Альвдис Н. Рутиэн

Между

Поэма в прозе по мотивам кельтской мифологии Британии

Либерис, с благодарностью

© Альвдис Н. Рутиэн, текст, 2020

© Издание. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2020

Альвдис и ее «Между»

Выставочный зал в здании Рижского вокзала. Белые стены, купеческие приземистые полуколонны, по стенам развешаны кимоно. Стены и кимоно смотрят на друга в некотором недоумении. В центре зала – хозяйка коллекции, рассказывает собравшимся вокруг нее гостям про цветовую символику в японской одежде. Входят новые посетители, хозяйка заканчивает рассказ и направляется к ним. Через несколько минут уже из другого конца зала доносится: «Аглон». Концентрация миров на единицу площади начинает зашкаливать.

Работа, творчество, вся жизнь – между мирами. У Альвдис персонажи Толкина цитируют Шекспира, лекция по японской литературе переходит на Достоевского и обратно на буддизм, а мифы народов мира лучше любого психолога объясняют, что творится у современного подростка в лохматой голове между наушниками.

И это всё – не постмодернистский коллаж. Фрагментарность обернута вокруг жесткой логики-оси, структурированной, как хорошая лекция (преподавательский стаж – он такой). Слои цитат и аллюзий – это не про «смерть автора» (мало кто так знает и уважает букву и дух первоисточников), а про древнее-древнее видение бытия мира как нелинейного и даже еще не цикличного – такого, в котором собственнические вопросы «кто» и «когда» в принципе не имеют смысла.

Поэтому в текстах Альвдис весело. Дорога вдаль и вдаль ведет, куда Гэндальф Фродо не гонял, и каким ты вернешься обратно, никто не знает. Кто не пристегнулся – не жалуйтесь, вас предупреждали.

А еще с текстами Альвдис непросто. Она обращается с мирами и персонажами настолько по-хозяйски, что первым делом автоматически возмущаешься: посягают же на твое, родное, передуманное-перечувствованное! Остыв, конечно, видишь, что нежно любимым первоисточникам ничего не противоречит и внутри текстов все идеально логично. Можно не соглашаться с тем, какая логика была выбрана, но это уже вопрос не к автору.

Вообще тексты Альвдис очень… воспитательные. Приучают не только со-чувствовать персонажам, но и думать про замысел мастера – не в школьном смысле «Что хотел сказать автор», а «Почему автор сказал это именно так?» Это работает не только с художественными текстами. Нон-фикшн книгу «Все тайны мира Толкина. Симфония Илуватара» можно критиковать за ненаучность изложения – а можно еще раз внимательно посмотреть на обложку. Кто указан как автор? Не Александра Леонидовна Баркова, кандидат филологических наук, профессор, а Альвдис Н. Рутиэн. А почему? Потому что цель у книги – не приращение научного знания, а просвещение. Науку нигде не обещали, обещали ответы на вопросы. Ответы там есть, концентрированные (если бы нужно было сдавать экзамен по толкиноведению, эта книга была бы отличным пособием для подготовки) и обоснованные. Да, можно не соглашаться с логикой обоснования, но в ее отсутствии или нарушении автора упрекнуть нельзя.

Один умный человек говорит, что есть два способа читать книги: можно общаться с героями, а можно общаться с автором. У Альвдис можно и нужно общаться со всеми, читать и строки, и между строк.

«Между» – так называется эта книга в авторской версии. История о Тристане и Изольде рассказывается между четырьмя частями-«ветвями», сплетенными вязью кельтских узоров и дивной красоты заколками-аллюзиями на кого только не.

Первая ветвь – самая древняя. Море разбивается о берега Корнуолла, ветер колышет траву у покрытых узорами камней. Услышать, как бьется сердце Дракона. Разглядеть за полустертой вязью рисунка мудрость, у которой нет времени.

Вторая ветвь – самая юная. Восходит солнце, взлетает ввысь птица, рвется из груди сердце, звенит тетива, поет арфа.

Ветвь третья – самая волшебная. Переплетение нитей в полотне, ветвей в шалаше, путей в бездорожье, времен в вечности.

Ветвь четвертая – самая человеческая. Как человеку дано соединять в себе противоположности, так эта ветвь соединяет легенды разных времен друг с другом, делает невозможное – чудом, сон – явью, дорогу вдаль – путем домой.

Четыре ветви – по кромкам между фэнтези и энциклопедией по мифологии[1], между прозой и стихами, между «Мабиногионом», Мэлори, Толкином, русскими классиками и много кем еще.

С этим романом тоже весело, непросто и воспитательно. За шпильки в адрес Джоан нашей Роулинг можно уже в первом томе влюбиться и в книгу, и в автора. А как Альвдис беседует (периодически не на жизнь, а на смерть) с Львом Николаевичем – ну загляденье же!

Непросто было видеть контраст между формой и содержанием в первом издании романа. Мало того, что четыре ветви в трех томах (почувствуйте боль перфекционистов), так еще новое название. Допустим, «Между» – не самый удачный вариант для публикации на бумаге. Но «Чаша любви»?! На впечатление от текста это, конечно, не повлияло, но было обидно – автор не отстояла свое произведение.

А воспитательно было вернуться к книге через три года после первого издания и еще раз подумать над названием. С любовью всё понятно. А чаша? Обыденный посюсторонний предмет. Но наполненная, она становится зеркалом – вместилищем отражений. Чаша соединяет противоположное – ось и круг, вещество и пустоту. Чаша тоже – между. Что и требовалось доказать.

Теперь «Между» переиздается, священный порядок восстановлен, спасибо за это издательству. И спасибо автору – за правильные вопросы и мудрые ответы, за новую судьбу дорогих персонажей, за доброе-доброе, совсем не воландовское, «всё будет правильно». За то, что всё было правильно и недаром, что всё получилось, и врата миров еще долго будут открыты.

Александра Орловецкая

Ветвь битвы

Марх, сын Мейрхиона

Кромка прибоя

Самое первое…

Я выхожу на берег, отряхивая морскую воду с гривы.

Выхожу на берег будто впервые. Хотя… какой же это первый раз? Я и раньше выходил – забавляясь с народом матери, с бессмертными, и с народом отца – с людьми.

Тогда это были просто забавы. Я мог из мальчишки оборачиваться жеребенком, мог возить их на своей спине, мог бегать с ними наперегонки, не задумываясь, на двух или четырех ногах бегу.

Я плыл по морю, играя с прибрежным народцем, я бежал по волнам, я и был – волнами, белогривыми, буйными; я бился об утёсы грудью, я вскакивал на скалы, в последний миг сменив облик и уцепившись тонкими мальчишечьими руками за острые камни…

Я мчал бок-о-бок с Манавиданом – моим отчимом, другом и вечным соперником… два коня, два юноши, два океанских шквала. Скорее названые братья, чем бывший муж Рианнон и ее сын. Мы двое, противники и неразлучные друзья – мы резвились, то шутя недобрые шутки, то спасая людей, таких беспомощных перед морем; мы уходили на самое дно, забавляясь тем, что будили спящих веками чудищ и поспешно удирали от них; мы ласкали подводных дев, соперничая из-за их любви и позволяя им вплетать жемчуг в наши гривы; шторм и штиль, удача и рок – всё это были мы двое.

Всё море было нашим домом: отмели и глубины, заповедные воды Рианедд и владения Ллира Лледиата – как нет границ волнам, так не было и запретов для нас.

О таких люди говорят «не разлей вода». Много лет мы и были – водою, и ни одно течение не осмелилось бы послать свои воды туда, где резвились мы двое.

Но я выхожу на берег, и вода течет с моей гривы.

Не оборачиваюсь.

Зачем оборачиваться? Я всё знаю, я слышу. Там, посреди моря, ржет серый жеребец, встав на гребень волны, словно на скалу. Он ржет и бьет воду копытами.

Манавидан не простит мне, что я избрал землю моей матери. Избрал народ не отчима, а отца.

Народ людей.

Я выхожу на берег. Серые волны бьют об утесы, будто хотят сокрушить эту землю.

Землю, которой я нужнее, чем безбрежному морю.

Меня ждут. Люди… я еще не знаю их имен, кроме одного: Динас. Он поможет мне стать правителем народа людей.

Я меняю облик. Пока это легко, но мать объясняла мне: как только я изберу свой путь, больше не превращаться мне так спокойно, как человек меняет одежду.

Одежда… их одежды на мне нет. Кажется, это неправильно? – надо спросить у Динаса, ему еще предстоит научить меня быть человеком.

Но сейчас это неважно.

Я простираюсь на этой земле, земле людей. Я – выбравший. Я – человек.

– Я, Марх, по воле своей матери король Корнуолла…

Кромка прибоя: Манавидан

Итак, сын Рианнон, ты выбрал.

Выбрал – землю.

Я ли не рассказывал тебе о тех кошмарах, что подстерегают нас на земле? Я ли не говорил о том, как женитьба на твоей матери превращала меня долгие годы то в охотника, то в пахаря, то в седельника, то в сапожника? И я, могучий сын Ллира, брат самого Бендигейда Врана, был принужден обучать людей этим ремеслам, доколе не было снято заклятие!

Я, властитель моря, трудился как раб – и для кого?! для жалких людей!

А теперь ты, Марх, сын моей жены, по собственной воле идешь, чтобы стать таким же рабом. Тебя назовут королем, но не оставят тебе и дня воли. Я презирал бы тебя, будь ты мне чужим. Будь ты просто сыном Рианнон, как Придери. Но тебя я взрастил как сына – и покараю тебя как отец.

Ты человек теперь? Что ж, тебе доводилось видеть, как часами и днями забавляются волны с потерпевшим крушение человеком!

Ты узнаешь это сполна, предатель. Нет пощады сыну, пошедшему против отца.

Отныне морю никогда не быть твоим домом. Беду и только беду принесет тебе море!

Вороной конь выходит из моря – и превращается в нагого могучего юношу со спутанной гривой длинных рыжих волос.

Белоснежная кобыла скачет на берег с холмов. Нет, не кобыла – всадница на белой лошади. Нет, не всадница – знатная госпожа в белом платье бежит по камням навстречу сыну.

– Матушка.

– Сын мой! Я знала – ты не останешься безучастным к моей мольбе.

– Разве оставлю я тебя в твоей тревоге?

– Тревоге? Придери и был моей тревогой. И вот он мертв! Убит Гвидионом. Нет больше второго короля Аннуина…

– Матушка, не плачь. Я сделаю всё, что ты скажешь, но только прежде исполни одну мою просьбу.

– Какую? Чего ты хочешь?

– Расскажи мне, что произошло. Я не спутаю пучины Рианедд с буйными волнами Манавидана и с лишенными ярости бесконечными водами Корины, но Гвидиона от Аннуина мне не отличить. Я слишком мало прожил на земле, ты же помнишь.

– Разве Динас не рассказал тебе?

– Из его слов я понял лишь одно: случилась беда. Большая беда. Я нужен тебе, и гнев Манавидана ничего не значит перед твоим горем.

Кромка отчаянья: Рианнон

С чего мне начать мой рассказ? Не с тех ли времен, когда могучий Ху Кадарн пришел сюда, в Прайден, с первыми людьми? Когда родился Араун, владыка Аннуина?

Или с других времен, когда опустилась суша, связующая Прайден с бескрайней землей на юге, когда хлынули воды Ворруда, отрезав наш остров от иных земель?

Тогда случилось и иное, сын мой: разделились не только суши, но и миры. Наш мир начал отдаляться от мира людей. Раньше любой из нас мог легко придти к людям, раньше для любого человека был открыт и Аннуин, и Авалон, – потом же это стало доступно лишь избранным и лишь в отдельные дни.

Ты спрашиваешь меня, сын мой, почему это плохо? Узнаю слова Манавидана – тот так и не простил, что ему долгие годы пришлось жить среди людей. Он был бы рад вечной границе меж мирами…

Я отвечу тебе так, сын Мейрхиона: как вода, если ей не дают течь, превращается в болото, как дерево от избытка воды гниет и падает, так и наши два мира лишатся жизни, будучи разделены.

И когда Араун, владыка Аннуина, понял, какая беда нам грозит, он нашел Аннуину второго короля. Человека. Его звали Пуйл. Он стал править Аннуином, миром волшебства, Араун же – миром людей.

Так заново возникла едва не утраченная связь.

А потом, когда Пуйл вернулся к людям, я стала его женой. И родился Придери, второй человеческий король Аннуина.

Придери держал врата миров открытыми.

Но теперь он убит Гвидионом.

– Погоди, матушка. Не всё сразу. Скажи теперь: чего ты хочешь от меня? Мести за Придери?

– Когда-нибудь ты отомстишь за него. Но сейчас ты должен не дать оборваться связи смертных земель и Аннуина. Ты – мой сын, но ты – сын человека. Твой отец Мейрхион был владыкой Дал Риады, дальней северной земли. Ты можешь стать человеком, как он. И тогда кому как ни тебе быть вторым королем в Аннуине, наравне с Арауном?

– Стать человеком… Динас говорил мне об этом. Но что это означает? Короткий век смертных?

– Нет, век твой останется долгим. Но ты будешь жить их тревогами и радостями, подчиняться их законам, разделять их страхи, недоступные нам, властителям Аннуина. Тебе придется полагаться на силу твоих рук и мудрость сердца, почти не пользуясь той чародейной силой, что дана тебе мною от рождения. Сможешь ли ты поставить законы людей над собственной волей, сын мой?

Сын Рианнон встал. Ветер трепал его просоленные волосы, обсохшие за время этого разговора.

Невысокий, но плечистый, в священной наготе, еще не ведающий человеческого стыда, он походил сейчас на некоего бога… да он и был им – сын богини и короля людей.

Больше не оборачиваться конем ради забавы. Выучить непонятные законы людей. Сжать себя до того слабого существа, которое зовется человек.

И тем помочь и миру смертных, и миру таких, как он, его мать, Манавидан…

Он оборачивается к матери и говорит:

– Я уже назвал себя человеком. Я уже выбрал. Только я… я пока ничего не умею. Человеческого – ничего.

Кабан

Кромка берега: Динас

Пойдем, Марх. Пойдем прочь от моря. Поднимемся хотя бы к рыбацкой хижине: оденешься, съешь горбушку хлеба, глотнешь пива.

Издалека посмотришь на черную громаду Тинтагела – твою столицу, которой еще только предстоит стать действительно твоей. В замке живет другой король – уже бывший король Корнуолла, но всё еще очень опасный. Араун и Рианнон лишили его власти, они отдали страну тебе – но тебе еще предстоит иметь дело и с этим противником.

Ты станешь хорошим королем, Марх. Лучше чем тот, что в бессильной ярости заперся в Тинтагеле, пытаясь удержаться за землю, уже вышедшую из-под его власти.

Я это просто вижу.

Я же сенешаль этой страны.

Сквозь серые тучи – рваные желтые линии. Не сразу поймешь, что это – низкая поздняя луна. Огромная.

– Динас, расскажи мне о Корнуолле. Сколько лет ты живешь здесь?

– Это меряется не годами, Марх. И не веками.

– А чем?

– Народами. Первые пришли сюда с Ху Кадарном. Не приплыли – пришли посуху. Когда этот остров был частью огромной суши. Они строили кромлехи, возводили менгиры, сооружали длинные курганы – ты же знаешь эти бесконечно долгие коридоры из каменных плит.

– Куда они делись?

– Ушли курганами. В Аннуин… или в другие миры. Я не знаю. Круитни – их последние потомки.

– Но ты – не круитни.

– Но я и не человек.

– Кто ты, Динас?

– Я слуга властителя Корнуолла. Я – часть этой земли. Я есть, пока существует Корнуолл.

– У тебя нет ни отца, ни матери?

– Я их не знаю. И довольно обо мне. Ты хотел узнать о своей земле – так слушай.

Кромка миров: Динас

Корнуолл всегда был частью скорее Аннуина, чем мира людей. От равнин Ллогра его отгораживает жуткое пристанище нечисти: болота Девона. От полной чудес Кимры – устье Северна. Страна, у которой только два берега, западный и южный.

Страна, отделенная от всего Прайдена.

Вглядись в эти скалы, Марх, – и ты увидишь очертания древних стен. Стен, где каждый камень высотою почти в рост мужчины и в два роста длиной. Не спрашивай меня, что за исполины сложили их. Я не знаю. Это было прежде меня. Не спрашивай о возрасте этой кладки, я знаю лишь одно: когда светлейший Бели, мудрый Бендигейд Вран и проклятье Прайдена – Сархад Коварный – возводили Хоровод Великанов, тогда стены Корнуолла уже были седой древностью.

Корнуолл – это словно огромный дракон, уползший с Прайдена в море… и уснувший в водах Рианедд. Века изъели его плоть, оголили кости, исполинское чудище кажется мертвым, но оно живо, Марх. Под окаменелыми костями бьется сердце корнуольского дракона.

Научись дышать в ритм с ним – и ты станешь королем Корнуолла.

Они шли вдоль скальных стен. Рядом лежала еще одна плита… больше всего это походило на то, что древние строители приготовили еще один камень для своей стены, но раздумали класть.

Марх с Динасом шли мимо, и сын Рианнон невольно сосчитал шаги…сять, одиннадцать, двенадцать.

Дюжина шагов в длину камня, оставленного без надобности.

Марх свернул, измерил шагами ширину камня. Семь. И высотой ему по грудь… это не так уж и много – сын Мейрхиона не мог похвастаться большим ростом.

Вот такой ненужный камень. Вокруг пышно растут папоротники.

Марх положил на него руки, прислушался. Нет, ночь была тихой, только море вздыхало внизу. Марх слушал иное. Он ощущал дыхание спящего дракона, неразличимую глазом жизнь этих скал, видел мельчайшие искры жизни, до сих пор пронизывающие стены древнейшего из народов…

– Расскажи… – выдохнул он. – Что я должен делать? Я ведь еще не король, хоть моя мать и называет меня так.

– Да, – кивнул Динас. – Ты пока не король. В Прайдене королем может стать тот, кто выдержит схватку с одним из Великих Кабанов.

– Что за Кабан?

– У каждой земли он свой. На востоке – в Ллогре – на Кабана охотится король со своей дружиной, гоняясь по всем бескрайним равнинам, на севере – в Кимре – одолеть Кабана может лишь тот, кто заручится поддержкой великих чародеев, а здесь…

– Что?

– Тебя научат твои эрлы. Научат тому, что поможет тебе в схватке с Кабаном. Но против него выйдешь ты один.

– Хорошо, – напряженно отвечает Марх. – Если я смогу победить – что тогда? Я король?

– Не совсем… Королем ты станешь только после того, как спустишься в древний Каэр-Ллуд, к верховному королю Прайдена Бендигейду Врану. Он должен признать тебя властителем Корнуолла.

– Это всё? Или будут еще какие-то ухищрения?

– Не ухищрения, Марх…

– Говори!

– Градлон.

– Кто это?

– Король в Тинтагеле. И король подводного Исса. Прежний властитель Корнуолла. Рианнон и Араун отказали ему в праве на власть, но…

– Но он не сдастся без боя, ясно. Кабан, Вран и морской правитель – это всё?

– Кажется, да.

– Ну что ж, – сын Рианнон улыбается в золотистую бородку и припоминает слова древней саги. – Я с легкостью сделаю это, хоть это и кажется трудным.

* * *

Человек в дорогой одежде с золотой пряжкой на плече строил обычную кожаную лодку. Марх сбежал по тропке вниз со холма.

– Нечасто встретишь знатного человека, что не гнушался бы простой работой, – улыбнулся сын Рианнон.

– Уж не вздумал ли ты осуждать меня, юноша? – поднял голову тот.

– И не осмелюсь! Я ищу Лосося из Ллин-Ллиу, и думается мне, ты поможешь в моих поисках.

– И зачем же тебе понадобилась эта рыбина? – усмехнулся корабел.

– Проситься в ученики к мудрейшему из речных эрлов Корнуолла. Возьмешь?

Великий Лосось отвлекся от работы:

– Как ты нашел меня?

– Это было нетрудно: спроси у любой текучей воды – и получишь ответ.

Древнейший прищурился:

– Так это тебя сулят нам в короли?

Марх кивнул.

– Ну что ж… садись в мою лодку. Поплывем вместе.

Кромка чар: Лосось из Ллин-Ллиу

Внимай велениям воды, вслушивайся в ее веселые возгласы. Вверх, вверх, вверх!

Посмей пройти против течения.

Властный – вверх! Веселый – вверх! Великий – вверх!

Вымокший – вверх всё равно!

Победа – в преодолении порогов. Победа – в пути вопреки преградам.

Выше! Веселее!

Меряй мерзавцев мрачностью! Суди по смеху о сильном!

Рвись против рутины! Вверх!

Челнок, повинуясь песни мага, летел против течения, а Лосось пел, и Марх жадно вслушивался в его голос.

Потом лодка зашла в заводь. Сын Рианнон выскочил на берег, поклонился.

– Нашел ли ты ту мудрость, за которой приходил ко мне, мой король? – спросил Лосось.

– Надеюсь, что да.

– Пройдешь ли один против течения?

– Пройду! – озорным блеском сверкнули глаза Марха.

Он поклонился Лососю еще раз и умчался вверх по склону.

Властитель рек одобрительно улыбнулся.

Старуха, величественная как королева, пряла, сидя на выступающем корне древнего дуба.

Марх опрометью выбежал на поляну – и замер, стыдясь невольной непочтительности.

Он низко поклонился ей.

– Что нужно здесь юному Жеребенку? – потребовала ответа она.

– О Сова из Кум-Каулойд, прости меня за дерзость. Я искал тебя.

– Мне об этом известно. Треск на весь лес стоял.

Марх припал на одно колено:

– Я пришел просить тебя: возьми в ученики.

Она покачала головой:

– Юности не нужна мудрость старости.

Он дерзко взглянул ей в глаза:

– Я не слишком мудр, это правда. Но я и не глупец, считающий себя умнее всех.

Кромка чар: Сова из Кум-Каулойд

Медленно меняется мир, медленно – и неумолимо. Умей увидеть неизменное в смертном, меняющееся – в монотонном.

Мудрость и мера. Умерь стремление. Вожделея власть – смири себя. Жестокий жеребец, ужели забоишься железной уздой взнуздать злость свою?

Только тот торжествует, в ком чутка человечность, чисты чувства, честно сердце. Сумей сломить свою ярость, стань сильнее себя. Победи свои пороки.

Поймешь ли, что нет победы превыше, чем преодоление себя?

Марх уходил от Госпожи Лесов смущенный. Сын своего отца, рыжеволосого ирландского пирата, ставшего королем и мужем богини, Марх всегда считал, что победа бывает только над врагом. О победе над собой он не думал… прежде.

И сейчас он не знал, как ему вести битву за Корнуолл и что будет победой в ней.

Лишь в одном Марх не сомневался: он обязан стать королем. Как именно – разберемся.

Дорога вывела его из леса на простор. А в небе реял…

Кромка чар: Орел из Гверн-Абуи

Страсть сильного – свобода. Вольному – вечный воздух.

Постигшему парение – покой.

Сумей понять: свобода и есть спокойствие. Полет – спокойствие – сила. Слова сплетены, стремления связаны сильнее.

Опорой пусть станет пустота. Внимай ветру, доверься воздуху.

Надежно незримое, плотно прозрачное.

Победой полнится песнь поднебесья.

Марх внимал песни величайшего из эрлов воздуха, и сомнения уходили, как вода уходит в песок. Отважный призыв Лосося «Вперед! Против течения!» и требование Совы «Смири себя» – эти противоположные мудрости объединялись в песни Орла, и было ясно, что нет разных путей, а есть один, только говорят о нем по-разному, и путь этот – не к власти, а к большему, к высшей победе, и не над собой даже, а больше – над…

Но Марх не мог найти сейчас слов для того, что смутно ощущал.

Надо было идти дальше. Надо было еще многому научиться.

Олень из Рединфре был в обличье человека – и сейчас очень походил на Лосося. Тоже дорогие одежды, тоже золотые украшения. И главное – та же стать, то же сдержанное величие, которое будет присуще всегда, хоть в шелках, хоть в лохмотьях. Два старейших эрла Корнуолла были сходны как братья, но если у Лосося человеческий облик ничем не напоминал рыбий, то Олень оставался собою и в двуногом виде. Посадка головы, разворот плеч, длинные сильные ноги – всё выдавало в нем звериную суть.

Он милостиво кивнул Марху.

– О Олень из Рединфре, я пришел…

Тот с улыбкой перебил его:

– Пришел пробежаться, Жеребенок?

Марх с сомнением посмотрел на него:

– Я ведь теперь человек.

– Как ты еще молод! Оборотня от человека отличает не то, что снаружи, а то, что внутри. Я стою перед тобой на двух ногах, но это не делает меня человеком. А ты и на четырех им останешься. Вперед, мой юный король!

Кромка чар: Олень из Рединфре

Только по нетореным тропам, то по теснинам тверди, то по топям, то по тайным путям, то по просторам, то потише, то побыстрее, то по приволью, то по дебрям…

По твоей стране.

Отзывается земля на звонкий зов. Знает: здесь защитник от разгулявшихся захватчиков.

Запомни: защитит тебя то, что защищаешь сам. Счастлив щедрый к земле, безмятежна земля за щитом.

Легок скок, стоек дух, быстр удар, резв бег, чуток слух, смел смех, горд нрав!

Прав припавший к земле, преступен поправший землю. Ища помощи – просто прислушайся.

Отзовется земля.

Они обежали всю страну, от устья Северна на севере и болот Девона на востоке – до мыса Пенгваэдд, западнее которого – только океан, и солнце уходит в преисподнюю. Вороной жеребец и рыжий олень с сотней отростков на рогах проскакали по скалам и долинам, холмам и лесам, мимо одиноких пастухов и рыбацких деревушек, мимо волшебных холмов малого народца и величавых замков сидхи, таящихся в глубине леса или за вратами туманов.

– Теперь ты знаешь свою страну, юный король, – сказал Олень из Рединфре.

– Не называй меня так. Я еще не прошел испытания.

– Ты о Кабане? Полпути к победе ты проскакал: земля Корнуолла откликнулась тебе. Ты уже стал королем. Дело за малостью.

Марх невольно улыбнулся.

– Ступай теперь к Дрозду из Килгори.

– Но… чему мне учиться у него?

– Главному. Тому, ради чего ты будешь сражаться и побеждать.

К Дрозду Марха привели песни. Крестьяне трудились в поле и пели, громко и радостно. Ткач, бондарь и корзинщик распевали за работой. Молодая мать пела малышу – отнюдь не колыбельную, а он подгукивал, еще не умея говорить, но попадая в такт. В детских играх победу решала песня. Старики, сидя возле неказистых торфяных хижин, не говорили о прошлом, а пели долгие и протяжные сказания.

Здесь улыбались даже усталые. Здесь не было хмурых или злых лиц. Здесь на хитрый вопрос – ради чего мы живем? – ответ был прост: ради радости.

Кромка чар: Дрозд из Килгори

Смех и свет. Сумей сыскать смысл счастья. Сыщешь ли свободу, сыщешь ли спокойствие, если сам себя серьезностью скуешь?

Развей гордость радостью. Прогони печаль песнью.

Осмелься смеяться.

Сгниет грозное, стихнет слава, скукожится коварство, померкнет мрак – но останется смех.

Легким облаком взлетишь, смехом страх сокрушишь, радостью превзойдешь ревность, песнью проложишь путь.

Сбрось серьезность, стань смелым – без злости, зависти, заботы.

Поверь песне. Пройди по-над печалью.

* * *

Марх не сказал бы, что понял песнь Дрозда, но от нее ощутил прилив новой мощи, силы, которой нет границ, могущества, которого хватило бы, чтобы свернуть землю, будь одно кольцо в небе, а другое в тверди.

– Каба-ан! – Марх не кричал, он звал безмолвно, сердцем, волей, душой. Он хотел этой битвы, он ощущал себя могучим, сильнее шквала моря и напора прибоя, он чувствовал в себе всю незримую жизнь земель Корнуолла – и людских, и нечеловеческих.

И имя противника пришло само:

– Гру-угин!

Гордый и властный, юный Король ждал соперника. Звал соперника.

Требовал.

Земля вспухла, давая выбраться… чудищу преисподней? одному из властителей земли? бойцу священной схватки?

Его можно было назвать как угодно.

Его шерсть отливала серебром. Смертоносный зверь, один из хранителей Корнуолла.

Против Короля. Еще не провозглашенного, но уже подлинного.

Гругин бросился на Марха, и удар Кабана был бы ужасен…

Был бы.

Кромка победы: Марх

Откликнись мне, моя земля.

Как женщину пронзает плоть мужа, так тебя наполняет моя сила. Я властен над тобой – больше, чем любой из мужчин властен над любой из жен.

Мне достаточно захотеть – и сомкнутся скалы. Достаточно одного усилия воли – и земля станет непролазной топью.

Кабану не взобраться на отвесные скалы. Кабану не выбраться из гибельных болот.

Остры его клыки – но бессильны против каменных стен. Грозна его ярость – но смешна она в чавкающем бессилии болот.

Могуч ты, Гругин. И один на один не выстоял бы я против тебя. Немногое мог бы сын Рианнон.

Но правы мои эрлы: я уже стал королем Корнуолла. И против силы всей земли – что можешь ты, Кабан?

Марх прыгнул на холку Серебряному Кабану.

– Сдавайся! Признай себя побежденным! Я не хочу убивать тебя, мы не враги! Признай мою победу – и болото отпустит тебя.

Гругин хрюкнул… соглашаясь? – и вдруг сменил облик.

Марх полетел в болотную грязь, а над ним в небе воспарил юноша с серебряными крыльями.

Он пел и смеялся, смеялся и пел, и песнь его была светлой радостью, и в смехе его не было торжества победы.

Он был прекрасен.

Марх, отплевываясь и отфыркиваясь от грязи, уже понимал, чем он может одолеть Гругина в этом облике: песнью Дрозда. Спеть о том, что радость превыше всего – а значит, и красоты, и света… Кабан падет в болото, где ему, твари древней, самое место…

Победа ясна и близка.

Кромка судьбы: Марх

Я не могу.

Я всё знаю – но не могу обратить свои знания против него.

Потому что нельзя бороться с красотой – ни ради какой цели. Высокой, низкой – неважно.

Красоту нельзя уничтожать, повергать, одолевать.

Радостью нельзя повергать радость.

Даже во имя самых благих целей.

Песни Дрозда преступно использовать как оружие.

Ты слышишь, среброкрылый юноша?

Ты победил.

Гругин спустился на землю. Крылья исчезли, но принимать облик Кабана он не спешил.

– Ты победил, Марх, – сказал он.

– Нет… ты…

– Не спорь с Кабаном. Ты прав: радость – это не оружие. Ей нельзя сражаться, даже если можно победить. Ты одолел меня. Ты стал владыкой Корнуолла.

– Нет, я…

– Послушай. Если я тебе понадоблюсь – просто позови меня. Я приду на помощь.

– Но ты…

Гругин не дал ему возразить и договорил:

– А если я тебе очень понадоблюсь, Король, то не беспокойся: я приду без зова.

Корнуольский Кабан расправил крылья и взлетел. С карканьем поднялся с дуба ворон, подлетел к Гругину. Среброкрылый юноша и ворон принялись выписывать в воздухе одним им понятный танец, удаляясь и удаляясь в вышину. Но, странное дело, если серебристая фигура уменьшалась, то ворон – нет. Рос? Становился исполином?

Кем был тот ворон, что наблюдал за их поединком?

Король Марх не стал искать ответа на эти вопросы. Если будет нужно, ответ найдет его сам.

Сейчас – Тинтагел. Градлон.

Тот, кого Рианнон и Араун лишили власти, – и с кем Марх бы хотел решить дело миром.

К поверженному сопернику король испытывал жалость. Хорошим ты был королем или нет, но когда тебе объявляют, что теперь ты никто, это несправедливо.

И Марх надеялся смягчить приговор, вынесенный его матерью.

Кромка миров: Марх

Тинтагел. В мире людей ты – башня, сложенная древними исполинами. Скудная каменная ограда вокруг – это уже люди постарались, как могли. Стен, способных выдержать осаду, нет – да они и не нужны: здесь всё пронизано магией, и любого врага остановят задолго до того, как он приблизится к главному замку Корнуолла.

А если враг будет настолько могуч, что его не сдержат чары, то против него и крепостная стена не поможет.

За оградой замка – обычные человеческие строения: кухня, амбары, кузница… И башня, могучая и величественная. Думаю, даже люди чувствуют, что она – больше, чем видно оку.

Замок на границе миров. Замок, куда равно можно войти и из мира людей, и из Аннуина. Замок, наземная часть которого вдвое больше, чем кажется. Лестницы и залы, куда не могут попасть люди.

Я это вижу даже отсюда.

Это над землей. А уж под ней…

Не считаю себя робким, но вряд ли решусь спуститься в подземный Тинтагел. Глубоко пустил корни этот замок. Для морского короля Градлона Тинтагел и его подводный Исс – одно. Но этот замок еще глубже. Я слышу дыхание преисподней. Где кончаются подземные галереи Тинтагела и начинаются владения Нудда, хозяина Нижнего мира?

Не знаю. Да и знать не хочу.

Игры с подземными силами опасны. Некогда Сархад Коварный осмелился разбудить преисподнюю… это было задолго до моего рождения, и с тех пор имя Сархада даже боги повторяют лишь шепотом, если уж приходится произнести. Даром что его заточили века назад.

Говорят, этот ужас древности был учеником Нудда.

Надеюсь, подземные галереи Тинтагела были созданы не им.

Но мне нет дела до жутких преданий прошлого. Меня ждет Градлон – и уж никак не теплая встреча.

* * *

Марх вошел в замок. На человеческих обитателей Тинтагела он сейчас не обращал внимания: после.

Король видел воду. Нет, глазам она была незрима. Но она лилась повсюду, по щиколотку, по грудь, по горло.

– Перестань, Градлон! Тинтагел и Исс – больше не одно и то же! – крикнул сын Рианнон.

– Ты пришел выгнать меня? – раздался насмешливый голос.

Градлон ждал его в главном зале.

Казалось, что по покою гуляют волны. Посреди зала стоял прежний король Корнуолла – бледный, как все демоны моря, черноволосый. Злой прищур глаз.

Марх наклонил голову, приветствуя его. Тот не ответил.

– Градлон, ни ты, ни я не вольны оспаривать волю властителей Аннуина. Даже у людей друиду достаточно лишь слова, чтобы лишить короля власти. Я не хотел отбирать у тебя Корнуолл, поверь.

– Как благородно! Отобрать не желая. Покорно слушаться свою мать, – бледное лицо морского короля прорезает усмешка.

– Градлон, я пришел не ссориться.

– Ты пришел меня выгнать.

– Нет.

– Не-ет?

– Послушай. Мы можем договориться.

– О чем? В Корнуолле может быть лишь один король!

– Да, это так. Но изгонять тебя я не хочу.

– Каким образом?

– У тебя есть дочь, Градлон. Отдай Дахут мне в жены – и вы оба останетесь в Тинтагеле, в Корнуолле.

Король подводного Исса расхохотался. От его смеха незримые волны взметнулись до потолка.

– Ты, кобылье отродье, мало того, что отнимаешь у меня страну – ты хочешь отнять и дочь?! И надеешься, что я настолько доверчив, чтобы дать согласие?!

– Я не отнимаю, Градлон. Я ищу способ оставить вас обоих здесь – и не вижу другого.

– Подлый лжец! Ты надеешься получить ключи от Исса, ключи, которые хранит Дахут!

– Мне не нужен Исс, Градлон. Я – король Корнуолла.

– Ты еще похваляешься этим передо мной, наглец.

– Градлон, как мне убедить тебя: я не враг.

– О да! Ты мне не враг! Ты лишь отобрал у меня страну, отбираешь этот замок и надеешься завладеть и тем, что мое и только мое!

Как ни был терпелив Марх – он разгневался.

– Довольно, Градлон. Я предлагал тебе сохранить часть власти над этой землей – ты не захотел.

Кромка чар: Марх

Вытекай, вода. Не место морю на суше. Не место волнам в замке.

Прочь – течь. Вниз, воды. Выйди, влага.

Шум воды наполняет замок. Громче любого ливня. Яростнее любой бури. Бурлят водовороты в залах. Грохочут водопады на лестницах.

Оглушителен рев призрачной воды, падающей с утесов Тинтагела – в море.

Отныне не быть единым Иссу и Корнуоллу.

Отныне не плескаться призрачным волнам по замку.

Лишь влажные камни да корка соли остались от власти твоей, Градлон.

Я не хотел изгонять тебя.

Но тебе дороже ненависть.

Марх, стоя на берегу, смотрел на Исс.

Морской замок, стены которого – не из камней, а из волн.

От берега Корнуолла к замку Градлона пролегала дорога, мощеная волнами. Ровными, чуть колышущимися.

На глазах Марха этот путь рушился.

Не от моря на берег, но с берега к горизонту мчались огромные валы, разламывая дорогу к Иссу. А потом начал рушиться и водный замок. Волнами до неба оборачивались стройные башни, чтобы низринуться в море, пасть внутрь самих себя.

Градлон, изгнанный из Тинтагела, глушил боль потери – саморазрушением. Потеряв Корнуолл, он уничтожал и Исс.

* * *

Марху не дали долго переживать о судьбе Градлона. Тинтагел – замок на границе миров – заполонили гости. И неважно, что король Корнуолла не звал их.

Рианнон сияла, гордясь сыном.

Дрозд из Килгори стал бардом на этом празднике – и пел о победе юного Короля.

Гругин, довольный словно победитель, кивал: всё так и было.

Прочие эрлы-нелюдь собрались на пир.

На этом пиру угощали не едой – сказаниями. И новым героем стал Марх, сын Рианнон.

Последним пришел Араун. Властитель Аннуина. Оленерогий Король – и рога его были так велики, что никакому оленю не снести на своей голове подобной короны.

– Славна твоя победа, Жеребенок, – сказал он. – Но главная битва у нас впереди.

Кромка битвы: Араун

Ты доказал всем свою силу и мудрость, Марх. Но власть над Корнуоллом – лишь первый шаг.

Ты – король Аннуина.

Ты соединишь два мира, подобно тому, как нить швеи соединяет два куска ткани.

Ты сможешь вернуть в Аннуин стадо священных свиней. Лишь одна из них осталась с нами, когда Гвидион похитил стадо у Придери, – Хен Вен.

Среди собравшихся здесь эрлов – Колл, сын Коллфевра. Тот единственный свинопас, кто всегда и везде находил Хен Вен. Отныне он будет служить тебе.

Кромка чар: Гругин

Араун, подожди. Ты всегда говоришь слишком много. И никогда не понять, о чем.

Я объясню проще.

Марх, гончар не слепит горшка без глины. Швея не сошьет одежду без ткани. Пахарь немногое сможет без плуга.

Аннуин почти бессилен без священного стада.

Не спрашивай, что за сила воплощена в этих свиньях. Я сам из этого стада. В моем чародейном могуществе ты убедился, надеюсь?

Свиньи Аннуина похищены Гвидионом. Им же убит твой сводный брат. Это ты знаешь.

Вернуть свиней Аннуину – всё равно что вернуть арфу барду… да, сравнения уже не нужны, ты всё понял.

– Я клянусь, – звенит, срываясь от волнения, голос молодого короля Корнуолла, – клянусь, что верну в Аннуин священное стадо! Не знать мне покоя, пока не одолею я Гвидиона и не отомщу за брата своего Придери!

Слезы выступают на глазах Рианнон.

Вскидывает рогатую голову Араун.

Весело щурится Гругин.

Кромка времен: Динас

Приветствую тебя, Марх, король Корнуолла.

«Мой король». Эти слова я говорил и Градлону – но как я рад сказать их тебе, сын Рианнон.

Ты будешь хорошим королем для нас. Даже когда ты еще не одолел Гругина, тебя уже признавали эрлы.

Теперь я спокоен за нашу землю. Надеюсь, что надолго.

Гругин взахлеб рассказывает по всем мирам колдовства, как красиво ты одолел его. Слава о тебе уже катится по Аннуину.

Но, Марх, тебе осталось последнее. И главное. Это даже не испытание. Это… иное.

Торжества в Корнуолле – и человеческом, и нелюдском – мелочи. Выйди из пиршественной залы. Ты видишь: над Тинтагелем кружит ворон. И черная птица – отнюдь не знак беды.

Он ждет тебя.

Вечный Ворон

Кромка Аннуина: Марх

Вслед за вороном. Он летит неторопливо, его черный силуэт хорошо виден в свете ущербной луны.

Странная луна: словно ей откромсали верхнюю половину.

Равнина сменяется редким лесом, голые деревья тянут ветви к луне, и в ее свете кажется, что все ветви, и большие, и малые, растут кругами – кругами лунного света.

Странная луна: ущербная, но ярче полнолунья.

Под моими ступнями заскрипел снег. Снег на ветвях. Мороз… но мне не холодно. Снег по щиколотку, обжигает ноги – будто по углям иду. Горячит кровь. Весело.

А луна – тонкий серпик растущей.

Интересно…

В какую сторону течет время в этом мире?

Думается мне, я иду одну стражу… ну, от силы полторы. Пусть даже полночи, но никак не более!

Но ворон зовет, и я не стану спорить с ним. Иду…

Снега позади, ослепительная полная луна пробивается сквозь плотную летнюю листву.

Уже не удивляет.

Лес редеет.

Равнина.

Холм вдали. Огромный холм.

Ворон летит туда.

…Но это не холм. Это череп! Череп высотою в десяток башен…

И чернота новолуния. Лишь звезды мерцают в бессветном небе.

«Приветствую тебя, король Марх».

Череп не может говорить. У него нет губ, нет языка… нет даже нижней челюсти.

Это только кость. Огромная – и живая. Мыслящая.

– Я… приветствую тебя, Бендигейд Вран.

Из пустой глазницы вылетел ворон. Почему-то Марх понял, что это – тот самый ворон. Тот, что кружил над ним вместе с Гругином. Тот, за которым шел сын Рианнон.

Ворон… вран… Вран?!

– Ты видел мой поединок с Серебряным Кабаном?

Ворон наклонил голову: видел.

«Ты стал королем Корнуолла, Марх. Я рад отдать эту страну достойному».

Сын Рианнон не знал, что отвечать. Он не испытывал торжества победы. Не ощущал, что что-то изменилось. Он стал королем? Но – он остался прежним…

Все задачи (испытания?) исполнены. Но – не хватает чего-то главного…

«Слушай меня, Жеребенок. Я объясню».

Кромка мира: Бендигейд Вран

Араун свято верит, что ты должен обрести могущество, чтобы вы вместе отвоевали у Гвидиона стадо Аннуина, – и тогда всё будет прекрасно.

В это верит Араун.

В это не верю я.

Нет, Жеребенок, я не хочу отговаривать тебя от битвы за священное стадо. Ты обещал этих свиней Гругину, ты хочешь помочь Арауну… ты выйдешь на эту битву, и я надеюсь на вашу победу.

Но вернуть священное стадо – это еще не всё. Этого никогда нет поймет Араун. Надеюсь, что это поймешь ты.

Марх, Жеребенок, задумайся: что стало с могуществом Аннуина, если Гвидион легко, одним несложным обманом увел у Придери то, что Араун считает воплощением всей силы Мира Чародейства?

Где была эта сила, когда Гвидион морочил Придери?!

Аннуин ослаб до злой шутки Гвидиона!

Задумайся над этим, Жеребенок. Не о священных свиньях думай, не о мести Гвидиону – но об Аннуине и мире людей.

Миры расходятся, Марх.

Араун почувствовал это – и сделал Пуйла первым человеческим королем Аннуина. Вторым был Придери. Ты станешь третьим… почему-то мне хочется сказать «и четвертому не быть».

Миры расходятся не из-за злой прихоти Гвидиона.

Марх внимательно слушал его.

Кого?

Череп? Ворона?

Откуда шел тот голос, которому король Корнуолла внимал с жадностью?

Ему мерещилось лицо немолодого мужчины с проседью в гриве рыжеватых волос и густой бороде. Мудрый и властный взгляд. Зеленоватые с коричневыми крапинками глаза. Стрелки морщин, разбегающиеся от глаз.

Мертвый Вран… живой?

Кромка мира: Бендигейд Вран

Не отвлекайся. Неважно, каким я был при жизни. Сейчас я мертв.

Да, мертв – потому что я избрал путь людей и был убит обычным копьем. Рана в бедро… не слишком тяжелая, но человека такая может сразить.

Вот меня и сразили.

Ты избрал путь людей – как я когда-то. Похвально, но помни: тебя теперь очень легко убить. Не просто легко. О-очень легко.

Но мы отвлеклись. Итак.

Миры расходятся, Жеребенок. Дело здесь не в нас – не во мне, не в Арауне.

Дело в людях.

Посмотри на небо, Марх. Видишь тучу? Убери ее.

Прекрасно.

А теперь объясни, как ты это сделал.

Не можешь.

Да, для тебя владение Силой так же естественно, как дыхание. И так же необъяснимо – потому что нельзя объяснить привычное.

А люди – обычные люди, не такие, как мы, – они пытаются ответить на вопрос «почему?» У них есть и еще более скверные вопросы: «как?», «зачем?»

Там, где мы просто знаем, они – мыслят.

И этим отрезают себе путь к знанию.

– Постой, я не понимаю тебя. Почему мыслить – это плохо? И какая связь между расхождением миров и мыслями людей?

Ворон хитро скосил глаз, и Вран продолжал.

Кромка мира: Бендигейд Вран

Вот зверь: он не мыслит, но отлично знает, какая трава ему нужна, если он ранен, какая – от той хвори, какая – от этой.

Мы, Древние, знаем то же – только обо всех стихиях, и о том, что вне любой из них.

А человек желанием понять убивает в себе знание.

Способность мыслить убивает в нем всеведение.

