.

Улицы стали заметно уже, грязней и обшарпанней. Местами потёки, характерно попахивающие аммиаком. Да и народ тоже… попахивает. Недружелюбный народ.

– Што-то мине подсказывает, – прижимаю Фирину руку к себе чутка покрепче, шо в такие районы нужно заходить с опытными, а главное – хорошо вооружёнными экскурсоводами! Начали кружить в обратном направлении, стараясь не наступить во всякое, валяющееся на улицах, и не столкнуться с недружелюбными местными. Ишь, глазами сверкают!

Я с Фирой на идиш перешёл, штобы вроде как свои. А эти как взъярятся ни с того, ни с сего!

Не знаю, как и почуял эту каменюку, а только успел! Голову Фиры пригнул, да вниз, а там уже новые камни впополаме со слюнями летят.

– Бесноватые какие-то! – охнул Санька напугано. Но напуганный-то напуганный, ножик из кармана достал!

Мы с Мишкой только глазами друг на дружку, да и я сразу Фиру назад, а за ней Саньку. Штоб спины прикрывал, значица.

Сами с тросточками в правых руках, с ножами в левых, и спинами назад идём, каменья отбиваем. Какие тросточкой, а какие так, руками сбиваем.

А эти ярятся! Всё больше дети с подростками, но и взрослые есть.

– Блудница! – как завизжит, да и к нам. А сам хоть и нескладный да дрищеватый, но взрослый вполне дядька. Такой если добежит, то ого! Потому как глаза и слюни вдобавок ко взрослости. Ну а я хоть и не так штобы в форме, но уже и не совсем задохлик. Выпад по всем правилам фехтовального искусства, и кончиком трости – в пах. Н-на!

Тот пополам согнулся, да так, што ажно башкой в камни сцаные уткнулся, как бы и не с размаху. И на жопку! А под ней пятно расплывается.

Вой! Камни чуть не в два раза чаще полетели, только и хорошего в этом, што вовсе уж бестолково, и не так, штобы сильно. Частят!

А мы задом чуть не бег перешли! Слышу только иногда как Санька орёт:

– Расступись, суки! Всех попишу-порежу!

А голос такой, што вот ей-ей – верится, этот порежет. Хоть и на русском орёт, а ведь понимают! С ножом-то.

Каменюка скользком в лобешник зарядила, и кровища сразу. Не сотрясение, а так – сечка. Мелочь! Но мелочь она потом. А сейчас глаза заливает, мешает.

А потом всё больше пропускать стал. Не в голову! Руки, плечи, живот, ноги…

Ой, думаю, попал ты, Егор Кузьмич! Так попал, как нечасто попадал! И ладно бы сам, но невесту да братов втянул, вот где грех.

Умирать уже приготовился, ну или как минимум – заново в больничку, да надолго. И ладно бы только я, но Фира… И-эх! И отчаяние на сердце легло.

Но тут в одном из домов дверь отворилась, и старец вышел, да не боясь – на дорогу! Нас спиной загородил, руки в стороны, и только рукава чорные крылами вороньими всплеснулись. И по-своему! Звучно так, будто проповедь в церкви читает.

Не идиш, а другое што-то, только с пятого на десятое и понятно. Слушают! Орут, потом потише, ещё тише, потом совсем развернулись, да и ушли.

А старец, как так и надо. Будто и не сомневался, што послушают и уйдут. Хотя иначе одет! Иное течение, значица.

К нам повернулся, голову набок чуть, да и спрашивает на идише:

– Зачем вы в таком виде сюда забрели?

У мине от таково вопроса ажно заколдобилось всё. В каком таком?!

Старец только глаза наверх, и на иврите што-то такое… Вид такой, што будто Моисей с Богом разговаривает, только не шибко величественный пророк из Ветхого Завета, а будто молью поеден, и преизрядно. От старьёвщика пророк, из сундука нафталинового вытащен.

– Из России? Переселенцы? – и снова голову на бок, чисто птица ворон.

– Из России, но просто. В гости, – мне как-то не экзерсисов словесных, кровищу с морды лица утереть пытаюсь. Санька разговор и перехватил.

– … Маалем… Бляйшман…

Старец рукой махнул, спину ссутулил, и вперёд. Вывел! Дяде Фиме ещё выговор за нас, а тот даром што богаче стократно, слушал этого почти оборванца, и только головой кивал виновато, да отдувался, потея. Да на улице, перед всеми соседями!

А потом, не заходя, старец развернулся и назад засеменил. Ссутулившись.

– Н-да! – только и сказал дядя Фима, отдуваясь, – Хочется сказать много ласковых, но ребе вправил немножечко заранее мозги, и ласковые слова я могу говорить только себе! Заходите в дом, сейчас врача вызову. Н-да…

… – так себе ситуация, – говорил дядя Фима час спустя мумифицированным нам. Фирка почти не пострадала, а мы – синец на синце и ссадина на ссадине!

Руки у Бляйшмана меж колен толстых зажаты, чуть вперёд наклонился. Расстроен, это видно, не серчает!

– Знал ведь о живости вашего характера, но не думал… н-да… Шустро вляпались! Впрочем, – он чуть вздохнул, – ничево особо серьёзного. Если по закону, этих Давидов можно немножечко и прижать. Но это по Османскому закону, а иудейскому… н-да… Не всё так просто.

– Чужаки потому што? – подал голос Санька.

– Ну, – толстую морду дяди Фимы покорёжило раздумьями, – не без этого! Нескромная одежда по тамошним меркам. У них свои мерила, так што и не спрашивайте. Яркая может, или волосы у Эсфирь выбились. Грех!

– Так бы, – чуть усмехнулся он, – полбеды! Чужаки, они и есть чужаки. Подошли бы, да попросили уйти. Наверное! Так-то всякое бывает. А ты на идише…

– И? – не понял я.

– Значит, – снисходительно глянул дядя Фима, – не просто чужаки, а грешники! Понял?

– Ах ты ж…

– Вижу, што понял, – Бляйшман грузно встал, – ну… выздоравливайте! И на улицу… ну вы поняли!

– Погуляли! – сказал Мишка с болезненным смешком.

– Ты себя не вини, – маленькая ладошка легла мне на забинтованную голову, – видишь? Даже дядя Фима не сердится. Невозможно такое знать!

– Невозможно, – жмурясь от ласки, – но в чужом городе вот так вот…

– Хороший урок, – согласилась она спокойно, – всем! У нас тоже мозги есть.

– Ну да… – и как тут не согласишься?

А совесть, зараза такая, гложет за дядю Фиму! Умом понимаю, што если бы было што серьёзное, он бы мне ни разу не постеснялся. Но то ум, а то совесть. Они у меня, похоже, по отдельности. Параллельные прямые, эти их мать!

За Фиру и братьев, это отдельно, да и нет счетов как таковых, меж своими-то. А вот с дядей Фимой долгов лучше не иметь, даже и моральных. Надо што-то… што?

Двадцать пятая глава

— Мы в город Изумрудный идём дорогой трудной, — забавы ради вывожу нарочито пискляво, крутясь перед зеркалом в одних штанах, и рассматривая начавшие желтеть синцы вперемешку со ссадинами и кровоподтёками, обильно раскрасившие костлявое тело, – идём дорогой трудной, дорогой непрямой! Тьфу ты!

— Привязалась? — полюбопытствовал Санька, лежащий на пузе на ковре перед большущей миской с разнообразными восточными сладостями, сваленными вперемешку.

– Агась! – накидываю рубаху, застряв на миг головой в вороте, – И, зараза такая, один куплет только, а дальше никак не сочиняется. А в голове засел!

– А пищать-то зачем? — прочавкал он.

— Да если б я знал! Вертится только сюжет какой-то сказки, но где я, а где сказка?

— Не попробуешь, не узнаешь, – философски заметил брат, лениво ковыряясь в миске.

– Туки тук! – жизнерадостно сказал дядя Фима, открыв дверь без стука, и просунув в комнату толстую морду лица, вспотевшего с самово утра, — Я вижу, шо вы уже готовы?

-- Угу, – отозвался Санька, разлепляя челюсти от нуги, – только Мишку ждём из кабинета задумчивости.

– Гы, – осклабился хозяин дома, показав новую, не бывшую в том году, золотую фиксу, – кабинет! Ви таки не будете претензировать на авторство? Мне оченно хочется блеснуть остроумием в некоторых кругах!

– Да сколько угодно, – жму плечами и приглаживаю волосы, – только не думаю, шо вы станете первым из озвучивших. Где-то и как-то я её то ли слышал, то ли сам придумал и озвучил, уже и не вспомню.

– Мине устраивает, – отмахнулся он, и поворотившись назад всем своим грузным телом, заорал:

– Момчил!

– Уже, уже, – отозвался хриплый бас, и в дверях показался здоровенный, повыше дверного проёма, болгарин, работающий на дядю Фиму. Такой себе шебес-гой[36] на все дни недели, с несколько невнятными, но явно физическими обязанностями.

Особым чинопочитанием болгарин не отличается, компенсируя его отсутствие изрядным ростом при цирковой ширине плеч, и неизменным батожком в руках, который иному сошёл бы за неподъёмную палицу. В сочетании с сабельным шрамом на квадратной морде, вид получается такой себе внушительный, што таки ой!

– В баню, птенчики? – подмигнул он, отчего шрам устрашающе колыхнулся.

– А надеюсь, вы таки понимаете за некоторую сложность… – начал было смутительно дядя Фима.

– "Никто из принадлежащих к священному чину, или из мирян, отнюдь не должен ясти опресноки, даваемыя иудеями, или вступать в содружество с ними, ни в болезнях призывать их, и врачества принимать от них, ни в банях купно с ними мытися. Если же кто дерзнет сие творить: то клирик да будет извержен, а мирянин да будет отлучен[37]".

– Эко?! – я уставился оторопело на Саньку, – От Мишки такое ладно, но ты-то откуда?!

– Так… – пожал тот плечами, – случайно в голову запало. Я так понимаю, што с врачествами и содружествами у нас как-то не особо смотрят, а с банями почему-то так и осталось.

– Шо ви смотрите на мине? – возмутился дядя Фима, – не я это придумывал! У нас своего хватает таково, на шо можно делать большие какающие глаза, особенно если ты не сильно религиозен! Но ша! Я таки не говорил, а ви таки об этом не слышали!

– Я бы с большим за только с вами, – продолжил он торопливо, аннексировав у Чижа сладости, и загребая их полной горстью, – потому как мине проблема с Синодом с недавних теперешних пор – тьфу! А вам оно, вы мине таки поверьте за возраст и опыт, совсем ни к чему! Потому как на ровном месте искать проблему, оно зачем умным вам? Даже если и всё гладко сейчас, то по моему нескучному опыту, всплывёт эта гадость потом, и наверняка в самый неподходящий момэнт!

Чичероне из Момчила вышел так себе. Широко шагая, отчево нам приходится то и дело переходить на трусцу, он сбивается поминутно то на болгарский язык, а то и на турецкий, да и низкий его бас, уходящий порой за грань слышимости, понимания не добавляет. Сбивчивые рассказы щедро разбавляются шутками, над которыми хохочет только сам рассказчик, топорща густые, насквозь прокуренные желтоватые усы.

Успеваем только вертеть головами по сторонам, на бегу рассматривая местные живописности, встроившись в кильватер нашего гида. И только люди – фр-р! Фр-р! Голубями из-под ног его разлетаются. И без разницы ему, в какие такие лапсердаки, халаты или сюртуки они одеты. Фр-р!

« – Носорог большой и плохо видит, но это не его проблемы!» – озвучило подсознание, и я поспешил поделиться с братами.

– Вот, – озвучил Момчил очевидное, остановившись резко, и указывая богатырской дланью на большое здание в восточном стиле, – хамам! Пришли!

Народу пока немного, потому не пятница[38] и даже не воскресенье с субботой, а самое утро понедельника. В основном старики, лениво переговаривающиеся между собой с видом людей, знакомых многие десятилетия, и раздевающиеся так неторопливо, будто у них в запасе вся вечность.

Перво-наперво на пол раздевалки, которая на самом деле камекан, легли коврики, ловко застеленные тканью.

– Раздеваться надо, – басовитым шмелём загудел он, становясь на коврик и показывая нам пример. Раздевшись, он напомнил мне отощавшего после весны медведя, такой же здоровенный, костистый и волосатый.

Массажист-теллак на его фоне совершенно затерялся, и только улыбался, показывая готовность услужить.

– Пештемаль, – Момчил показал, што полотенце нужно обернуть вокруг бёдер.

– Здесь, – второе полотенце наподобие тюрбана обернулось вокруг головы.

– И здесь! – третье полотенце легло на плечи.

– Налын, – из плетёного сундучка на пол легли деревянные сандалии под наши ноги, – обувайте!

– Таз притащил с собой? Вот чудило! – удивился Мишка, – В банях обычно свои… хотя да, здесь всё не как у людей.

Облачившись в полотенца и сандалии, пошли вслед за Момчилом, тащившем с собой таз и довольно большую металлическую мыльницу с ручкой – вроде как у женской сумочки.

С некоторой опаской оглядев оставленные на ковриках вещи, поспешил за Момчилом. Как-то странно даже… не крадут! Ну, по словам дяди Фимы.

– Горячий, – шепнул мне Мишка, вставая с корточек в предбаннике, – я рукой пощупал. Так странно! Камень горячий!

Знаю… но не удержался, и сам присел. И правда… только што не горячий, а тёплый! Присел ещё раз, уже в заволоченной густым туманом парной, которая на самом деле харарет… ух! Жжётенько!

– Дети! – веселящийся Момчил закатил глаза, глядючи на нас. Скаля зубы, он переглядывается с теллаком, переговариваясь по туркски.

– Чебе-таши, – похлопал болгарин по мраморной лежанке в парной, – ложитесь. Распариться сперва.

Усевшись по соседству на тёплищие сидушки, переговариваемся негромко. Момчил лёг, прикрыл глаза, и кажется, даже задремал.

Оглядываю купольный потолок, роскошные мраморные полы и стены, и только головой качаю. Вот тебе и турки!

Теллак, не отходя далеко, кинул один кусок мыла, остро пахнущего лампадным маслом, в таз с горячей водой, а второй, присев, начал натирать на тёрке. Потом натёртое мыло легло в мешочек…

… – копук торбаси, – понял массажист наш интерес, приподняв мешочек, – копук торбаси! Ожив под нашими взглядами, теллак священнодействовал, как провинциальный актёр перед царственными особами. Энергично полоская мешок в мыльной воде, он постоянно говорит и говорит, раздвигая в весёлой улыбке губы, и мигая попеременно всеми глазами. Ясно только, што настроен он к нам приязненно, а так ли это, или профессиональная обязанность, выяснять совершенно даже и не хочется.

Ничегошеньки не понятно! Редкие знакомые слова из греческого и болгарского ничего не дают. Но дружелюбно!

Вытащив мешок, он взбил его, отчего полезла мыльная пена, и жестом показал мне лечь. Не без опаски…

… и до чего же здорово! Как там у Пушкина? А, не важно…

Растёкшись по всей лежанке, я воссоединился с миром. Бесконечные минуты блаженства, и вот банщик вылил на меня несколько тазиков воды, после чего помог встать.

– Как? – опасливо поинтересовался Мишка.

– Во! – показываю повёрнутый вверх большой палец.

… – ничуть не лучше русской бани! – сказал Мишка уже дома у Бляйшманов.

– Но и не хуже, – лениво ответил Санька, валяющийся на ковре.

– Не хуже, – неожиданно согласился Пономарёнок, – совсем не хуже.

– Никаких забот, никаких думок о деньгах, – в голосе Мишки раздумчивость, – жить так постоянно, это и деградировать можно, а чутка – самое оно! Будет што вспомнить.

– Ага, – в голове у меня завертелись мысли, собираясь вкучки, – а ведь и да!

– Чево?

– Идея, – встав, берусь за блокнот, – и кажется, вполне себе…

… годится.

Дядя Фима, по уже узнанному обыкновению, после обеда немножечко дремет, потом работает в кабинете с документами и сладостями.

– Туки тук! – суюсь в дверь по подхваченной от хозяина дома манере, – Мине можно, или таки пойти погулять?

– Шломо! – настроение у него хорошее, распаренное после бани, – Заходи! Я таки надеюсь, шо здеся, вдалеке от Синода и ревнителей, я могу называть тибе милым моему еврейскому сердцу именем?

– Да ради Бога!

Бляйшман хохочет, грозя толстым пальцем. Один-один!

– Есть идея, – по-свойски усаживаюсь в кресло напротив, – которая может принести много-много денег, но сильно не уверен, шо именно и только вам с нами.

– Та-ак… – дядя Фима моментально подобрался.

– Выкладки… – передаю блокнот, – здесь. Сейчас вкратце расскажу, потом читаете, потом будут вопросы и ответы.

– Всё... – делаю паузу, – включено. Курорт или круизный лайнер, и нужно только купить путёвку или билет. И всё! Еда, проживание…

– Пансионат, – перебил он меня, – банальный пансионат!

– … развлечения, – продолжаю я, – и всё, што только можно выдумать. В ту же цену!

– Ага, – Бляйшман откинулся назад, – ага… Я таки понял, шо ты рассчитываешь на людей, которые на отдыхе не любят думать не только о деньгах, но и вообще?

– Да! Но не только. Ваш интерес ещё и в опте! Вы – ценный оптовый покупатель! Сто билетов в театр, а? Дадут скидку? А можно нанять музыкантов, артистов и прочих клоунов для увеселения почтеннейшей публики. Прямо в пансионате!

– Ага, ага… – он дёрнул себя за мочку левого уха и прикрыл глаза на мгновение, – в таком разе даже самый придирчивый отдыхающий, сев с карандашом и бумагой, сможет подсчитать, шо по твоей системе…

– Всё включено!

– … всё включено, ему будет дешевле, – и острый взгляд пусть и заплывших, но умных глаз, – Та-к…

Бляйшман задумался надолго, прикрыв глаза.

– Получается… гм! Да, получается! Только надо не пансионат, а скорее – комплекс! Большой, иначе и выгоды никакой.

– Потому-то я и к вам.

– Угу… давай-ка почитаю, а потом и поговорим.

Он углубился в бумаги, то и дело возвращаясь назад и прикрывая глаза.

– Знаешь, – отложив бумаги, он подёргал себя за мочку, – такое интересное получается, шо я даже и не знаю! Денег у мине немножечко есть, и до взгляда на твоих бумаг я мог бы с маленькой такой гордостью сказать о множечко немножечко! Но тут надо грандиозно и всеохватно, потому как конкуренция. Гм… Знаешь, я поговорю таки с умными людьми сильно повыше мине, и по итогам…

– Ничево не могу обещать! – он развёл руками, – Вообще! Тут такие деньги намечаются, шо даже и мине могут только по щёчке потрепать, да и велят отойти в сторонку. А может, и в компаньоны, да… сильно младшие. И не скоро. Сильно!

Стоя перед зеркалом Эсфирь меланхолично поглаживала ссадину, почти скрытую волосами.

– Заживёт! – обняла её мать, подойдя сзади, – Будешь ты таки снова красавица из раскрасавиц!

– Заживёт, – согласилась девочка невесело.

– Шо такое, золотце? – всполошилась Песса Израилевна.

– Да… в бане. Думала, среди своих, а там… взгляды! И шепотки осуждающие, только што пальцами не тыкали. Блудница! С посторонними мужчинами, как же…

– Золотце! Это мы просто попали так неудачно, в один день с ортодоксами! – всплеснула мать руками, – Просто не повезло!

– Да, – согласилась Фира, – просто не повезло. Просто не повезло…

– … просто, – прошептала она одними губами, поглаживая ссадину, – я начала немножечко понимать тех, кто не любит нас…

Двадцать шестая глава

Момчил за моей спиной сопит угрюмо, но помалкивает, помня взбучку от Бляйшмана. Он — прислуга, пусть даже и немножечко гайдук, а я — компаньон его хозяина. Потому не мне подстраиваться под болгарина, а ему – под меня.

Взбучку он получил ещё тогда, после похода в баню, притом не после моей ябеды, соседи доложили. Стоглазые. Получил от Бляйшмана, а обиделся на меня!

Известный типаж. На хозяина не обижается даже и в мыслях. Рост, сила богатырская, шрам сабельный через всю рожу, а — слаб.

Много таких. Вроде и взглянешь на иного, медалями увешан, герой. Ан нет!

В морду со всем восторгом принимает — главное, штоб его благородие ручки самолично трудил. Ну или степенство. Как это сочетается со шрамом…

… мне не понять. А местные, так и не задумываются. Кастовость! Сословная, или там денежная, не суть. И держатся! Сами на себя кандалы нацепили, так ещё и придерживают, штоб не сорвали! Гордятся.

Не могут сами, никак не могут. Я твёрдо знаю, што «право имею[39]», и надо мной только Бог.

А большинство принимают правила игры. Сами себя ограничивают прослойками. Старосты да мастера при заводах, благородия да чиновники из канцелярии губернатора. Проще им так. Спокойней.

Ух, как дядя Фима ево тогда! Чистый василиск! Даром што колобок волосатый, и ниже чуть не на две головы, а ажно нависнуть ухитрился над болгарином. И шипение!

Вот в такие моменты и ясно становится, кто до конца жизни во фрунт тянуться будет, несмотря на всю героичность, а кто – повыше влезет. Дух!

В рубке сабельной Момчил может быть и да, особенно если после муштры и в форме, по персту благородия, а так штобы сам… да ни в жисть! За нево думать надо. И решать.

Теперь вот – сопит за плечом угрюмо, молчит обиженно. Но служит! По уставу, а не хотению. Шатается за нами куда ни пойдём. Тенью!

Давит меня немножечко ево обидка, но ничево, держусь. А куда деваться-то?

– О нэ кадар[40]? – интересуюсь у торгаша, и на ломаном русско-турецко-греческом начинаю диалог. Удовольствия — море! Редко покупаю што-то, всё больше так — языками зацепиться. Практика, значица. Ну и сценки! С десяток уже черновиков для статей накропал, и ещё чуть не полсотни вовсе уж набросков. Потому как колорит!

Вторую неделю уже так, торговцы даже узнают. Издали! Руками машут, чаем угощают. Им тоже интересно — кто я, откуда, да прочее. Нормальные в общем люди. Добрые. Улыбаются искренне, рады мне. И не врут ведь! Я такое чувствую.

Правда, не очень понимаю как эти добрые люди христиан на Балканах или в Армении притесняют, иногда вовсе уж кроваво. Да и не только христиан, они и своих же единоверцев могут ни разу не добрее.

Может, у них переключатель стоит? Добрые… щёлк, и толпа озверелая. Ну ли просто – разные. Одни – на полях работают да в мастерских, на рынках торгуют. А которые недобрые – отдельно. В загонах. Ну или в казармах, не знаю. Странно.

На выходе замечаю полицейских, задерживающих какого-то бедолагу. Не моё…

Постоянно кланяющийся оборванец выпрямляется на миг, и я вижу знакомое лицо из окружении я Косты…

… дело…

Несколько шагов, каждый из которых короче другово, выдох… Решительно разворачиваюсь к служителям порядка, и с самой широкой улыбкой:

— Ий,и гюньл,ер[41], уважаемые…

Вижу нахмуренные лица немолодых стражей порядка в потёртых мундирах, которые, похоже, не имеют столь выдающихся лингвистических способностей, как местные торговцы. Умоляющий взгляд на одного из них, пожилого улыбчивого Юсуфа…

… дальше разговор идёт с его помощью.

-- Стукнутый… – выразительно стучу себе по голове, показывая на грека. Юсуф улыбается, несколько быстрых слов, но полицейские не в настроении.

– Обычно… – с трудом подбирая слова, – весной или осенью… ку-ку!

Юсуф смеётся, быстрые фразы, от которых на лицах полицейских появляются улыбки.

– Ты ево… знать? – спрашивает торговец.

– Нет-нет! – мотаю головой решительно, – Видеть! Как…

Выразительно обвожу рукой рынок.

… – ты, – кланяюсь Юсуфу слегка, – Омар…

С большим трудом удаётся втолковать, што грека я знаю издали, и исключительно как одессково дурачка. Не сумасшедшего, а так… временами. Находит!

Семьдесят рублей спустя полицейские соглашаются, што помощь блаженным угодна Аллаху, а отданные серебряные часы укрепляют это убеждение. Точно блаженный, а никак не подозрительный тип! Просто несчастный дурачок, будь благословенны его несчастные родители!

– Благодарю, почтенные, – кланяюсь полицейским.

С Юсуфом расстаёмся мы чуть ли не друзьями. Вот ведь, а? Ажно неловко стало от собственново вранья!

– Пошли, – тяну грека за рукав.

– Я… – он начинает сверкать глазами и выразительно играть лицом.

– Ты несчастный дурачок, – говорю с нажимом, потому как чувствую, што этот борец за свободу и всё хорошее, может брякнуть што-нибудь сильно возвышенное и не к месту, – и будешь таковым до возвращения в Одессу! Завтра отплываешь вместе с нами.

* * *

– Врёшь!? – чутка обернувшись на крик, Мишка сверил приятеля взглядом, но увидел в глазах не желание оскорбить, а широкую распахнутость и восторг от интересной скаски, – Вот так штобы просто – билеты на пароходик, шлёп-шлёп колёсами евойными по волнам моря-окияна, и в Царьград?!

Хмыкнув чуть снисходительно, Пономарёнок поудобней устроился на чурбачке, поелозив костлявым задом по неровной поверхности. Пожав неловко плечами под взглядами собравшихся приятелей и просто соседской детворы, он ответил наконец:

– Ну… да. Просто. А ты думал, што как в скаске? С мечом булатным, через горы Железныя, да через смерть Кощееву и вызволение красны девицы? Билеты купили на пароходик, сели, да и поплыли, с купцами да паломниками вместе.

– Константинополь… – мечтательно выдохнул лежащий на вытоптанной траве около дровяного сарая мелкий Ванька пекарёнок, подперев подбородок кулаками, – это все святые места, да?! И щит! Ты щит видал? Олегов?!

– Давно уж щита нет, – вздохнул Пономарёнок сожалеюще, – ещё до басурман сняли!

– А какие они? Ну…

– Обычные, – пожал плечами Мишка, вроде как даже и сам удивлённый, – люди как люди! Как наши татары московские, у них же ни рог, ни копыт нет, а ведь тоже мусульмане.

– Скажешь тоже! – Сенька Лесков ажно подскочил, – То нашенские татары, а то – турки!

– Сам удивлялся, – улыбнулся Пономарёнок, – только што фески носят, да бабы в чадрах встречаются. А так, ну вот ей-ей! Глянешь на иного, так он такой себе русак, што и морда чисто суздальская, аль рязанская. А турок!

– Люди как люди, – ещё раз повторил он, – Да! Што ж я впусте говорю! Вот же альбом!

– Не мацать! – строго предупредил Мишка, бережно открывая обложку. Вокруг стало тесно-тесно, но пхаются осторожно – так, штобы не потревожить рассказчика.

– Я те ща тыкну локотушкой, чорт косорукий…

– … ногу-то убери, я те ща сама как наступлю!

– Всё, всё, не пхайтесь!

– Это мы с Санькой и Егором, а эта Фира…

– Жидовка которая? – осведомилась Прасковья, дыша горячечно в ухо.

– Агась!

– Красивая…

– Красивая, – согласился Мишка равнодушно.

– А тебе какие нравятся?

– Светленькие, – ответил подросток, краснея почему-то.

– А… – и щека девочки на миг прижалась к его уху.

– … это Святая София! – листанул Мишка, не в силах унять красноту с лица, – И мы вот… Листали чуть не час, и по каждой фотокарточке Пономарёнок рассказывал цельную историю, иногда оченно даже интересную!

– Открытки, – пришёл черёд небольших подарков, живо разошедшихся по рукам, – я почти полторы сотни накупил – вот, разбирайте. С видами Константинополя. Самые разсамые выбирал!

– … куда тебе две одинаковых, – тут же началась негромкая свара, – и одной-то за глаза…

… – давай с мостом на ту, што с сералем меняться! Я брату дам!

– Не лапай чужие-то! Хотишь поглядеть, так скажи вежественно, а не как дикой человек из леса!

– Вы разбирайте, – встал Мишка, – я пока за сластями схожу. За самовар всех приглашать, вы уж извиняйте, не могу! Этакую толпищу, да не в свою мастерскую, сами понимаете.

– Такой дылда стал, – протянул один из мальчишек вслед, – небось на туркских харчах отъелся! А?

– И не хромой, – констатировал Федька Быков раздумчиво, поглядывая на синеглазую Прасковью, слишком восторженно слушающую, а главное – глядящую на обновлённого Пономарёнка. И краснеет ишшо!

– Не хромой, – раздумчиво повторил он, пребывая в раздрае чувств. Вроде как и надо порадоваться за приятеля, а што-то не оченно и получается.

Раньше оно как-то проще выходило – Мишка самый умный, а он, Федька, самый здоровый, а таперича как-то оно и не так, ну иль не совсем так. Ишь, здоровило какое жердистое! Костлявый пока, это да! Но видно, што есть куда мясу нарастать, не былиночка хрупкая, от ветра гнущаяся.

Да небось натаскал Конёк на кулаках! А даже если и не натаскивал специально – што, не подглядел ухваток хитрых? Н-да… Таперича, как ни крути, а первый парень – он, Мишка! Ишшо и в Царьграде побывал.

В груди начала разгораться глухая злоба. Вот пошто так? Одним всё, а другим?! Чем он хуже?

– Вот! – Мишка, отнёсший альбом и вернувшийся с кучей бумажных свёртков, начал распаковывать их, щедро одаряя приятелей, – Специально такие брал, штоб от дальней дороги не испортились.

– Миш, ты среди жидов прожил, сам-то не зажидился? – с вызовом поинтересовался Федька.

– Не-е… – Пономарёнок даже и не подумал обижаться, расплывшись в ухмылке.

– А какие они? – быстро спросила Прасковья, заалев щеками, но не отрывая от Мишки большущих синих глаз.

– Ну… всякие, – ответная алость стала расползаться по портняжке, – Люди как люди, хотя и с чудиной.

– А кровь християнскую пьют? – не унимается Федька.

– Кровь? – удивился Пономарёнок, – За всех не знаю, но я где жил, то нормальные, только и разницы, шо не в церковь, а в синагогу, и не по воскресеньям, а по субботам. Какие-то можа и пьют, а эти так – работают себе, как и мы, грешныя.

– Это неправильные жиды, ненастоящие! – авторитетно заявил Савка-слесарёнок, – Мне брат всё как есть обсказал об них! Они кровь в мацу добавляют, от християнских младенцев!

– А можа, таились просто, – не согласился Лёшка Марьин, – от християн! Скока там на етой… Молдаванке, да! Скока там християн? Раз-два, и по пальцам! Што им, трудно поактёрствовать перед несколькими человеками? Показали себя хорошими-расхорошими, а сами нож за спиной. Окровавленный!

– Спициялисты! – захихикала мелкая Ленка в цыпошный кулачок, – По жидам!

Она так заразительно и дурашливо смеялась, повалившись на спину без страха выпачкать старенькое, залатанное и застиранное платье, што все вокруг и захихикали. И действительно – спициялисты!

– Ну а всё-таки? – шмыгнув носом, поинтересовался основательный Дима, который жестянщиков второй сын, – Какие они?

– Ну… какие? – Мишка немного раздражился, – Вот как вам, а?! Татар нашенских, московских, вы всех знаете, и небось ишшо и друзья-приятели, ну иль хотя бы знакомцы, у кажного есть, так? А попробуй вы о них обсказать кому из деревни глухой! А?! Вот приехал такой, стоит на вокзале дурак-дураком, и только башкой озирает вокруг, со ртом раскрытым!

– Ты ково это дураками? – набычился Федька.

– Крестьянина из деревни, – не поддался Мишка, – вот вцепился такой в тебя, и говорит – обскажи мне, мил-человек, за татар вашенских! Вот обскажи!

– Ну я это… – потерялся Федька, – да ну тебя!

– То-то! Люди как люди, – повторил Пономарёнок, – Не хорошие, не дурные. Хотя и чудные! Для нас. А для них самое и оно!

– Правда, – раздумчиво добавил он, – ворья среди них много!

– Во! – засиял Савка-слесарёнок, – А я што?!

– Много, – повторил Мишка, – но там дело такое, што – Одесса! Соблазнов – страсть! Порт, сами понимать должны. Контрабанда и всё такое, не кажный и удержится!

– А… какое оно, море? – вклинился в разговор пекарёнок.

– Море, – отчаянно захотелось залезть в затылок, но под взглядом Прасковьи захотелось почему-то сдержаться, выказав себя солидным и почти взрослым, – оно, брат, такое… Здоровское! И Одесса – здоровская!

Двадцать седьмая глава

« — Здравствуй на многие лета, брат мой Санька. Пишу тебе, как выдалась свободная минутка. Вернулся только из немецкой колонии, сбросил с плеч аккордеон, повесил куртку на вешалку, да и сел за письмо.

Душа моя разрывается на части — сил нет, как соскучился по тебе, Мишке, Владимиру Алексеевичу, Марии Ивановне и Наденьке.

Поверишь ли, даже сэр Хвост Трубой снится иногда. Подойдёт этак, боднёт башкой своей лохматой… дескать, скоро ты в Москву прибудешь-то?

Скучаю и по улочкам Московским, вплоть до каждого проулочка трущобного. Звон колокольный, стены Кремля, акающий московский говорок сниться. Бывает, что и гуляю во сне по улочкам, ставших мне роднее родных. Просыпаюсь, и слёзы на глазах.

Рвётся душа моя к вам так, что будь крылат – вот ей-ей, только взмахнул бы крылами, и к вам! Совсем уже скоро сяду на поезд, и отбуду в милую моему сердцу Москву, тотчас по отбытию затосковав по Одессе. Так вот, брат. Сердце навечно пополам.

Знаю уже, что буду видеть во сне Одессу с её набережной и каштанами в цвету, изменчивое и любимое море, Фиру, тётю Песю, Лёвку, Косту и всех-всех-всех, ставших для меня родными и близкими.

Хочется иногда придумать что-нибудь этакое, чтобы махнуть этак крылами, и в Одессе через пару часов. Не знаю пока ещё, как подступиться, но твёрдо уверен — небо будет нашим!

Есть у меня идеи крылатые, Санька! Есть! Но для этого нужна либо всемерная помощь государства, на что я совершенно не рассчитываю, зная безмерно дурное управление, либо деньги. Много денег!»

Шквалистый порыв ветра ударил в окно, заставив задребезжать стекло, за которым, отчаянно размахивая крылами, задом наперёд пролетел обалделый голубь, теряя перья и остатки и без того невеликих мозгов.

— Ма-ам! – раздался восторженный детский голосок, перекрывший шум ветра, – Смотри! Ма-ам…

Не выдержав пронзительного по-кошачьи мамканья, подошёл к окну. Ну да, ожидаемо… Мелкие Кацы, раздобыв где-то кусок драной парусины, подпрыгивали, вцепившись в углы, и пролетали несколько метров, заливисто хохоча.

– Ма-ам!

– Ой вэй! — показалась на пороге мать чумазого семейства, всплёскивая заполошно руками, — Живо домой! У всех дети как дети, на счастье и гордость, а у мине босяки на позор уже сейчас, а не когда подрастут! Домой!

— Ну ма-ам… – дружно, на редкость пронзительными противными голосами.

– Домой! – а голосок! Сразу ясно, што дети родные, и им есть куда расти по противности и пронзительности.

«Погода в Одессе отличная! Лёгкий октябрьский ветерок колышет кровлю домов, мимо пролетают мелкие домашние животные и дети до восьми лет…»

— Егор! -- в дверь отчаянно замолотили, – Впусти, пока нас вместе с Кацами не унесло! Откладываю недописанное письмо и спешу к двери.

– Ух! – бесцеремонный Боря Житков, в гимназической фуражке по самые уши, и весь посинело съёжившийся, зябко проскакивает внутрь, – Ну и погодка! Ставь самовар, иначе наша смерть от переохлаждения будет на твоей совести!

Коля Корнейчук, весёлый, болтливый и немножечко стеснительный, трясёт мне руку, после чего начинает морщиться, и громогласно чихает, отвернувшись в сторону, и накрыв платком крупный нос.

– Моё почтение, – Володя-Вольф Жаботинский более сдержан. До этого мы виделись только в редакции, да и то мельком.

Несколько минут спустя мы уже за столом, у горячего самовара, поглядывая в окно на разошедшуюся погоду. Небо заволокло тучами так нешуточно, что пришлось зажечь керосинку, несмотря на раннее совсем время.

С неба начали срываться первые капли, и вот уже поток воды хлещет наискось во все стороны разом, ища малейшую щёлочку. Дико завыл ветер, задребезжали оконные рамы, в комнате резко похолодало.

Не желая разводить огонь во время бури, я поспешил раздать пледы.

– Без церемоний, – повторяю ещё раз, специально для Жаботинского, с которым едва знаком, – все сладости через тётю Песю закупались, так што наверное кошерное. Более или менее. Мы пили чай и говорили о пустяках, глядя на разбушевавшуюся непогоду.

Чуть погодя Вольф оттаял, и начал интересно рассказывать о Швейцарии и Италии, где он подвизается корреспондентом «Одесского листка», сотрудничая так же с «Одесскими новостями» и рядом других изданий. Рассказчик он отличный, информацию подаёт ярко, выпукло и чаще всего ёмко.

Он старше нас всех, но не особо задаётся. Командные нотки проскакивают, но скорее рефлекторно, без попыток игры в вожака стаи.

Коля постоянно перебивает его, и в один момент Вольф не выдерживает, затыкая его выпечкой. И смеётся! Оттаял, значица, совсем другой человек стал.

– Вот так вшегда, – вкусно прочавкал Коля, – шлова не даёт шкашать!

– Шкашать! – передразнил его Жаботинский, став вдруг из серьёзного корреспондента молодым совсем парнем, озорным и весёлым, – Прожуй сперва, сказитель!

– С детского сада знакомы, – прожевав, и тут же потянувшись за новой булочкой, пожаловался Коля, – и поверишь ли, тогда уже тираном был! Самым старшим в нашей группе был, и с тех пор и привык командовать.

– Никак греческий? – перескочил он с темы, заметив учебник новогреческого с закладками, – Учишь?

– Угу, – и хвастаюсь, – ещё и турецкий! Вцепился бульдогом, по четыре часа в день занимаюсь.

– Не слишком? – Коля не из первых учеников, и его такое рвение немножечко пугает.

– А как ещё? Либо несколько лет без особо толка, либо почти што полное погружение, и месяца через три ты уже начинаешь говорить. Пусть на уровне «моя твоя», но и то. Газеты читаю, ну и с носителями языка. А куда деваться? Мне ж Синод дорогу к знаниям перекрыл, а со знанием языков не репортёром или учителем, так хоть в конторке припортовой пристроиться можно.

Коля, которому и была адресована эта подача[42], хмыкнул задумчиво, но отвечать не стал. Буря прошла, как и не было, на небо выкатилось умытое холодной водой яркое солнце, а по улицам Молдаванки потекли ручьи грязной воды. Вездесущая детвора, воображая себя путешественниками и отважными моряками, с незамутнённым энтузиазмом детства принялась осваивать водные просторы, пуская самодельные кораблики.

Выбравшись с Молдаванки, троица друзей закатала штанины обратно. Жаботинский вскоре окликнул извозчика, покинув компанию.

Корнейчук и Житков, никуда не торопящиеся, побрели неторопливо по умытым одесским улочкам.

– Знаешь, – сказал Борис, повернувшись к другу, – я сегодня впервые позавидовал. Мальчишка ещё совсем…

Коля не отозвался, только вздохнув в ответ.

– Знаешь, – сказал наконец он после долгого молчания, – я думаю, что некоторым просто дано. От Бога, или от природы, уж не знаю. А есть… просто.

– Хочется думать, – незамедлительно ответил Житков, – что мы – не просто.

– Хочется, – эхом отозвался Корнейчук, – и знаешь? Давай не будем просто!

Крепкое рукопожатие скрепило договор, и почти тут же Николай заулыбался.

– Я вот представил, что лет через сколько-то кто-нибудь скажет о нас – завидую я им! Столько успели! Представляешь?

– Не очень, – честно признался Борис, улыбаясь во весь рот.

– Вот и я – не очень! – засмеялся друг, – Но ведь даже великие делали когда-то первые шаги!

– Пошли, – развеселившийся Борис пихнул его в плечо, – великий!

* * *

Вылетев за ворота Училища стайкой воробьёв, мальчишки постояли недолго вместе, почирикали, да и фр-р! Упорхнули. Разлетелись по сторонам.

Воротившись домой, Санька помылся, поел, но мыслями всё время возвращался к произошедшему. Показалось? Или как тогда, в Одессе?

Решительно открыв альбом, он карандашом начал набрасывать лицо преследователя.

«– Может быть преследователя» – поправил он себя мысленно, – «а может просто, паранойя» Анфас, профиль левый, правый… Шаржировано подчеркнуть какую-либо особенность внешности или поведения.

Одного, потом второго, третьего. Одни и те же люди. В определённое время, в определённых местах. Меняются иногда, меняется одежда. Так? Не так? Посмотрим…

Неделю спустя Санька твёрдо уверился – не показалось. Намётанный художницкий глаз видит многое, да и кое-какие уроки опекуна оказались к месту. Не то штобы он сильно интересовался сыщицкими темами, но нахватался. А как не нахвататься, с таким-то окружением?!

Альбом заполняется потихонечку, портреты топтунов в маскировке и без. Профиль. Анфас. Под каждым – замеченные привычки, какие-то особенности. Где чаще всего меняются, где ково заприметил.

Тревожить опекуна лишний раз Саньке не хотелось, у тово сейчас своих проблем – во! По самое горлышко!

– Я на Хитровку, – предупредил он Марию Ивановну, – этюды рисовать.

В восторг женщина не пришла, но привыкла уже к своему беспокойному семейству.

– Осторожней, – тихо попросила она мальчика, застёгивая верхнюю пуговицу специального «Хитровского» пальто, – погоди!

Обсыпав его щедро персидской ромашкой, отпустила наконец.

На улице Санька не вертел особо головой, но держался настороже. Крутанувшись вокруг да около площади, высмотрел знакомое лицо, и к нему.

– Здоров, Котяра!

– Даров! – обрадовался уголовник, жамкая руку, – Сам как? Как Егор?

– Сам прекрасно, Егор скоро прибудет, – отрапортовал Санька.

– Дела пытаешь, аль от дела лытаешь[43]?

– Этюда рисовать, – беззаботно отозвался Санька, не отрывая глаз от Котяры. Заулыбавшись ответно, уголовник хлопнул его по плечу, но глаза остались колючими, булавошными.

– Ну, пойдём! Покажу натуру!

… – эти, значит, – посерьёзневший Котяра пролистнул альбом без лишних глаз, – не… не встречал. Не наши. Сильно не наши. Могут быть гастролёры, но што-то я сильно сумлеваюсь. Говоришь, прям-таки сливаются с толпой?

– Ага! Если б не глаз пристрелянный, то хрена с два заметишь!

– Тэк-с… – уголовник присел на корточки, – да ты делай, делай свои этюды! Вроде как я прям така натура, што натурней некуда!

– Сливаются, говоришь, – повторил он, – этак-то либо москвичи могут, да притом не всякие. Одессу могём исключить. Интересы одесские, они могут сколько угодно, но не одесситы, ручаться могу. Совсем другой народец там, ну да не тебе рассказывать!

– Два варианта, – Котяра для наглядности растопырил пальцы, и тут же начал сворачивать самокрутку, – Первое – варнаки из староверов. Есть и такие, не пучь глаза! Не то што годами, а поколениями работать могут, а с Хитровскими только краешком пересекаться. Шито-крыто! Кому надо, те знают, а кому не надо, те в могиле… н-да.

– Второй, – он затянулся наконец, – полиция, да не абы хто… понял? И какой вариант хужей, я даже и не знаю! Куды вляпался-то?

– Если б я знал, – задумчиво ответил Чиж, – подозреваю, што это Егоркин вляп, у него всё по-взрослому. К нему не могут, так через меня. В Одессе к нам подбирались, да не смогли.

– Ну-ка! – насторожился Котяра, – Рассказывай!

Санька сперва рассказал, а потом и нарисовал лица топтунов, и уголовник уверенно опознал корноухово.

– Полиция, – сладострастно сощурив глаза, констатировал он, – уже интересно! Говоришь, Егорка ево покалечил? Силён! И без последствий, што и вовсе интересно! Молчок! С чево бы? Тут хватать под белы рученьки за нападение на сотрудника, да… н-да…

Он задумался, присев сызнова на корточки, а Санька, чувствуя зло и приключенисто, хлопнул решительно себя по карману.

– Деньги есть! Пустить Федькиных огольцов, и пусть следят за следунами! Да ты через своих дружков што-ништо разузнаешь. А?!

– Деньги – сор, – Котяра встал, неприятно улыбаясь, – да и дружок мне Егорка, а промеж друзей принято помогать.

– Да и, – он оскалился совершенно безумно, – накрутить хвоста полиции? Работаем, Саня!

Двадцать восьмая глава

Рваные свинцовые тучи заволокли серо-стальное небо, закрывая холодное, блеклое осеннее солнце, тускло пробивавшееся через туманный воздух. Небесный свет в последний раз отразился от полированной стали паровозного бока и угас. На перроне разом потемнело и похолодало.

Порывистый ветер с запахами моря и паровозной топки, злым псом вцепился в одежду, норовя добраться до тела. Рвёт подолы платьев и сюртуков, скуля и завывая.

— Всё, маменька, прощайте, — немолодой осанистый господин с окладистой русой бородой, придерживая шляпу, расцеловывал грузную старушку, одетую с неуместной кокетливостью и изрядной безвкусицей.

– Да, да… только Витеньку ещё раз поцелую, — отозвалась та рассеянно, не выпуская руки сына, — Витя…

Долговязый парень в студенческой шинели и крохотной фуражке, еле умещающейся на коротко стриженом затылке, терпеливо снёс старушечью ласку. Только юношеские его редкие усики будто обмякли разом, да давленые алые прыщи стали ещё унылей и безнадёжней.

– Коля… – всхлипнула, распахивая объятия. Младший из внуков шагнул навстречу с самым тоскливым выражением лица, даже и не думая скрываться. Поцелуи, перемежаемые объятиями, слёзы на дряблых морщинистых щеках.

– Всё, матушка, всё! – осанистый господин решительно вырвал сына из старческих объятий, колыхнув внушительным брюхом, — Гудок уже был, слышали?

Отстраняюсь от окна с чувством неловкости, будто подглядывал в замочную скважину за чужой жизнью.

— Пишите! Пишите чаще! Витенька, Коля…

Гудок, и состав мягко тронулся, за окном поплыли пейзажи и старушка, машущая платочком с самым отчаянным выражением на заплаканном морщинистом лице, сморщившемся от неслышимых рыданий.

— Уф, – осанистый господин вошёл в купе, вытирая платком взопревший лоб, – и каждый ведь раз такая история!

– Добрый день! — платок, неловко комкаясь, отправился в нагрудный карман, шляпа приподнялась над лысеющей головой с тщательно зачёсанной, напомаженной прядью волос, плохо прикрывающую плешь, -- Филиппов, Иван Ильич! Потомственный почётный гражданин Москвы и личный дворянин. Мои сыновья – Виктор и Николай.

– Панкратов Егор Кузьмич, – привстаю я, – мещанин города Трубчевска, что в Орловской губернии, житель Москвы.

– Э-э… – потомственный почётный гражданин подвисает от явного несоответствия возраста и уверенного, взрослого поведения.

Семейство рассаживается, негромко переговариваясь. Николай, дрыщеватый узкоплечий гимназист примерно моих лет, тотчас занимает стратегическую позицию у окна, устранившись от разговора. Пейзажи за окном занимают его куда больше светской беседы со случайным попутчиком. Уткнувшись лбом в чистое стекло, он отчаянно зевает, бездумно глядя в никуда.

– А вы, простите за нескромный вопрос, – мучаясь любопытством и потея от собственной невежливости, осведомляется Иван Ильич, зачем-то поправляя манжеты, – чем занимаетесь?

– Репортёр.

– Ах, репортёр… – у Филиппова явственно отлегло от сердца, – вы уж простите, меня несколько смутил ваш юный вид при отсутствии гимназической формы. Репортёр, надо же… Как интересно! И с какими же изданиями вы сотрудничаете, если не секрет?

В глазах чистое, незамутнённое любопытство, приправленное быстро тающей неловкостью. На смену ей скоро придёт дорожная развязность, весьма частая у людей такого типа. Опыт…

– «Одесские новости», «Одесский листок», «Московский листок», «Русские ведомости».

– Как же, как же! – радуется тот, колыхая животом,– Имею честь, да-с… Солидные издания!

– В основном заметки на Османские темы, – предупреждаю я следующий вопрос, – так же фельетоны и карикатуры из жизни одесситов.

– Как же, как же! – Иван Ильич обращается уже вполне на равных, он уже решил для себя вопрос с возрастом, определив меня как «маленькую собачку». Во время болезни я изрядно вытянулся, а на лице, пусть и вполне детском, выделяются серьёзные не по возрасту глаза.

– Сигару? – панибратски предлагает он, напрочь отбросив недавнюю неловкость.

– Не курю, – отказываюсь я.

– Зря, молодой человек, очень зря! – произносит мой попутчик самым наставительным тоном, – Очень полезно для лёгких, медики рекомендуют! А я, с вашего позволения…

Он закуривает, и по купе поплыли облачка сизого, едковатого дымка.

– Для астматиков, кхе-кхе! – запоздало поясняет попутчик, щуря небольшие глаза под кустистыми бровями и морща мясистый нос-картофелину.

… – по делам наследственным, изволите ли знать! – Иван Ильич многословно рассказывает о запутанном, практически детективном, деле о наследстве.

В нём фигурируют родные и приёмные дети, кузены и кузины, двоежёнство одного из дядюшек, побег из дома с гвардейским офицером матушкиной кузины и прочее в том же духе.

« – Бразильский сериал» – отзывается подсознание, впадая в коматозное состояние. А попутчик говорит, говорит, говорит… Подробности эти излишни, но Ивана Ильича это ничуточку не смущает.

– … с трудом превеликим сыновей от учёбы отпросил! Вы и не поверите, в какие высокие эмпиреи пришлось забраться ради этого! – он явственно гордится собой, – Да-с, пришлось. Де-юре дело о наследстве не требовало личного их присутствия, зато де-факто сказалось самым положительным образом!

– Может, в картишки? – прерываю я монолог.

– Ну… – лоб моментально потеет, в глазах заплескалась опаска и недоверие.

– Не на деньги, – понимаю я заминку, – на мелкие желания. Помяукать там, погавкать, зайчика изобразить.

– Вот как!? – сероватый уже платок промокает лоб, – Зайчика, значит… хе-хе… Забавно.

– Я б сыграл, – оживляется унылый Виктор, и на его вялом лице появляется подобие улыбки, – ехать-то ещё долго, и нужно как-то развлекать себя.

– Да и, – вздохнул он, – вместо Дюма второпях взял с собой учебник древнегреческого языка, такая вот нелепица.

Играем в преферанс, попутно травим байки. Иван Ильич оказался препустейшим человеком, рантье-пустоцветом. В молодости получил домашнее образование, потом окончил юнкерское училище, страстно желая сделать карьеру и стать потомственным дворянином.

Дослужился до поручика, и на этом его карьера засбоила. Виной тому, разумеется, исключительно козни завистников. Получив наследство, уволился с превеликим облегчением, небезвыгодно женился, и ведёт ныне размеренную, адски скучную жизнь.

« – Не состоял, не привлекался, не участвовал» – отозвалось ехидно подсознание «человек «Не»»

– … в какой вы, говорили, гимназии? – делает «подходец» Иван Ильич.

– Пас! Не говорил. Прогимназию окончил, экстерном. Весной.

– Ах, экстерном… – он кивает с умным видом, – Понимаю, как же-с! Домашнее образование всегда в цене.

Беспокойно ворохнувшись, он прислушался к урчанию в животе и решительно встал, положив карты рубашками вверх.

– Пойду руки помою, – вскочил он с резвостью стригунка, и удалился трусцой.

Вернулся он нескоро, но игру мы так и не закончили.

– Время, отец, – Виктор щёлкнул крышкой наручных часов, – нам в вагон-ресторан пора[44].

– Действительно, – заторопился он, – пора, пора…

– Серьёзный молодой человек, – весомо сказал Иван Ильич, проводив взглядом репортёра, отправившегося мыть руки, – целеустремлённый, вежливый, воспитанный. Сразу видно, из хорошей семьи. Сколько ему? Шестнадцать, Семнадцать? А уже репортёр, с серьёзными изданиями сотрудничает.

– Сотрудничает, – хмыкнул Виктор, скептически искривив губы, – напечатали пару раз, и туда же, репортёр!

– Не без этого, – согласился отец, – прихвастнул. Кто ж без греха?

С обеда я вернулся несколько отяжелевшим, очень уж хорошие повара. Да и пассажиров по межсезонью мало, и скучающие повара буквально душу вкладывали.

– Уф-ф! – тяжело отдуваясь и вытирая поминутно багровое лицо, Иван Ильич тяжело уселся на диван, – Я, пожалуй, отдохну немножко, если вы не возражаете!

Сказав это, он откинулся назад, скрестил руки на объёмистом брюхе, и почти тут же засопел, уткнувшись подбородком в жирную грудь.

Недолго думая, я открыл саквояж, и вытащил книгу, на что живо отреагировал Виктор.

– У вас там не найдётся чего-нибудь более… – он выразительно помахал учебником древнегреческого, – живого?

– Кхм, – с трудом давлю смешок и показываю «Илиаду» на новогреческом, и Гегелевскую «Науку логики» на немецком».

– Экий вы… – он проглотил слова, пока младший брат заходился беззвучным смехом.

– Но живее ведь?! – через смех выдавил Николай.

– Н-да…

Пожимаю плечами, чувствуя себя почему виноватым, но решительно задавливаю в себе эту дурость. Ещё чего не хватало! Виноватиться за других, глупее этого сложно что-то придумать!

– Может, в шахматы? – не унимался скучающий Виктор, – Я спрошу у проводника!

Спрашивать не пришлось, набор шахмат нашёлся в купе, ну да и неудивительно – первый класс! Роскошь с той ещё несколько примелькалась и потому не режет глаза, но комфорт высочайший.

Проиграв пятую партию даже и с гандикапом в виде ладьи, коня и двух пешек, он окончательно скис.

– С таким складом ума вам дальше учиться нужно, – проворчал он.

– Волчий билет.

– Да-с?! Как интересно! То есть простите…

– Прощаю.

Неловкое хмыканье, и Виктор снова подступается.

– А если не секрет… ? – и глаза чуть не горят, да и младшенький прислушивается, не скрываясь.

– Живость характера, – отвечаю несколько расплывчато, не желая вдаваться в подробности. Уже немножко жалею, что разоткровенничался, но что делать? Эффект попутчика! Впрочем, ничего страшного, можно и пооткровенничать. Заодно и кое-какие психологические кунштюки проверю.

Выдохнув облегчённо, Иван Ильич посмотрел вслед выпорхнувшему из вагона недавнему попутчику, пожёвывая губами.

– Неприятный молодой человек, – констатировал он, убедившись, что его точно не услышат, – боек не по возрасту, да-с…

Он кликнул носильщика и, переваливаясь, пошёл к извозчику, полный желчи и мизантропии. Каков наглец! В тринадцать лет так себя вести, в то время как заслуженные люди…

Мысли потомственного почётного гражданина и личного дворянина споткнулось о личную заслуженность, но быстро вернулись на накатанные рельсы.

… возраст, в конце-концов!

Дерзкий слишком, не по годам. Сидеть бы чинно, да слушать, что умные люди…

Мысли снова споткнулись, и в этот раз с пробуксовкой, не в силах зацепиться за что бы то ни было. От этого потомственный почётный гражданин пришёл в самое дурное расположение духа.

« – Напьюсь!» – с мрачной решимостью думал он, тяжко ступая на подножку накренившегося экипажа. Ишь, наглец какой! На равных!

– Субординацию никто не отменял, – вслух сказал он, – да-с!

* * *

– Двадцать пять рублёв жалования! – кидая шапку оземь, пучил глаза плешивый Кондрат на сходе, – Не пито, не едено, а денежки отдай, и греши! Ишь, учитель! Я тебя просил, учить ково? Я, может, супротив! С каких-таких наших? Построили! Опять в долги впутывают?!

– Верно! – визгливо крикнул Ванька Панков, топчась на месте в новеньких лаптях, и отчаянно вытягивая вперёд худую шею, – Мы тут все супротив! С каких-таких денег, а? Вот ни в жисть не поверю в благодетеля неведомого! Когда это было, што власти приходили и говорили – на, мужик, бери! Ослобонили когда, так и то половинчато. Ни воли толком, ни земли!

– Ты в сторону-то разговор не уводи! – вышел вперёд рябой Федор, харкнув на землю, покрытую подмороженной корочкой грязи, – Ежели опять начнёшь чичас языком чесать за времена былинные, мы етак и за три дня ничево не приговорим! Так, мужики?

Сход заворчал разбуженным по зиме медведём, но после короткой свары большинством порешили, што Фёдор прав. Меньшинство, обтирая разбитые морды, угрюмо замолчало. Справедливость, оно канешно и да, но и сопли жевать некогда.

– Я так думаю, – подбодрённый Фёдор вышел в средину круга, – што – взять! А? Чиво нам терять, мужики?! В долгах как в шелках, и хоть так, хоть етак – кусочничать пойдём по зиме. А тут хоть в школе ребятишки поедят. Што же опосля будет, об том опосля и думать будем!

На том и приговорили.

Двадцать девятая глава

Шагнув навстречу, Владимир Алексеевич распахнул объятия и притиснул меня к себе. Неловкость прошла, как и не было, и я счастливо вздохнул, ткнувшись засопатившимся носом в бекешу опекуна.

Извозчик, старинный знакомец дяди Гиляя, улыбается светло в пышную окладистую бороду до пупа — предмет нешуточной гордости, помогая носильщику загружать вещи на задок экипажа.

И у меня тоже — улыбка ответная. Да не ему, а будто всей Москве разом. Дома!

Головой вокруг верчу, наглядеться не могу. Москва! Осенняя, с облетевшими почти листами на деревьях, с заволокшими небо тучами, а всё равно – родная. Скучал! Вот ей-ей, даже и по граю вороньему соскучился! Кажется, будто даже и у ворон московских свой говорок. Степенней одесских, основательней и нахальней.

Улыбаюсь до боли в онемевших щеках, а и мне улыбаются ответно. Дома. Как же хорошо дома!

— Егорушка! — ахнула Мария Ивановна, самолично отворяя двери, – Какой же ты большой стал! Ну-ка поворотись!

Повертелся послушно под аханье ейное, и засмущался мал-мала. А у меня так – если смущаюсь, то наперекор иду! Ну и шутканул с томным видом и артистическими позами, как актёры перед поклонниками опосля спектакля.

Насмешил её, и доволен! Прочь смущение, будто и не было этих месяцев расставания.

Мылся пока, Наденька пришла. И на шею!

– Соскучилась, сил нет!

У неё безо всяких, как кузенов нас с Санькой воспринимает. Настолько родные, што прямо-таки братья. Мы с ней как-то сразу… ну, легко. Одна в семье, а тут как два брата разом – старший я, и младший Санька.

А тут и брат пришёл из Училища, и тогда совсем хорошо. Дома. Семья.

Ощущение Рождества в квартире, так всё хорошо и благостно, только колокольного звона не хватает для полного умиления. Даже Татьяна хлопочет вокруг без единой врединки в глазах.

Поели когда, чаю напились по самое горлышко, я подарки начал раздавать. Не абы што, а всё с умом подобранно!

— Эт-то откуда?! — опешил дядя Гиляй, запучив неверяще глаза при виде самонастоящей африканской коллекции ассегаев[45], шаманских масок и нарядов, — Не слишком ли дорого?!

А глаза горят, руки уже копьё взяли, потом щит. Такой себе африканский воин. Чака[46]!

– Ни копеечки! – уверяю опекуна, – По случаю досталось! Я и сразу про вас вспомнил.

Антуражно и авантажно!

Опекун переоделся в леопардовую шкуру, и с удовольствием покрутился перед зеркалом, смеясь волосатым ногам и груди. Но здоров! Нет, до чево здоров! Понятно, што пузо и жирок, но сейчас-то видно — этот могёт! При каждом движении мышцы перекатываются.

Запусти такого в племя африканское, так всех львов в округе переведёт, ну и местную породу африканскую… тово. Расстарается.

-- Фотоаппарат бы, – пробурчал он, принимая героическую позу и весьма умело играя с копьём.

– Так есть! – живо распаковываю один из чемоданов, – Специально купил!

– Дорого, – с сомнением сказала Мария Ивановна.

– Што вы! – и понимая нарастающее беспокойство в глазах, добавляю:

– Контрабанда, не ворованное.

Сделал с десяток снимков, и обещался отпечатать к утру.

– Ты и этому научился? – удивился опекун, не без сожаления отставляя в сторону воинскую справу.

– Да што сложново-то? Глаза боятся…

Марии Ивановне и Наде турецкие наряды с украшениями.

– В Константинополе-то они дёшевы, – уверил я их, – не беспокойтесь. Да я ещё и через Фиму Бляйшмана закупал, вот уж торгаш из торгашей!

Саньке берберский кинжал и мавританскую саблю. Брат сразу вытащил их, и ну парады[47] показывать! Угодил. Глаза горят, грудь колесом, такой себе башибузук получился.

Татьяне нитку бус коралловых – длиннющую, вокруг шеи полной на десяток разиков обернуть, да серебряный браслет с бирюзой. Дешевое серебро-то, грязное, с медью чуть не на две трети. Зато старинный браслетик-то, чуть не осьмнадцатово века.

Та порохом вспыхнула, и с таким удовольствием нацепила, што и правда – Рождество! И – угадал, как на неё делали. Такая стала… почти што раскрасавица. Все приказчики окрестные её теперича!

– На всех почитай знакомцев подарков навёз, – похвалился я, – даже и нашему дворнику! Ракы бутылку, да немаленькую. Всех, кого только вспомнить мог, одаривать буду.

Мария Ивановна только покачала головой, не одобряя не столько даже траты, сколько явно сомнительное происхождение денег на эти самые траты. Но поднимать эти темы Гиляровские не стали – говорено-обговорено не раз, што лишнее-то ворошить?

– … в карты выиграл, – рассказывал я на следующий день братам, – так… случайно. Матчи футбольные проводил, потом спорт вообще, ну и через это сошёлся с англичанами торговыми, среди них спортсменов много. Народ там в основном приличный, но такой…

– Англы, одним словом, – уверенно кивнул Мишка, скорчив пренебрежительную гримасу, и поглаживая кармашек для часов, в который так хорошо лёг подаренный швейцарский хронометр.

– Ну… да. Помнить нужно, што они всех прочих и вовсе за людей не считают. В уме держать.

Сели так в одной компании с ними вистовать по копеечке. Я, Уточкин, Лёва Бернштейн, ну и англы. А я гляжу – подымают ставки англичане, да этак – знаешь, чисто по шулерски, уж на это-то насмотрелся! Засобирался было, но вы-то Уточкина все знаете.

– Азартен, – кивнул Санька, разулыбавшись.

– Агась! И это ладно, проиграл бы он сотенку-другую – не страшно, не из бедной семьи.

Впредь умнее был бы. Но гляжу – приёмчики-то у англичан шулерские! Да не спецы, а так – щенки с самомнением. А мы ж как выглядим? Сергей азартен, я мальчишка сопливый, да при деньгах шальных.

– Сопливый, – усмехнулся Мишка, – такого тронь… дауркаганы одесские и московские за спиной.

– А это, – повторяю ещё раз – англы! Им на наши расклады плевать. И Лёвка! Он же такой шлемазл на вид, што только тавро поставить осталось. А што тихушник, и чем промышляет – скажешь, так не поверят!

– Во-от, – вспоминаю не без удовольствия ту ситуацию, – мы их и наказали! Благо, при свидетелях играли, отвертеться не удалось. Сперва деньги, а потом и вещички из коллекций проиграли. Разобиделись, канешно, ну и чорт с ними!

– Мальчики! – постучалась в дверь комнаты Татьяна, – Пирог поспел! Без меня обойдётесь за столом? Владимир Алексеич велел к дохтуру забежать.

– Серьёзное што? – затревожился я.

– Да не… – служанка замахала рукой, отгоняя сглаз, – Ён книжки из дохтуровской библиотеки брал, а сам вернуть никак – то сам в отъезде, то дохтур занят. Всё, я побежала!

Едва за Татьяной захлопнулась дверь, Санька тут же посерьёзнел. Вот только што – чуть не щенок, хвостиком виляющий, и вот уже вполне себе недопёсок. В полную силу ещё не вошёл, но уже не шути!

– Слежку за собой заприметил, – бухнул он весомо, положив на скатёрку сжатые добела кулаки,

– Приехал, тудым-сюдым – есть! Следят, родимые.

– Не ошибся? – засомневался Мишка.

– Не… – Санька даже головой замотал, штобы показать, насколько «не», – проверял! Так, и сяк, и альбомы потом зарисовывал с рожами ихними.

– Ты уж прости, – повинился Чиж перед Пономарёнком, – што тебе не сказал, но зря булгачить не хотел, так вот. Если да, то и потом обсказать можно, а ежели нет, то и зачем?

– Прости, – понимая, што не прав, Санька положил руку на плечо заледеневшему от обиды брату.

– Ладно, – чуточку сумрачно отозвался Мишка, оттаивая тихохонько.

– Я ещё почему не говорил, – начал пояснять виноватящийся Санька, – што сперва сам проверял, а потом Кота подключил. С Федькиными ребятками. Они и вокруг тебя тихохонько этак обсмотрели – не крутится ли кто?

– И как?

– Не-а!

– То-то ты занят всё время после Одессы был! – подскочил Мишка, – Нет времени, штобы повидаться, да и нет… оберегал?

– Агась, – и улыбка смущённая, – Тут ещё дело такое, што Федька тово корноухового опознал!

Говорит, в полиции служит, так-то. Мы с Егором, ежели што, под рукой Владимира Алексеевича, а он как ни крути – фигура! Враз не прижмёшь, да и не враз – тоже. А Федул Иваныч, при всём моём к нему уважении, калибром помене будет. Захотит тебя полиция прижать, так это им куда как проще выйдет.

– Так-то оно так, – Мишка усмехнулся внезапно, – да не так! Родня у меня хоть и… в дёсны не цалуемся, в общем. Но и бросить не бросят. А силы-то у общины староверческой, я те скажу, вполне себе ого!

– Да? – и так мне любопытственно стало, што прямо ой! Но смолчал дальше, потому как вижу, што тяжко Мишке об том говорить, а неволить брата не след.

– И што Котяра? – поворотился я к Саньке.

– Котяра… а давай к нему и сходим? Чем я враки врать буду, неправильно может понятые!

Оделись мы с Санькой попроще, для Хитровки, а Мишка как и был, да и пошли. Гостинцы с собой, а их и ого-го набралось!

Знакомых-то много, и это только кажется, што торгашка съестным – мелочь-мелкая, внимания возвысившегося меня не стоящая. Как прижмёт, так и за соломинку ухватишься, а доброе отношение на Хитровке, оно многово стоит.

Котяра, огольцы знакомые, торгашки вот, скупщики краденого… не говоря уж об Иванах!

– Надолго идём, – предупредил я братов, – чуть не на цельный день! Пока каждому уважение покажешь да поговоришь, вот оно и вечер.

– Ништо! – отмахнулся Мишка, – Меня Федул Иваныч до вечера и отпустил.

– Егорка! – несмело окликнула меня знакомая торгашка, – Ты ли это?

– Я, Матрёниха, я! С Одессы вот приехал, да опосля дома перво-наперво на Хитровку. Накось… – я закопался в подарках, вытаскивая перстенёк с бирюзой. А што? Она в Туретчине дешёвая! – вот, специально для тебя в Константинополе брал.

– Иди ты! – не поверила баба, – Я, чай… не шуткуешь?!

Она осторожно подставила ладони, и опустил перстенёк. Матрёниха часто-часто заморгала, и трубно высморкалась от чувств.

– Ну, спаси Бог! – меня крепко расцеловали, а на перстенёк набежали товарки. Подарок-то не шибко дорог, и денежек у каждой из них не на одну сотню перстеньков небось хватит. А внимание?! Лестно! Да ещё и из Царьграда.

А я дальше, да по торгашкам сперва. Да не повторяюсь! Кому бусики, кому браслет или платок шёлковый. Еле ушёл! Всево обслюнявили, да и Саньке с Мишкой досталось, за кумпанию.

Сёмочку табаком одарил туркским, духовитым, а к нему трубочку.

– Да я ежели што, то завсегда! – расчувствовался тот. А сам-то Сёмочка вполне себе… заматерел! Мелочь был по меркам Хитровским, а тут вполне себе фигура! Шестёрка скорее, но вполне козырная. С перспективами на повышение.

До Котяры в ево комнатушке добрались пока, так все руки обжамкали, и губы обмусолили.

Человек чуть не тридцать до него одарил. С каждым переговорить, за Туретчину и Одессу немножечко рассказать, спасибо выслушать…

Часы Коту подарил. Не хронометр, но вполне себе, да и корпус серебряный. С гравировкой!

Сэр Хвост Трубой. С намёком, значица.

– Вот спасибо так спасибо! – радовался тот, разглядывая рисунок.

– Эт Санька надоумил! – киваю на брата, и лыблюсь во все двадцать восемь, – Он про тебя сказал, што ты на этого сэра ну один в один! Только человек.

– Во глаз! – восхитился один из ближников Котяры, – Как есть художник!

– Ты таперича Сэр Котяра! – загоготал рослый парень, от которово ощутимо несло кровью и безумием.

Новое прозвище приглянулось, а сам Котяра сидел на корточках с глуповатой улыбкой, пока его поздравляли с крещением. Потом отошли, потому как с пониманием народ.

– … со слежкой, – Сэр Котяра задумчиво играет ножичком, сидя на корточках в одном кругу с нами, – достаточно интересно получается. Агентура полицейская, но ниточки тянутся к Анне Ивановне. Голядева, слыхал такое фамилие?

– Слыхал, – у меня вырывается шипящий матерок.

– Даж так? – уголовник приподымает бровь, но продолжения не дожидается. Верить-то я ему верю, не сболтнёт. И не продаст. Но…

… Хитровка, она и есть Хитровка. Сегодня он жёсткий и решительный парень, и даже Сэр Котяра, несмотря на всю уголовщину. А завтра, очень даже может быть, опустившийся напрочь кокаинист или морфинист, готовый на всё ради дозы.

– Только, – продолжил он, не обидевшись, – слишком уж толстые ниточки-то. Не то штобы не скрывается, а будто бы даже заместо ширмы она, демонстративно етак. А ето, я те скажу, в любом случае – жопа!

– Ежели сама, – ножичек крутанулся в ладони хитрым образом, – то опасно потому, как с головой у неё всё непросто. Говорят. Этакая Салтычиха, и чуть не сама людей пытала.

– О как… – новостью я ошарашен, но теперь многое становится понятней.

– Ежели ширма, – ножичек крутанулся в обратную сторону, – или втёмную, то тоже жопа, но с другово ракурсу. Она ж полковничиха по МВД, через мужа. И ежели её играют, то уровень пояснять тебе не буду.

– Это одна ниточка, – нож влетает в рукав, и вылетает обратно, – самая канатная, так вот.

Есть ещё то-оненькая к Иванам.

– О как?!

– Так, – кивает спокойно Котяра, – потому как песни песнями, но дела у тебя только через Одессу. Большинство с понимаем, што просто звёзды так сошлись, но кто-то мог и затаить.

– И третья, – ножик хищной щучкой промелькнул в руках, – церковники. Здесь вовсе уж зыбко.

Есть у нас ревнители за веру, а тут ты, поговаривают с жидовкой… так?

– Та-ак, – у меня чуть зубы не выкрошились, так их стиснул, – а конкретней?

– Конкретней, я проверю, – веско сказал Мишка, – у родни есть выходы на… Словом, есть.

– Вы же с ними как кошка с собакой! – задивился Санька.

– Именно поэтому, – без тени насмешки ответил за Мишку Котяра, – держи друзей близко, а врагов ещё ближе[48].

Мы оторопело уставились на него, а довольный уголовник оскалил мелкие острые зубы, и подмигнул, не продолжая разговор. Што ж… имеет право! Однако…

– С жидовкой сошёлся, – повторил Кот, – да песни сочиняешь, и такой весь из себя… духовный, не правильно. Понял?

– Проверю, – мрачно подтвердил Мишка.

– Анна Ивановна, – я и сам не заметил, как начал играть с ножом, – это… Может, на живца?

Крутануться перед ней…

– Не так, – остановил меня Котяра, – не перед ней, а так… вроде как деятельность начнёшь изображать. Мутную! Беготня, переодевание и такое всё. Наживка! Смогёшь?

– Пф!

– А мы со стороны посмотрим, кто зашевелиться.

– Может, просто затихариться? – засомневался Санька, – На время?

– Не-е… – выдохнули мы в с Котярой единым голосом.

– Если Голядева, – начал я пояснять, – да с головой у неё и правда печально, то лучше играть по своим правилам, да в удобное тебе время. Если кто повыше или церковники – тоже, потому как прорасти корнями могут в окружение. Эти до-олго могут игру вести. Рвать нужно сразу! Ну а иваны…

– Встретиться придётся, – сказал Котяра, почесав подбородок, на котором начал уже расти юношеский пушок, – поговорить.

– В карты, – подытожил я, – солью немножко денег, ну или идею какую… не знаю. Передашь, что Егорка Конёк встретиться желает?

Хлопнулись руками с Котярой, да и разошлись.

– Домой? – негромко поинтересовался Санька, устало потягиваясь на ходу.