И он уходит от нас – переставая ощущать наш мир, шаг за шагом теряя способности к магии… Тот, кто может вот так легко, как ты, убрать тучу, – тот у них считается великим магом, вот ведь как…

– И они по своей воле отгораживаются от Аннуина, да?

Кромка мира: Бендигейд Вран

Это не воля, Жеребенок. Это иное – и я не знаю ему названия.

Но – они уходят от нас. Рвут единство Аннуина и Прайдена. Вернее – пока еще не рвут. Только ослабляют.

Но скоро и разорвут.

Араун понял опасность. Он поспешил обменяться властью с Пуйлом; твоя мать была готова терпеть насмешки хуже рабыни, лишь бы Придери стал вторым человеческим королем Аннуина…

Теперь – ты.

Помни, Жеребенок: дело не в священном стаде. Даже если… то есть когда вы отвоюете его у Гвидиона, миры всё равно будут расходиться. Нужно что-то иное, Марх. Что-то, что оставит людям всеведенье.

Поверх такого обольстительного и неотвратимо губящего их разума.

* * *

Марх очнулся в Корнуолле.

Он лежал на камнях рядом с башней. Тинтагел.

Король (теперь – действительно король? кажется – да, но впрочем, неважно) помнил весь свой разговор с Враном, но судьбы миров сейчас ничего не значили перед первым долгом хозяина.

Хозяина хоть простой усадьбы, хоть замка, хоть страны.

Обвести свои границы.

Опахать владения на быках.

А чтобы оберечь Корнуолл от гнева Манавидана, его надо опахать совсем не на тех быках, которых крестьяне понукают в поле.

Совсем не на тех.

Кромка мира: Марх

Изначальные.

Бушующее море – вотчина Манавидана, пучины Рианедд, бездны Ворруда – всё это было лишь каплей меж рогов подземного Пейбиау.

Безмятежное сияние полудня, тучи, грозы, ураганы – это лишь один вздох небесного Нинниау.

Мир людей… да пожалуй что и Аннуин – лишь прах под копытами двух Быков.

Они суть предел мироздания. Граница границ.

Тот, кто сумеет запрячь их и провести борозду, – создаст несокрушимую грань.

Впрячь в одно ярмо преисподнюю и высь.

Марх стоял возле Тинтагела. Стоял в Аннуине – рядом со своим замком, что высится в двух мирах. В мире людей он именно высится, устремляется к небесам, а вот в Аннуине – уходит вниз до самых чертогов Нудда, до таких бездн, куда лишний раз лучше не спускаться. Никому. Говорят, из всех сидхи только Сархад Коварный осмеливался нисходить туда… но так где теперь Сархад?..

Вглубь до чертогов Нудда… нет, отнюдь не сидхи начали строить этот замок. Кто были первые строители? Кто вгрызался в каменные недра, кто устремлялся до самого дна мироздания?

Нет ответа.

Но именно здесь соединено подземное и небесное. И не Тинтагелу ли стать тем ярмом, в которое можно запрячь Нинниау и Пейбиау?

Марх прикрыл глаза. Сосредоточился.

И – перестал быть собой.

Сейчас он был всей своей землей – седыми прибрежными утесами, изъеденными морем, вересковыми пустошами, пашнями и болотами, лесами и деревнями… он был сейчас этой башней, проходящей сквозь мир людей и Аннуин, соединяющей воедино время и вечность.

Под ним мычал Пейбиау, и море ревело, вторя голосу подземного Быка; над ним ярился Нинниау, выдыхая грозы и ливни, но он, Марх, уже не Жеребенок, уже Король – он сейчас ощущал, как его сила проходит сквозь небеса, мир людей и преисподнюю…

И эта сила надежнее любого ярма соединяет подземного и небесного быков, подчиняя их.

Пахота началась.

Кромка судьбы: Марх

Я недвижим. Я стою в Тинтагеле, и мое тело не шевелится.

Движется только мысль.

Я вижу все прибрежные скалы, все бухты, заливы, отмели и мели, все подводные утесы, грозящие гибелью морякам… всё это, шаг за шагом, разворачивается передо мной.

И в каждом моем шаге сходятся небеса и преисподняя. Нинниау и Пейбиау, послушные моей воле.

Вспучивается мироздание, сыплются в сторону судьбы, которые не сбудутся, события, которым не случиться, неначавшиеся концы, несбудущиеся проклятия – всё отваливается, словно земля из-под лемеха пахаря.

Глубоко прорыта священная борозда.

Быки движутся, я вырываю эту борозду дальше.

Вырываю.

Я вырываю ярд за ярдом.

Вырываю берега из-под власти Манавидана.

Вырываю мою страну из-под ненависти отчима.

Врага.

Потом мудрые люди… впрочем, и сидхи тоже – будут рассказывать, что они видели, как король Корнуолла шел по ярящимся морским водам, словно те были всхолмленной землей.

Марх шел, погоняя запряженных в ярмо двух синих быков – иссиня-черного подземного и светло-голубого небесного. Каждый бык был ростом со скалу, они били копытами по волнам, высекая из воды искры, они выдыхали ветер и огонь, но Король твердо держал их, подчиняя своей воле и силе ярма.

Они обошли весь Корнуолл – вдоль всего западного и южного берега, от устья Северна до границ Девона.

Впереди них гневно дыбились бури, но позади незримой борозды море было тихим.

Прибрежное море.

Океан бушевал в бессильной злости.

Кромка моря: Дахут

Прислушайся к песни пены. Близко белые брызги, манит морок морской.

Глупец, ты думаешь, что ты оградил свое королевство? Свой жалкий клочок земли и голые ребра скал? Ты, сын Рианнон и пасынок Манавидана, ты, взращенный в беспредельном море, ты, знавший истинную мощь, ты этим валом отгородился не от моря. От самого себя. Ты отрезал часть своей души.

Зачем?

Манавидан бы принял тебя. И я бы приняла… говорят, ты сватался к моему отцу. К владыке подводного Исса. Людям никогда больше не увидеть наш город – но в пучинах Рианедд по-прежнему высятся его башни. Мы бы вошли туда вместе, Конь. Я бы приняла тебя в свои объятья, как морской залив принимает могучий поток равнинной реки.

Серебряный знак на моей груди – ключ от подводного Исса – вспыхнул бы, пронизывая мерцающую мглу, и ворота Глубинного Города распахнулись бы тебе навстречу.

Еще не поздно, Марх. Мне не переплыть через твой вал, но ты можешь перескочить его.

Море зовет тебя, сын Рианнон. Возвращайся домой!

Марх стоял на волне, как на скале. Чуть поодаль, в белой пене, как на богатом ложе, сидела Дахут, дочь Градлона. Лишь пеной было прикрыто нагое тело морской красавицы – и Марх не мог не признать: она была хороша!

Он знал морских дев, нежных в любви и искусных в обольщении, но Дахут превосходила их всех. На миг Марху захотелось, позабыв про всё, поскакать к ней – не потому, что этот брак был бы полезен стране, а просто – когда зовет такая красавица, то мужчина не может не потерять голову.

На какой-то миг.

Но миг прошел. И Марх не сдвинулся с места.

– Поздно, Дахут. Тинтагел и Исс уже разделены. Сначала их связь разорвал твой отец. Теперь провел границу и я. Да, я хотел взять тебя в жены. Но наш брак уже невозможен.

Кромка волн: Дахут

Могучий и прекрасный сын Рианнон, зачем тебе быть королем Корнуолла? Зачем тебе оставаться человеком?

Твоя мать некогда заставляла Манавидана уйти в Прайден, теперь она потребовала того же от тебя. Но разве ты не знаешь, что жить среди людей – это подчиняться их правилам, умаляться до их мелочных забот, сочувствовать их немощам. Быть человеком – значит терпеть и смиряться, тащить жизнь как гнетущую, неподъемную ношу…

А я хочу быть свободной! Хочу бесконечно меняться, течь, растворяться и снова возникать ликующей искрой на гребне волны.

Признайся, Жеребец: ты хочешь того же!

Марх, ты еще можешь вернуться. Стать водою, стать всепроникающей голубой кровью этого мира, его истоком и концом.

И Марх ответил. Но не на языке людей – на языке Моря.

Сын морской богини, пасынок и ученик властителя соленой беспредельности, он ответил – волной.

Из неведомых глубин поднялась она – выше любых утесов. И ударила по Дахут, смяв и разбросав ее белопенное ложе. Ундина с жалобным криком нырнула, спасаясь от водяной громады, которая легко могла бросить ее на прибрежные скалы.

А в глуби моря всегда спокойно, какие бы бури ни ярились сверху.

Лишь клочья белой пены, носящиеся по волнам, остались от ложа Дахут и от ее попытки вернуть Марха в море.

Граница между Корнуоллом и владениями Манавидана теперь была замкнута окончательно.

* * *

Марх лежал на траве возле Тинтагела. Море золотилось под солнцем, с запада дул легкий ветерок… тихо, спокойно.

Король Корнуолла отлично знал, что ему делать дальше. Объехать главные замки страны, переговорить с эрлами-людьми. Чтобы было быстрее – среза́ть путь через Мир Волшебства, путь нескольких дней покрывать за десяток-другой ударов сердца.

Потом – в Каэр-Ллуд. К бренину – верховному королю. К Касваллауну, сыну небесного Бели.

Правда, и сам Марх – бренин. Только не в мире людей, где королей полным-полно. Он бренин Аннуина. Человеческий король. Один из двух верховных властителей.

В Аннуине – два бренина. И власть одного нисколько не умаляет власть другого. Как невозможно вычерпать реку, сколько ни бери из нее.

А люди жадно делят власть. Странные существа. Похоже, они действительно считают, что от власти одного убудет власть другого.

Марх поймал себя на мысли, что готов примириться с поездкой к Касваллауну только потому, что сначала он еще раз поговорит с Бендигейдом Враном.

Сперва – подземный Каэр-Ллуд, и лишь потом – человеческий.

Марх подошел к ближайшему одинокому менгиру – стоячему камню высотой в полтора его роста – и свернул. Это было так же легко, как дышать, – и столь же необъяснимо.

Король оказался в Стране Волшебства. Сейчас она выглядела очень похожей на человеческий Корнуолл, даже Тинтагел виден.

Марх прислушался, ища путь в Каэр-Ллуд. Больше ему не нужен ворон-проводник, достаточно лишь ощутить верную дорогу. Всё равно что пройти ночью по собственному дому.

Каэр-Ллуд… Крепость Нудда, владыки преисподней. И череп Врана там, в Нижнем мире. Но спускаться к нему, к высшему из властителей Прайдена – не страшно.

По иронии судьбы, высший теперь – внизу.

…Марх снова стоял перед огромным черепом, снова вслушивался в идущий ниоткуда голос.

– Пришел, Жеребенок? – слышалась добрая улыбка. – Чего ты хочешь от старой кости?

– Поговорить с тобой. О чем угодно. Я не знаю, когда смогу придти сюда снова. Но знаю точно: если я упущу возможность беседы с тобой – я потеряю что-то очень важное.

Кромка времен: Бендигейд Вран

Ну что ж, Жеребенок, давай займемся историей. Забавное это дело – быть королем: изучаешь историю мира по родословной.

Мы с тобой отчасти родичи: я – сын Ллира, и твой отчим Манавидан – мой брат по отцу. Знаешь ли ты горькую повесть о сестре нашей Бранвен, чье сердце раскололось от горя? Слышал? Я напомню тебе кое-что из нее.

Мы выдали Бранвен замуж за одного из ирландских королей. Потом, когда к нам пришла весть, что с ней обходятся дурно, мы собрались в Эрин сами. Я оставил бренином в Каэр-Ллуде своего сына Карадауга.

В Ирландии я погиб. Рассказывать о том, как и почему это произошло, – долго. Да это уже и неважно. Я завещал привезти мой череп сюда, в Каэр-Ллуд.

Чтобы я мог и мертвым хранить Прайден. Мою страну. Навеки мою – ибо земля, которую я защищаю, – моя земля. Покуда этот череп лежит под Каэр-Ллудом, никакому врагу не захватить наш остров.

Но речь не обо мне. Речь о моем сыне. О его смерти. И о его убийце.

– Кто посмел? – взревел Марх. – Кто тот негодяй, что осмелился поднять меч на законного бренина Прайдена?

– Тот, кому ты пришел присягнуть, – отвечал Бендигейд Вран. – Касваллаун, сын Бели.

Кромка времен: Бендигейд Вран

Дом Ллира и дом Бели – они всегда были недругами. Даже когда пытались помириться. Особенно, когда пытались помириться.

Властители моря – и воители небес.

Причиной моей гибели был мой собственный брат. Но не по отцу, а по матери. Не из дома Ллира, а из дома Бели. Долго рассказывать… и речь не о том.

Касваллаун напал на Карадауга, скрытый чарами, он перебил его спутников, а мой сын умер от горя и ужаса при виде их смерти. Я был к тому времени мертв, сын Карадауга – младенец. Сын Бели провозгласил себя бренином Прайдена.

И как ты полагаешь, Марх, что сделал я, когда мой череп принесли в Каэр-Ллуд?

Я подтвердил права Касваллауна.

Я любил своего сына – но гораздо больше я люблю Прайден. Касваллаун – узурпатор, но он хороший правитель. Достойный. Умный. В меру жестокий. Как раз такой, какой и нужен этой стране.

Я не стал мстить за сына, Марх. Содеянного не исправить новыми смертями, а война между домом Ллира и домом Бели будет страшной бедой для Прайдена.

Запомни это, Жеребенок.

И – принеси клятву верности Касваллауну как верховному королю. Да, он жесток, расчетлив, честолюбив…можно долго перечислять его недостатки. Достоинство у него лишь одно: он настоящий бренин.

* * *

Марх вышел в мир людей. Было пасмурно, но после тьмы преисподней это был слишком яркий свет. Сын Рианнон невольно щурил глаза.

Рассказ Врана словно перевернул мир.

Клясться в верности убийце законного короля… тому, кто и не скрывает совершенного преступления. Быть верным вассалом собственному кровнику.

Быть.

Потому что через месть перешагнул Вечный Король.

И негоже скромному правителю Корнуолла оспаривать волю Бендигейда Врана.

Бренину Аннуина – тем паче надо быть выше кровной мести.

Ради блага Прайдена.

Марх шел по улицам человеческого Каэр-Ллуда. Низкие домишки, дым, запах торфа и навоза… Сыну Рианнон сейчас не было дела до мира людей. Во всем городе он не заметил бы никого – кроме Касваллауна.

Еще меньше Марх думал о том, как ему должно выглядеть при встрече с верховным королем.

Марх шел один, без свиты – и не подозревал, что сила бренина Аннуина окутывает его как мантия, и что людям мнится толпа призраков, идущих за королем. Мужчины с оленьими рогами, девы невиданной красоты, крылатые дети, еще кто-то… не разобрать.

Перед Мархом расступались – и в нижнем городе, и в верхнем, и во дворце.

Сын Рианнон прошел в главный зал. Верховный король сидел на троне – но встал ему навстречу.

– Приветствую тебя, Марх, король Корнуолла, – прозвучал голос Касваллауна.

Он приветствовал первым, хотя и по законам мира людей, и по знатности в ином мире следовало поступить иначе. Но сын Бели видел, что Марх не рад встрече… а ссориться с одним из своих королей бренину Прайдена не стоило.

Ссориться с бренином Аннуина – тем более.

– Я приветствую тебя, Касваллаун, сын Бели…

Марх смотрел в стену. Сглотнул. Договорил:

– …бренин Прайдена. Я пришел принести тебе клятву верности.

Касваллаун подошел к нему. Дитя небес, он был высок ростом и златовлас; черты его лица, тонкие и острые, напоминали профиль хищной птицы.

– Ты – из дома Ллира?

Тот молча кивнул.

– Тогда ответь мне на один вопрос, король Марх: когда на Прайден нападут враги, встанешь ли ты со мной плечом к плечу против них?

– Да.

– И в этом ты можешь поклясться?

– Бендигейд Вран свидетель моим словам.

– Хорошо. Иной клятвы и иной верности мне от тебя не надо.

* * *

Марх снова спустился в подземелья Каэр-Ллуда. Присяга Касваллауну оказалась делом гораздо менее долгим и неприятным, чем ожидалось, но всё-таки, всё-таки…

Он ничего не стал говорить Врану. О присяге Вечный Король уже знает, а о том, что Марх чувствовал при этом – да что он, трепетная дева, чтобы о своих чувствах рассуждать?

Огромный череп молчал тоже. Но молчал по-доброму, понимающе. Так, что слова и не нужны.

Ворон неподвижно сидел в пустой глазнице.

От этого странного разговора Марху становилось теплее на душе. И вспоминалось что-то из раннего детства, бывшего века назад: исполин с волосами цвета солнца сгребает его в охапку огромными лапищами, и мальчишка хохочет – даже не от радости, а от ясного ощущения, что с ним ничего страшного, ничего дурного, ничего обидного случиться не может. Никогда.

«Ты помнишь своего отца?» – услышал он вопрос Врана.

– Почти нет. Огромный рыжий ирландец… то есть это тогда он мне казался огромным. Один из королей Дал Риады, северной страны сотен островов. Я это понял потом, когда мы с Манавиданом веселились в тех водах.

«У Эрина для тебя есть подарок, сын Мейрхиона».

– Подарок?

«Взгляни на запад. Видишь ли ты что-нибудь?»

Марх обернулся к западу (где в этом мраке стороны света, он не мог объяснить – но ощущал явственно), вгляделся в темноту.

Там двигалось светлое пятно. Сначала – просто точка, но вот уже можно разобрать, что это две белые птицы, и между ними что-то блестит… Говорят, над героями Эрина часто летают птицы, скованные золотой цепью попарно.

– Птицы из Ирландии?

«Смотри внимательно».

Они действительно были соединены золотом. Но не цепочкой. Две белые птицы несли в клювах длинный волос.

Марх протянул руки крылатым вестницам, они уронили волос ему в ладони – и, хлопая крыльями, умчались на запад. В свою страну.

Кромка легенды: Бендигейд Вран

Ты всё правильно понимаешь, Жеребенок. Это волос твоей невесты. Она еще не родилась, но поверь: это самое большое сокровище, которое Эрин может подарить Прайдену.

И самое большое счастье, которое будет в твоей жизни.

Ни у кого из королей Прайдена не будет столь могущественной супруги.

Ты знаешь: в Эрине женщины обладают великой силой. Им повинуется земля, они наделяют королей властью. Эрин редко делится величайшим из своих богатств – королевами, но тебе предназначена одна из них.

Дождись ее, Жеребенок. Вокруг тебя будет много красавиц – но не разменивайся по пустякам.

– Как мне благодарить тебя? – тихо произнес Марх.

«Не меня, – отвечал Вран. – Себя. Судьбу. Ты сам творишь ее – и на достойные поступки судьба отвечает тебе дарами».

– Всё равно: спасибо.

«Доверяй и дальше самому себе, Жеребенок. Ты умеешь жить сердцем – так не разучись этому искусству потом».

– Постараюсь.

Марх вплел золотой волос между нитями своей туники. Улыбнулся:

– Кажется, я уже готов полюбить мою ирландскую невесту.

«Не разлюби ее. Она родится еще не скоро».

Марх снова улыбнулся.

«А теперь прощай, Жеребенок. Больше тебе нечего делать здесь. Не о чем спрашивать меня. Ответы на все вопросы ты найдешь в своем сердце – или не найдешь вовсе».

– Мы больше не увидимся?

«Не в этой жизни».

Марх низко поклонился:

– Прощай, Вечный Король Прайдена. Благодарю тебя.

* * *

Теперь, когда Марх стал королем перед лицом обоих миров, теперь, когда его воцарение произошло много быстрее и легче, чем ожидали, теперь всему Аннуину верилось, что эти удачи – лишь начало будущих побед.

Аннуин. Мир волшебства, существующий где-то рядом с миром людей, а где-то – безмерно далеко от него. Мир, где властвует Рогатый Король – Араун, и его супруга – та, что древнее и могущественнее любых богинь.

Мир, становящийся домом для многих богов, – но живущий своей жизнью. И боги в нем – не более чем люди, возводящие торфяные хижины на развалинах древних замков.

Только в Аннуине не было развалин. Древняя сила здесь могла уснуть, но не исчезнуть. И как земля, даже заброшенная пахарями, колосится ячменем, так и Аннуин, даже теряя могущество, продолжал питать магией богов, Древних, волшебных существ… всех. Даже людей, не боящихся прикоснуться к его силе.

И с утратой священного стада могущество Аннуина стало подобно обмелевшей реке, не более.

Араун устроил пышную встречу второму королю Аннуина. Сам Рогатый Король вышел встретить сына Рианнон – и вместе с ним Марха приветствовали все: Древние, боги, ослепительные в своей красоте сидхи, неказистый Малый Народец, безликие чудища болот и чащ… все ждали, что юный и могучий король вернет их миру утраченные силы, пригонит назад хрюкающее воплощение чародейства, и всё станет как раньше, и еще лучше.

И чаша волшебства наполнится до краев.

Рианнон с гордостью глядела на сына: этот – не чета Придери, этот не потерпит поражений! Араун светился так, что кончики его рогов блестели золотом: этот человеческий бренин вернет священное стадо! Все радовались, и Марх начинал гордиться их гордостью и ликовать их торжеством…

Посреди всеобщего веселья раздался голос:

– Исполни просьбу мою, король Марх!

– Исполню! – радостно ответил бренин Аннуина.

Кромка беды: Рианнон

Да за что же эта напасть! Мало мне было Пуйла, который в день свадьбы точно так же невольно пообещал меня в жены моему врагу!

Марх, ты же не его сын! Почему ты повторяешь его ошибки?!

Почему торжество лишает тебя разума, и ты готов вслепую исполнить желание первого встречного, не подозревая, кто это и о чем он попросит тебя?!

Или это присуще всем людям – ослепление в миг удачи? И ты, мой сын, ты – больше человек, чем я бы хотела?

Но поздно спрашивать и сетовать. Беда уже произошла. Ты уже пообещал исполнить просьбу Эудафа, сына Карадауга.

Ты еще не знаешь, что он потребует.

Но знаю я. И сердце обрывается от ужаса.

– Так знай же, король Марх, – восклицает незнакомец, – я Эудаф, сын Карадауга. Моего отца подло лишил жизни Касваллаун, сын Бели. И я прошу тебя: восстанови справедливость, сделай меня королем!

Кромка беды: Марх

Подлец.

И не потому, что ты хитростью добился от меня согласия. Хитрость – не преступление.

Но ты лучше моего знаешь, что твой дед и наш Король отказался от мести. Ты преступаешь его волю. Ты презираешь приказ Короля.

И ты хочешь, чтобы я нарушил только что принесенную присягу. Но по сравнению с твоей виной перед Бендигейдом Враном, отцом твоего отца, – это ничто.

Ты думаешь, слово, которое я невольно дал тебе, помешает мне покарать тебя за подлость?

Но я не так прост, как кажусь.

– Матушка, – обратился Марх к Рианнон, – скажи мне, кому принадлежит Дифед после гибели моего брата Придери? Кто его наследник?

– У него… – Рианнон начала понимать хитрость сына, и губы ее невольно дрогнули в улыбке, – …не было наследников. И ты, его старший брат, наследуешь его земли.

– И я могу как король распоряжаться ими?

– Да! – Рианнон едва сдерживала торжествующую улыбку: еще миг назад Прайдену грозила война, а Марху – нарушение только что принесенной присяги. Но ее сын стремительно нашел выход из беды!

Марх тоже изо всех сил сдерживал торжествующую улыбку:

– Ты, Эудаф, сын Карадауга, хотел стать королем. Я обещал тебе это – и немедленно исполню свое слово. Отныне ты – король Южной Кимры. Король Дифеда. Ибо я обещал, что сделаю тебя королем!

И невысказанным, но слишком ясным осталось: а вот королем какой страны – ты забыл сказать!

Араун задумчиво покачал рогатой головой (рога его были столь огромны, что все невольно отстранились):

– Часто бывает так, что хитрец запутается в собственном коварстве. Но редко это происходит настолько сразу…

Эудафа простыл и след. Видимо, отправился в Южную Кимру. Знакомиться с эрлами внезапно обретенного королевства.

Марх покусывал губы, пряча улыбку в золотистой бороде.

– Неплохо для начала, – кивнула Рианнон. – Благородство и хитрость – интересное сочетание.

Потом был праздник. Буйный аннуинский разгул веселья и магии, когда пьяная от надежд нелюдь плясала по земле, воде и воздуху, когда похищенное Гвидионом стадо казалось уже возвращенным, когда все победы были близки, а хитрости врагов – развеяны шутя, как коварство Эудафа.

До битвы с Гвидионом оставался миг, до победы в ней – два мига.

И магия пьянила крепче любого вина.

…Марх с трудом вернулся в мир людей. Не сразу понял, сколько времени прошло здесь – с того дня, как он отправился к Касваллауну.

* * *

Тишина. Тишина – и удивительный, несказуемый мир в душе.

Звезды мерцают во влажном воздухе. Медленно плывут облака – потом расходятся, открывая луну. Чуть ущербная. Кажется, тоже подтаяла от весеннего тепла.

Небо вокруг луны не серо-синее, а – синева в прозелень, и этот цвет – глубже и мягче обычного ночного неба.

Можно долго стоять и любоваться им.

Просто стоять и смотреть на луну. Вдыхать ноздрями влажный предвесенний воздух, ни с чем не сравнимый запах этого времени: еще не весна, уже не зима. Слушать, как где-то с крыши капает вода. Всматриваться в черный рисунок ветвей, такой красивый в свете луны.

Просто – быть единым со своею землей. С обеими своими землями – и Корнуоллом, и – Аннуином.

Весна не спрашивает, в какой мир ей явиться. Она приходит повсюду… ну, разве что иногда запутается в паутине времени, и в Аннуине эта ночь будет на век позже… или на век раньше. Неважно.

Эта ночь, этот мягкий свет, этот мир и покой – он везде. Есть, был или будет… пусть люди разбираются со своими временами, старательно разделяя их. Время – для людей. Для Короля Аннуина нет времени. Для него есть только Сила. Сила, идущая сквозь миры.

Сила, идущая сквозь сердце Короля.

В эту ночь Марх не узнавал сам себя. Он, Конь, привыкший действовать, мчаться, преодолевать и побеждать, сейчас шел шагом или подолгу стоял, вслушиваясь во влажную ночь. Сейчас не хотелось ни спешить, ни вспоминать недавние удачи, ни думать о грядущих битвах. Черный Конь неспешно шел – то мимо людских селений, то, свернув, оказывался в пробуждающемся от зимнего сна Аннуине; Король дышал размеренно и глубоко, как дышит спящий человек, сбросивший груз забот.

Но Марх отнюдь не спал.

В эту ночь он яснее ясного ощутил свою победу. Не ту, что была, не королевские испытания, – ту, что будет. Сын Рианнон не стал провидцем, он не рискнул бы пророчить, что они вскорости отвоюют священное стадо Аннуина… но дело было не в войне за стадо. Впрочем, стадо – оно тоже вернется. Обязательно.

Но победа – много больше. И Король сейчас не будет искать слов для того чувства, которое так же мягко и неизменно, как зеленоватая синева вокруг луны.

Марх просто знает: они победят.

А какая это будет победа и когда… доживем – увидим.

De bellae Britanicae

Кромка яви: Марх

С юга надвигалась сила. Безумная сила. Она состояла из одинаковых, совершенно равных квадратиков, начищенных до блеска. Ровные безликие ряды… страшные в своей безликости. Нет, больше: могучие в безликости.

В ней не было жизни, потому что живое никогда не повторяется. Не найти двух одинаковых снежинок, не то что одинаковых людей. Это же было расчерчено по какой-то сумасшедшей линейке… идеально безликое и вместе с тем – движущееся по своей воле. Живое?!

Но это невозможно!

Оно приближалось. Оно уже несколько лет расползалось там, за морем, а теперь идет сюда. Нет, «расползалось» – не то слово. Ровными блестящими квадратами своих зубов оно грызло земли кельтов за морем, поглощая их. Теперь этому слепому чудищу понадобился и Прайден.

Вместо воли и буйной прихоти богов эта сила несет с собой Законы. Они ей – вместо богов. И в жертву Законам – еще более слепым, чем до блеска начищенные квадратики! …кажется, что нельзя быть слепым более или менее, а этим – удается… – в жертву Законам они приносят богов.

Они убивают богов! убивают и приносят в жертву…

И они идут на Прайден.

Кромка берега: Касваллаун

Манавидан, я прошу тебя: пошли бурю!

Нет. Я не прошу. Я – умоляю.

Я готов заплатить любую цену – за самую обычную бурю, какие зимой бывают через день! Богатствами тебя не соблазнишь – но ты ведь гордец, мое унижение будет приятно тебе. Манавидан, я стану хоть рабом тебе, я что угодно вынесу – только подними море! Утопи этот флот!

Я знаю, тебе нелегко пришлось когда-то: ты был вынужден бродить по Прайдену как простой ремесленник. Ты тачал обувь, делал седла… я не помню, что еще. Манавидан, но ведь и тогда никто не хотел оскорбить тебя! Рианнон скиталась вместе с тобой, как простая смертная. Ты же знаешь: связь меж мирами рвалась, всё это было нужно для Прайдена!

Манавидан, я сделаю что угодно – если ты пошлешь бурю.

Но ты молчишь… и гладко море.

Не думаю, что ты сводишь счеты дома Ллира с домом Бели за смерть Карадауга… ты просто ненавидишь Прайден. И волной не пошевелишь против нашего врага.

Горфан Гуаллт подошел к нему:

– Какие будут приказы, бренин?

– Изготовиться пращникам, – бросил Касваллаун. Потом вздернул бровь: – Они хотят завладеть землей бриттов? Они получат нашу землю – по крайней мере, ее камни! еще прежде, чем успеют высадиться.

Горфан Гуаллт поклонился, отходя, но сын Бели жестом остановил его:

– И передай Ллисгадруду Эмису – пусть примет командование на себя. Я буду… занят.

– Да, бренин.

Кромка берега: Гай Юлий Цезарь

Так и записать: узнав о том, что галлы многократно получали помощь из Британии, Цезарь, дабы прекратить эти… эти… гм, свинства с их стороны… да, записать: бесчинства… кстати, говорят, свинья у них священное животное… нет, это записывать не надо.

Итак, Цезарь грузит свое войско на корабли и с двумя легионами переправляется… перепРавляется, а не перепЛавляется! – на земли бриттов, дабы покарать сей народ. Записал?

Говорят также, что остров бриттов весьма обширен и по совокупности своей разделен на три… нет, «на три» уже было раньше… запиши: на четыре части, называемые Ллогр (о Юпитер, и как они выговаривают такое варварское слово!), Альба, Кимра и Корнуолл. Правит же ими, как говорят, император Кассивелаун… откуда я знаю, какие буквы там удвоенные?! Вот победим – расспросим пленных, они по буквам продиктуют. Пока пиши как хочешь, потом подредактируем. Так… император Кассивелаун, муж властный, жестокий и могучий.

Кстати, это, наверное, он стоит на холме. Золотой торквес на шее… да он и без торквеса выглядит императором.

Серьезный противник. Допишем позже.

Мой меч и шлем!

Кромка битвы: Касваллаун

Я не могу устроить бурю, но ветры всегда послушны сыну Бели. Я собираю вас – буйные ветры всех сторон света. Вы для меня сегодня – словно стрелы в колчане. Пока только в колчане – но ждать осталось недолго! Я выпущу вас на врагов… нет, не на этих солдатиков в блестящей броне, а на их корабли.

Мне не подвластны морские глубины, но когда над берегом ярится ураган, то и морю приходится несладко.

Римляне высаживаются. Их встречает град камней – да, их панцирям это почти не причиняет вреда, но камни бьют и по ногам, и по лицам.

А теперь пора и послать ветер. К берегу. Пусть камни летят легче.

…Море уже волнуется. Корабли, едва поставленные на якоря, кажутся стаей взволнованных гусей. Погодите, то ли еще будет. Я ведь только начал.

Ну, Цезарь? Ты хотел напугать нас мощью римских легионов? Я испугался. Дрожмя дрожу. Правда, твои корабли дрожат сильнее. Мои ветра крепчают, и твоим кораблям недолго держаться на якорях. Что ты предпочтешь? – бежать или погибнуть здесь? Ведь твои два легиона против всего Прайдена – это ничто.

Бежишь.

Есть чем гордиться – от меня бежит Цезарь.

…Но мне не потопить эти корабли здесь, на мелководье. А в открытом море у меня нет власти даже над воздухом.

Манавидан! Умоля-а-аю: пошли бурю!!!

Молчишь…

* * *

Марх стремительно прошел тропами Аннуина – на восток. В Ллогр. В Каэр-Ллуд. Спросить Касваллауна, что за напасть угрожает Прайдену.

Король Корнуолла обнаружил, что не он один пришел к бренину с этим вопросом. Здесь были вожди Кимры (даже Эудаф гонца прислал), кантии, икены и толпа вождей Альбы (Марх, к стыду своему, и не подозревал, что на его родине столько правителей).

Все они ждали Касваллауна.

А его не было.

Так что у них оказалось более чем достаточно времени на разговоры, сплетни, пересуды. Марх рассказал о своем странном видении нескольким вождям с Севера (один из них, назвавшийся Ирбом, слушал особенно внимательно), но никто не смог объяснить этот странный образ.

На все вопросы должен был ответить Касваллаун.

Когда он, наконец, появится.

Он въехал в Каэр-Ллуд как человек – на колеснице. И было заметно, что волосы его, прежде золотые, как у всех детей Бели, теперь… хорошая строчка для бардов: «сын Бели – побелел». Звучит красиво.

Гораздо лучше, чем поседел.

Морщины прорезали лицо Касваллауна; он казался человеком, в одночасье состарившимся.

Нет, не казался.

Он им и был.

Его жена Флур, дочь Мигнаха Горра, выбежала навстречу – но бренин отстранил ее, спросив лишь:

– Уже здесь? Все?

Она кивнула. Она не хотела пускать его к королям – видя, чем обернулась для него эта битва.

Она не хотела, но понимала: не ей спорить с бренином. Израненный муж ей достанется позже. Сейчас он – только бренин, и принадлежит он Прайдену.

– Я хотел собрать вас, короли, чтобы сообщить… – Касваллаун криво усмехнулся. – Короче, вы собрались сами. И это правильно.

Он тяжело опустился в кресло.

– Что это было? – спросил Дрем, сын Дремидида.

– Ты же видишь весь Прайден, от Пенгваэдда в Корнуолле до Пенн-Блатаон, – сын Бели опять усмехнулся. – Значит, ты видел и их. Вот и расскажи.

Дрем вышел на середину, прикрыл глаза и начал:

– Я видел копье, изостренное для удара. Я видел меч, нацеленный в спину. Я видел топор, занесенный над священным дубом. Видел слепого, который хочет выколоть глаза зрячему. Видел раба, изготовившего веревки, чтобы обращать свободных в рабство.

Касваллаун медленно кивнул, спросил:

– Рискнет ли кто-нибудь истолковать эти видения? Дрем, сын Дремидида никогда не ошибается, не ошибся и на сей раз. Ну?

Короли молчали. Даже понимая – почти понимая – что всё это значит, они не осмеливались произнести страшные слова.

– Ну что ж, – нахмурился бренин, – видно, толкователем придется быть мне. Слепой – это огромная империя римлян, страна, забывшая своих богов, – и теперь стремящаяся превратить всю огромную южную землю в такой же слепой мир.

– Но это просто глупо, – подал голос Дигифлонг с восточного побережья. – Страна без богов мертва. Это всё равно что срубить яблоню и ждать от нее плодов.

– Не совсем так, – покачал головой Касваллаун. – Вместо богов у них Законы. Римляне воздвигают им храмы, совершают обряды, приносят жертвы…

– Законам?! – перебил Хуарвар, вождь племени из Лотиана.

– Да. Эти обряды у них может совершать даже тот, кто открыто смеется и над богами, и над обрядами, кто издевается над всем священным. Но и насмехаясь, он проводит все обряды в срок – чтобы крепла их империя. И она крепнет.

– Топор, занесенный над священной рощей… – медленно проговорил Ирб, низкорослый каледонец, раскрашенный вайдой. – Раб, изготовивший веревку для свободных.

– Вам еще нужны толкования? – мрачно спросил Касваллаун. – Или и так всё ясно?

– Подожди, – вскинулся Дунард, вождь с севера, – но чего же хотят эти… как их?

– Римляне.

– Заменить наших богов на свои мертвые законы?

– Да.

– Но это безумие! Мы будем драться с теми, кто посягнет на наше имущество. Вдесятеро яростнее мы станем сражаться с теми, кто захочет завладеть нашей землей. Но за наших богов мы будем биться до последней капли крови!

Зал загудел.

Касваллаун дал им покричать, а потом могучим рыком военного вождя перекрыл весь шум:

– Так за богов – до последней капли?!

И согласный рев был ему ответом.

Кромка торжества: Касваллаун

Короли Прайдена, вы поняли главное: римлянам не нужна военная добыча. Им даже не нужны наши земли. Они хотят уничтожить наш мир – наши обычаи, наших богов. Нашу душу.

И вы готовы встать на защиту.

…камень с сердца. Я боялся, что придется вас убеждать.

Сегодня, именно сегодня, а не в тот день, когда от горя умер Карадауг, я стал бренином Прайдена. Сегодня день моего торжества… и я солгу, если скажу, что мне оно не нужно. Вран знает: я рвался к власти не ради себя – а ради Прайдена.

Сегодня я ее достиг – высшей власти.

Сегодня вы все, короли Прайдена, – стрелы в моем колчане.

Стрелы, которыми мы поразим римлян.

Касваллаун устало откинулся на высокую спинку кресла.

Сделал знак рукой слугам, чтобы обнесли королей вином и едой.

Это заставило умолкнуть даже самых возмутившихся намерениями римлян.

Сын Бели чувствовал, как по его лбу катится пот: после той битвы даже такое нехитрое дело, как совет, было ему не по силам. Но стирать пот бренин не собирался – едва ли кто заметит эти капли. Пусть текут. А вот жест – увидят все.

Сам он от еды отказался – нечего расслабляться, не время. Только сделал глоток вина – вернуть силы.

Заговорил, по-прежнему не вставая:

– Что ж, короли, осталось лишь решить, сколько войск соберутся в Каэр-Ллуд к концу зимы. Пока вы думаете, скажу я. Мои катувеллауны считают, что свобода стоит дороже жизни. Поэтому все мужчины, способные носить оружие, выйдут в бой. И все мальчишки, владеющие пращой. И все старики, знающие заклятия… да и все женщины, искусные хоть в одном из этих умений.

Тишина. И только голос верховного короля:

– Если мы победим – никакие жертвы не будут напрасны. Если же мы потерпим поражение – народу катувеллаунов не стать рабами римлян!

Тишина.

– Так сколько воинов дадите вы?

Они называли… иногда перекрикивая друг друга, словно в хвастовстве состязаясь. В самом деле, если мой сосед дает сотню колесниц и две сотни пеших, то мне зазорно дать меньше… высмеют еще.

Касваллаун слушал молча, кивал. И пытался понять, сколько войск приведет с собой Цезарь, когда утихнут зимние шторма. В том, что римлянин вернется, сын Бели не сомневался ни мига.

Войско бриттов росло на глазах, собираясь в армию, которой доселе не видел Прайден. А бренин хмурился, размышляя: какую часть от непобедимой армады Цезаря составит это воинство – половину? или повезет – две трети? или всё гораздо хуже – четверть?

Невозможно догнать горизонт. Невозможно превзойти того, чьи силы неведомы… Невозможно, но необходимо.

Но вот всё сказано. Войско обещано больше большего. И вряд ли хоть один вождь или король нарушит слово.

…Короли уже поднялись и стали неспешно расходиться, когда Касваллаун негромко произнес:

– А тебя, Марх Корнуольский, я попрошу остаться.

Тот изумленно застыл у двери.

Кромка судьбы: Касваллаун

Марх, ведь ты – из Дома Ллира. Да, знаю, что не по крови. Но всё равно: твоя мать была женой Манавидана. С домом Ллира ты связан.

Я твой кровник, Марх. Я, убийца Карадауга.

Подло убивший твоего дальнего родича… действительно, подло: на мне был плащ-невидимка, сын Врана даже не видел, с кем сражается.

Что? Ты считаешь, что сейчас не время вспоминать былое? Сейчас, когда всему нашему острову грозит беда?

Сейчас надо переступить через месть, так ты полагаешь?

– К чему этот разговор? – Марх раздраженно тряхнул рыжей гривой. – Я давно признал тебя бренином. Я сразу отказался от мести за Карадауга. Нам мало нынешних тревог, чтобы сейчас вести бессмысленные речи?

Касваллаун встал, прошелся по залу, остановился перед Мархом:

– Так – бессмысленные?

– Ты что, не доверяешь мне?

– Доверяю, – кивнул бренин. – Просто я хотел, чтобы ты это произнес: по сравнению с бедой, грозящей Прайдену, кровная месть за сына Врана – это бессмысленная речь, не более.

– Ну и что из этого? – Марх начинал сердиться. Он понимал, что Касваллаун чего-то хочет… но чего?

Один из факелов на стене немилосердно чадил.

– Марх, – медленно заговорил бренин. – Ради блага Прайдена ты легко переступаешь через месть. Через что ты еще способен переступить ради родины?

Тот нахмурился:

– А что ты хочешь от меня? Еще сотню колесниц от Корнуолла? Или послать меня лазутчиком к римлянам? Сделать меня верховым конем их полководца, чтобы я сбросил его в разгар битвы?

Касваллаун невольно улыбнулся:

– Последняя мысль мне нравится, но я хочу от тебя большего… бренин.

Марх вздрогнул.

Королю Корнуолла титул «бренин» никак не принадлежал. Но королю Аннуина…

– Я слушаю.

Касваллаун прошелся снова, обдумывая. Налил два кубка, протянул Марху, в один глоток осушил свой.

Кромка судьбы: Касваллаун

Ты видел их полководца? Цезаря? Его называют божественным… или будут называть. Неважно.

Он такой же полубог, как мы с тобой. Вернее, он тоже полубог, но иначе. Он рожден смертными, но – боги его страны живут в нем самом.

Живут не так, как они вселяются в жрецов. Они не изъявляют свою волю – они просто действуют через него. Действуют, оставляя в нем частицу своей силы – и стремления. И он, смертный Юлий, становится больше чем человеком.

Он становится вместилищем римских богов. Безликих и всевластных Законов.

Под силу ли людям одолеть бога, Марх? Даже если Корнуолл пришлет еще сотню колесниц?

Да, мы отбили первый натиск. Мы – это я и мой отец. Но будет и второй.

Из меня плохой провидец, но я – бренин и сын Древнего. Я могу предугадать, что сделает Цезарь.

Цезарь – бог. Точнее, все слепые боги Рима разом. А боги хотят храмов, жертв, жрецов… Жрецы божественного Цезаря – его легионы. Они верят в него – не так, как верят в командира.

Как верят в бога.

Свою силу Цезарь передает им. А они своей верой увеличивают его божественную мощь.

Против Прайдена будут не просто тысячи отборных воинов, закованных в железо. Против нас будут тысячи истовых жрецов. И их бог.

Ты можешь превратиться в коня, Марх. Ты можешь скинуть и растоптать Цезаря в разгар сражения. Только это мало что изменит. Просто божественный Юлий лишится смертной оболочки.

Жертвоприношение ему не остановится.

– Итак, нам нужна армия, способная биться с римлянами… – задумчиво проговорил Марх. – Пусть мы уступаем им в доспехах и оружии…

– Но их главное оружие – живой бог и вера.

– Тысячи жрецов… – Марх поднес кубок к губам и с досадой обнаружил, что там уже нет ни капли. – Почему вино всегда кончается так невовремя?

Касваллаун налил ему еще.

– Рим сильнее наших богов, – мрачно проговорил бренин Прайдена. – Он захватил весь огромный южный край.

– Но Цезарь здесь один. А наших богов – много…

Марх осушил кубок, потом с раздражением сорвал со стены чадивший факел, затоптал его. Расправившись с сим неугодным предметом, проговорил спокойно:

– Ты получишь армию жрецов. Тех, для кого вера превыше всего. И уж конечно превыше такой мелочи, как смертное бытие.

Помолчал. Добавил:

– Я пока не знаю, как. Но это будет. Даю слово.

Касваллаун кивнул:

– Хорошо. Но я недаром спрашивал тебя о границах, которые ты можешь переступить ради Прайдена. Ты – бренин Аннуина. Скажи, способен ли ты поднять силы земли против римлян?

Марх нахмурился:

– Ты спрашиваешь, осмелюсь ли я – или хватит ли у меня сил?

– То и другое.

– Осмелюсь… что ж, наверное – да. Британия обернется к римлянам самой жуткой своей стороной. Точнее, мы постараемся сделать так, чтобы это произошло.

– Священное стадо?

– Да… – Марх опустил голову. – Без него Аннуин слишком слаб. «Всё возможное», боюсь, будет много меньше необходимого.

– Но кроме сил Аннуина есть… – начал было бренин, но Марх гневно перебил:

– Что?! Уж не предлагаешь ли ты мне открыть пути ан-дубно?!

– Но если это будет необходимо?

– Как бы ни было необходимо! Лучше десять Цезарей, чем сила ан-дубно, вырвавшаяся в Аннуин и Прайден!

– Марх, ради защиты родины хороши любые средства!

– Не любые! Я наслушался историй о Сархаде Коварном; моя мать до сих с ужасом вспоминает то, что он сделал с Ллогром! И нет такой цели, которая заставит меня стать вторым Сархадом!

Несколько мгновений они гневно пожирали взглядом друг друга, потом Марх отвернулся и выдохнул:

– Знаешь, ради Прайдена я способен отказаться от мести – но убить ни в чем не повинного юношу я бы не смог. Даже ради Прайдена.

Касваллаун повертел пустой кубок в руках:

– Делай, как знаешь. Так я рассчитываю на армию жрецов?