– Не… што ты! Тогда покажем, што ради Котяры сюда шли, а это – вилы!

– Натяни улыбку на морду лица, – еврейским говорком сказал Мишка Чижу, – Шире! Ещё шире!

– Да ну тебя! – засмеялся Санька.

– Вот! – хлопок по плечу, – Могёшь, когда хотишь!

Несмотря на усталость и опаску, во мне начал разгораться азарт. Ну… интересно же! Как ни крути, а приключение!

Тридцатая глава

Встретиться с иванами сговорились на Грузинах, близ Малой Живодёрки. Кружанув через несколько оврагов и заросший всякой дрянью пустырь, на котором чуть не кажный день находят если не мёртвых, так раздетых и избитых, застрял на глинистом берегу Бубны.

Местные побродяжки опять разобрали на дрова дощаные самодельные мостки. И знают ведь, што бить за такое смертным боем будут! Знают, как не знать. Но тащат, потому как бить потом будут, а их пропитые и промарафеченные мозги не способны оперировать временными

понятиями больше часа-двух.

Двинулся в обход, и тут-то как нельзя кстати оказалась кизиловая тросточка, привезённая с Туретчины. Сперва как упор в жидкой глинистой грязи, а потом и от назойливых злых собак.

— Ишь, падлы какие злобные, — бурчу вслух, успокаивая взбудораженный организм и пряча револьвер за пазуху. Не пригодился, хотя вот-вот... И не зима ведь ещё! Што же зимой-то здеся твориться? Посреди города почитай людей жрут?

Хотя да, чево ж нет… Если чуть не каждый день тут разутые-раздетые, а когда и убитые людишки лежат. Когда найдут, а когда и косточки по оврагам растащат. Приучили!

Несколько раз тыкнув окованный железом конец трости в глину, отчищая от крови и шерсти, с некоторым сомнением косясь в сторону скулящих собак. Добить? Да ну их! Свои сожрут.

Вышел наконец на Малую Живодёрка. Грязная, вонючая, извилистая, местами узкая до неприличия, с нависающими над дорогой глухими высоченными заборами, за которыми скрываются самые неказистые, убогие домишки. Часто в два-три поверха, но непременно почему-то покосившиеся, сколоченные из самых дрянных брёвен, штоб не так жалко было, когда красный петух по постройкам скакать начинает. А оно ить частенько бывает, ох и частенько!

Другое дело, што даже если новьё, то сразу – покосившееся! Это как?! А вот исторически сложилось, будто уговор негласный промеж обитателей здешних.

Прохожих, несмотря на белый день, почти нет, а встреченные норовят прошмыгнуть крысками помоешными, воротя лицо или пряча ево в ворот худой одёжки. Местный, так сказать, колорит.

Притон на притоне! Беглые из Сибири, варнаки, вечно пьяные проститутки, скупщики краденого, содержатели притонов для морфинистов и опиумокурильщиков, и Бог весть, кто ещё. Каждой твари… нда, твари редкостные. Хитровка даже почище будет.

Не мёд и мёд, но в основном обычные крестьяне, на заработки приехавшие, да шелуполнь мелкая, навроде нищей братии.

А в сторонку чуть не на полсотни метров всево напрямки, так и вполне себе приличные люди живут, чуть ли и не князья. Полсотни метров дальше, и снова шваль распоследняя. Москва!

Такая себе пестрота.

Покружившись под подозрительными взглядами, и отбившись пару раз от собак, норовящих самым подлым образом цапнуть из засады за щиколотку, уткнулся таки в домик с хитрым образом белёным забором — слева направо да, потом просто гнилые доски крест-накрест, и снова белёнка. Вроде он…

Набалдашником трости только коснулся гнилья, как калитка и отворилась, будто звонок электрический проведён. Рожа одноглазая в улыбке такой расплылась, што не был бы привычен к таким на Хитровке ещё, так только волосья дыбом, да бегом с подмоченными штанами.

— Проходи! – а сам так сипит, будто горло ему когда-то резали, да недорезали. Ан нет! Удавка.

Ну хрен редьки…

Я нож в рукаве проверил, да и нырь туда. Крылечко ветхое, дверь низенькая, домик самый убогий, даже и без резьбы на ставенках, што вовсе уж позорище несусветное. Мужички востроглазые в горнице, в картишки себе перекидываются.

И без внимания! Как так и надо, што люди по дому шарятся.

Провожатый мой нырь в подпол! И рукой оттудова. Я щза ним, а там ход подземный. Лаз скорее даже, трёхпогибельный, досками дрянными околоченный наподобие короба.

Провожатый мой привышно так согнулся, и руками чуть не до земли, будто даже и касаясь иногда. Шустро! Обезьяна чистая.

Пошли кружить. Туды, сюды… Минут десять, никак не меньше. Ход подземный сперва, потом в сараюшке каком-то вынурнули, другими сараюшками огороженном. Потом опять да сызнова.

Ну да хитрость старая, известная! Вроде как всем всё известно, а пальцем ткнуть не так-то просто. Придёшь, а хозяин домика с самыми честными глазами крестится, охает и уверяет, што вот ни в жисть…

Полноценная же облава полка потребует, да и то – мало! Ходы все эти ещё и в овраги ведут, да и бог весть, куда ещё. Москва-то, она старый город, под землёй как бы не побольше, чем на верху.

Провожатый мой остановился у проёма, ковром занавешенного, да и руками туда указывает.

Шаг… большая горница без окон, и ковры, ковры, ковры… Один на другом, слоями и наслоениями археологическими. Клопяное место, ну да куда деваться?

А морды лиц такие себе, не все и знакомы. Лещ сидит, всё такой же полноватый дедушка из отставных приказчиков по виду. Счетовод Окунь. Сом, который скупкой краденого занимается, чуть не один из самых-разсамых. Эти даже и не изменились почти. Так только, постарели чутка, но по глазам видно, што прыти не утратили. Такие себе глаза, уверенные.

А вот Карп, беглый с Сибири, волосы отрастил, но в остальном похужел, и сильно. Лицо мучнистое стало, белёсое, будто и вовсе на свет белый не выходит, ночами безлунными разве што. И в глазах такое, что – да гори оно всё синим пламенем! Даже и сама жизнь будто обрыдла.

Жарко и душно, пахнет пылью и табаком, потом и давно истлевшими травами от насекомых.

Налегке все сидят, в штанах только, да рубахах, пропотелых уже подмышками. Обувь скинули, сидят с босыми ногами, мозолистыми и когтистыми.

– Гвоздём зови, — скупо представился незнакомый иван, оглядывая меня с хорошо скрываемым любопытством. Сам он такой весь… средний! Средний рост, среднее телосложение, среднее лицо… Только глаза колючие, злые. Нехорошие. Палаческие.

— Жбан, — скупо представился высокий худой мужчина, перекатывая в руке полированные деревянные шары. А кисть такая, будто у фехтмейстера старого. Запястье не так штобы и широкое, но как крутанёт шарик, так только жилочки идут волной. Такой если поздоровкается, так небось и биндюжнику руку раздробит!

– Егор, – и улыбаюсь, вежественно так, одними уголками губ.

– Он же Конёк, — щурится на меня Жбан, -- он же Шломо, он же Еврейский Зять.

– Подрабатываешь? – сощурился я на нево.

– Ах ты… – а у меня нож в руке, и настроение, ну самое боевитое. Хотя надёжи на нож немного – хоть я и шустрый, но это так… отвлечь от револьвера.

– Злой! – припечатывает Лещ, чуть сощурившись, а Жбан, только што бесновавшийся, садится спокойно.

Хмыкаю, и ножичек в рукав. Проверяльщики, ети их мать!

– Злой, – соглашается Жбан, а за ним и остальные. Эко… прозвище дали?

Объясняться за проверочку не стали, и так понятно, што на сцыкливость и самоуважение.

Неприлично в этакой-то среде полицейское досье цитировать, тем паче если ево и нет.

Промолчал бы… Ну, остался бы Егоркой с Хитровки – мальчишкой, который песенки пишет, да танцы танцует перед пьяными иванами. А так… Злой.

Не так штобы и шибко серьёзно, но уже другой уровень. На котором не просто разговаривать можно, а переговоры вести и договариваться.

Отпустило меня мал-мала, сел по туркски на ковры, как и все сидят, да по сторонам гляжу. Ах ты, думаю, как интересно! Ни единой иконочки!

И лампадок нет, только лампа керосиновая над потолком висит, да под ней навроде таза медного на цепочках. Такая себе люстра от пожара. А и верно! Случись што, ковры разом займутся.

– По червончику? – предложил Окунь, доставая новенькую колоду.

– В игре, – соглашаюсь я, кидая перед собой пачку десятирублёвых ассигнаций, и скидывая за себя сперва обувь, а потом и верхнюю одёжку, оставшись в одних штанах и рубахе, на которой тут же подвернул рукава, – если проиграю, то дальше не давить. Лимит по времени – четыре часа, я человек занятой. Уговор?

– Уговор, – согласился за всех Сом, пошевелив раздумчиво босыми пальцами ног.

– Люди говорят, – сделав ход, начал разговор Лещ, – што ты имеешь свой козырный интерес в одесских раскладах.

– Ой вэй, ви мине таки раскусили самым страшным образом! – отвечаю, нарочито грассируя, и не забывая следить за картами. Сознание раздвоилось самым странным образом, – Имею таки свой маленький процент за хорошо предложенный гешефт.

– За хорошую идею не жалко, – соглашается Карп.

– И сколько вам не жалко?

Переглядываются…

– Смотря што за идея, – озвучивает Жбан, – я бы рублей триста не пожалел.

– А…

Играем дальше, я наглухо игнорирую намёки. Триста, ха! У меня на руках бескозырка, вот это да – серьёзно.

В следующей партии мне приходит на руки длинная масть…

– А сколько ты хочешь? – снова Жбан.

– В Одессе я имею свой процент с дела.

– Переглядываются…

– Можно попробовать, – осторожно озвучивает Сом.

Понимаю, што на этом всё, и потому кидаю тоже – на попробовать. Мелочь.

– Собачка… – скидываю карту, – в корзиночке. Приметная, желательно породистая. И объявление, што неутешный хозяин ищет, и готов заплатить настолько много денег, што у приметливого дурня ёкает от жадности в сердце, и он перекупает эту собачечку у туповатого нашедшего. Сам!

– О как… – Сом помолчал, и глянул наконец в свои карты, – Прикуп!

Четыре часа спустя удаляюсь с немножечко потолстевшим кошельком и сильно опухшей головой. Иваны московские оказались не жлобами сквалыжными, а скорее подходцы с выходцами искали на Одессу. Как умеют.

Оно наверняка и да, притом уже давно, но не так штобы вовсе хорошо и сразу ко всем. Так, цепочечки, на конкретных людей замкнутые. А тут новая цепочечка выковываться начала, уже на них, а не на людей посторонних, и потому безусловно нехороших.

Оно мине надо?

Некоторое время, привалившись спиной к чужому забору, думаю над этим, но понимаю таки, шо плюсов в этом могёт быть немножечко больше, чем минусов. Такой себе посредник между мирами, и на этом можно иметь если не деньги, то по меньшей мере какие-то полезности. Не сейчас, так немножечко или сильно в будущем.

А если нет… то ничево страшного, но и хорошево – тоже. Влететь меньше шансов, это да! Но с моей дурной авантюрностью я влетаю в неприятности на регулярной основе. Так што почему бы и не да?!

– Какие люди! – радостно склабятся гнилыми пеньками оборванцы на выходе с Живодёрки, начиная обступать кругом. Щелчок взводимого револьвера…

– … мы пойдём? – жалобно осведомляется один из несостоявшихся грабителей.

– Карманы…

– А вот принципиально, – хихикаю тихохонько, удаляясь от разутых и раздетых горе грабителей, став богаче на девятнадцать рублёв с семнадцатью копейками, четыре дрянных ножа, шикарный медный кастет, две бекеши и сюртук на ватине, ну и сапоги.

Вслед мат, но негромкий, бессильный. Понимают…

С экспроприированным богачеством, окромя денег и приглянувшевося кастета, без толики сожаления расстался в ближайшем овраге, кинув сверху в жидкую глинистую грязь, текущую понизу после прошедших дождей. И посцал сверху. Ибо!

– Со стороны Хитровки более-менее прикрылся, – доложил я Саньке, вернувшись с Живодёрки через баню.

– Про слежку рассказал?

– Не-а! Да погоди ты супиться! Незачем. Они, оказывается,подходы искали на Одессу, понял?

А тут я, такой весь интересный и кучей возможностей! Я на сотрудничество да, и они теперь не хуже цепных псов будут от меня конкурентов отгонять.

– Которых с Хитровки, – въедливо уточнил брат.

– А на более и не рассчитывал, – жму плечами, – потому как полковница, и тем паче те кто повыше, это уже не их уровень!

– Всё-таки на живца?

– Агась… и не вздыхай!

Тридцать первая глава

— Казаки России! — слегка грассируя, объявляет импозантный конферансье, зрители бешено аплодируют, не дожидаясь открытия занавеса, и…

… ловлю себя на том, что отбиваю ритм ладонями по подлокотникам, немигаюче подавшись вперёд. Лезгинка! Ноги подрагивают, готовые пуститься в пляс, грудь распирает восторг и чистейшая, незамутнённая белая зависть.

Я понимаю! Труд, даже и не титанический, а вовсе уж космических, вселенских масштабов. И талант. Каждый!

Северин, иссиня-чёрный ганец и мой хороший друг, скалит кипенно-белые зубы, лупя себя ладонями по коленкам. Переглядываемся…

— Спасибо-спасибо-спасибо! – пулёмётно выпаливает он благодарность за билеты, и снова взгляд на сцену. Да… это не телевизор, это вживую. Драйв! Энергетика бешеная, не каждый рок-концерт такую даёт, сильно не каждый.

Вышли, и как шальные, так распирает.

– А?! Казаки! — выпучив глаза, орёт какой-то британец с явственным шотландским акцентом, — Мать их…

Восторженный, самый комплиментарный английский мат. Кто говорит, что английский мат уступает русскому, врут! Нагло врут. Ну или попросту недознайки, нахватавшиеся английского по верхам. Ах, какие обороты… заслушаешься!

– Егор, — Северин вцепляется в мою футболку, – я хочу это танцевать!

– Ага!

Наверное, у меня такие же бешеные глаза. Ну так мы и подружились на улице, в танце.

Потом уже оказалось, что он студент-медик, вгрызающийся в знания с упорством бешенного бобра, а танцы – единственная отдушина. Собственно, как и у меня. Бывает же…

Несколько дней спустя улицы Парижа увидели лезгинку. И если моя, с элементами брейк-данса, никого особо не удивила, то Северин…

Лезгинка с элементами национальных танцев Чёрного Континента, да от самого что ни на есть коренного африканца, это да! Сильно. Зрителей – валом! И все с телефонами. Снимают!

Проснулся, и некоторое время лежал без сна, пытаясь встроить кирпичик воспоминаний в долговременную память, а не так, штобы соломой на огне пыхнуло. Пф! И только зола на ветру.

Сходил в клозет, сбросил давление жидкости в баках, и зевая сонно, назад, прошаркивая тапочками по паркетному полу, распугивая тараканов. Заснул быстро, надеясь на продолжение, но снилось всякое глупое, невпопадное.

Бородатые казаки красиво и бестолково полосовали воздух шашками под «Ойся[49]», переминаясь сапогами на трещиноватом асфальте. Иногда выходило ловко, но чаще — стыдно.

Потом они обнялись, обросли внезапно пейсами, и начали водить хоровод под смутно знакомые слова «Хава нагилы»…

***

– Ещё раз, – настойчиво повторил Санька, не отставая от меня.

Закатив глаза, ещё раз вслух повторяю маршрут, вплоть до самых распоследних мелочей, которых на самом деле и нет. Всё важно!

Раздражает немножечко, но не сержусь ни капельки, и не срываюсь на брате. Если бы ему так пришлось побегать, я б и не так нервничал! Оно завсегда выходит, што за близких страшнее стократно, чем за себя.

— Может, я… -- начал было он нерешительно, – всё же останусь? А? Подстрахую…

– Са-ань, – снова закатываю глаза, – ну говорено-обговорено! Маршрут до последнево закоулочка выверен, роль я свою выучил, страховать меня будут люди Котяры. Иди! У тебя своя роль, и нужно показать, што знать не знаешь, ведать не ведаешь… понял? Меня одного подстраховать ещё могут, а если начнём все трое с подозрительными ужимками по городу шастать, так и никово не уберечь!

Вздыхая на всю квартиру, и одеваясь медленно-медленно… а ну как передумаю и возверну взад?! Санька ушёл-таки в Училище, оглядываясь через каждый шаг. Сплёвываю досадливо, глядя в окошко на унылую фигуру, шоркающую против ветра… ну што ты будешь делать, а? Всё ведь правильно делаю, а чувствую себя виноватым!

Чуть погодя ушла и Мария Ивановна, по каким-то своим благотворительным делам, зато с лавок вернулась Татьяна, словоохотливая и пышущая свежими, вкусными сплетнями. Вывалив их на меня за неимением других свободных ушей, она несколько успокоилась, принявшись хлопотать по хозяйству.

Я же, поминутно поглядывая на ходики, маюсь с раскрытой на коленях книгой. Время, как назло, застыло болотом, секунды тянутся совершенно смоляно, медленно-медленно…

Плюнув на всё, достал аккордеон, и начал отыгрывать всяческие отрывки. Получается! С недавних пор получается, значица.

В Одессе мине не раз высказывали за мученье кошек, прося прекратить. Настойчиво! Только перед самым отъездом такое наметилось… не мучительское для ушей. Даже и одобрили как-то, опосля пейсаховки и танцулек с неё.

А вот в Москве будто через несколько ступеней разом пересигнул. Суть ухватил, значица. Пальцы-то у меня ловкие, да аккордеон не гитара, здесь многое иначе. Одни только меха туды-сюды тягать, да пальцами разом по клавишам бегать, это уже совсем непросто. А есть ведь и другие нюансы, так-то!

Вон, Татьяна даже и заслушалась, пыль перестала протирать. А ну-ка… подмигнув ей, я вжарил плясовую, подтаптывая ногой в домашней туфле, подбитой войлоком.

Плечико-то задёргалась, ножка затопала, а потом как пошла лебёдушкой! Чуть не двадцать минут так, и горнишная вся раскраснелась, запыхалась.

А я, вредный такой, вальс! Татьяна страсть как млеет по музыке этой. Повздыхала с прикрытыми глазами, да и закружилась. Руки будто кавалера невидимого обнимают, глаза прикрыты… вся в танце! Растворилась.

– Охти мне, грешной, – выдохнула она, когда я прекратил, – в грех вогнал!

Счастливая! Раскраснелась, улыбка лёгкая на губах, мысли романтические, нездешние. О женихах грезит, кавалеров перебирает.

А мне и собираться пора! Оделся по-простому, да и выскочил. Морду лица в воротник, да как те крыски с Живодёрки – шнырь!

Такая себе мимикрия, уместная и полезная в трущобах, а здесь чуть не сигнал – вот типус подозрительный! И дворами, дворами. Петляю, назад оглядываюсь.

Для такого же трущобника и сойдёт вполне, а опытного филера только раззадорит. Есть! Заприметил-таки! Я ж во все эти глупости, умностей пару засунул, вот и сработали. Идёт, голубчик. Ведёт.

Я через Салтыковский[50] переулок, да через Голофтеевские доходные дома. Шнырь! Там, озираясь, часы вытащил, и жду, жду… А потом р-раз! И значков парочку мелком. Руны. Пусть гадают!

Кружанул через Петровку, да до Кузнецково моста воротился. Главная торговая улица Москвы, не шали!

Я в такой одёжке, что ворот чуть поправил, спину выпрямил, походку сменил... Вот уже не крыска трущобная, а то ли обыватель из небогатых, заскочивший на поглазеть, то ли слуга из приличново дома, посланный сюда по какой-то надобности.

Совсем уж упрощаться потому как не след, филеры тоже не дураки. Если уж хватило мне ума на прогимназию, то уж на такую игру, самую што ни на есть примитивную, и подавно.

Фланирую с самым деловыми видом. Это значица так, што если не присматриваясь ко мне, то вроде как спешу куда-то, а если присмотреться чутка, так бездельник! А вид деловой, это штоб прочь не погнали.

И в лица! Всматриваюсь будто, напряжённо этак. В лица, да в одежду, да нервенность изображаю. Хотя чево уж! И не надо изображать особо, оно само идёт.

– Простите за беспокойство, сударь, – зашагиваю навстречу неспешно прогуливающему господину, по виду из адвокатов, – вы не подскажите…

Господин хмыкает, но вот правильно я выбрал, к кому подойти – останавливается. Объясняет.

А потом прочь, да походка летящая, будто мешок с мукой с плеч сбросил. Вроде как дело сделал. И гадай!

Отошёл мал-мала, и просто – походка, неспешная уже. Гуляю, значица! Туды-сюды по Тверской. Здесь остановился, да с пироженщиком поговорил о том о сём, там с продавцом сбитня.

Отдых вроде как себе даю, после нервенного… чево-то там. Но общаюсь! Сбитенщики, мороженщики-пироженщики, разносчики и приказчики мимохожие. Уж не знаю, што филер подумает, а тем паче, его командиры. Или атаман? Хозяйка? Видно будет… А я так, усложнил малость задачу, из чистой вредности.

Сейчас вроде как выгуливаю филера. Или филеров, не знаю точно. Пусть Федькины молодцы срисуют физии ихние.

В обрат? Шалишь! Ты попробуй ещё, догадайся, што детвора слежкой заниматься может. Да именно филерской притом, а не просто богатого раззяву высматривать, на предмет позаимствовать чего из карманов.

Санька к обеду пришёл, и с порога, не раздеваясь:

– Ну как?!

– Каком кверху, – змеюкой шиплю в ответ, глазами зыркаю. Татьяна сразу – ушки на макушке, глаза горят, в глазах азарт сплетницкий и любопытство досмертное!

Замолк брат, но тут ево так распирать от любопытства стало, што чуть не в дирижабель раздуло.

Глаза вверх… што-то много я их сегодня закатываю! И вижу, до обеда, ну вот ей-ей, не доживёт!

– Ладно, – и башкой этак удручённо мотаю, – руки мой, да пока на стол накрывают, расскажу вкратце.

– Вж-жух! – и чуть не пробуксовкой в ванную комнату Чиж рванул!

… – и всё!? – а сам такой потерянный-растерянный, што даже и жалко.

– А што ты хотел?! Приключений со стрельбой, фехтовальных драк на перилах моста над холодными водами реки, да рукопашных схваток с науськанным цыганским медведем?!

И гляжу, ну как на малово, едва не титешново. Он почему-то больше так понимает, чем когда словами.

– Ну… – и только уши красным заполыхали.

– Эх, Саня… – и волосы ему ерошу, – первый день только Большой Игры, а сколько их будет, Бог весть! И каким сикосем на какой накось она пойдёт, я предсказать не берусь. Пошли за стол.

За обедом Надя рассказывала о своём девичье-гимназическом. Такое всё… кто как из девочек поздоровался, духи классной дамы…

– … капелька, самая капелька! Но такая нотка жасминовая, прелесть просто!

… и прочие несомненные важности.

– А вы чем занимаетесь? – улучив момент, Мария Ивановна «воспитательно» прервала монолог дочки, на што запнулась было, но чуточку виновато склонила голову. Так-то всё знает, но – срывается. Потому как баба!

– Ничево особенного, – отвечаю нарочито вяло, – небольшое детективное расследование.

Санька сразу глаза большие сделал.

– Что-то не так? – уловила Наденька.

– Да всё нормально, – отвечаю за брата, – Татьяна, будь добра, ещё кусочек пирога… Благодарю.

– Всё нормально, – повторяюсь я, – Александр перечитал сыщицких романов.

– А, эти… – Надя чуть нахмурила лоб, вспоминая, – где на одной странице больше картинок с револьверами и кинжалами, чем текста?

– Именно. Фантазия немножечко вразнос пошла.

Младшая Гиляровская не смогла сдержать смеха, глядя на Саньку, надувшевося как мышь на крупу.

Старшая только взгляд этакий кинула на меня… и молчок, только што вздох, еле-еле слышимый. Говорено-обговорено!

… а всё равно – неловко.

Тридцать вторая глава

Большая гостиная Гиляровских, служащая заодно и столовой, потихонечку наполняется гостями.

— Тошка, чертяка! — радуется Владимир Алексеевич, облапив Чехова, и закружив его по комнате, прямо так — в пальто и галошах, – Пришёл-таки!

Морда лица довольнющая, усы растопырились залихватски, ну как тут не заулыбаться в ответ? Вот и Антон Палыч хохочет.

– Поставь на место, чортушко!

Дядя Гиляй его назад отнёс, ну вот как подушку, ей-ей! До чево же здоров опекун, просто слов нет! Не подайся он в журналистику, был бы именитый цирковой борец.

— Рад, очень рад, — поднялся со стула Посников навстречу зашедшему в гостиную Чехову, улыбается в седые усы. Искренне. Слыхал, у вас…

Татьяна сияет полуденным солнышком, радуясь гостям как бы не больше гостеприимных Гиляровских. Вращаясь в таких эмпиреях, пусть даже всего лишь горнишной, она чувствует нешуточную причастность… к чему-то там.

Такие вот именитые да уважаемые хозяйские гости повышают и негласный, но вполне себе явственный, рейтинг домашней прислуги. Сама возможность сказать в разговоре, што давеча сам Плевако хвалил её расстегаи, это даже не ого, а ого-го! Для тех, кто понимает.

– Исаак Ильич! — брат вылетел открывать дверь, в которую ещё даже и не постучали. И нараспашку! Улыбка такая, што морда лица чуть не пополам треснула. Счастье!

– Эко диво! – восхитился опекун, шагая навстречу Левитану, – Никак через дверь почуял? Слыхал я, што собаки хозяев этак учуять могут, но штоб люди?

Художник с палкой, опирается тяжко, лицо в испарине. Помощь Татьяны принимается с большой благодарностью, ему даже и пальто самому снять тяжко. Даже и глядеть на такое – жало шмелиное в самое сердце! Но улыбается. Грустно так, самую чуточку, и светло.

Взгляд на Саньку, и ещё просветлел. А тот будто щеня — прыгает вокруг, и только што хвостиком не виляет, за неимением оного. Чуть-чуть ещё, и лужа на паркете будет, от счастья неизбывного.

Муромцев, Станиславский, Немирович-Данченко… Объятия, пожимания рук, гул голосов давно знакомых и приятельствующих людей. Общение без особой светскости, даже и толикой некоторого панибратства.

За стол рассаживаются без чинов, и мы, дети, вместе с ними. Неловко, страсть!

В нашем возрасте если и празднуют со взрослыми, то за отдельным столом. Этикет!

А тут… неловко, страсть. Но и иначе никак, потому как хоть мы и дети по возрасту, но я – репортёр, печатаюсь уже, притом в серьёзных изданиях.

Пусть не по паспорту, но по жизни – взрослый. И им неловко, на меня глядючи, водку под селёдку в себя заливать, и мне на это глазеть. А иначе — никак!

Наденька писательница признанная, в Европах печатается. Британия, САСШ, Германия, с французами переговоры. Счётец в банке с пятью ноликами, опять же. Не бесприданница! Сама притом. Своим умом, своим талантом.

Ребёнок? Да! Но ведь зарабатывает! Признанный писатель! Казус? Снова да. Сидит, щеками полыхает, но молодец, держится. Будет потом разговоров в гимназии!

Санька. Сперва «Хвост Трубой», а с недавних пор и другие книги иллюстрирует. Как-то легко его рисунки ложатся в книжный да газетный формат, да и читатели его любят. И художник, да…

Маразли, оказывается, и в Москве очень даже знают. Уважают. И если такой человек… надо приглядеться.

Пригляделись: любимый ученик Левитана, другие мастера из Училища благоволят. Не мастер ещё, сильно не мастер, но безусловно -- будет. Никто не сомневается.

И немножечко – уже. Сам Маразли!

… – солянки попробуй, Антоша, – угощает Чехова хозяйка дома совершенно по-свойски, – Татьяна расстаралась, специально под твои вкусы.

– Н-да? Пожалуй… – горнишная с видом именинницы налила ему, притом половник держала с такой превеликой важностью, што никак не меньше, чем маршальский жезл! – и правда, очень вкусно.

Татьяна сияет и оглядывается, все ли видали её триумф? Антон Палыч у неё в любимцах, отношение самое трепетное.

– … под селёдочку, – Владимир Алексеевич сооружает какой-то хитроумный крохотный бутербродик для раскрасневшевося Посникова, – и… ам!

Доктор права и одни из редакторов «Русских Ведомостей» в одном лице, с наслаждением закусывает засунутым в рот бутербродиком.

– Твоя правда, – закатив глаза от наслаждения, соглашается он с Гиляровским, едва прожевав, – после калганной – чудо, как хорошо! Симфония вкусов истинная!

– … непременно, непременно зайди! – хором убеждают Чехова Станиславский с Немировичем-Данченко, – приложи руку на пульс пьесы! И Оленька[51] будет…

Антон Палыч в некотором сомнении, но наконец соглашается, поведя носом при упоминании неведомой мне Оленьки. Выпили за успех «Чайки», стали обсуждать што вовсе уж профессиональное, театральное.

Частят рюмашками мужчины, но этак символически, чуть не на самом донышке толстостенных стопочек. Выпили. И закусили со смаком! Не пянства ради, а сугубо для аппетиту.

Раскраснелись скоро, чуть свободней держатся, но без пьяной развязности. Знают меру! Да и как не знать, когда люди взрослые, да с такой закуской?!

– … и такой-то загорелый приехал, – рассказывает Мария Ивановна Юлии Алексеевне и Степаниде Фёдоровне, – что и не узнала-то сразу! Бурлак-бурлаком, волосы выгорели, а похудел как…

Прислушиваюсь… о похождениях супруга рассказывает. Ну это да! Приключенисто живёт опекун. Не на один том совершенно майнридовских приключений наберётся, притом даже и без врак!

Начиная от скитаний в детском ещё возрасте, заканчивая двумя войнами и неприятностями с полицией, да ничуть не разовыми. А трущобы? Приключения с контрабандистами? Работа на фабриках? Столько томов написать можно, что хар-рошую такую полку займёт!

У меня столько… Задумываюсь, и прихожу к выводу, што не всё ещё потеряно!

Сидеть за столом часами умею, но не люблю. Довольно быстро поев, выдержал несколько раундов светских бесед и расспросов, да и отсел из-за стола.

Гитару в руки, да и наигрываю себе тихохонько романсы – для фона, под настроение.

– А не спеть ли нам песню? – Предложил баском раскрасневшийся Владимир Алексеевич.

– О любви? – вырвалось у меня, на што Мария Ивановна кивнула благосклонно. А што? Наелись, напились, теперича можно и для души чего-ничево!

… – дорогой длинною, да ночью лунною, – самозабвенно выводили гости, – да с песней той, что в даль летит, звеня. Да со старинною, да с семиструнною, что по ночам так мучила меня!

– … ух ты! – Мария Ивановна, раскрасневшаяся и довольная, обмахивается краем шали.

« – В этом времени петь любят» – выдаёт подсознание, с чем я и соглашаюсь. И умеют!

Певцы подустали, тем паче петь с набитыми животами не так-то просто. Но распирает! Хочется, штоб душа развернулась и свернулась!

Переглядываюсь с Санькой, и он сходил за скрипкой. Неплохо уже умеет, да и стесняться почти перестал.

– Не для меня… – трогаю я струны, и брат начинает тихохонько водить смычком по струнам, – придёт весна, не для меня Буг разойдётся, и сердце радостно забьётся в восторге чувств не для меня!

– Вот же дал Бог голос, – читаю невзначай по губам Посникова, но быстро растворяюсь в игре и пении.

А потом… да и куда без них?! Еврейские мои песни, разошедшиеся широко не только по Одессе, но и неожиданно – по Москве. Низкий жанр? Да! А поют все. И фыркают.

– … оц-тоц, первертоц, – задорно выводили гости, а разошедшийся Исаак Ильич даже и пристукивал тростью в такт, – бабушка здорова!

– Оц-тоц… – Станиславский не выдержал и встал, пытаясь вслед за мной повторять танец. Ничегошеньки не получается, но веселья!

– Оц-тоц…

Потом Надя читала новые, ещё не пошедшие в тираж, рассказы о сэре Хвост Трубой, и ево похождениях. Хохот! В лицах читает, выразительно. Талант чтеца у неё мощный, нешуточный – если уж даже сам Станиславский признаёт, безо всяково снисхождения к возрасту и родне.

У Антон Палыча слёзы на глазах от смеха, Исаак Ильич улыбается мечтательно, слушая о похождениях мохнатово рыцаря. Кажется, будто он сам стал хвостатым сэром, следуя по кошачьим королевствам и феодам, расположившимся в старинных московских переулках и двориках.

Татьяна потихонечку разбирает стол, а Санька пристроился с мольбертом делать эскизы. Жадно рисует, торопливо. Взахлёб!

Общая композиция… листок отправляется в папку. Головы гостей… Татьяна с посудой, начертанная вовсе уж схематично. Образы! Потом уже основательно будет рисовать.

Левитан заинтересовался, и вот уже голова к голове обсуждают што-то. Исаак Ильич забывает в такие минуты даже о больном сердце, которое последние месяцы напоминает о себе почти беспрерывно.

Лицо светлое, глаза сияют… нимб?! Трясу головой… ан нет, показалось, Татьяна пронесла самовар, и от его начищенного бока отразился лучик света за головой художника. Но до чево же символично!

Надя тем временем закончила читать, и разговоры скакнули на шалости, да о домашних любимцах. Я же никак не могу отделать от мысли, будто што-то забыл… Левитан чуть повернулся, улыбаясь… ну точно!

Забрав бесцеремонно несколько листков и карандаш, начинаю по памяти набрасывать эскиз тово, привидевшегося. Пусть я и ни разу не художник, но мал-мала умею, и говорят – интересно и самобытно. Да и Училище снова посещать начал, вольнослушателем. Так што…

Юлия Алексеевна встала чуть сзади, наблюдает. Повернулся к ней на мгновение, да улыбнулся. Она в ответ, но так как-то… грустно, што ли…

– Исаака Ильича желаешь нарисовать? – в голосе-то сколько почтения к художнику!

– Агась! Кхм… то есть да! – и замысел свой объясняю, да про нимб, – … понятно, што почудилось, но до чево же символично!

– А я вот я не уверена… – тихо ответила она, – переведя взгляд на художника.

Может, и не сам нарисую… не знаю! Саньке потом покажу да обскажу, небось интересно будет попробовать. Да и сам… почему бы и не да?!

***

– Идёт, – вполголоса сказала Двойра Сралис, и разговоры вокруг колонки стихли, штобы тут же возобновиться с новой силой и старой темой.

И главное, к концу очереди встаёт всегда, а морда лица такая постная и невинная, шо прямо… Уу! Лимоном бы её накормить! С уксусом!

Вот так подошла, и сразу всем всё ясно – чья и ково это заслуга, водопровод на Молдаванку. Вся такая праведница, шо и не придерёшься, хотя и ух как…

Ишь, отхватила! Пристроила дочку, и сама при дочке пристроилась.

– Как твоё драгоценное здоровьичко? – вкрадчиво поинтересовалась Фейга Бляхер.

– Ой, – Песса Израилевна махнула рукой с видом совершенно измученным, – и не говори! Мальчик доехать не успел до своей Москвы, как уже письмо написал, шо скучает за нас, и особенно за Фирочку. На два десятка листов, да фотографий на столько же! Я не говорила ещё? Он же фотоаппарат купил!

– Говорила, – отчётливо скрежетнув зубами, Фейга растянула губы в сладкой улыбке, – много раз говорила!

– Да? Мине Егорка тоже говорил за память! Так и сказал – тётя Песя, я хотю, шоб Фирочка была щаслива и здорова, а куда она без своей любимой мамеле? Вот вам адрес врача, с которым я договорился – пообещайте, шо будете ходить и следить за своим драгоценным здоровьем за мои деньги! И канешно, бриллиантовым бесценным Фирочкиным!

– Ой, – Песса Израилевна всплеснула руками, – доча договорилась через синагогу за пошить в пользу бедных! У неё же теперь машинка и умение! Лебензон, который кузен нашево благородного революционэра Яши, будет за ткань, а Фирочка за работу. Тибе ничево не надо пошить?

– Спасибо, нет, – оскалу Фейги позавидовала бы и гиена, если бы ей было ведомо такое чувство, как зависть.

– Уверена? – Песса Израилевна окинула её взором кроткой голубицы, – А выглядишь как да! Ну как знаешь!

Бляхер оттащили другие женщины, пропуская осознающую свою святость Пессу к колонке безо всякой очереди, потому как… Ну ясно же! Ещё пара минуточек здесь, и у людей от острой зависти начнёт выходить песок из почек в товарных количествах!

Вердикт баб в отношении Пессы единодушен. Стерва! С такой дружить надо.

Тридцать третья глава

— Уверен?!