– Да, – кивнул бренин Аннуина. – А прочее… что сможем.

* * *

Марх вышел из залы и сразу же – свернул. На такое везение, как попасть к Врану и спросить у него, как же исполнить слово, данное Касваллауну, Марх не рассчитывал – но всё равно, оставаться в мире людей было незачем.

Король Аннуина доверился Каэр-Ллуду. Этот замок, сердце Прайдена, и людского, и волшебного, сам выведет его. Приведет к ответу на вопрос.

Марх долго шел в темноте – живой, чуткой. Вдруг впереди что-то засерело.

Это оказался вход в древний… что? курган? крипту? Огромный длинный камень лежал на двух других, не меньших. Стен не было видно – ни впереди, ни по бокам. Темнота и в ней проход.

Властитель Корнуолла благодарно кивнул – и вошел.

Его окружили плиты сланца. Именно окружили – как слуги хозяина окружают гостя. Потом плиты расступились широким кругом подземного святилища. Марх раскинул руки, ощупью вслушиваясь в пульсирующую мощь подземелья.

…это был ответ на его вопросы. Он понял, как создать армию, способную встать на пути у богов Рима.

Король низко поклонился неведомому подсказчику – и вышел из кургана так, как будут выходить все его воители. Как не может выйти ни один человек.

Можно было возвращаться в мир людей – говорить с королями, рассылать вести о том, что воины, готовые положить жизнь за Прайден, могут обрести нечеловеческую силу.

И в этот миг Марх услышал призыв Арауна. Властитель Аннуина звал его – и немедленно. Но что могло случиться в Аннуине? – такое, что Араун был встревожен как никогда?

Марх сменил облик на конский и поскакал.

…Исполинский олень мчался по-над мирами навстречу ему. Едва завидев Марха, он закричал – точнее, в сознании сына Мейрхиона раздался его гневный голос:

«Это Касваллаун думает только о сиюминутном, но ты-то?!»

От такого приветствия вороной конь взвился на дыбы – изумленный, возмущенный и решительно ничего не понимающий.

Сверкающий во мраке межмирья олень подскакал к нему:

«Он послал тебя создавать армию героев-смертников – и ты побежал!»

«Разумеется. Прайдену грозит…»

«Прайдену грозит! Прайдену! А что грозит Аннуину, ты не подумал?»

Араун гневно мотнул рогатой головой, зацепил своей роскошной короной какую-то тучу – и молнии посыпались с нее, как яблоки.

«Но что грозит Аннуину? – не понял Марх. – Объясни, прошу тебя».

Араун, выместив гнев на злосчастной туче, примирительно вздохнул, сменил облик и сказал:

– Похоже, ты действительно не понимаешь. Я объясню. Самое страшное все равно позади: я успел удержать тебя.

Марх тоже сменил облик:

– Удержать – от чего?

Короли сели на полосу тумана, белого и мягкого.

– Марх, я же слышал, что ты хочешь сделать. Создать войско людей, по могуществу равных… ну, почти равных богам. Их вера станет для них прочнее любых доспехов. Раны для них будут ничто. Не удивлюсь, если их плоть будет срастаться после удара. Убить их будет невозможно… или почти не.

– Чем это плохо? – нахмурился Марх.

Араун его словно не слышал.

– Они будут почти бессмертными… Почти. Ни стрела, ни копье, ни меч не будут опасны для них. Ничто, кроме одного…

– Чего?

– Их собственной силы, Марх. Самый могучий умрет, если на него возложить тяжесть, многократно превыше его сил. Могущество, которое ты дашь своим воинам, убьет их.

– Я знаю. Но раньше этого они перебьют…

– А ты сам? Марх, ведь ты тоже человек. Наполовину – по крови, и потом – ты назвал себя человеком, выйдя из моря.

– Ты хочешь сказать…

– Что эти игры с Силой убьют тебя. Убьют твое человеческое тело. И в Аннуине снова останется один король.

Марх прикусил губу.

Араун вздохнул:

– Я понимаю: бренин Прайдена превыше всего заботится о Прайдене. Но ведь и бренин Аннуина должен…

– Но что мне делать?! Я дал Касваллауну слово!

Король-олень кивнул:

– Я знаю, что тебе делать. Нужно, чтобы твоя смертная плоть стала стократно сильнее. Чтобы ты мог ходить сквозь курганы, как человек ходит по дому.

– Ты знаешь, как?

– Ты слышал о Скатах?

– Не-ет.

Араун беззлобно усмехнулся:

– А еще родился в горах Шотландии…

Кромка легенд: Араун

Давай, я начну как сказитель: далеко-далеко на севере… а точнее, не очень далеко на северо-западе есть остров Скай. И где-то там есть вход в Страну Теней. К Скатах.

Она сама и есть – Тень.

Мир Теней не похож на Аннуин. У нас неживое оживает, и всё легко превращается во что угодно. У Скатах не так. Там встречаются со своей тенью.

Не спрашивай меня, что там происходит. Я не знаю. И не узнаю никогда. Мне чужд ее мир, как ей – мой.

Но речь о другом. К Скатах приходили учиться многие герои. Люди говорят, что эти полубоги учились там боевым приемам. Люди ошибаются. Они просто не могут понять, чему учит Скатах, – и придумывают что-то свое, близкое.

Марх, у вас, у полубогов – плоть людей. Хрупкая и слабая, как у обычного человека. И в нее заключены силы магии, власти – как у любого божества. Вы можете играть пространствами и временами… кидать во врага скалы, опустошать за один пир все запасы королевских подвалов, дарить своей любовью по пятьдесят женщин за ночь… но смертная оболочка не выдерживает этого и рвется, как тонкая сума, которую нагрузили слишком тяжело.

Ты не задумывался, почему большинство героев гибнут молодыми? Они один на один выходят биться с армиями, а потом умирают от пустяка. Или без причины кончают с собой.

Но Скатах помогает полубогам сделать сильнее их человеческое тело. Прожить дольше – и отнюдь не потому, что они хитрым боевым приемом одолеют очередное чудовище.

– Итак, мне надо скакать на Скай.

Араун кивнул:

– Римляне придут и уйдут, но Аннуин…

– Касваллаун говорит иначе. Римляне убивают богов – там, за морем.

– Не стану спорить, – устало вздохнул Король-Олень. – Я скажу тебе одно: ты нужен Касваллауну, но Аннуину ты нужнее.

– Я понимаю. Я отправляюсь на север.

Марх встал. Несколько мгновений он размышлял, прикусив губу. Нахмурился:

– Сколько я буду там учиться? Что будет, если за это время придут римляне?

Араун ответил честно:

– Не знаю. Но в одном уверен: если ты-человек умрешь сейчас, собирая для Касваллауна армию, это будет нашим поражением.

Кромка теней: Марх

Чем больше спешишь, тем дальше ты от цели. Спокойно, неторопливо приближаясь – достигаешь быстро.

Требуя – будь уверен, что не получишь желаемого. Требуя яростно – получишь прямо противоположное.

Требуя мира, достигнешь войны. Готовый к войне – проживешь в мире.

Чем слабее враг, тем он злее. Обладающий безмерной силой – редко пускает ее в ход.

Глупец возводит свое невежество в достоинство. Тот, кто признается в незнании, – по меньшей мере мудр. По большей – знает глубоко.

Чем сильнее мы любим человека, тем большую боль способны причинить ему. Никто так не чужд нам, как родные. Самое сокровенное мы расскажем случайному знакомому.

Чтобы перестать мерзнуть, надо сбросить одежду. Чем больше ешь, тем ты голоднее. Чем большим ты обладаешь, тем большего тебе недостает.

…Что-то еще я забыл. Насчет жажды над ручьем. Не помню точно.

А при чем тут ручей? Скажем так: чтобы попасть на остров, не надо плыть через пролив.

* * *

Безмолвные стражи Скатах. Кто они? Кто видел их облик?

Они – тени. И облик их – лишь тень пришедшего. Тень его тела. Тень его стремлений. Тень его страхов.

Коротышки или исполины, призрачные или темнее ночи, свирепые или бесстрастные – они меняли обличье по законам, ведомым только им. И их госпоже.

…Барды пели, что Скай от остальной Альбы отделяет Мост-Лезвие, убивающий недостойных или в лучшем случае отбрасывающий их назад. Барды чуть-чуть ошибались: этот мост действительно был, и он соединял Скай… с тенью Ская. С царством Скатах.

Стражи услышали топот копыт. Сюда мчался очередной герой. Сумерки у моста сгустились, чтобы принять обличье тени того, кто дерзнет вступить на Мост-Лезвие. Стражи были готовы, как всегда… но не успели.

Вороной конь, будто черная молния, одним прыжком перемахнул с берега на берег. Из мира в мир.

Воитель без тени страха.

Без тени.

Стражи Ская не решались приблизиться к такому гостю. Да и нет смысла подходить в обличье тени доблести или тени чести: придется уменьшиться настолько, что любой круитни покажется великаном. То ли дело – тень тщеславия, тень зависти, тень подлости: даже если ты сначала очень маленький, всегда есть надежда вырасти выше башни королевского замка.

Скатах пришла к нему сама. Но и она не знала, какой облик ей принять – юной прекрасной воительницы или старухи-ведуньи. Она пришла к Марху в своем истинном обличье.

Смутная тень, не имеющая твердых очертаний.

Марх не стал менять облик. В мире теней не было разницы, на двух ногах он стоит или на четырех.

– Ты учишь полубогов искусству боя, Скатах.

– Ты за этим пришел ко мне? Учиться?

– Нет. Мне нужно войско. Войско жрецов, способных одолеть римлян. Одолеть не их рати: их веру.

– Ты полагаешь, я взращу для тебя сотни героев?

– Нет. Я пришел за бо́льшим. Мне нужно знание, как дать им эту силу. И как самому остаться живым. Живым человеком.

– Человеком? Но это мешает тебе. Мешает сейчас. Будет еще сильнее мешать потом. Сбрось оковы плоти. Возьми свою силу сполна.

– Нет.

– Что ж… Я могу передать тебе эту силу – так, как передают ее ирландские королевы. Осмелишься ли взять?

– Да.

– Ты не боишься?

– Нет.

– Что ж… как могло случиться, что в мой мир проник человек без тени?

– Быть может, я сам себе тень, Скатах. Я сын богини, я бренин Аннуина, я пахал на Нинниау и Пейбиау, и всё-таки я был и остаюсь человеком. Я могу мчаться над мирами, и богини будут вплетать молнии в мою гриву – но я предпочту жить в человеческом доме и жечь торф в очаге.

– Так ты любишь игру тенями, Марх? Ты любишь тени?

– Наверное.

– Тогда иди ко мне, Марх. Иди и возьми силу и мудрость Скатах.

…Она была туманом, а он – лучом, пронзающим серую мглу.

…Она была океанской волной, а он – кораблем, рассекающим ее.

…Она была бурей, а он – несокрушимым утесом на ее пути.

…Она была тучей, он – молнией.

…Она была яростью битвы, он – торжеством победителя.

…Она была тайной, страшащей душу, он – ясным разумом, срывающим покровы неведомого.

Кромка тени: Марх

Благодарю тебя, Скатах.

Теперь я знаю, как достигнуть цели. Нет, я не найду слов для этого. Попроси меня рассказать – я смешаюсь и собьюсь.

Но никому мои слова и не нужны. Это то знание, что позволяет найти дорогу в темноте. Пройти по ночному лесу, не напоровшись ни на один сучок.

Этому нет имен… как в языке людей не найдется слов, чтобы рассказать о том, что было меж нами. Любые слова будут ложью.

Теперь я просто знаю: я пройду сквозь все курганы – и выйду живым. Выйду – человеком. Всевластие бога не поглотит меня.

Кромка яви: Скатах

Ты думаешь, у тебя нет тени, Марх? Ты думаешь, если мои стражи разбежались было от тебя, как зайцы от ястреба, то встреча со своей тенью тебе не грозит?

Ты ошибаешься, Марх.

У всего на свете есть тень. Ибо всегда в любом мире тенью благородства будет подлость, тенью прямоты – ложь, тенью верности – измена.

Или наоборот. Тенью ненависти – доброта.

И белый будет тенью черного в одном из миров. В другом мире – наоборот.

Пройдись по берегу Ская, Марх. Мой прекрасный вороной жеребец, взгляни на свое отражение.

…Он тоже прекрасен, не правда ли? И бел как снег. Прекраснее тебя… глаз не оторвать.

Белый конь. Твоя тень.

Вы будете похожи, Марх, похожи до невозможного – как только и бывают похожи человек и его тень.

Вы станете противоположностями во всем остальном, как только и бывает с тенью.

Я вижу ясно: белый конь будет только твоей тенью. Не более.

Слово Скатах.

Марх склоняет передние ноги:

– Госпожа моя, скажи, кто это! Молю тебя.

Сумрак колышется:

– Я не знаю имен. Но ты встретишь его. Рано или поздно.

– И что тогда?

– Все воители, что пытались сразить свою тень, поражали самих себя.

– Значит, не биться?

– Тогда Тень тебя одолеет.

– Биться – самоубийство, а не биться – поражение. Неужели нет выхода?

И Марх чувствует, что сумрак улыбается.

Конские губы не созданы для улыбки, но король Корнуолла улыбается в ответ. Какая разница, как при этом выглядит конь. Это ведь только облик.

– Ладно. Встречусь с тенью – разберемся.

Кромка берега: Марх

Домой!

В мир яви. Хватит мне этой игры теней… только у Скатах понял, насколько я – человек. Мой мир – тот, где светит солнце и воют ветра.

Я сейчас силен настолько, что мог бы, кажется, весь Прайден поднять… но это потом. То есть не Прайден поднимать, а давать волю силе – потом. Сейчас войны нет, я слышу. Время для силы еще не пришло. Сейчас спят курганы темные. Пусть курганы немного поспят. Еще успеем навоеваться.

Сейчас я просто хочу пройтись по земле. Ощущать травы и влажную почву под босыми человечьими ногами. Никакого конского облика. Никакого бега по мирам. Медленно идти, вслушиваясь в запахи, дыша соленым ветром.

Я сын богини. Я вырос в морских волнах. Я бился с Кабаном и победил, я любил Скатах и был одарен могуществом.

И лишь обретя ту мощь, которой позавидуют иные боги, я могу сказать, что это великое счастье – быть человеком.

Выбрать это самому.

* * *

Марх с наслаждением пересек пролив, отделяющий земной Скай от берега, – пасынок Манавидана и безо всякого чародейства плавал великолепно.

Вышел на берег, нарыл съедобных корней, поел.

И вслушался в землю – играть в то, что ты обычный человек, было очень приятно, но в Прайдене война, и бренину Аннуина сейчас не время расслабляться.

Война?

Нет.

Всё было мирно. То есть – не всё, что-то не так… но битв нет, это точно.

Значит, можно еще немного отдохнуть по-человечески. Идти пешком, а не скакать по-над мирами.

Он уходил всё дальше в холмы Альбы и уже думал о том, чтобы найти лог посуше и там заночевать, как вдруг увидел внизу костер. И одинокую фигуру подле.

Марх поспешил спуститься.

Шел он почти бесшумно, а человек у костра сидел спиной, и сын Рианнон уже хотел окликнуть его, как вдруг бритт обернулся со словами:

– Здравствуй, король Марх.

Тот остановился:

– Ты меня знаешь?

В голосе незнакомца звучала улыбка:

– Да и ты меня. Последний раз мы виделись в Каэр-Ллуде.

Марх всмотрелся – это было непросто: бритт сидел спиной к огню, отчего темный абрис его тела золотился по самому контуру.

Низкорослый – Марху не более чем по плечо, а сын Рианнон отнюдь не мог похвастаться ростом. Узок в плечах. Если бы не голос и не спокойный, уверенный тон, выдающий мужа, прожившего много лет, – его можно было бы принять за подростка.

Но нет, это не мальчик. Это один из круитни, древнейшего народа Прайдена. При свете наверняка будет видно, что всей одежды на нем – килт, тело покрыто рисунками, нанесенными синей вайдой, и на шее его – золотой торквес вождя.

Марх присел у огня, спросил:

– Ты говоришь: «последний раз»? А где и когда был первый?

Пикт снова улыбнулся:

– Меня зовут Ирб. Не помнишь? Совсем?

Кромка времен: Ирб

Короли Альбы приходят и уходят… они как листья на дереве. То синие от вайды круитни, то рыжие скотты. Мудрые и нет, властные и глупые, жестокие и… гм, жестокие по делу. Без жестокости не останешься королем, а свой король, каким бы он ни был, всегда лучше захватчика.

Век короля недолог, и потому так сладок он. Они торопятся погибнуть в боях. Не помню короля, умершего от старости.

Они как листья на дереве, а я – его ствол.

Я хорошо помню Мейрхиона, рыжего пирата. Из пиратов иногда получаются хорошие, просто превосходные правители.

Во всяком случае, самый верный способ обезопасить себя от пиратов, – это завести своего.

Марх сощурился. Что-то очень дальнее всколыхнулось в его душе. Еще до жизни в море…

Но вслух он сказал:

– Прости, но не помню.

– Зато я помню, – снова улыбнулся Ирб. – Я помню тебя ребенком. Я был советчиком твоего отца.

Он протянул Марху бурдюк:

– Выпей.

Тот отпил:

– Вкуснотища. Откуда? Что это?

– Это вересковый мед. Сам варю. Нравится?

– Еще бы! Никогда не пил ничего подобного.

– Вот уж не удивительно, – Ирб помрачнел. – Из вереска напиток забыт давным-давно…

Марх тоже посерьезнел, вслушался:

– Ирб, ты ждал меня. И не затем, чтобы угостить медом или напомнить мне о светлых годах детства. Зачем ты встречаешь меня?

Круитни вздохнул:

– Ты пей, Марх, пей. Этот мед крепче, чем кажется. Тебе сейчас надо хорошо выпить.

– Говори! – рявкнул бренин Аннуина.

– А ты послушай Прайден.

– Но ведь войны нет, я же знаю!

– Нет, – кивнул Ирб. – Сейчас войны нет.

– Она… была?! За то время, что я провел у Скатах?

– «То время»… Сколько, по-твоему, прошло времени, Марх?

– Месяц… нет? Сколько?

– Три года, – горько вздохнул Ирб. – В Каэр-Ллуде мы виделись три года назад.

Кромка прошлого: Ирб

Пей, Марх, пей. Выслушивать такое без хмеля – слишком жестоко.

Этот равный богам римлянин пришел через год. Войск у него было вчетверо больше против прежнего. И сила его возросла… нечеловеческая сила.

Ты, Марх, рожден богиней. Этот римлянин – людьми. Но божественной силы в нем больше, чем в тебе. Думаю, ты об этом знаешь. Иначе зачем бы ты пошел к Скатах?

Да, конечно, рассказываю дальше.

Касваллаун вышел против него. Войск у нас было не меньше, но наш бренин не рассчитывал на битву. Бритты нападали, удирали, снова нападали… за собой они сжигали всё.

Как римляне смогли прокормить свою армию – я не знаю. Касваллаун не оставлял им ни зернышка. И любой отряд, который римляне высылали вперед, был перебит.

И всё-таки они шли.

Срез прошлого: Касваллаун

Итак, они вышли к Каэр-Ллуду. Вышли, несмотря ни на что. И завтра попробуют захватить броды.

Добраться сюда по воде они не смогли: я недаром приказал вбить колья в дно реки. И корабли римлян как-то слишком удачно на них напоролись… а прилив потопил то, что не доделало острое дерево.

Вран, это ты помог с рекой? Я давно не верю ни в удачу, ни в случай – и если река подле твоего города вдруг топит вражеские корабли, то я почти не сомневаюсь: это была твоя сила. Ты помог не мне, убийце твоего сына. Ты помог Британии.

Я бы на твоем месте сделал то же самое.

Ты мне, разумеется, не ответишь, твоя ли воля заставила реку погубить римские суда. Ты не станешь разговаривать с убийцей сына. И я не стремлюсь говорить с тобой. Мы же не деревенские соседки, чтобы болтать. Мы кровники… кровные враги друг перед другом и почти кровные побратимы перед Британией. Хитрое это слово – «кровник».

…И уж всяко смешалась кровь, которую ты и я пролили за Британию.

Бендигейд Вран, вечный Верховный Король Британии, ответь мне лишь на один вопрос: почему нет Марха?!

Он любит Британию, как я и ты, он обещал мне войско жрецов… ТАК ПОЧЕМУ ЕГО НЕТ?!

Я бы скорее поверил в то, что Манавидан нам поможет, чем в то, что Марх нас предаст!

…Молчишь. Да, ты прав: это неважно. Это уже неважно. Какие бы причины ни задержали Марха – его нет. Он не смог сдержать слова.

Римляне были разбиты рекой, но большая часть их войска прошла по суше.

И завтра они пойдут на штурм бродов.

Всё остальное уже не имеет смысла.

– И что?! – Марх едва ни прожигает Ирба взглядом.

Пикт вздыхает:

– Ты помнишь Андрогея?

– Нет. Кто это?… впрочем, погоди. Он племянник Врана, так?

– Так, – снова вздыхает круитни.

– И что он наделал?!

– В битве за броды он ударил Касваллауну в спину. Нашему бренину пришлось отбиваться с двух сторон.

– Но почему?!

Ирб понял вопрос Марха:

– Потому что Андрогей решил, что ему самое место на троне Верховного короля. И Цезарь обещал сделать его бренином – в уплату за предательство.

– Подлец!

Костер оседает, прогорая. Ирб кладет новую охапку валежника.

Садится у смачно затрещавшего огня, отпивает меда и возвращает бурдюк Марху:

– Касваллаун был разбит. Он отступил к северу, укрепился на холме. И тут Андрогей пошел на новое предательство: он убедил Цезаря захватить Флур.

Кромка сила: Ирб

Ты же знаешь, Марх: наши жены – это не просто женщины. Богини или смертные, они – воплощение нашей силы.

Они словно глоток воды в жаркий день. Они – стрела, в последний миг поразившая врага. Они – неисчерпаемый источник чародейства.

…Да, нам с тобой пока не довелось найти такую супругу. Но речь не о нас.

Касваллаун исчерпал все свои силы, отражая первую высадку Цезаря. Это видел и ты, и я. Откуда было ему взять новые? – для него осталась только она, дочь Мигнаха Горра. Флур.

Без нее Касваллаун был бы равен простому человеку. Он, сын небесного Бели.

И похищение Флур Цезарем было много большим, чем просто оскорблением, которое наносит победитель побежденному. Пока Флур была на свободе, Касваллаун и его войско могли биться с римлянами – без еды и питья, как сражаются боги.

Но Цезарь поспешил увезти Флур в Рим – так спешил, что даже увел из Прайдена все войска и не наложил дань! – и Касваллаун обессилел, как простой человек.

– Договаривай… – мрачно выдохнул Марх.

– Касваллаун помчался освобождать жену.

– И?!

Круитни вздохнул:

– Я мало знаю о том, что произошло за морем. Только главное…

– Касваллаун погиб, – закончил за него Марх.

– Да.

– …один, в чужой стране, лишенный родины, королевской силы и жены. Страшная смерть.

Ирб молчал.

– И меня счел предателем. Я обещал придти на помощь в битве – и не сдержал слова.

Ирб молчал.

– Проклятье! Я ненавидел его, я хотел его убить… я клялся ему в верности и оттого ненавидел сильнее… и я хотел бы его предать!! но по своей воле, а не вот так, случайно.

Ирб нахмурился:

– Ты бы не предал его.

Марх тяжело переводит дыхание:

– Да. Не предал бы никогда и ни за что. Только это уже пустые слова. Я это сделал, и он погиб. Доля моей вины в его смерти – навсегда.

Кромка судеб Прайдена: Ирб

Марх, есть вещи страшнее гибели Касваллауна и твоего невольного предательства. Каким бы ни было прошлое, но настоящее страшнее, и еще ужаснее будущее.

Нет, в мире людей ни твоим землям, ни моим не грозит ничего. И Корнуолл, и горная Альба слишком далеки от Каэр-Ллуда и слишком хорошо защищены самой природой, чтобы стоило опасаться вторжения римлян.

Когда римляне вернутся, им будет нужна Ллогр… только она – земля, беззащитная после того, что с ней некогда учинил Сархад Коварный… это было слишком давно, ты тогда не родился, но я – помню. Он выпил силу Ллогра, как далеко на юге войско способно досуха вычерпать колодец.

…неважно. Не о прошлом речь.

Если мерить меркой людей, мы сейчас ничего не проиграли. Да, нас разбили, ну и что? Римляне даже дань не наложили, просто уплыли назад.

Но ты, Марх, ты бренин Аннуина. И ты понимаешь: наше поражение страшно. Божественный Цезарь победил. И наложил на Прайден дань более тяжкую, чем золото, металлы, меха… что еще люди отбирают у людей?

Сила Прайдена теперь будет питать Рим.

Наши реки мелеют – их жизнь утекает на юг. Наши пашни скудеют – зато всё урожайнее земли Рима. Наши леса сохнут – но сочнее зелень далекого края.

Наша удача умирает – но новыми победами и свершениями гордится Вечный Город.

Мы становимся рабами Рима.

Цезарь – действительно живой бог. Он и не мыслит как человек. Он забыл наложить человеческую дань на Прайден.

Какое дело богу до таких мелочей?

Марх сжал голову:

– Я искал битвы в мире людей… я не увидел главного.

– Поздно, – отвечал Ирб. – Воевать со всем Римом мы не можем, и нам остается ждать только одного.

– Чего?!

– Новой высадки римлян. Новой битвы в мире людей. Сражения, в котором мы сможем победить сразу в двух мирах.

– Ты уверен?

Ирб пожал плечами:

– Не веришь мне, так поговори с Арауном.

Гибнущие бессмертные

Они почувствовали это все. Не только короли и эрлы волшебного мира, не только содрогнувшиеся как от смертельной раны боги, не только друиды – но и самые обычные люди.

Британия была захвачена.

Это произошло не полвека назад, когда Цезарь разбил Касваллауна. Это случилось сейчас. Сегодня.

Это сделал новый император – многократно более могущественный, чем Цезарь… хотя трудно представить, что в теле человека может быть собрана такая сила. Этого так и звали – Божественный.

Август.

Он уже и не мыслил, как человек. Человеку, чтобы захватить дальнюю страну, надо двинуть туда войска… ну или хотя бы наместника прислать, требовать от королей покорности. Август не заботился о таких мелочах. Людям он объявил о своей победе, и отчего бы им и не поверить в очередную, одну из многих викторий императора? Формальности улажены, и Рим ждет плановый триумф: в жертву богам Рима преподносятся очередные трофеи.

Вот только это трофеи Цезаря, а не Августа.

В мире людей такое – то ли подлость, то ли нелепость.

Но Август – не в мире людей.

Одного-единственного ритуала, проведенного там, в далекой Италии, достаточно, чтобы сковать Британию. Выпить силу святилищ. Обратить богов в тени. Помрачить разум друидов.

Август приносит британские трофеи в жертву богам Рима.

Нет, не «богам».

Богу.

Единственному богу Рима. Остальные даже в Пантеоне превращаются в жалкие тени. Им отныне быть только слугами при новом господине. При Едином боге Рима – Императоре.

Августе.

Ему уже сейчас спешат возвести храмы по всей империи. Спешат – не понукаемые консулами, трибунами и кто там еще у них… спешат – потому что чтят Августа выше всех прочих богов.

Его культ – на века.

* * *

Марх пристрастился к вересковому меду. Забытья это не давало, но мириться с реальностью было как-то проще.

В Корнуолл возвращаться не хотелось. Там было всё в порядке, Марх это чувствовал. За миром людей Динас присмотрит, можно не сомневаться.

А за волшебным миром он, Марх, недосмотрел…

Король Аннуина блуждал как безумный по кромлехам и каирнам, перехода из одного мира в другой и даже не замечая этого. Ирб, всё понимая, приносил ему мед – и всегда молчал, если Марх не начинал говорить первым.

Сын Рианнон чувствовал себе сейчас оружием, запертым в кладовой, которую охватил пожар. Или калекой, на глазах которого убивают родных. Он мог поднять против римлян сотни, тысячи бойцов – но римлян здесь не было, а чтобы противостоять Августу, не хватит и всей силы Аннуина, Ская, Аваллона, Альбы…

Его родина погибала – и он был бессилен ее защитить.

Кромка поражения: Ирб

Он не знает событий последних лет… и лучше бы ему и не слышать об этом.

Не я буду тем, кто принесет ему такие вести.

Много веков я был советчиком королей, но сейчас мне не придумать ничего мудрее молчания.

Андрогея свергли… гм, пожалуй, это единственная хорошая новость за последний век. Беда лишь в том, что сверг его – Кунобелин.

Трусливая тварь, даром что дальний родич Касваллауна. Побежал в Рим, изъявил покорность Августу, меч от него в подарок получил. И зовется теперь Цимбелин – на римский лад.

И вот это – наш верховный король!

Беда в том, что он действительно бренин. Мы сейчас – рабы Рима, а Цимбелин – наш хозяин по слову Августа.

…Я видел на своем веку десятки, сотни королей – но не могу понять, как у благороднейшего Бендигейда Врана в родичах оказалась такая презренная мелочь, как Андрогей, а у бесстрашного Касваллауна, готового всем и всеми пожертвовать ради свободы Британии, – этот лизоблюд Цимбелин.

Плачь, Британия, годами… ибо сменила ты подлеца на труса!

…Вересковый мед очень помогает. Не всё Марху его пить. Хотя Марху труднее, чем мне.

Одно обнадеживает: Цимбелин – полукровка. И ведет себя совсем по-человечески. И всю свою силу отдал в жертву Августу.

Он умрет как человек… Цимбелин, в смысле.

Хм. А вдруг и Август – не вечен? Вдруг и он умрет как человек?

Неужели этот август кончится – и придет для нас урожайная пора?!

Новость пришла нежданно. Всего полвека правил Британией Цимбелин – и вот он мертв.

А ведь боялись, что век, не меньше, быть ему верховным королем.

Но нет. Слишком многое он отдал Августу. Вот и сдох.

Новое имя летело по Волшебному миру быстрее мысли: Каратак.

Ну и что – что сын Цимбелина! Это достойный внук Касваллауна! Или правнук… неважно. Он же ОТРЕКСЯ – ОТ – РИМА!

Наш человек! То есть, как раз НЕчеловек, но тем более – наш!

А в Риме Август – вы не поверите! – всё-таки умер. И чуть ослабла хватка той незримой руки, что душила Британию.

Это значит: скоро война. Значит, скоро в бою бритты смогут нанести поражение римским богам… потому что их новый император хоть и зовется августом, но назвать ведь и свинью соколом можно, а?

Это значит, Марх, что пришло время сдержать слово, которое ты дал Касваллауну. Время собирать войско жрецов.

* * *

– Это здесь, – негромко сказал Ирб.

Перед ним и Мархом темнел узкий лаз. Корнуольцу он был по грудь, приземистый круитни прошел бы, нагнувшись.

Прошел бы. Никакая сила не заставит северянина войти внутрь.

Равно как никакая сила не помешает бренину Аннуина.

Кромка бытия: Ирб

Эти курганы – Марх, они были всегда. Когда я родился – а это было задолго до твоего отца – мы уже тогда гадали, кто и как возвел их.

Одни говорили, что это построили те люди, которых Ху Кадарн привел в Прайден. Другие твердят, что человек не способен сдвинуть с места такие глыбы.

Я не знаю, Марх.

Но однажды я попытался туда войти.

Марх, я сделал только шаг – и ощутил, как меня растягивает, разрывает между двумя мирами. Я был словно мошка – по сравнению с этой силой.

Я – человек лишь по матери, мне доступны тропы Аннуина. Но у меня не достанет духа войти в курганы.

– Хорошо, – кивнул Марх. Кажется, он вообще не слышал Ирба. – Теперь запоминай.

Кромка битвы: Марх

Все эти курганы – как ветви одного дерева. Все равно, с какой начать.

Ты же чувствуешь их, Ирб. Ты их знаешь – все до одного в Прайдене. Не в одной Альбе – а на всем острове.

Ты должен будешь делать главное: приводить мне воинов. Тех, что готовы отдать всё за Прайден. Не только жизнь, Ирб. Большее.

Хоть я и не знаю, что для людей больше жизни.

Приводи их к кургану. К ближайшему.

Ты чуток, Ирб. Ты распознаешь не только ближайший курган, но и ближайшего бойца.

Наделить его силой – это пустяк в сравнении с тем, что зависит от тебя.

– Ты всё понял?

– Да, Марх. Рассчитывай на меня.

– Тогда прощай.

– Марх. Можно я попрошу тебя?

– Что?

– Вернись живым.

Кромка бытия

Вперед. Не сгибаясь. Это в мире людей курган таков, что по нему не пройти иначе, чем сгорбившись. Король Аннуина идет по своим владениям, не склонив головы.

Ничему человеческому здесь нет места.

Одежда опадает, как осенью с дерева сыплются сухие листья. Или как сухая выползина остается позади змеи.

Зато сила, доселе спящая в душе, разворачивается, обретая власть не только над духом, но и над плотью. Сгустки и завихрения силы проступают на теле ослепительно синим узором.

Ты собираешь свою силу. Так мастерица натягивает нити на стан. Так воин проверяет оружие перед боем. Твой бой – здесь. И – там. В Прайдене.

Ты собираешь силу – мускулы привычно напрягаются и… на коже расцветают всё новые узоры. Сложнее, изысканнее, прекраснее.

Зримые росчерки твоей силы.

Коридор позади. Позади десятки локтей пути, вымощенного плитами сланца, – там, в мире людей. Вывязанного петлями силы – здесь. Здесь, где звери сплетаются шеями – лапами – языками, где птицы запутались, где чьи крылья, где живое стало узором, а узор ожил…

Здесь.

В мире людей – это огромный подземный зал, чьи стены – стоячие камни. В настоящем мире – это переплетенный хоровод чудовищ, вечно бегущий узор силы.

И в такт ему пульсирует синий рисунок на теле.

– Стать сильнее всех римлян?! Конечно! Что? Погибнуть… мелочи какие, все мы, рано или поздно… Говори, что надо делать!.. Войти? И всё?!

Кромка битвы: Марх

Он вошел сюда человеком. Согнутым, сгорбленным человеком.

Он выйдет отсюда через Аннуин.

Если выйдет вообще.

Не выйдет – останется здесь, грудой костей на полу. Мне нет дела до неудачников, до наивных гордецов, возомнивших себя спасителями Прайдена.

Ты дошел до меня? Распрямись.

Прям принимающий предвечную силу,

Станет сильнее сотен бойцов

Бренином одаренный.

Нет боли, нет страха,

Пусть кровь, пусть смерть —

Есть лишь одно —

Разить врагов!

И синим узором покрывается тело воителя.

Отныне не ощущать ему боли ран. Отныне ничто, кроме смерти, не остановит его.

* * *

Император явился в Британию лично. Дотянуться дланью бога он уже не мог, хоть тоже именовал себя Августом. Клавдием Августом. Он пришел усмирить восставшую землю – и привел легионы. Сорок тысяч человек, верящих в своего бога. Сорок тысяч жрецов, готовых приносить ему жертвы – каждым сражением.

Спустя сто лет после Цезаря всё было так же… почти так же. Император против бренина из рода Бели. Отважный против отчаянного. Сила против ярости. Как и встарь – кровавый, беспощадный бой за броды. Как и сто лет назад – поражение бриттов и бегство бренина на запад.

И всё-таки Британия припасла Клавдию подарок. В войске бриттов неизвестно откуда брались (будто из-под земли выскакивали!) воины, всю одежду которых составлял синий орнамент, покрывающий их от лба до пят. Эти синие узоры казались светящимися, но не это изумляло римлян. Такой боец не чувствовал ран. Никаких. Его можно было насадить на копье – и он дотягивался вонзить меч в горло иноземца, а потом просто обламывал древко копья и бился дальше. Если ему отрубали правую руку – он перехватывал меч левой. Если отрубали ногу – полз, но сражался. Если отрубали голову… то происходившее ужасало римлян больше, чем полная нечувствительность к ранам: на телах товарищей этого бритта синие узоры вспыхивали нестерпимо ярко, и у этих раскрашенных прибывало силы вдвое, втрое…

Перед ними просто разбегались.

Но таких бойцов были десятки. Вполне достаточно для новой легенды, но слишком мало, чтобы справиться с легионами.

Кромка битвы: Каратак

Отступать. Касваллаун тоже отступил – но погиб он не из-за этого. Из-за Флур. Что ж, мне это не грозит: моя сила не в жене.

Я должен победить. Если император Рима погибнет в Британии, если этот их Август будет уничтожен – то Прайден навеки станет свободен. Цезарю было достаточно одолеть одного Касваллауна, мне нужно сокрушить одного Августа.

…не дав легионам защитить его.

Невыполнимо? Я и так уже разбит?

Да, в мире людей мне не собрать войска. Да, помощь Аннуина наконец пришла – и ее оказалось слишком мало.

Но если и еще одна сила. Сила настолько древняя, что мне и подумать страшно.

Силуры и ордовики.

У меня достанет смелости обратиться к ним.

Кромка времен: Араун

Ты отважен, Каратак. Я бы на твоем месте не рискнул. Нет, я понимаю: ордовики и силуры не разгневаются на нас и не причинят нам зла, но… и ты, юный потомок Касваллауна, и я, древний король Аннуина, и даже Седой, бывший старым до моего рождения – все мы для них всё равно что бабочки-однодневки.

…тысячи лет назад в Прайден пришли люди. Но как вообразить тысячу тысяч лет? И как увеличить это еще в двести, в пятьсот раз?! Мой разум отказывается это понимать.

Скрипят колеса колесницы времен, ломается ось, мертвым хламом лежит колесница, а колеса катятся и катятся – сами по себе.

В безнадежно далекое прошлое.

Тогда не было не то что людей – да я вообще не знаю, что тогда было! Я не могу вообразить, какой облик принимали силуры и ордовики в то, свое время, когда весь мир был в их власти. Не остров, не земли за проливом – а всё. Всё живое и неживое, всё это были – они.

Я мало знаю о них и не могу их понять. Так птице не понять тысячелетний дуб, на который она присела.

Я знаю лишь одно: эти существа живы и поныне. Почему они избрали Прайден – я не ведаю. Почему они приняли облик людей – не мне судить. Зачем им понадобилась Кимра – им одним понятно. Но они подражают человеческой жизни… вот только питаться, как люди, они не могут. Они не растят хлеб, не пасут скот. Они просто бродят по своим землям, иногда складывают из камней подобие жилищ – но жить в домах они тоже не умеют. Изображают из себя людей… выходит плохо.

Зачем они это делают? Почему? Я не осмелюсь подойти к ним и спросить.

Хотя точно знаю: они не враги никому.

И еще я знаю: их тела только кажутся из плоти и крови.

На самом деле они – каменные.

– Я, Каратак, бренин Прайдена, призываю вас…

Силуры толпами собирались вокруг него. Они выглядели как обычные пастухи и охотники, только взгляд… в нем не было ничего человеческого. Так может смотреть слепая пещерная рыба, если дерзкий осмелится спуститься в недра земли и ему удастся поймать это существо.

– Враг топчет землю Прайдена! Встаньте на его пути! Не дайте ему пройти!

Толпа силуров глухо загудела (человеческой речью они не владели), но Каратак уловил в этом согласие.

– Только об одном прошу вас: преградите путь римлянам!

Гул усилился.

Они стояли, как каменная стена. Как горный хребет. Внешне – полудикое племя, но любой, умевший смотреть не-глазами, видел живое скопище камней, вставших плечом к плечу.

Посреди них сиял солнечный луч. Потомок небесного Бели. Бренин.

И навстречу им медленно двигалась другая стена. Тоже – живая. Но это была плоть и кровь, закованная в железо и ощетинившаяся сталью.

И сияло золото. Золото значков центурий, бесстрашно вынесенных перед рядами легионеров, и ярче солнца – золотой орел Двадцатого легиона, Отважного и Победоносного.

Легиона, словно в насмешку над бриттами избравшего своим символом кабана – знак королевской власти у кельтов.

…Тщетно Каратак вызывал Клавдия на бой. Тот не принимал вызова. А шеренги его воинов всё приближались.

Кромка битвы: Каратак

Сила солнца сломит смелых, сокрушит солдат сияние, белый блеск болью обернется.

Высоко вознесся ваш орел, и вы верите в него как в высшую сущность. Но обрубят орлу крылья, треснет древко штандарта, падет в прах позолоченное знамя!

Вы дерзнули пойти против древнейшей из сил – и вы будете сметены, словно со скал завалит вас камнем!

Что можете вы, закованные в железо люди – против нас, потомков богов?!

Что можете вы против тех, кто древнее и вас, и меня, и самой земли, по которой вы ходите?!

Вы дерзнули поднять на знамя кабана – что ж, кому, как ни бренину Прайдена, одолеть королевского зверя?!

Как не был велик гнев потомка Касваллауна, как не была велика его сила – но против мощи Отважного и Победоносного легиона он был… тем самым, кто в поле не воин.

Но Каратак был не один: за его спиной стояла древнейшая из сил Прайдена. Нет, больше: всей земли. Всего живого… и неживого, кажется, тоже.

Сила, от которой трепещут даже боги.

Сила, о которую римляне разобьются, как морские волны разбиваются о скалы.

Римляне приближались, но силуры стояли неподвижно. Каратак не понимал, почему они не встретят врагов хотя бы градом камней.

Римляне ближе… еще ближе… сошлись на копейный бросок… силуры не двигались.

И только когда первые пилумы просвистели в воздухе, Каратак понял свою ошибку.

Смертельную ошибку: камень – не – умеет – сражаться

Силуры были детьми того мира, который не ведал войн. Они не умели биться. Борьбу за жизнь они знали – но не более. И сейчас они просто не понимали происходящего.

Они могли броситься на строй римлян, смять ряды, ударами кулаков сокрушить одного, двух, десяток… но не более. Потому что если плоть римлян была живой, но закованной в железо, то силуры были камнем, заключенным в беззащитную плоть.

Римляне рубили их – и древнейший из народов рассыпался каменным крошевом.

Буквально.

Сначала римляне пугались того, как мертвые враги обращаются в камень, но потом – потом это стало их чуть не смешить.

Это было знаком их торжества.

Каратак бежал к ордовикам. Он не презирал себя за то, что снова отступает: ему надо было сокрушить этот проклятый Двадцатый легион, ему надо было отстоять Британию. Как завещал Касваллаун: любой ценой. А прочее… такие мелочи, как честь – неважно.

Бренин уже понял: Древнейшие не умеют биться. В сражении армий они беспомощнее младенцев. Силуры самим существованием своим заплатили за эту ошибку Каратака.

Но он исправит промах. Силуров не вернуть к жизни, но ведь есть еще и ордовики.

Они не примут боя по законам людей. Они – средоточие магии, еще более древней, чем сила силуров… хотя и трудно вообразить себе это. И голова кружится, едва представишь их мир, в котором море плещется на месте нынешней суши, а земля безвидна и пуста… только в водах существуют твари, облик которых странен.

Не время!

Не сейчас уходить мыслью в то время, когда всё живое и было – ордовиками. Или, точнее, единым ордовиком.

Сейчас надо отбиться от римлян. Не силой войск – так магией.

…Но как скала не может убежать от кайла, врубающегося в ее плоть, так и ордовики оказались еще более беспомощны перед магией римлян.

Да, магией. Хоть легионерам и чуждо любое колдовство, магией ХХ легион, Отважный и Победоносный, обладал в избытке. Правда, то была особая магия: не заклятья творения и не чары преображения, а то единственное, что доступно воинам: магия разрушения.

Разрушения чужих чар. Чужой веры. Уничтожения чужих богов.

Ордовики пытались противостоять… но что могут горы против человека, решившего прорубить в них проход?

Могучие, они оказались жертвою собственной силы, обратившейся в беспомощность.

Одни говорили, что его взяли в плен. Иные добавляли: взял в плен сам Клавдий. И – в подробностях, словно видели: Клавдий обращался с Каратаком учтиво, почетного пленника отвезли в Рим, где тот спустя три года умер… от излишнего почета? или от яда? или просто – от тоски по родине?

Другие говорили совсем иначе: Каратак не расстался с теми народами, которых он невольно отправил на гибель. Он сам вошел в племя ордовиков… или силуров? нет, кажется, именно ордовиков. И когда ордовики и силуры навек обратились в камень, то и потомок Касваллауна окаменел вместе с ними.

Как бы то ни было – бренин Каратак сгинул после той битвы.

Поражение Победы

Кромка ненависти: Марх

…даже слонов притащили.

Проклятье, в голову лезут незначительные мелочи, и возмущаешься ими, будто они и есть причина всех наших бед.

Ну кому какое дело до этих слонов? Ну, диковинка южная, ну, мерзнет он тут… всей и опасности от него, что помрет и протухнет.

Но этих слонов римляне привезли, чтобы окончательно уверить королей и эрлов в своем могуществе. И те незамедлительно кланяются и восхищаются… слонами.

Тьфу, дались мне эти слоны!

Короли Британии спешат изъявить покорность Риму. Лижут Клавдию… ну, скажем, руки. В общем, то, что обычно эти добровольные рабы и лижут.

И я готов перебить их – именно их, бриттов, потому что тот, кто бросает свою свободу под ноги захватчику, тот еще больше заслуживает ненависти, чем чужак.

Римляне захватывают чужую землю.

Бритты отдают свою!

Кромка мудрости: Прасутаг

С сегодняшнего дня я зовусь по-римски: Прасутагус.

На их языке я отныне – король-клиент. Странно звучит.

По-бриттски куда проще и понятнее: предатель.

Найдутся десятки певцов, чтобы высмеять меня. И ни одного – чтобы понять, почему склонился перед властью Рима.

Я хочу, чтобы народ икенов уцелел. Уничтоженных силуров и ордовиков нам хватило.