— Вот те крест! — божиться Котяра, вбивая щепоть в тело, – Ниточки – к ней, и всё — к ней, но вот…

Он мотает головой так, што мало не до отрыва.

… — не верю!

– Не глупая она, — с жаром продолжает мой уголовный дружок, – но и не умная ни разу! Образованная, это сколько угодно! Со связями? Да! Но никак не стоумовая! Хитрая она, понимаешь? Как… да как служанка в приличном дому, навроде тово. Все расклады разумеет со своево шестка, и свои интересы блюдёт, но никак не…

Котяра замолк, подбирая слова и прищёлкивая машинально холёными шулерскими пальцами.

– Хитрая, – ещё раз повторил он, – но и всё! Ну, властная ещё. Говорят, мужа под каблуком держала.

— На это ума не нужно, скорее характер.

– Характера у неё на трёх иванов! – соглашаючись, мотнул головой Кот, — Поговаривают, што такая себе Салтычиха, и чуть ли не сама с плёточкой любит.

-- Н-да… – у меня ажно мороз по коже волной, от пяток до самого затылка – так, што мякушка чуть не заморозилась.

– Люди знают… – Котяра сызнова пожал плечами, – но не так, штобы до суда аргументы с фактами довести. Если кто к ней и попадал, то либо всё…

Красноречивый взгляд на канализацию.

… – либо запуганы до усрачки.

– Полиция? – у Саньки вылезает недоверие, на што мы оба два с Мишкой хмыкаем одновременно, глядя на нево, как на несмышлёныша.

Чиж ухами и заполыхал – вспомнил, значица, за мои приключения с околоточным, да Мишкиного отца, которого в полиции просто под настроение, ногами. Насмерть.

– Да я што, – забормотал он, – нешто не понимаю? Просто оно вроде так, а вроде – слуга царю и в мундире с медалями… бравые…

Он закраснел ещё больше, и замолк окончательно.

– Так говоришь, – сбил я неловкое молчание, – все ниточки к ней, но слишком уж нарочито?

– Угум, – Котяра, отвернувшись от ветра, закурил, достав из щегольского серебряного портсигара тонкую пахитоску[52], – слишком. Будто повыше кто благоволит ей в этом деле, но тайком. Даже и для неё тайком. Благоволит, и ей же прикрывается, как щитом.

– Н-да?

– Говорю же, – досадливо скривился Кот, – не слишком умная.

– Да я не в упрёк!

– Понимаю, што не в упрёк, – уже спокойней кивнул он, выдохнув струйку ароматного табашного дыма, развеянного злым осенним ветром, вьющимся над промозглой Хитровкой, – сам на себя просто досадую, што накопать сумел всево ничево.

– Ничево? – сажусь на корты, – Да нет, Котяра, ты с Федькиными молодцами очень даже и много накопали. Так получается, што Салтычиху эту полицейскую прикрывать только в полиции и могут, а это, я те скажу, расклады сильно сужает.

– Не факт, – упрямо мотнул головой Котяра, – я те могу с десяток историй рассказать, как через полицию набольшие люди свои вопросы решают. Кто там на ково и как надавил, это такой себе ребус получается, што я решать не возьмусь! Никак. Пороха-то хватит, а вот связей и знаний – нет.

– Владимиру Алексеичу нужно говорить, – веско обронил Мишка, брезгливо отгоняя ладонью брошенный ветром табашный дымок.

– Дело портняжка говорит, – согласился уголовник, делая глубокую затяжку напоследок, и растирая окурок подошвой щегольского сапога.

– Надо, – соглашаюсь с ним, а в голове почему-то мелькает ерундистика из сыщицких книжечек, любимых Санькой. Штоб на живца в моём лице, да похищение в тайное злодейское логово. В замок? Да, впрочем, и поместье какое сойдёт, а можно и катакомбы с пещерами, тоже волнительно и интересно выходит.

Я на цепях, весь избитый и в крови, но ничево злодеям не сказал. Тайны не выдал. Какой? А не важно… И в харю похитительскую-палаческую, мерзкую – тьфу! Гордо этак, хотя и ослабленный весь от мучений.

Верные друзья штурмуют логово, с револьверами, и непременно – с обнажёнными саблями. Или шпагами, тоже ничево. И непременно – в камзолах на босу грудь, и штоб бинты оттудова, неопасно окровавленные.

Потом кто-то… Санька? Мишка? Или всё-таки опекун? Произносят речь о злодейской сущности похитителя, устраивая затем поединок перед закованным мной.

Да! И непременно с подлостью со стороны злодея! Шпага там отравленная, или рычаг, опрокидывающий пол…

Мотаю башкой, штобы вытрясти чушь, потом для верности стучу по ушам, штобы вывалить остатошные остатки. Бре-ед… но сюжетистый, это да! Запомнить надо, даже и записать. Может, кому и пригодиться. Это же ого-го! На все времена.

– Вот, – Котяра достал из-за пазухи тетрадь, – набросал свои мысли и расклады, как вижу. Но сразу обскажи Владимиру Алексеичу, што ручаться не могу! Я хоть и не последняя карта в Хитровской колоде, но даже и на вальта пока не тяну. Мог што-то просто не увидеть, а мог и понять неправильно. Бывайте!

Махнув рукой, он вышел из проулков, растворяясь в Хитровской толпе. Был, и не было. Воротник чуть иначе, шапку сдвинул, шаг сменил, и всё – глаз не цепляется, другой совсем человек. Моргнул, и в толпе его потерял, как и не было.

– Прогуляемся? – предложил я, вставая.

– А филеры? – засомневался Пономарёнок, застёгивая верхнюю пуговицу самошитого пальто, спасаясь от порывистово ветра.

– Пф! Не здесь! Не сунутся.

– Думаешь? Сам же слышал Федькин доклад – профессионалы как есть! Высокой пробы.

– Хоть бриллиантовой! На улице вести, иль даже в притон какой попасть – одно. А так вот, когда тыщщи глаз, дураков нет! Даже если и не опознают раз-другой, то на третий уже примелькается как подозрительный тип. Дураков нет!

– Выходит так, што Хитровка для тебя чуть не самое безопасное место? – вздыбил брови на самый лоб Мишка.

– Ха… выходит, – вынужденно согласился я с ним, и настроение немножечко так, но вниз. Как-то оно не то…

Прошатались через всю Хитровку много раз – спиралями и сикось накось, справа налево, и слева направо. Отчасти как прогулка, потому как с Мишкой мы давненько вот этак не выгуливались, а отчасти как примелькаться.

Мне своей рожей поторговать, штоб помнили и не забывали, да братов примелькать. Многово не жду, но глядишь, так ночной порой если и подойдут, так только проводить, а не совсем даже наоборот. А может, когда и всерьёз што. Кто знает, как жизнь повернётся?

С Мишкой распрощались на Хитровке, хотя и оченно хотелось дойти, пофорсить. Небось помнят! Не столько даже перед дружками-приятелями, сколько перед Дмитрий Палычем да особливо – супружницей евонной. Мёд и мёд!

Я хоть и не злопамятный… хотя вру! Самое оно! И злой вполне, и память хорошая. На всякое.

Владимир Алексеевич вернулся поздно, в самом благодушном настроении, пахнущий распаренным дубовым веником и свежим пивом.

– Договорился по твоему делу, – усаживаясь за стол, объявил он, – как ты и хотел – генеральный патент будет через Швейцарию.

За ужином опекун увлекательно пересказывал перипетии патентново дела, оказавшевося ни разу не простым.

– Ну-с… – дядя Гиляй выдохнул шумно и поставил пустую чашку, вытерев испарину на лице, – что там у вас интересного, молодые люди.

У меня сам собой вылез виноватый вздох.

– Ага… – озадачился опекун, – даже так? Пошли-ка в комнату.

– Ну, – затворив за собой дверь, велел он негромко, – рассказывай.

– Есть такая дама, – начал я, – Голядева Анна Ивановна.

– Та-ак… – Владимир Алексеевич поменялся лицом, и оседлал стул, подавшись вперёд, – по МВД?

– Она.

– Та-ак… продолжай.

Начал с Бутовских своих приключений.

– … ветролёты? – брови подняты изумлённо, – Ты?!

– Ну…

– Пошто не говорил? – от волнения он сбивается на простонародный говор.

– Ну… так. А зачем? Патент на это всё равно не возьмёшь уже, а бередить…

– Угу, – опекун кивает понятливо, и вновь обращается в слух.

– … околотошный?! Та-ак… – лоб нахмурен, лицо самое злое, – а не тот ли это… А, да тебе-то откуда… Ну, собаке собачья смерть! Доигрался поц на скрипке.

Описание сиропитательного приюта окаменило его. Такая себе статуя командора, только што глаза булавошно суживались на особо интересных местах.

– Таких подробностей ты мне не говорил, – глуховато сказал дядя Гиляй, – Да не виноваться! Нешто я не понимаю, што бывают воспоминания, которые лучше не бередить? У самого… нда...

– … в Одессе столкнулся со слежкой, Санька ненароком заметил, – киваю на брата.

Владимир Алексеевич расспрашивает пристрастно, не повышая голоса. И так это, грамотно очень. С одной стороны, минутку спустя с другой. Вроде и иное совсем спрашивает, а так выходит, што заново и заново, и снова заново.

Такие подробности в памяти всплывают, што сто раз уже позабыл, казалось бы, ан нет! Всё как на полочках разложено, подходи и бери.

– … говоришь, покалечил?

– Ага! Дуриком! Так-то дядька здоровый, жилистый, и сразу видно – злой на драку, умелый. На ножах бы ево распанахал…

Дядя Гиляй двигает челюстью, и я понимаю, што брякнул, но продолжаю.

– … а так без шансов.

– На ножах?

– Ну… учили. И так… не всерьёз, но корябал пару раз шибко наглых, – я окончательно сдуваюсь.

– Н-да… – такое себе движение шеей, и видно, хочется ему сказать, и сказать есть што, но сдерживается.

– Дуриком, – повторяю, и взяв листок с карандашом, начинаю рисовать. Проходы, да как ящики стояли… Отходит понемножечку от каменения, отжил! Снова человек, а не статуй.

– Дела, – подытожил дядя Гиляй в конце разговора, – не плохи, а очень плохи. По какому тонкому льду вы прошли, даже наверное и не понимаете. Как там его? Котяра? Уехать ему нужно, да не близко. Одесса? Сойдёт!

– Даже так? – озадачился я.

– Даже, – жёстко усмехнулся опекун, – сама Голядева – тля! А вот за ней…

– Кто-то конкретный?

– Конкретный? – он потёр подбородок, – Даже и не знаю, а и знал бы…

– С завтрашнего дня дома сидишь, – ткнулся в меня палец, – и без меня ни шагу! Понял?

Глаза без обычной дурашливости, очень серьёзные, так што я закивал быстро-быстро.

– Пойми, – сказал дядя Гиляй уже мягше, – она опасна. Возможности по линии МВД, да в сочетании с садистскими наклонностями и некоторыми…

– Особенностями психики?

– Особенностями, – усмехнулся он, – Там такие… ты понял?

– Совсем? – от волнения у меня вырвался писк.

– В… – опекун задумался, – Училище можно, туда и обратно на извозчике, с Пахомом я договорюсь. Оба на извозчике, ясно? Ну и пожалуй, в Гимнастическое общество, но только со мной.

Письмецо Коту дядя Гиляй обещался передать через свои каналы, а сам я штоб ни-ни!

И раз уж дело такое, то письмецо Котяре, насчет бежать. Денег… чуть поколебавшись, вкладываю в конверт две сотни. Есть там, нету… спокойней. Из-за меня человек пострадал.

Да! Спохватываюсь за Федьку. Письмецо… всех денег только сотня осталась. Ну да ладно, хоть так.

Рекомендательные письма Коту. Семэну Васильевичу, близнюкам и всем-всем-всем. Друг и надёжный человек, прошу приютить и пристроить в дело.

Тёте Песе квартирант… Сердце колет ревностью, и решительно рву листок на части. Нечево! Подальше, подальше… к Бернштейну, точно! Два шулера начинающих, да заодно Котяра хорошим манерам подучится.

Тридцать четвёртая глава

Тихохонький стук в дверь…

— Да-да! — вскинулся я, отрываясь от рисования.

Неслышимой тенью в комнату проскользнула Татьяна, в ореоле вкусных кухонных запахов — которые, как по мне, лучше любых духов, пусть даже и французских.

– Владимир Алексеевич вернулся, – доложила она, округляя театрально глаза, — грозён!

Не задерживаясь у нас, горнишная мышкой убежала на кухню, где и спряталась среди кастрюль и сковородок. Она при деле, и потому не замай!

Знаем уже, што в такие минуты к нему лучше не лезть, сам про то не раз говорил. Жалеть потом будет, сопеть виновато, но то потом. А сперва… ух! Гроза, гром с молоньями, ураган эмоций, шквал негодования и мало не землетрясение с тектоническими сдвигами.

В приоткрытую дверь вижу, што опекун по извечной своей привычке расхаживает по гостиной в домашних туфлях, упрямо набычив лобастую голову, ероша изредка густые волосы. Остановившись у буфета, вытащил графинчик с наливкой, и набулькал себе, да не малую стопочку, а чуть не полстакашка.

Ого! Переглядываемся с Санькой, а дядя Гиляй тем временем достал трубку, што вовсе уж редкость. Так-то он курит, но нечасто, и всё больше папиросы. Трубка, это когда надо всерьёз подумать, сильно всерьёз. Так у нево почему-то устроено.

Наденька высунулась было из спальни, но под свирепым взглядом отца резво засунулась обратно. Ого! Папина дочка этак? Беда…

Две трубки спустя Владимир Алексеевич сел наконец в своё любимое кресло и махнул нам рукой.

— Всё очень… он подёргал за ус, – грустно. Анна Ивановна сама по себе фигура не слишком крупная, а вот за ней…

— Общественность, – начал было Санька пафосно, надуваясь жабой.

– Э, брат, – опекун меланхолично погрозил ему пальцем, – шалишь! Не тот случай. Што мы можем фактически предъявить Голядевой? Выкладки хитровских уголовников да собственные домыслы. Для общественности, а тем паче для суда, наши выкладки со слежкой — обстоятельство отягчающее. Так-то, чижики!

– Почтенная вдова… – он надолго замолк, сызнова набивая трубку, — и представители уголовной среды, преследующие её из мести за былые заслуги мужа. Так-то!

-- А факты собрать? – достав платок, я промокнул разом вспотевшее лицо.

– А полиция? – парировал он, выдыхая дым, – За Голядевой или Трепов, или фигура равнозначная из верхушки МВД. Если не сам…

Оборвав себя, дабы не произносить имя Великого Князя всуе, Владимир Алексеевич перескочил запретную тему.

– Н-да… вышли таки на след, кто б мог подумать! Умеют работать. Жаль даже, што только по политике так стараются. Их бы усердие, да на благо всего общества, а не отдельных персон…

Досадливо кхекнув, опекун подёргал ус, а я тихохонько вздохнул. Кто б знал! По всему выходит, што тот портрет повешенный аукается, раз уж МВД на меня так ополчилось.

Пришлось-таки рассказать о том случае Владимиру Алексеевичу, потому што ну как иначе?! Пусть и до него в неприятности… вступил, но теперича-то, после опекунства и всево таково, таиться вовсе уж грех! С закрытыми глазами действовать, это ведь хуже не придумаешь.

– Принцип, – он мрачно затянулся, – крайне прост. Голядева и её люди вьются вокруг тебя. Объяснение, в случае разбирательства с общественностью или судом, самое простое – у вас был конфликт, и теперь она боится влиятельного в уголовной среде человека.

– Пф…

– Формально не подкопаешься, – мотнул головой Владимир Алексеевич, – некоей толики известности и влияния у тебя достаточно. Приглядывают. Улыбнётся им удача, и… А вот тут гадать можно долго, от похищения до банальной слежки и сбора нехороших для тебя фактов.

– Тем паче, – задумчиво сказал он после минутной паузы, – што действия того же околотошного, да сиропитательный приют привязать к почтенной вдове будет затруднительно. Брали тебя без лишних видоков, и в сиропитательный приют ты попал фактически без имени. Если што и всплывёт, то свалят всё на покойного, Анна Ивановна перед законом и обществом чиста. И с каково это перепугу ты взъелся на почтенную вдову – объяснить, а главное – доказать, будет очень сложно.

Киваю угрюмо, седлая стул и опуская подбородок на высокую спинку.

– А полиция, – продолжаю за нево, – приглядывает со стороны, выискивая повод для вмешательства, но только если дам его я.

– Именно, – пыхнул дымом опекун, – и нагнетать обстановку таким образом можно долго, пока ты не сделаешь какую-то глупость. А ты сделаешь, и скорее рано, чем поздно.

– А на живца?

– Навроде такой, – невозмутимо подтвердил дядя Гиляй, – На какого живца?! Ты садишься играть против заведомого шулера, у которого помимо крапленых карт, дерринджер в рукаве и пара горлорезов в команде?

– Н-нет… – ох и жарко же стало морде лица! Действительно, глупость какая!

– Политика, – он остро глянул мне в глаза, – последнее, што тебе станут… хм, шить. Был бы ты постарше, то мог и бы и на каторгу отправиться, да на многие лета. А ребёнка за такое и судить как-то нелепо. Резонанс! Европейские газетчики, да и не только они, с превеликим удовольствием вцепятся в историю.

– А обида осталась, – мне ажно нехорошо стало от осознания, – да и могут тово-этово… превентивно! Если в такие малые лета успел отметиться, то лучше бы таково придавить в колыбели. Уголовщину будут выискивать, ну или выдумывать.

– Поэтому, – он встал, набулькав себе крохотную стопочку калганной, – ты уезжаешь.

– В Одессу? – сам не ожидал, но в голосе такая надежда зазвенела, што и неловко немножечко стало. Ну да… не успел приехать, а соскучился.

– В Палестину.

– Кх…

– В Палестину, – невозмутимо повторил опекун, постучав мне по спине жёсткой, как доска, ладонью, – в качестве репортёра.

– Шутите?! – я ажно вперёд подался, – До кайзера?!

– Не успеешь, – усмехнулся он моему энтузиазму, – паломническая поездка у него в самом разгаре, так што пока приедешь, Вильгельма уже и не будет. Так… вроде как по следам. Паломничество это всколыхнуло в нашем обществе большой интерес к Палестине, а русских репортёров там меньше, чем пальцев на одной руке. А места там интересные! Собирайся!

– А… э, документы?

– Уже, – усмехнулся Владимир Алексеевич, махнув рукой на кожаную папку, покоящуюся на краю стола, – паспорт, репортёрское удостоверение и прочее.

– Есть… – он ухмыльнулся нетрезво, – связи, знаешь ли.

Я проникся до самых што ни на есть глубин. Хлопотать о заграничном паспорте нужно неделями, а то и месяцами. А в моём случае, с неполной эмансипацией, и тово больше.

И пусть в документах написано, што я еду я с образовательными целями… Пусть! Хоть тушкой, хоть чучелом, а ехать надо! Не обязательно туда, а просто – отсюдова.

– Да! – спохватился он, – Ты о делах паломнических лучше даже и не пиши! Канонично и правильно всё равно не сумеешь, а когда и если споткнёшься, то тебе ныне всякое лыко в строку будет, уяснил?

– Зарисовки этнографические, – подсказал Санька, – и это… приключенистое тоже! Майнридовщина твоя в самую жилу читателям, а тут ещё и это… арабский Восток! Гаремы, верблюды, жиды палестинские. Экзотика!

Спешный сбор, и меньше чем через час мы с опекуном уже на поезде, направляющемся в Петербург. Тревожная ночь в вагоне второго класса, со сном вполглаза, и так же спешно – с вокзала, на грузовой пароход шведской компании, направляющийся с русским лесом в Грецию.

Сев на койке, я зябкими ногами нашарил пушистые меховые тапочки, не сбрасывая с плеч толстое шерстяное одеяло. Зыбкий пол норовил предательски уйти из-под ног, но крохотность каютки не дала ногам разгуляться.

Уткнувшись в холодный запотевший иллюминатор разгорячённым лбом, гляжу на свинцово-серые волны, бьющие в стальные бока парохода. Отдельные брызги долетают до самого иллюминатора, но вообще видно плохо – пусть по часам и день, но низкие нависшие тучи закрыли не только само солнце, но и кажется – заслонили весь белый свет.

Наверное, апокалипсис будет выглядеть как-то похоже – полное отсутствие солнечного света, холод и уныние, вымораживающее из потаённых глубин души всё самое хорошее. Беспросветность.

В маленькой каютке душно и одновременно холодно. Откроешь чуть-чуть иллюминатор, так выстужается моментально, и сразу сырость чуть не брызгами, засыхающая потом в тончайший солевой налёт. Закроешь, и сразу дышать нечем, только сырее стало. Такая себе зябкая, могильная духота, давящая на грудь увесистой чугуниной.

Только и радости унылой, што в двухместной каюте я один, мало желающих путешествовать по предзимней Балтике, да ещё и на грузовом по факту пароходе. Вроде как и жаль иногда, што нет попутчика, но тут как уж повезёт!

Какой-нибудь куряка, смолящий безостановочно одну цигарку за другой, задохнул бы даже тараканов. Да ещё и не факт, был бы не то што даже приятным, а хотя бы и сносным попутчиком. Лучше уж одному, чем с кем попало!

Заняться на судне решительно нечем. На палубе скользко, ветрено, и нешуточно опасно для сухопутново меня. Ограждение невысокое, а лееров ровно столько, сколько нужно для дела, а не для хватания.

Моряки из экипажа хмыкают только презрительно, для них это не шторм, а так – волнение. Экскурсии мне устраивать решительно не торопятся. Экипаж смешанный, шведско-датско-немецкий, и все – через губу.

Распоследняя палубная падла считает себя не где либо кем, а потомком викингов! В крайнем случае – истинным германцем, представителем высшей арийской расы. Неприятно и… какую-нибудь гадость хочется сделать, от всей широкой славянской души.

Только и радости, што качка не берёт! А из всех занятий – только еда три раза в день, да чтение.

Н-да… взял с собой в дорогу две книги Шолом-Алейхема[53], подаренные ещё в Одессе, но так и не читанные пока, да «Стену плача[54]» Менделе Мойхер-Сфорима[55].

Взять-то взял, но оказалось, што две из трёх – на иврите. Буковки всё те же, жидовские, а язык совсем другой. Обчитаешься! И был бы хоть словарик…

***

Шагнув с подножки вагона на перрон, Котяра повёл глазами по сторонам, и уверенно направился к указанному Коньком месту, где уже стоял мужчина, уверенно опознанный хитрованцем как «жидовский иван».

– Шалом алейхем, – поприветствовал он местново, – не вы ли будете Семёном Васильевичем?

– Шалом увраха, – отозвался мужчина, смерив парня пронзительным взглядом, – ви хотите таки сказать, шо имеете рекомендацию от нашево общево друга?

Вместо ответа Котяра приподнял шляпу. Короткая обоюдная проверка, вот уже жидовин расплывается в улыбке, и становится воплощением одессково гостеприимства.

– Егорка говорил за вас не очень много, но всегда хорошо, – сверкая фиксами, разливался Семэн (именно Семэн Васильевич, молодой человек!), – так шо могу сказать, шо заочно мы уже немножечко таки знакомы. Мой юный друг писал за вас, шо нужно немножечко спрятать, и по возможности пристроить к интересному делу, но может быть, вы имеет планы как-нибудь иначе?

– Пристроить, это хорошо, – усевшись в экипаж, осторожно отозвался Котяра, очень бережный к словам, – особенно к интересному.

Ворохнувшись, он устроился поудобней, зорко поглядывая по сторонам и пытаясь оценить нового знакомого. От Семэна Васильевича явственно пахло чужой кровью, хорошим одеколоном и… возможностями.

« – Пожалуй, – оптимистично подумал Котяра, – што и к лучшему! Может быть, даже и сильно»

Тридцать пятая глава

Надсадно пыхтя и дымя всеми трубами, пароходик начал входить в афинский порт. Гудок…

… и солнце! Разом! Будто пронзительный звук пробил облака, разорвал их на клочья. Свет небесный сверху столбом шарахнул по палубе, и все железки судовые, потускневшие малость после нелёгкого перехода, мягко засветились.

На душе сразу — лето! И даже пронзительный сырой ветер, рвущий одежду, ни разу не зимний. Холодно, зябко до самых костей, но — лето.

Потянувшись от души, прогнулся назад, да и встал на мостик, а оттудова и на руки, да и назад. Ошарашенные глаза матроса… и неловко почему-то стало, хотя с чево бы?

Застеснявшись, прошёл на корму, за которой ласточкиным хвостом струились пенистые волны, бликующие под лучами солнца. Парящие в небе чайки пикировали в них, выхватывая рыбёшку, и тут же на них с пронзительными криками налетали менее удачливые товарки, пытаясь отобрать добычу.

— Всё как у людей, – засмеялся я, глядя на безобразный скандал, развернувшийся в воздухе, – одни работают, а другие так!

Получасом позже сошёл по трапу, выглядывая носильщика. Не сразу и дошло, што какие там носильщики?! Причал-то не пассажирский!

Взмахом руки подозвал какого-то дюжево оборванца, держащегося с большим достоинством. Пара фраз на греческом, показанная полтина, и вот уже оборванец подхватывает чемоданы. Дотащив поклажу до извозчиков и получив заслуженную плату, оборванец не удалился, а поинтересовался на смеси греческого и английского, чего желает господин в моём лице.

Господином быть непривычно и даже немножечко смутительно, но желания имелись, как не быть.

— Гостиница, — стараюсь отчётливо выговаривать слова, – недорогая, но приличная.

Оборванец наморщил было гладкий, несмотря на далеко не юный возраст, лоб, и начал говорить што-то извозчику, но у тово оказалось своё мнение. Пару минут спустя я не без оторопи наблюдал, как носильщик, три извозчика и два случайных прохожих завели горячий спор о том, куда мне нужно заселяться. Вроде бы…

Говор быстрый, а дикция не разу не эталонная, да и похоже, што чуть не у каждово свой диалект. Всё это с размахиванием руками и одновременным говорением. Куда там жидам одесским!

У меня в голове почему-то — р-раз! И греки эти стаей вороньей обернулись. Кар да кар, и всё тут, и только отдельные слова понятны. Одесских греков понимал свободно, а тут – слово через пять!

Вмешался полицейский… и тоже заспорил, притом совершенно на равных.

– Русский? – повернулся ко мне худой, дочерна загорелый грек с устрашающими нафабренными усами, чуть не с велосипедный руль. Возраст совершенно непонятен, как это иногда бывает у южан. К тридцати годочкам могут обзавестись морщинами и волосами «соль с перцем», и годочков до семидесяти этак законсервироваться.

– Русский, — а у самово опаска. Вроде как и дружим давно народами, а ну как што?! Мало ли, што там произошло, пока на пароходике по Балтике плыл. Ну то есть шёл! – Репортёр.

Это уже так – понять даю, што если вдруг што, то искать будут. А эти… улыбки, и снова — кар, кар!

Наконец, в споре образовался победитель, и тучный немолодой грек с видом триумфатора пожал мне руку, выпятив солидный живот.

-- Агапий Папаиоанну, – представился он важно, явно ожидая, што я ево сейчас же узнаю и непременно поражусь. И запах... ядрёный запах лука и чеснока в той пропорции, когда у окружающих начинают слезиться глаза. Позже я убедился, што в Афинах это правило, а не исключение, и научился есть эти полезные овощи в устрашающих количествах, просто ради самозащиты.

Х-ха! И мухи облетают, а чужой запах уже и не запах вовсе.

– Егор Панкратов, – жму пухлую потную ладонь.

Размахивая руками и кругля глаза, меня отогнали от чемоданов, и самолично взгромоздили их на заду экипажа, вцепляясь в каждый по меньшей мере двумя парами рук. Уважения для, насколько я понял.

Так же, коллективными усилиями, взгромоздили и меня, после чего на покачнувшийся под его весом экипаж, на подножку ступил Агапий.

Несколько коротких слов извозчику, которые переросли в диалог, и Агапий повернул ко мне полное лицо.

– Домой едем, – мешая греческие и английские слова, сказал он, сияя щербатой улыбкой и топорща усы вверх.

– Гостиница…

– Гости! – прервал он меня, стуча себя в жирную грудь, – без денег! Гость!

Дальше последовал монолог, из которого я понял только, што кто-то из его предков или он сам воевали бок о бок с русскими против турок, и теперь в его венах течёт немножечко русской души.

Тронув вожжами смирную кобылку, извозчик тут же обернулся, заведя разговор. Водителя кобылы ничуть не смущала опасность столкновения, да и Агапий отнёсся к этому, как к вещи совершенно естественной. Впрочем, пожилая коренастая кобылка не спешила показывать своих скоростных качеств, сонно прядая ушами, и переходя с неторопливой рысцы на шаг, как только её хозяин отвлекался.

– Ментор! Ментор! – завопил внезапно извозчик, окликая знакомово и придерживая кобылу, с готовностью остановившуюся и навалившую лепёху на мостовую. Поделившись с торговцем вразнос тем фактом, што он везёт русского, водитель наш опустился обратно на козлы с видом самым важным.

Путешествие наше затянулось, так как то извозчик, то Агапий встречали знакомых, и останавливались на поговорить. Ещё чаще останавливались у каких-то развалин или раскопок, после чево Агапий торжественно обводил их величественным жестом, и оказывалось, што это не просто развалины, а руины самой Истории, знакомой по учебникам и классической литературе.

Город мне, откровенно, не показался. Развалины, развалины… и раскопки. Кажется, будто Афины целиком состоят из исторических обломков и руин разной степени живописности.

Возможно, я бы оценил их несколько выше, будучи свежим и отдохнувшим. И не в таких ударных дозах.

Ветрено и сыро. И пыль, пыль, пыль… От раскопок или сама по себе, уже не знаю, но ею припорошены руины, дороги, не дающие тени редкие деревья с частично сохранившейся листвой, люди и лошади.

Пыль скрипит на зубах, ложится грязной маской на потную кожу, и раздражает глаза. От близости моря эта пыль ещё и с сольцой, отчево кожу раздражает ещё сильней.

Киваю, растягивая губы в улыбке, и вслушиваясь в малопонятный для меня диалект греческого. Немножечко уже начал разбирать, но…

… очень хочется пить. А ещё – в туалет! Начал уже было приглядываться, где бы мне… Но тут мы наконец въехали на окраину города.

Извозчик наш вёз нас со страшным шумом, беспрерывно с кем-то споря, ругаясь и приветствуя знакомцев. Кривые улочки, заполненные праздными, ярко одетыми мужчинам, гружёнными поклажей женщинами в национальных костюмах, и впряжёнными в тележки ослами, произвели на меня самое яркое впечатление.

Извозчик и Агапий ухитрялись поддерживать в этом гаме диалог друг с другом, со мной (моя роль заключалась в улыбках и покачивании головой) и со всеми прохожими разом. Всякий раз, когда я улыбался или произносил какое-то греческое слово, их лица вспыхивали от удовольствия.

Греки, которые не древние и не богатые, обитают в неказистых, ни разу не интересных домах, составленных густо и довольно бестолково. Такой себе диссонанс – были великие древние, а потом – эти. Будто вовсе другой народ пришёл на развалины, захватывая территорию и великую историю.

Тряхнув головой, выбросил непрошеные мысли, и соскочил с подножки следом за Агапием. Тот, сияя щербато, громогласно рассказывал всей любопытной улице, што к нему (!) приехал русский репортёр.

Подивившись, опровергать всё же не стал, послушно пожимая все протянутые руки и представляясь. Старательно пытаюсь запомнить всех этих Агамемнонов, Зенонов и Гелиев, но получается откровенно плохо. Все усаты (даже и женщины), носаты, и загорелы дочерна.

Знаю уже по опыту, што поживи я здесь пару-тройку месяцев, то начну бойко говорить на местном, и буду знать всё о всех, вплоть до бородавки, выскочившей на причинном месте у какой-нибудь почтенной тётушки Авроры. А пока так.

Успеваю заметить, што люди живут очень небогато, но дружно. И – не Молдаванка, вот ну ни разу! Схожесть есть, но только если глядеть поверхностно. Эти – другие, сильно другие. Не знаю пока, чем и как, но пожалуй, што и разберусь!

Немолодая, но красивая гречанка, выскочившая на улицу, оказалась супругой моего гостеприимного хозяина.

– Зоя, – улыбаясь, представилась она, бесцеремонно расцеловывая меня и щекотя усиками, – очень рада!

– Спиро! Спиро! – сопливый мальчишка лет шести, приходящийся Агапию… кем-то там, заорал на редкость противным голосом, хвастаясь кому-то приехавшим русским.

Меня впихнули в небольшую гостиную, обставленную с дешёвым деревенским шиком. Следом набилось человек двадцать родственников и соседей, без малейшево стеснения обсуждающие меня, и чуть не тыкающие пальцами.

Густо запахло потом, вином, чесноком, луком и почему-то – оливковым маслом. Наконец, Зоя выпихнула их, призвав придти попозже…

– … а пока нашему гостю нужно умыться и отдохнуть!

В доме оказалась канализация, и я не без облегчения сходил по нужде. Выйдя обратно, я не без смущения убедился, што минимум парочка мелких носатых эллинов дежурили в это время под дверью. Глянув на меня и захихикав, мелкие унеслись – надо полагать, делиться особенностями моево пищеварения.

Помылся в жестяном корыте, с трудом отбившись от помощи. Отскрёбся от грязи и пота, и чистый-пречистый, был вытащен на экскурсию по дому.

Довольно-таки несуразный, он всё-таки имеет три этажа, включая мансарду со скошенными стенами, в которой нещадно дуло из щелей, и одновременно пыхало жаром от нагревшейся на солнце черепицы. Обстановка в доме самая што ни на есть деревенская, никакой столичностью и не пахнет. Вплоть до прялки!

В крохотном садике на заду дома в меня вцепилась усатая старуха в чёрном. Бормоча што-то ласковое, она гладила меня по щеке и волосам.

– Русский…

Пахла она потом, травами и нафталином. И немножечко – тленом, будто одной ногой уже Там. Кому и кем она приходится родственницей, я даже и не понял. Озадаченный вопросом мелкий начал загибать пальцы, и по всему выходит, што она много раз пра… и чуть ли не всей улице сразу.

Ужин накрыли в гостиной, довольно-таки унылой при ближайшем рассмотрении. А народищу!

Правда, порции большие, приготовлено всё очень вкусно, да и народ ведёт себя вполне дружелюбно, хотя и несколько бесцеремонно. Следуя деревенскому этикету, мне задавали вопросы… много вопросов!

Взрыв энтузиазма вызвал тот факт, што отец мой воевал в русско-турецкую. Расцеловав меня всем соседством, как новообретённого родственника, расспросили о подробностях – где именно, да в каком полку…

Снова взрыв энтузиазма, и какой-то мужчина вскочил и унёсся. Несколько минут спустя в гостиную вошёл тощий, но держащийся с необыкновенной важностью, немолодой грек с русской медалью на груди.

– Мирон Ксенакис, – представился он, гордо козырнув, – волонтёр…

На русском он говорит не без труда, но в общем-то чисто. Ему нашлось место за столом, и… вопросы, вопросы, вопросы…

Тридцать шестая глава

« — Здравствуй на многие лета, брат мой Санька! Обними за меня Мишку, Владимира Алексеевича, Марию Ивановну и Наденьку, передай привет Татьяне. Сил нет, как соскучился по всем вам!

Давеча даже и снилось, что сидим мы все в гостиной, на столе пышет жаром ведерный самовар, начищенный Татьяной до нестерпимого блеска. Горками на блюдах лежат сушки да баранки, заманчиво поблёскивает ложка в банке с черничным вареньем, и я уже потянулся было за добавкой.

Проснулся, так поверишь ли, вкус варенья на губах, и такая-то нега на душе, спокойствие безмятежное, что и не описать. Будто и в самом деле посидел с вами за чаепитием, такая умиротворенность и покой на душе.

Пишу тебе из Афин, где вот уже третий день, как живу у гостеприимнейшего Агапия Папаиоанну. Сей достойный муж работает маклером ради прокормления семьи, но душа его тянется к прекрасному. Нет, наверное, ни единого события, хоть толикой малой относящегося к греческой культуре, в котором мой гостеприимный хозяин не принял бы самого живого участия.

Добрейшей души человек, и большой греческий патриот, знающий едва ли не всех представителей культурной элиты Афин и едва ли не всей эллинской Ойкумены. Будучи исключительно уверенным в том, что я счастлив прикоснуться к частице великого наследия эллинов, он в совершеннейшем угаре таскает меня за собой, и знакомит, знакомит, знакомит…

Визитница моя совершенно распухла, и новые карточки складываю просто в шкатулочку, приобретённую специально ради этого. Их сотни, брат!

К стыду моему, имена и лица этих несомненно достойных личностей слились для меня к некое коллективное греческое бессознательное.

Время моё делится между визитами и знакомствами, с бормотанием положенных при сём слов, и экскурсиями. Ныне я совершенно убежден, что в Афинах каждый камень под ногами — исторический, и место ему в музее…»

Отложил перо в сторонку и размял кисти.