Нам. Всем, кто собрался в Камулодиуме и старательно восхищается слонами, нарочно привезенными… тьфу, при чем здесь слоны?! Меня гораздо больше впечатляет мрамор, который везли из самой Африки… знать бы точно, где она, их Африка. Похоже, очень далеко.

Дальше их слонов.

…Восставать против Рима. Это достойно юных героев. Но я не юн. И уж тем более – не герой. Я – король. И я в ответе за мой народ. Римляне рано или поздно оставят Британию – раз их империя простирается до земель, где добывают такой красивый мрамор и где водятся слоны (проклятье, дались мне эти слоны!) – то на Британию у них сил рано или поздно не хватит.

Они уйдут.

А икены останутся.

…но эхо валлийских камнепадов докатилось и до восточного берега Прайдена. Гибель силуров и ордовиков всколыхнула племя несравнимо менее древнее, но то, чьи раны были свежее: катувеллаунов. Народ Касваллауна был что сухое сено: вспыхнет от малой искры, и этот огонь уже не загасить ничем.

За искрой дело не стало.

Римляне забыли вечное правило: злость порождает лишь злость. И, наивно надеясь предотвратить мятеж, они потребовали от катувеллаунов отдать всё оружие и в первую очередь – их знаменитые длинные мечи, гордость королей и эрлов. Мечи, на которых золото свивалось в немыслимые узоры, понятные лишь древним и их богам.

Отдать?!

Как некогда сказал один царь далеко на юге, «приди и возьми».

Восстание охватило восток Прайдена мгновенно. Катувеллауны, корианты, часть икенов.

Из сена возгорится пламя…

– Нет, Боудикка. Мы не поддержим их.

– Но их слишком мало! Римляне уничтожат их!

– Я знаю.

– И ты…

– Я не отдам наш народ в добычу стервятникам. Мне не спасти катувеллаунов, но я сохраню жизнь икенам.

– Ты трус!

Жесткая усмешка прорезает лицо Прасутага:

– Считай меня кем хочешь.

Кромка битвы: Боудикка

О Андрасте, богиня моя!

Ты – Непобедимая, и отдавая меня тебе в служительницы, Победой нарекли меня.

О Андрасте, не дай мне сменить имя на Трусость! Тверда моя рука, остро оружие, зычен голос – но всё бесполезно, пока мой муж гнет шею перед римлянами. Он забыл о гордости, он потерял честь, он носит заморские тряпки и пьет из чужеземных кубков, оплачивая эту подлую роскошь землями и свободой нашего народа.

О Андрасте, я уплачу любую цену, лишь бы наш народ сбросил иго этих чужеземцев. Лишь бы утопили мы их в крови!

…и ответом приходит:

«Ты прольешь свою кровь ради меня – и дам тебе силу».

Кромка смерти: Прасутаг

Я скоро умру. И мне страшно.

Но я боюсь не самой смерти – боюсь того, что последует за ней. Моя вдова… то есть, конечно, пока жена, но… она рвется в бой. Она не собирает войска – пока! не произносит пламенных речей – пока! она чтит меня как короля – пока! Пока я жив.

Но стоит мне испустить дух, как восток Прайдена вспыхнет заревом, от которого померкнет свет солнца.

Какую сделку ты заключила со своей Андрасте, Боудикка? И кто она, твоя богиня? О ней знаешь только ты. Ее упоминают лишь вместе с тобой. Вы обе прославитесь (если, конечно, вас действительно две, а не одна), бесстрашная королева и ее непобедимая покровительница, – вы на века обессмертите свое имя, став символом борьбы за свободу, и… на алтарь свободы и славы бросите народ икенов.

Небольшая цена, правда?

Ради вечной славы – всего один народ. Разменная монета.

Да и что хорошего в икенах? Подумаешь, лошадники. Ну, сбрую делают самую красивую на всем востоке, а то и во всем Прайдене – но разве на этом войдешь в историю? Ну, колесницы превосходные. Ну, торквесы и браслеты золотые… не интересно. Бардам петь не о чем.

Барды не поют о том, как герои жили. Кони, торквесы, колесницы – нет, не вдохновляет. Зато когда народ – весь, до последнего, падет в боях за свободу – тут да, тут на десятки песен хватит.

Я всей душой ненавижу эти песни. Заранее.

Я хочу, чтобы мой народ жил.

Даже если за это меня навсегда ославят предателем.

* * *

– Именем сената и народа Рима! Покойный рекс Прасутагус объявил наследником своих земель императора Нерона! Отныне земли икенов переходят под власть Рима!

Недавние гости хлынули на восток, как хозяева. Требовать с лихвой якобы отданное в долг, обращать в рабов простых бриттов, а то и знатных… словом, нести римскую культуру варварам.

Новое восстание икенов уже было готово вспыхнуть – но бриттов остановил голос Боудикки. Слова были обращены лишь к ближайшим эрлам, но услышал их весь восток:

– Подождите. Я поеду в Камулодунум. Я попытаюсь образумить римлян. Я напомню, что икены жили в мире с ними.

– Ты ли это говоришь, королева?! – загудела страна. – Отчего повторяешь ты слова Прасутага, которым не верила, пока он был жив?!

– Я поеду! И в доказательство мирности моих намерений я возьму с собой моих дочерей!

– Это безумие! Тебя убьют… или еще хуже! А девушки – что будет с ними, ты подумала?! Опомнись!

Кромка битвы: Боудикка

О Андрасте, богиня моя! Ты обещала силу за кровь. Кровь – будет.

Видишь: я еду к римлянам. Вернусь ли живой – не знаю. Весь восток считает, что я сошла с ума.

Они не знают о нашем договоре.

Андрасте, ты хотела моей крови – и ты ее получишь. Если римляне убьют меня – ты ведь всё равно наделишь силой мой народ, да?

Я не спрашиваю, богиня моя. Я просто знаю: да.

Я взяла с собой девочек. Я плохая мать, Андрасте. Плохая мать… худшая из матерей, но, надеюсь, хорошая королева.

Тебе ведь нужна королевская кровь, так?

Каждая капля нашей крови – да падет она на твой алтарь.

И да станет она огнем, в котором сгинут римляне!

А остальное уже не страшно.

Они ехали через Камулодунум – обычный римский провинциальный город. Тут тебе и форум, и театр, и термы, и, разумеется, храм в честь императора. Клавдия. Свежепокойного, и потому – бога. Храм не какой-нибудь тебе наскоро сколоченный – самый большой в Британии: отделан, как точно записали в хрониках, алебастром, красным, зеленым и черным мрамором, который везли из Италии, Греции, Средней Азии и Африки. Перед храмом – и сам Клавдий, на коне в бронзе. Но архитектурные достоинства храма меньше всего интересовали Боудикку… вот разве что срытый вал прежнего форта, сейчас застроенный бесконечными лавочками… когда мои будут брать штурмом этот город, отсутствие вала их порадует!

Королева сама правила колесницей, две ее дочери стояли рядом – и эта бриттская колесница смотрелась по-варварски неуместно на улицах такого цивилизованного, чистенького Камулодунума.

– Я хочу видеть прокуратора!

Стражники захохотали:

– Умойся сперва, кельтская ведьма!

– Я Боудикка, королева икенов!

Прокуратор Дециний, самими же римлянами названный Катом, изволил выйти.

– Ты напрасно шумишь, женщина. Земли икенов по закону принадлежат императору Нерону.

– По какому закону?! Их наследую я и мои дочери, пока они не вступили в брак. А после – их мужья!

– Мужья? Это просто. Эй, парни, возьмите этих в жены. Прямо сейчас, здесь же!

– Мама!

– Нееет!

– А эту к-королеву – высечь. Чтобы знала свое место!

Свист бича. До крови закушенная губа. Кровавые брызги во все стороны.

«Андрасте, богиня моя, ты довольна? Ты этого хоте…»

Свист. Ожог удара. Ни стона. Только на грани сознания – всхлипывают девочки, уже не способные кричать.

«Ты получила нашу кровь? Ты обещала… дай!»

Кровавые круги перед глазами. «Дай!»

Чернота.

Падение… вниз, вниз… где нет боли.

– Проклятье! Куда исчезли эти ведьмы?!

* * *

Она может идти. Шаг, другой. Чернота отступает, становятся видны древние плиты, покрытые извивами резьбы.

Древний курган.

Бред? Явь? Уже неважно. Девочки рядом. Они мертвы? Мы в мире мертвых?

Какое это имеет значение… лишь бы Андрасте сдержала слово.

Мрак светлеет, свет сгущается, и – Боудикка смотрится, как в зеркало. Перед ней – она сама? Золотые косы, золотой торквес, гневное лицо.

– Андрасте?

– Иди к нему. Он ждет.

И даже не спросишь, кто. Неважно. Тот, кто сдержит слово, данное богиней. Кем бы он ни был.

Облик Андрасте меркнет, и за ним становится виден круглый зал кургана. Ни факелов, ни светильников – лишь синий свет от глыб сланца. И еще – от синих узоров, которыми покрыто тело нагого мужчины, стоящего там.

– Зачем ты пришла, женщина? Этот путь для мужей.

– Этот путь для тех, кто сражается против римлян!

– Ты будешь биться? – Марх чуть щурится.

– Я поведу войска! – вскидывает голову Боудикка. – Войска, которые уничтожат чужеземцев!

Мы растопчем их! Мы освободим наш край от их позолоченного ярма!

Марх хищно улыбается, вытягивает руки:

– Иди сюда… – голос звучит против воли хрипло, но это не любовь, а чувство несравнимо более сильное: взаимная ненависть.

Боудикка вкладывает руки в его ладони. Огнь охватывает тело королевы – словно в миг высшего любовного наслаждения. Потребуй сейчас этот синетелый, чтобы она отдалась ему, – она сделает это с радостью, но… но им обоим нужно большее. Утоление не любви, но мести.

Ненависть – это тоже страсть. И она роднит сильнее.

Глаза обоих горят от вожделения. Но не на брачном ложе быть ему утоленным – на полях сражений. Не стонам любви – стонам смерти раздаваться. Экстазом убийства изогнуться Прайдену, словно женщине под мужем.

– У тебя будет войско, моя королева!

Кромка битвы: Марх

Ждал и жаждал я дня победы, и явилась Победа ко мне.

Бей и жги! Режь и рви!

Жница живых, собери свой урожай.

Жрица смерти, смети римлян как солому.

В огне корчатся священные рощи наши – так пусть крики римлян будут громче треска вековечных дубов.

Кровавые пятна расплываются на белых одеждах друидов – так пусть реки наши потекут кровью врагов.

В крови ты пришла ко мне – так возьми жизнь римлянина за каждую каплю твоей крови.

Стань смертью, Боудикка. Будь не женщиной, но ужасом!

* * *

Словно чудища преисподней, они выходили из курганов – воины, оплетенные синими узорами.

Словно ожившие мертвецы, стряхивали они землю, запутавшуюся в их космах.

Словно из котла, куда кидают трупы воинов, чтобы заставить их биться вновь, шли они – забывшие человеческую речь.

Бессмертным смертникам не нужны слова.

Она шла первой.

Красная среди синетелых. Окровавленная среди неживых.

Ни торквеса, ни плаща с золотой брошью. Она больше не королева. Она больше не человек.

И ярче любого золота сверкал водопад ее отчаянно-рыжих волос.

Завидев их, недобитые племена востока собирались в битву. Так же молча. Икены, катувеллауны, кто там еще…

Молча приближались к Камулодунуму.

…говорят, на морском берегу находили стволы деревьев, похожие на отрубленные руки и ноги.

…говорят, алое пятно появилось в море и не исчезало, хоть волны и ярились.

…говорят, в театре гуляет эхо криков.

…говорят, в храме Клавдия слышны стоны.

…говорят.

Уже говорить можно, что угодно. Город уже осажден. Уже не вывести женщин и детей.

Уже вернулись гонцы, посланные к прокуратору. Вернулись с подмогой, а как же! Двести легионеров. Двести – против тысяч.

Уже никто из живых не поможет против этих, восставших из могил.

Никто из живых.

Но ведь он здесь – тот, кто при жизни был человеком, но умерев, стал богом. Ему, Клавдию, божественному Цезарю, возведен храм.

И он защитит Камулодунум!

…потому что больше этому городу не поможет никто.

Она выехала вперед на колеснице и – заорала, раздирая в кровь углы рта.

Волна ярости обрушилась на беззащитный город.

Ни меч, ни доспех не помогал – бритты задавливали числом.

Водоворот человеческих тел поглощал новые жертвы.

Здесь не бились – здесь затаптывали. Здесь не сражались – здесь рвали зубами. Здесь не нападали – здесь перегрызали горло и пили горячую кровь.

И только храм Клавдия еще держался.

Он высился над гибнущим городом, словно корабль в бурю, когда моряки вверяют свои судьбы лодкам, надеясь избежать смерти – и лишь быстрее попадая в разверстую пасть моря. Но корабль – не шлюпка, его не перевернуть одним шквалом, он будет тонуть долго и величаво.

Храм оборонялся долго.

Целых два дня.

Город горел.

Горели домишки простого люда и жилища знати, красиво выстроенные по римскому образцу, мастерские и рынки, театр и термы; горели роскошные ткани и южные фрукты, заботливо привезенные через всю Европу, драгоценная керамика из Самоса и тряпичные куклы детей.

Горели простые люди. Заживо.

Смерть знатных была еще более страшной.

– Так вот какой ты бог, Клавдий! – расхохоталась Боудикка, въезжая на площадь перед дымящимися развалинами храма. – Твой мрамор – и тот оказался крепче тебя!

От бывшего роскошного здания остался лишь цоколь. Его бритты разрушить не смогли… или ярость в них уже выдохлась, и воевать с камнем расхотелось.

– Привести сюда знатных пленников! И начать казнь с этого! – она ткнула бичом в конную статую императора. – Отрубить ему голову. Пусть увидят, что я делаю с их богами. Пусть умрут в страхе!

На площадь, подгоняя копьями, выводили знатных римлян. Без разницы пола и возраста. Раненые командиры и их жены. Мальчишки, не успевшие взять в руки меч, и старики. Младенцы на руках матерей.

Бледные как зола, они держались с мрачным достоинством. Иные кусали губы, чтобы скрыть ужас. Даже девочки не плакали, оцепенев от кошмара предстоящего.

Несколько бриттов с топорами уже забрались на статую и принялись исполнять приказ. Осколки мрамора летели во все стороны. Словно капли белоснежной крови.

Голова покачнулась, бритт не дал ей упасть и, как мяч в игре, кинул Боудикке. Она ловко поймала и с криком «Твоя доля добычи!» метнула голову Клавдия в землю.

Земля поглотила голову побежденного бога – как разверстая пасть зверя глотает кусок мяса.

* * *

Хохоча от ярости, она ворвалась в курган. Синетелый воитель сжал ее в объятьях.

– Королева! Богиня моя!

– Да, да, да!

– Ты поведешь их к новым победам!

– Еще, еще..! Я хочу еще!

– Они осквернили Каэр-Ллуд. Они строят там свой Лондиниум.

– Хха! – хищно скалится она.

Мечутся сине-красные отблики по стенам. Словно в брачном танце сплелись тысячеглавый змей с неистовой молнией.

– Ты очистишь город Врана от заморских орлов!

– Еще..!

– Ты сокрушишь римских богов и отдашь их мне!

– Да, да!

Пробегают синие отсветы по тонкому лезвию кремневого ножа, терпеливо ждущего на жертвенном камне.

Кромка битвы: Гай Светоний

Приказываю сдать Лондиниум.

Приказываю отступить с максимальной быстротой.

Что? Мирные жители, которые не успеют? Это не моя забота!

На войне нет мирных жителей. На войне есть победители и побежденные. Победитель – быстр, умен и удачлив. Мне нет дела до глупых и медленных.

На этом проклятом острове мы ведем войну не с народом. Мы ведем войну с землей. Живой землей. В это можно не верить – но она не станет мертвой, пока ее не убьют. А неверившие… это глупцы.

Мертвецы.

Я в их богов верю. Выжигая святилища, я верил – о, как я верил в них! Я верю в силу их священных рощ. Вырубая деревья, сочащиеся кровью, я верил в них сильнее, чем эти раскрашенные дикари. Я верю, всем сердцем верю в мощь друидов. Ни один не ушел от меня живым.

И я верю всем слухам о бессмертных воинах с синим узором. Верю в их силу и ярость. Верю, что есть лишь один способ их убить.

Верю. Пока они есть – я верю в них.

Потом я их уничтожу. Как рощи и друидов на том островке.

И тогда в них верить – перестану.

Синяя волна обрушилась на Лондиниум – чтобы растечься по городу алым морем. Все, кто не успел уйти, были уничтожены.

Не различали не только мужчин и женщин, не различали даже римлян и бриттов. Раз ты жил в городе при римлянах – ты их союзник и будешь казнен.

Пьяные от крови больше, чем от густых иноземных вин, войска Боудикки обрушились на следующий город – Веруламиум.

Бойня повторилась и там.

Кромка поражения: Бендигейд Вран

Соленые капли падают на меня. От резкого запаха крови становится дурно, и хочется бежать… только некуда бежать бренину Прайдена, и не может сдвинуться с места череп.

Андрасте алчет власти. Андрасте алчет крови тысяч, которые сделают ее могущественной.

Как мне удержать тебя, безумная богиня икенов?

Потоки крови дают силу, ты права, но – ей не сравниться с той, которую обретают мирные боги. Они переживут любые нашествия, а ты, Андрасте, ты… ты дерзаешь мериться могуществом с богами Рима.

Андрасте, опомнись! Вслушайся в своих врагов. Ты хочешь помериться с ними числом кровавых жертв?! Ты проиграла это состязание, проиграла не начав его. В их честь веками льется кровь, и кого! – лучших бойцов.

А в чьей крови купаешься ты?!

Мирные жители, не успевшие убежать? Младенцы? Семнадцать тысяч казенных – моя кость дрожит от известия о таком количестве убитых пленных, но, безумная Андрасте, сколько из них воинов?!

Опомнись, молю! Ты учишь бриттов убивать безоружных. Ты приучаешь их тешиться победой над слабым. Даже бойцы этого бешеного Коня – Марха – даже они привыкают не встречать подлинного сопротивления.

Андрасте, не надо! Не стремись к величию. Повели этим двоим, обезумевшим от ненависти, остановить жертвоприношение.

Иначе ты захлебнешься в другой крови.

В крови бриттов.

Кромка торжества: Виктория

Кто-то из этих дикарей возомнил себя мне равным?

Мне, прославляемой легионами?

Мне, летящей от песков Африки до этих болот?

Мне, воспеваемой в тысячах храмов?

Мне, золотом сияющей с миллионов монет?

Мне?!

Кромка леса: Гай Светоний

Убивают всех в Веруламиуме? Не страшно.

Пусть лучше вырежут один город, чем десятки.

Говорят, у них в двадцать раз больше войска, чем у меня. Я не могу защитить от них ни один город.

Но я могу их уничтожить.

Здесь, на этой лесной дороге.

Очень узко.

Всё их огромное преимущество в числе (даже если двести тысяч – это только воины; а мне думается, их посчитали вместе с обозом) – всё это ничего не будет значить перед ударом наших копий и ливнем стрел.

Передать легионам: пусть синетелых бьют в горло.

Остальных – резать как свиней!

Кромка миров: Марх

Они боятся, моя королева.

Дрожат чужеземные воины, символ которых – крылатый конь. Заморское название… никак не выучу. Пегий? пес? что-то такое.

Их разбил еще Каратак – и спустя десятилетия они не могут опомниться от ужаса встречи с силурами.

Они боятся тебя, даже не видев твоей армии.

Ты победишь, я верю.

Их так мало, богиня моя! Их в двадцать раз меньше.

Их символ – кабан.

Одолей его – и станешь истинной Королевой Британии.

* * *

Есть такая богиня – Дисциплина.

Не столь знаменитая и чтимая, как Виктория, но не менее могущественная.

И служители ее – все легионеры.

И не найдется в Прайдене бога, способного сокрушить ее.

…о чем еще говорить? О тактическом преимуществе римлян? О выкрошенных рядах бриттов? О копьях, уничтожавших самых яростных бойцов Боудикки?

О стрелах, летящих из леса с двух сторон?

О том, что воюют не числом, а умением?

Вспоминать цифры: восемьдесят тысяч убитых бриттов против четырех тысяч павших римлян?

Повторять ли слова о том, что Боудикка, увидев разгром своей армии, приняла яд?

Она рухнула в курган, истекая кровью.

Раненая, но сраженная не мечом римлянина, а отчаяньем.

Марх подхватил ее на руки.

– Мы проиграли… – хрипит она, и кровь выступает на ее губах.

– Нет, моя королева, нет! Ты не можешь потерпеть поражение!

– Нас разбили… Мне не по силам Кабан. Их Виктория… я слаба перед ней…

– Богиня моя! Нет. Я клянусь тебе, я даю слово бренина: ты одолеешь Викторию! Она склонится перед тобой!

– Поздно…

– Никогда не поздно!

Он кладет ее на жертвенный камень и кремневым ножом сечет собственное запястье. Густая багровая кровь течет… Боудикка ловит капли мертвеющими губами.

– Пей, моя Победа, пей! Пей, чтобы вернуться к бриттам в сиянии славы! Рано или поздно… но нет, никогда не будет поздно!

С Победоносной спадает смертная плоть. Человеческое в ней умерло, и отныне быть ей чистой яростью и сущей Победой.

Ржут незримые кони. Гремят колеса незримой колесницы. Уйти Победоносной за пределы бытия, чтобы потом вернуться к людям.

И склонится Виктория перед ней.

Навал на вал

Два голоса – через всю Альбу. Два беззвучных голоса.

Их не слышит ни один человек. Да и нелюдь не очень-то слышит их.

Но это неважно.

Голос земли: «Марх, они строят вал».

Голос преисподней: «Знаю. Не нападать!»

Мир людей: «Марх, они возводят каменные стены и башни!»

Аннуин: «Пусть».

Советник: «Эта стена станет неприступна».

Король: «Она неприступна уже сейчас. Ждать».

Порыв: «Терпеть вражью стену на своей земле?!»

Приказ: «Ждать. Передай мои слова всем, кто способен подчиняться. Пусть ждут. Остальные… они станут быстрой победой для римлян».

Гнев: «Сколько ждать, Марх?! Сколько?!»

Твердость: «Столько, сколько я велю. Ждать, пока римляне перестанут нас бояться. Когда они уверятся, что пиктов легко побеждать. Когда их вал обветшает, как ветшает любое творение человеческих рук. Ждать. Я по горло в напрасной крови. Отныне бессмысленные потери будут только вопреки моим приказам. Отныне я верю не в могущество бессмертных и не в отвагу горцев, но только в собственный расчет».

Вал Адриана отрезал Альбу от Ллогра. По ту сторону стены росли города, на зеленых холмах белели портики римских усадеб со всеми удобствами, включая подогрев полов. Там цвела цивилизация, старательно забывшая о лютой дикости, бурлящей за болотами Девона, за прихотливыми изгибами Северна и уж тем более на каменной твердью Адрианова вала.

Пикты были безумцами. Говорят, в жарких странах, куда только Цезарь и доходил, есть грозное животное с рогом на носу. Его кожу беспрестанно клюют птицы… и иногда до крови. Впрочем, этому диковинному зверю безразличны эти глупые птахи. А раны на коже – что ж, зарастут.

Пикты, осмеливавшиеся на вылазки против Великой Стены, были столь же неопасны. Одни (дурачье!) осмеливались брать Стену в лоб. Другие, поумнее, пытались обплыть узкий перешеек, который она перегораживала, с запада.

Участь и тех и других была одинаковой.

Римляне смеялись над дикарями и гордились своей непобедимостью.

Марх – ждал.

Кромка победы: король Марх

Кто-то из древних сказал: «Короля украшает терпение».

Не помню, кто именно автор этой фразы. Может быть, ее придумал я сам. Только что.

Какой воин опаснее всего для своих? – трус.

Кто опаснее труса? – трус, переставший бояться. Ибо страх заменял ему разум, теперь же не осталось ничего.

Я слышал, что где-то далеко на юге был город, стенами которому служила храбрость его воинов.

Что ж, строители нашей замечательной Стены – явно не из этого города. Их могучее, грозное, великолепное сооружение – это воплощенный в камне страх.

Страх перед дикой Альбой. Страх перед моими бессмертными.

Вы были и останетесь трусами, воины в начищенной броне, расхаживающие по своему неприступному валу. И рано или поздно вы выйдете из-под его защиты. Вы пойдете на север, не боясь нас.

…и вот тогда-то!

Но до тех пор – ждать.

И снова два голоса звучат над Альбой.

Тревожно: «Они строят вторую Стену!»

Удовлетворенно: «Не стену. Всего лишь насыпь. Нет ни каменных стен, ни башен. Просто большой вал».

С надеждой: «Так – нападем?»

Твердо: «Нападем обязательно. Но чуть позже».

Возмущенно: «Но чего ждать теперь?!»

Спокойно: «Всё того же. Пусть они почувствуют себя в безопасности».

Теория относительности по-скоттски: Марх

Если бы я был римским командиром, я бы приказал предать самой жестокой из возможных казней того, кто приказал строить этот вал!

Это только на пиру два жареных кабана больше одного. В лесу два кабана – это риск почти наверняка не добыть ничего. Да и своей жизни лишиться.

Два яблока больше одного. Но два вала – это меньше, много меньше, чем один.

Все воины перебрались на эту навозную кучу, гордо именуемую валом Антонина. А грозный вал Адриана тем временем оплывает. Нет прежних рвов, ветшают и рушатся башни и стены…

Да, здесь перешеек вдвое уже, чем у Великой Стены. Да только там с востока – открытое море, с запада – один остров. А зде-е-есь… при желании можно безо всякой лодки заплыть в тыл к римлянам. С острова на остров, с острова на остров…

Многие круитни так и делают.

Построить стену в гуще островов! О чем думал их командир?! Опьянел от собственной безопасности? Или перепил их южного вина?

Но я подожду еще чуть-чуть. Чтобы Стена окончательно перестала быть грозной.

А эти насыпи мои круитни возьмут одним хорошим штурмом.

* * *

Несколько человеческих жизней о нем не было вестей: курганы не откликались даже на зов. Но теперь он вышел к людям сам.

Он приходил к жилищам круитни, являясь в праздники. Его тело не было прикрыто и лоскутом одежды, но ярче любых нарядов и украшений сияли синие узоры силы, змеящиеся от висков до лодыжек. Буйная грива волос, густоте которых позавидовала бы иная женщина, скрывала узоры на его спине.

Он молчал. Он просто подходил к тем воинам – юным, опытным, старым, – кто рвался на штурм вражьей стены. Молча он проводил пальцем по их вискам, плечам, рукам – и от его прикосновения синим огнем вспыхивал священный узор на телах круитни.

Он молча кивал им и – улыбался.

И в улыбке его была смерть римлянам.

…Море яростно хлестало о скалы, тщетно пытаясь поглотить их. Соленые брызги долетали до острых вершин утесов.

О скалы грозные дробились с ревом волны… так то о камень. Песок такой прибой слизывал.

Круитни – или, если вам больше по сердцу благородная латынь, пикты – были такими волнами. А каменный вал остался в безнадежно далеком тылу.

…они могли напасть ночью и перерезать приморский гарнизон.

…они могли бесшумно взобраться на стену.

…они могли объявиться в глубоком тылу и подло напасть сзади.

…они были синими от вайды – их проклятой краски.

…они пикты – «разрисованные».

…они – гнусные ночные убийцы. У них нет ни законов, ни королей. Им, дикарям и негодяям, чужда любая цивилизация.

…они – смерть.

…они – везде.

Исподтишка. Насмерть. В любой миг.

Волны пиктской ярости медленно слизывали вал Антонина. Год за годом, десятилетие за десятилетием.

Это была победа. Незаметная. Тихая. Неспешная. Неотвратимая.

Круитни торжествовали каждый успех. И вновь, как и век назад, запросились воины в курганы – пройти обряд, стать неуязвимым – ну и что, что ненадолго!

Взлететь синим призраком смерти на этот клятый вал, перебить одному десятки врагов – и пусть расплатой за это станет смерть!

Когда мы побеждаем – и умереть не жалко!

…курганы оживали.

Как спрут, шевелящий щупальцами в поисках жертвы, они ждали будущих героев.

Как смертельный водоворот, они затягивали Марха.

Король Аннуина больше не бродил по деревням. Не звал отважных на бой.

Ему не было места в мире людей.

Бесконечные галереи длинных курганов – вот его дом. Материнское чрево, в которое он ввергнут вторично – чтобы перестать быть человеком.

Чтобы перестать быть живым.

Чтобы лишать жизни других – сначала даруя иллюзию неуязвимости, а затем отнимая бытие вовсе.

* * *

Ночь. Лес. Костер. Двое.

Один – смуглый черноволосый северянин. Тяжелый золотой торквес на шее: вождь. И не просто вождь. На юге таких именуют королями. При оружии.

Второй выше ростом. Тяжелая грива спутанных темно-рыжих волос. Совершенно наг, если не считать изысканных синих узоров, покрывающих тело от висков до щиколоток. Это кажется роскошнее любого одеяния.

Неяркий и жаркий костер. Горят обхватные бревна, но света почти нет. Где-то в отдалении стоят воины первого из королей – скорее почетный эскорт, чем дозор.

Здесь, в сердце Альбы, этим двоим защищаться не от кого.

Марх сидит, почти закрыв глаза. Величие… короля? нет: бога. Бога, уставшего от дел смертных.

Ирб напряжен и внимателен. Он готов говорить о чем угодно, о важном и неважном – лишь бы помочь другу вернуться в реальность. В мир людей.

Ибо слишком далеко ушел сын Рианнон по галереям длинных курганов…

– Выпей. Это мед с травами. Ты такой любишь.

Нет ответа. Лишь медленно поднимается рука, увитая змеями узоров, и принимает чашу, выдолбленную из корня дерева.

Чаша для обрядов.

С величием, достойным верховного жреца, Марх подносит чашу к губам. Медленно осушает – одним глотком. Медленно возвращает.

«Вернись!! – кусает губы Ирб. – Если ты перестанешь быть человеком, то и человеческим королем Аннуина тебе тоже не быть!»

Но внешне северянин спокоен.

– Разведчики донесли, что римляне называют твоих воинов – бессмертные. Они верят, что их невозможно убить, разве что отрубив им голову.

В ответ – хрип, словно из недр преисподней:

– Хорошо…

Ирб наливает другу еще. Пусть не первая, пусть даже не шестая чаша заставит друга расслабиться и сбросить это слишком опасное величие – но рано или поздно это случится.

– Они видели, что если убить бессмертного, то узоры на его теле вспыхивают. Они поняли, что так сила переходит к другим. К другим бессмертным.

Хрип:

– Хорошо…

– Они верят, что если вся сила достанется одному, то он будет могущественнее всех богов. Они безумно боятся.

Хрип:

– Хорошо…

– Они никогда не видели, как умирают те, чье тело не выдерживает всей тяжести силы – того, что ты дал дюжинам, – голос Ирба невольно срывается.

Римляне не видели этого. Он видел.

Он видел, как корчился в агонии воин, человеческая плоть которого была разодрана… раздавлена силой Аннуина.

– Хорошо… Кх-хорошо, что не видели.

– Хорошего мало, Марх.

Бренин повелительным жестом вытягивает руку. Ирб послушно вкладывает чашу с медом.

– Марх. Ты вернешься в курганы?

Хрип. Неподвижно расписанное синим лицо, лишь губы шевелятся:

– Да… Пока римляне в Прайдене – да…

– Марх. Ты убиваешь себя. Когда-нибудь ты не сможешь выйти из кургана.

Веки бренина медленно поднимаются. И гул преисподней слышен в его голосе:

– Когда-нибудь моя человеческая плоть всё равно истлеет.

Ирб подвигает обгоревшие поленья ближе друг в другу. Снова наливает Марху.

Костер, чаша – это отличная возможность придумать что-то новое.

– Марх, ты знаешь, что тебя уже чтят как бога? Ты почувствовал первые жертвы?

Бренин гневно вскакивает, роняя чашу. Огонь возмущенно шипит, но куда его недовольству до ярости короля Аннуина:

– Кто посмел?! И почему позволил ты?! Мне достаточно своей силы, я не хочу зависеть от подачек!

– В тебя верят, Марх. Как в бога. Ты защищаешь Прайден – хоть и не вступал ни в одно сражение. Ты творишь бессмертных – и только ты да я понимаем, что они прямо наоборот: смертники.

– Ирб, запрети приносить мне жертвы!

Голос Марха гремит, словно гром… не «словно». Уже сошлись тучи, ударили.

Сухая гроза. Тучи сшибаются, блестят зарницы. И – ни капли с неба.

– Марх, я не в силах.

– Сделай это. Я тррребую!

Земля содрогается от удара молнии.

Ирб молча качает головой.

Марх глубоко вздыхает. Оглядывается – словно впервые увидел и лес, и костер, и Ирба:

– Я… я прошу тебя.

Тот кладет руки ему на плечи:

– Выйди из курганов, Марх. Вспомни, что ты – человек. Я не прощу себе, если мы отвоюем Прайден, но потеряем тебя.

– Дай еще выпить, – улыбается тот.

– С тобой ничего не случится, если ты нальешь себе сам, – лукаво отвечает Ирб.

«Ничего, ага. Разве что ты хоть немножко разучишься быть богом!»

* * *

…Как ни далеко Британия от Рима – ее бесконечные бунты (точнее, один бунт, не прекращающийся века два) римлянам… надоели? утомили?

Измотали.

С пиктами надо было покончить. Одним ударом.

Они же дикари, их же следует просто раздавить. Как червяка.

Кромка истории: Марх

Император. Август собственной персоной. Удостоил нас визитом.

Септимий Север.

На север пришел Север. Строчка, достойная лучших бардов.

Пришел, рассчитывая с нами справиться.

Но мало называться Севером, чтобы одолеть Север. И даже всей армии, что с ним, будет мало.

Впрочем, это я плохо знаю их язык. Он не Север. Он – Северус…а я, раз властвую в Альбе, то буду на их лад – Альбус. Вот и получается: приходит Северус к Альбусу и хочет его убить, а Альбус ему и говорит: «Не тронь меня, Северус, тебе же от этого хуже будет».

Кернунном клянусь, надо это будет какому-то барду подарить. Неплохой сюжет может выйти.

Тьфу. Глупости какие-то лезут в голову. Что я – болтливая кумушка из селения к югу от Антонинова вала, что ли?

…это была очередная война. Благородная. Победоносная. Ну, пока еще не совсем победоносная… но скоро… уже почти завтра…

Цивилизация против варварства. Давайте запишем это по-латыни. Перевод нетруден: и «цивилизация», и «варварство» на всех языках пишутся одинаково. Ну а «против» – поставьте vs. Этого достаточно.

Они несли цивилизацию. На остриях копий и мечей. А варвары… дикари, не желающие признать подлинной культуры… зачем им существовать, таким?!

Gallia omna divisa est in partes tres… и четвертой части не быть, и нет никакой кельтской Британии, ишь чего выдумали! – кельтскую Британию им! – есть только римская Британия, а в этой кельтской (бывшей кельтской, а нынче очень даже римской!) Галлии три части, и нет никакой четвертой!

А главное – не будет.

…это была очередная война. Отчаянная. Дикая. Безумная.

У вас нет оружия? Нет железных мечей, дальнометных стрел, катапульт?! А ножи? а зубы?! Или вы уже остались без зубов?!

И гремела песня на древнем языке, бывшем здесь еще до прихода кельтов: «Мы свободное, гордое племя, мы боремся за каждый шаг..!»

Откуда пришла эта песня к пламенеющим синими узорами круитни? Какими дорогами привел ее к ним Тот-Кто-Бродит-В-Курганах? Из прошлого? из будущего? – из каких времен донеслась она до пиктов, снова и снова отчаянно лезущих на вал, сминающих легионеров числом, несмотря на их железные доспехи и разные военные хитрости?!

Битва была радостной… насколько радостным может быть убийство.

Если есть радость в том, чтобы, уже пронзенным железным мечом римлянина, дотягиваться мертвым – почти мертвым, но всё-таки еще не совсем! – до его горла и успеть перерезать его кремневым ножом… если есть в такой смерти радость, то она – была.

В этой битве не было пощады. Ни раненых – их затаптывали еще живые; ни пленных – их не брали.

Это было только убийство. Беспредельное. Сотни, тысячи мертвых.

Хитроумные орудия римлян уже не имели смысла – в кровавой каше смешались легионеры и дикари, доспешные и нагие, ненавидящие и… ненавидящие. Ни луки, ни даже длинные мечи уже не решали ничего. Только ножи, когти, зубы…

Кровавый сгусток ярости опоясал Британию, протянувшись от моря до моря. Битва кипела везде. И стоило римлянам хоть где-то прорваться – новые пикты будто из-под земли появлялись.

Антонинов вал стал рубежом обороны пиктов. Даже если римлянам удавалось захватить участок полуразрушенной стены – они не могли закрепиться там. И уж совсем безумием было бы пытаться спуститься по ту сторону.

Север был подобен тому аду, о котором рассказывают христианские проповедники. А кто же добровольно отправится в ад?!

Север был непокорен. Северус видел это.

Продолжать бессмысленную бойню? – зачем? Пикты получили достаточно суровый урок, они не сунутся на юг.

…точно так же, как римлянам надо забыть о севере.

Север недоступен Северусу.

Поле побоища: Марх

Хватит ли у меня сил заставить землю расступиться и поглотить мертвые тела? Без различия: бритты, римляне…

Тысячи убитых. Десятки тысяч.

Оба войска расползлись прочь от побоища. Кто хочет, тот и назови это победой. Достаточно сказать, сколько погибло врагов, – и умолчать о собственных потерях. Скажи так – и сразу станет ясно: вот великая победа.

Величайшая просто…

…мутит от запаха крови.

Курганы, вы так жадно глотали живых. Так поглотите мертвых. Хотя бы своих… кто бы ни строил вас, зачем бы он это ни делал – вы же веками принимаете в себя мертвецов.

Так примите синетелых. Хотя бы их. Трупов сразу станет меньше.

Доведись кому видеть это – убежал бы в ужасе. Или умер на месте – от страха.

Земля медленно шевелилась – словно губы беззубой старухи. Мальчики в железе – нет, это слишком жесткая еда, ей такое не по зубам… тьфу. Тьфу.

А вот круитни, да еще и синенькие – это мягкое, вкусное мясо. Его можно проглотить не жуя.

И земля заглатывала своих детей. Медленно втягивала их в себя.

Мать принимала детей обратно.

* * *

Септимий Север приказал торжествовать победу.

…нет, не совсем так.

Сначала он приказал отвести войска за вал Адриана, укрепить его наскоро – и в ближайший год восстановить каменные стены уже всерьез.

А теперь, когда армия (остатки армии, но об этом – тссс!) в безопасности, теперь самое время провозгласить, что проклятые пикты разбиты на голову и больше не высунутся из своих северных холмов.

Приказано: праздновать.

И вполголоса приказано: забыть и думать о вале Антонина. Больше никогда не пытаться продвинуться севернее Адрианова вала. Это – граница. Она должна быть нерушима.

И еще приказано: постараться забрать тела погибших с поля боя. Это не так просто, но всё же – приложить все силы к тому, чтобы похоронить легионеров как подобает.

Круитни снова стали, как и век назад, полными хозяевами в центральной Альбе. Об указах Септимия Севера они не знали (вообще у них неважно обстояло дело с пониманием латыни!) – а посему наивно полагали, что если территория кельтской Альбы расширилась вдвое, то страшную битву выиграли именно они.

Чудовищной ценой, но – выиграли.

Вал Антонина местами просто сровняли с землей, вымещая на неопасных уже насыпях свою ненависть.

А после – стали заново обживать равнинную Альбу. К югу от бывшего вала снова появились селения, заблеяли стада… круитни были слишком измучены той бойней, чтобы стремиться разделаться с римлянами. Они хотели просто пожить – те, кому повезло выжить.

Так прошел год. Другой.

* * *

После пары лет затишья на телах воинов вновь стал проступать синий узор. Словно перед битвой… но круитни чувствовали, что не новой атаки на Стену от них хочет Тот-Кто-Бродит-В-Курганах. Он ждал от них другого… и они передавали своим старейшинам его волю: подготовиться к празднику победы.

Пусть Стена пока стоит – римляне прячутся за ней, как заяц в норе. Владыка Курганов прав: римляне уже потерпели поражение. Значит, празднуем.

Так думали круитни. И ошибались.

Кромка победы: Марх

Ирб, ты помнишь, как Август разгромил нас?

Глупый вопрос. Конечно, помнишь. Такое не забывается. Ни боль бессилия, ни позор поражения.

Что ж, друг мой, скоро наш август кончится. Наступает наш сентябрь. Время жатвы. Кровавой жатвы.

Я убью лишь одного. Но это будет сам Август.

Он неосмотрительно приехал сюда. Я бы не дотянулся силой до их Рима… даже помогай мне вся Британия – не смог бы. Но этот Август, словно в насмешку зовущийся Севером, он – так близко. До города Эборака, где он сейчас, – подать рукой. А уж если через курганы – дорога заняла бы несколько вздохов.

Северус без Севера, этой ночью ты лишишься не только жизни. Ты и Августом быть перестанешь.

Сейчас, мечась в бреду (или – прозрении?) агонии, ты понимаешь, что я хочу сделать.

Но уже не можешь мне помешать.

По всей Альбе горели костры. Огромные, в рост человека, поленья ярко пылали – а вокруг них плясали круитни и скотты, позабывшие о былых распрях своих народов. Темноволосые и рыжие, низкорослые и великаны, они были сейчас одним народом, народом-победителем.

И ярче изжелта-белого пламени костров светились синие узоры на телах воителей.

Особенно много костров было на оплывших насыпях вала Антонина. Весь перешеек, от моря до моря, полыхал в ночи. Словно золотой венец огней примеряла Британия, венец, которым короновал ее Тот-Кто-Бродит-В-Курганах.

Истошно-радостные вопли волынок. Грохот барабанов. Дружные выкрики охрипших от натуги певцов. Живые змеи танцоров, несущиеся вокруг костров.

И в разгар веселья к ним вышел Владыка Курганов.

Его увидели все – от веселящихся почти под Стеной до жителей дальних северных нагорий, куда война не доходила и в худшие годы.

Он просто подошел к огню… огням… всем кострам Альбы.

И всем почудилось – или то была не греза, а явь? – не дрова горят. То пылают орлы римских легионов – ХХ Победоносного и XXII Удачливого. Хороши названия, но вот – горят значки когорт и манипул, пеплом опадают крылья золотых орлов… раскрашенное дерево хорошо горит, а эти штандарты сейчас только деревяшка, корчащаяся в пламени.

Славен ты был, Двадцатый легион, Отважный и Победоносный. Тобой сокрушен Каратак. Ты уничтожил армию Боудикки. Яростный Кабан, ты мнил, что поднял на клыки Прайден?! Но сокрушен ты, и сломлен хребет римского зверя в поединке с великими стражами нашей земли.

Медью текут пряжки легионеров, гибнут в огне сотнями кабаны и единороги, переставая быть воплощением римской доблести и становясь лишь каплями расплавленного металла.

Тот-Кто-Бродит-В-Курганах снова взял свою добычу. Для этого ему теперь не надо поднимать яростную волну круитни.

Но этого ему было мало.

Сегодня он требовал крови. Требовал отдать ему жизнь.

Жизнь одного-единственного.

Марх повелительным жестом вытянул правую руку. Старейшина… старейшины? старейшины по всей Альбе? – вложил… вложили? ему в десницу древний кремневый нож.

Владыка Курганов ударил – ударил в пустоту, в пламя, в горящие штандарты. Ударил, забирая жизнь своего пленника.

…по ту сторону Стены, в Эбораке, Август Септимий Север дернулся в последней судороге – и затих.

Август был убит.

С ножа Марха капала кровь.

Рассвет был хмурым, как с похмелья.

Марх сидел у потухшего костра, безразлично вороша угли. Синие узоры на его теле казались давным-давно нарисованными вайдой и стертыми почти совсем.

Ирб подошел, молча посмотрел на друга: дескать, говори, если хочешь, я слушаю.

Марх обломил кусок почерневшего дерева.

– Оказывается, победа – это сначала много крови, а потом большая усталость. Большая победа – очень много крови и очень большая усталость. Ну а великая… – он развел руками.

– Но ты победил.

Он покачал головой:

– Победила Британия, а не я.

Ирб предпочел не спорить, спросил:

– И что теперь? поведешь Альбу добивать римлян?

– Нет. Это можешь сделать ты… или любой из вождей. Или просто подождать полвека – римляне удерут сами. До последнего толстого управляющего виллой… хотя нет, толстый управляющий сбежит раньше. Последним уйдет легионер, которому я охотно пожал бы руку, не будь он моим врагом…

Ирб присел рядом, извлек откуда-то мех с медом.

Марх чуть улыбнулся:

– Ты не приходишь с пустыми руками.

Круитни улыбнулся в ответ:

– Тебе нужно не так уж многое. Выучить нетрудно.

Когда Марх вернул ему изрядно полегчавший бурдюк, Ирб спросил:

– А что собираешься делать ты? Добивать римлян ты оставил нам, но мне слабо верится, что ты намерен просто отдыхать.

– Ты вроде неплохо знал мою мать…

– А при чем здесь это?

– Тогда тебе должно быть известно, что она сделала меня королем, чтобы я вернул в Аннуин похищенное священное стадо.

Помолчав, Марх добавил с усмешкой:

– У меня наконец-то выдалось свободное время. Впервые за три века, а?

Он беззвучно рассмеялся, запрокидывая голову. Привычка, века назад перенятая у Арауна.

Яростный Ясень

Кромка миров: Араун

Марх? Неужели ты?

Ты вспомнил о долге, ради которого тебя и призвали в мир людей?

И трех веков не прошло!

Конечно, ты человеческий король – и войны в твоем мире тебе важнее. В чем-то они были действительно важными, пожалуй.