— Мы писали, мы писали, наши пальчики устали, – бормочу тихохонько, сжимая и разжимая кулаки. Зевок… и снова за письмо.

Писать могу только ночью, благо гостеприимный мой хозяин отдал мансарду в моё полное распоряжение. Жильё не самое комфортабельное, и в любой приличной гостинице я жил бы с большими удобствами, но не оценить навязанного мне гостеприимства я не могу.

День мой в Афинах начинается задолго до восхода солнца, а заканчивается заполночь. В пять утра Агапий уже нетерпеливо скребётся под дверью, расхаживает по лестнице и громко прокашливается.

Сытный завтрак, приготовленный сонной улыбчивой Зоей, и начинается бесконечный день, заполненный визитами, экскурсиями, посещениями музеев и библиотек, раскопок и прочих культурных мероприятий.

Интересно – необыкновенно, но необыкновенно же и устаю. Благо, уже с утра сяду на пароход, там и высплюсь.

« — Археологические раскопки идут не только в Афинах, но кажется, едва ли не по всей Элладе. Копают учёные мужи, копают крестьяне, копают сомнительные личности едва ли не со всего мира, и ведь находят!

Подобные археологические раскопки проходят ныне и в греческом языке. Просвещённые учёные мужи и отцы нации воссоздают греческий язык, опираясь на древние формы. Насколько новые формы греческого языка соответствуют старым, а насколько — представлениям учёных мужей, сказать сложно, но толика сомнений, и преизрядная, у меня имеется.

Национальная идентичность формируется буквально на глазах. Помимо древнегреческого языка, воссоздают и народные танцы, песни, обычаи. Опираются при этом на античные и византийские источники, обычно поверхностные и нередко весьма сомнительные.

Без тени смущения рассказывали мне новоявленные отцы нации, как восстанавливали они народные танцы и обычаи, полагаясь не столько даже на сомнительные источники, сколько на своё понимание истинно-эллинского. И учат ведь потом крестьян истинно-народным обычаям и танцам!

Насаждается и язык, а ведь в Греции есть целые области, заселённые если не славянами, то как минимум носителями эгейско-македонского языка[56]. И смущения – ни капли! Искренняя уверенность, что я — славянин, пойму и одобрю.

И ведь понимаю! Идёт формирование нации и государственности, а оно возможно только так – с кровью.

Понимаю, но ничуточки не оправдываю и тем паче не радуюсь. Когда же славянство перестанет быть питательным гумусом для других народов…»

Ещё несколько страниц, и я запечатываю письмо, зевая совершенно душераздирающе. Тянусь… и с нежностью гляжу на расстеленную постель, но нет!

« – Здравствуй, Фира…»

С утра я встал совершенно невыспавшийся и разбитый напрочь. Зевая с риском вывернуть челюсть, умылся и почистил зубы, радуясь отсутствующей по младости щетине.

Семейство Папаиоанну уже в гостиной, лица самые скорбные, едва ли не трагические. Они уже считают меня неотъемлемой частью своей семьи, и охотно усыновили бы, уматерили, или обженили на одной из девушек многочисленнейшего семейства.

Потчуя меня от всей души, Агапий время от времени трубно сморкался, отчево у меня застревал кусок в горле. Изучив содержимое клетчатого платка, он печально вздыхал, отчево колыхалась скатерть, и сложив платок, промокал глаза. Несколько вздохов спустя он подымал глаза на меня, и снова они наполнялись слезами. Начиналось шмыганье мясистым носом, и снова трубное сморканье, вызывающее у меня ассоциации со слоновником в зоопарке.

– Ты кушай, кушай! – суетилась вокруг Зоя, время от времени прикасаясь то к плечу, то к волосам, — когда ещё покушаешь…

В голосе неизбывная печать матери, провожающей единственного сына на поле боя, никак не меньше.

Старуха крестится беспрерывно, бормоча молитвы, и порываясь рассказать мне какие-то нравоучительные истории. Кто-нибудь из многочисленных родственников вежливо, но твёрдо переключает её внимание на што-то другое. Как я уже успел понять, почтенной старушке прилично за сто, и разум её примерно так же остёр, как почти ничего не видящие глаза.

Острое ощущение поминок, притом по самому себе, никак не оставляет. Тягостно, и страшно почему-то неловко, так што я испытываю нешутошную радость, покидая безусловно гостеприимный дом Папаиоанну.

Из дома я выходил с облегчением, но вся семья Агапия выразила твёрдое желание проводить меня.

« – В последний путь» – едко, и как мне показалось — нервно, добавило подсознание.

Проводы эти вылились в подобие театрализованного парада-алле, которому позавидовал бы средней руки цирк. Не хватало только дрессированных животных, клоунов и бородатых женщин.

Живописная толпа в национальных и европейских нарядах плакала, смеялась, переговаривалась, обсуждала политику и своего монарха. А ещё почему-то -- освободительный поход в Малую Азию, связывая его с моей поездкой.

Ощущая себя то ли царственной особой, то ли главным артистом бродячего цирка в провинции, в пролетке со всей своей поклажей ехал я и Агапий, время от времени трубно сморкавшийся под самым ухом.

« – Улыбаемся и машем!» – выдало подсознание, и кажется – спряталось.

На очередное Агапиевское сморканье трубно ответил осёл, вставший посреди узкой улочки, и демонстрируя всем свою ослиную натуру.

Прибыли мы к пароходу незадолго перед самым отходом, споткнувшись было о препятствие в виде греческой таможни. Несколько плохо выбритых мужчин в несвежей, и кажется – не полностью комплектной форме, оживились при виде нашей процессии.

Чемоданы, саквояжи и…

– Индюшка, – твёрдо ответила Зоя, – всего одна! Надо же тебе что-то кушать в дороге! Совсем немножечко домашней еды.

Она вцепилась обеими руками в большую корзину, наподобие тех, в которых на Юге переносят арбузы. Я открыл было рот… и закрыл обратно, обречённо вздохнув.

Вещи мои громоздились на таможне горой, а вокруг толпились Папаиоанну. Кто из нас отправляется, а кто остаётся, разобраться оказалось не так легко.

– Что это? – поинтересовался таможенник – благо, я уже научился понимать здешний диалект греческого.

– Книги, – ответил за меня Агапий.

– А это… – служивый взялся было за следующий чемодан.

– И это книги! Каждая книга с автографом автора! Уважаемые люди…

Гостеприимный мой хозяин разразился речью в лучших традициях Цицерона и Демосфена, заменяя недостаток ораторского мастерства богатой фантазией, мимикой и жестикуляцией. Не без удивления я понял, што являюсь очень важным лицом, и чуть не связующим звеном между Афинами и Петербургом.

Да-да! И от действий нерадивых таможенников, не понимающих суть дипломатии, может рухнуть мост дружбы между Элладой и Россией.

Прониклись ли таможенники пламенной речью, или были привычны к такой манере изъясняться, не знаю. Выдержав дружный напор провожающих, они проштемпелевали документы и пропустили меня на борт.

***

– Тревожно мне за Егора, – кутаясь от сквозняка в оренбургскую шаль, проронила Мария Ивановна, отложив вязание, – не слишком ли ты застращал мальчика?

– Хм, – Владимир Алексеевич оторвался от газеты, и некоторое время сидел молча.

– Не слишком, – сказал наконец он излишне уверенным тоном, – проблемы с Голядевой и её покровителями достаточно весомы, даже и с учётом моих связей. Он замечательный молодой человек, но очень уж резкий. Даже я в ево годы… хм…

– Нет, – решительно подытожил Гиляровский, – полезный опыт! Немного испуга, отсутствие привычной среды и дальнее путешествие научат его быть более осмотрительным.

Выразив своё мнение, он сердито зашелестел газетой, прерывая бессмысленный разговор. В конце концов, путешествие – лучший способ проветрить мозги!

***

Соседями моими по каюте оказалась троица репортёров из французских газет. Я было впечатлился, но оказалось, што это типичнейший для Франции типаж умственно ленивых людей, имеющих достаточную ренту, с которой можно не думать о хлебе насущном.

Получив несколько невнятное образование, они вяло плетутся по жизни, ведя полубогемный образ жизни. То без особого жара учатся живописи, то уезжают за впечатлениями в Африку.

Попутчики мои выбрали стезю репортёров, получив удостоверения прессы ради самоуважения, но не будучи репортёрами профессиональными, командировочные от редакций получили самые символические.

– Так вы тоже репортёр, Жорж? – обрадовался Сент-Пьер, вялый кокаинист лет тридцати, с подорванным здоровьем и молоденьким сердечным другом под руку. Таким себе кокетливым, чуточку прыщеватым, жопастым парнишечкой, явно моложе семнадцати, Андрэ.

– Тоже, – вздохнул я, пытаясь не обращать внимание на подсознание, ворчащее што-то сильно нехорошее. Мужеложцы и мужеложцы, эка невидаль… Ко мне не лезут, ну и ладно.

Третий мой попутчик – язвительный крепыш двадцати двух лет, постоянно бравирующий своими студенческими похождениями и мышцами. Жан-Жак без особых на то оснований мнил себя «опасным малым» и покорителем женских сердец.

Впрочем, несмотря на все эти особенностями, поладили мы нормально, и неплохо сошлись за карточным столом. Так сошлись, што до самого Порт-Саида почти и не вставали.

Ну так и грех жаловаться! Ни много, ни мало, а почти тыщу франков я себе в бумажник положил.

– Вы как хотите, господа, – сказал я по прибытию в порт, вставая из-за стола, – а я решительно настроен прогуляться!

– Я с тобой, – отозвался Жан-Жак, – в самом деле! Какое-никакое, а приключение!

Порт-Саид показался мне достаточно интересным городом, с типично европейской колониальной архитектурой и местным колоритом, вроде европейски одетых туземцев, пальм и парочки встреченных верблюдов. Сделал несколько интересных кадров, и оживившийся Жан-Жак потянул меня в трущобы, за настоящей экзотикой.

В иное время я бы сто раз подумал, но сонный мозг не склонен к критическому мышлению. Следуя за французом, делаю время от времени небезыинтересные снимки, и вяло отмечаю, што трущобы становятся…

… всё более аутентичными.

Улочки всё уже, народ одет всё менее европейски, и белых людей вокруг, ну ни души! А эти всё нахальней, обступают. Чуть не вплотную!

... ловлю чужую руку в кармане, и как не раз уже бывало на Хитровке – пальцы на излом…

… перестарался.

Хруст. Визг. И пострадавший, араб лет под двадцать, тычет в меня острой железкой, зажатой в здоровой руке. Бешеные глаза, оскал нечастых зубов, и искреннее желание убить.

Шаг назад, уклон… блокировать рукой...

Успеваю заметить, но не почувствовать, кровавую полосу, прочертившую мне предплечье.

… замах… шаг назад и вбок... натыкаюсь на одного из аборигенов... места для маневра больше нет!

Тычок… блокирую, снова… и выхваченной из кармана навахой вскрываю горло. Как барану.

Хрип булькающий. И кровь веером – на лицо.

Тридцать седьмая глава

… и тишина может быть оглушительной. А потом — взрыв негодования, ярости, бешенства!

— Р-ра! — молотом по ушам, чуть не до разрыва перепонок. И рожи вокруг – пасти оскаленные, с тёмными глазами, белеющими от ярости до полной льдистости. Взметнулись палки, дабы покарать…

… шаг, и вот я с отобранной суковатой палкой бью одного из бесноватых в грудь приёмом из штыкового боя. Сильно бью, не дозируя, не жалеючи. Немолодой бородатый мужчина обвисает на палке, и тут же – второго по голове, опережая замах.

Без размаха, только штоб успеть первым. Осел тот наземь, кровь меж пальцев растопыренных строится, глаза бездумные в никуда устремил.

Дробью барабанной парирование прозвучало, ан не все и успел, часть на плечи да предплечья принял, крутанувшись для мягкости. Только зашипел сквозь стиснутые зубы.

Больно! Руки отсушены так, што не просто синцы, а мал-мала не переломы. Как только оружье не выпустил, и не знаю. На морально-волевых.

И близко! Нависли надо мной, вот-вот лавиной рухнут… Ужом извертелся, и по рукам загребущим ножом — н-на! Палкой тычок в подрёберье одному, в пах на возврате второму, да ногой в коленку третьему.

Не жалеючи, но и без силы особой — на скорость, штоб только отбиться. Вьюном завился, и какая там тактика! Какое хладнокровие! Рефлексы, на тренировках вбитые, да в драках отточенные.

Помню только, што главное – голову беречь, потому как если попадут, то всё. Я не баран-баранистый, головой ворота не пробиваю! Я ею думаю.

Затем пах беречь надо, позвоночник, коленки, живот… А мясо, так и Бог с ним! Нарастёт.

Отваливаются с охами и ахами покалеченные, ширше стало вокруг. Перехватываю палку за самый конец, и раскручиваю её в некоем подобии фланкирования, скользком цепляя самые наглые из бородатых морд. Морды, да коленки, да по рукам тянущимся. С хрустом!

Шире вращение, ещё шире… Толпа расступается, как воды морские перед Моисеем. Отхлынули.

Краем глаза вижу француза, бегущего из трущоб. Просто факт, без эмоций и выводов.

В одной у меня руке палка, в другой нож, предплечья кровят, под ногами труп… Ан нет, отсучил своё ногами, теперь всё — труп.

Молчание… потом кто-то из толпы начинает скандировать на арабском. Раз, другой, и вот уже они подхватывают, выкрикивая дружно… што-то там.

И теснят. Палки выставили, рожи оскалили, и разом все двигаются. Шаг, ещё шаг…

Чувствую себя волком в передвижном зоопарке, но куда я денусь? Иду, внимательно следя, штобы граница пустоты оставалась неизменной.

Запах. Пахнет зоопарком. Знаю, што мусульмане должны содержать себя в чистоте, но эти, судя по всему, не знают. Или понимают чистоту как-то иначе. Тяжёлый звериный дух людей, ночующих в одном помещении с верблюдами и козами.

Долго ли… показалось, што очень, и вот я уже перед воротами дома побогаче, а толпа – полукругом. И крики, крики, крики…

Наконец, ворота отворились, вышел немолодой, разом вспотевший полный мужчина, и начался бешеный диалог на арабском, прерываемый скандированием. Взмётывающиеся в воздух кулаки и палки, злые слова. Не понимаю ни словечка, но здесь не надо быть лингвистом, штобы понять суть.

Крови жаждут. Справедливости. Так, как они её понимают.

Кто это? Бог весть. Мужчина косится на меня одним глазом, не отрывая второго от вожака этих, самоорганизовавшихся. Разговаривает, пытаясь соблюсти важность, и одновременно для меня – страдальческая гримаса человека, вынужденного участвовать в чём-то против воли.

Несколько раз попытки сказать мне што-то на английском, и сразу – взрыв негодования из толпы!

Склонённая голова, вздох, распрямлённые плечи, и вот он уже не вытащенный из дому человек, а важный чиновник. Несколько резких фраз, и восторженные вопли толпы, от которых у меня мурашки и волосья дыбом во всех местах. И такая-то тоска смертная накатила…

« – Не дамся, — пульсирует мысль, – забьют так забьют, но лучше так, чем на кол сесть или на верёвке повиснуть.»

Так же, скандируя, толпа повлекла меня куда-то. Чиновник этот со мной, не отстаёт, только смотрит иногда взглядом побитой собаки, и только што низко опущенным хвостом не виляет, подметая дорожную пыль.

Высокий забор, будочка на воротах, и облегчение. Тюрьма. Не убьют. Не сразу.

Горячечный разговор чиновника со стражем на воротах, спешно прибежавший начальник – худой, но с брюхом, будто смеха ради засунул бурдюк под натянувшийся мундир, даже и пуговицы разошлись на разожралом животе. Тюремный чин принимает самый начальственный вид, и чувствуя за спиной поддержку вооружённых подчинённых, разговаривает с толпой через губу, крайне высокомерно.

Шаг за ворота тюрьмы, и они захлопываются с грохотом, и будто даже крики стали в разы тише. Тоска…

А начальник лопочет што-то на плохом английском. Настолько плохом, што понимаю только — просят пройти и… чего-то подождать.

Невысокие бараки с двух сторон, с толстенными стенами и многочисленными дверьми. Забранные решёткой маленькие окошки без стекол, и жар. Каменные ли это бараки, или глинобитные, а накалены так, што чуть не до дурноты.

И запах. Зверинцем пахнет из окошек. Давно немытыми телами, больными желудками и зубами, протухлой едой, испражнениями и абсолютной безнадёгой. Ад!

Но нет, мимо ведут, вижу только любопытные рожи местных уголовников, расплющившиеся об решётки. Нож и палку тюремщики отбирать даже и не пытаются, будто признают право…

… и надежда, угасшая было чуть не напрочь, вспыхнула с новой силой. Убежал француз!

По трусости или нет, а уже -- знают. Как там дальше повернётся, неизвестно, но – знают.

И плечи будто сами – р-раз! Грудь колесом, и пошёл фланирующей походкой молодого человека из хорошей семьи. Полицейские и до того не без почтения, а теперь у них в головах будто рычаги какие-то переключились, и такая даже нотка подобострастия в поведении. Не конвой, а стража почётная, телохранители при знатном и благородном мне.

Канцелярия… именно так почему-то вылезло в голове при виде небольшого двухэтажного здания, резко контрастирующево с бараками. Тут тебе и отделка узорчатая по фасаду, и несколько чахлых пальм с пожухшими листьями, и даже какая-никакая, а плитка перед входом. Культура!

Вооружённый часовой у входа вытягивается в подобии стойки смирно, лупая на меня любопытными карими глазами. Прохладный, в сравнении с межбарачным адом, холл, ступеньки на второй этаж, резные перила.

Кабинет просторный, с полотняными навесами над окнами от неистового солнца, с небедной мебелью. И этот… начальник. Суетится.

Фельдшера прислали, раны обмыли и перевязали. Воды, сока гранатового под руку поставили. А я кушетку увидел, и не спрашивая… спать…

Только голова коснулась, как чуть не сразу – будят. По солнцу понимаю, што вот ни разу не сразу, но сонному организму это не докажешь. Усталость только, да отупение совершеннейшее, и всё тело болит.

В кабинет уже заходят какие-то… местные сперва, спинами вперёд и беспрерывно кланяясь. За ними важно держащиеся европейцы самово разгневанново вида. Глаза горят, усы щётками жёсткими топорщатся. А негодования-то сколько! Скандал! Белого человека посмели…

Теснота! В ни разу не маленький кабинет набилось чуть не двадцать человек, и все на нервах. Эмоции как ток электрический – чуть ещё, и искры в воздухе проскакивать начнут.

Духота разом, несмотря на окна открытые. Запахи табака и алкоголя, благовоний и одеколона, потных тел и ваксы.

Забирали меня из тюрьмы ажно с целым английским консулом, цедившем сквозь зубы всякое о возомнивших о себе туземцах. Так через зубы, што ажно желваки катаются, и лицо белыми пятнами. Гневен!

– Право на самооборону священно, а тем более – белого человека от обезьян! – как выплюнуто, и взгляд холодно-бешеный на тюремщика. Да на руки мои глаза переводит, где сквозь бинты кровь проступила.

Начальник кланяется, и извиняется. Потеет за троих, воняет псиной. А у меня… не знаю, двойственность какая-то. С одной стороны приятно быть кем-то таким… ну, над толпой. А с другой – вроде как и с гнильцой приятность эта.

Обещаю себе обдумать, но потом, и задвигаю эту мыслю с гнильцой в дальний угол сознаний. Потом… Сейчас у меня – ну никаких мыслей! Спать хочу… и этот… стресс!

Да и консул… он как бы и за меня, но глаза такие рыбьи, да с душком притом, што ясно – за меня он только тогда, когда против местных туземцев. А если против англичанина, так и сам обезьяна.

Зато капитан моево пароходика – именинником! Усы дыбятся, походка у кота перед дракой. Он! Вытащил! Своего! Пассажира! Вот так именно, большими буквами на лице, чуть не даже написано.

А действительно ведь он. Жан-Жак первым делом к нему, а капитан Лефевр… или Ле Февр? В общем, поднял вооружённый экипаж и пассажиров из добровольцев, и к консулу! Поступок, как ни крути.

Вон, французские боевые пидорасы в толпе европейцев, морды самые решительные. Чувствуют себя героями, будто и в самом деле…

Обрываю дурные мысли. Помогли? И спасибо! А как, почему, да ёрничанье это – к чорту!

– Ты на Жан-Жака не сердись, – вертится вокруг меня этот… жопастенький, как нельзя сильно напоминающий бабу, хлопочущую вокруг побитово мужика, пусть даже и чужово, – ему руку сломали, потому и не полез дальше в драку.

Киваю, киваю…

Наскакивает… глаза горящие, в руках блокнот с карандашом, и вопросы, вопросы… Репортёр.

Их тут много, на пароходе-то. Казалось бы, ну какое дело французской общественности до паломничества кайзера в Святую Землю? Ан есть дело, и куда как побольше, чем самим немцам! Так выходит.

Репортёров французских в Палестине уже больше, чем всей свиты кайзера, а едут ещё и ещё. Почему? Французы! Понимают, што это – геополитика, и никак иначе! Глобальная.

Тик-так… в Европу приходит Немецкое Время. Лучшие товары – Пруссия. Лучшая армия – Прусская. Лучшая наука – Прусская.

И – узко им в Европе. Маршируют по Африке прусские солдаты, осваивают Южную Америку трудолюбивые немецкие колонисты, помогают Османской Империи военными советниками и кредитами. А теперь и Палестина… тик-так! Прусское время!

Каждая французская газета провинциальная, и чуть не листки информационные, норовят из первых рук… И едут репортёры и «вроде как репортёры», любопытствующие и просто туристы. Тревожатся. Понимают.

А я спать хочу! Только сперва помыться: кажется, будто и от меня теперь – зверинцем несёт. Думать – потом!

Отвечаю машинально на вопросы, и только вялая мысль бьётся в голове…

« … а не наговорю ли я лишнево?»

... и как оказалось сильно позже – наговорил-таки. А точнее, не столько даже наговорил, сколько за меня – додумали.

История небезынтересная, но в общем-то рядовая для здешних диковатых мест. Случается… да всякое случается!

Другое дело, што не каждый раз в Приключение прямо или косвенно оказывается замешано сразу пара десятков французских репортёров. В основном «вроде как…», но ситуацию это скорее усугубило.

Там, где опытный шакал пера накропает заметку в пару строк, «вроде как…» пишут эпос уровня Гильгамеша. Особенно если сами каким-то боком поучаствовали. Спутники Героя. Отблески славы.

… но об этом – сильно потом.

Тридцать восьмая глава

Проснулся с колотящимся сердцем, што чуть не рёбра перемалывает в труху. Руки трясутся, а в поту чуть не плаваю, хотя в каюте не так штобы и жарко.

Сон… всего лишь сон…

… кровь в лицо из распоротого горла. Веером. Долгонько ещё будет сниться мне это, ох и долгонько!

И ведь виновен тот араб, как ни крути, а — виновен! Сам в карман полез, никто не заставлял. Сам ножичком тыкать начал. Как ни крути, а самозащита чистой воды.

Но вот снится же… Снова, снова и снова, раз за разом. Зубы эти через раз, глаза бешеные, железо калёное в руке, а потом — кровь. Который раз уже за ночь просыпаюсь в поту холодном.

Полежав немного, повёл плечами, да и встал, одеваясь тихохонько, да глядя с раздражением на этих… ишь, парочка! Раздражение глухое… пришлось напоминать себе, што эти — в первых рядах с револьверами за мной пришли. И пусть настоящей опасности в оккупированном Египте для них никакой и не было, но всякое бывает. Полыхает иногда всякое, народно-освободительное.

Вот, как меня… забили бы, ей-ей! Просто потому, што белый. Оккупант. Враг. И попробуй, разъясни каждому тонкости. Да и захотят ли слушать?

На палубе прохладно и ветрено, остатки душевной дурноты быстро растрепались под морским ветром, как и не было. Потянулся со вкусом, похрустел суставчиками, да глянул на часы: скоро светать начнёт, можно уже и не ложиться. Проветрюсь немножечко, да и назад – умываться и зубы чистить, да в гальюн, а там и завтрак.

Палуба слегка подсвечена огнями – ни много, ни мало, а ровно в плепорцию — штобы работа работалась, а по сторонам не глазелось. Редкие моряки занимаются своими морскими делами, не обращая внимания на пассажиров. Привыкшие.

На палубе я не одинок, ещё кому-то не спится. Вон, зевает с подвывом во всю бегемочью пасть мордатый эльзасец, вцепившись в поручни одной могучей лапищей, а второй ероша роскошную чёрную бороду.

Курит со смаком парижанин, ухитряясь выглядеть невообразимо светски и крайне неуместно на палубе захудалого судёнышка.

Пароход не новый, семидесятых ещё годов постройки, а проект ещё более старый. Трубы, мачты, паруса и угольная копоть, оседающая на паруса, палубы и пассажиров.

Сейчас трубы не чадят надсадно, роняя на палубу мелкие частицы дрянного угля, пахнущево чем-то кисловатым и едким. Не скрежещет двигатель, не лязгают многочисленные механизмы, и только изредка хлопают грязно-серые полотнища парусов на ветру, да покрикивает команды боцман, умело вплетая ругательства на десятке языков.

Несколько часов, и подойдёт пароход к пристани Хайфы, сойдут на берег пассажиры, выгрузят товары, и снова — по кругу. Афины, Крит, Порт-Саид, Хайфа, Бейрут, Измир, Афины. Снова и снова…

Настроение сделалось философским, и даже дурной сон начал отходить в прошлое.

– Не спится, Жорж? — поинтересовался с ленцой как там его бишь… Альфонс, точно! Отпрыск благородново семейства, хотя гляжу я на него, и благородново там, ну вот ей-ей, ни на йоту! Средний рост, среднее телосложение, а морда такая себе, што и сильно ниже среднево. Даже и не лицо. Морда как есть!

Вот глянешь на таково, и в голову сразу мифы древнегреческие. Те самые, в которых с козочками да с лебедями. То ли мама ево с конём, то ли папа с козой… В общем, сразу видно – скотина! С родословной.

Самомнение только што, да образование недурственное. Наверное.

Тоже «вроде как». В газетки иногда пописывает, и говорят, иногда даже и печатают, н-да… Где-то там служил, чему-то учился, и вообще – широко известен в очень узких кругах. Не совсем понятно, чем именно, но и не очень-то интересно.

– Не спится, – отвечаю на так… лишь бы от вежливости, штобы не портить отношения на ровном месте. Ну, не нравится человек… мне много кто не нравится, так куда деваться?

— Неужто кошмары? – и даже будто изумление, такая себе подковырочка. Морда перекосилась так, што ну вот один в один – козёл будто, жвачку пережёвывающий. Челюсть узкая в одну сторону, усы сикосем по всей роже.

— Они самые, Альфонс, они самые, -- пропускаю мимо ушей. Он подковыривает, а я вот не подковыриваюсь.

– Было бы из-за чего переживать, – взмах рукой, такой себе небрежный, – я в Алжире этих обезьян не один десяток пристрелил. Бах! И нету! Уши только иногда отрезал, если охота интересной была. Или уши.

Он засмеялся механически, и я понял наконец, што курит он разу не табак. Тьфу ты! Пропащий совсем человек! Вот так вот, ночью встать… или он просто не ложился? Скорее всего. Ну тогда ещё туды-сюды, может и не совсем.

Так-то многие в этой среде нет-нет, да и позволяют себе излишества. Насмотрелся.

На Хитровке таких полно, да и среди знакомых дяди Гиляя, н-да.. Артистическая среда ети её мать! Богема! Не все, сильно далеко не все, но и за грех не считается ни разу.

У аристократии так каждый второй, не считая каждого первого. Не кокаин, там опиум курят, или морфием балуются. Сам, правда, не видел. Не допущен в эмпиреи, так сказать.

– Поверьте мне, Жорж, – с ноткой ностальгии сказал француз, – человек – лучший охотничий трофей! Такой азарт! Выследить эту хитрую тварь – помня, что у неё тоже есть оружие, и главное – человеческий разум!

– Почти человеческий, – поправляется он, – хе-хе! А потом – приклад к щеке, и ты прицеливаешься, унимая сладкую дрожь предвкушения. Выстрел! И двуногая дичь падает наземь.

Жму плечами выразительно, не желая вступать в дискуссию.

– Ничего, – и по плечу меня, да руку там и оставил, – какие твои годы! Научишься! Я в шестнадцать лет совсем ещё щенком был, а потом ничего, натаскали! В борделе-то хоть был?

– Мне тринадцать, – перебиваю его, потому как чуйка пошла, што как начнёт вывалить всякое… пошлое. Вовсе уж.

– Кхе… что? – и морда лица такая неверящая, хорошо видная под красноватым светом восходящего солнца.

– Тринадцать, – повторяю, – с половиной, просто вытянулся сильно после болезни. Чумой отболел, лежал долго.

– Кхе…

Рука наконец-то убирается с плеча, и взгляд такой задумчивый. Главное, молчит.

За завтраком Альфонс подсел к нам, по-приятельски здороваясь с Сент-Пьером. Вон, жопастик даже заревновал. Тьфу ты…

На Хитровке на жопошников насмотрелся, потом тоже… всякое видел. Казалось бы, ну и чорт с ними! Пока не лезут. Ан нет! Одно дело просто знать, и другое – когда вот этак, вблизи, когда не отвернуться.

Поели, и за кофе Альфонс выложил на стол коробку.

– Это вам, Жорж, – сказал он, подвинув её небрежно по скатерти.

Хм… открываю, и вижу револьвер прекрасной работы. Марка незнакома, но подгонка деталей отменная, а ухватистость-то какая! Аккурат под мою руку, тридцать второго калибра.

– Благодарю, – не стал я отказываться.

– С историей оружие, – продолжил Альфонс, – снял с одного… хм, трофея. Удивился изрядно, всё-таки тот совсем дикий был – даже и не козопас, а козоёб, хе-хе-хе! И такое оружие. Откуда, как…

Он выразительно пожал плечами. Сейчас, при дневном свете и отошедший от действия наркотиков, Альфонс уже не кажется бастардом сатира, а просто – некрасивый мужчина, держащийся с большим достоинством.

– Действительно, – невпопад сказал Жан-Жак, задумавшись о чём-то своём.

Позже, в каюте, он подарил мне дерринджер, на што я отдарился ножом, тем самым. Судя по довольному виду Жан-Жака, сделал я всё верно. Простенький дерринджер, да на украшенную серебром наваху из Толедо, оно уже то на то и есть, ежели по деньгам, да ещё История впридачу.

Это мне брезгливо взять в руки ЭТОТ нож, потому как эмоции и сны, а ему – интересное оружие в коллекцию. Самое то для рассказов млеющим феминам.

Вид Святой Земли всколыхнул во мне давно забытые религиозные чувства, и я забормотал молитвы, не отрывая глаз от приближающейся на горизонте полоске земли. В своём поступке я оказался не одинок, религиозные чувства охватили, пожалуй, едва ли не всех пассажиров.

Молился так, да думал о всяком божественном, пока не причалили, да не поставил стопы свою на Землю Святую…

– М-ме-ее! – дурниной заорала коза, сорвавшаяся с верёвки, – М-ме-ее!

Религиозный экстаз пропал, и тут же пришло чувство вины, собственной греховности. Потом стало смешно, и просто – земля, без всякого экстаза.

Холмистая, с редкой растительностью, с выжженной почвой, на которой растут только нечастые деревья, да жёсткая даже на вид трава, годная только козам да верблюдам. Как есть верёвки, хоть сейчас садись, и канат плети.

Но красиво! Пейзажи и правда библейские, будто знакомые с самово детства… Хотя о чём я! Канешно знакомы!

Гефсиманский сад, гора Кармель, Синай… это и многое другое – разом библейские сказки, и история с географией! Каждый камень… не знаю, сколько врак, сколько правды, но интересно – страсть! Я не я буду, а облажу всё, што только можно облазить, а што не вполне льзя, но не очень гонят – тоже!

Остро пожалел об утрате фотоаппарата. Такие снимки! Карточки, канешно, и так купить можно, да открыток полным полно. Но штобы самому… эт совсем другое дело!

Ну, хоть рисовать умею. Не штобы и совсем хорошо, но лучше, чем никак. Или купить?

Я задумчиво подёргал себя за мочку уха, представляя здешние цены, и сопоставляя их с собственным бюджетом. Владимир Алексеич дал мне денег на дорогу, да плюс символические командировочные и выигранные на пароходе франки, но… мало, как есть мало.

Непростая дорога, да недавнее пребывание кайзера, да куча репортёров с любопытствующими. Ого, как высоко должны были подскочить цены! Особенно на всякое репортёрское и жильё.

– Вам есть где остановиться? – ненавязчиво осведомился Альфонс, прерывая мои размышления. Он што, решил меня вроде как под опеку взять?

« – Дойче камараден» – откликнулось подсознание вовсе уж странным, без какого-либо перевода.

– У темплеров[57], – отзываюсь, приглядывая за улыбчивым, дочерна загорелым немолодым арабом, грузящим мои чемоданы на повозку, запряжённую осликом. Араб похож на пересушенную урючину, и поразительно уместен на этой выжженной земле. Такой же выжженный, пыльный, пахнущий травами, оливковым маслом и немного – потом.

– Однако, – не без удивления отозвался один из знакомых пассажиров, ненароком подслушавший беседу, – связи у вас, молодой человек!

Чуть улыбаюсь в ответ – да, связи… Не рассказывать же, што они хоть и есть, но немножечко не такие.

Улыбчивый долговязый Вильгельм, с ещё не сошедшими юношескими прыщами, из немецкой колонии Одессы, у которого я учился играть на аккордеоне – из меннонитов. Не друг, но приятель, а его отец каким-то боком партнёр дяди Фимы.

У меннонитов – родственные и религиозные связи с темплерами, а у дяди Фимы партнёрские с меннонитами, и вполне ожидаемо – с местными, палестинскими жидами. Несколько телеграмм прямо с вокзала, и – ждут.

– У кого останавливаетесь? – похоже, Альфонс решил взять надо мной што-то навроде шефства. Называю адрес, и тот кивает – дескать, запомнил.

Смущённо кашлянул тот самый, ненароком подслушавший, и я, повернувшись, развожу руками. Понимающий, но несколько резковатый кивок головой… с жильём здесь большие проблемы, да…

– Кармель Штрассе, – говорю арабу, и тот, всё такой же улыбающийся, похлопывает ослика по боку. Дёрнув боком, тот вывалил на дорогу содержимое кишечника, и затопал по пыльной дороге, мелко семеня аккуратными копытцами.

Напевая што, араб двинулся вперёд, ведя ослика в поводу, глядя вокруг незамутнёнными глазами человека, не задумывающегося о хлебе насущном. Вертя головой по сторонам и пытаясь запечатлеть глазами каждый дюйм, я двинулся за ним.

И совершенно детские эмоции навалились на меня. Будто мне годика три, и пролетевшая бабочка – чудо, каждый камешек под ногами – сокровище. Нагибаясь украдкой, я трогал травинки и приседал, разглядывая переползающую дорогу гусеницу. И камешки… не удержавшись, подобрал-таки с дороги круглый окатыш, попавшийся мне под ноги. На память.

Тридцать девятая глава

«Самодисциплина, которая включает в себя удаление от карт, танцев и театра, умеренность в еде, питье и одежде»

Никогда не думал, што это так… душно. Пиетизм[58] у темплеров не возведён в абсолют, как ранее, вплоть до удаления от мирских развлечений вообще, а также клятв, войн и судебных разбирательств. Говорят, ныне их учение более рационально-гуманистическое, но даже и представить не смог, а каково же было раньше?!

Заповеди основателя[59], положенные на фундамент лютеранства, привычны тем, кто с детства вырос в этой несомненно благочестивой, но несколько затхлой атмосфере. Будто комната с навсегда заколоченными окнами, полная запахов тлена и нафталина, в которой вместо проветривания хозяева жгут благовония. И улыбки снисходительные на предложение открыть форточку, впустив свежий воздух.

Давит! Вот ей-ей, могильной плитой на грудь тяжесть каменная, стылая.

Как гостя приняли, ничево плохого сказать не хочу. Да и в чужой монастырь со своим уставом… всё верно, всё так.

Но и жить по чужому уставу — до рвоты, до полного неприятия! Бог присутствует в их жизни постоянно, и кажется иногда педелем гимназическим. Не бегать! Не шалить! Не…

… и запись в журнал.

Я — гость. Отдельная чистенькая комната, обставленная с очень по-немецки. Накрахмаленное до острых складочек постельное бельё, занавесочки, фикусы, ковры, салфеточки с вышитыми мудрыми изречениями.

Стерильность абсолютная, не в каждой операционной такая, уж я-то знаю!

И деликатность. Немецкая, то бишь таранная, когда хозяева закрывают глаза, но так закрывают, што чуть не с грохотом лязгающей по брусчатке гаубицы. Или замечание — вежливое, как они это понимают.