Да, Марх, я злюсь. Злюсь сейчас – хотя именно сейчас причины для гнева нет.

Сейчас, когда ты наконец вспомнил о своем долге, я злюсь, что ты почти три века не думал о нем.

Ты наконец готов выйти в бой за священное стадо.

Это, пожалуй, смешно: теперь не готов я.

Я слишком долго ждал этой битвы. Изождался. Изверился.

Марх, потерпи чуть-чуть.

* * *

…а в Прайден пришла весна.

Ей было совершенно безразлично, как идут войны бриттов с римлянами, кто взял верх, кто потерпел поражение. Весна наступала по всем мирам, по всем народам – и это было то наступление, которое не приводит ни к чьему поражению.

И жертвы наступления весны были горделивее победителей.

Но гордецы падали, сраженные весною, падали в молодую траву, сплетаясь в объятиях с красавицами, каждая из которых была сейчас – Весной.

Торжествующей в своей слабости.

Бельтан. Костры сияли ярче звезд, и стиралась граница меж миром людей и Аннуином, и везде вились хороводы, сплетаясь и переплетая миры, как нити в орнаменте.

Смех, музыка, огни, пляски…

…Марх зашел по пояс в студеную еще реку; он старательно отмывал свое тело, словно пытаясь смыть синие боевые узоры – им нет места сейчас.

Сыну Рианнон был не один век от роду, но этот Бельтан стал для него первым: в море праздников нет, а королем людей Марху было не до веселья.

Зато сейчас… войны с римлянами казались Коню дурным сном, война с Гвидионом будет чуть позже, а сейчас – Бельтан, и встреча с красавицей, еще неизвестной, но уже желанной, той единственной, кого он будет любить долго-долго, аж до самого утра!

И надо освободиться от боевых узоров.

А весенняя вода поможет.

– Ты фыркаешь прямо как конь, – рассмеялась она.

Пару раз ударила по воде, брызгая на него.

– Я и есть конь, – улыбнулся Марх, оборачиваясь к насмешнице.

Это была дева-сидхи, светящаяся как лунный луч и такая же прекрасная.

– Пойдем? – она протянула к нему руки.

Сын Рианнон кивнул. Раз эта чаровница не боится его, значит, он смыл с себя века человеческих войн. А прочее в эту ночь неважно! – и можно плясать с этой серебристой девой, и можно повалить ее в высокую траву, и на земле всё совсем не так, как с холодными морскими красавицами, здесь всё теплое, и жар страсти бежит по жилам, и эта сидхи прекрасна, и она жаждет любви, и в Бельтан всё возможно и всё – правильно, и не было этих войн, не было, не было, а есть только дурманящий запах лилий, податливое белое тело, счастливый смех…

…и рассвет.

– Ты ведь Марх, бренин Аннуина? – спросила она.

Он сел, провел рукой по лбу, стряхивая безумие этой ночи.

– Ты Марх? – повторила она.

– И что? – нахмурился он.

– Ты прекрасен.

В ответ он самым невежливым образом хмыкнул.

– И фыркаешь, как конь, – улыбнусь она. – Ты всегда так?

– Послушай, – жестко ответил он. – Это был Бельтан. Он кончился.

– Но ведь будет следующий. А до него – Лугнасад…

– А до него я уйду на новую битву. И не знаю, вернусь ли.

– Ты вернешься.

– У меня есть невеста.

– Это важно в Бельтан? Или в Лугнасад?

– В году не только два этих дня.

Дева-сидхи обвила его плечи руками:

– А я не спрашиваю о других днях. И я не хочу занимать место твоей невесты. Скажи мне, Марх: тебе было радостно со мною?

– Да, – он невольно улыбнулся.

– Я не прошу делиться со мной любовью. Это для твоей невесты. Но дважды в год я хочу разделять с тобой радость. Только с тобой. А ты?

– С тобой. Если вернусь живым.

– Тогда – до встречи в Лугнасад, Марх.

– Как хоть зовут тебя?

«Ллиан… – прошелестел ветер над рекой. – Меня зовут Ллиан».

* * *

– Так пора, Араун?

Исполинский олень скачет по тучам, рога его блестят как молнии.

– Пора, Марх.

Вороной конь мчится рядом. Словно сгусток мрака. И топот копыт по небесам – грозным громом.

– Куда мы..?

– В Каэр-Невенхир. Крепость Небес.

– Крепость? Но где она?

– Твердь небес – вот эта крепость. Здесь исстари бьются все великие силы Волшебной Страны.

– Араун, где наше войско? Что ты собирал?

– Два короля Аннуина – ты считаешь, что этого мало? Ты слишком хорошо усвоил предрассудки людей, сын Рианнон. Я собирал свою силу. Этого хватит.

– Но в сражениях…

– Отвыкай от битв людей. Здесь всё иначе. Здесь не будет армий Аннуина. Здесь будет сила Аннуина. А это – мы с тобой.

Молчание в ответ.

– Просто поверь в себя, Марх. Поверь в себя и в нашу победу.

– Д-да…

– Хорошо, я объясню. Знаешь, почему сыновьям Дон никогда не добиться власти над Аннуином? Потому что Аннуин – это ты и я. Разве они могут покорить нас?

– Нет!

– Видишь, как всё просто?

И тут они услышали голос:

– Поверили, будто прост путь к победе? Поманила простота прямизной?

– Кто здесь? – обернулся Марх. Враждебности неизвестного он не ощущал.

– Долго дороге виться, долго пути виться… ноги собьешь, истока дорог не найдешь…

– Мирддин! – воскликнул Араун. – Покажись!

Мирддин. От этого имени по спине Марха пробежал холодок. О Владыке Дорог говорили разное. Называли имя его отца – Морвран, который ужасен обликом настолько, что можно умереть лишь от взгляда на него. А сын этого чудовища – хозяин всех путей, и в мире смертных, и в Аннуине… все труды Марха и Арауна – во власти Мирддина.

А еще говорят, что Мирддин мудр настолько, что речь его – поэзия. И нелегко понять тайный смысл ее.

В этом король Корнуолла уже убедился.

Перед Королями Аннуина возник высокий мужчина в дорожном плаще.

– Жаждут сраженья жестокие, плачут о потерях покорные, славы алчут властные, – произнес он вместо приветствия.

– Кем ты пришел к нам, Мирддин? – спросил Араун. – Врагом, другом, союзником?

Тот рассмеялся:

– Покуда противник наш не спешит под Каэр-Невенхир, поведаю я вам презанятную повесть…

Он уселся на придорожный камень (Марх был готов поклясться, что мгновением раньше никакого валуна здесь не было, – да и откуда взяться валунам на небесах?) и нараспев начал сказывать.

Кромка мести: Мирддин

Всевластна волшебница Керидвен, кипит колдовством Котел ее.

Ужасен и жесток Морвран, свирепый сын мудрой матери.

Три капли кипят в Котле Керидвен: миловидность, мягкость, мудрость для Морврана.

Слугу заслал Гвидион, выкрал вор волшебное варево.

Выплеснуто колдовство Керидвен. Сломана судьба Морврана.

Из тех трех капель лепит Гвидион нового негодяя: слугу своего Талиесина.

С кем сразитесь сегодня, властители? Встать ли вместе с вами?

– Так ты хочешь отомстить Гвидиону и Талиесину за своего отца? Это из-за Гвидиона Морвран остался чудовищем, так? – нахмурился Марх.

И почти сразу понял, что ошибается. Месть за отца – отнюдь не главная причина, по которой Владыка Дорог сейчас с ними.

Они – все трое – воплощенный путь. Дороги из Прайдена в Аннуин и из Аннуина в Прайден. Поражение двух Королей будет страшной бедой для Мирддина: ведь перекрытый путь для него – всё равно что сломанная рука для человека. Или даже – перебитый хребет.

А то, что враги Арауна и Марха – враги отца Мирддина, это вторая из причин, по которой он здесь. Только вторая.

Кромка битвы: Марх

Ждем. Ждем. Ждем.

Скорей бы уже!

Где эти сыновья Дон? Чародей на чародее, говорят… И их выкормыш Талиесин, всюду трубящий о своем могуществе, – если бы похвальба обращалась в оружие, он был бы неодолим. А так… посмотрим.

Мне страшно. Страшно и – весело. Прежде сотни людей были носителями моей воли. Теперь армии нет. Теперь мое войско – я сам.

Араун спокоен. Наклонил рогатую голову и о чем-то разговаривает с нашим нежданным союзником. Н-да, я сейчас речь Владыки Дорог понять не смогу.

Каждая мышца дрожит в ожидании. Копыта… а, так я сменил облик? когда? надо же, не заметил! – копыта нетерпеливо роют землю.

Откуда земля – в небесной крепости?

И где, наконец, Гвидион со своими?!

И словно в ответ раздалась песнь, исполненная гордости. Талиесин боевыми заклятьями пытался обессилить врага.

Араун качнул рогами – и сила чар опала.

Стало видно войско Гвинедда, поднимающееся к месту боя.

– Могучим – чародеи, добряку – дороги, – быстро кивнул королям Мирддин и запел:

Ваше войско вмиг увязнет

В глубине дорожной грязи!

Ног не выдернуть из глины,

Всяк ходящий схвачен крепко!

Дождь осенний скуку сеет,

Злой мороз зимой замает!

Беспросветно бездорожье,

Бесконечно, беспощадно!

Скручены тоской, смиритесь!

Бездорожьем сражены вы.

Грязь поглотит вашу гордость,

Войско растечется воском!

– Ну вот, – добавил Мирддин необычно просто, – теперь их замечательные, могучие, отлично вооруженные отряды сюда просто не пройдут. Здесь только чародеи: Гвидион, Аметон и Гофаннон и их ублюдок Талиесин. Вас двое, но, я думаю, силы примерно равны?

И – ударил дождь. Ударил со всей яростью и жестокостью, будто то была не стихия, а сотни, десятки сотен лучников, бьющих без останову.

Дождь хлестал по сыновьям Дон… всего несколько мгновений, потому что Гофаннон выкрикнул что-то – и навстречу струям ливня полетели сотни действительно стрел, перехватывая капли в полете.

– Неплохо для начала, – кивнул рогатой головой Араун, и тут же на Талиесина, замершего в начале заклинания, с небес ринулись две молнии? два оленьих рога? два копья?

Копья ранили его и взмывали ввысь, чтобы обрушиться с новой силой. Из ран чародея полилась кровь.

– Подожди! – удержал Араун Марха, готового броситься на врагов. – Эти двое пока заняты. Посмотрим, что нам припасли другие.

Кромка ярости: Гвидион

Для победы хороши все средства!

Аннуин будет нашим, и ради этого я готов пожертвовать всем!

Аметон, брат мой, мы объединим наши силы, мы сотворим и обрушим на них чудищ невиданных, таких, что содрогнутся земля и небеса!

Им не одолеть кошмар страшнее кошмара и смерть неотвратимее смерти!

Кромка риска: Араун

Как медленно длятся мгновения в бою. Каждое – длинною в жизнь.

Гвидион с Аметоном поют. Еще пара вздохов – и на нас обрушится новая напасть. Мешать им я не стану: пусть их чудище обретет облик. Нет в мире ничего опаснее прерванного заклятия.

Но и у меня есть эти два вздоха. Гофаннон, смертоносный дождь ты отбил, а как тебе понравится кинжал-трава? Покоси-ка ее…

Ага, допели. Змей? Всего лишь? Не может быть…

Марх, будь осторожен: у него десятки жизней!

Вороной конь бросился на исполинского змея. Тот попытался скрутить его кольцами хвоста, но Марх увернулся, промчался к голове, ударом копыта размозжил череп… тварь на миг обмякла, но тотчас вскинула голову, сбрасывая с себя врага.

Клацнули острые зубы – там, где еще миг назад был черный конь.

Новый удар – голова змея бессильно повисает… лишь на вздох.

– Будь у тебя хоть тысяча жизней – я заберу их все!! – гневный человеческий крик вырывается из конской глотки, и яростный жеребец перекусывает шею врагу.

Кромка риска: Араун

Жаба. Черная. С когтями… по две дюжины на каждой лапе.

Постарались сыновья Дон, ничего не скажешь.

Знай я, что Гвидион осмелится дать облик тварям ан-дубно, я бы сюда Седого Волка позвал. И его вечная отговорка: «мне нет дела до войн Аннуина» – не помогла бы.

Но… и без Седого справлюсь. Ты – жаба, тварь. Обыкновенная жаба. То есть – необыкновенная, но это тебе не поможет.

Как тебе понравится лед? снег? мороз?

Ну, и зачем тебе столько когтей?.. было.

Талиесин продолжал отбиваться от разящих с неба копий, Гофаннон пытался срезать всё растущую и растущую кинжал-траву, Марх в десятый? двадцатый? полусотенный? раз убивал бесящегося змея.

Мирддин был безучастен, словно и не кипела битва вокруг. Впрочем, что мог Владыка Путей в схватках, сгрудившихся на одном пятачке земли?

Араун с вызовом посмотрел на Гвидиона: дескать, и это – всё? Король Аннуина не собирался нападать. Он твердо знал: атакующий – уязвим.

Гвидион запел. В гневе и ненависти он давал облик еще одному кошмару. Аметон не мог не помочь брату, но видно было, что готовность того презреть любые запреты и выпустить в мир любое зло – не по душе Аметону. Слишком не по душе.

Тварь вышла огромной – на ее холке уместилось бы войско. Словно извивающиеся черви, тянулись бесчисленные шеи, на которых щерили зубы головы. Зловоние и омерзение.

Торжествующий хохот Гвидиона.

– Дай ей проползти хоть шаг! – отчаянно закричал Мирддин, растеряв всю свою поэтичность.

Араун, готовый к прыжку, замер.

Тварь поползла на них – и тут Владыка Дорог выкрикнул:

– Дрянь, кань камнем на дно, ан-дубно дождалось добычи днесь!

И на глазах у потрясенного Арауна это огромное чудище просто исчезло.

Гвидион побледнел от гнева и изумления. Аметон украдкой вздохнул – чародей еще миг назад с ужасом думал, как же им самим придется уничтожать эту тварь, когда она расправится с воителями Аннуина.

Марх остервенело бил своего змея, не дожидаясь мига воскрешения после очередной – восьмидесятой? девяностой? смерти.

Кромка поражения: Гвидион

Они сейчас бросятся на нас.

А мы – мы даже сдвинуться не можем. Стоит нам сделать хоть шаг – Мирддин скрутит нас, как слепых кутят!

Всё, что движется, – в его власти…

Всё, что движется?

Приди на помощь к нам, неподвижное! Шагни, ног не имевшее! Деревья, вас рубил топор и кромсала пила человека, – так придите и отомстите за себя!

Могучий дуб, старейшее из деревьев! Рябина, супруга его, что обнимает мужа резными листьями! Стройный ясень, могучий вяз, сокрушите врагов! Роза и малина, изострите свои шипы! Ели и сосны, иглы свои навострите! Груша, каштан и яблоня, отомстите за оборванные плоды ваши! Царственный тис, будь полководцем в схватке!

– Останови их, Мирддин!

– Не могу! Они не способны ходить, над ними нет моей власти!

– Но они идут!

…Змей, в сотый раз поверженный Мархом, падает и более не шевелится. Черный конь, окрыленный победой, мчится навстречу ожившим деревьям.

– Марх, назад!

Поздно.

Он врывается в их ряды, и – его хлещут ветви, колют сучья, корни цепляют за копыта…

– Ма-арх!

Араун наклоняет голову, и с небес бьют молнии – прямо в дуб и тис, предводителей воинства.

И битва в Каэр-Невенхир на миг затихает…

…чтобы через мгновение ярость охватила деревья не здесь, не в месте поединков Могучих, а – по всему Аннуину и всему Прайдену.

Вековые леса воют и гнутся безо всякого ветра. В Прайдене деревья падают на лесных людей, перебивая им ноги и спины. В Аннуине деревья выпрастывают из земли корни, топча домишки мудрых обитателей леса, хищно скаля выщербленные дупла и растопырив смертоносные сучья.

Гвидион хохочет.

– Короли, бегите в ваши земли! Остановите обезумевшие деревья! – кричит Мирддин. – Бегите, я задержу этих!

– А ты?! – рвет глотку Марх.

– Глупец, я – это все дороги мира! Я уйду! Бегите! Вы еще можете успеть!!

Кромка поражения: Араун и Марх

Дуб, не тебя ли всегда величали царем леса? Отчего стал ты воплощением беззакония? Не тебя ли чтили всегда мудрейшие друиды? Не твою ли ветвь избрали они знаком мудрости? Отчего стал ты воплощением безумия?

Береза, не из твоих ли ветвей плетет венок Владычица Земли? Не тебя ли нарекают символом жизни? Отчего же ныне несешь ты смерть?

Рябина, не твои ли ягоды кормят птиц зимой? Не ты ли даруешь нам радость хмурыми днями? Отчего же ныне несешь ты ужас?

Тис, не тебя ли именуют королевским деревом?

Роза, не тебя ли воспевают поэты?

Груша и яблоня, не о вас ли заботится человек?

Стройный ясень, не ломающийся под ураганами, отчего ныне ты сам крушишь всё?

…Успокаивается лес Аннуина.

…Утихают леса Прайдена.

* * *

– Мирддин, я уничтожу тебя!

– Бегом бежишь, жизнью дорожишь, кубарем летишь, кыш да пшшш!

Мчится Гвидион, гонится за Владыкой Дорог – кажется, вот-вот настигнет, да только – тот бочком, кувырком и уже за холмом.

Спешит Аметон, не даст уйти их врагу – а тот зайцем по лугу, белкой на суку, мошкой в дугу – и ни гу-гу.

Бегут за врагом братья-чародеи – да где я? в воде я? в беде я? нигде я? – нигде не найти Мирддина.

Кромка памяти: Мирддин

Они меня никогда не догонят, но – вечно бегать от них? Хуже хвори такое.

Схитрю. Сокроюсь хорошенько.

Не друг, а враг мне поможет. Море-Манавидан заморочит многих…

Есть у меня один облик – отличный… Когда был я молод, когда моему отцу друг его, Сархад Коварный, врагом стал, велел мне отец скрутить Сархада заклятьем. Юный Мирддин, мудрый Мирддин, добрый Мирддин не хотел прослыть тюремщиком, да только воля отца – выше всего…

Облик себе сотворил Мирддин – мелкий, мерзкий, могучий – под стать дурному делу. Сильно связал Сархада… до сих пор тот в заточении, и едва ли на свободу выйдет.

Сейчас – спрячусь за мерзкой мордой. С презрением взглянет на меня Гвидион, взглянет – не распознает, не почует врага, не помыслит о хитрости дерзкой.

Мирддин оборотился кабаном, и сыновья Дон увидели его. Гвидион и – Гофаннон. Аметон отстал, а вот брат-кузнец, сокрушивший заклятья Арауна, был полон сил.

– Цель ему в язык! – крикнул Гофаннон, подавая брату дротик. – Мы убьем его, если пронзим язык!

Услыхав это, кабан обернулся, показал братьям язык – на мгновение. Дротик Гвидиона скользнул по щетине.

Погоня продолжалась. Гофаннон на бегу творил заклятьями копья и дротики, Гвидион метал их во врага, но тот то ли был покрыт железной щетиной, то ли чарами ослаблял удары сына Дон, – а только ни одной раны у Мирддина не было.

– Он бежит к морю! Не дай ему свернуть! Манавидан – враг Аннуина!

«Молодцы-удальцы, – одобрительно подумал Владыка Дорог, – сами создадите сказку про то, как схвачен был Мирддин в море мучителем».

И кабан бросился со скалы в пучину.

– Могучий, прими Мирддина в своих владениях, – хрюкнул кабан, глядя на серого жеребца.

– Зачем ты здесь? – Манавидан не выглядел дружелюбно, но ссориться с Владыкой Дорог не стоило.

– Битва Деревьев великой бедой была нам…

– Нам?

– Конь, Олень и Кабан копыта сбили, спасаясь.

– Марх и Араун потерпели поражение?!

– Ага, – хрюкнул кабан, «позабыв» добавить, что сыновья Дон не достигли той победы, ради которой и затеяли битву.

– И что ты хочешь?

– Спастись от сынов Дон. Море – вечный оборотень. Помоги мне навеки морду сменить. За то – слугой разок стану.

– Ты хочешь навсегда изменить свой облик? Чтобы никто и никогда не нашел тебя? Чтобы самые могучие чародеи, чтобы даже боги не знали, где скрывается Мирддин, и не чувствовали его силы?

– Верно видишь, великий.

– И за это ты мне отплатишь любой службой?

Кабан покачал головой:

– Любой, кроме… никогда не обращу я ни оружия, ни заклятия против тех, с кем рядом бился в Каэр-Невенхир.

– Ну что ж, – Манавидан сменил облик, сложил на груди руки, – со своим пасынком я разделаюсь и сам. Твоя служба – слишком могучее оружие, чтобы разить им в семейной ссоре. Я никогда не потребую от тебя причинить вред Марху или Арауну. Ты сослужишь мне иную службу.

Мирддин благодарно наклонил голову.

– В каком облике ты хотел бы скрыться?

Словно волна набежала и очертания кабана поплыли, сменившись…

– Это?! Я бы под страхом гибели не влез в такое! – невольно отстранился Манавидан.

– Брезгливо взсссглянуть на мерзссского… – прохихикало существо. – Славно сховаться в гадосссти…

* * *

– Я уничтожил эти копья! – гордо сказал Талиесин. – Они нанесли мне десятки ран, но я их одолел!

«Что неудивительно, – мысленно хмыкнул Аметон. – Как только Араун бежал, сила его заклятий ослабла, а потом и иссякла».

– Я сложу громкие песни о нашей славной победе! – глаза барда сияли.

– Песни – это правильно, – кивнул Аметон, не договорив: «А вот победы я что-то не вижу».

– Это будет лучшая из твоих песен, – Гвидион потрепал приемного сына по плечу. – Сложи ее поскорее, пока торжество победы переполняет тебя.

Талиесин ушел в свой покой, где хранилась его арфа.

Три брата остались одни. За стенами обычного уэльского дворца – ллиса – барабанил осенний дождь, и в колоннаде – невадде – слуги торопливо покрывали стропила соломой: какой же пир под дождем?

– Да уж, какова победа, таков и пир, – хмуро сказал Аметон.

– Гвидион, – нахмурился кузнец, – скажи прямо: мы достигли хоть чего-нибудь в этой битве?

– Во всяком случае, отступили не мы, – дернул углом рта тот.

– Здесь нет Талиесина, чтобы не-поражение гордо именовать великой победой! – почти крикнул Гофаннон. – Скажи правду, наконец!

– Не кричи.

– Да уж, «не кричи»! Аннуин как был, так и остался у Арауна, Марх жив-здоров, вот разве только Мирддин…

– Вот именно, – Гвидион налил себе вина, одним глотком осушил кубок. – Еще совсем недавно мы и не подозревали, что Мирддин нам враг, а теперь…

– А где теперь Мирддин? – спросил Гофаннон.

– Я не слышу его. Вообще не слышу, – отвечал Аметон.

– Я тоже, – кивнул Гвидион.

– Хватит вам успокаивать самих себя! – крикнул кузнец.

Гвидион положил ему руку на плечо:

– Брат, это действительно так. В Прайдене больше нет Мирддина. При случае стоит поблагодарить Манавидана.

– Хм… ну, может и так…

– Что будем делать с Мархом? – мрачно спросил Аметон.

– Почему не с Арауном? – приподнял бровь кузнец.

Ему ответил Гвидион:

– До Арауна нам пока не добраться. Сам он вряд ли еще раз выйдет из Аннуина. А Марх – человек… ну, по крайней мере, живет в смертном мире.

– Ага, человек! Смертный слабак! Да уж! Вы же видели, как он в лепешку растоптал вашего змея!

– Брат, я просил тебя не кричать, – спокойно возразил Гвидион. – Да, я хочу убить Марха. И он будет убит. Но я не так глуп, чтобы выходить на битву сам.

«Особенно, когда после твоего поединка с Придери все знают, что ты бьешься бесчестно», – нахмурился Аметон, но промолчал.

– Кого же ты пошлешь на него? – спросил Гофаннон.

– А вот над этим-то я и думаю…

Собрались воители, начался пир. Здравицы, новая песнь Талиесина… да и старые хороши.

Брага пенилась в кубках, речи становились всё громче.

Прошел черед пения славных бардов – сейчас по залу кувыркались шуты, распевая что-то веселое и ритмичное. Слов было не разобрать в общем шуме.

Дождь не прекращался, но он не мешал торжеству воинов, разгоряченных гордыми песнями Талиесина и крепкой брагой.

Гвидион улыбался, кивком отвечал на здравицы и крики «слава!», но рассказывать о своих подвигах не спешил, предоставляя это Талиесину: тот всё равно сделает лучше.

Кажется, все уже считают, что эти четверо сокрушили армии Аннуина? Отлично…

«Где же найти того, кто ненавидит Аннуин так люто, что рискнет выйти против Марха? Где?»

Топот копыт они услышали все.

Пьяные мигом протрезвели. Трезвые – испугались.

Словно не шумел дождь, словно земля не была раскисшей от воды – топот мчащегося коня отдавался гулом, как будто тот скачет по длинному коридору, выложенному камнем.

Ближе. Громче.

Оглушительнее грома.

Перепуганы были все, даже самые храбрецы, а вот Гвидион вдруг просиял, вскочил со своего высокого сиденья и потребовал:

– Лучшую чашу для гостя! Полную!

И в этот миг земля разверзлась.

Белый всадник на белом коне вылетел на середину невадда.

Белыми были волосы его – словно пряди паутины, веками висящей в подземельях.

Белой была кожа его – словно у трупа.

Белыми были копье и рог его – словно сделанные из древних костей.

Все шарахнулись прочь, Гвидион же бесстрашно вышел вперед:

– Хоть по знатности не мне надлежит здороваться первым, но я так рад видеть тебя, Гвин, сын Нудда, что говорю: добро пожаловать! Будь гостем!

Гвин спешился и поклонился:

– Благодарю тебя, сын жены моего деда. Я мчался поздравить тебя с великой победой, но как мне отблагодарить тебя за твое гостеприимство?

Гвидион скрыл коварную улыбку:

– Прими эту чашу, племянник, и не говори о благодарности.

Тот взял чашу и воскликнул:

– Никогда не бывало так, чтобы Гвин, сын Нудда, не воздавал добром за добро и злом за зло!

(«Злом за зло – уж это точно, а вот добром за добро – я что-то не слышал», – подумал Аметон.)

Подземный воитель продолжал:

– Не пить мне этой чаши, если ты, Гвидион, не ответишь мне, чем я смогу воздать тебе за почести!

Кромка досады: Аметон

Да, брат, ты всё рассчитал безупречно. Как всегда.

Ты всегда был мастером предугадывать на три хода вперед. Взять хоть ту историю с нашим дядей Матом… я не знал тогда, восхищаться твоей хитростью или проклинать твою способность жертвовать всем – ради прихоти.

Вот и эта война с Аннуином – зачем она нам? Как знать, не возросло ли бы наше могущество, стань мы друзьями, а не врагами Арауна?

Но нет. Ты не друг никому. Для тебя есть лишь братья, сыновья и собственные прихоти.

Легко же ты опутал хитростью сына Нудда! Всего лишь приветствовал его первым – и вот он уже клянется уничтожить твоего врага. И ведь верит, что это его собственная воля! Что это он хочет убить Марха, хотя еще вчера ни на волос не желал тому зла… Что ты подарил ему этого противника от щедрости, а не от своей слабости.

Знаешь, Гвидион, иногда я готов сгореть со стыда от того, что ты – мой брат. А иногда – благодарю судьбу за это: потому что не-братьев ты убиваешь походя. Да еще и чужими руками…

– Ну вот, дело почти сделано, – рассмеялся Гвидион, сбрасывая с плеч парадный плащ. – Осталось лишь подождать чуть-чуть, и одним королем в Аннуине станет меньше. После этого мы легко расправимся со вторым

– Ты сказал «подождать»? – удивился Аметон. – Разве хмель из твоей чаши недостаточно сильно ударил Гвину в голову? Разве он не помчится на Марха немедленно?

– Увы, – развел руками тот. – Гвин – дитя подземного мира, он просто не может войти в мир людей.

– Тогда как же..?

– Ну, Марх рано или поздно отправится в Аннуин.

– Не нравится мне этот Гвин, – нахмурился Гофаннон. – Чего стоит только та история, когда он заставил Киледира съесть сердце его отца Нейтона!

– И почему он не дал своей сестре Крейддилад выйти за Гуитира? – подхватил Аметон. – Бедная девушка, брат и возлюбленный которой каждый Самайн сражаются у нее на глазах!

– Я здесь при чем? – пожал плечами Гвидион. – Я не приглашал его на наш пир. Но раз уж он приехал… глупо было упускать такую отличную возможность! Негодяй он или нет – но он на нашей стороне. Так чем вы недовольны?!

Братья не ответили.

Мир во время войны

Кромка беды: Араун

Марх, у меня для тебя очень плохая новость. Или – очень хорошая, как посмотреть.

Тебя ищет Гвин.

Марх, от Гвина уйти невозможно. Если он намечал себе жертву – ее мгновения были сочтены.

А ты – жив.

Это невозможная удача.

Пути, ведущие в Аннуин, гудят от эха копыт Бледного Охотника. Стоит тебе сделать шаг по любой из этих дорог – это будет последний шаг в твоей жизни. Так что тебе никогда не войти в Аннуин.

Никогда, Марх.

…нет, ты неправ. За эти века ты нечасто бывал в Аннуине. Потеряв возможность придти, ты лишился не так и многого. Но ты остаешься человеческим королем. Не говори глупости! Не думай по-людски! Король – это воплощение силы, а не тот, кто судит, рядит и разъезжает по стране. Пока ты жив – сила Аннуина остается в мире людей. Ты – это Аннуин в мире людей.

И поэтому тебе никогда больше не ступить на тропы Волшебного мира. Разве что на самые близкие, не выходя из Корнуолла.

Кромка миров: Марх

Итак, я заперт в Корнуолле. Мало нам было проигранной битвы, так еще и это!

Хороший из меня получился король Аннуина: священных свиней не вернул, в Аннуин войти не может, от Гвидиона бежал, от Гвина прячется – и будет прятаться вечно.

Всецело оправдал надежды матушки.

Проклятье!

Я не стану забиваться в нору, как зверь, и дрожать там в страхе! На Гвина должна быть управа. Не может быть, чтобы его нельзя было одолеть… или обмануть.

Я подниму силу Корнуолла. Старейшие эрлы мне не откажут. Быть может, Гвин и сильнее каждого из нас – но вместе мы с ним справимся. Одним ужасом преисподней будет меньше.

Я ведь тоже не чужд силам преисподней. Я направлял мощь курганов на римлян – так что мешает направить их на Бледного?

Я король Аннуина – и никакой подземной твари не отнять у меня мой мир!

Вороной конь скакал по Корнуоллу, вслушиваясь в землю. Он искал след Серебряного Кабана. Тропа привела к землянке в лесу.

Марх сменил облик, наклонился, чтобы войти туда, и… начал спускаться.

Лестница из древних толстых корней вела и вела вниз. Сплетения корней образовывали не только ступени, но и стены этого странного подземного дворца, превращаясь в живые узоры. Это было красиво и на удивление уютно.

Подземный мир, не внушающий страха, – какая редкость.

Снизу лился мягкий белый свет. На этот раз Гругин был в обличии человека с серебряными волосами, они и сияли.

– Ну, здравствуй, король. Пришел за советом?

– Да, Кабан.

– Гвин?

Марх кивнул.

– Но разве Араун не объяснил тебе уже всё?

– Я не смирюсь. Я одолею Гвина. Помоги. Ты же обещал мне помощь.

Гругин вздохнул:

– Гвин разделался бы со мной за пару мгновений.

– Он настолько могуч?

– Это же сын Нудда.

– А если объединить силу старейших эрлов?

Гругин молчал.

– Силу курганов?

Гругин молчал.

– Неужели во всем мире никто не может сладить с ним?!

Гругин пожал плечами:

– Если ты напустишь на него Нинниау и Пейбиау – возможно, ты победишь. Только не сверкай глазами от радости, а подумай прежде, что станется с миром, если Гвин уничтожит хотя бы одного Быка. Ты готов платить такую цену за свою возможность гулять по Аннуину?

Марх опустил голову. Потом спросил:

– И больше никто?

– Сам Нудд. Только он почему-то веками не останавливает Гвина.

Король тяжело вздохнул.

– Быть может, с Гвином могли бы справиться ученики Нудда.

– Ученики?! У Нудда есть ученики? Кто? Где они?!

Гругин ответил с усмешкой:

– Про одного я знаю точно: он в замке твоей матери. В темнице.

– За что? Его можно освободить?

Гругин приподнял брови:

– Ты хочешь освободить Сархада Коварного?

Марх застонал сквозь сжатые губы.

– Между прочим, – с ехидцей продолжал Кабан, – освободить его тебе не удастся: тот, кто хоть раз слышал имя Сархада, никогда не найдет входа в его темницу.

– Не издевайся. Я слышал о нем достаточно, чтобы понять: лучше десять Гвинов, чем один Сархад.

– Марх. Гвин неодолим для нас. Смирись.

– …и мне, как безногому калеке, вечно ползать по этому клочку земли, гордо именуемому моим королевством.

– Не сме-ей! – от мгновенно вспыхнувшего гнева облик Гругина поплыл: уже не человек, еще не кабан. – Не смей так говорить о Корнуолле! Не смей так говорить о стране, доверившейся тебе!

– Прости. Я сказал от горя…

– Нет причин для горя, Марх. Меня не сторожит Гвин, но я не рвусь за пределы Корнуолла. Здесь древние силы до сих пор живут бок о бок с людьми, нас не топтали римские легионы, наши святилища не гибли в пламени… Нет в Прайдене лучше места, чем Корнуолл! И мне нечего делать за пределами нашей страны.

– Наверное, ты прав. Будь для меня открыты дороги – может быть, я и пренебрегал бы ими. Но я вынужден прятаться… и это давит тяжелее тюремных цепей.

Кромка отчаянья: Марх

Динас, давай поговорим… Ты ведь выслушаешь меня, правда? Даже если я буду говорить глупости.

А я постараюсь говорить их поменьше.

Дождь за окнами. Мелкий, холодный. Края тучам не видно. Наверное, это называется ужасной погодой – но это если идти куда-нибудь. А мне никуда идти не надо. И даже нельзя.

…Хотя мы и проиграли Битву Деревьев, но мы же ничего не потеряли, верно? Почти ничего.

Мы с Арауном вернулись целыми и невредимыми, Мирддин… Мирддин, наш нежданный союзник, наш чудесный помощник… да, Мирддин исчез, да только я чувствую: дороги по-прежнему живы. Значит, он очень хорошо спрятался. Его не найти.

Свиней Аннуина мы не вернули, но за столько веков и я, и Араун, и Гвидион убедились: Аннуин существует и без стада. А Гвидиону его добыча не в помощь.

В этой битве мы ничего не обрели – но и ничего не потеряли. Не такое уж это и поражение.

А что теперь заперт в мире людей – так мне Араун объяснил: это тоже не беда. Я нужен Аннуину как живой талисман. Могу что-то делать… могу не делать ничего. Смирно стоять в своем стойле. Сено есть, ячмень дают – радуйся жизни, Конь!

Д-да, я обещал говорить поменьше глупостей.

В мире магии мы выиграли войну с Римом. В мире людей… да, легионы здесь еще остались, да, иногда вспыхивают схватки, даже сражения бывают – но судьба легионов предрешена. И если я не могу больше ходить по всем курганам Прайдена, то ко мне-то придти могут – те воины, что захотят обрести силу «бессмертных» смертников. Значит, и в нынешних битвах с римлянами от меня есть польза.

Значит, почти всё у нас в порядке. А потери – они незначительны. И думать о них не стоит.

Я правильно говорю, Динас?

…вот если бы я еще мог так же думать!

* * *

Для Марха настало странное время: спокойная жизнь. Сын Рианнон сделал всё, что мог, и той цели, что звала и гнала, больше не было.

Войны – что в мире людей, что в мире магии – теперь шли без него. Он вычерпал себя досуха. Исчерпал свою силу – и не магическую, отнюдь.

Силу души.

Наверное, если бы не дар Скатах – он бы сейчас умер.

Так, как умирают истинные герои: совершив все положенные подвиги, дав бардам темы для песен на полтысячи лет вперед – и уже неважно, победы это были или поражения. Есть о чем петь.

Тот-Кто-Бродит-В-Курганах умер. Его больше не было.

Не было и неистового черного Жеребца, Короля Аннуина.

А он? Он король Корнуолла, длинной полосы земли между двумя морями. Король людей.

Не всё же, в самом деле, оставлять свою страну на Динаса.

Что там должен делать король у людей? – объезжать землю, выслушивать жалобы на свинью, сожравшую на чужом поле зерно, судить, кому по праву принадлежит во-о-он та канава… Этим тоже надо заниматься.

А на Бельтан и Лугнасад придет она – легкая как лунный блик и такая же прекрасная.

…правда, последние годы она всё чаще пытается приходить не только в эти праздники.

* * *

Тишина летнего вечера. Ласточки режут воздух крыльями и над вершинами ближайших деревьев, и так далеко в вышине, что едва глаз достает, – у самых перистых облаков.

Марх, объезжавший страну, как и подобает королю, остановился на ночлег у реки.

Оглушительно пахло лилиями, даром что в мире людей их не было.

Король нахмурился: «Сколько раз повторять тебе…»

Запах лилий не исчезал.

Марх вздохнул: невозможно спорить с упрямицей – и свернул.

Ллиан, увенчанная лилиями, будто короной, улыбнулась ему.

– Я хотела рассказать тебе свежую сплетню волшебной страны. О твоей матери.

Марх досадливо поморщился.

Сидхи покачала головой:

– Эта сплетня касается и тебя.

– Меня?

Ллиан улыбнулась и начала… нет, не рассказывать. Она начала ткать ковер видений, так что минувшее грезилось явью.

Кромка сумерек: Рианнон

Как хорошо возле реки летним вечером! Ветер задумчиво перебирает тростник. Темный берег и светлая полоса реки – словно песня на два голоса: перекликаются, вторят друг другу, вьются, пока не растворятся в сиреневой дымке. И вдруг – или показалось? – в вечернюю тишину вплелся голос флейты.

Зря, ой зря, неведомый флейтист, тревожишь ты душу сумерек. В такие вечера границы смежаются – и неизвестно, кто слушает тебя на том берегу.

Но поет флейта. И голос ее раздвигает невидимые завесы – и вот уже по голосу флейты, словно по чудесному мосту, можно уйти в грезу.

Ну же!

Решайся!

Лунный луч через ручей

Станет нам мостом.

Мы сквозь сумерки с тобой

Прямо в ночь войдем.

Гаснут, вспыхивая вновь

Искры серебра.

С нами эльфы танцевать

Будут до утра[2].

– Кто же это был?

– Его имя Там Лин. Не знаю, чем он был славен, кроме своей свирели.

– И моя мать увела его в Аннуин?

– Любой юноша, увидев королеву Рианнон, пошел бы за ней как тень.

Кромка Аннуина: Рианнон

Труден ли этот шаг? Легко ли оступиться, захлебнуться сомнением, отказаться от несбыточного в последний миг, чтоб потом сожалеть о нем – вечно?

Быть может, другим он и труден. Но не тебе. Ты идешь вперед – потому что знаешь: на том берегу бытия ждет тебя та, о ком ты мечтал.

Я протягиваю тебе руки, и наши ладони соприкасаются. Весь мир замирает – под стать твоему сердцу.

Лишь одна улыбка.

Лишь один вздох: «Ты пришел!»

Пойдем же, милый, под сень деревьев: уже светят призрачные огоньки, уже кружится в танце колдовской народ.

Мимо замковых руин,

Мимо темных вод

Мчится, мчится все быстрей

Дивный хоровод.

Пусть утром мир снова станет привычным и простым – какое тебе дело? Ты исчезнешь вместе с порождениями тумана и звездного света, уйдешь вместе с нами в страну Волшебства.

Но взгляни, бледнеет ночь,

Меркнет лунный свет.

Гонит, гонит эльфов прочь

Золотой рассвет.

Где ночные плясуны,

Музыканты – где?

Лишь расходятся круги

Рябью по воде.

– Сколько их таких было у нее… И еще будет. Зачем ты рассказываешь мне о нем?! Очередной любовник матери – почему я должен слушать об этом?!

– Ты неправ, Марх. Луна прекрасна в небесах – но стократ красивее блики ее на глади озера. И кто сравнится с Луной в молчаливом торжестве ночи? Так и твоя мать – ей нет равного, и да и не может быть. Зато возле нее всегда тот, в ком отражается ее сила.

– Не будь я ее сыном, я бы не думал об этом. Но люди меряют любовь иначе…

Кромка чар: Рианнон

Да, ты не первый и не последний. Но сейчас – единственный для меня. Разве этого мало? Ты так прекрасен, Там Лин! Прекрасен своею любовью, которой отдаешь самое лучшее, что есть в твоей душе, своей способностью открываться навстречу чуду, отзываться красоте, как серебряная струна. И мне так легко с тобой, так хорошо. Я радуюсь твоей радостью, люблю твоей любовью, надеюсь твоей надеждой. Ты так хорош, Там Лин! И так хрупок, как только может быть человек. Но я сберегу тебя. Я наложу на тебя сотню заклятий. Превращу твою жизнь в волшебный сон – ласковый, светлый, беззаботный. И ты будешь мой. Навсегда мой.

Кромка осуждения: Араун

Рианнон, Рианнон… Тебя называют мудрой, но иногда мне кажется, ты сама не ведаешь, что творишь!

Быть игрушкой, пусть даже любимой, зависеть во всем, пусть даже от самой нежной и прекрасной из женщин – что может быть ужаснее?

Жаль юношу.

Истает словно свеча, превратится в тень самого себя. И все это – под участливо-заботливым взглядом Рианнон.

Кромка ревности: Рианнон

Ты, конечно, ни слова не скажешь, Араун. И ни в коем случае не станешь вмешиваться.

Вот и хорошо.

Какое тебе дело до того, кто делит со мной ложе? И какое мне дело до твоих мыслей? Да ты просто завидуешь мне, владыка Аннуина! Завидуешь тому, что я могу, наконец, любить кого-то не ради великой цели, а просто… просто для себя.

И он принадлежит мне безраздельно.

И навечно – уж на этот раз я постараюсь, чтоб никто и ничто не смогло отнять у меня того, кого я люблю. Хватит! Сархад, Манавидан, Мейрхион, Пуйл – сколько можно терять?!

– Хм, – кривится Марх. – Какой мужчина, если, конечно, он действительно мужчина, согласится быть живой игрушкой?

– Рискну тебя разочаровать, – промурчала Ллиан, – настоящая женщина на это не согласится тоже.

– Ну а этот флейтист?

– Не знаю, – хитро скосилась сидхи, – кого ты называешь действительно мужчиной, но от мира грез он устал довольно быстро.

Кромка тревоги: Рианнон

Тебя что-то тревожит, печалит? Не может быть! Вся волшебная страна на твоей ладони, любое твое желание исполняется прежде, чем ты успеешь о нем подумать.

Ты говоришь, что хочешь развеяться, увидеть земли людей. Чудачество, конечно.

Но пусть будет по твоему. В сумерках ты сможешь пройти по кромке – вот только за нее я тебя не пущу. Прости, это слишком опасно.

Кромка сумерек: Там Лин

Кто ты, девушка?

Что делаешь ты в этих холмах? Разве не знаешь ты: не миру людей принадлежат они. Властвует здесь Белая Королева, и кара ждет того, кто осмелится пойти против ее воли.

Беги, беги прочь отсюда!

Я кричу тебе это, а хочется звать «останься!»

Ты… такая теплая. Ты живая.

Она прекрасна, а ты – теплая.

Уходи. Уходи немедленно, здесь слишком опасно!

Кромка власти: Рианнон

Что, Там Лин, узнаешь? Узнаешь этот мечтательный взгляд, это ожидание чуда, эту веру в несбыточное?

Она так похожа на тебя!

Зачем же ты гонишь ее?

Ей здесь самое место – в стране Воплотившихся грез.

Что ж, она останется здесь – как и ты. В чудесной грезе.

Нам очень полезны такие смертные.

Оставайся, девушка. Любуйся вечно моим Там Лином, я не возражаю.

Кромка свободы: Там Лин

Не слушай ее! Не поддавайся ее чарам, прошу!

Не изменяй миру людей!

Да, там нет этой чудесной красоты, да, там всё подвержено смерти и тлену – но там есть то, чего в Стране Волшебства не найдешь: теплое сердце. И искренняя любовь.

Не внимай колдовским песням Белой Королевы! Беги прочь.

Ты не хочешь расставаться со мной? Так вот моя рука. Не разжимай пальцы.

Что бы ни было – держи крепче!

Кромка заклятия: Рианнон

Нет! Не пущу! Не отдам! Ни за что!

Пряди тумана, еще миг тому назад такие невесомые, оплетут тебя, стянут петлями, словно цепкая паутина. И то – пробовал ли ты когда-нибудь разорвать шелковую нить, Там Лин? Она натягивается, врезается в тело, но не рвется!

Тебя не удержали объятия, дерзкий, так удержат чары! Бейся теперь бессильным мотыльком, тщетно пытаясь освободиться от мира, где ты был всемогущ!

Кромка усилия: Там Лин

Любые ледяные замки лужей растекутся под лучами весны. Бессильно чародейство против живого чувства.

Видела ли ты, Рианнон, сколько усилий нужно человеку, чтобы смести паутину? То смертоносное кружево, в котором гибнут мошки, – его человек уничтожает, лишь случайно задев.

Я стремился к тебе… и, быть может, остался бы с тобой, ни вздумай ты посадить меня в клетку. Твои чары опадают пеплом, Рианнон. Я – свободен.