Не в полной мере живу их жизнью, сильно не полной. Самым што ни на есть краешком, насколько это вообще возможно в окружении тех, кого можно назвать только – сектантами.

Хватает, и так хватает, што хочется себя за ворот рвануть, будто горло пережато. Духота эта духовная и Бог-педель. Неизбывно.

Даже спать когда ложусь, кажется мне, што витает в комнате кто-то незримый и следить строго, а правильно ли я сплю? По Завету?

В каждом шаге разности эти, в каждом вздохе. Даже и само построение фраз, вворачиваемые цитаты из Библии, жестикуляция. Инаковость, тщательно взлелеянная и культивируемая.

И снисходительность постоянная, от людей Посвящённых и Приближённых… чему-то там и кому-то. Они Выше. Всегда, неизменно. По факту.

Начинаю понимать, почему их не слишком-то любят местные жиды. И арабы. И… да собственно, никто из тех, кто живёт с ними бок о бок.

Издалека когда, то наверное, жизнь их выглядит правильной. Праведной. Житие библейское, с поправкой на современность.

Вблизи… да собственно, также, но – иначе. Личное благочестие и религиозные переживания, оно вроде как и хорошо, но только когда не в перебор.

Но уважают, да и как иначе? Трудяги, каких ещё поискать. Жиды их не любят, но — учатся. Хозяйству сельскому, умению вести дела, цепкости торговой.

Нормальное сельское хозяйство — темплеры. Мыло оливковое со Святой Земли, как бренд, всему миру известно. Апельсины яффские пароходами в Европу. Гостиницы. Зачатки промышленности. Всё они. Правильные. Праведные. Душные. Народ Божий.

Колония – сказка на открытку. Дома богатые, чистые, улица прямая да широкая — тридцать три метра – от самого синего моря до горы Кармель.

Зелень в изобилии. Не чахлое не пойми што с сорняками колючечными, а глазу на радость. Маленькая Германия, только што в Палестине.

Может, кому-то в радость. Человеку религиозному в период богоискательства, например. Мне же…

… одна радость – Вильгельм.

Кайзер был у темплеров, и не просто посетил с визитом вежливости немецкую колонию в Палестине, а – вдумчиво, основательно погостил. Есть о чём местным вспомнить, и рассказывают охотно, а поскольку я гость – с деталями, ничево не скрывая.

Какую пищу вкушал, как сел, встал, повернулся, с кем имел беседу, и по какому поводу. Тетрадей исписал — ж-жуть! Стопочка на два с половиной пальца.

Темплеры многое с визитом Вильгельма связывают, да и наверное, недаром. Второй Рейх рвётся в Палестину, а тут – уже немцы. И пусть всего пару десятилетий назад теплеры быть чуть ли не предателями немецкого народа, изгоями. Здесь и сейчас они прежде всего немцы, и уже потом – народ Божий.

Кредиты, поддержка на государственном уровне, признание. Немало. В ответ — быть немцами, представлять интересы Германии в Палестине.

Не знаю, насколько это будет интересно русским читателям, но если што -- немецким газетам продам. Или французским, и может быть, даже и не газетам.

Если уж мне тяму хватило составить психологический портрет кайзера, то наверное, интересный материал собрал.

Ну и ответно – про бытие меннонитов Одессы. Кто, как с кем… детально. В письме не всякое и опишешь, а хочется иногда ерунду совсем узнать.

А ещё – чем Одесса жидовская дышит. Кто, с кем… Понимаю, важно – как ни крути, а деловые интересы пересекаются, и дополнительный источник информации в виде меня никак не лишний. Мало ли, но вдруг да всплывёт где-то што-то важное?

***

Старая Хайфа – коробки каменные, понатыканные чуть ли не как попало. Сверху кажется, будто это кубики, разбросанные в огромной песочнице, да так и не собранные ребёнком-великаном.

Редкие богатые дома имеют слабо выраженную четырёхскатную крышу и што-то навроде лоджий на верхних этажах. На фоне остальных домов-коробок, стоящих здесь, если судить по облику, чуть не с каменного века, смотрятся такие дома вызывающе. Нарочито. Ишь, выпендрились! Не такие, как все!

Проходы извилистые, неширокие, в проулках часто расходятся впритирку. Хватит, штобы пройти с вьючным верблюдом или ослом, но нормальная повозка почти нигде не проедет. А если и проедет, то прохожим нужно будет в дома вжиматься.

Стены обычно небелёные, трещиноватые исторические камни торчат самым вызывающим образом, часто раскрошенные. Окошки редкие, расположены высоко, забраны деревянными ставнями. Крыши плоские, и на них постоянно сушатся то фрукты, а то и одежда после стирки.

Иногда взмемекивают вызывающе козы. Вот так идёшь по улочке, а над головой…

– М-ме-ее!

… и всегда – так противно, будто селекцию проводили именно по этому критерию, а не по шерстистости или молочности. Но противно – ладно.

Скотина эта такая вредная, што норовит подкрасться и взмемекнуть в самое ухо, и глаза потом ехидные такие, што сразу верится – отродье дьявольское, никак иначе! Такое в них сладострастие выражено, такая радость от пакости сделанной, што и не описать.

Народ здесь живёт неспешный, вечно будто с ленцой. Поговаривают, што дескать, под жарким солнцем Палестины иначе и нельзя, но даже когда лето давно закончилась и спала жара, местные не ходят, а ползают сонными мухами по остывшему говну.

Одежды такие, што будто из глубины веков, от далёких предков в неизменности дошли. Со всеми заплатами и молевыми поеденностями, да кажется иногда, што у некоторых – со следами вытирания жирных рук каким-нибудь достопочтенным предком. И берегут эти жирности от предков, не стирают.

Понимаю, што кажется, да и вообще – иллюзии. Земля эта такая, што наяву иногда грезится.

Вот так идёшь, и всё кажется, што за углом – век этак двенадцатый, а может и вовсе – библейские времена. И выйдет какой-нибудь Илия навстречу, и устремит навстречу очи гневные, и скажет…

– Георг! Чуть мимо не прошёл, заходи! – добродушный эльзасец в бурнусе вышел из ворот, как нельзя более библейский и аутентичный.

На моё восторженное замечание щурится довольно, оглаживая бороду. Типаж абсолютно европейский, но переоделся, и поди ты! Персонаж из Ветхого Завета, притом из значимых. Вертится в голове, вертится... никак не ухватить. Пророки, цари, грозные воители. Колоритен!

– Шесть раз уже фотографировали, – похвастался он, и положил массивную лапищу на торчащий за поясом здоровенный кривой кинжал, сделав грозное выражение лица, – один раз на арабском говорить пытались, за шейха приняли.

И хохоток гулкий, как из винной бочки. С запашком.

– Я решительно настроен отыграться, – доверительно сообщает мне Франк, пропуская наконец во двор.

Игра с самого начала пошла тяжело, противники подобрались мне под стать. Не скучающая полубогемная публика, заливающая в глотки алкоголь и пудрящая носы кокаином, а мать их ети, французские военные как костяк играющих.

Вроде как в отпуске, но отпуск этот, судя по всему, по линии французского Генштаба. Очень уж аккуратно держатся, хотя если судить по нашим военным, это должен быть такой разгуляй, што чуть не с голыми пьянками и вытьём на луну с четверенек. А эти пьют, да себя помнят.

Парочка торговцев из САСШ, грек-нувориш с напомаженной сверх меры головой, да уругваец с вечно расширенными глазами и ломаными движениями наркомана со стажем –доноры для французов.

Выиграв в общей сложности полсотни франков монетами десятка стран, покинул игру, сославшись на головную боль. В карты я играю не для удовольствия, а штоб выиграть. До шулерства не опускаюсь… пока. Ну и опаска, што если вдруг што, то сразу на всю Европу ославиться могу.

Деньги есть, и вроде как даже немало, ежели по российским меркам. А здесь маловато будет. По приезду высокой особы взлетели цены, да опускаться и не думают.

Сперва кайзер со свитой, да журналисты. Потом – «вроде как журналисты» и просто – опоздавшие. Туристы, осознавшие внезапно для себя, што Палестина-то, оказывается, вполне себе туристическое направление! И им надо сюда, вот прямо сейчас.

Военные в отпуске и «вроде как» в отпуске. Дельцы, раскормленными лощёными пасюками рыскающие по Палестине в поисках возможностей. Урвать!

Цены – в разы! Жильё, еда, услуги проводников, те же фотоаппараты и практически всё, што только можно припомнить. В два, три, пять раз.

И сразу – в обрез. Денег. Экономить? А на чём? Жильё или еда подешевше, да в чужой стороне, могут обернуться лихорадкой или поносом кровавым.

Владимиру Алексеичу писать – пришлёт. Из кожи вывернется, перезаймёт, а пришлёт. Но стыдно даже и просить, и так-то мы с Санькой достаточно увесистые гирьки на ево шее.

Дядя Фима в последнем полученном письме весь энтузиазмом пышет. Проекты, прожекты, всё крутится и… постоянная нехватка денег на это самое кручение. Потом да, и обещается много. А сейчас так вот, по всем сусекам скребёт, даже и соседским.

Где бы…

Сороковая глава

Потея и озираясь беспрестанно по сторонам в поисках помощи, Павел Андреевич оттеснялся арабскими попрошайками в сторону от основной массы паломников. И чем дальше было оттеснение, тем агрессивней и бесцеремонней они вели себя.

С воплями самыми пронзительными, они лезли к нему, тыча в лицо культями рук, показывая провалы на месте глаз, изъязвленные лица с отсутствующими носами — то ли от сифилиса, то ли от здешнего жестокосердия, когда с пойманными ворами и прелюбодеями расправляются с Ветхозаветной жестокостью.

Грязные руки уже тянули его бесцеремонно за одежду, хватали за конечности. И запах… резкий, пронзительный, густой, практически овеществлённый. Пот, кал, гноище, да в безветренный день в Палестине — дубиной по обонянию. До обморочной тошноты, до головокружения, до спазмов в желудке.

— Позвольте, – энергически сказал он, собрав в кулак всю свою волю и стараясь дышать ртом через раз, – так дело…

— Яслабу! — истошно заорал грязный араб, вцепившись одной рукой в паломника, а второй выворачивая свои безглазные веки в страшных язвах.

Павел Андреевич дёрнулся было назад, но вокруг толпа, уже не просящая милостыни, а требующая дани с остервенелой озлобленностью оккупанта, пришедшего забирать последнее.

– Помогите… — сказал он почти беззвучно, близкий к панике, – помо…

Ругательства на турецком, памятные паломнику ещё по Константинополю, и безжалостные удары тростью стали отрадой для глаз и ушей земского чиновника. Былое осуждение османской жестокосердости разом испарилось, как и не было. Так, только так с ними и надо!

Одетый по-европейски молодой человек, совсем ещё юноша, действовал без оглядки, как имеющий на то безоговорочное право. Пронзительно вопя, калеки разбежались тараканами – фр-р! И нету!

Следующий за юношей арабчонок, влекущий под уздцы ослика с чемоданами, глазел на зрелище с дикарской незамутнённой простотой, не испытывая ни тени сочувствия к единоверцам. Засунув в нос палец, он лениво исследовал глубины, и только вздохнул печально, когда действо закончилось.

– Благодарю! – Павел Андреевич торопливо сорвал с потной головы шляпу, кланяясь слегка своему спасителю, и дрожащей рукой промокая лоб, — если бы не вы…

Тут он сообразил, что турок, даже и выглядящий как европеец, вряд ли знает русский язык, и перешёл на немецкий.

– Благодарю вас, герр…

– Не стоит, — прозвучало на русском, -- в другой раз не стесняйтесь раздавать пинки, а лучше – купите себе батожок поувесистей. Как у… хм, мужей праведных, времён ветхозаветных. Нравы в сих благословенных местах не претерпели с тех времён ни малейших изменений, и об этом нельзя забывать.

– Мне, изволите ли знать, на вокзал, – обрадовался Павел Андреевич русскости своего спасителя, думая умилённо, что уж русского человека всегда можно узнать по его бескорыстной готовности придти на помощь, – паломник, да вот отстал от группы. А вы…

– Никоим образом! – молодой человек обмахнулся газеткой, будто даже и отмахнувшись слегка от самой возможности паломничества, и Павел Андреевич опознал жидовские буковки в заголовке. Стало отчаянно неловко, и мужчина начал многословно объясняться, сам себя терзая за косноязычие, потливость и суетливые движения слабых веснушчатых рук.

Молодой человек слушал молча, изредка только хмыкая еле слышно, но кажется, не обиделся. К нескрываемому облегчению паломника, спасителю его также нужно было на вокзал, и Павел Андреевич, опасливо поглядывая на промелькивающих арабских попрошаек, семенил рядом.

На железнодорожной станции Яффы уже волновалось разношёрстное паломническое море, где осанистый купец из Твери соседствовал с нищей богомолкой из Ужгорода, добирающейся до Иерусалима подаяниями Христа ради. Звучали молитвы и обыденные разговоры, парочка мастеровитого вида мужичков дымила цигарками, чему-то смеясь, и Павлу Андреевичу зрелище это стало решительно неприятно. Чувствовалась в этом какая-то чрезмерная простота, едва ли не непристойность.

Покосившись на своих и потоптавшись на месте, ощущая смутную обиду на неоказание помощи, Павел Андреевич дождался-таки своего спасителя, вернувшегося от кассы.

– Я, знаете ли, всегда с уважением относился к другим религиям, – начал паломник неудобный разговор. Как это бывает у русских интеллигентов, ни к чему конкретному такой разговор не ведёт, оставляя у собеседников послевкусие прогорклой еды, поданной на дорогом фарфоре.

– Хм… – отозвался юноша, облокотившись спиной о фонарный столб и разворачивая газету, но Павла Андреевича это не смутило.

– Да-с! Иудеи, христиане или мусульмане – все мы люди Книги!

Юноша вздохнул и перелистнул страницу, пола его пиджака на миг приоткрыла рукоятку револьвера во внутреннем кармане.

– Всегда, изволите ли знать, был против погромов! – мысли земца скакнули в новом направлении.

– И это правильно, – одобрительно кивнул юноша.

Павел Андреевич вдохновился, и разразился блистательной речью, нимало не смущаясь односложными ответами собеседника, не отрывающегося от газеты. Наконец, чувствуя свой долг исполненный, паломник вежливо и очень многословно распрощался, отойдя к своим.

– Весьма достойный молодой человек, да-с! – обронил он, остановившись подле знакомого мещанина, владеющего небольшой слесарной мастерской. Не дождавшись ответа от погружённого в свои мысли мещанина, Павел Андреевич несколько обиделся, но потом счёл, что обижаться можно на равных. Мысли сии слегка утешили его, и появилось даже некоторое снисхождение.

– Такое чувство собственного достоинства и внутреннее благородство, – продолжил он, не в силах молчать, – что и удивительно даже у жидовского племени. Что значит – человек на своей земле! Не гонимый отовсюду скиталец, а вернувшийся на землю предков, расправивший вечно согбенные плечи и поднявший опущенную выю. На землю Соломона и Давида, на…

– Ась? – перебил его мещанин, – Павел Андреич, ты вот скажи мне, а если я с жидовкой тово, то не шибкий ли грех? И правда ли, што у них всё не как у людёв? Поперешная там, или ещё в каком разрезе? Ты вот человек бывалый и грамотный, газетки не только в нужном месте используешь, небось интересовался самолично? Сильно, понимашь ли, антиресно, да и свербит так, што мочи нет! Так-то я бы ни-ни, будь моя Матрёна жива, а теперича вот и одолевают мысли греховные. Ну так как?!

Лицо его дышало искренним любопытством и мучительным ожиданием ответа от куда как более просвещённого Павла Андреевича. В глубине маленьких серых глаз мелькнули вроде бы искорки веселья, но…

… показалось, решил земец, принимаясь за обсуждение столь непростого вопроса. Точно показалось!

Прибывший паломнический поезд прервал эти рассуждения. Павел Андреевич, направившийся было чинно к вагонам, оказался подхвачен человеческой волной, и оставлен стоящим у окна в несколько потрёпанном виде.

Разделения на первый и второй класс в поезде для паломников нет, как нет и пронумерованных мест. Кто куда успел, тот там и сел… или встал, в изрядной притом тесноте. С некоторой досадой земец отметил, что его знакомец устроился куда как комфортно, втиснувшись у окна, и уже начавший разговор с данными Богом попутчиками.

Состав дёрнулся и поехал. Все перекрестились, как по команде, обратив свои взоры в окна, где начали проплывать знаменитые сады Яффы.

– Земля эта полна молоком и мёдом, – хорошо поставленным голосом сказал паломник, одеждой несколько схожий со странствующими монахами, – камни везде, но ты полей их, и соберёшь трижды три урожая!

Вскоре за окном начали проплывать поля, на которых, несмотря на середину ноября, што-то зеленело, и возились феллахи. Народ крестьянского звания начал обсуждать тонкости здешнего земледелия, да вздыхать о собственных неудобьях.

– Пусть и жарища такая, што не приведи Господь, – обморочно говорил выцветший старец, отправленный миром в Палестину отмаливать грехи всей общины, – но благодатная землица, как есть благодатная!

Тряся седой головой, и щедро делясь с соседями перхотью, вшами и мудростью, он зудел комаром. Фальцет человека, давно переставшего быть мужчиной, ввинчивался в уши, и будто забирался даже под кожу, раздражая сами нервы.

– … ни валенок, ни дров для протопления, – рассуждал старец, долбя одно и тоже с упорством выжившего из ума дятла, – благодатная землица, как есть благодатная!

Уязвлённый этой приземлённостью, начитанный Павел Андреевич начал рассказывать хорошо поставленным голосом о евангельских чудесах, бывших в этих местах. Внимание общества живо переключилось не него, посыпались вопросы.

Польщённый вниманием, земец рассказывал неустанно, разукрашивая коротенькие подчас библейские сюжеты собственной начитанностью и красноречием. Мелькнуло подспудно мысль о поразительном религиозном невежестве паломников, отправившихся на Святую Землю, да и пропала, засыпанная градом вопросов.

– Жарко, – он прервал разговор, кося взглядом на медный чайник соседа, который пил воду прямо из носика.

– И то, – словоохотливо отозвался сосед, не думая делиться. Сердобольная нищенка угостила земца кислыми апельсинами, но желание рассказывать что-либо у Павла Андреевича пропало.

Прижавшись ещё теснее к окну, он пропустил проводника, прошедшего через вагон прямо по спинкам сидений. За неимением ножа паломник сгрыз нечистую корку зубами, сплёвывая её прямо на пол, следом за остальными.

Проводник тем временем пересчитал пассажиров по головам, сверившись с количеством проданных билетов. Сошлось, и служитель железной дороги удалился, задевая ругающихся людей грязными сапогами.

Впав в тупое оцепенение, Павел Андреевич стоял, прислонившись лбом к стеклу. Паровоз вползал в горы, где не было ни единого кустика зелени, а мрачные скалы и отдельные нагромождения камней высились, будто изъеденные кислотой. Иногда мелькали развалины каких-то строений, оживляя ненадолго апокалипсический пейзаж, и снова изъязвлённые горы без тени жизни.

Поезд подкатил к Иерусалиму с его южной стороны, и Павел Андреевич, не отрывая глаза, смотрел на мелькающие стены и башни. Станция… и ничего святого, обычная железнодорожная станция с южным колоритом и бойкой торговлей.

Подскочившие арабы-носильщики не выглядели доверительно, но висевшие поверх одежд большие нательные кресты, и знание, пусть даже и плохонькое, русского языка, несколько успокоило земца. Отдав им чемоданы, он пошёл пешком вслед за ними, вдоль западных стен Святого города, к русским строениям «Палестинского общества».

С каждым шагом он проникался святостью этой земли, и даже белесо-серая известковая пыль, густо осевшая на дороге, строениях и чахлой растительности, не могла поколебать ощущения святости и умиления. От пыли у него проступили слёзы на глазах, и Павел Андреевич счёл это знаком. Чуточку дребезжащим голосом он затянул негромко одну из знакомых с детства молитв, подходя к Святому Граду.

***

Сев на своё место, приветствую соседей, и начинаю копаться в саквояже, ища бутыль с лимонадом и книгу на почитать. Резкий рывок, и состав тронулся, а содержимое саквояжа выпало на пол.

Ругаясь тихохонько на арабском, первым делом убеждаюсь в сохранности бутыли, и потом уже начинаю собирать разлетевшиеся бумаги. Собрав с горем пополам, сортирую их и…

… – я же отправлял письмо дяде Гиляю… – но вот же оно! А што же я тогда отправлял?

– Ой, – вырывается у меня предчувствие нехорошево, а в голову лезет всякое переживательное.

После очередного кровавого сна сел, и сочинил такое себе… письмо-фельетон о событиях в Порт-Саиде. Помогло, и крепко помогло, сны ушли… и фельетон этот – тоже.

Сорок первая глава

В Иерусалим я въехал на извозчике, не испытывая ни малейшего благоговения перед Святым Городом. Только усталость, жажду, вздохи об отправленном письме, да почему-то — закольцованная, неустанно вертящаяся в голове фраза о белом осляти[60].

И пыль, пыль, пыль… Надышался, и кажется, даже наелся известковой гадости, не помог наброшенный пыльник и шофёрские очки-консервы. Чешусь… но кажется, это скорее нервное.

Извозчик, немолодой араб-христианин, подрёмывая на козлах, совершенно покрылся пылью, едва ли не до статуйности. Гаргулья практически, даже и морда лица — тово, годится вполне.

Изредка просыпаясь, он чуть подворачивал вожжами, и его немолодая лошадка шла по нахоженному пути, прядая ушами от налетавших мух и слепней. На сивой шкуре разводы пота, смешавшиеся с пылью, и образовавшие островки и материки.

— Новые ворота, господин, – мешая арабский с турецким, пояснил проснувшийся извозчик, повернув голову, – Яффские и Дамасские ближе, но там паломники.

— Хорошо, — важно киваю с сидений, уже зная по опыту, как нужно общаться с арабами из простых. Успокоенный, извозчик направил кобылу, и через несколько минут мы въехали в Христианский квартал.

Всё дышит стариной и историей, но если отстраниться от библейского благоговения, то ничего из ряда вон. Старинные здания восточного типа, остро или не очень нуждающиеся в реставрации, каких полно и в Константинополе, да и по всей Святой Земле.

Фундаменты часто из крупных камней, гладко обтесанных и внушающих уважение своей великанской основательностью. Будто действительно, исполины библейские город возводили. Основательно, и даже не на века, на тысячелетия.

Выше часто убогонько – видно, што рушили не раз, а строили потом такие рукожопы халтурные, што ажно лицо морщит, на такое глядючи. Разница между изначально, и стало — колоссальна.

Дороги мощёны камнем, но дурно, а кое-где их не перестилали, вот ей-ей, аккурат со времён если не Христовых, так Крестовых походов – точно. Где растрескавшиеся плиты, а где и просто ямистые участки с булыганами, долженствующими изображать брусчатку.

Камни мешаются под копытами и ногами, и почему их нельзя перемостить, ну или хотя бы убрать, мне решительно непонятно. А местным и ничего, привышно. Спотыкнутся на камешке, пнут ево в сторонку, да как так и надо.

Пахнет пылью веков и немного – известковой, а ещё благовониями отовсюду, будто даже и сами камни за века пропитались запахами из храмов. Всё это смешивается неведомыми парфюмерами, образуя неповторимые запахи Ближнего Востока. Пожалуй даже, што и приятные, ну или по крайней мере – будоражащие воображение и навевающие што-то этакое, томное и воинственное одновременно.

Так и кажется, што выйдет из-за угла процессия с огромными неграми, несущими на своих могучих плечах паланкины с прелестницами из гарема то ли Саладина, а то ли и самово Соломона! И сверкнёт на тебя глазами жарко восточная женщина из тех, о которых писано в Библии:

« – Как лента алая губы твои,

И уста твои любезны;

Как половинки гранатового яблока — ланиты твои.

Два сосца твои -

Как двойни молодой серны,

Пасущиеся между лилиями..

Вся ты прекрасна, возлюбленная моя,

И пятна нет на тебе!»

… ух! Ажно жарко стало, да такая себе теснота неуместная в штанах! А всего-то – запахи да фантазия отроческая.

На улицах полно местных жителей и паломников, и различать их легче лёгкого. Благоговейное сосредоточение паломников резко контрастирует с обыденностью горожан, привыкших к жизни посреди библейских чудес.

Много греков с деталями национального в одеждах, армян – хотя у этих есть свой квартал, деловые интересы рассеивают их по всему городу, арабов-христиан и жидов. Есть и люди, одетые совершенно европейски — немцы, французы, англосаксы, и конечно -- русские.

Повсюду монахи и священнослужители, поодиночке и стайками. Они деловито спешат по каким-то делам, благословляя на ходу паломников, торгуются в лавочках и… они везде.

Взглянешь на иного… ба, да это же епископ! В Москве такого чина только на торжественном богослужении издали увидишь, да изредка – во время крестного хода. А тут – идёт, без свиты, как так и надо! На простой улочке. А?! Вспоминаю потом, што простых улочек в Святом Граде и нетути, и спокойней немножечко на душе, не рвёт её диссонансом.

Весь этот людской поток из священнослужителей и христиан всех конфесий, с редкими вкраплениями жидов, перемещается совершенно хаотично. Какой-либо регулировки дорожного движения, даже и самой зачаточной, нет и в помине.

Местные, не чинясь, пересекают дорогу под самой мордой лошади, а то и останавливаются для обстоятельного разговора, встретив знакомца. И монаси ничем не лучше прочих.

Людские заторы то объезжаются, а то и обругиваются с высоты козел. Я в эти дела не лезу, потому как араб местный, и ему видней, с кем и как тут льзя, а с кем ни-ни и улыбайся.

Европейцы несколько более подвержены орднунгу, а хуже всех – паломники, будто пытающиеся разом охватить всю святость этих мест. Р-раз! И встал благочестивый посерёд дороги, да ну креститься, а то и на колени – бух! Каждый камешек библейский, и поди предугадай, где такого блаженного благоговение охватит.

Глаза стеклянные, нездешние, губы молитвы бормочут, и сам едва не в ступоре кататоническом. Хуже всево самодеятельные одиночки, приехавшие в Иерусалим впервые, вот они-то и обмирают на каждом шагу. Пройдут несколько саженей, и ну креститься да кланяться очередной святыне, коих тут на каждом углу! И што характерно, на всех прочих обычно без внимания.

Которые в группах, да с опытными водителями, те ничево, не мешают почти. Сами если в экстаз впадут в религиозный, так гиды направят, поправят и выведут.

Насмотрелся… Собственно, ничево особенно нового, чего в Хайфе не видал, разве только масштаб.

Ме-едленно едем… не шагом даже, а шажками. В груди наливается раздражение, и кажется иногда, што проще было бы подхватить свои чемоданы, взвалить на хребет, да и самому, как та ослятя. Копытцами.

И только понимание, што это только кажется, останавливает от глупости. Ну и количество багажа. Одежда и обувь занимают небольшой чемодан, который легко подхватить и отправиться в дальний путь.

А вот купленный таки фотоаппарат, да притом почти профессиональный, с объёмистой камерой и пусть лёгким, но всё-таки полноценным штативом, уже так легко не подхватишь. Тут либо чемодан, либо фотоаппарат!

Книги, вот уж ноша неподъёмная! А ещё старинное оружие, посуда, ковры. Палестина сейчас – котёл бурлящий, и рынок антиквариата очень интересный. Есть и подделки, как не быть, но учили, на Сухарёвке ещё. Набрал интереснейших вещей, и знаю – в Москве некоторые стократно окупятся!

А пока – всех денег триста рублей в разной валюте, письмо здешним грекам от Агапия, и полная неопределённость.

Греческая колония расположилась в самом сердце Христианского квартала, и водитель кобылы, здороваясь поминутно со встреченными, направил её к небедному дому. Несколько слов на арабском, не слезая с козёл, и какой-то мелкий парнишка забарабанил в двери, отчаянно што-то вопя на арабском и греческом.

Дверь отворилась моментально, будто за ней стояли. Высокий худой чернец коротко и немного свысока поздоровался с парнишкой и извозчиком, а потом…

– Георгиос!

Меня сграбастали, смачно расцеловали, обколов жёсткой, пахнущей ладаном бородой. Потом второй монах, потом не монах, потом какая-то женщина…

… и говорят, говорят, говорят! Все разом, да некоторые языки мешают.

– … Агапий…

– … хороший мальчик…

– Папаиоанну… письмо…

Несколько минут спустя меня вместе с чемоданами затащили в дом, удивительно прохладный и уютный. Расцеловывание и объятия повторились, но уже без прежней торопливости. В глазах радость искренняя – не иначе, как сын блудный вернулся!

Пытаюсь уточнить, ну просто на всякий случай…

… знают, и уже любят – заочно! И тормошат разом все, да спрашивают – как там Агапий? А Зоя? А… и называют смутно знакомые имена, про которых помню в лучшем случае, што – представлен.

Искреннее такое в глазах, будто за три дня в Афинах я всю Элладу должен запомнить, до самых распоследних мелочей. На незнание не обижаются, но всё равно неловко.

Туалет. Мыться. В чистое, и за богатый стол, будто ждали.

– Ждали, ждали! – смеется чернец Герасим, ласково потчуя меня на правах хозяина. Блюда греческие, османские, арабские и Бог весть какие. Вкусно всё – необыкновенно, но так же и острого изрядно.

Разговоры самые непринуждённые, но без деревенской простоты Папаиоанну. Не светский этикет с его многочисленными вилками, а деликатность людей, привыкших жить на перекрёстке конфессий и цивилизаций. Веками на пороховой бочке.

А дипломаты! Ласково и деликатно, но вот я уже рассказываю о Саньке, Мишке, дяде Гиляя и Фире. Об своих неприятностях с Синодом и полицией. Не так штобы вовсе всё, но вот – разом?!

Тормознулся, да и сам вопросы начала задавать. А там ого! Герасим простой чернец, но секретарь одного из епископов, который в свою очередь – один из ближников Иерусалимского Патриарха Дамиана. Сильно непростой человек.

Спать я лёг поздно вечером, с гудящей от переполненности головой. Умный монах, очень умный. И откровенный. Без снисходительности взрослого человека на важном посту, на равных. Подкупает такое, да…

Говорили, наверное, обо всём! Богоискательство и марксизм (в котором чернец разбирался весьма уверенно, и отзывался крайне скептически), политика российских властей и расклады в Иерусалимской Патриархии. И вовсе уж неожиданно – о любви. К женщинам, Богу, стране, детям. Какая любовь выше, а какая – правильней.

Слушал, говорил сам, спорил. Интересно!

… а дом, к слову, не Герасима. Владеет им родной брат, и это так запутано, што и слова подобрать сложно. Чернец пришёл специально, штобы встретить меня. А брат, богатый торговец, помалкивал в основном, и в своём же дому будто в гостях казался. И вот кажется мне, што это – сильно неспроста. А што, почему… потом пойму. Может быть.

« – Раньше я думал, што Греция православная, – полезла в голову странная мысль перед самым засыпанием, – а теперь кажется, што православие – греческое! Да не эта ерунда с историчностью, а всамделишно.

Иерусалимская Патриархия – эллины в верхушке, и это при арабском православном большинстве в Палестине. Абсолютном! Антиохийская – они же до недавнего времени.

А в других православных патриархиях? Пусть не в самой верхушке, но рядышком – всегда греки. Небольшой народ, по всему миру рассеян, а вцепились – не отодрать!»

Засыпал я под молитвенное песнопение, доносящееся то ли с улицы, то ли с одного из ближайших храмов. Пели торжественно и красиво, а снилась почему-то – стая воронья. Прыг-прыг… головы набок и в глаза заглядывают, а всё понять не мог – к добру ли? К худу?

Сорок вторая глава

« — Многие вам лета, Владимир свет Алексеевич, дражайший мой опекун, ставший заместо отца. Пишу вам, как ̶в̶с̶п̶о̶м̶н̶и̶л̶,̶ ̶ч̶т̶о̶ ̶о̶б̶е̶щ̶а̶л̶с̶я̶ ̶п̶и̶с̶а̶т̶ь̶выдалась свободная минутка, и минутка эта оказалась не на бегу, а хотя бы немножечко сидя.»

Гиляровский хмыкнул в усы, уже поняв по многочисленным кляксам и помаркам, что воспитанник ненароком послал черновик.

« — Путешествие моё началось скучно, буднично и уныло, на потрёпанном Балтикой датском лесовозе, ну да о том вы и сами знаете. Насколько убого судёнышко, настолько высокомерно вела себя команда, где распоследний юнга, поражённый наследственным сифилисом в межушные ганглии, почитал себя за высшее существо по отношению ко мне.

Я ̶з̶а̶т̶а̶и̶л̶ ̶о̶б̶и̶д̶у̶ честно старался не замечать этого — быть выше, как любит говорить Мария Ивановна. Но сложно быть выше, если на тебя смотрят с плохо скрываемым презрением, и разговаривают ̶к̶а̶к̶ ̶с̶ ̶г̶о̶в̶н̶о̶м̶ через губу.

Дав должную оценку судну и экипажу в санитарной инспекции порта, я счёл себя вполне удовлетворённым, и великодушно простил их, ̶з̶л̶о̶б̶н̶о̶ ̶у̶х̶м̶ы̶л̶я̶я̶с̶ь̶ забыв напрочь.»

– Моя школа, – прокомментировал Владимир Алексеевич, хихикая совершенно по-детски.

« — Сойдя на берег в Афинах, почти тут же познакомился с чудесным ̶и̶ ̶о̶ч̶е̶н̶ь̶,̶ ̶о̶ч̶е̶н̶ь̶ ̶с̶т̶р̶а̶н̶н̶ы̶м̶ человеком, Агапием Папаиоанну, и со всей его многочисленной семьёй, а чуть погодя и едва ли не всеми людьми, хоть сколько-нибудь значимыми в Элладе. Греческая культура захлестнула меня с головой, дабы выхлестнуть три дня спустя на борту французского пароходика, курсирующего по Средиземному морю.

Осталось только приятное послевкусие от бесед с умными людьми, да ̶к̶у̶ч̶а̶ ̶м̶у̶к̶у̶л̶а̶т̶у̶р̶ы̶ сотни визиток и десятки подаренных книг с автографами. Бог весть, ̶к̶у̶д̶а̶ ̶и̶х̶ ̶д̶е̶в̶а̶т̶ь̶ когда я их прочту.

Соседи мои по каюте, люди очень милые и сердечные, встретили меня очень доброжелательно и приязненно. Двое из них ̶м̶у̶ж̶е̶л̶о̶ж̶ц̶ы̶ связаны узами самой близкой мужской дружбы и приязни, а третий, Жан-Жак — несколько ̶т̶у̶п̶о̶в̶а̶т̶ы̶й̶ простоватый малый, с которым мы и сошлись накоротке ̶о̶б̶е̶р̶е̶г̶а̶я̶ ̶с̶в̶о̶и̶ ̶ж̶о̶п̶ы̶.

Плавание мы коротали за ̶к̶а̶р̶т̶о̶ч̶н̶ы̶м̶и̶ ̶и̶г̶р̶а̶м̶и̶ беседами и прогулками по судну, и я с изрядной ̶в̶ы̶г̶о̶д̶о̶й̶ приятностью провёл время.»

– Хитровка, — пробурчал репортёр, – даже и капли удивления нет.

В Порт-Саиде ̶Ж̶а̶н̶-̶Ж̶а̶к̶ ̶п̶о̶т̶а̶щ̶и̶л̶ ̶м̶е̶н̶я̶ стукнула мне в голову блажь, совершить экскурсию во времена Раннего Средневековья, сиречь в местные трущобы. Жители там оказались ̶р̶е̶д̶к̶и̶м̶ ̶с̶б̶р̶о̶д̶о̶м̶ дружелюбны, хотя и не без некоторой навязчивости.

С решительным гостеприимством, они предложили мне поучаствовать в таких увлекательных забавах, как весёлое ограбление, а потом и дружеская поножовщина. Немножко даже жаль, что сорвалась такое несомненно увлекательное и весёлое приключение, как побивание палками чужеземца.»

– Та-ак… – Гиляровский обеими руками вцепился в шевелюру, и едва ли не впервые в жизни, у него закололо сердце. Он энергично встряхнул листки, и на пол спланировал короткий обрывок

« – Если уж суёшь руки в чужие карманы, — прочитал он прыгающий почерк воспитанника, – то хотя бы уважай того, к кому лезешь за деньгами! И будь готов к ответке.

Да и я хорош! Перестарался, и вместо того, чтобы вывернуть руку, сломал пальцы, да с последующим изломом. А как резво он сунул мне в лицо нож! И понеслась!

Уклоны, отбивы… толпа вокруг, не сбежать. Сам не помню, как тогда свой выхватил, да и по горлу, как учили. И ступор! Я. Убил. Человека. Не первого…»

– Та-ак… — протянул Владимир Алексеевич, -- а впрочем, чего это я? Хитровка.

« … – но всё же. И кровища в лицо! Между ступором и кровищей – доли секунды, а показалось, будто минуты прошли, и вся жизнь потухающая в глазах навечно отпечаталась.