Придумывай любое колдовство, но я уйду от тебя так же, как и пришел.

Кромка гнева: Рианнон

Глупец! Трижды глупец! Ты даже представить не можешь, на что себя обрекаешь! как будешь мучаться в том болоте повседневной серости, в которое сейчас так стремишься. Как станешь презирать и себя, и ее. Сожалеть об утраченном. Каким жалким и омерзительным будешь себя казаться – да скорее всего и станешь на самом деле. Но ничего, я покажу тебе. Воочию.

И Там Лин превращается в чудовище: то ли жабу, то ли змея.

Жуткого. Уродливого. Мерзкого.

Кромка насмешки: Там Лин

Рианнон, ты полагаешь, люди не умеют отличать видимость от сущности? морок от яви?

Или ты судишь о людях по себе? – ведь и слепому видно, что во мне больше нет и на волос любви к тебе, но ты упрямо стремишься удержать меня.

Зачем я тебе нужен, Рианнон?

Я уже покинул твой мир. Пусть мне еще не удалось пересечь границу, но сердце мое уже там, с людьми, с этой отважной девушкой, которая удержит меня, во что бы ты не превращала меня.

Неужели я тебе нужен, как вещь? Ведь чтобы удержать, тебе придется навеки усыпить меня. Зачем тебе спящий красавец, Рианнон?

Я был лучшего мнения о тебе.

Быть может, не стоит расставаться врагами? Я мог бы много светлых песен спеть о тебе людям – так не уничтожай их все прежде первого слова.

Кромка ярости: Рианнон

Хорошо, Там Лин. Пусть ты не поддашься обыденности, сумеешь не утратить свет Волшебной Страны – я могу в это поверить. Я вижу его отблеск в твоих глазах. Ты сам стал светом и огнем. Но ты, девушка, ты сможешь жить рядом с Пламенем? Не испугаешься? Думаешь, что достойна?

Дышит пламя яркое

Пеплом и золой.

Вьются змеи жаркие

В пляске огневой.

Жить среди пожарища

Хочется тебе?

Из огня да в полымя,

От беды к беде?

И – Там Лин становится пламенем. Но почему же мне больно смотреть на этот огонь? Почему его языки будто насмешничают надо мной? Почему я слышу этот голос… опять! «Ну и ну, Рианнон. У тебя, похоже, входит в привычку удерживать любовников силком. А я-то думал, что я один удостоился этакой чести!» Сархад. Будь ты проклят! Будьте вы все прокляты.

Рианнон замахнулась на кого-то невидимого, а потом ее руки бессильно упали вдоль тела. Нить заклятия порвалась. Там Лин снова обрел свой истинный облик, чуть не сбив с ног свою спасительницу.

Они все еще крепко сжимали друг друга в объятиях, но юноша не мог оторвать взгляд от Рианнон. Ее лицо исказили гнев, ярость, боль. И одновременно она стало каким-то… очень человеческим.

«Если бы я знала вчера то, что знаю сегодня – крикнула Белогривая, – я бы сама вонзила тебе нож в сердце!»

Словно в ответ на ее слова, подул резкий ветер, фигура богини заколебалась и – растаяла вместе с обрывками тумана.

– Чудесная история. – Марх скривился, и по его тону было ясно, что он отнюдь не считает всё это чудесным. – Расскажи это любому барду, он в восторг придет. Но мне-то зачем? Не первый и не последний любовник моей матери… надеюсь, я не обязан знать всех поименно?

– История Там Лина касается и тебя.

– Я здесь при чем?

– При сестре.

Кромка мира людей: Рианнон

Дочь дерзкого мальчишки, осмелившегося бежать от меня! Часть его.

Быть может, я радовалась бы тебе, будь он мне верен.

Он бы играл на флейте для тебя, ты бы росла в волшебстве музыки… довольно! Он бросил и тебя, и меня, и я не хочу, чтобы рядом со мной было живое напоминание о предательстве этого глупца.

Живое.

Живому место среди живых.

Вот и расти в мире людей.

– Я хотела предупредить тебя, Марх. Рианнон отдаст ее тебе, как только малышка чуть окрепнет.

Тот не ответил: слишком неожиданным оказался для него такой поворот дел.

– Ты ведь будешь любить ее, Марх? Будешь заботиться о своей сестренке? Она такая светлая, такая легкая – как перышко, такая красивая – как цветок на лугу…

Король прищурился, вслушиваясь в неразличимую для смертных музыку тишины:

– Как светлое перышко… как белый цветок… Беляночка. Гвен.

…к тому времени угасли последние лучи солнца, река окуталась белой мглой, а перистые облака протянулись через небо как еще одна прядь тумана, заблудившаяся и забредшая слишком высоко. Туман жил своей жизнью, небесные и речные полотнища белой мглы свивались и переплетались, и вот уже это не туман, а длинные белые волосы… пряди гривы белой кобылицы.

Рианнон предстала перед ними в конском облике. На ее спине лежала девочка нескольких месяцев от роду, крохотные ручки цепко ухватились за гриву, а глазенки сверкали живейшим интересом ко всему вокруг.

Марх осторожно взял малышку, отцепил ее пальчики от гривы матери. Рианнон сменила облик, сказала устало:

– Спасибо, что позвал ее.

– Я? Позвал?

– Ты дал ей имя. Теперь ее судьба в твоих руках.

– Ясно.

Марху многое хотелось сказать матери, но… сын не должен осуждать. Смешно требовать от богини верности – да и кому? века назад погибшему Мейрхиону? Манавидану, который бросил ее и возненавидел Прайден? тем, кто был у нее прежде? Марх хотел сказать, что мать не должна бросать свое дитя, но – король понимал: малютке Гвен будет лучше у брата, чем у Рианнон. Так за что осуждать Кобылицу?

Марх промолчал, и Рианнон, поняв его молчание, растворилась в тумане.

Кромка туманов: Марх

О Сова из Кум-Каулойд, к тебе взываю. Знаю, что непочтительно звать тебя к себе, но только нет у меня времени добраться до тебя.

Прилети, молю. Помоги.

Помоги этой крошке, виноватой лишь в том, что родилась на свет.

Ей нужна кормилица, няня… я не знаю, кто еще.

Я умею заботиться о странах и мирах – но не о младенцах.

Она такая хрупкая… и мне страшно, как не бывало ни перед какой битвой: страшно, что это крохотное теплое тельце вдруг выскользнет из моих рук.

Глупости, конечно: я держу ее крепко. Но жутко всё равно.

Туман сгустился, принимая очертания огромной белой совы. И не одной: бесшумно маша крыльями, за ней вылетели из белой мглы еще две. Сменили облик.

Старуха, Мать, Дева. И четвертая – Дитя – у Марха на руках.

Сова из Кум-Каулойд решительно отобрала у него малышку, уверенным движением размяла ей тельце, проверяя что-то непостижимое для мужчин, отдала старшей из своих спутниц. Та стала кормить дитя.

– Дочь своего отца, – изрекла приговор Сова.

– То есть? – не понял Конь.

– Она человек. С нашим сроком жизни, но человеческой привязанностью. Ей не скользить по мирам, словно бликам луны по воде. Она пустит корни – и умрет, если ей перерубить ствол.

– Я не допущу…

– Не сомневаюсь, – кивнула Старуха. – И вот что: найди ей в мужья – человека. Из наших или из смертных – но человека. Ты понял?

– Да, госпожа. Благодарю.

Сова обернулась, взмахнула крыльями и исчезла, оставив своих спутниц с маленькой Гвен.

Кромка тумана: Ллиан

Так вот какое это чувство: обида.

Никогда раньше со мной такого не было: когда любимый вдруг начинает казаться плохим. Когда хочется уйти от того, кого любишь.

Наверное, так бывает со всеми людьми… и с теми, кто слишком близко подходит к людям.

Марх, ведь это я принесла тебе весть о сестренке. А ты даже не спросил меня, не хочу ли я ее вырастить… конечно, Сова из Кум-Каулойд и древнее меня, и мудрее, но я бы тоже…

Или ты боишься, что эта малютка связала бы нас с тобой слишком сильно? Боишься, что я отниму то, что принадлежит только твоей златокудрой супруге?

…Но мы, сидхи, не созданы для печали. И это странное человеческое чувство – обида – развеется быстрее, чем туман над рекой.

Сети слов

Это была прекрасная легенда. Ее хорошо рассказывать вечерами у очага.

Жил да был римский император… или просто военачальник… но для легенды лучше – император. И звали его на их языке Максим, а на нашем – Максен. И приснился ему дивный сон: что есть остров севернее самых северных земель, и велик он, и изобилен, и… в общем, прекрасен во всех отношениях. И есть там владыка, играющий с сыном своим в золотые шахматы, а подле сидит его дочь, красотой затмевающая… всё, что барду на язык подвернется, то и затмевающая.

И проснулся император, и отправился на поиски того острова и той красавицы, и долго искал он, и переплыл море великое, и нашел тот остров, и…

…и высадился в Дифеде, завлеченный чарами Эудафа, сына Карадауга, и его дочери. И женился на прекрасной Элейн.

И дал клятву возвести своего тестя на престол в Каэр-Ллуде.

Конец сказки.

Начало войны.

Кромка власти: Магн Максим

Поистине, Фортуна привела меня на этот холодный остров.

Мои легионы мне послушны. Одно мое слово – и они провозгласят меня императором. Да что там! – они станут убеждать меня принять власть, а я еще могу и поотнекиваться… неделю-другую. Потом позволю себя уговорить.

Скольких будущих императоров вознесли к вершине власти их легионы! Чем я хуже?!

Рим падет к моим ногам.

Всё это так, и я уверен в моих легионах, как в собственном оружии.

Но…

Скольких императоров возносила армия – и скольких она же и свергала.

Нет, мало опираться на мощь войска. Нужна и иная сила.

На этом сыром и холодном острове так много говорят о священной власти короля. Похоже, не врут. Здесь действительно творится что-то странное. Жрецы этих дикарей действительно могут…

Жена? Ладно, пусть будет жена. Молода и довольно миловидна, особенно если ее отмыть. Наделяет истинной властью? Отлично. Верю.

Сделать Верховным королем ее отца? Да с удовольствием! Когда я пойду на Рим, мне в тылу верный правитель Британии будет очень кстати. Провиант для легионов поставит – и всё добровольно, по-родственному.

Если бы Максиму, уже именуемому в легионах Магном, а в Кимре величаемому Вледигом, сказали, что причина всех его властолюбивых амбиций – вон тот неприметный смуглый сказитель-филид, то будущий император оскорбился бы и, возможно, покарал бы дерзкого.

Неудивительно, что никто Максиму этого и не говорил.

Тем более, что никто этого и не знал.

Кроме самого этого филида.

Который человеком был лишь наполовину.

Кромка власти: Деноален

Я не знал своего отца. Мать смутно помню: обычная женщина из круитни. А отец… он был не из людей.

Это единственное, что мне о нем известно.

Этого достаточно. Он дал мне свою силу, а прочее неважно. Я не понадобился ему за все эти годы – так зачем он мне?

Я высок ростом, почти как эти южане. Когда родичи моей матери заметили это – меня стали чураться. Пусть их. Мир огромен, и мне нечего делать в их землянках.

Меня никто не учил арфе. Просто случайно попался в руки инструмент – и я заиграл. Это так же просто, как дышать. Нечему учиться.

Мне было холодно на севере, и я ушел на юг.

Андред, сын Эудафа. Он принял бродягу-певца, еще не зная, кто я и какова на самом деле моя сила. Он просто предложил мне кров, стол и дружбу.

Он чужд магии. Ирония судьбы – потомок Бендигейда Врана не способен даже разжечь огонь усилием воли. Но – у него есть я. А у меня – он.

Я не могу быть бренином. Андред – может. Эудаф… нет, его уже не считаем. Он слишком стар. Силы покидают его.

Советник бренина. Я им стану. Совсем скоро.

Чуть подстрекнуть алчность Эудафа… амбиции Максена. Вот уже и союз заключен. И Элейн замужем. И войска идут на Каэр Ллуд: римские легионы и воины Дифеда, все вместе. Скоро Эудаф будет провозглашен бренином… но ненадолго. А Максен еще раньше уберется в свой Рим – там царствовать.

Кто же останется править Прайденом?

Прямой наследник Бендигейда Врана – Андред.

И я.

* * *

Он пришел в Тинтагел один. Без воинов, без слуг.

Широкоплечий вооруженный исполин, он выглядел смурнее нищего.

Его провели к Марху.

– Помоги! – сказал воин, глядя глазами затравленного зверя.

– Кто ты? И чем я могу тебе помочь?

– Я Конан Мериадок. Я племянник предателя Эудафа. Я хочу биться против римлян.

Марх горько усмехнулся:

– Иди и бейся. Римляне давно на востоке, незачем было идти на юг.

– Но ты можешь дать силу! – зарычал воин. – Невиданную силу! Ты давал ее другим – так дай мне! Я хочу сокрушать сотни врагов!

Марх опустил голову.

– Да-ай! – взревел Конан.

– Не могу. Я связан словом с твоим дядей. Я не могу вооружить тебя против него.

– Но дай мне хотя бы войти в курган! Я чувствую: я смогу выбраться сам. Мне не нужно обрядов, я ненавижу римлян, мне гнев заменит любые ритуалы. Дай войти!

– Хорошо.

Кромка времен: Марх

Почему мне кажется, что я раньше видел этого Конана? Он родился не так уж давно, мы не могли встретиться…

Но упорно преследует воспоминание.

Это было еще до смерти Северуса. Была битва, пикты гибли, и никакой надежды на победу. Но с рассветными лучами на холме появился он – Конан. Или его двойник из иных миров.

Он разметал римлян, как ветер разметывает солому. Его огромная секира несла смерть… а сам он был словно мои бессмертные, только не было на его теле синего узора, да и никакие раны не могли остановить его.

Римляне тогда разбежались.

А пикты устроили пир прямо на поле боя. И неодолимый Мериадок (если это был действительно он) поднял чашу к небесам, плеснул вино на землю… и исчез с лучом закатного солнца.

Будто его и не было.

Пиктам было проще: они благодарили меня за появление этого героя.

Мне было хуже: я не понимал ничего.

– Конан, я не стану проводить обряд.

– Ну да. Я же сказал: я сам выйду из кургана.

– А ты подумал, куда ты выйдешь? Ты не властен над тропами миров, ты можешь оказаться где угодно.

– Мне угодно оказаться там, где я буду бить римлян.

Воин на миг задумался и вдруг рявкнул:

– Нет! Не римлян! Любых врагов бриттов! Любых, сколько их было и будет во всех твоих временах!

– Уверен?

– Сколько раз повторять!

– Хорошо.

И синим светом сияла каменная резьба на стенах крипты, и оплетали потоки силы тело нагого исполина… оплетали, но не оставляли следов.

Ибо нельзя взять то, что тебе не дают.

Ибо не будет проведен обряд – без жреца.

И не выйти из кургана дерзкому.

Только – не держится он за жизнь. Не боится гибели. Обречен самонадеянный на смерть, и смело рвет он сети заклятий, ибо нечего терять тому, кто презрел спасение.

Разорваны узлы узоров, спутаны хитросплетения законов.

Нет жизни наглецу, но и смерти нет ему без жизни.

Нет ему ни будущего, ни прошлого. В бездорожье времен блуждать, неся гибель тем, кого назовет врагами.

Кимра вздрогнула в ужасе, когда дружина Конана Мериадока – исчезла.

Все ждали, чью же сторону примет племянник Эудафа, дерзнет ли пойти против дяди и короля, осмелится ли обнажить оружие против римских легионов – или долг младшего и благоразумие возьмут в нем верх?

Все ждали начала битвы…

…и ничего.

Нет Конана – говорят, ушел к Марху. И не вернулся.

Нет и его дружины. Исчезла, как пена на прибрежных камнях.

Что ж, пока вся Кимра болтает об этом, Максену можно идти на Каэр-Ллуд, не опасаясь нападения с тыла.

* * *

Ночью Марх долго сидел в главной зале один. Эрлы и слуги, чувствуя настроение короля, разошлись кто куда.

Марх глядел в очаг, иногда подкладывал поленья. Старался не думать ни о чем. Особенно – о боях, которые, наверное, идут уже на подступах к Каэр-Ллуду…

Не думать!

На душе было скверно, как никогда. Сознание своего бессилия оказалось отравой хуже гнилого мяса.

Иноземные захватчики разгуливают по Прайдену, а он, король и сын короля, сидит без дела! О чести своей, видите ли, заботится! Да гори она огнем, эта честь!

Огонь очага вдруг вспыхнул, словно туда подложили верхушку сухой сосны. Марх усмехнулся: нешто и впрямь пожелание сбылось и честь – сгорела?

Но в гуле жаркого огня ему послышался ответ. Не слова – мысли, чувства.

Король Корнуолла мог поступиться честью. Он не был бы ни первым, ни тем паче – последним королем, нарушившем слово. Он мог бы ударить по иноземцам, призванным внуком Карадауга.

Но он – король Аннуина. Мира, где слово навеки имеет силу Творения. И если король Аннуина нарушит слово – он просто перестанет быть Королем. Аннуин лишится человеческого Короля, миры разойдутся… о том, к чему это приведет, – лучше не думать. По сравнению с этим война с Максеном – не больше, чем поиски отбившейся от стада овцы.

Марх переложил дрова в очаге, подкинул еще парочку. Огонь стал жарче. Король уселся поближе, греясь. От этих мыслей ему было зябко.

Он знал, что останется в Тинтагеле. Что смирится с Максеном, даже если тот провозгласит себя бренином (Марх более чем сомневался в том, что высшая власть достанется Эудафу, а не его воинственному зятю). Марх знал, что судьбы нынешнего поколения бриттов не стоят судьбы всей Британии.

…Король грелся у очага, чувствуя себя сейчас до невозможности усталым и одиноким. Судьбы двух миров были слишком тяжким грузом даже для его плеч. Ему сейчас отчаянно хотелось… тепла?

Но было и так жарко.

Да, тепла. Но не того, что дает трещащее в огне дерево. Тепла души. Чтобы рядом был тот, кто всё поймет без слов, кто просто… тот? Или – та?

Марх вдруг понял, чего… кого ему сейчас до невозможности не хватает. Жены. Не женщины, не прекрасной и дерзкой Ллиан, а совершенно другого существа. Красивой или нет – неважно, искусной в любви или просто покорной – не важно тем более! Просто теплой.

Просто – жены.

Чтобы можно было просто сесть бок-о-бок, и она бы… неважно. Просто – добрая и чуткая. Просто – рядом.

«Где ты?! Сколько мне еще ждать тебя?! Отзовись!»

Король, повинуясь наитию, чуть потянул золотой волос из туники, отщепил кончик и бросил его в огонь. Пламя взметнулось, едва не облизав потолок, – а потом сложилось в лицо девушки.

Простое человеческое лицо. Черты правильные, красивые, но – ничего особенного. Добрый взгляд.

«Где мне найти тебя?! Где ты?!»

Король Аннуина сейчас был неспособен на мудрую вязь хитрых наговоров. Он просто спрашивал – и сердцем слышал ответ.

«Еще не родилась».

«Сколь мне ждать еще?! Сколько?! Я устал быть один!»

«У тебя есть Ллиан».

«Ллиан… она прекрасна, и я счастлив с ней, но это всё равно что бежать греться плясками, когда в доме нечем топить. Да, веселье согреет – пока есть силы плясать. А дом как был промерзшим, так и останется. Я – человек, и мне нужна моя жена!»

«Она еще не родилась».

«Сколько еще ждать?!»

Но на этот вопрос ответ не пришел.

Зато пришла Ллиан.

– Мне почудилось, ты звал меня?

Кромка любви: Марх

Ллиан… Ты – радость моя.

Может ли жизнь состоять из одной радости?

Ты считаешь, что может. Что только так и должно быть. Ничему, кроме радости, в твоей жизни нет места.

И мне с тобой всегда радостно.

В твоих ласках, в веселье, в танцах и песнях я забываю обо всех заботах. Я счастлив с тобою, Ллиан.

Только вот одна беда: я не могу совсем уйти от своих забот. Я человек, Ллиан; по крови – полубог, но человек по собственному выбору. Я – король людей, я в ответе за них. А человек должен нести груз забот. Иначе он просто перестанет быть человеком.

А такая роскошь мне непозволительна.

Я в ответе за Корнуолл, Ллиан.

Да ты это всё давно знаешь.

Я смотрюсь в твои глаза, как в зеркало. И вижу себя – но лучшим, чем я есть. Сильным, уверенным, всегда поступающим мудро. Не знающим поражений.

Ты настолько уверена, что я и есть – такой, что я никогда в жизни не смогу пожаловаться тебе… хоть на малейшую слабость. Ты веришь в меня… боюсь, я святотатствую, но мне кажется: именно так люди и верят в своих богов. В их беспредельную силу и такую же удачу.

Когда мы вместе, я и сам верю в себя – настолько.

Словно и не было поражения в Битве Деревьев. Словно и не владеет до сих пор Гвидион священным стадом Аннуина. Словно римляне не штурмуют сейчас Каэр Ллуд.

Но ты веришь, что рано или поздно я одолею любых врагов, – и с тобой я тоже становлюсь уверен в этом.

Хотя бы на час.

Кромка войны: Марх

Максен – бренин.

Не нужно дожидаться человеческого вестника из Каэр-Ллуда, чтобы узнать об этом.

Весь Аннуин говорит.

И теперь не только я, но и другие властители Аннуина связаны словом: против бренина не поднимет меча никто. Слова заклятья против него не обратят тем более.

Хитер, подлец! – стал правителем Прайдена по нашим законам. Сделался родичем Бендигейда Врана. Надежнее защиты не бывает.

И лишь одно радует – насколько в это проклятое время радость возможна: Эудаф перехитрил сам себя. Неужто он вправду надеялся, что такой зять сделает его Верховным Королем?

Но, кажется, есть еще одна радость: Максену вовсе не нужен Прайден. Он хочет стать правителем там, в их Риме.

Надеюсь, он свернет там себе шею!

Шаги послышались снизу.

Нет, дело было не в том, что кто-то начал подниматься по нижней лестнице, – да и нет в человеческом Тинтагеле такого эха, что распознать негромкий шаг по каменным ступеням.

Этот гость поднимался из аннуинского Тинтагела. И человеком он не был.

Даже не дал себе труда открыть дверь – вошел прямо сквозь нее.

– Ирб! – Марх поднялся навстречу.

– Здравствуй, Конь.

– Какими судьбами?

– Ну а кто тебе поможет, кроме меня?

– Поможет… – Марх опустил голову. – Я связан двумя клятвами… я не исполняю – обе, и подчас мне кажется, что нарушаю – обе. Уж проще нарушить одну…

– Проще – не «лучше».

– Знаю…

– Марх, римляне идут на юг.

– Знаю.

– Сын Карадауга полон гнева на тебя. Он ждал, что ты его поддержишь.

– Я предпочел бы выйти на помощь его врагам.

– И это правильно. Но, король, что ты будешь делать, если римляне вторгнутся в Корнуолл?

– Разобью их.

– А если с ними будет Эудаф? Или его сыновья? Или новый бренин Прайдена?

– Нарушу клятву.

– Не надо, – улыбнулся Ирб.

Северянин еще ничего не сказал, но король Корнуолла уже понял его – понял по этой улыбке, по синим боевым узорам Альбы, которыми было покрыто тело Ирба. По древнему каменному ножу на поясе у советчика Мейрхиона.

– Ты поднимешь мятеж среди моих эрлов? – улыбнулся в ответ король Корнуолла.

– Мятеж? – приподнял бровь Ирб. – Зачем? Я просто предложу всем, кто не хочет пустить римлян в Корнуолл, идти со мной.

Марх подошел к окну, распахнул тяжелые ставни, подставил лицо ледяному ветру с моря.

– Спасибо, – проговорил он. – Камень с души…

Северянин положил руку на плечо королю:

– Иногда нужен тот, кто решит за тебя.

Марх вдруг резко обернулся:

– Зачем ты мнем сказал о своем плане? Клятва требует от меня…

Ирб прищурился:

– Не всякое требование исполнимо.

И в ответ на недоуменный взгляд короля Корнуолла пояснил:

– Марх, ты ничего не можешь запретить мне: я древнее тебя и я не твой вассал. И если римляне нападут на Корнуолл, то я предложу всем, кто не желает смиряться с захватчиками, идти на бой под моим предводительством. Я – из Альбы, и даже с бренином Прайдена не связан словом.

Марх восхищенно покачал головой.

Ирб поправил ветвь чертополоха в волосах и с явным удовольствием подвел итог:

– Так что если римляне нарушат границу, то твои эрлы с полным правом скажут: «Извини, король Фелагунд, мы глубоко уважаем твои клятвы, но – мы хотим жить на своей земле, а не отдавать ее врагам. И ты нам не указ, а твои клятвы – не наш долг!»

– Фелагунд? – удивился Марх. – Что за Фелагунд?

– Прости, – махнул рукой Ирб. – Когда живешь так долго – начинаешь путать миры. Это такой король сидхи был… или будет? Неважно.

– А с важным я и не спорю, – улыбнулся Марх. – Ирб, я твой должник.

– Ерунда. Пока я еще ничего не сделал. Может быть, римляне и не вторгнутся в твои земли.

– Вторгнутся они или нет – моя благодарность не будет меньше.

* * *

Максен ушел на юг.

Власть над Прайденом действительно не интересовала его. А без помощи римлян сгинул и Эудаф – несостоявшийся бренин.

Так что однажды в Корнуолл пришли отнюдь не римские войска, а странник с небольшой свитой.

Андред, сын Эудафа.

В безвластии, которое накрыло Прайден после ухода Максена, он оказался беспомощен. Потомок Бендигейда Врана? – ну и что? Королькам, рвущимся к трону в Лондиниуме, не было дела до имен из древних легенд. А всю силу Дифеда Максен забрал с собой. Или – она сгинула вместе с Конаном.

– Ты обещал моему отцу! – требовательно сказал Андред.

Марх с холодной улыбкой кивнул:

– Я обещал твоему отцу. Не тебе.

– Но я из дома Ллира! Ты должен помочь мне!

И король Корнуолла отвечал:

– Тебе, юноша, я ничего не должен. Наше родство слишком дальнее, чтобы обязывать меня.

Но в сердце Марха шевельнулся непрошенный зверек: жалость. Способный пролезть в любую щелку, этот зверь чувствовал себя совсем свободно на холодном приволье морских ветров. Тут любой станет его жертвой.

Так что король ответил:

– Твой отец возомнил о власти над Прайденом – и лишился Дифеда, пожалованного ему мною. Пусть его пример станет для тебя уроком. Вернуть тебе Дифед я не в силах: на этих землях теперь правят новые хозяева. Но кров я тебе дам. Тинтагел станет домом для тебя.

И осталось непроизнесенным:

«Пусть твой отец предатель, но потомок Бендигейда Врана не уйдет от моего порога как нищий».

Теплая тишь

Кромка мира: Марх

Вот и еще одна война кончилась. Максен покинул Британию, и мне, признаться, безразлично, что погнало его на юг так скоро. Он увел с собой легионы – это главное.

И Конан сгинул, а с ним – отряды бриттов. Куда их унесло, в какой земле они окажутся, в каком из времен… этого нам знать не дано. Ни мне, ни Арауну, ни даже Мирддину, владыке дорог, – тоже давно пропавшему.

Союзники и враги исчезают, словно снег по весне. Истаивают былые герои Британии, ее былые недруги. Истаивают римляне… их отряды – лишь тени былой мощи легионов, а скоро не останется и этого. Юным пиктам и скоттам, алчущим крови римлян, надо очень поторопиться, – а то уйдет добыча, и навсегда.

На кого тогда обратит Север свою ярость? На бриттов? На самих себя?

Сможет ли их кто-нибудь сдержать?

Один сможет.

Ирб.

Как спел о нем бард, «и поведу их я, чтобы они били тех, кого надо, а не друг друга и всех подряд». Но только бард ошибся: Ирб редко ведет кого-то. Он – лишь тень властителей, великих и малых.

Обещал повести в бой эрлов Корнуолла – и не сдержал слова: не понадобилось.

– Марх, мне пора. Римляне ушли, и меня ждет север.

– Ирб, хочу спросить тебя.

– Что такое?

– Ты ведь не женился за все эти века? Почему?

– Ма-арх, с чего ты взял? Я был женат много раз, и на девушках пиктов, и на…

– Я не о том. Я не о смертных. Ты никогда не женился на такой, как мы. Почему?

Тот пожимает плечами:

– Не сложилось. Не до любви было. А почему ты спра… Подожди! уж не хочешь ли ты..?

– Именно.

– Но, Марх, Гвен еще совсем дитя!

– Она доверчива, как дитя, да. Но в этом, думаю, она не повзрослеет никогда… Во всех мирах мне не найти ей лучшего мужа, чем ты.

– Хочешь породниться?

– Надеюсь, ты не против?

– Марх. Нас с тобой и так связывает многое. Тебе не нужно для этого выдавать за меня свою сестру. Но если Гвен захочет сама… знаешь, может быть, я все эти века ждал именно ее.

Кромка нежности: Марх

Ты светлая, как цветы на лугу. Обликом ты взрослая девушка, но ребенок в душе. Я всегда улыбаюсь тебе – как дитяти. Как той малышке, которую некогда снял со спины Рианнон и так боялся уронить.

Мне нет нужды торопиться с твоим замужеством, но я так хочу, чтобы два самых дорогих мне человека были вместе. Мы ведь люди, Гвен, – и ты, и я, и Ирб. Мало ли, что долго живем… Как там говорила Сова про корни, которые мы пускаем в землю…

Пусть твоей землей станет Альба. Пусть ты сильнее привяжешься к Ирбу, чем ко мне. У меня когда-нибудь будет моя златокудрая, а вы будете друг у друга…

Ты согреешь его душу, Гвен. Он, конечно, древний и сильный, но имеет право на маленький пушистый комочек тепла.

– Замуж за Ирба? – охнула девушка. – Брат, но он такой… такой могучий.

– И что? – не понял Марх.

– Я не гожусь ему в жены. Тут нужна богиня… как наша мать или даже еще могущественнее.

– Не нужна. Во всяком случае, не нужна Ирбу. Он встречал немало богинь за минувшие века.

– Но я… я ничего не могу… не умею.

– Гвен, моя маленькая сестренка. Никто не спрашивает тебя о твоих умениях. Я снова повторяю: ты хочешь выйти за него?

– Конечно, но…

– Вот и славно.

Кромка любви: Ирб

Гвен. Я не буду уверять, что люблю тебя. Я скажу иначе: я буду.

Ведь любовь – это не безумие Бельтана. Она приходит с годами… Один человек-сказитель обронил фразу: «Они живут в большом ладу и доживут, пожалуй, до любви». Он был мудрым, этот сказитель.

Мы обязательно доживем до любви, Гвен.

В этом я могу тебе поклясться перед любыми богами.

* * *

Тихий летний вечер. Берег. Внизу подремывает море, разнежившись на закате. Марху думалось, как точно певцы сравнивают такие волны со спящим человеком: сине-золотистая гладь мерно вздымается, словно грудь, волны чуть лижут прибрежные камни, даже не накрывая их.

Стихия спит.

Покой… война окончена – по крайней мере, для Прайдена. Максен ушел.

Затишье. До новой войны… когда она будет? Сколько нам отпущено судьбой на передышку?

Неважно.

Сейчас – покой. Даже Тинтагел утих после свадебных торжеств.

Можно спокойно побродить с другом.

– Гвен не обижается, что ты проводишь больше времени со мной, чем с ней?

Круитни пожимает плечами:

– Она умная. И знает, что мы скоро уедем.

– Не задержишься?

– На дюжину дней. Ну, на две. Больше – нет. Я должен быть на моем Севере. Не потому, что там будет беда без меня. Просто…

– Я понимаю. Я знаю, что такое «моя страна».

– Хорошо у тебя, Марх…

– Чем?

– Моря много… простор. Так бы и полетел…

– Со скалы? – хмыкает сын Рианнон.

Ирб в ответ вздергивает бровь. Марх кивает:

– Похоже, мы оба вспоминаем об этом. Второй раз мы стоим вместе над обрывом.

Северянин соглашается:

– Не каждый день мать сбрасывает сына с утеса.

Кромка памяти: Марх

Этот ужас падения я помню до сих пор. И еще – отчаянное неверие в то, что сейчас погибну. Всё во мне кричало: «Нет! Не я! Не со мной!» – и я настолько не желал принять неотвратимое, что…

…забавно: за все эти века я так и не вспомнил, что же со мной произошло тогда.

Нет, сейчас я знаю, как превратиться в коня; это не требует усилий – но я не помню, как у меня это получилось тогда, в самый первый раз.

Я очень не хотел погибать.

Помню удар о воду – как будто упал на мягкие густые травы. Помню свое удивление, когда увидел над головой конские копыта и не сразу понял, что это – мои ноги. Помню, как они не очень-то хотели держать меня. Помню, как пришлось заново учиться ходить.

И совсем не осталось сил на то, чтобы удивляться моей способности скакать по водам.

Ирб улыбнулся:

– Пожалуй, пришло время кое-что тебе рассказать.

– Да?

– Это я убедил Рианнон…

– Сбросить меня со скал?

– Не отдавать тебя Мейрхиону. Не дать тебе вырасти среди людей.

– А столкнуть с утеса?

– Марх, тебе тогда было пять лет. Предел детства для человека. И у тебя еще ни разу не проявились способности полубога.

– Риск погибнуть – лучший способ пробудить их?

– Подумай сам, Марх: кем бы стал сын Мейрхиона? Вождем пары сотен воинов? Великим властителем десятка островов?

– Хм…

– Надеюсь, король Аннуина не жалеет, что не стал наследником своего отца?

Кромка памяти: Ирб

Рианнон просто не задумывалась о судьбе своего сына. Ей был нужен Мейрхион, нужна Альба – и всё это она обрела, и предостаточно. А мальчишка – растить сына должен отец, и отец растит, и о чем тут думать богине, которая простирает свою власть по горам, – и уже на скалах появляются витиеватые изображения лошади, не похожей на обычное животное.

Рианнон и Мейрхион были предназначены судьбой друг другу. Обоим нужна была власть над Альбой: ему – в мире зримом, ей – в незримом. Обоим этот брак давал желанное. И еще – это не мое дело, но было слишком заметно – Мейрхион восхищал Рианнон просто как мужчина.

Идеальная пара. А маленький Марх подрастал, изредка удостаиваясь внимания то отца, то его воинов. Еще один сыночек, растущий при дружине.

Я жалею лишь об одном – что не сразу понял, кем вырастет сын этих двоих.

При всем могуществе Рианнон – Мейрхион был не слабее. Чужак, пришедший на острова Дал Риады как завоеватель, – и шаг за шагом собиравший настоящее, сплоченное королевство. Где силой оружия, где силой слова – он был прирожденным правителем. Я жалел, что он человек, всего лишь человек: отпусти ему судьба хотя бы век жизни – он мог бы объединить все острова!

В нем была та сила, которая заставляет воинов, не задумываясь, следовать за вождем, а мелких правителей – повиноваться.

Он человек был, человек во всем… так говорили о нем барды. Или скажут… или не о нем… неважно. Всё, что восхищает нас в людях и что ужасает в них, – всё это было в твоем отце, Марх. Властный и удачливый, гордый и кичливый, жадный до добычи и щедрый на дары, отчаянно храбрый в бою и хитрый, если дело доходило до переговоров… огненно-рыжий – рядом с ним мне казалось тепло, будто возле костра в ночи. Ты знаешь это чувство защищенности. Я не боюсь опасностей и не ищу укрытия… но пока Мейрхион был жив – меня не оставляло чувство, что моему Северу не грозит ничто. Никакая из бед.

Впрочем, так оно и было.

…Но твой отец был еще и мудр. Редкое качество для воителя. Он хорошо понимал, что он станет настоящим королем, только если женится на богине. У них в Эрине это – закон.

– И ты сосватал ему мою мать?

Ирб улыбается:

– Считай, своим появлением на свет ты обязан мне.

Марх кивает:

– Отличная шутка, не считая того, что это правда.

Кромка памяти: Марх

Я мало помню отца. Врезалось в память одно: вечер, закат. Такой же, как сейчас. Кожаные ладьи… курахи, или как там их на языке скоттов? – плывут с запада. Отец возвращается из очередного похода? набега? впрочем, какая разница.

Я стою на берегу. Он выпрыгивает из ладьи, и закат отсвечивает в его рыжей гриве.

Будто его волосы вспыхнули костром.

Он хватает меня, подбрасывает в воздух, снова, снова… Я визжу от радости, он хохочет.

Победитель.

– Ирб, он ведь был выше меня ростом?

– Это важно?

– Нет, но всё же?

– Да, выше. На голову. И ярче волосом.

– С веками бронза темнеет…

Кромка памяти: Ирб

Да, Марх, мы с тобой второй раз стоим над морем. И тот день… мне его не забыть. Всё-таки я тогда поступил правильно. Да, разлучил тебя с отцом. Но дал тебе – вечность. И дал всем нам, нелюдям, – тебя.

Я убедил Рианнон, что твое время уходит, – и скоро станет поздно, если уже не стало. После такого разговора нетрудно было угадать, как она заставит тебя овладеть магией.

Что-нибудь с риском для жизни.

Трюк, древний как мир.

Когда вы втроем пошли к морю, я отправился за вами. Чувствовал: стоит быть рядом.

Море ревело далеко внизу, я уже понял, что сделает твоя мать.

Мейрхион взахлеб рассказывал об очередном походе, ты сиял от счастья, внимая ему с бо́льшим восторгом, чем жрец – откровению от своего бога, а Рианнон… она улыбалась, кивала…

…и все мы пропустили тот миг, когда она столкнула тебя со скал.

Мейрхион оцепенел.

У меня в ушах до сих пор стоит отчаянный мальчишечий крик – сменившийся ржанием.

«Спасся. Превратился. Всё в порядке».

Это была даже не радость. Это было… я не знаю, как назвать. Никогда в жизни я не был счастлив – так.

Я метнулся к обрыву – и увидел внизу, на волнах, вороного жеребенка, упавшего на спину и неловко дрыгающего ногами. Наконец ты смог перевернуться, встать… ну, и начал учиться скоку. Ноги тебя не слушались, и выглядел ты, признаться, донельзя забавно.

И море было тебе – что луг с высокой травой.

– Мой сын..! – прорычал Мейрхион.

– Вон твой сын, – Рианнон кивнула в сторону моря. – Забери его, если сможешь. И вырасти человеком – если заберешь.

– Ты… ты…

Мейрхион в ярости – это зрелище было привычным, но каждый раз – впечатляющим. Как летняя гроза.

– Я всего лишь дала ему то, что его по праву рождения. Он – Марх, Конь. Теперь он стал им.

И вороной жеребенок учился скакать по волнам…

– И после этого они расстались?

– Если ты имеешь в виду разрыв – то нет. Какое-то время Мейрхион гневался, Рианнон не появлялась в Альбе, а потом – всё вернулось. Твой отец смирился, что не ты унаследуешь его земли… но ты же не был старшим изо всех его детей.

– Так странно… слушать о своем отце, как о чужом человеке.

– Манавидан был тебе ближе?

– Да. Он вырастил меня. Если я кого и назову отцом, то именно его. Странно, что он не взял меня с собой, когда женился на матери и пошел править в Прайдене.

– Ничего странного. Кем бы ты пришел с ним? Соперником Придери? Два сына Рианнон вместе – это могло оказаться слишком много. Слишком.

– Меня берегли про запас? – рассмеялся король.

– Именно. Я так и сказал твоей матери: пусть до поры растет в тайне и явится во всей мощи – в свой час и к своей славе.

– Снова ты! Ирб, я думал, что хорошо тебя знаю, – а ты нашпигован секретами, как жаркое приправами. Что еще ты скрываешь от меня?

– Скрываю? – круитни улыбнулся. – Я не скрывал ничего и никогда. Но припомни: много ли за эти века у нас было времени на разговоры о твоем детстве?

– Хм…

Солнце давно село. Становилось сыро, холодно.

Марх присел на валун.

– Война действительно кончилась… Мы с тобой говорим не о настоящем и не о будущем, а о давно прошедшем.

Северянин снова улыбнулся, размотал обернутую вокруг пояса верхнюю часть килта, набросил на плечи.

– Пойдем в замок? – приподнял бровь Марх.

– Как хочешь, – пожал плечами тот. – Можешь еще поспрашивать. Я расскажу.

– Что еще я не знаю из своей жизни?

– Пожалуй, тебе известно всё.

– А об отце?

– Вряд ли тебя интересуют схватки Мейрхиона с вождями островов…

– Ты был его советником?

– Не совсем. Я приходил к нему – иногда. Советовать ему надо было осторожно, исподволь. Он не терпел ничьей воли над собой. Даже Рианнон. А ей это нравилось… Она называла его нахалом, рыжим медведем, «этим дикарем с запада» – и каждый раз это звучало наивысшей похвалой. Ты знаешь, что она предлагала ему бессмертие?

– Откуда? Это ты всё знаешь о них, – хмыкнул Марх.

– Предлагала. Уйти с ней в Аннуин. Или даже стать богом Альбы.

– И он отказался. Понимаю. Кем бы он был в Аннуине? ее любовником и только? Он бы умер от скуки, и никакое бессмертие бы не помогло!

– Да, – кивнул Ирб. – Ему нужно было действовать. И обязательно – самому. Самому первым выскочить из своего кожаного корабля, самому врубиться в строй врагов, самому снести голову их вождю… если бы это сделал кто-то другой, пусть верный друг – он стал бы навеки врагом для Мейрхиона.

– Он погиб в бою?

– Нетрудно догадаться. Как сказали бы барды, к тому времени его волосах серебро сменило медь.

– Человек был, человек во всем… – задумчиво повторил Марх. – Быть может, к лучшему, что мы с ним не узнали друг друга. Тратить жизнь на то, чтобы утвердить себя… пусть это будет поражением, но моим, чем победой, но помощника… мне это кажется глупостью. Мальчишеством.

– Было бы чему удивляться, – пожал плечами Ирб. – Во сколько раз ты старше его? В дюжину? Меньше? Если и меньше, то ненамного.

Неожиданно Марх спросил:

– А ты? Насколько ты старше меня?

– Ну-у… – Ирб присвистнул. – Я родился в горах Шотландии… честно говоря, я и сам не знаю, когда.

Кромка памяти: Ирб

Похоже, сегодня мы решили странствовать по прошлому, Марх? И твое детство оказалось недостаточно далекой древностью?

Ладно, давай обо мне. И то: надо ж тебе хоть после свадьбы узнать, кому ты отдал свою сестру… Шучу, да. Никакое знание родословной не даст нам того, что мы узнали друг о друге за эти века и эти войны.

Расскажу, расскажу. Уже рассказываю.

Моя мать была дочерью вождя, это всё, что я знаю о ней. Отец – он был богом. Богом маленького племени горной Альбы. Я был ребенком, когда на нас напали… с тех пор всё, что есть у меня от родителей, – этот золотой торквес на шее да один замшелый кромлех в горах. Я иногда режу там жертвы, кормлю отца… он никогда не приходит ко мне, да и я не стремлюсь видеться с ним.

Мертвые боги, Марх, это… это больно. Они умирают вместе со своим народом. Представляешь, каково это: умирать – вечно?

Л-ладно. Ты не об этом спрашивал.

Когда на нас напали, я, дитёныш, удрал в лес. Забрел в Аннуин – у нас в Альбе это так же просто, как у вас в Корнуолле. Там есть чудеснейшее место – лес Муррей. Бродя по нему, никогда не знаешь, в каком из миров ты сейчас. Там я встретился с Рианнон. Она тогда была совсем несчастной и оттого невероятно злой: Сархад Коварный лишил ее восточных равнин… ты знаешь эту историю?

– Отчасти знаю, – кивнул Марх. – Этот негодяй жаждал власти и ради нее призвал силу ан-дубно. Она затопила нынешний Ллогр.

– Да, – кивнул Ирб, – а Ху Кадарн смог загнать хаос обратно в преисподнюю. И погиб при этом.

– Погиб… что означает это слово, когда речь идет о бессмертных? Ху Кадарн был больше, чем богом!

Ирб серьезен и отвечает негромко:

– У каждого из нас есть предел силы. Когда исчерпано всё, до последней капли – это и есть смерть.

Они молчат долго. Темно. Серо-синее небо и черные абрисы скал.

Потом Марх говорит:

– Расскажи дальше?

– Дальше – о ком? О Ху Кадарне, о себе?

– О Ху Кадарне и о себе. Ведь ты его потомок?

– Марх, ты не поверишь, но – я не знаю. Многие вожди Севера возводят свой род к Ху Кадарну, он был прародителем королей. Может быть, и мой дед – его корня… я не знаю, да и знать не хочу. Марх, я – это я. Не славные предки. Я сделал в своей жизни немало, и то, потомок я Ху Кадарна или нет, не добавит ничего к моим заслугам.

– Да, я понимаю. Прости.

– Не за что. Я пытаюсь сообразить, что бы рассказать тебе интересного… и не нахожу. Я был вождем без племени, и когда я вернулся из Аннуина в Альбу, то принялся бродить от одного властителя к другому, ища достойных и помогая им советом. Иногда подолгу жил у кого-то, даже женился на смертных…

– Подолгу – это сколько? Год? Дюжина? Срок человеческой жизни?

– И год, и дюжина, и срок человеческой жизни, – улыбнулся Ирб. – Всякое бывало. Знаешь, Марх, я не искал ни справедливых, ни мудрых – я искал тех, в ком чувствовал силу. Силу, способную направить судьбу Альбы ввысь. Твой отец был одним из них.

– Но теперь ты стал правителем сам.

– Так получилось, – негромко смеется Ирб. – Один из моих потомков умер бездетным. Пришлось явиться к друидам и объяснить, кто я такой и почему желаю наследовать. Согласись, нечасто прадед становится преемником правнука.