@books_fine канал в телеграме, где можно выкладываются книги которых еще нет в интернете, в том числе и те, которые еще в стадии написания, ждем вас! https://t.me/books_fine или @books_fine по всем вопросам и предложениям писать: fine.mosh@yandex.ru

Моргнул, и палки, над толпой взметнувшиеся, и беснование. Как отбился, даже и не знаю…»

И снова – черновик несомненный, но уже вторичный – сглаженный, а не эти прыгающие буквы человека, не успевшего отойти от пережитого ужаса.

Гиляровский мельком проглядел листки, но этого – первого – черновика уже не было. Только один обрывок. Сглаженный... Чуть-чуть ещё, и фельетон почти. Если не знать… Снова закололо сердце.

« – Я так энергично включился в эту интересную игру, что занял роль ведущего игрока, хотя по изначальному замыслу моих милых хозяев, уготована мне была участь скорее спортивного снаряда, то бишь груши. Ну да вы знаете, что человек я азартный, и очень спортивный, но привык к иным порядкам. А они не знали.

Расстроенные нарушением правил, гостеприимные обитатели сих благодатных мест сопроводили меня к почтенному судье, после чего с почётным конвоем – в местную тюрьму.

Экскурсия сия оказалась крайне увлекательной, но весьма краткой. Соседи мои, настоящие ̶б̶о̶е̶в̶ы̶е̶ ̶п̶и̶д̶о̶р̶а̶с̶ы̶ французы в самом высоком смысле, оказались крайне расстроены тем фактом, что их не пригласили участвовать ни в национальных арабских играх, ни в экскурсии по тюрьме, и пришли живо выразить своё неудовольствие.

Выразил его и ̶г̶л̶а̶в̶н̶ы̶й̶ ̶б̶е̶л̶ы̶й̶ ̶с̶а̶г̶и̶б̶ английский консул, притом весьма энергически, хотя и кратко. В ярчайшей речи его, достойной Цицерона, я почерпнул немало новых для себя слов и выражений, достойных пера Шекспира.»

Дальше – стихи, с прыгающими вкривь и вкось буквами. Тот случай, когда выплёскивается пережитое, а не навеянная музой высокая поэзия.

Поэзия с музой потом. Может быть.

« – Плаванье на датском лесовозе[61]

Поверяю я карандашу.

Я живой. Я не скончался в бозе.

В рифме ли... в верлибре... может, в прозе -

Дядюшка Гиляй, всё опишу.

Я попами злобными облаян,

Мне бродить по миру с этих пор

От Москвы – до самых до окраин,

С северных морей – до южных гор.

Ведь скитаюсь, трезв и неприкаян,

Сам не знаю, русский иль еврей -

От Москвы – до самых до окраин,

С южных гор – до северных морей.

Мне араб – воришка, но неловкий -

Влез в карман в трущобе Порт-Саид,

Против тех, кто вырос на Хитровке,

Слаб он в рукопашной подготовке.

Встреть его, подземный бог Аид.

В царствах Иудея и Израиль

Вечно длится самый первый век,

Я другой такой страны не знаю,

Где так пылью дышит человек.

Здесь в апреле от жары сгорают,

Праздник – если ветерок подул,

Для гурманов тут – подобье рая,

Острый стол. Но часто – жидкий стул.

Я – хотя ни разу не язычник -

Тут освою уйму языков,

Но к Москве я более привычен,

Как пройдёт опасность – был таков.

Ну а в общем, жизнь идёт неплохо

Я доволен ею, грех тужить.

До очередных её подвохов

Я намерен так же точно жить.»

– Отправил ребёнка подальше от проблем называется, – выдохнул Гиляровский, обессилено откинувшись в кресле, -Ситуация…

***

Радушные хозяева стараются всячески потрафить мне, но тоненькая нотка фальши зудой комариной звенит в ушах. То отдаляясь, то приближаясь, но никогда почти не пропадет. Зудит! Так зудит, што обчесался весь от любопытства и непонимания.

Не успел бы с Костой пообщаться, у Папаиоанну погостить, так и не почуял бы фальши. Нет тово ощущения сердешности, всё время подспудность какая-то чудится. Чуется.

Сформулировать не могу, и не то што даже и словами, а просто – ощущениями, хоть сколько-нибудь оформленными.

И финансы – набатом. Знаю уже, што на Востоке гость свят, но и у гостя, особенно подзадержавшегося, есть свои обязанности.

Нюансы понимаю плохо, но вроде того – если я живу сейчас у Дмитриадисов, о деньгах за проживание даже и заикаться – грех, едва ли не оскорбление. Но! Если живёшь так дольше определённого времени, границы которого может понять только местный, то ты либо начинаешь делать ответные жесты гостеприимным хозяевам, либо входишь в их «партию».

Их интересы – твои интересы. Их враги… а оно мне надо? Не уверен.

За всеми этими переживаниями и забыл совсем об Императорском Православном Палестинском Обществе, и ажно зубы заныли, предвкушая неприятности по линии Синода. Приехать в Святой Город, да не зайти, не отметиться… чревато. Тем более мне, тем более при председательстве в этом обществе Великого Князя Сергея Александровича.

Поделился переживаниями с Герасимом…

– … могу устроить аудиенцию у Патриарха Дамиана, – предложил монах после короткой паузы, и будто гора с плеч.

Два! Два дня всево, когда меня ажно потряхивало от нетерпёжу, и вот – Старый Город, неподалёку от Гроба Господнего. Территория в принципе закрытая, и вход только по договорённости, и сильно не для всех. Православный Ватикан.

Никакой роскоши – просто арка, ведущая в полукрытый дворик. В сопровождении Герасима вхожу, потом несколько переходов, и вот я в Патриаршем саду, который считается лучшим в Иерусалиме. Перекрестив меня, монах удалился, оставив одного.

После камня пыльного, запахи летнего сада дурманом в лёгкие ввинтились, голову забудоражили. Запахи эти, да краски не разу не ноябрьские, да стрекотание с цвирканьем насекомое. Птахи беззаботные, перепархивающие по кустам и деревцам. Маленький такой Эдем, зажатый меж каменных стен иерусалимских святынь. Раёк.

Патриарх Дамина оказался нестарым ещё греком, очень доброжелательным и мягким. Аудиенция как-то незаметно перетекла в исповедь, да притом в форме беседы. Чай, восточные сладости… и Патриах.

Несколько раз щипал себя незаметно, потому как… ну где он, а где… А вот здесь же, чай с Патриархом пью. Снова щипок, да с подвывертом, до ненароком выступивших слёз. Не сон.

Отошёл я мал-мала, отживел. И вот ей-ей, забожиться могу, што Патриарху – просто интересно!

Беспамятство моё, да жизнь деревенская, ученичество и Хитровка, Одесса, дядя Гиляй и братание с Чижом да Пономарёнком. Без малейшего неодобрения о кровном братании, только головой этак задумчиво, и осуждением вот даже и на йоту не повеяло.

Слушал меня, спрашивал иногда, наставления отеческие. И подарки. От Патриарха. Мне, Саньке персонально, дяде Гиляю, и всем-всем-всем! Никово не забыл! Как знал.

Вышел, и голова кругом. Это… это же ого-го! Событие. Люди не чета мне годами добиваются, а тут… подарки!

Так и ходил весь день, с головокружением от успехов, а потом ужинать сели, а чую – зуда изменилась. Самую разсамую чуточку, а как и што – уловить не могу.

Ночью только дошло – во сне, как озарение. Я уже – в партии. Купили.

И сразу – глаза будто спичками, и нелепицы все повылазили, несоответствия.

« – Агент влияния на перспективу» – шепнуло подсознание, и я понял, шо таки да!

Потужился малость умственно, и думать на идишском стал, у меня в таком разе мысли циничней выходят. Соседи мои по комнате, неженатые сыновья хозяина дома, похрапывают уже, а я размышляю.

Так пока получается, што судить об чём-то рано, а при первом приближении, так почему бы и не да? Взаимовыгодно если.

А если так – на подарках, ценных только руками, которые их передавали, то буду улыбаться и махать. И хватит.

« – Будем посмотреть» – шепнуло подсознание голосом тёти Песи, и я с ним полностью согласился. Таки да!

Сорок третья глава

Глядя на склонившуюся над учебниками дочу, Песса Израилевна позволила себе немножечко погордиться и помечтать за будущую её обеспеченную жизнь, и немножечко, самую чуточку, свою при ней. За таким зятем почему бы и не да!?

Склонившись над учебниками, Эсфирь читала, заткнув руками уши для неотвлечения внимания. А неотвлекаться приходилось всерьёз, потому как через две стены напротив Дворкины опять затеяли семейные разговор на тему тово, кому и с кем изменять можно, а кому не очень.

Не то што кому-то из соседей мешал такой интересный шум, но вот учиться без заткнутых ушей и постоянново прислушивания, тут уже нужен характер и сила воли! Особенно когда скандал прекращался, и начиналась потасовка с комментариями соседей, выплёскивающаяся во двор.

Как тут удержаться и не выйти, насчёт морально поддержать хоть ково, лишь бы оно и дальше не скучать?

Иногда спектакля проходила в несколько актов, с весёлой руганью в начале, драчкой в середине, и взрослым примирением в конце, от слушания которово всем взрослым становилась неловко, жарко и завистливо. Или не примирением, и тогда на следующий день приходил ребе, или кто-нибудь другой умный из синагоги, и очень интересно разбирал: кто там прав, кто лев, и кому из соседей куда пойти со своими комментариями.

— Умничка, — умилённо сказала женщина, надуваясь жабой и глядя по сторонам в поисках сиюминутново тово, с кем можно разделить радость и гордость на пару минуточек за свою бриллиантовую дочу. Больше сильно неинтересно, потому как это уже гости всерьёз и надолго, а оно ей не надо, чай на них с сахаром переводить!

Гордиться её дочей они таки могут, она как мать только за! Но желательно не сильно здесь, или по крайней мере — не часто, и со своими гостинцами.

– Ма… – влетел было в комнату один из сыновей, но Песса Израилевна тут же зашикала ево, бросив вязанье на колени, и прижав к губам палец. С уважением поглядев на сестру, тот поделился проблемой с матерью, и минуту спустя, поменяв штаны с её помощью, тихонечко убежал по своим важнющим детским делам.

Женщина задумалась было о подозрительной тишине, наливаясь подозрениями и фантазиями, но проверенные дети мирно рисовали на побелке план чево-то там, а это пусть! Родив троих, Песса Израилевна мудро приняла собственное материнское несовершенство за-ради сбережения оставшихся нервов.

Фира тем временем дочитала, и решительно закрыла учебник. Встав, она потянулась всем своим хрупким телом, выдернула решительно шпильки из тяжёлого пучка на затылке, и внезапно закружилась в танце.

В лучах солнечного света, яро светившего через отмытое до скрипа оконное стекло, она казалась драгоценной статуэткой работы большого мастера. Совсем ещё детская её красота внезапно полыхнула обещанием чего-то необыкновенного, и у матери защемило сердце от гордости и мимолётного предчувствия испытаний.

Остановившись несколько минут спустя, Эсфирь раскинула руки, улыбаясь совершенно счастливо и немножко запыханно. Песса Израилевна умилённо глядела на неё и, как это умеют только любящие родители, стала счастлива от счастья дочки.

— К вечеру Рахиль хотела придти, ты не против? — осведомилась девочка у матери.

– Да шо ты говоришь?! — всплеснула та руками со спицами, – Когда я это была против твоих друзей, особенно если они меня устраивают, а не как всякие босяки? Пусть приходит хоть каждый через день, кроме суббот и праздников, и когда мине не надо! А чем и што собираетесь?

– Шить! – Фира решительно вздёрнула подбородок, – Я подумала, и потом сильно ещё раз, и решила, шо она мине хорошая подруга, так пусть ей будет счастье! Жениха у неё нет, и приданого как размазать по тарелке, и от этово мине грустно.

— Но! – девочка подняла тонкий палец вверх, – Если дать ей в руки совсем чуточку денежного и уважаемого ремесла, то и женихи начнут появляться если не косяками, то хотя бы по чуть-чуть!

— Доча, -- расцвела Песса Израилевна бесплатностью дочкиной задумки, – да это так только на здоровье! Если ты, радость моя и отрада, шьёшь от и на синогогу в пользу бедных, то почему бы ей не помогать тебе в таком хорошем деле?

– Все тогда будут качать головами, – ушла она в мечты, – и говорить: какие хорошие девочки, особенно Эсфирь! Тебе будет уважение и запасные женихи…

– … просто ради штоб были! – замахала руками Песса Израилевна на нахмурившуюся дочь, – Лучше таки да, чем совсем нет, просто штоб потом ты могла сказать мужу, шо за такое счастье в виде брульянтовой тибе велась упорная борьба, и он должен ценить! Ты понимаешь?

Девочка медленно, но несколько неуверенно кивнула, признавая вековую женскую мудрость, и чуя одновременно какой-то подвох в этой мудрости.

– Все тогда будут уважать за вас, и таки говорить в вашу, и особенно в твою пользу, а оно нам не лишнее! Потому, – мать сделала паузу, выразительно глядя на дочь, дабы та прониклась и осознала, – шо добрые дела нужно обязательно делать немножечко так, шобы все об этом знали, и знали хорошо и громко. Ты мине понимаешь, или как нет?

Закусив губу, Фира задумалась и нерешительно мотнула головой.

– Потому, што если вдруг што-то понадобиться уже тибе, – торжественно начала выговаривать Песса Израилевна, выпрямившись в кресле, – то придёшь уже не как проситель на порог, а как заимодавец за долгами. Морально!

– Ага. Как папеле?

– Ты моя умница! – засияв тусклым солнышком, Песса Израилевна не поленилась-таки и встала, поцеловав дочь в лоб, – именно! Когда было што, он щедро делился деньгами, но в основном маленькими для нево, но полезными для других услугами и хорошим настроением. И когда его всё, то нам немножечко помогли те, которым он тогда!

– Немножечко, – повторила она, поджав губы и качая головой, поражённая людской чёрствостью и несовершенностью, особенно на фоне такой хорошей её и их.

Выгнав дочку немножечко погулять и проветрить светлые мозги в красивой головке, Песса Израилевна возжаждала поделиться с миром своей распираемостью, но вот так-таки подойти и похвастать? Не-ет… она теперь не просто уважаемая женщина, а уважаемая немножечко сильно, а может быть, даже и без немножечко, а просто. Дама практически.

Подумав немного, она опустила скромно глаза, как и подобает правильной еврейской женщине, особенно когда никто и ничево поперёк, и подхватив вёдра, пошла к колонке. Приятно лишний раз показаться там, к чему имеешь отношение, пусть и через будущего зятя.

Назад она шла через время на поговорить, и полностью удовлетворённая тем, шо её новость оказалась важнее новости о Лебензоне.

Если добрая и благочестивая еврейская девочка, которую достойно воспитала её мать, шьёт на бедных, это уже заслуживает всего и вся. Особенно если её мама имеет немножечко влияния и множечко голоса, штобы сказать об том, а не зачем-то молчать через непонятное смирение.

Если эта добрая девочка берёт себе в помощь бедную подругу, давая той немножечко ремесла и светлово будущево с интересными женихами, это уже совсем хорошие сплетни, и главное – ни разу не фу, а благородные! Это ли не радость!? Все завидуют, а даже и поморщиться нельзя, потому как осуждение общества через смотрение искоса и укор.

А Лебензон, приехавший нелегально из Турции на погостить и забрать семью, так этим ково удивишь? Вон, каждый второй на Молдаванке через море, как через дверной порог, и многие с даже приключениями.

Все обо всех знают, но только те, кому и што надо, и без говорения кому не надо. Хотит человек посетить места, где он рос и даже как-то небезнадёжно вырос, ну так и пусть.

Как приехал, так и уехает, шо об том говорить? Раз забирает своих – значит совсем да и устроился, ну так оно через Фиму и неудивительно. Голова!

Яша Лебензон тоже голова, но скорее как кость – лобная, которая в драках. Оно канешно и да, такое тоже кому-то полезно, особенно умному, который своей головой думает, а бьёт чужой, но обсуждать как важную новость?

Принеся вёдра, Песса Израилевна задумалась: а зачем, собственно, она их несла? Воды в доме столько, шо и новую некуда лить! Все ёмкости с напупинками, и даже посуда после обеда вымыта, а не поставлена настаиваться до вечера.

Понятно, шо сходила потому, шо хотелось поделиться и поговорить, но… Вздохнув, она затеяла внеплановую стирку. Ну раз уж всё равно да!

***

Жан-Жак встретился мне в пропахшем специями мусульманском квартале, в одной из колоритнейших арабских лавчонок, торгующей настоящими и поддельными древностями. Ворохнулась было внутри неприязнь к человеку, из-за которого…

… но француз обернулся, и на ево простоватой физиономии расцвела такая неподдельная радость, што неприязнь разом и пропала, как и не было никогда. Шагнул навстречу, да и обнялись по-приятельски, сам того и не ожидал.

– … вот, – сообщил он радостно, – в Иерусалиме, собственный корреспондент…

И какое-то название газетное, которое ну в жизни не слышал! Не скажу, што я такой уж знаток прессы, тем паче зарубежной, но всё ж таки знаю, уж центральные точно.

Ну што, покивал… собственный, так собственный, даже если всей собственности – листок сортирный на тыщу экземпляров в глухой галльской провинции. Какая-никакая, а карьера, пусть даже и за собственный счёт.

– Ты мне удачу принёс, – проникновенно так, и руку загипсованную на плечо, – описал я наши с тобой приключения, ну и вот… корреспондент.

– Господин, – перебил нас пахнущий ладаном и больными зубами араб средних лет, со льстивой улыбкой начавший назойливо демонстрировать украшенное низкопробным серебром и сорной бирюзой дрянное оружие, – вот, достойное…

– Шакала оно достойно! – рявкаю на него на смеси турецкого и арабского, мигом распознавая подделку, – Ты чего мне суёшь, сын своего отца, которого я очень хочу считать уважаемым, но пока не нахожу для того причин?!

Араб завис, разбирая фразу, а как разобрал, так заулыбался ещё пуще в густую чёрную бороду. Громко стеная и заламывая руки, он совал нам под нос сомнительной ценности барахло, рассказывал о восьми детях и девятнадцати племянниках, находящихся у него на иждивении и…

– Пойдём отсюда, – решительно потянул я Жан-Жака из лавчонки десять минут спустя, – барахло, да притом втридорога! Решительно не хочет показывать достойный товар!

– Да? – озадачился француз, уперевшись на долю мгновения перед тем, как выйти из лавочки под моросящий на улице дождь, – А мне говорили…

– … что именно здесь – лучший товар по самым честным ценам? – перебил я его, – И рассказывал, наверное, гид?

– Откуда… – он остановился на полуслове, – Хм… неприятно чувствовать себя обманутым. В доле?

– Да. Восток! Ты подарок хотел купить, или подзаработать на перепродаже?

– Какое там подзаработать! – махнул он рукой, – Так, сувениры родным и друзьям.

– Где бы… – я задумался, но цены здесь ломовые, в несколько раз больше, чем в той же Хайфе, – зайдём ко мне, выберешь что-нибудь на свой вкус. Я закупал для перепродажи в Москве, но если что приглянётся, отдам без наценки.

Мяться и маяться, подобно русскому интеллигенту, Жан-Жак не стал, охотно согласившись на предложение. Хм… даже несколько излишне поспешно, будто боясь обидеть меня недоверием.

Запахнувшись от дождя и пронзительного ветра, гуляющего промежду стен на улочках Святого Города, мы заспешили к Дмитриадисам, огибая прохожих.

В спальне я щедро вывалил на пол всё барахло из неотправленного. Получилась такая себе груда сокровищ, што я даже на минуточку представил себя года этак три назад. То-то было бы радости найти! А сейчас, как почти так и надо.

– Выбирай! – и цены, да с комментариями, где и как закупал. Смотрю, у моего французского приятеля глаза разгораются, закопался весь. Выбрал чуть не с десяток вещей, и остановился, засмущался.

– Бери! – отмахнулся я. Довольный Жан-Жак расплатился по чести, без наценок, и собрался было домой…

… но у Дмитриадисов наступила пора вечерней трапезы, и интересного гостя выпустили из дома спустя полтора часа, нафаршированного вкусностями.

– Приходите обязательно, – сиял хозяин дома, упитанный Нифонт, суетясь у дверей, – обязательно! Очень рады знакомству!

– Очень! – вторил главе дома греческий хор из трёх десятков домочадцев и слуг, – Приходите!

Несколько ошеломлённый южным гостеприимство, Жан-Жак поклялся «быть непременно», и только тогда вывалился за дверь. Я вызвался его проводить, ну и самому провериться после трапезы – благо, погода сильно получшала, на Иерусалим начали надвигаться бархатные сумерки.

– Господин! – подскочил ко мне какой-то паломник, безошибочно определив русского человека, – так я помогу, с вещичками-то?

Подхватив поклажу, заросший бородой паломник словоохотливо рассказывал, што на Палестину он насобирал Христа ради, но денег в обрез, и возможности подзаработать лично он оченно рад.

– … так это, стало быть, – рассказывал он, лишь бы не молчать, – неурожай у нас, в Костромской губернии. Где как, а у нас в Сенцово совсем худо, хучь зубы на полку.

– Э-э… – тормознулся я, – Евграф?

– Аюшки? – паломник остановился и часто заморгал, глядя на меня подслеповатыми глазами, – Егор… Кузьмич?!

Сорок четвёртая глава

Опустив треногу фотоаппарата на каменистую землю, даже в ноябре покрытую зелёной травой, повёл затёкшими плечами, переводя дух после спешки.

Ночью прошёл дождь, а с утра — солнце заполыхало, как в разгар лета. Я как выглянул спросонья в окошко, так за пять минут собрался: кабинет задумчивости, умыться наскоро, щёткой по зубам поелозить, лепёшку в зубы, фотоаппарат на плечо, и трусцой!

Неизменная в Палестине пыль прибита дождями, но пока добирался, солнце уже подсушило землю, и влажные испарения не дрожат перед глазами, искажая реальность самым причудливым образом. Воздух такой прозрачный и чистый, што и не воздух, а окаём небесный, от которого не то што душ захватывает, а душу саму истома берёт. Кажется, што ещё чуть-чуть, и будто за горизонт заглянешь, в Град Небесный.

Окаём светлый, умытый. Вид на Гефсиманский сад и Масличную гору такой, што кажется — букашку каждую разглядеть можно, если только приглядеться как следует. Светлая, радостная, звенящая прозрачность.

Покрутился с фотоаппаратом, примерился, да раз снимок сделал, потом второй, третий. И понимаю — выходит, да так выходит, што если и не шедевр, то сильно рядышком. Умиротворение на душе разлилось, вроде как не зряшно этот день прожил.

Стою, улыбаюсь новому дню, и радость распирает. Захотелось поделиться с городом и миром: то ли заорать што-то радостное и невнятное, то ли поулыбаться просто.

Закружился, руки раскинув…

… да и зацепился глазом. Под старой оливой, проросшей едва ли не в библейские времена, два старика за шахматами, и третий чуть в сторонке, за игрой наблюдает. Будто с оливой вместе проросли, с тех ещё времён, Моисеевых.

Иудей и араб-христианин склонились над доской, а мусульманин чуть в сторонке стоит, на посох опершись. И такой символизм в этом, такое всё необыкновенное!

Песчинки в песочных часах – ш-шурх. Ме-едленно, чуть ли не по одной вниз скользят. И каждая секунда вдруг показалась чуть не вечностью, вечность – секундой, а Палестина — доской шахматной, у которой три старика, похожих, как родные братья.

И ничего-то больше нет здесь и сейчас в целом мире. Только гора, олива, три старика, и я.

Ш-шурх… старческая рука касается фигуры и замирает, и вместе с ней замирает весь мир, ожидая хода. Ход… и мир будто откликнулся порывом ветра.

Тишина. Ш-шурх… чуть иначе склонил голову второй старик, и мир снова замер. А третий наблюдает.

Р-раз! И это просто старики, а не… кто бы там не был. Осталось только уходящее ощущение чего-то необыкновенно важного, чего-то…

… улыбаются мне. Обычные старики, давно избавленные внуками и правнуками от домашних дел, но сохранившие ещё светлый разум и достаточно сил, штобы собираться вот так вот, за шахматной доской под старой оливой.

— Можно? – такой говорливый обычно, я не нахожу слов, и только показываю умоляюще на фотоаппарат. Знаю, што ни в исламе, ни в иудаизме это не приветствуется, но…

… переглядываются, и кивают молча, всё с теми же светлыми улыбками людей, перешагнувших земные условности.

Сделал снимки, а потом просто сидел, и смотрел за шахматной партией.

« — Медитация» – откликнулось подсознание.

Назад спускался умиротворённый, и пожалуй – немножечко более мудрый. Совсем немножечко.

Знак. Как ни крути, но фактически носом тыкнули, как кутёнка в насцанное.

Перекрёсток цивилизаций и культур, Святой Город. Возможности. Репутация.

Ка-ак накатило понимание! До слабости в ногах, до тремора, до темноты перед глазами.

С погоней этой за деньгами вляпаться мог… на весь мир! Какие-то панамы, сомнительные просто в силу моего малолетства сделки, карты… а?!

Репутация удачливого игрока в карты или ловкого пройдохи, способного заработать денег на пустом месте, начисто почти убивает остальные возможности. А я… я пока не знаю, кем хочу быть, но лучше иметь свободу выбора, чем не иметь.

Спускаясь вниз по каменистой тропке, уже просохшей насквозь и сызнова начавшей пылить, обдумываю ситуацию, в которой оказался, и главное – как из неё можно извлечь больше профита.

Репортёр в тринадцать лет… и пусть не совсем… пусть! Это забудется, а вот што стал – запомнится. И што первая моя статья, пусть даже и в весьма формальном соавторстве с опекуном, вышла в двенадцать годков, тоже.

Потом расследование на сахарном заводе, да и не только оно. Пока под псевдонимом, но это только пока. Начнут злопыхатели, так нате козырь! А фельетоны, песни? Не-е… с этой стороны гладенько всё.

Карты… с этой стороны лучше таки нет, потому как репутация удачливого игрока в тринадцать годков, она несколько с подвохом. А ежели неудачливого, так и зачем играть?

А вот шахматы… обкатал идею со всех сторон, и чем дальше, тем вкуснее она выглядела. В Одессе ведь именно так начинал, и имел немножечко денег и уважения.

Это я уже потом зажрался на больших деньгах… буду думать о себе как есть, без смягчений. В голову мысль дурную, будто гвоздь вбили, так што только о многих тыщщах думаю, причём либо разом непременно, либо разово придумать и долго получать.

С шахматами так не выйдет, это да. Но немножечко денег и репутации я таки поимею.

А главное… на моё лицо выползла улыбочка — злая, Хитровская… можно будет вворачивать в неторопливых беседах во время игры на счёт волчьего билета и тому подобного. А?!

… такой умный мальчик, и не дают учиться…

… – мальчик Иерусалимским Патриархом принят, а в России Синод имеет к нему странные вопросы…

Казалось бы – мелочь. Но на перекрёстке цивилизаций и культур, это уже мелочь международного масштаба!

***

Вскочив спозаранку, Андрейка накинул на плечи старый, многажды штопанный армяк, сунул ноги в опорки и споро сбегал до ветру.

— Ветродуй с ледяной крупой, -- поделился он шёпотом с проснувшимся старшим братом, – чуть не заледенел, пока сцал.

Сонно угукнув, брательник урвал ещё немножко сна, пока не проснулась мать, завозившись по хозяйству. Вслед за ней встали и остальные домочадцы, споро выполняя обычный крестьянский урок, несложный по скудости хозяйства.

Чугунок с мелкой дрянной картошкой в мундирах со стуком встал на выскобленные добела доски стола. Глава семейства вытряхнул картошку, выделив каждому несытную долю.

Младшем у Андрейке досталось меньше всего, и он заглянул просительно в глаза матери, на што получил только прерывистый вздох и поджатые губы, с часто заморгавшими глазами, а от отца – затрещину.

Ели молча, скупо макая в блюдечко с постным маслом посреди стола, и в грязноватую соль, которой осталось совсем мало. Потом истово пили чай с ничем, шумно отдуваясь и сёрбая душистый кипяток из щербатых глиняных кружек.

Кипяточная сытость приятно заполнила брюхо, разлившись по нутру горячей истомой. Хоть на чуть, а почти сыты!

Андрейка то сёрбал кипяток, то прикусывал за кружкой губы. Хотелось есть, но материнские глаза и тяжёлая отцова затрещина, от которой до сих пор гудит голова, заставили прикусить язык.

Старшие потом уйдут в школу, где если будут стараться, их ещё покормят обедом. А вот так! Потому што старшие, и уже – работники, а не дармоеды, как он.

На глаза навернулись слёзы, и мальчик часто-часто заморгал, пряча их за наклоненной головой и истекающей паром кружкой. Осознать ситуацию в полной мере Андрей не мог, но в позатом году померла младшая сестра, которую он помнил совсем смутно. Только льняные кудряшки, васильковые глаза, и смех, когда он с ней тетешкался.

А потом – голодный плач, раздутый от недоедания животик, и маленький гробик в сенях по весне. Вот так же, в гробик, не хочется… и пусть говорят, што там лучшая жизнь, но вспоминая раздутый животик и мёртвые глаза сестрёнки, верилось в это плохо.

Вскоре после завтрака старшие дети ушли в школу, а родители завозились по хозяйству, больше от желания занять себя, чем от необходимости. Попытался занять себя и Андрейка, но родителям его помощь была не нужна, и они даже будто отталкивали ево, старательно не замечая.

Помаявшись бездельем, он попытался занять себя нехитрыми играми, но мысли снова и снова возвращались к еде. И к школе, где кормят каждый день, почти даже и совсем досыта.

Встав, он посмотрел было на иконы, и потянуло помолиться, но… Вспомнилось, как молилась мать тогда – когда умерла сестрёнка, и сейчас, когда…

Хмуро посмотрев на иконостас, он решительно оделся, и вышел со двора, не спросясь.

Дойдя до школы, мальчик заробел, и принялся нарезать круги вокруг да около. Охранная Жучка, которой полагалось лаять и яриться, брехнула пару раз для порядка, повиливая хвостом, да и подбежала погладиться, подставляя кудлатую голову.

Андрейка нагладил собаку, и принялся ожидать перемены и учителя на крыльце с навесом. Раз за разом он прокручивал в голове разговор с учителем, потея от волнения, будто сидел в тёплой избе.

Дверь стукнула ево по хребтине, и мальчишка живо соскочил с крыльца, отворяя путь выбежавшим во двор весёлым школьникам.

– Андрейка? – подскочила сестра Лизавета, – Ты-то пошло здеся?

– До учителя пришёл, – набычился он, не желая встречаться глазами. Ишь! С утра глаза прятала, а теперь сызнова?

Не слушая бабьё, он решительно вступил на крыльцо, белея от волнения лицом.

Учитель сидел за столом, што-то листая и чиркая карандашиком.

– Да? – рассеянно поинтересовался мужчина, не поворачивая головы.

– Я это… – начал мальчик, от волнения забыв все придумки, – Андрейка! Возьмите меня в школу, Павел Матвеевич!

– Э… – растерялся учитель, – я бы и… а сколько тебе лет?!

– Семь! Почти! Но вы не подумайте! – зачастил мальчик, – Я страсть какой бойкий! И буквы знаю, вот столько уже!

Он растопырил пятерни, прижав к ладони два пальца.

– Но я быстро выучусь, вот ей-ей!

– Мальчик, – начал ласково учитель, не вставая со стула, – понимаешь ли, есть ряд правил, и…

Андрейка разрыдался, и вывалил на учителя всё – от гробика сестрёнки в позатом годе, до нежелания самому оказаться там.

– Господи, – обморочно сказал Павел Матвеевич, крестясь со всей истовостью, – да если б я знал… Я… да, канешно да! И всего-то – обед раз в день… Господи, да што ж такое… и телеграмму, непременно телеграмму! Может, разрешат… фонды и всё такое… Господи…

– Так это значица, – допытывался четыре дня спустя у Павла Матвеевича глава семейства на деревенском сходе, выставив сына щитом перед собой, и переминаясь новенькими, праздничными лаптями по грязному снегу, – што вообче – любой?

– Разрешили! – кивал учитель так, што чуть не голова прочь с тощей кадыкастой шеи, – Я дал телеграмму о бедственном положении, и вот…

– Значица, – не унимался тот, поводя костлявыми плечами и сдвигая шапку на самый затылок, открыв потный лоб и исходящую паром густую копну тщательно расчёсанных волос, – и я могу вот этак? Грамоте прийти поучиться?

Он оглядывался по сторонам, безмолвно призывая мужиков быть свидетелями. В толпе гудели, обсуждая невиданное и неслыханное.

– Вы, ваша супруга, ваши родители, – терпеливо отвечал учитель, страшно нервничая, – если вы пришли учиться грамоте, и занимаетесь должным образом.

Сход гудел, обсуждая небывалое. Подозревали нехорошее, вплоть до закрепощения наново, но все до единого сошлись на том, што терять – всё равно нечево!

Сорок пятая глава

« … палестинские зарисовки твои, — писал Санька, — вызвали в обществе преизрядный интерес. Ругают ругмя за приключенистость неуместную, но читают, вот ей-ей, и ещё как! До приключений Сэра Хвост Трубой, приобрётшего масштаб поистине грандиозный и международный, им сильно далеко, но в нашей московской провинции ты на большом слуху.

Одни поругивают за неуместную в описаниях Святой Земли лихость, другим не нравится поверхностность в описаниях этнографических, но плюнь на то и разотри! Я, брат, честно пытался читывать описания Палестины из тех, которые за образец суют, так не поверишь ли, чуть челюсть от скуки не вывихнул! Сплошь пересказ Житий и библейских событий, да чувства благоговения и личные переживания путешествующево, обычно сильно религиозново паломника.

Не сказать, што вовсе безынтересно, но и интереса особово не вызывает — так, мал-мала познавательно, и на безрыбье Палестинском сойдут и такие за рыбу раком. Можно и да, но в общем скушно и нет.

Другие описания грешат излишней академичностью, от которой голова кругом, и тоже челюсти выворачиваются, но тока в другую сторону. Сплошные изыски этнографические, с описаниями местных племён, да их пестроту этническую впополаме с политическими сложностями.

Если рисунков стока же, скоко буковок, то ничево ещё, читать можно, хотя скорее листать. А если нет, то и нет, голова быстро путается во всех этих друзах, алавитах, маронитах, берберах, жидах и арабах разного толка, и прочей этнографии палестинской.

Поди запомни, кто там кому с кем и как, да за многие тыщи лет назад и потом! Тем паче, если автор и сам толком не понимает чево-то, и прерывает описания пространными рассуждениями то о тяжелой жизни их, то сызнова – о святости сих мест.

На этом фоне записки твои пусть и не назовёшь вовсе уж свежей струёй в затхлом болоте, но всё ж выделяются, и в сильно интересную сторону. А особливо фотографии! Вот уж где да, так да! Все признают.

Где с тремя старцами, это чуть не все газеты перепечатали. Говорят, символизм, и ещё много всяких измов, в которых путаются и сами спорщики. Да и другие фотографии тоже очень да.

И рисунки! Говорят, манера интересная. Выпуклый примитивизм, собственный твой стиль. Кто хвалит, кто поругивает, но ты тока представь – нашлись даже и подражатели! А?!

Это, Егорка, сильное признание. Можно сказать, на один абзац в историю живописи заступил.

Подарки твои сильно ко двору пришлись, особливо от самово Патриарха Иерусалимского. Я в училище твою фотографию вместе с ним принёс…

… Наденька вон подсказывает, што ровно наоборот — ево с тобой, но нет! Што мне тот Патриарх по сравнению с братом?

Фотография та, да подарки — пусть и малые, но зато каждому ученику и преподавателю Училища, да ещё и из святой Земли, да освящённые самим…

Наденька снова подсказывает, што слишком много буков в одном предложении, и рвётся писать за меня, желая заодно исправить ашипки, но фигвам ей! Отдельно пусть пишет – я чай, тебе приятней получить письмо от меня собственноручного, пусть даже и с ашипками, а от Наденьки отдельно. Два письма, оно куда как лучше одново!

Словом, подарки сильно ко двору пришлись, многие даже и прослезились. Но ты не думай! Не потому, што от тебя, хотя и это многим лестно, а потому што оттуда, да Патриархом лично освящены.

Такое настроение настало, так што в тот день даже и не до учёбы толком было. Кто о чудесах библейских развздыхался, а кто и о путешествиях и приключениях грезить наяву начал.

На подарках-то не разорился? Я чай, ты оттудова совсем везде разослался?»

— Хорошо, што напомнил, – вспомнилось мне Сенцово. Какая ни есть, а всё родня. Ну и похвастать!