– Все эти века ты был некоронованным королем Альбы, – медленно говорит Марх.

– Нет, – машет рукой Ирб. – Там достаточно королей и вождей. Я лишь советовал… не всем и не всегда. Честно говоря, мне нравилась эта жизнь бродяги. Сегодня здесь, завтра – там, если очень надо поторопиться, то срежу путь через Аннуин… и всегда доверять чутью, научиться распознавать в сиюминутных желаниях истину. Если хочется рвануть в Дал Риаду, забыв обо всем, – значит, так и надо. Если хочется назавтра уйти на восток… или в Аннуин, с Рианнон поболтать… ну и так далее.

– Сколько же это всё длится?

– Считай сам. Я родился после, много после гибели Ху Кадарна. А жаль. Говорят, он заботился обо всем Прайдене. Да и сама его гибель в бою с ан-дубно подтверждает это… Я иногда дерзко думаю, что похож на него. Это много больше, чем родство по крови, Марх.

– Я понимаю.

Видно было, что Ирб всеми мыслями уже там, в своем Лотиане. Гвен тоже хотела поскорее отправиться в свое новое королевство.

– Я не хочу отпускать вас, – сказал как-то Марх, – но пусть ваш сын родится там. В горах Шотландии. Как мы с тобой.

– Ты уверен, что это будет сын? Не дочь?

– А ты в этом сомневаешься?

Друзья рассмеялись.

– Как малыш подрастет – жду в гости.

– А ты к нам?

– Нет, Ирб. Ехать через весь Прайден – слишком долго. А путь через Аннуин мне закрыт: Гвин. Так что приедете уже втроем… когда-нибудь.

ЗДЕСЬ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ ВЕТВЬ БИТВЫ

Ветвь измены

Друст, сын Ирба

Волна

На севере рос мальчишка. Обыкновенный… или, во всяком случае, не считающий себя чем-то особенным. Возраст не тот, чтобы задумываться о своей исключительности.

Дни напролет он пропадал в горах, пытаясь помогать пастухам (больше мешал, но как прогонишь такого славного малыша?); он одинаково весело болтал с людьми, с животными и с духами этих гор, не задумываясь о том, что с овцами большинство лотианцев говорить не умеет, а пикси или ниски могут быть очень опасны. Мальчишка, конечно, выучил, что его мать – дочь Рианнон, но кто эта Рианнон – понимал смутно, а почему это имя защищает его от беды – не задумывался вовсе.

Он просто жил – как живут все пятилетние пацаны.

У него были мама и папа. Папа – низкий, смуглый, темноволосый и очень красивый – потому что его тело было разрисовано синими узорами. Мальчишка, тайком, пока никто не видит, макал палец в грязь и рисовал себе такие… ну, почти такие… в общем, похожие. Мама была беленькой. У нее была белая кожа и очень странные волосы. Светлые-светлые. Мама была очень высокой – выше папы, да и большинства пастухов. Говорили, что мама красавица, но по сравнению с папой она была неинтересной: у нее же не было таких замечательных синих рисунков на теле!

Мама и папа жили в башне, очень большой и зимою очень дымной. Каково там летом, мальчишка не знал: как только сходили снега, он удирал в горы. Мама пыталась его удержать, зато отец не возражал. Отец был очень умным, он понимал, что лазать по горам – это гораздо интереснее, чем сидеть в какой-то башне! Отец летом тоже куда-то уезжал, потому что он был этим, как его, королем. Что это такое, мальчишка не очень понимал, но точно знал: через год или через два папа возьмет его с собой. И это будет ух как интересно!

Так и рос Друст, сын Ирба. Облаченный почти весь год только в юбку из кожи оленя, загорелый до почти отцовской смуглоты, веселый и счастливый, как может быть счастлив ребенок, самая большая беда в жизни которого – наступление осени и необходимость вернуться в башню.

Кромка жизни: Ирб

Растет парень. Умный, ловкий, самостоятельный. Из лука стреляет уже прилично… для своего возраста. Пора искать ему хорошего учителя меча – луку любой пастух научит, а вот мечу только южанин.

С Мархом поговорить бы об этом. Он присоветует.

Да и вообще – я соскучился по моему Коню. Похвастаться перед ним сыном… пусть скорее находит свою златокудрую суженую, себе такого же парня заведет.

В Лотиане сейчас спокойно, так что почему бы нам и не съездить в гости? Перезимуем.

Надолго отлучаться не следует, и мы срежем путь через приграничье Аннуина. Дорога через весь Прайден займет не больше дня. Ну и, скажем, месяц проведем в Корнуолле. Мой парень не любит скучную лотианскую зиму – вот и побегает по Корнуоллу, там теплее.

Лотиан на зиму можно оставлять спокойно: тут самое страшное, что может случиться, – это буран. Но тогда уж никакой король не поможет.

Кромка судьбы: Друст

Ух ты!

Мы едем в гости. К дяде Марху. На юг. Там зимой снег бывает один-два дня, не больше.

Вот здорово! Не то что у нас.

А еще дядя Марх – друг папы и брат мамы. И король. Как папа. И еще что-то… я не запомнил.

Я думал, мы поедем на лошадях. А оказалось всё гораздо интереснее. Мы вышли из башни, и папа повел нас в круг камней. Потом мы все взялись за руки и оказались… а я не знаю, где.

Я никогда тут не был.

Так интересно: небо серое, снега нет совсем, горы незнакомые. Папа говорит, что мы еще сегодня придем к дяде Марху.

Кромка бытия: Манавидан

Марх так хорошо опахал Корнуолл, что до него мне не добраться. Но он наивно считает себя неуязвимым. Слабость каждого из нас – в тех, кого мы любим.

Ирб со своим щенком даже не счел нужным уйти в Аннуин. Идет по границе миров, свято убежденный в безопасности. Смешно! Вроде он умный… был.

Тебе будет очень больно узнать о гибели друга, сестры и их сына, а, Марх?

Уверен, твое отчаянье будет безмерным. Достойной наградой за мои труды.

Будь они корнуольцами – хоть один из них! – их бы защищала священная борозда. Но они лотианцы. Им не поможет ничто, кроме собственной силы, – да и она не убережет тоже.

Смутно различимые гребни холмов и кромка неба начали смываться, земля стремительно уходила куда-то вниз… Друст еще не понял, что это, еще считал это интересным, а Ирб закричал:

– Гвен! Зови мать! Он был ее мужем, он не тронет ее! Зови, спасай Друста!

Ответа мамы мальчишка не услышал: с ревом прорванной плотины начала прибывать вода – до колен, до пояса, до груди… Мама подняла его, посадила на плечи – Друст заревел на всякий случай, но вода не пропала, и только папа кричал что-то, а потом…

Потом окрестные горы обернулись волнами.

Выше любых гор.

Они обрушились на них. Мерзкая соленая вода попала в рот и нос, такая противная… когда волна схлынула, то Друст принялся отплевываться.

Они оказались на островке посреди моря.

Папа кричал:

– Рианнон, стерва, подстилка, это твоя дочь и твой внук, спаси их от своего…

Последнего слова мальчик не понял.

Их островок был как плот – волны кидали его, но он не тонул.

А потом море стало стеной. Волна была выше башни – и обрушилась на них… Гвен и Друст завизжали от страха…

…обрушилась бы.

Эта стена воды налетела на невидимый утес. И раскололась.

Ирб что-то кричал про Рианнон… все слова были незнакомые. Но бабушка, кажется, поняла именно их – Друст увидел, как по гребням волн скачет белая кобылица. Мальчик никогда не видел мамину маму, но сразу догадался: это она. Это ее звал папа такими интересными словами.

– Спаси их, б…

Вероятно, Ирб хотел сказать «богиня».

Друст не понял, как оказался на спине белой лошади, мама села сзади, а папа…

– Папа!

Следующую волну Ирб отразить не смог.

– Па-апа-а-а!!! – звенел над ярящейся стихией крик ребенка.

– Папа! Папа! – кричал Друст, не понимая, где он, не видя, что моря больше нет.

– Успокойся, – незнакомая женщина… бабушка? – прижимала его к себе. – Будь мужчиной.

– Где папа?!

– Он погиб.

Друст заревел, отчаянно, до черноты, до слепоты…

Он не видел происходящего, не понимал, что белая кобылица несет их сквозь миры, не заметил, как они снова оказались в мире людей – подле незнакомого высокого замка. Не увидел и того, кто выбежал им навстречу.

Друст только почувствовал, что его сжимают руки… отца?

Мальчик очнулся. Этот широкоплечий рыжеволосый человек был не похож на Ирба. Но его рукам хотелось довериться.

– Малыш… малыш… – повторял он, и Друсту стало спокойнее от этих слов. Он приник головой к его плечу.

– Марх, Ирб погиб. Убит Манавиданом. Он выпустил силу Ворруда.

Молчание.

– Это его сын. Друст.

Молчание.

– Я не смогла… Не успела…

– Обоих?

– Нет, Гвен жива.

Бесстрастный голос:

– Что с ней?

– Не знаю. Она… ей… вряд ли она вернется в мир людей.

– Ясно.

– Марх, я не могла спасти троих!

– Не кричи. А то я решу, что ты не захотела спасать Ирба.

Кромка миров: Рианнон

Ты презираешь меня, сын мой. Ты смеешь меня презирать.

Ты мне не веришь. Ирб твой друг… был твоим другом, и для тебе «не смогла» значит «не захотела».

Как мне объяснить тебе, что я испугалась Манавидана и сама?

Поверишь ли ты, что я никогда не видела своего бывшего мужа в такой ярости? Поверишь ли, что я испугалась за собственную жизнь?

Из Ворруда не выходил никто – и промедление грозило бы мне… я не знаю, чем. Над Воррудом у меня нет власти, Марх.

А Ирб уже был в Ворруде, когда я прискакала.

За что Манавидан так возненавидел его – я не знаю.

Поверишь? Нет?

Кромка горя: Марх

За что, малыш? За что тебя так?

Ты как котенок – свернулся и спишь. Детские раны заживают быстро – что на теле, что на душе. Пройдет совсем немного времени – и смерть отца станет для тебя лишь смутным воспоминаем детства.

Я постараюсь заменить тебе его. Я сделаю для тебя всё, что сделал бы для собственного сына. Нет, не так. Я сделаю гораздо больше – чтобы хоть как-то оплатить мой долг.

Ты не узнаешь этого, маленький Друст, не узнаешь никогда: это я, я виноват в смерти Ирба. У Манавидана не было причин ненавидеть его. Он метил в меня. А я… глупец, мы о стольком говорили с Ирбом, о важном и пустячном, но я забыл рассказать ему о ярости моего отчима. Забыл предостеречь.

Если бы Ирб знал…

Поздно.

Я даже не знаю, какими тропами он ушел. Что происходит с теми, кто гибнет в Ворруде?

…Он прожил сотни лет или даже тысячи – и погиб из-за меня. Всего лишь неосторожность друга. Лишь одна нерассказанная история своей юности. Пустяк.

Мы, живущие веками, привыкли, что хрупка человеческая жизнь. Мы привыкли к смертям людей, как они сами, должно быть, привыкли к листопаду.

Им наша жизнь кажется вечной – и мы забываем, что и она висит на точно таком же волоске.

Спи, маленький Друст. Тебе не стоит знать всего этого. Что изменит твоя скорбь? – разве что сделает жертву Ирба напрасной.

Если бы его можно было вернуть скорбью – я бы завыл, как сотня плакальщиц.

Но он погиб, чтобы ты жил. Жил не в горе, а в счастье.

Так что будем жить, малыш. И постараемся жить счастливо – по крайней мере, ты.

Горевать Марху не было времени: у него на руках был мальчишка, с которым приходилось быть неотлучно. Даже ночью брать в свою постель, иначе ребенок не спал и ревел от страха. Твердил: «Волна! Волна! Папа!»

С Друстом надо было что-то делать. Марх, при всей любви к Ирбу и Гвен, не годился в няньки их сыну. Даже сироте.

Так что король собрал эрлов на совет.

Только нелюдь.

Сам Марх явился в собрание с племянником на плечах. Мальчишке эта поездка верхом явно нравилась.

На трон король садиться не стал, остановился посреди залы и рявкнул:

– Пусть уйдут те, кто не хочет или не может помочь Друсту!

Никто не вышел.

Тогда Марх самым нецарственным образом согнулся, спустил малыша на пол и легонько толкнул его:

– Выбери, у кого бы ты хотел погостить.

Колл, сын Коллфевра, скорчил ему забавную рожу, и Друст подбежал к нему.

Колл скорчил другую рожу.

Друст засмеялся – первый раз после гибели отца.

В тот же день, вечером, они сидели у очага – Марх и Колл. Рядом спал мальчишка, по привычке крепко сжимая руку дяди.

– Воспитаешь его?

– Это несложно. Героев растить легко.

– Что же трудно?

– Трудно вырастить достойного человека. Но я постараюсь.

– Он переживет свое горе?

– Он мал. В этом возрасте беда забывается быстро.

– Или не забывается вовсе.

– Марх, пусть шрамы остаются – но раны всё-таки заживают.

– Увезешь к себе?

– А куда еще? Хен Вен обрадуется… ухрюкается от счастья.

– Ты уверен, что он ей понравится?

– А ты в этом сомневаешься? Да ну?

– Это хорошо, – медленно кивнул Марх.

– Что именно? – Колл посерьезнел.

– Хорошо, что он выбрал тебя. Или ты его – неважно. Хорошо, что он будет расти у тебя. Вдали ото всех.

– Сменить ему имя?

– Не стоит. Мои эрлы не болтливы. О спасенном сыне Ирба скоро забудут. Ты же не собираешься принимать гостей и показывать воспитанника?

– Да уж!

Они оба рассмеялись: Колл славился своей нелюдимостью.

Потом эрл-Свинопас спросил:

– Марх, что ты задумал? Для чего ты хочешь спрятать Друста?

– Не поверишь: не знаю. Просто… лучше появиться сразу сильным. И не показывать до поры свою мощь – пока не понадобится. А в этом мальчике заключены немалые силы. Пусть его считают погибшим. Пусть о нем забудут. Тем ярче будет его возвращение – но уже не ребенка.

Колл кивнул и сказал негромко:

– Будь уверен, мой Король: сын Ирба взрастет в тайне и явится во всей мощи – в свой час и к своей славе.

Марх вздрогнул. Он слишком хорошо помнил, кто когда-то сказал эти слова о нем самом.

История – повторялась?

Снежный и Галкоед

Собрать Друста на долгие годы учебы было делом недолгим: Колл не признавал никаких излишеств, во всем походя скорее на крестьянина, чем на эрла. Так что мальчику выдали запас добротной, но некрашеной одежды – и всё. Эрл-Свинопас решительно сказал, что прочее или есть у него дома, или этот кутенок сделает себе сам.

Друст ничуть не боялся покидать Тинтагел, хотя еще вчера не мог отойти от Марха и на шаг. Он только спросил:

– Дядя Колл, а с нами по дороге не..?

– Нам недалеко идти, – успокоил его Свинопас. – Ничего не случится.

Марх взял племянника на руки:

– Удачи, малыш. Вырасти сильным и мудрым. Слушайся наставника – и Хен Вен.

– А кто это – Хен Вен?

– Узнаешь, – хмыкнул Колл.

Они вышли из замка и довольно долго шли холмами на юг. Вдруг на одном из холмов Друст почувствовал… это было почти как там, куда их привел отец…

Мальчик заревел от страха, но Колл не обратил на его слезы никакого внимания. Железным захватом стиснув запястье малыша, он продолжал идти, почти таща его за собой, – Друст, конечно, пропустил тот миг, когда Колл свернул. Свернул не за менгир, не в лесной чаще, не в сумерках и не в туманах – а в солнечный полдень, прямо на вершине холма. И внизу стала видна хижина, которой только что не было.

К хижине был пристроен свиной закут – почти такой же большой, как это убогое жилище.

И оттуда – то есть из закута, не из дома – вдруг раздалось такое громкое и радостное хрюканье, что Друст даже позабыл реветь и бояться.

– Иду, малышка, иду, лапушка! – отвечал в пространство Колл, ускоряя шаг.

Друст побежал вприпрыжку, чтобы не отстать.

– Я тебе маленького свинопаса привел… – приговаривал Колл на ходу, словно успокаивая то огромное существо, которое продолжало радостно хрюкать. – Да подожди ты, ты же так мне весь закут разнесешь!

Они уже спустились. Колл обернулся к мальчишке:

– Ты меня спрашивал, кто такая Хен Вен? Иди и знакомься.

Сказать, что Хен Вен была большой свиньей, – не сказать ничего. Она была огромна. В холке – даже выше Друста.

А еще она была мохнатой. Как овца. Шерсть у нее оказалась короткой, свитой в тугие кольца. Когда свинью выпустили побегать, оказалось, что ее шкура – светло-серая.

И она умела говорить. Нет, не шкура, шкуры говорить не могут. Говорила Хен Вен. Только говорила она по-свински… то есть на своем свинском… свинячьем языке. Колл ее понимал и отвечал ей по-человечески. А она ему хрюкала.

Но всё было и так понятно: они очень соскучились друг по другу. И теперь болтали, как всегда взрослые болтают при встрече.

Лепешки на ужин Колл пек сам – на раскаленных камнях очага. Обычные, ячменные. Грубая пища. Но Друст был готов уписывать их за обе щеки еще горячими – так они были вкусны. И родниковая вода – запить.

После чего Колл надвое разделил охапку соломы, выдал Друсту меньшую часть – и старый плащ впридачу. Лучшей постели в замке эрла-Свинопаса не водилось.

– Спать, – негромко велел он. – Завтра у тебя будет тяжелый день. И послезавтра тоже. И вообще – пока ты будешь у меня учиться.

– А чему ты станешь меня учить, дядя Колл? – глаза мальчишки зажглись любопытством.

– Запомни, – хмуро отвечал Свинопас, – к тем, кто тебя учит, обращаются «наставник».

– Наставник, – понятливо кивнул Друст, – а меня будешь учить не только ты?

– Не только, – буркнул тот и приказал: – Марш спать! Остальное завтра.

После чего вышел из хижины, не дав мальчишке задать очередной вопрос.

Обиженно шмыгнув носом, Друст устроился спать подле очага. Ему, почти с младенчества росшему на летних пастбищах Альбы, охапка соломы была вполне удобным ложем.

Колл пришел к Хен Вен, почесал ее за ушами, она довольно хрюкнула.

– Не хочешь сменить облик? – осведомился Свинопас. – Он спит, он не увидит.

– Хр! – отвечала та.

– Ну, как знаешь. Так как тебе этот мальчик?

– Хр-хр-шш…

– Он внук Рианнон. Он – твой свинопас по праву крови. Обучишь его?

– Хрю!

– Он боится магии, Хен. Будь осторожна. Не перестарайся.

– Хъръ!

– Не ругайся, я ничуть не хочу тебя обидеть. Просто – любой может увлечься. И ты тоже.

– Хър.

– Да, я знаю, ты всегда была осторожна. Я знаю, что ты самая мудрая, – иначе бы ты была совсем не здесь…

Колл прижался щекой к мохнатой морде свиньи и проговорил:

– Хен, если бы ты знала, насколько я по тебе соскучился… Я бы год-другой еще выдержал, не больше – и вернулся бы к тебе. Я устал от людей, Хен… слов нет, как я устал от них. Прыгают, мечутся, сами не знают, чего хотят, что делают и для чего. Да еще и мрут – привыкнуть не успеешь, а половина королевского совета – новая. Спасибо, хоть вторая половина – наши.

– Ххъхъ…

– Хен, милая Хен. Я больше никогда от тебя не уйду. Мы с тобой вырастим мальчишку – и этим я сполна отслужу Марху на века вперед. Он не обидится, если я больше не вернусь в Тинтагел.

Хен Вен согласно вздыхала, и казалось, что нет огромной свиньи, а есть мудрая женщина, исполненная силы, и нет свинопаса в крестьянской одежде, а есть могучий воин, властный и решительный. И нет убогой хижины, а есть замок эрла, древний и неприступный.

Казалось? Кому казалось? Друст спал, а больше видеть было некому: Колл не подпускал к своему жилищу непрошеных гостей, будь то человек или нелюдь.

* * *

– Итак, Друст, – сказал Колл наутро, – ты будешь пасти Хен Вен. Слушай и запоминай. Она побежит куда ей вздумается. Ты должен следовать за ней. По любым буреломам и чащам. Ты не имеешь права отстать. Что бы ни произошло. Это ясно?

Мальчик кивнул.

– Когда дело будет к вечеру, она сама повернет домой. Если ты увидишь, что смеркается, а Хен Вен и не думает возвращаться, – заставь ее вернуться. Как угодно – но заставь. Понял?

– Да.

– Тогда вот тебе пара лепешек на день – и вперед.

Исполинская свинья с радостным хрюканьем выскочила из закута – и помчалась в холмы. Мальчишка что есть духу припустил следом.

Кромка миров: Динас

Хен Вен бежит. Как же это хорошо! Колл молодец, отлично придумал.

Единственная из священного стада, она была настолько нашей, что удрала от Гвидиона когда-то. А теперь, заполучив пастушонка из потомков Рианнон, она обегает земли Корнуолла.

Или правильнее сказать – оберегает?

Чародеи и так не слишком беспокоят нас, но теперь никакому колдуну и подавно не дотянуться своими заклятьями сюда.

День за днем, месяц за месяцем я ощущаю, как Хен Вен своим бегом ограждает земли Корнуолла одну за другой.

Интересно, почему за все века она ни разу не пробежалась так с Мархом? Мало быть сыном Рианнон, чтобы стать Свинопасом?

И еще интереснее, как этот мальчишка, сын Ирба, видит все ее пробежки? Он еще ребенок, и не может за день одолеть столько, сколько на самом деле пробегает Хен Вен. Любопытно было бы узнать, где бегает он, хотя не отстает от Великой Свиньи.

Но к Коллу с этим вопросом не пойдешь: не любит он гостей, м-да…

Кромка игры: Друст

А вчера за этим холмом было болото. То есть это потом оказалось, что болото, а сначала я думал, что это зеленая лужайка такая… еле выбрался. Хорошо, Хен что-то там нашла поесть, я ее быстро догнал.

А сегодня никакого болота нет. Сегодня – луг. И можно бежать и бежать, и даже обогнать ХенВенку. Ей там какие-то корешки понадобились. Ну и хрюкай, ну и обедай. А я побегаю – потому что такого простора я никогда в жизни не видел!!

Как же здорово! Будь у меня крылья – кажется, взлетел бы!

Эй, Хен, ты куда? Почему назад? Еще же день!

…Ну и откуда тут этот лес?

Хен! Погоди! Ну не так же быстро!

Ай! Всякие тут корни за ноги хватают!

Хен! Это нечестно! Я не угонюсь!

Хе-е-ен!

Кромка магии: Колл

Мне, конечно, далеко до Мирддина, бога дорог… да только где сейчас этот Мирддин? Существует ли он?

Никто о нем не слыхал со времен Битвы Деревьев.

Хорошее начало для песни, хм.

Но кое-чему Мирддин меня научил. В сущности, это очень просто. Это умеет любая женщина: берет нитки нескольких цветов и сплетает из них узорный пояс. До смешного просто.

Плести из дорог ничуть не сложнее. Красная нить – дорога мира людей, белая – дорога нашего мира, желтая – путь силы… плети себе и плети. Узелок за узелком. А Хен помогает.

Друст бегает по одним дорогам, Хен – по другим. И сплетаем еще и с третьими.

А в каждом узелке Друст и Хен Вен встречаются. И мальчишке совсем незачем знать, сколько узелков прошло у другой пары нитей за то время, что он пробежал от одного своего узелка до другого. До другого своего же.

Главное – не пропустить узелок.

– Ну, и почему же она пришла домой одна? – сурово спросил Колл у воспитанника.

– Я… там лес… его раньше не…

– Ну и что? Это новость?

– Корень… я упал.

– Надо чувствовать, куда наступаешь.

– Он сам!

– О да. «Он сам». Это вечная отговорка.

– Но, наставник, правда…

– Тебе было сказано не отставать от Хен Вен. Ты отстал. Это могло привести к большой беде.

– Наставник, я…

– Научись смотреть на три, пять, десять шагов вперед! Научись чувствовать землю, по которой бежишь.

Друст давно потерял счет времени. Тем более, что ничего похожего на времена года здесь не было: как они когда-то пришли в раннее лето, так и жили в нем. Только вот одежда, привезенная из Тинтагела, износилась и стала коротка.

А так – день за днем не менялось ничего, кроме мест, по которым они с Хен Вен бегали. Но места менялись постоянно, и к этому мальчишка привык очень быстро. Он бы удивился, дважды пройдя по одному лугу.

Однажды он долго продирался следом за Хен сквозь буреломы, еле выбрался на поляну и там увидел… Колла. Спокойно и, вероятно, давно сидящего на старом пне.

– Наставник? Откуда?

Хен подошла к ним и выразительно хрюкнула.

– Да, мы не спешим, – отвечал ей Свинопас.

После чего изволил обратить взор на Друста:

– Я просто прошел короткой дорогой. Мне незачем рвать одежду о кусты.

– Как это? Откуда..?

– Откуда я узнал, что Хен Вен придет сюда? Всё просто: я слышу ее.

Мальчик жадно смотрел на него. Он явно был готов отдать что угодно, чтобы научиться пасти Хен Вен, не продираясь через буреломы.

Колл взял длинную сухую ветку, положил перед Друстом:

– Ты можешь пройтись по ней?

Тот пожал плечами:

– Это очень просто.

– А с закрытыми глазами?

– Наверное.

Мальчик закрыл глаза и, балансируя, прошел.

– И? – разочарованно спросил он.

– Как ты это сделал? Ты же не видел ветки? Почему же ты не свалился с нее?

– Но я…

– Чувствовал ее, да. Что мешает тебе так же чувствовать Хен Вен?

– Я… я попробую, – наморщил лоб мальчишка, а потом осторожно спросил: – Наставник, а если у меня не получится ее найти, ты… ты не будешь меня ругать?

– Буду, – ответствовал Эрл-Свинопас.

Друст стал учиться выходить к Хен Вен. Мальчик и сам не смог бы объяснить, как и во что он вслушивается, но лес словно подсказывал ему. Впрочем, это не всегда был лес… неважно. Какая разница, как оно выглядит? Важно, что оно говорит – на сотни голосов, и некоторые очень доброжелательны. Они расскажут, где сегодня растут древние дубы, а уж догадаться, что Хен Вен будет именно там, – это и полуторагодовалый младенец может!

Друст же считал себя очень взрослым и гордился своими успехами.

У него появилось много свободного времени. Можно было не бегать за свиньей, а бродить по лесу, куда глаза глядят, – иногда сверяясь, где сейчас ХенВенка и как далеко они от дома. Можно было сидеть на берегу омута, жуткого и оттого еще более интересного. И уж если чернокожая обитательница вод плеснет в него водой – это будет так страшно! так здорово!

Можно бродить по лесу, доверяя его тропинкам. Можно разговаривать с деревьями – дуб любит рассказывать долгие-предолгие истории, и если придти к нему с утра, то как раз дождешься, что после полудня туда и ХенВенка притюхает. Орешник – весельчак, у него истории короткие, но зато обхохочешься. А ель – зануда. Дождешься от нее интересного, как же!

Друст начинал понемногу общаться с лесными жителями – с теми, которые бегают. Разницы между ежом и брауни он почти не понимал: оба всклокоченные, оба пыхтят и чуть что – юрк, и нет их! Более рослые, что на двух, что на четырех ногах, к нему не выходили. Так, издалека увидишь, и всё.

– Ты почему не ушел в лес?! – возмущенно спросил Колл, увидев, что воспитанник валяется на солнышке рядом с домом.

Друст сел, лениво призадумался и сообщил:

– Она сейчас… устроилась на своей любимой лёжке у реки, недалеко от пяти дубов.

Колл прищурился, потом изрек:

– Так. Королевский сын изволит бездельничать. Королевский сын счел, что уже всё знает.

– Но, наставник, – обиженно заговорил Друст, – зачем мне бегать по лесу, если мне отсюда ясно, где она?

– Добро, молодой господин. Я найду тебе занятие.

* * *

– Светел славный силой, смёл легко суровых…

– Колл, ты пришел ко мне с заботами мира людей. Так что говори на их языке.

– Благодарю. У меня растет…

– Сын бренина Аннуина. Я знаю.

– Не сын. Племянник.

– Мне всё равно, как это называют люди. Он ему сын, по крови или нет – мне неважно.

– Я хотел бы просить тебя…

– Я согласен. Чему именно?

– Слышать. Видеть.

– Это ясно без слов. Чему из человеческого?

– Лук. И арфа – если получится.

– Хорошо, малыш. Изо всей молодежи ты всегда казался мне самым способным. Думаю, твой воспитанник будет интересным учеником.

* * *

Когда Друст вышел из хижины, ему показалось, что он очутился в зиме, хуже любой лотианской. Над беспредельными снежными равнинами гулял ветер, гнал снег – будто стаи белых волков мчатся на добычу и яростно воют… а стоит вьюге утихнуть, как небо вспыхивает белым, зеленым, голубым огнем.

Мальчик сморгнул – и видение исчезло. Их поляна, где загостилось лето.

И незнакомый чело… то есть, не-человек в серебристых одеждах. Высокие скулы, странный разрез глаз. Длинные светлые волосы на висках заплетены в косы. Лук и колчан за спиной.

Друст поклонился.

– Так ты и есть сын бренина Аннуина? – спросил незнакомец. Его голос был дружелюбным, мягким.

– Я сын Ирба. Мой дядя – король Марх. Я не знаю бренина Аннуина.

– Да, конечно, – улыбнулся тот.

– А ты кто, господин? – осмелев, осведомился Друст.

– Ллаунроддед Фарфаук.

И, видя замешательство мальчика, сидхи добавил:

– Я знаю: мое имя трудно для людей. И ты можешь называть меня просто: наставник.

– А можно… – Друст тянется к луку сидхи.

– Нет, – улыбается тот. – Стрелять из моего лука ты вряд ли будешь, даже когда научишься.

– Не стрелять. Посмотреть…

– Хорошо.

Белое дерево сидхи – Друст уже слышал о нем. Живое. Лук покрыт узорами – и они кажутся дышащими, движущимися. И снова – беспредельные снежные равнины, ветер, мчащиеся призраки…

– Возвращайся, малыш, – мягко говорит Ллаунроддед, забирая лук. – Не уходи в прошлое. Тебя ждет будущее.

– Ты будешь стрелять из своего. Когда его сделаешь. А сделаешь – когда научишься.

– Наставник, а разве можно научиться стрелять без лука?

– Маленький хитрец, – смеется сидхи. – Да, стрелять трудновато. Но ты должен прежде научиться поражать цель. А для этого лук не нужен.

Друст вздыхает: он уже размечтался о таком чудесном оружии.

– Всё просто, сын бренина. Вот дуб на краю поляны. Собери желуди. Попади в дупло. Всеми до одного.

– …Это нечестно! Он не стоит на месте!

– А ты твердо уверен, что твои враги будут ждать, пока ты прицелишься и попадешь в них?

Друст, закусив губу, кидал и кидал желуди в дупло, а вредный дуб оказывался то правее, то левее.

И Лла… Лларо…, в общем, наставник – ласковый, но на самом деле ничуть не более мягкий, чем Колл, совершенно не желал понять, что очень трудно попасть по этому бегающему дереву!

От обязанности пасти Хен Вен его никто не освобождал, но теперь для этого не надо было носиться по лесам и болотам. Просто пару раз днем дотянуться мыслью и вечером сходить за ней.

Остальное время можно было швыряться по этому бессовестному дубу.

Ллаунроддед то приходил и наблюдал, иногда давая советы, то пропадал надолго.

В какой-то момент Друст понял нехитрую вещь: беготню этого дуба можно ощущать так же, как и блуждания ХенВенки. И если почувствовать, куда удерет это вредное дерево, – то попасть по ему будет значительно проще.

Друст кидал и кидал желуди, он попадал, и радость волной поднималась в нем, и солнце светило ярче, и дуб подыгрывал ему, смещаясь то так, то этак, но оба знали: сын Ирба не промажет, теперь уже просто не может промазать, и это было здорово!

– Научился, – улыбнулся за его спиной Ллаунроддед.

– Давай погуляем, малыш.

– Наставник, а мы скоро будем делать лук?

Сидхи мягко улыбнулся, но промолчал.

Его ласковое молчание было неприступнее любых запретов и отказов, Друст выучил твердо.

Смеркалось.

– Наставник, я должен отвести Хен Вен домой…

– А ты позови ее сюда. К нам.

– Но Колл…

– Он не станет ругать тебя. Он всё знает.

Они дошли до берега озера, темнеющего в низине. Друст тут никогда не был… но ему показалось, что он мог бы снова придти на этот берег, что озеро это – не из тех вечно меняющихся мест, по которым они с ХенВенкой бегали с самого начала.

А вот, кстати, и она. И Колл. И еще… ой, сколько их прибежало.

Кромка миров: Ллаунроддед

Спой для них, маленький свинопас.

Это ведь очень просто: всё в мире – музыка. Ее просто надо услышать. И ты ее слышишь. Чуть-чуть осмелей – и ты признаешься в этом. Даже не мне признаешься: себе.

А раз звучит музыка, то нетрудно на мотив придумать и слова.

Смелее, малыш. Пой.

И низкая мелодия озерных глубин, пронзительные взблески (или взвизги?) холодного ветра, мелодичное колыхание трав, звенящее мерцание звезд и множество других звуков станут единой музыкой.

Объедини их, маленький певец.

Пой. Радуйся. Твои глаза горят. Отлично. Еще чуть-чуть – и мелодии мира станут для тебя зримыми и осязаемыми. Ты сможешь натянуть на свою арфу и озерную тишь, и шелест трав, и рев зимней бури.

А я чуть-чуть помогу.

…зимняя ночь, ветер, деревья клонятся и трещат, и ломаются их ветви, черными костями падая на белые снега…

Друст очнулся. Никакой зимы. Лето. То самое, которое всегда здесь.

И наставник – Ллау… Ллаунроддед. Он натягивает струны на арфу.

Друст попытался вспомнить вчерашнее. Озеро, ХенВенка, он пел, а какие-то девчонки плясали… и это было здорово, но…

– Но ты устал, – ответил на невысказанное Ллаунроддед. – Ты за один вечер сумел собрать себе арфу, так что было с чего умаяться.

– Что я сделал, наставник?

– Сейчас, подожди немного. Я почти закончил. Будет лучше, если ее настрою я.

Кромка чар: Ллаунроддед

Между арфой и луком гораздо больше общего, чем кажется на первый взгляд.

Дерево и струны… между прочим, у дальних восточных народов лучшие из героев натягивают на лук несколько дюжин тетив. И я могу себе представить, как сыграть на таком, но вот как стрелять из него – моего знания не хватит. Умения не хватит тем более.

Но внешнее сходство – далеко не главное из того, что роднит арфу и лук.

Тем и другим ты поразишь врага, не приближаясь к нему. Иногда – не подходя на удар мечом, но бывает и так, что бард своей песней сразит того, кто находится за десятки дней пути. Я не решусь сказать, какое оружие бьет дальше и точнее: лук или арфа.

Всё зависит от искусства воителя.

Игрой на арфе иногда достигнешь цели вернее, чем любым оружием.

А уж если сумел натянуть на свою арфу и ярость зимней бури, и покой летнего вечера, и чуткую тишину предрассветного часа… тогда своей игрой ты зачаруешь не только людей, но и таких, как мы.

– Будем учиться поражать цель, – сказал Ллаунроддед, протягивая арфу мальчику.

Тот разочарованно посмотрел на наставника: Друст так мечтал стать воином, а тут то желуди кидай, то какой-то музыке учиться придется…

– Запомни, малыш, – продолжал сидхи, – арфой можно победить там, где другому придется сражаться оружием. Ты понял разницу?

– Ну…

– Ты хочешь вырасти воином?

– Конечно!

– И сражаться с врагами?

– Да!

Ллаунроддед сочувственно посмотрел на него. Более язвительный наставник назвал бы Друста глупцом. Или как-нибудь похуже.

– С врагами не нужно сражаться, маленький Друст. Врагов нужно побеждать.

– Но разве…

– Нет. Чтобы победить – совершенно не обязательно сражаться. Именно поэтому мы с тобой начнем с арфы, а не с лука.

Сидхи помолчал и добавил:

– И я прошу тебя, сын бренина: никогда не путай цель и средство. Целью всегда должна быть победа. Битва – лишь одно из средств достижения этой цели. Не всегда лучшее. Скорее наоборот.

Кромка магии: Колл

Творог из оленьего молока жирноват, но, в общем, вполне съедобен.

Наш снежный сидхи научил Друста подзывать олених. И не просто подзывать – держать их, пока я не выдою лесную гостью. И ничего, эти красавицы стоят, не боятся…

Забавно.

А теперь мальчишка старательно овладевает песнью забвения. Я рассказал Ллаунроддеду о приказе Марха: пусть забудут о сыне Ирба. И теперь Друст на весь лес поет о том, что он просто человёночек, которого взял в обучение древний сидхи.

Интересно, мы с Хен Вен тоже забудем, кто он такой?

Думаю, всё-таки нет. Он шлет заклятие вовне. Ну а в крайнем случае – Марх мне расскажет заново.

Ллаунроддед называл Друста своим учеником, о прочем молчал – что при его характере было нетрудно. Никто и не пытался расспрашивать древнего.

Друст пел на праздниках сидхи, играл для танцев и тут же складывал песнь о плясунах и их дамах.

Слухи о талантливом человеке, овладевшем музыкой сидхи, шли волнами – и новые гости прибывали на окраины того мирка, который огородили себе Колл и Хен Вен.

Кромка прошлого: Колл

Галлкоэд, и ты здесь? Оч-чень кстати.

Интересно, как ты смог избежать заточения, – ты, один из ближайших сподвижников Сархада Коварного? Твой не ведающий поражений меч служил ему… впрочем, что такое был любой меч по сравнению с беспощадным разумом Коварного Сидхи? Он победил нас, не сражаясь, отдав равнины Ллогра в жертву той силе, которой нет имени…

Я всегда хотел узнать, что испытали вы, его присные, когда Сархад сделал это с землей Прайдена? Неужели вы и тогда продолжали верить в своего вождя? Неужели вы и тогда не отвернулись от него?

Я не стану об этом спрашивать ни одного из вас. Вы, уцелевшие, потому и смогли остаться на свободе, что или спрятались, или отреклись.

Ни один из эрлов Сархада не скажет мне правды – ведь их повелителем был тот, кто прославился ложью на все миры.

…Да и не прошлое сейчас зовет меня, а будущее.

Галлкоэд, ты – один из лучших мечников сидхи. Но твоя слава связана с именем Сархада. А я предложу тебе стать наставником для сына Марха. Ну, не сына… неважно.

Я даже готов открыть тебе тайну Друста. Рано или поздно она перестанет быть тайной.

Доселе твое имя звучит вместе со страшными словами «Сархад Вледиг». Но очень скоро вместо них будет произнесено «Бренин Марх».

Марх же лучше Сархада, а, Галлкоэд?

Ты согласен послужить ему?

Я не задал тебе вопроса, но ответ мне уже известен.

Утром Друст вышел из хижины – и замер. На поляне стоял… Черный.

Мальчик сначала даже отшатнулся от испуга, но – незнакомец отнюдь не угрожал, не нападал… да и черным он не был. Тоже сидхи, одетый в красное и багровое, косы цвета меда, и если бы не надменность во взгляде, то он бы показался даже красивым.

– Этот воробышек и есть сын бренина Аннуина? – осведомился он.

Друст возмутился:

– Здесь нет ни воробышков, ни детей Аннуина!

Тот недобро усмехнулся:

– Когда юный господин научится хоть чему-то, тогда и придет время для гордости.

Мальчик понял, учтиво поклонился:

– Да, наставник.

– Вы уже познакомились, – довольно сказал Колл, выходя следом. – Друст, это Галлкоэд. Он великий мастер меча.

Ллаунроддед ничего не имел против перерыва в занятиях. Он сказал Друсту, чтобы тот каждый день разговаривал с арфой (именно так он и выразился, и мальчик его отлично понял), благосклонно кивнул Галлкоэду (тот мигом растерял всю свою спесь) – и исчез. Как туман развеялся.

И для сына Ирба начались дни утомительных тренировок.

«Черный» ничем не походил на «Белого». Язвительный, не упускающий возможности поиздеваться над каждым промахом мальчишки… Да и вожделенные занятия настоящим воинским делом оказались гораздо скучнее того, что придумывал Ллаунроддед.

Только по вечерам Друст отдыхал в обществе арфы, Колла и Хен Вен.

– Неинтересно… – бурчал Друст себе под нос. – Заставляет вертеть тяжелую палку – и всё.

Колл молча пожимал плечами.

– И вообще, – продолжал досадовать мальчик, – глупый он, Галкоед этот.

– Кто-о?!

– Галкоед.

Колл молча отвесил воспитаннику тяжелый подзатыльник. На самом деле эрл-свинопас с трудом сдерживался, чтобы не расхохотаться. Но показать этого Друсту было нельзя.

Друст сосредоточенно вертел тяжелую палку, плечи начинали ныть, рука устала, Галкоед был невыносим – и единственным хорошим сегодня оказалось отсутствие наставника. Иначе бы (Друст не сомневался!) тот давно бы и так, и сяк, и еще вот этак высмеял бы его.

В общем, жизнь не удалась.

Друст с тоской вспоминал то время, когда он просто гонялся за Хен Вен. Он бы с удовольствием променял все болота и все буреломы на это вот учение…

– Зачем ты мучаешься? – услышал он негромкий знакомый голос.

Мальчик обернулся. За его спиной стоял Ллаунроддед.

– Я давно здесь и наблюдаю за тобой. Ты переживаешь так, что даже не услышал моего прихода. Для чего?

Сидхи недоумевал совершенно искренне.

Друст развел руками:

– Ну… я же должен учиться мечу. Вот и…

– Я не спрашиваю, – отвечал Белый, – зачем ты тренируешься. Я не понимаю, зачем при этом страдать.

Теперь пришел черед Друста удивляться.

– Дай сюда, – Ллаунроддед требовательно вытянул руку. Друст дал ему свою палку.

Сидхи взмахнул ею несколько раз, проделав те самые движения, которые так изводили сына Ирба. Друст восхищенно вздохнул – так красиво это вышло. Не то что у него…

– Сделано правильно, в руке лежит удобно. Тяжеловато, на мой взгляд, но ваши, человеческие мечи такие и есть. Так ответь мне: для чего ты так злился?

Друст закусил губу. Он мог бы ответить, почему злится… Но – «для чего»?

– Тебе не нравится Галкоед, я понимаю…

– Откуда?! – перебил его Друст.

– Ты удивляешь меня, малыш. Ты сам отлично слышишь, что думает река и лес. Отчего же мне не услышать, как ты дразнишь этого юношу? Все деревья на этой поляне, каждая травинка кричит о том, как ты честишь его Галкоедом. Кстати, очень точное прозвище, – сидхи улыбнулся бледными губами.

Друст охнул:

– Он же узнает… он съест меня тогда.

Ллаунроддед снова улыбнулся – ласково:

– Не думаю. Он слышит только себя. А я не проболтаюсь. По крайней мере, пока он тебя учит.

Кромка меча: Ллаунроддед

Но довольно пустых разговоров, мальчик. Ты не ответил на мой вопрос: зачем ты злишься?

Ты не можешь ответить на него.

Галкоед виртуозно сражается, но, похоже, совсем не умеет учить. М-молодежь… птенцы гнезда Сархадова…

Друст, тебе никто не объяснял, что правильное движение должно приносить радость. Это как с арфой – только найти надо не мысль и не чувство, а легкость. Когда меч – или пока что эта палка – пойдет сама, потеряет вес, когда боль уйдет и из плеча, и из локтя, а вместо нее придет радость, и тело запоет, и будет хотеться двигаться в этом ритме еще и еще, – вот тогда знай, что ты овладел приемом.

Нечто подобное ты испытаешь, когда познаешь женщину.

Только меч не изменит тебе никогда. В отличие от.

Радуйся, Друст. Отдайся ритму и растворись в нем.

Овладевать искусством меча – это счастье. Здесь так легко отличить правильное движение от неверного. Никакой наставник не нужен.

Всегда доверяй радости, Друст. Она не обманет. Если то, что ты делаешь, приносит тебе счастье, – ты на верном пути. Если нет – ты совершаешь ошибку.

* * *

– Сегодня Хен Вен останется дома, – сказал как-то Колл.

Друст удивился, но промолчал.

– Дома, – добавил Свинопас, – потому что на ее шкуру уже смотреть страшно. Там столько колючек и веток застряло, что она не на свинью, она уже на сумасшедшего ежа-переростка похожа.

С этими словами Колл сунул в руки Друсту гребень, сам взял другой и пошел в закут.

– Давай причесываться, – ласково сказал он, потрепав Хен Вен. Та удобно улеглась, подставляя цирюльникам бока и спину.

– Шерсть с гребня складывай в мешок. Отдадим лесным девам, они соткут из нее тебе новую одежду. А то ты сам выглядишь…

– …как сумасшедший еж-переросток? – осведомился Друст.

Колл хмыкнул, но для порядка отвесил воспитаннику символический подзатыльник, слегка взъерошив волосы.

Вычесывать свинью было занятием долгим, располагающим к беседе. И Друст спросил:

– Наставник, а кто такой Ллаунроддед? Кто он – на самом деле?

Кромка времени: Колл

Ты огорчишься, малыш, но мой ответ: не знаю. То есть кое-что мне известно, но это только слухи и легенды.

Легенды есть не только у смертных. Они есть и у нас. Легенды о тех, кто старше нас настолько же, насколько мы старше сегодняшних людей.