« – Особо не разгоняйся с подарками, – Санька начал писать корявистей, будто толкаясь с Надей за письмо, – хотя гонорары тебе сейчас идут и неплохие, но не увлекайся. Деньги, они штука такая, што когда надо, их постоянно нет…»

Группа русских паломников, бредущая в Вифлеем, многосотенным половодьем разлилась по дороге, совершенно перегородив её. Разговоры, молитвенные песнопения, рёв подгоняемых уколами острых палок и шил ослов, и пыль.

Обернув концы куфии вокруг лица, хлопаю по боку коня, дёргаю за привязанный к задней луке седла повод вьючного, и решительно начинаю пробираться вперёд. Народ ворчит негромко, высказывая мне немало ласковых слов, но расступается.

Наряд богатого бедуина, да выглядывающий из седельной кобуры приклад винтовки изрядно способствуют. Бедуинов незряшно мнят народом разбойным и воинственным, и иногда удобно мимикрировать.

Проезжаю через толпу, касаясь иногда коленями чьих-то плеч и голов, не ввязываясь в разговоры. Учён! Скажи я што на русском, да покажи свою опытность в здешних делах, так не отстанут.

Проводники-мукари растаскивают с моего пути ослов и мулов, дёргая под уздцы. В здешних диковатых местах всё просто, и богатый человек с хорошим оружием априори прав.

Проехав наконец паломников, выдыхаю облегчённо, и перевожу коня на лёгкую рысь, стремясь убраться подальше от пыли и гомона. Чуть подальше, у цистерны Трёх Волхвов, расположившейся справа у самого подножия горы, вижу бедное становище кочевых бедуинов, и пришпориваю коня, желая проскочить это место как можно быстрее.

Дорога из Иерусалима в Вифлеем наезжена и безопасна, но не до абсолюта. Бывает всякое, и не очень хочется попасть под статистику. Карабин манлихера, револьвер и прямой берберский меч на перевязи через плечо могут как уберечь от неприятностей, так и спровоцировать.

Проезжая, вижу дырявые войлочные шатры и привычную для этих мест бедность на грани нищеты. Дети держатся издали, за становищем, взрослые неприветливы и настороженны.

Становищ таких я проеду не одно и не два на пути в Хеврон, и хотя говорят не только о разбойности бедуинов, но и об их гостеприимстве, я не считаю себя знатоком Палестины, и предпочитаю беречься от всех разом, не выделяя никого. Святость гостя, оно канешно и да, но есть и оговорочки.

Стоп! Вижу знакомый шатёр, и около нево не менее знакомую морду лица, испещрённую шрамами и оспинами. Решительно поворачиваю коня, открывая лицо…

… и пять минут спустя сижу с мужчинами на кошме, попивая бедуинский чай, заваренный из пустынных трав. По здешним понятиям, это што-то навроде корца с квасом, поданного усталому путнику с дороги. Чуть погодя придёт черёд лепёшек, уже пекущихся на открытом огне, сыра, фиников и всего, чем богаты бедуины.

Ну и канешно, знаменитово бедуинского кофе, когда кофейник не снимается с огня, и крохотные чашечки, буквально на один-два глотка, наполняются по мере необходимости. Кофе крепченное и очень вкусное, хорошо идёт под неторопливую беседу.

Чувствую себя уютно и в полной безопасности, потому как свои, проверенные. Всё та же злая, разбойничья нищета, но я гость, притом не по покону, а по-настоящему, от всей пустынной души.

Возраст мой их ничуть не смущает, да и с чего бы? Сам зарабатываю, есть красавица-невеста, приходилось убивать в бою. Мужчина!

Глава большого семейства, Абу-л-Абдуллатиф абу-л-Хасан Зафар ибн Мухаммед аль-Сидон, не оставляет попыток выдать за меня одну из своих дочерей или племянниц… или продать… он очень широко трактует понятие брака. А где одна, там и вторая с третьей.

Моё христианство ничуть не смущает его мусульманское сердце, да и девицы, как мне кажется ничуть не против, потому как — ну совсем нищета! А я не стар, и по их меркам просто несусветно богат.

Рассказываю ему новости и иерусалимские байки, выслушивая взамен легенды из времён допотопных. Рассказчик он отменный, и даже моё скромное познание арабского позволяет оценить мастерство.

Детвора обихоживает лошадей, и я могу не беспокоиться ни об их сохранности, ни о сохранности вещей. Кстати!

Подарки из вьючных сумок… вру, што вот прям для них! И они понимают, што вру, но так всем приятней.

Обычная мелочёвка – стопка порнографических открыток для главы семьи, быстро спрятанная за пазуху. Ножницы германского производства, живо утащенные женщинами. Красивые, пусть даже и пустые стеклянные флакончики из-под всяково, в самом скором времени приспособятся хоть под нужды, а хоть и под украшения.

Абу-л-Абдуллатиф абу-л-Хасан Зафар ибн Мухаммед аль-Сидон самолично жарит зелёные зёрна кофе на сковородке, поясняя мне нюансы, и по пустыне распространяется дурманящий запах.

Первая чашка впивается за гостя, то бишь меня. Вторая – за меч, и берберский клинок приходится как нельзя кстати, идя по рукам, а я рассказываю причудливую историю его приобретения. Третья чашка для удовольствия, и таки да! Удовольствия столько, што безучастно провожаю глазами толпу паломников, прошедшую по дороге в паре сотен метров от нас.

Я не спешу! Это не галоп из точки «А» в точку «Б», а путешествие ради статей, которые будут печататься в московских газетах, обфыркиваясь ругательно. Пусть! Читают ведь.

Пару часов спустя, сделав несколько снимков большого семейства ради иллюстрации к будущей заметки, и сговорившись, где они смогут забрать фотографии, покидаю бедуинское становище, взмахнув напоследок рукой. Паломников я таки обогнал аккурат перед Вифлеемом, пропылив стороной.

В самом городе места для меня не нашлось, по крайней мере такого, в котором можно было отдохнуть как следует, не беспокоясь о сохранности имущества. Ни мало этому не волнуясь, нашёл приют у православного священника-араба, живущего за городской чертой.

Обычный небогатый дом, резко контрастирующий с домами греческого духовенства. Священство арабское вообще очень небогато, находясь под гнётом осман и греков разом, видящих в Палестине свою житницу.

Сняв целиком одну из небольших лачуг, и заплатив одному из родственников священника за обиход лошадей и охрану имущества, отправился на прогулку. Обыденная небогатая жизнь, с поправкой на особенности Палестины. Мелкий рогатый скот на улицах, жители в многократно чиненых, застиранных одеждах, сопливые замурзанные ребятишки, и паломники, потерянно шарящиеся по лабиринту строений.

Местные зарабатывают на них, сдавая жильё и продавая еду, да хоть бы даже и кипяток. Поглядел я, как в большой закопчённый котёл подливают холодную воду самого сомнительного происхождения, не успевающую даже и закипать, да и головой только покачал. Будут потом маяться животами, и хоть ты обговорись! Или за ручку водить надо, или вовсе не лезть.

Как привык уже, вышел я полностью вооружённым, што в здешних местах даёт не только относительную безопасность, но и почёт.

Безопасность даже и в городах Палестинских весьма относительна, кроме разве што самого Иерусалима. Прочие же городки и поселения, несмотря на турецкую администрацию, никак не подходят под определения безопасных мест.

Полноценные военные действия в этих краях ведутся редко, но разбойничьи налёты воспринимаются докучливой обыденностью. Да и привычка местных вспыхивать как порох, также небезызвестна. Даже забитые феллахи при случае могут натворить всякого.

По случаю воскресного дня посетил церковь, отстояв службу. Велась она на греческом, но священник, пожилой грек со страдальческим лицом, вставлял фразы то на арабском, а то и на русском, специально для наших паломников.

Арабы после службы затеяли плясать с оружием, в порыве религиозного рвения, перемешанного с воинственностью. Сплясал с ними я, ну вот просто патаму шта! Этнография, быт туземных племён. Миклухо-Маклай практически.

Гуляя после службы, наткнулся ненароком на двух англичан с фотографическим аппаратом и йоркширским акцентом, нашедших меня «Весьма интересным образцом местного туземца, в жилах которого несомненно течёт кровь крестоносцев».

Попросили о фотографии, и отказывать я не стал, с удовольствием попозировав с оружием в руках. От платы я отказался, и тогда джентльмены, упрощая донельзя английскую речь, предложили выслать мне готовые снимки.

— Ваш адрес… э-э, сэр?

-- Российская Империя, Москва, Столешников переулок, дом девять. Гиляровским, – предвкушая будущий анекдот и фельетон, ответил им на куда как более качественном английском, – Впрочем, джентльмены, я вам лучше запишу…

Сорок шестая глава

— Фима! Фи-има! — голосом, способным перешуметь чаячий базар, воззвала тётя Эстер, распахивая навстречу мне глаза и руки. Шаг навстречу с извозчичьей пролетки, и вот меня прижали с размаху к пышной груди, задохнув лицо, — А вырос! Вырос-то как! Фи-ма!

– Да иду, иду! – ловя ногой ускользающую туфлю без задника, на пороге показался запыхавшийся дядя Фима в домашней одёжке.

— А-а! Шломо! — возопил он жирным голосом, – Ну-ка поворотись!

Объятия, тисканья, трепление щёк и взъерошиванье волос, да всё это шумно и очень по-одесски, с привычкой ничуточку не таиться, потому как соседи всё равно будут в курсе, штоб они были здоровы!

— А похудел! – всплеснула полными руками тётя Эстер, отпуская меня на миг, дабы тут же с озабоченным видом ущипнуть за щёку, – Вот тибе и Палестина, где реки полны молоком и мёдом, а поверх плавает маца! Фима! Ты погляди, какой мальчик худенький, и скажи потом Иосифу за то, и за Палестину тоже, потому как рвётся сына, сам не понимая, куда!

– Мальчик растёт! – отдуваясь, отозвался дядя Фима, сгибая мне руку, — ну-ка напряги! И наш тоже, хотя немножечко опасаюсь, шо не туда.

Я послушно напрягаю, и Бляйшман грустно вздыхает, согнув свою руку, и косясь на жирный бицепс. Дескать, вот это – да, мышцы!

– Я тебе шо говорила?! — уловила супружница, делая руки посредине туловища за неимением боков, -- Мальчик голодный и хочет кушать, а ты его на пороге стоишь, как опять!

Извозчик, молодой совсем турок, глядящий на всё это с открытым ртом и интересом человека, впервые попавшего из провинции прямо в цирк, помог слугам сгрузить поклажу и уехал, постоянно оглядываясь. Дружелюбно скалится Момчил, и кажется, рад вполне искренне, несмотря на давнее.

Занесли багаж, и дядя Фима заторопил меня в домашнюю мыльню, куда и сам пошёл на поговорить, а заодно и сполоснуться.

« – Ох и разожрался!» – заметилось мне ненароком. Деловой мой партнёр как нельзя сильно стал походить на волосатый такой арбуз, и даже хвостика за пузом не видать.

Плескаясь, он смывал пот и жаловался мне на любимую супругу, у которой нет понимания насчёт пользы алкоголя с утра. Женщина! Што она может понимать в мужском организме, не считая этово самово!

– Наспех, – сокрушалась тётя Эстер полчаса спустя у накрытого стола, чуть ли не прогибающегося посерёдке под тяжестью и богатством блюд, – разве так гостей? Ну ничего, вечером уже нормально посидим.

От её посула заранее заныла печень, и я замахал руками:

– Тётя Эстер! Да ваше наспех иным библейским царям за пир сошло бы!

– Да шо ты говоришь!? – кокетливо отмахивалась она, сияя полным лицом и всеми тремя лоснящимися подбородками, – Вот вечером, это да, а пока так, небольшая разминка для молодово желудка!

– Ну и как там? – поинтересовался Бляйшман, подвигая к себе блюдо с перепёлками, и вглядываясь маленькими глазками в настольный натюрморт, которому в самом скором времени предстоит превратить в сцену ожесточённой баталии.

– Да ты кушай, деточка! – перебила его супруга, потчуя мине всяким разным, но неизменно вкусным.

– Как всегда, тётя Эстер, – закатываю глаза после первого же пробования, – сплошной цимес! А в Палестине по всякому – когда мордой в творог, а когда и жопой об порог!

– Умный и решительный человек может сделать много интересново, – продолжил я, стараясь не замечать, как дядя Фима выразительно играет бровями на супругу, надувая мужественную жирную грудь, – проблема только одна – слишком много умных и решительных на такой маленькой Палестине. Я бы даже сказал, шо скорее больше решительных, чем умных, и не один интеллектуально одарённый индивидуум раскинул там мозгами, и притом буквально.

– Так я понимаю, шо ты да? – приподняла бровь тётя Эстер, – Люди с большим интересом говорили за твою коммерцию.

– Да шо вы такое говорите через этих людей с большим интересом к чужим делам!? – всплёскиваю руками, – Это не коммерция, а чисто на поговорить и немножечко на будущее!

– Древности Востока, это немножечко скорее прошлое! – смеётся дядя Фима, вытирая салфеткой рот.

– Я бы сказал, шо не только и даже не столько они, сколько вообще, но немножечко таки да! Оно как и само, – развожу руками, – Приезжаешь поговорить с тамошними диковатыми человеками от газеты и для статьи, а там то подарки в разные стороны, а то и трофеи. Раз, да другой. То в Москву, а то и в Одессу как подарки, а потом – оп-па! И уже есть товар для перепродажи!

– Во-от! – протянула тётя Эстер, выразительно глядя на мужа, – А я тибе говорила ещё когда, шо он таки да, а не русский! Кто как, а мальчик видит возможности!

Спорить с этим уже устал, потому как страсть некоторых жидов искать в успешных людях потерянные колена Израилевы утомила ещё в первую мою Одессу, не говоря уже за потом. А если и да, то што? Оно ведь и в обратную сторону работает! Но не обижаюсь, потому как знаю, што это от чистой души, пусть даже и не от ума.

– И на чём собрался? – Бляйшман, не отрываясь от жевания, вцепил в мине свои маленькие умные глазки.

– Не на чём, а на людях! – подымаю назидательно палец, – В Европе или Америке можно работать от товара, а на Востоке – от людей! Если у мине есть хорошие отношения с племенным вождём какого-нибудь куска пустыни с тремя пальмами, то шо будет через него идти, то будет и у мине! А будет ли это ладан через торговлю, или честно награбленные ценности у других, тут только гадать.

– Немножечко на перспективу? – подымает бровь дядя Фима, облизывая пальцы, пока не видит почти культурная супруга.

– На перспективу как есть, – соглашаюсь с ним, – просто для тово, штоб если понадобилось куда сунуться, а там уже знакомые люди с коммерческими интересами до мине. Это хоть для маленькой коммерции, хотя для большой политики полезно.

– А кем ты себя будешь? – интересуется мадам Бляйшман.

– Хочется инженером, – вздыхаю, затуманенный мечтами о Небе, – но видится скорее коммерсантом за политику, или политиком за коммерцию. И не потому, шо так уж интересно, а потому как – инструмент и возможности!

– Деньги, – прожевав, продолжаю говорить умное, – такая штука, шо с ними сильно лучше, чем без.

Долго говорили об мине и об Палестине, Бляйшманы интересовались как за здоровье и приключеньями, так и возможностями через мои. Казалось бы, ну куча ведь единоплеменников! Ан нет, там свои диагнозы, иногда с такими осложнениями, шо иногда только через совсем других, вплоть до ультиматума в лоб.

– А для Ёсика как? – живо интересуется тётя Эстер.

– Там сплошной Дикий Запад на одичалом Востоке, – выдаю экспертное мнение, – и штобы хоть чуточку да, нужно быть сильно идеалистом с мозолистыми руками, или циником и авантюристом с немножечко романтиком. Таким, знаете ли, который прижат дизентерией, долгами и ночёвкой в пустыне на грязной кошме, но смотрит в будущее исключительно со светлым оптимизмом.

– Ой вэй! – завздыхала тётя Эстер, – а Ёсик наш весь в социализме с сионизмом запутался! Я ему сколько раз – сына, путайся лучше в коммерции, все ведь дороги! Скушно так, давай через панамы, тоже всё есть! Женить бы его на приличной девушке с красивыми капиталами…

– С этим ой! – предостерегаю я мадам Бляйшман, – Ёся мальчик с образованием, и не всякая подойдёт, потому как может тогда от жены сбежать в политику. А если с образованием, то и сама за политику заговорит, и Ёсика потащит.

– Вот то-то да, – опечалилась она, подпирая рукой где-то под одним из подбородков, – хороших девушек много, но хочется ещё и немножечко счастья для мальчика, помимо здоровых внуков для нас и денег для них.

После обеда с дядей Фимой о делах уже всерьёз, с глазу на глаз. Расписал ему мал-мала схемы Палестинские, да примерные возможности моих знакомцев, и предложил встроиться в дело.

– … есть небольшие, но интересные связи с московскими антикварами – скорее приятельские, чем деловые, но перевести их в нужную плоскость считаю реальным.

– М-м… пожалуй, – кивнул он после некоторого раздумья, – через Льва и наших, или через ещё?

– Хм… – тут уже задумался я, – можно и через Льва Лазаревича, и через ещё. Есть знакомства, но из тех, штоб при разговоре с ними нужно показывать не только материальный интерес, но и вполне конкретные стволы за ним.

– Решаемо, – согласился он, – всё как везде.

– Так, – потёр он пухлые руки, – по этому делу всё, а вот по нашему давнему разговору я работал, работал, и наконец оно заработало. Пошли уже немножечко круизные лайнеры и отели со всё включено разной степени, и как пошли результаты…

Бляйшман важно приосанился, сияя луноликой физиономией, и подыграл, глядя на него с уважительным восторгом.

– Неужели…

– Да! – он подпрыгнул на стуле, – Я – туда!

Дядя Фима затыкал рукой куда-то вверх – видимо, полагая своих старших партнёров кем-то вроде небожителей.

– Чу-уточку, – добавил он со вздохом, разведя пальцы, – ну я а тебе – премия! В партнёры, уж извини!

Полагалось мне сто тысяч франков на швейцарский счёт, што за сырую идею вполне себе недурственно, и обидки на дядю Фиму я не затаил. Хотя оно канешно и да, хотелось бы войти в такое дело хоть на кончик ногтя, но увы и ах…

Подавив в себе порыв жадности, принялся расспрашивать о деталях ради своего интереса и дяди Фиминой важности. Ну и так, полезно для общего развития.

***

Одесса ещё спала, укутанная толстым одеялом тумана, когда наш пароход причалил, загудев протяжно. Пройдя таможенный контроль, я сошёл на берег.

По недолгому размышлению, багаж свой отправил с позёвывающим извозчиком, решив пройтись пешком по просыпающемуся городу. Густой туман, насквозь пропитанный запахами цветущей акации и моря, лёг на плечи, придав самое романтическое настроение.

Иду неспешно, здороваясь касаниями со знакомыми домами и всеми встреченными деревьями. Мявкнула вопросительно трёхцветная кошка, вышедшая из подворотни с задранным хвостом, и я присел, наглаживая мурлыку. Толстенькая, ухоженная, ласковая, она бодала мои руки и колени, требуя ласки.

– Всё, всё, – встаю нехотя, – в другой раз если встретимся, а сейчас прости, меня Фира ждёт.

Из подворотни вылетела нескладная фигура, путающаяся в собственных ногах, и подхватываю её за ворот, не давая упасть вовсе уж жёстко…

– Николай?!

… – и дружков твоих мы… – выбежавшие вслед за Корнейчуком сомнительного вида личности резко затормозили, увидев нацеленное на них дуло манлихера.

– Про дружков – особенно интересно, – ласково сказал я, – давай, не стесняйся в выражениях.

– Ты только не стреляй, – горячечно зашептал Коля, – а то как тогда…

Миг, карабин на плече, а в руках берберский прямой меч, прижатый к развилке между большими пальцами ног словоохотливого вражины.

– Ой… – прошептал ругатель, подымаясь на цыпочки и делая какающие глаза.

– Ну… – подбодрил его я.

– Можно мы уж пойдём? – тихохонько спросил один из троицы, с ужасом косясь то на меч в междуножии дружка, то на мой бедуинский наряд, одетый ради антуража.

Клинок на себя, короткий взвизг… и мокрое пятно на штанах, пахнущее отнюдь не кровью. И топот удаляющихся ног.

Оружие в ножны… и сажусь на брусчатку рядом с беззвучно хохочущим Корнейчуком.

– Как тогда? – спрашиваю его, давясь смехом.

– Ага! – широкая улыбка мартовского кота в ответ, и снова беззвучный смех, от которого болят бока.

Коля взялся провожать меня, весьма юмористически рассказав о своём приключении с замужней, но несколько легкомысленной женщиной. И сомнительные типы, выходит, в своём праве, но… как уж вышло.

– Егор? – Фира сделала шаг, неверяще глядя на меня, – Егор!

… и она крепко обняла меня, уткнувшись в грудь лицом.

А меня уже тормошила заплаканная от радости тётя Песя, Санька…

– Санька?! Дядя Гиляй!? – Я неверяще уставился на них, – а…

– Мария Ивановна и Надя дома остались, – понял меня опекун, улыбаясь в усы, – я сюда по делам, а заодно и Саньку взял, он всё-таки не гимназист, а по-прежнему вольнослушатель.

Дворик уже проснулся, и любопытные соседи потянулись на наше шапито. Вопросы, ответы, подарки…

… но без небольшого скандала всё-таки не обошлось. Он начался камерно, немножечко после встречи и расхождения соседей.

– Слушай сюда! – Владимир Алексеевич тяжело припечатал ладонью массивную столешницу, – Твои приключения описаны в десятке европейских газет, и ты должен пообещать мне, что впредь будешь вести себя осмотрительней, а не как разнузданный башибузук!

– Куда ещё осмотрительней!? – вылупился я, – За всё путешествие всево одна поножовщина и две перестрелки!

– Всего?! – взвился было опекун, но тут же опустился на стул, – И разве только две? Мне рассказывали как минимум о полудюжине!

– Врут! – я ажно закипел от столь возмутительного поклёпа, – Перестрелок – две! А если я предупредительно стреляю в одну сторону, а в меня потом нет, то это никак не перестрелка!

– Предупредительно, – дядя Гиляй вздохнул, – В голову, это предупредительно?

– Ну да! Других предупреждаю, штоб не лезли.

– Н-да, – он пожевал губами, – башибузук как есть, что ж вырастет –то?

– Инженер, – без тени сомнения ответил я, и Фира закивала согласно, беря меня за руку.

– Ну ты-то хоть… – Владимир Алексеевич повернулся к Саньке.

– А чего они?! – отозвался брат, вставая рядом, – Мы, Сенцовские, так-то смирные.

– Да умоется кровью тот, кто усомнится в нашем миролюбии[62], – пробормотал опекун, прекращая разнос с видом человека, с размаху наступившего на грабли.

Эпилог

Справный мужик Иван Карпыч курил, поглядывая искоса на супружницу, суетливо хлопочущую у дрянной поддымливающей печи, разражаясь время от времени перхотным сухим кашлем. После переезда в Штаты Катерина Анисимовна резко сдала, будто постарев разом на десять лет, растеряв от здешней непростой жизни чуть не половину зубов, и начисто лишившись остатков женской привлекательности.

« — Как головёшка потухшая, — пришло на ум Ивану Карпычу, — огня уже не разжечь, один только запах дымный и остался. Видимость только бабья, и та от тряпок женских, да волос долгих»

Крякнув досадливо, он в две затяжки докурил цигарку, притушив остатки об мозоли на ладони. Супружница, будто чувствуя мысли, сжалась, виноватясь в бабьей своей неладности.

« – Ни Богу свечка, ни чорту кочерга, – окинув взглядом постылую супругу, скривился справный мужик Иван Карпыч, — ни по мущщинской надобности не годна, ни по хозяйству толком. Так только, зряшно небо коптит да хлеб жуёт»

Сдавленно охнув, женщина прижала руку к подрёберью, и остановилась ненадолго, поджав старушечий рот, отчево в груди супруга вновь разгорелось тлеющее раздражение. Ишь, болеть вздумала! Работать надобно! Работать!

Ить денежки легко растранжирить — дунь, и нету. Известное дело, бабы! Только начни, и оно так и пойдёт – на дохтура, да на комнатку не в сыром подвале, еду получше. Ишь!

Аксинья вон на консервном заводе работает, и помалкивает. Все денежки в семью несёт, в кубышку! Поначалу невеститься вздумала, прихорашиваться, но он её быстро поучил.

Роток на замок, глаза долу, знает теперича своё место девка! Потому как учить надо! Известное дело — бей бабу молотом, будет баба золотом.

Он, Иван Карпыч, справный мужик, и выйдет ещё в люди! Да так выйдет, што все заговорят! Денежки-то вот они, в жилетке.

В крохотной подвальной каморке, освещаемой сейчас только тусклым светом из грязного окошка под самым потолком, всё близко. Привстав, он похлопав по жилетке с червонцами, снятой с вечера по случаю липкой жары.

Плотная ткань, набитая монетами до полной кольчужности, дырявой тряпочкой упала на бетонный пол.

– Господи, – засуетился мужик, охлопывая жилетку, – господи…

Вцепившись большими руками в давно не стриженные волосы, он завыл волком, исказив лицо.

– Аксинья… сука… — он встал, страшно щерясь, – не бить просила? Кровиночку? Вот кровиночка твоя, вот!

Дырявая ткань хлестнула женщине по лицу, а следом полетел тяжёлый кулак. Справный мужик Иван Карпыч вколачивал в тело опостылевшей супруги кулаки, а потом и ноги, вбивая в тело несбывшиеся надежды.

***

Подходя к Столешникову переулку, Антон Павлович заслышал приближающиеся звуки аккордеона, доносящиеся откуда-то…

… сверху!? С крыши?!

– А за окошком месяц май, месяц май, месяц май[63],

А в белой чашке черный чай, черный чай, черный чай,

А в трактире мужички, мужички, мужички,

А по брусчатке каблучки, каблучки, каблучки.

Удивительно сильный и красивый голос, который не портила даже лёгкая хрипотца. Знакомый голос.

— Так это, -- улыбаясь в полуседую бороду, объяснил опирающийся на метлу дворник, заметив оторопь Чехова – воспитанник Гиляровских, известный нарушитель спокойствия!

– Зацокал в сквере соловей, как шальной, как шальной,

Сосед-полковник третий день сам не свой как больной,

Она не хочет, вот беда, выходить за него,

А он мужчина хоть куда, он служил у Гурко[64]!

– Вот шельмец! – дворник, не скрываясь уже, улыбался, с удовольствием слушая необычный концерт. Несколько прохожих, остановившись, задрали головы, и с улыбками смотрели на паренька с аккордеоном. Вышла во двор служанка, остановились играющие дети, задрав головы.

– Орут под окнами коты день и ночь, день и ночь,

От ихней сладкой маеты по утру теплый дождь,

Весной простуженный объят город мой, город мой

И ветры весело галдят над рекой, над Москвой.

А в чашке чай давно остыл, в трубке нет табака.

А на душе от слов и рифм перебор, перебор.

Ведь по асфальту каблучки, ведь здесь орет месяц май,

Ведь здесь коты и мужички, приезжай, приезжай.

Ведь по брусчатке каблучки ведь здесь орет месяц май,

Я подарю тебе Москву, поскорей приезжай!

Примечания

1

Боевой кличь иудеев. На иврите «за мной»!

Здесь ГГ намекает, что «дядюшка» не столько контрабандист, сколько боевик.

2

Самый «аристократический» еврейский квартал района Хаскёй.

3

Утром деньги, вечером стулья – популярная фраза из романа «Двенадцать стульев», которую произнес монтёр Мечников во время «торга» с Остапом Бендером.

4

Мир тебе! Можно также перевести как «Мир дому твоему».

5

И тебе (желаю) мира.

6

Первая греко-турецкая война 1897 (греч. Ελληνοτουρκτκός πόλεμος του 1897), известно также как Тридцатидневная война и Чёрный ′97 в Греции – военный конфликт между Грецией и Османской империей.

7

БУНД (Всеобщий еврейский рабочий союз в Литве, Польше и России) (идиш) דנוב Бунд – «союз», полное название – דנאַלסור ןואןליופּ ,עטיל ןיא דנובסרעטעבראַרעשידיִי רעניימעגלאַ (Algemeiner Jiddischer Arbeter Bund in Lite, Poiln un Russland) – еврейская социалистическая партия, действовавшая в Восточной Европе с 90-х годов XIX века – до 40-х годов XX века.

8

Прозелити́зм (от греч. προσήλυτος – «обращённый, нашедший своё место») – стремление обратить других в свою веру, а также деятельность, направленная на достижение этой цели.

9

Всего наилучшего!

10

Губерман.

11

Будь здоров!

12

В то время ученики прогимназий и гимназий обязаны были носить с собой ученический билет, предъявляя его по первому требованию «начальства». Список запретов (в том числе и на каникулах) для учеников был достаточно велик. Форма одежды, причёски, комендантский час, посещение определённых мест только с родителями (опекунами) или даже с личного разрешения директора (инспектора), каждый раз отдельно. Гимназического возраста ГГ, находящийся в кафе без взрослых – разрыв шаблона.

13

Для сахарной промышленности пережигали костяной уголь, отсюда и костопальня.

14

Костяной уголь заквашивали.

15

Нижние чины полиции, жаргон.

16

Фраза эта (с небольшими изменениями) кому только не приписывается – от Чехова начиная, заканчивая собственно еврейскими «классиками»

17

Фердинанд фон Шилль; 6 января 1773, Вильмсдорф – 31 мая 1809, Штральзунд – прусский майор, участник Наполеоновских войн, национальный герой Германии.

18

Опиумная настойка.

19

Модель колясок, известных с 1783 года, и на тот момент самая передовая. В 1881 г. конструкцию коляски дополнили внешним ободом меньшего диаметра, дабы колясочник мог самостоятельно крутить колёса на улице не (слишком) пачкая руки.

20

Член-соревнова́тель – устаревшее (дореволюционное) статусное обозначение члена академического, политического, благотворительного или иного общества, не являющегося полноправным (действительным) членом.

21

Приветствие.

22

Как у тебя/вас дела?

23

Торговый посредник.

24

Александр Иванов.

25

Григорий Григорьевич Маразли́ (греч. Γρηγόριος Μαρασλής; 25 июля 1831– 1 мая 1907) – общественный деятель и филантроп, городской голова Одессы с 1878 по 1895 годы.

26

Серге́й Васи́льевич Зуба́тов (26 марта [7 апреля] 1864, Москва – 2 [15] марта 1917, Москва) – чиновник (в молодости – секретный сотрудник) Департамента полиции Российской империи, крупнейший деятель политического сыска и полицейский администратор, надворный советник. С 1896 по 1902 год – начальник Московского охранного отделения, с 1902 по 1903 год – глава Особого отдела Департамента полиции.

27

Иешу́а Га-Ноцри́ – один из героев романа Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита» и встроенного романа, написанного Мастером. Прототипом образа Иешуа Га-Ноцри послужил Иисус Христос, однако имеются многочисленные отличия. Иешуа от евангельского Христа, при этом отдельные исследователи высказывают мнение, что сходство Иешуа Га-Ноцри со своим прототипом носит весьма поверхностный характер.

28

Цитата из «Ивана Васильевича». И ещё раз – у меня персонаж из Булгакова, а не из Библии.

29

Один вершок – 44,45 мм.

30

Он же дворец Нарышкиных. Первая его владелица – Ольга Станиславовна Нарышкина, в девичестве Потоцкая.

31

В РИ это произошло 6 ноября 1899 г., но история потихонечку начала меняться.

32

Товарищество южнорусских художников.

33

Имеет сразу три значения, сплетённых меж собой: мелкий чиновник, бумагомаратель, проныра.

34

Мир и благословение.

35

Бернард Шоу.

36

Шабесгой, ша́бес-гой (идиш תבש- ױג – «субботний гой»), гой шель шабат (ивр. יוגלש תבש ), шаббат-гой – нееврей, нанятый иудеями для работы в шаббат (субботу), когда сами ортодоксальные иудеи не могут делать определённые вещи по религиозным законам. Термин шабесгой связан с реалиями старых еврейских общин Восточной Европы.

37

11 правило VI Вселенского собора, до сих пор вроде как не отменено.

38

Священный день у мусульман.

39

Достоевский «Преступление и наказание».

40

Сколько это стоит?

41

Добрый день.

42

Чуковский был отчислен из 5-го класса гимназии. По его утверждению (которое никто не оспорил) из-за низкого происхождения – он был незаконнорожденным, не имея в тот период даже официального отчества, в документах стоял прочерк.

43

Бездельничаешь или по делу?

44

В начале путешествия официанты обходили пассажиров и раздавали им билетики на обслуживание в вагоне-ресторане. Обслуживание посетителей шло по сеансам («сериям»), определенным в путеводителях Общества, и по стандартному меню. В случае небольшого числа пассажиров возможно было и обслуживание по карте-меню.

45

Ассега́й　(также ассагай) – название разновидности копья, применявшегося у народов Южной и Юго-Восточной Африки.

46

Чака Зулу,　король зулусов и основатель империи Зулусов. В 1887 англичане аннексировали территории Зулу, но история их завоевания полна героических страниц, нечастых для Африки. Зулусы вообще, и их полулегендарный вождь Чака были в то время на слуху в Европе и России.

47

Парад в значении как фехтовальный приём.

48

Макиавелли.

49

Так называемая «казачья лезгинка»

50

С 1922 г. Дмитровский.

51

Как раз в это время Чехов познакомился с будущей супругой, Ольгой Леонардовной Книппер-Чеховой.

52

Тонкая папироса из мелкого резаного табака, завёрнутая в лист маиса.

53

Настоящее имя Соломон Наумович (Шолом Нахумович) Рабинович, классик еврейской литературы.

54

Повесть «Стена плача» рассказывает о быте сутенеров и еврейских борделей XIX века. В повести точно описывается механизм торговли «живым товаром».

55

Шолем-Янкев (Яков) Абрамович, также классик еврейской литературы.

56

Это НЕ теория заговора, а общеизвестные, признанные всеми историками, факты.

57

Те́мплеры – лютеранская церковь, состоявшая из выходцев из Германии. Разрыв с официальной церковью привел к основанию в 1862 году «Der Deutsche Tempel» – религиозной независимой организации. С 1860-х по 1930-е годы темплеры создавали колонии в Палестине.

58

Пиети́зм (лат. Pietismus) – изначально движение внутри лютеранской и реформатской церквей, характеризующееся приданием особой значимости личному благочестию, религиозным переживаниям верующих.

59

Филипп Якоб Шпенер (нем. Philipp Jakob Spener; 13 января 1635, Раппольтсвайлер, Эльзас – 5 февраля 1705, Берлин) – лютеранский богослов, основатель пиетизма, специалист по генеалогии и основатель теоретической геральдики.

60

Шествие на осляти – православный обряд, совершавшийся в Русском государстве в праздник Вербного Воскресенья и символизировавший вход Господень в Иерусалим – въезд Иисуса Христа на осле. В письменных источниках упоминается с XVI века.

61

Стихи marinepark с АТ, он же Yura Fridman.

62

Гай Юлий Орловский «Ричард Длинные Руки».

63

Сукачёв.

64

Ио́сиф Влади́мирович Роме́йко-Гу́рко (16 (28) июля 1828 – 15 (28) января 1901) – русский генерал-фельдмаршал, наиболее известный благодаря своим победам в Русско-турецкойвойне1877–1878 гг.

@books_fine канал в телеграме

Здравствуйте, благодаря нам, вы можете читать эту книгу. На своем канале мы выкладываем книги в процессе их написания. Книги покупаем общим усилием и выкладываем для всех(даже для, тех кто не скидывался)! Мы надеемся, что со временем, нам не понадобиться собирать деньги на новые книги. Чем больше вас - тем проще нам и вам, подписывайтеся на наш телеграм канал @books_fine и следите за книгами, которые мы выкладываем одними из первых. Ждем вас!

https://t.me/books_fine или @books_fine по всем вопросам и предложениям писать: fine.mosh@yandex.ru

Спасибо, за поддержку!

Content

Василий Панфилов
Россия, которую мы… Отрочество

Пролог

Первая глава

Вторая глава

Третья глава

Четвёртая глава

Пятая глава

Шестая глава

Седьмая глава

Восьмая глава

Девятая глава

Десятая глава

Одиннадцатая глава

Двенадцатая глава

Тринадцатая глава

Четырнадцатая глава

Пятнадцатая глава

Шестнадцатая глава

Семнадцатая глава

Восемнадцатая глава

Девятнадцатая глава

Двадцатая глава

Двадцать первая глава

Двадцать вторая глава

Двадцать третья глава

Двадцать четвёртая глава

Двадцать пятая глава

Двадцать шестая глава

Двадцать седьмая глава

Двадцать восьмая глава

Двадцать девятая глава

Тридцатая глава

Тридцать первая глава

Тридцать вторая глава

Тридцать третья глава

Тридцать четвёртая глава

Тридцать пятая глава

Тридцать шестая глава

Тридцать седьмая глава

Тридцать восьмая глава

Тридцать девятая глава

Сороковая глава

Сорок первая глава

Сорок вторая глава

Сорок третья глава

Сорок четвёртая глава

Сорок пятая глава

Сорок шестая глава

Эпилог

Примечания