Мне о нем рассказывал один из наших Старейших – Орел из Гверн-Абуи, и знаешь, как он начал свой рассказ? «Я слышал эту историю, когда был молод. Тогда я прилетал каждый день точить когти об огромный валун, а ныне он сточен до основания». Так что, Друст, деяния Ллаунроддеда отделены от нас несколькими жизнями бессмертных.

Сам же он не расскажет, ты правильно понял. Ведь ты даже и не пытался расспрашивать его?

О нем говорят, что он пас стадо Нудда.

Что? Ты не знаешь, кто такой Нудд?

Малыш, по-настоящему этого не знает никто. Лишь единицы спускались к нему, как некогда Ллаунроддед и уже в наше время – Сархад Коварный.

Не перебивай! Тебе рассказывать о Нудде или о Сархаде?!

Так вот. Нудд – это преисподняя. Его иногда называют владыкой преисподней, но я что-то не слышал, чтобы кто-то видел Нудда. Я сомневаюсь, что у него есть облик. Впрочем, даже под страхом смерти я не пошел бы проверять.

Нудд – это слепая сила, мой маленький Друст. Это подземные огни и дышащие горы. А представь себе, что гора раскашляется? Да, обвал – это в лучшем случае. Может быть и пострашнее. Нудд – это сила, которая может уничтожить любого из нас, но не со зла, а случайно. Как мы давим муравьев и прочую мелочь под ногами.

Мы с тобой для Нудда – не больше муравья.

…Вот и мне страшно.

Ллаунроддед был его пастухом. Говорят, в стаде Нудда была двадцать одна тысяча коров. Может и так, а может, это была и одна корова, без двадцати и без тысячи. В те времена на бесконечные лиги простирался лед. Лед и снег. И говорят, что корова Нудда доилась снегом, и он растекался по миру, покрывая его так, что под его толщей не было разницы между горами и равнинами. А когда Пастух загонял корову на небо, то она доилась не снегом, а светом. Во тьме ночи небо вспыхивало белым, зеле…

Ты видел это? Как?! Когда?!

…Его лук? Ты говоришь, он до сих пор хранит память о тех временах?

Тогда, малыш, это не я тебе, это ты мне должен рассказывать о Ллаунроддеде.

Впрочем, нет, я знаю еще кое-что.

В те безмерно дальние времена люди уже жили. И они видели и Великого Пастуха, и его Корову. Может быть, они поклонялись им, как богам, а может и нет, но – они рисовали их. В своих пещерах они выводили силуэты исполинских коров, и вот это-то я видел своими глазами.

Веками, десятками веков пас Ллаунроддед стадо Нудда. Почему перестал и куда загнал он этих коров – я не знаю. Да и никто не знает.

– Но если так, – прошептал потрясенный Друст, – то почему он согласился учить меня?! Он, такой древний, такой могучий…

– Я и этого не знаю, – вздохнул Колл. – Просто когда надо бы найти тебе учителя, я стал искать – точно так же, как ты ищешь мыслью Хен Вен. И я почувствовал, что могу придти к Ллаунроддеду, что он не откажет.

– А… чем он занимался все эти века? Ну, после того, как перестал пасти стадо Нудда?

– Никто не знает. Он иногда приходит – всегда такой, как ты видел. Ласковый, учтивый. Но ты не осмелишься спросить его.

Друст замер, глядя никуда. Его глазам предстала та безбрежная ледяная равнина, сполохи над ней… и призрачные силуэты Пастуха и его снежного стада.

Колл не спешил возвращать воспитанника к прерванному занятию.

Но молчать Друст не смог. Нет, он очень старался ни о чем не спрашивать Ллаунроддеда, когда увидел его в следующий раз.

Но всех стараний хватило на десяток ударов сердца, не больше. И мальчишка выпалил:

– А почему ты пошел пастухом к Нудду?! И сколько было коров – одна, тысячи? Зачем ты позволил им залить снегом весь мир?!

Ллаунроддед ответил своей обычной доброй улыбкой, потрепал волосы мальчишки.

– Лучник видит только свою цель, малыш. Он не должен оборачиваться. Запомни, сын бренина: есть только настоящее. Будущее – не для лучника. Прошлое – тем более.

Галкоед… то есть, конечно, Галлкоэд, явившись к ученику в очередной раз, был немало удивлен его успехами. Сархадов сидхи осведомился, не обладает ли фехтовальными чарами новая туника из шерсти Хен Вен, и не сама ли священная свинья изволила упражнять Друста в нелегком искусстве мечемашества, и не наелся ли юный свинопас желудей с древнего дуба, дабы они придали силу его рукам.

Всё это Друст выслушал бесстрастно – не только внешне спокойным, но и без гнева в душе. Ну, издевается. Ну, Галкоед. Наставник же сказал, что это прозвище – в точку. А что обижаться на Галкоеда?

Спокойствию Друста сидхи удивился даже больше, чем новым умения мальчика.

С этого дня занятия пошли гораздо лучше.

* * *

Спустя какое-то время Колл исчез на несколько месяцев. Друст очень старался не волноваться, тем более, что эрл-свинопас предупредил, что его не будет долго… но всё равно – становилось страшно. Особенно по ночам, когда снова и снова снилась огромная волна, встающая до неба и рушащаяся на Ирба… только вот по странным законам сна у него было лицо Колла.

Друст перебрался спать к Хен Вен. Когда она была рядом – эти сны не приходили.

Ллаунроддед, наверное, знал об этом – но не заговаривал. Просто давал Друсту задания, одно сложнее другого: игрой на арфе подзывать зверей и птиц, причем самых разных, вплоть до волка и косули вместе.

Только один раз древний сидхи дал понять, что знает о страхах Друста.

– Ты считаешь себя великим чародеем и думаешь, что твоя арфа будет и дальше творить чудеса. Но это не совсем так. Сейчас ты живешь в мире волшебства и своей музыкой лишь направляешь ту силу, которая здесь везде. Это всё равно что плыть по реке – вода держит тебя, и нужно совсем немного сил, чтобы продвигаться вперед. А когда ты вернешься в мир людей – там этой силы не будет. Там тебе придется ползти по земле. Трудно, медленно, больно. Проще идти. Проще отказаться от магии. Или – стать сильнее, чем твои воспоминания о первой встрече с миром чар. Ты должен выбрать.

А когда наконец Колл вернулся, то он принес с собой…

…это был меч!

Настоящий! Стальной!

Уж у каких кузнецов в каком мире он заказал такое чудо – Друст и гадать не стал. Да и не всё ли равно, ковали его люди, кобольды… да хоть сидхи!

Мальчишка едва поблагодарил – и умчался проделать с новообретенным оружием все приемы, которые знал.

Он был совершенно счастлив.

Колл улыбался, глядя на него.

Ллаунроддед подошел к Свинопасу, сказал негромко:

– Есть новость; не знаю, насколько она огорчит тебя.

Колл напрягся.

– Этому мальчику не обрести своей силы. Думаю, никогда. Страх гибели отца перекрывает ему все пути чар. Так что забудь о том, что он внук богини. Считай, что он будет уметь только то, что доступно людям.

– Дело настолько безнадежно?

– Скромные возможности – еще не так мало. В умелых руках нож опаснее меча.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ты был прав, говоря, что его нужно учить арфе. Стрелять из лука он научится… потом. Я постараюсь научить его слышать и видеть. Он и сейчас умеет это, но попробуем довести до совершенства. В мире людей из его арфы уйдет чародейная сила, но мудрость сердца не истает по ту сторону границы.

Друст играл на арфе дни напролет, изредка прерываясь на упражнения с мечом и еще реже – на стрельбу. Но недостаток воинских занятий никак не сказывался на его умениях… вернее, сказывался – но прямо противоположным образом: у Друста раз за разом выходило лучше.

Зато игра на арфе стала делом настолько суровым, что лучше прежняя беготня за ХенВенкой, причем под все язвительные шуточки Галкоеда.

Древний сидхи негромко напевал мотив – и требовал, чтобы юноша тотчас повторил его, сначала без изменений, затем украсив, а на третий раз и сочинив слова. Подзывать пением всё живое и даже неживое давно уже стало привычным делом. Иногда Ллаунроддед рассказывал небольшую историю, и Друст должен был сразу же превратить ее в песню.

От такого сын Ирба уставал, будто таскал валуны, – и воинские упражнения были для него настоящим праздником. Больше: они стали отдыхом.

* * *

Как-то Колл позвал его снова вычесать Хен Вен. Ллаунроддед не позволил прервать упражнения даже ради столь важного занятия, так что Друст должен был петь – и не просто, а такую песнь, чтобы довольно утомительное дело расчесывания шерсти хрюшки прошло вдвое быстрее обычного.

На арфу рассчитывать не приходилось, и юноша просто сосредоточился и представил, как тугие завитки шерсти ХенВенки послушно распутываются под гребнем, как почти сами из них выпадают колючки, хвоя, мелкие веточки и что еще там набралось… Даже и гребень почти не нужен, проще разобрать пальцами.

Друст пел, не очень обращая внимание на то, тянет ли он мотив или сплетаются слова. Он чувствовал, как легко идет работа, как мягка шерсть священной свиньи, как легко выпадает из нее вся лесная труха…

А потом всё кончилось. Шерсть ХенВенки была чище и красивее, чем у лучшей из королевских овец, а выдранных волос оказалось так мало, что их не то что на тунику – на пояс бы не хватило.

Хен повела боками, охорашиваясь. Она явно была довольна. Потом пятачком ткнулась в руку Друста, изрекла:

– Хъръш! – и произошло чудо: очёса стало во много раз больше.

– Ну да, – кивнул Колл, – ему явно нужна новая туника. Эта скоро совсем развалится.

Спустя недолгое время одежда была соткана. Лесные девы принесли Друсту обнову. Тот стянул с себя старую (действительно, дыра на дыре, и когда успел так изодрать?), бросил на землю рядом с новой… и застыл, не понимая. Новенькая была больше почти вдвое.

Юноша натянул ее – и она была ему не слишком велика.

Впервые Друст задумался, сколько времени он находится здесь.

В лесу, где они бродили, всегда было лето… или казалось летом. За учебой некогда было думать о проходящих годах.

Друст вошел в хижину. Уже довольно давно он чуть пригибался в низком проеме, но не обращал внимания на эти пустяки.

– Наставник, – обратился он к Коллу, – а сколько лет прошло?

Свинопас пожал плечами:

– Дюжина или меньше… я не считал. Нет, точно, меньше. Но лет десять-то точно.

Друст вышел на берег озера. Здесь он впервые начал петь, здесь за эти годы он несчетное множество раз музыкой радовал собравшихся сидхи, лесных, подводных и прочих существ.

Сейчас юноша хотел, чтобы черная вода ответила на один-единственный его вопрос.

Привычно легкая мелодия – и вода застывает зеркалом.

Сын Ирба наклоняется, всматриваясь в свое отражение.

Высокий, поджарый, загорелый до смуглоты. Грива ни разу не подровненных волос выбелена солнцем. И уже давно не мальчик. В худощавом лице не осталось и следа детской мягкости.

И над черным зеркалом озера Друст невольно задает себе вопрос. Вопрос, на который ответа не знает он сам, а значит – не знает ни один человек, сидхи или прочая нелюдь:

– Кто я?

Кромка песни: Друст

Кто я? Помощник свинопаса? Арфист, ученик древнего сидхи? Недоучившийся мечник и лучник?

Сын отца, которого я почти не помню и за которого едва ли сумею отомстить… даже трижды чародей не может покарать море. А все мои чародейные умения исчезнут, едва я вернусь в мир людей.

Племянник Марха, лицо которого мне не вспомнить. Меня называют сыном бренина… сыном одного, учеником другого, третьего… но это всё не я, это всё они.

Что же такое – я сам? Не сын, не ученик, не в отсветах их славы и мудрости, а сам по себе?

В этом лесу я могу найти любого – птицу, зверя, лесного духа, сидхи, ХенВенку нашу. Песней я любого призову к себе – или сам выйду к нему по песни, как по тропе.

Как мне найти здесь Друста?

Юноша сделал то единственное, чем владел в совершенстве: взял арфу и заиграл.

Кто сказал, что найти себя – труднее, чем заблудившуюся свинью?

Надо просто мыслью искать правильный путь… привычное дело.

…Видения обрушились внезапно.

Огромные тучи, пронизанные молниями. Исполинские горы, в недрах которых ярится огонь.

Нет, не тучи и не горы. В зримом облике они представали свиньями, как Хен Вен. Но каждая из этих туч-гор была сгустком магии, туго свитым клубком чародейства, бешеным могуществом, подвластным лишь бренину Аннуина.

Юноша. Чем-то похож на того Друста, что отражался в черной глади лесного озера.

Он и священное стадо. Они – одно целое.

Потом происходит что-то (сын Ирба не разобрал, что именно) – и словно ураганом гонит тучи-свиней прочь, и им не сладить с этой силой, несмотря на всю свою ярость и могущество. Только одна вырывается и мчит прочь. Будто молния с небес на землю.

Хен Вен?

И еще одно видение: тот юноша, что так похож на Друста. Был похож. Он мертв.

Друст вернулся к хижине Колла – непривычно серьезный. Повзрослевший за один день.

– Наставник, – негромко проговорил он, – можно я спрошу?

Колл кивнул. Притюхала Хен Вен (откуда взялась так быстро?), изрекла свое «Хър», улеглась рядом.

– Наставник, у меня был брат?

– Нет, – удивился Колл.

– Но я видел. Он владел священным стадом. И мы с ним так похожи…

– Придери, – вздохнул Колл. – Он был не братом тебе. Дядей. Сын Рианнон.

– Его убийца угнал священное стадо? Только Хен Вен смогла бежать?

Колл молча наклонил голову. Хен хрюкнула – как вздохнула.

Эрл-свинопас ожидал вопроса, кто убил Придери, но Друст спросил иначе:

– Где стадо Аннуина сейчас?

– В Гвинедде. Точнее, у властителя Гвинедда.

– Это и есть вор и убийца?

Колл помедлил с ответом, предчувствуя, чем обернется даже простой кивок сейчас. Но ответила Хен Вен. И столько было ярости в ее «Хъррърърх!», что изумились и свинопас, и Друст: трудно предположить, что милейшая свинья способна на такую ненависть.

– Наставник, расскажи мне о священном стаде, – попросил Друст, привычно устраивая арфу на колене и собираясь музыкой вторить речам эрла-свинопаса.

– О стаде… – вздохнул тот. – Что ж, слушай.

Колл говорил, Друст наигрывал, слушая и не слыша наставника. Перед глазами юноши проходил ряд видений, одни были ясными, другие смутными. Словно отчетливый сон. Словно собственные воспоминания.

…Сгустки магии. Чародейная сила, могущая равно стать источником бедствий или обернуться гармонией и чудом. Эту силу укрощают первые, кто ступил на земли Прайдена, – Ху Кадарн, которого еще называют Великий Пес, и пришедшие с ним. Никакие предания не сохранили столь древних имен. Дикое волшебство покоряется власти и обретает нынешний облик – исполинских свиней.

Для них ли был очерчен круг – или ими? – но пределы их могущества и стали Аннуином. Миром священного стада.

…Воспоминания Колла мелькают, как обрывки сна, и следующая ясная картина – Придери. Сын Рианнон и смертного. Его двор в Кимре, в мире людей – потому что Придери был человеческим королем Аннуина. Священное стадо – при нем. И свинопас.

…Друст видел молодого Колла, притворяющегося нескладным крестьянским парнем, скрывающего силу за неказистостью, как свиньи прячут магическое могущество за уродливым обликом.

…Вспышка. Словно десяток радуг спустился с небес, завертелся и закружился. Нет ничего прекраснее этого, и ради него отдашь что угодно, потому что блеск манит, влечет, восхищает.

Таково было колдовство Гвидиона. Колдовство мира людей – поманившее человеческой роскошью. Колдовство, на миг затмившее глаза всем, – потому что в мире людей даже нелюдь невольно тянется к человеческому. И Гвидиону хватило этого мига ослепления, мига, когда Придери и его эрлы зажглись алчностью. Это был только миг. Но иногда и мгновенная слабость бывает смертельна. Гвидиону хватило этого ничтожно краткого времени, чтобы увести священное стадо.

– Ну а как Хен Вен бежала от него – ты, кажется, знаешь.

Кромка миров: Колл

Человеческие чувства – оружие обоюдоострое. Именно они и стали причиной беды. Но они и спасли Хен.

Я любил ее… в мире людей это было привязанностью свинопаса к зверюге, опасной для всех, но послушной ему. А в нашем мире… она стала первой из стада, кто принял облик, похожий на человеческий.

Мы были и любовниками, но нас связывало то, что сильнее любой страсти: мы привыкли поддерживать друг друга – и в простом, и в страшном.

Она вырвалась из сетей колдовства Гвидиона прежде, чем любой из нас очнулся от морока. И – в первый миг она не нашла ни меня, ни Придери. А в следующий было уже поздно.

Меж Дифедом и Гвинеддом, меж Аннуином и Прайденом – она оказалась одна, в бездорожье, в мороках магии – могущественная, но смятенная в мутной мгле межмирья.

…Я не помню, как я искал ее. Ощупью, как слепой. Я не понял тогда, что случилось со стадом, я знал только одно: моя Хен одна, потерянная, заблудившаяся. И я должен найти ее. Я кричал, я звал – сквозь миры, сквозь мрак и морок, сквозь хитроумное колдовство и дикую магию…

И нашел ее. Единственную из стада.

– Похитив стадо, Гвидиону нетрудно было убить Придери, – продолжал Колл. – Они оба, хотя звались властителями Гвинедда и Дифеда, не были людьми. Они бились магией… вернее, Придери – пытался биться. Его смерть была быстрой.

Друст накрыл струны ладонью, заставив их замолчать. Спросил:

– А потом?

– Потом новым королем Аннуина стал Марх.

«Марх». При этом имени позабытое всколыхнулось в душе Друста так отчетливо, будто было вчера.

Тот, кто спас его из волн, поглотивших отца. Рыжекудрый и спокойный… будто неяркий огонь обхватных поленьев – света от него немного, но идет жар, способный и накормить, и согреть, и греть хоть всю зимнюю ночь напролет.

Колл рассказывал о том, как Марх стал королем, как сражался в Битве Деревьев, как отступил, но и победа Гвидиона обернулась ничем. Колл рассказывал, а Друст играл и видел давно минувшие события, и всматривался в лицо дяди, впервые осознав, что всё произошедшее за эти десять лет (или сколько их прошло?) – всё это оказалось возможно благодаря Марху, потому что и Ллаунроддед, и Галлкоэд учили не сына Ирба и не мальчишку, пригретого Коллом, – они учили сына бренина Аннуина.

Приемного сына, но это не меняет ничего.

Сын Ирба ощутил, что дядя всё это время был здесь, с ним. Ограждал, заботился, берёг. Для этого ему не нужно было приходить в хижину Колла, как самому Друсту давно не нужно бегать за Хен Вен. И юноша почувствовал, что не может не отдать долг Марху.

Друст сказал, негромко и спокойно:

– Я верну бренину священное стадо.

– Ты меня вообще слушал, а, бард? – язвительно осведомился Колл. – Два короля Аннуина и с ними бог потерпели поражение от Гвидиона. Так что сможешь сделать ты, щенок?!

Друст отвечал:

– Ты прав, наставник. Я слаб. Я безмерно слабее любого из них. Но и стрела слабее палицы. Однако иногда стрела поразит там, где палица потерпит поражение.

– Прекрати болтать! Тебе не одолеть Гвидиона ни силой, ни магией!

Друст чуть улыбнулся; гримаса была явно подцеплена у Галкоеда:

– А я и не собираюсь его одолевать.

И против воли Колл, сын Коллфевра, спросил:

– Ты что задумал?

Кромка риска: Друст

Наставник, первое, чему ты научил меня – пасти Хен Вен. Не думаю, что договориться со всем стадом будет много сложнее, чем с ней одной. Ведь священные свиньи наверняка узнают во мне ученика их свинопаса.

Наставник, ты научил меня загонять Хен Вен домой. Дом стада – в Корнуолле. Я пригоню его.

Да, конечно, сначала надо добраться до стада. Да, Гвидион его явно прячет или сторожит. Но это не беда: он сам отведет меня к свиньям Аннуина.

Как? Просто: в награду за мои песни.

Я приду к нему как бард. Как воин я не опасен, и мы знаем, что я не гожусь в маги.

Наставник, прошу, ответь мне: кого ждет Гвидион? Ведь он ждет, что рано или поздно Аннуин попытается вернуть свое! – но властитель Гвинедда ждет или великого воителя, или сильнейшего из чародеев.

Мальчишку-барда он просто не заподозрит.

Колл не ответил. Он молчал, покусывая усы. Потом встал, начал расхаживать. Остановился, долго теребил бороду.

Наконец вопросительно посмотрел на Хен Вен.

Та ответила:

– Хъхър.

– Завтра мы отправляемся в Тинтагел, – бросил Колл. – Если надо собраться, то у тебя есть ночь.

* * *

Когда покидаешь место, где прожил более десяти лет, и покидаешь, кажется, навсегда, то собраться, конечно, надо.

Но Друст собирал не вещи. У него не было одежды, кроме туники из шерсти Хен Вен, не было оружия, кроме меча, привезенного Коллом, лука и стрел, сделанных своими руками под зорким глазом Ллаунроддеда. Еще была арфа – подарок древнего сидхи. Но всё это не нужно собирать. Просто взять завтра с утра.

Друст собирал воспоминания. Тщательно перебирал их, укладывал, словно девица укладывает в сундучок наряды и украшения.

Бег за ХенВенкой. Насмешки Галкоеда, обучившего Друста не только схватке на мечах, но и спокойствию: не отвечать на злые слова, не замечать их. Сейчас, заново переживая годы учебы у Черного, Друст понимал, что Галкоеда стоит поблагодарить за то, что когда-то вызывало у мальчишки обиду и ярость.

И самое главное сокровище, которое надо взять в дальний путь: Наставник. Пусть Друст и называл этим словом троих, но Колл и Галлкоэд, вместе взятые, не дали ему и половины того, что дал древний сидхи.

Попрощаться не получится. Кто знает, где сейчас Ллаунроддед? весть не послать, а даже если бы и можно было, то едва ли Белый побежит к своему ученику.

Но можно попрощаться и иначе. Заново разложить воспоминания – перебирая струны арфы. Им созданной.

Это было словно еще один урок. Последний урок: превратить воспоминания в музыку и в песнь.

– Неплохо, сын бренина, – услышал Друст донельзя знакомый голос.

– Наставник?! Откуда..?

Сидхи улыбнулся, мягко, как обычно:

– Ты вытащил меня сюда так решительно, как у вас, людей, мать тянет упирающегося ребенка. Я не мог не придти, даже захоти воспротивиться.

– Я… смог?

– Да, маленький бард. Так что мы попрощаемся, как ты хотел. И, думаю, не увидимся больше. Вряд ли наши пути пересекутся.

– Наставник… я… мне всё равно.

Сидхи с интересом посмотрел на него.

Друст смутился:

– Наставник, не обижайся. Я не хотел… в общем, я хочу сказать: всё, что ты мне дал, – это всё ведь останется со мной, увидимся мы или нет. Это ведь главное – а не встреча.

Ллаунроддед кивнул:

– Я не зря учил тебя.

Друст робко улыбнулся. Древний сидхи продолжал:

– Ты заслужил награду, маленький бард. Когда-то ты хотел узнать, почему я пошел в пастухи к Нудду. Пришло время получить ответ на твой вопрос.

Глаза Друста зажглись любопытством, но Ллаунроддед произнес лишь одно слово:

– Отвечай!

Друст вопросительно взглянул на арфу, наставник кивнул.

Юноша заиграл, прикрыв глаза. Полилась величавая, торжественная мелодия, и Друст вслушивался в нее, будто не его пальцы рождали эти звуки. Ллаунроддед одобрительно кивал, хотя этого сын Ирба не видел.

Музыка стала стихать, и наконец растаяла – будто вдали.

Друст улыбнулся и сказал:

– Наставник, ты просто знал: так было надо.

Ллаунроддед молча наклонил голову.

– И не было никаких других объяснений? – спросил взволнованный юноша.

– Ты же бард, – улыбнулся сидхи. – Ты должен на месте придумать дюжину причин. Например: как человек спит под одеялом, так и земле надо было отдохнуть под толщей снега и льда. Или: не согласись я пасти этих коров, Нудд доверил стадо какому-нибудь негодяю. Или: если бы стадо немедленно не выпустили в Средний и Верхний мир, они бы разнесли всё в преисподней, и беды от этого… Сочиняй смелее, это забавно.

– А на самом деле, – медленно говорил Друст, – ты не мог поступить иначе. Ты ощущал, что поступаешь правильно… Как я сейчас.

– Да, ты ведь собрался победить Гвидиона.

– Нет, Наставник. Ты сам учил меня не путать борьбу и победу. Я не буду и пытаться победить Гвидиона, мне это не по силам. Я просто верну стадо Аннуина. Наставник, ты поймешь меня: я просто знаю – я смогу.

Ллаунроддед молча кивнул.

Опасный свинопас

До мира людей они добрались к вечеру. Алое закатное небо – и черная громада Тинтагела рассекает его надвое.

Колл сказал:

– О сыне Ирба здесь прочно забыли – и не напоминай о нем. Ты – просто бард, я твой… гм, скажем так, спутник. Может быть, слуга… хотя на господина ты не похож. В общем, мое место внизу, среди челяди. В залу пойдешь один.

– Хорошо, наставник.

– Король, конечно, узнает тебя – но не подаст виду. Не пытайся напомнить ему о себе: он ничего не забыл.

Друст кивнул.

– Если эрлы спросят тебя об арфе – скажи правду об учителе-сидхи. Не называй имени и вообще… поменьше слов, побольше песен.

– Я понял.

– Удачи, малыш. Это твоя первая проверка на умение скрываться.

Друста ввели в зал. Юноша озирался, настороженно и жадно. Замка он не помнил совершенно, всё здесь было внове, особенно – люди. Такие непохожие на обитателей Волшебной Страны… такие интересные.

– Что делает здесь этот пастух? – презрительно бросил один из эрлов. – От него несет навозом!

Марх ответил негромко:

– Не суди по платью, Андред.

Король кивнул юноше: подойди.

Друст приблизился. Марх чуть наклонил голову и улыбнулся ему. В этом жесте было всё – и признание, и ободрение.

– Так ты ученик барда? – спросил король.

– Нет, – отвечал юноша. – Тот, у кого я учился, никогда не был бардом.

С этими словами он снял с плеча чехол, достал из него арфу… Некоторые эрлы ахнули, а властитель Гверн-Абуи даже встал со своего места, подошел к Друсту и учтиво спросил:

– Позволишь ли взять твою арфу, юный бард?

Друст протянул ему инструмент. Старейший из эрлов, прикрыв глаза, долго вслушивался во что-то, но к струнам он не прикасался. Потом отдал арфу юноше и к удивлению эрлов-людей – низко поклонился.

Марх кивнул Друсту:

– Мы просим спеть тебя.

И Друст стал петь. О словах и музыке он не задумывался – они находились сами, мгновенно. Он слышал, что старшие эрлы ждут от него песни о том, кто древен по счету любого из них, – и пел о своем Наставнике.

…и снова подземный мир призывал того, кто не побоится стать пастухом древней стихийной мощи, кто отдаст землю в жертву Великой Зиме, но как отдыхает почва под снегом, так отдохнут и долины, и горы, и моря, и реки под безмерным ледяным одеялом. И снова улыбался Ллаунроддед, и его улыбка была той силой, что подчиняла стадо, заставляя коров, доящихся снегом, повиноваться Пастуху.

…и снова покрывал землю снег и лед, и сияли над миром бело-зеленые сполохи, а коровы шли и шли, и этому стаду не было ни начала, ни конца.

Эрлы расходились по одному, молча. Сначала – нелюдь. Каждый из них был мыслями в том прошлом, которое стало далеким прежде, чем он родился.

Видя, что уходят старейшие, потянулись к выходу и люди. Для них песня Друста была странной выдумкой, не более… и непонятно, чем она так взволновала старших. Можно и поинтереснее сочинить.

В зале остались только Марх и Друст. Впрочем, нет: непонятно откуда взялся Колл. Как из стены вышел.

– Мой мальчик, – Марх обнял племянника, – как ты вырос. Стал настоящим бардом. Я так рад видеть тебя.

Кромка тепла: Друст

…А раньше была стена. Незримая и холодная. Хорошая идея для песни.

Они все – и всегда ласковый Ллаунроддед, и Галкоед, и даже Колл – они все была за стеной. Они были наставниками, они исполняли свой долг. Им было всё равно, каков я на самом деле, – им важно было сделать меня ловким, сильным, чутким.

Любого другого, скажи про него «названный сын бренина», они учили бы точно так же.

Как из деревяшки вырезали живую куклу. Умную куклу, умелую…

Дядя.

Я же вижу: тебе всё равно, что я умею и знаю. Ну да, тебя радует, что я научился, но вернись я тем пастухом, которым с порога показался твоим эрлам, ты любил бы меня всё равно.

Родниковая вода равно вкусна и из ладони, и из золотого кубка.

Тебе дорог я, а не мои умения.

И мне тепло с тобой. Я это уже слышал – но теперь видение стало явью.

Дядя… государь?

Нет, не так: отец.

Кромка времен: Марх

Мой мальчик.

Мой. Я солгу, если скажу, что дорожу тобой как сыном друга. Если бы ты и не был сыном Ирба – что это изменило бы?

Ты – сын Гвен. Моя кровь.

Мой сын.

Любой рыбак, живущий в торфяной хижине, произносит это слово. В двадцать лет они уже давно отцы, и перепачканные с головы до пят мальчишки начинают помогать им.

Сколько лет мне? Четыре века я правлю Корнуоллом, а мою молодость смыло морской волной.

Корнуоллу нескоро понадобится наследник, я буду и дальше ждать мою златокудрую суженую… всё правильно, надо довериться судьбе… и никому нет дела, что мне просто нужен сын.

Обыкновенный, какой есть у любого рыбака… или необыкновенный, как у любого бога.

И я не рыбак и не бог. Мне всё равно, обыкновенный или нет.

Просто: ты – часть меня.

– Отец, – выдохнул Друст.

Марх чуть вздрогнул:

– Не называй меня так. Твой отец – Ирб.

– И ты, – чуть улыбнулся юноша.

– Упрямый спорщик? – приподнял бровь король, старательно скрывая, как ему приятны слова Друста.

– О-очень упрямый, – кивнул Колл.

– Ну, – обратился к нему Марх, – и что мы будем делать с нашим героем? Признаться, я оказался не готов к его возвращению.

– Это неважно, отец, – подал голос Друст. – Я завтра ухожу.

– Почему? Куда? Зачем?

– В Гвинедд.

Марх аж привстал:

– Ку-у-уда?!

– В Гвинедд. Кое-что забрать у Гвидиона, – юноша чуть растянул уголки губ, прищурился.

Король укоризненно взглянул на эрла-свинопаса:

– Зачем ты рассказал ему? И почему позволил думать такие глупости?

Колл нахмурился:

– Это не глупости. И рассказывал больше он мне, чем я ему. Он сам узнал о Придери.

– Колл, очнись!!

– Государь. Мальчик вернулся, чтобы отправиться за священным стадом. Он может его возвратить.

Марх сжал губы, не позволяя выплеснуться гневу. «Ты выжил из ума! Я не позволю отправить мальчика на смерть! Самонадеянный щенок!» – эти и многие другие недобрые слова рвались с его языка. Но король молчал.

Молчал, потому что было в спокойствии Колла что-то, заставляющее если и не поверить, то хотя бы выслушать.

Король плеснул себе вина в кубок, брызги разлетелись по столу. Марх не заметил, осушил кубок не глядя.

Подошел к Друсту, взял за подбородок. Спросил с недобрым прищуром:

– Хочешь стать великим героем? Сам попасть в баллады?

– Я хочу вернуть тебе священное стадо, – тихо отвечал Друст.

– Ты знаешь, как Гвидион разгромил трех королей в Битве Деревьев? Или тебе рассказать, как мы с Арауном бежали?

– Это неважно. Я не буду биться с ним.

– Вернешь стадо без боя?

– Да. Наставник Ллаунроддед говорил мне, что ради победы…

Марх горько скривился.

– Отец, выслушай меня! – мольбой зазвенел голос юноши.

– Выслушай его, государь, – негромко добавил Колл. – У него есть дельная мысль.

Король отошел к столу, налил два кубка. Протянул один Коллу.

– Я выслушаю. Но не его. Этот юный герой сейчас отправится спать. Пусть Динас где-нибудь устроит на эту ночь бродягу барда. А завтра…

…Колл рассказывал долго. Марх не перебивал, потягивая вино ма-аленькими глоточками.

Потом покачал головой:

– Это безумие.

В открытые окна веял утренний ветерок. Факелы давно сгорели, зала погрузилась в серый предрассветный сумрак.

– Это надежда, Марх.

– Я не могу рисковать сыном Ирба. Из-за моей неосторожности погиб его отец. Играть жизнью сына – это чересчур!

– Ты запрешь его в Тинтагеле и не пустишь ни в одну битву только потому, что он сын Ирба? – язвительно спросил Колл. – Парень имеет право на свою жизнь! Он не ходячая памятка о твоем друге.

– Придушить тебя, что ли? – устало поинтересовался Марх.

– Ну придуши, – пожал плечами Колл. – Ты ведь уже всё решил, так?

– Так.

Кромка судьбы: Марх

Слушай меня, Колл сын Коллфевра, эрл-свинопас. И исполни каждое мое слово.

Я не отправлю мальчика прямиком к Гвидиону. Но я и не глупец, отказывающийся от надежды.

Вы уйдете с ним из Тинтагела сегодня. Бродяга-бард ведь нигде не задерживается, так? А ты – его слуга.

Вы уйдете и отправитесь в Лундейн. Что? А, так стали теперь называть Каэр-Ллуд.

В дороге будете кормиться песнями. В смысле – наградами за песни.

И чтобы никакого мне чародейства и троп Аннуина! Ты – человек. Он – тоже человек, только музыке у сидхи учился.

Вот что он добудет на двоих своими песнями – то у вас и будет.

Если мальчик хорошо умеет притворяться – вы спокойно доберетесь до Лундейна. Если всё будет правильно, то его слава обгонит вас.

В Лундейне он, думаю, напоет себе и на коней, и на колесницу… Или безо всякой колесницы, верхами отправитесь в Кимру. Ваше дело.

И тогда к Гвидиону прибудет не неизвестно откуда взявшийся щенок, а бард, прославленный на весь Прайден.

Ну а если он сболтнет по дороге лишнего, если раскроет себя – ты знаешь, что делать: тропами Аннуина и прямиком сюда. Ты жизнью отвечаешь мне за него, Колл.

Что? Нет, не твоей жизнью.

Моей.

* * *

…Дворец Гвидиона был обычным валлийским ллисом – Друсту после Каэр-Лундейна он показался оградой для скота. Впрочем, скот этот был двуногим. А Гвидион – пастухом. Умным, хитрым и донельзя опасным. Это Друст ощутил сразу же, едва вошел под колонны внешнего зала, над которыми наспех соорудили подобие крыши.

В сознании юноши молнией пронеслось последнее наставление дяди: «Думай то, что говоришь!» Бард принял чашу, осушил одним духом – и…

…актеры, которые будут жить спустя полторы тысячи лет, назовут это – «вошел в образ». Слился с личиной – так, что стал думать как тот, кем изображал себя. Слова были искренни.

Ни капли лжи.

Перед Гвидионом стоял юнец, на щеках которого пробивался первый пух. Но несмотря на молодость, щенок стал уже знаменитым бардом. И оказывается, он приложил столь много сил в освоении ремесла певца лишь ради одного: ради того, чтобы петь здесь. В Гвинедде. Ради того, чтобы снискать похвалу своего кумира.

Гвидион самодовольно усмехнулся, уловив эти чувства юного певца. А пел мальчишка и впрямь хорошо. Даже Талиесин, великий знаток сего ремесла, одобрительно кивал.

Юный бард пел до самого рассвета – о Ху Кадарне, заставившем схлынуть воды потопа, о великом Бели, о том, как Рианнон принудили выйти за Манавидана, и как смешон был сын Ллира, когда его заставили тачать обувь и заниматься прочими людскими ремеслами… Друст не пел о подвигах самого Гвидиона, умело льстя ему другим – насмешкой над врагами.

– Ты достоин награды, юный бард, – милостиво кивнул Гвидион. – Выбери сам, что ты пожелаешь.

– Позволь мне и завтра петь для тебя! – порывисто воскликнул юноша.

Гвидион рассмеялся. То был смех гордости.

То был первый шаг к поражению.

Кромка риска: Колл

Спи, малыш. Ты устал, и было от чего. Отдыхай, малыш…

Малыш. Я привычно называю тебя так. А ты отнюдь не ребенок… ты сегодня смог обмануть самого Гвидиона.

Это первый шаг. Пока мы достигли немногого… главного? – заносчивый властитель Гвинедда начал доверять тебе.

Я верю в твою удачу, мой мальчик.

Ты не рассчитываешь своих ходов. Ты повинуешься наитию – и, думается мне, в этом больше мудрости, чем в долгих рассуждениях о том, как правильно поступать.

Хитрость всегда спонтанна.

Не знаю, малыш, умен ли ты – но вижу, что ты мудр.

…Завтра вечером ты снова будешь петь перед Гвидионом. И что? Какую награду ты попросишь тогда?

Этого не знаю я. Но этого пока не знаешь и ты сам.

На сей раз он пел о самом Гвидионе. О том, как тот хитро обманул Мата, – и ни слова о Гилфайтви… точнее, о том, в кого Мат превратил и Гвидиона, и его брата. Пел о победе над Придери, о ловком обмане… и снова выходило так, что Гвидион – хитрейший и мудрейший.

Пел, как Гвидион повел в битву деревья – и ни слова о том, что вожделенной власти над Аннуином властитель Гвинедда не достиг. Пел о том, как ловко Гвидион завладел чудесным зельем Керидвен и создал Талиесина…

Гвидион рванул с пальца бесценный перстень:

– Возьми!

– Дозволь простить о большем, властитель! – дерзко вскинул голову Друст.

– О большем? – Гвидион удивился, но решительность юноши была ему явно по душе. – Чего же ты хочешь?

– Я хочу овладеть искусством магии! Обучи меня!

Правитель Гвинедда расхохотался:

– Воистину, ты просишь не о малом! Тайны чародейства – за две ночи песен?

– Доколе ты властвуешь в Гвинедде – я буду петь для тебя. Я клянусь тебе в этом, клянусь честью барда!

Кромка риска: Колл

Мой мальчик, ты ведешь очень опасную игру… Я тебе этого, разумеется, не скажу – ты сам знаешь, что делаешь.

Вернее, не знаешь – чувствуешь.

Сегодня ты присягнул на верность Гвидиону. Ты хоть соображаешь, что ты натворил?

Нет. Не соображаешь. У тебя вдохновенный экстаз, сродни жреческому безумию – и твоя глупость может оказаться мудрее любых… только этим я себя и успокаиваю.

«Доколе Гвидион властвует в Гвинедде…» Это или бессрочная служба, или… или ты грозишь этому знаменитому хитрецу, что его власти скоро придет конец.

Но – не обманываю ли я себя, слыша в твоих словах угрозу вместо покорности?!

Кромка досады: Гвидион

Бездарность… Такой талант – и полная бездарь. Ж-жаль.

Очень, очень жаль.

Я надеялся, из этого певца получится превосходный маг.

Я уже боялся, что Талиесин начнет завидовать и строить козни.

А не будет ничего, кроме песен.

Отличных песен, да… Но это всё, на что способен этот мальчик.

К чему бы его приспособить? Его наивная восторженность слишком хороша, чтобы тратить ее только на прославление моих подвигов.

Снова был пир. И снова Друст пел, пел о древнем и недавнем, пел, вкладывая всю душу в творимые им сказания, и звенела арфа, и не было в ллисе ни одного сердца, что не откликнулось бы этим песням.

Гвидион встал:

– В третий раз говорю тебе, мальчик: выбирай дар.

– Я хочу услышать пение великого Талиесина, – отвечал Друст.

– Ты услышишь его! – гневно отвечал Гвидион. – Ты клялся остаться при мне до скончания времен и, значит, пение Талиесина ты услышишь. Назови, наконец, тот дар, что я мог бы тебе вручить! Иначе ты оскорбляешь меня.

Друст опустил голову, потом проговорил:

– Мой повелитель. Я мечтал стать чародеем, но этой мечте не суждено сбыться. Но раз уж сила волшебства недоступна мне, то дозволь мне приблизиться к средоточию магии. Дозволь мне стать пастухом священного стада.

– Нет! – вдруг вскочил со своего места Аметон.

– Нет? – обернулся к брату Гвидион.

Друст спокойно поставил арфу на землю, вынул кинжал и протянул его рукоятью Аметону:

– Сын Дон, если ты считаешь меня предателем, то – убей. Ничего другого предатель не заслуживает.

– Убери кинжал, – скривился Аметон. – Я не собираюсь убивать тебя.

– Ты оскорбил подозрением нашего достойного барда! – гневно вскричал Гвидион. – Как мне искупить обиду, нанесенную тобой ему?!

Аметон понимал, что брата уже не остановишь. Сам чародей, он ощущал то, что не хотел сознавать Гвидион. Ощущал опасность, исходящую от этого восторженного юнца. «Не надо, брат. Не надо… Не позволяй…» – беззвучно шевелились губы мага.

– Нет обиды, повелитель, – отвечал Друст. – Великий Аметон всего лишь не доверяет мне.

– Но я, я доверяю! И сегодня же вручу тебе священное стадо. Уверен, ты справишься с ним – пусть не силой чар, зато силой песен!

Друст склонился в почтительном поклоне.

Колл, сын Коллфевра, осторожно перевел дыхание.

Гвидион повел своего юного певца к нескольким менгирам, высящимся на холме. Обойдя высокие, в три роста, камни, властитель Гвинедда свернул, держа Друста за руку.

Там, где они оказались, была ночь. Ревел ветер – кажется, приближалась гроза.

Но почти сразу Друст понял: это не ветер. Это было яростное дыхание свиней. И ночь не была ночью. Это был гнев плененного стада.

– Их надо выпускать пастись, – сказал Гвидион. – Они норовят разбежаться; я и мои братья сдерживаем их заклятиями. А ты – ты пой о том, как я увел их у простодушного Придери. Если это не поможет – пой, как я убил их хозяина и разгромил тех, кто надеялся отбить это стадо!

Гвидион рассмеялся. Свиньи бешено захрюкали, принялись рыть землю.

Друст невольно отшатнулся.

– Не бойся их, – покровительственно улыбнулся Гвидион. – Они ничего не могут против нас. Свяжи их песнью о пораженьях – как веревкой. Им не порвать уз прошлого.

– Да, мой господин.

Друст низко склонился, опустив веки. В глазах юноши плясал дерзкий огонь.

– Ну, если не сможешь справиться с ними – позови меня. Просто позови – я услышу.

– Я справлюсь.

Гвидион исчез из этого средоточия яростного гнева.

Свиньи, бешено хрюкая, стали приближаться к Друсту – и ничего хорошего это не сулило.

Но юноша даже и не заметил опасности. Он опустил арфу на землю, прикрыл глаза и заставил себя как наяву увидеть Хен Вен. Добрую и веселую. Потом невольно память вернула его в страшный день гибели отца… – по щекам Друста потекли слезы, но юноша заставлял себя переживать не ужас утраты, а ту отчаянную надежду, когда поверх всех злобных волн проскакала ослепительно-белая кобылица.

Рианнон, спасающая его.

Марх. Его доброта, забота, мудрость.

Что-то ткнулось в Друста, едва не свалив юношу с ног. С другой стороны. С третьей.

Он открыл глаза.

Свиньи Аннуина обступили его так, что было некуда шагнуть, – и смотрели на него с радостью, которой, в общем-то, не может быть на свиной морде.

Кромка победы: Друст

Чудовищные существа. Звери, один вид которых внушает ужас.

Мне.

Наверное, не только мне.

Но будь мне доступна сила магии, я – чувствую! – увидел бы их иными. Они – это самое чудесное волшебство. Передо мной хрюкает и роет землю чистейшая магия.

Будь я чародеем, это было бы всё равно, что нищему попасть в сокровищницу.

А я не нищий. Я безрукий. Но и безрукий может унести клад.

Мне не нужны чары – доколе при мне моя арфа.

…И служба, и дружба. И одному Арауну ведомо, что связало его с Пуйлом сильнее – служба или дружба. Никогда доселе не бывало так, чтобы человек становился Королем Аннуина. Никогда доселе не доставалось человеку право пасти священное стадо.

За службу… или за дружбу – отдал ему Араун в жены Рианнон. И хоть пытались отнять ее у супруга, и хоть пытались лишить Пуйла сына – а только любые тяготы были ненадолго.

Славен и могуч был Пуйл, Король Аннуина, властитель священного стада!

Кромка тревоги: Аметон

Брат, мне неспокойно. Как сказать тебе об этом? Как убедить выслушать меня?!

Почему ты доверился этому щенку?

Только потому, что он умеет искусно перебирать струны арфы?

Ты спокоен и весел, брат мой. Ты мнишь себя почти властителем Аннуина – а ведь мы не выиграли Битву Деревьев. Не проиграли, да. Но славословия твоего Талиесина не делают не-поражение – победой.

Как мне заставить тебя встревожиться о стаде?

Никак.

Что ж, я проверю всё сам. И либо сам увижу, что напрасно подозревал мальчишку-певца, либо… Либо тебе придется очень поспешить, брат мой!

Друст шел и пел. Не переставая. Он не заботился сейчас ни о стихе, ни о мелодии. Он рассказывал всю историю священного стада Аннуина, начиная с Пуйла и заканчивая… юноша и сам не знал, чем он закончит.

Он пел – и шел. Где пролегал его путь – он не вглядывался. Внука Рианнон не покидало ощущение правильности совершаемого. Он шел верной дорогой, дорогой в Корнуолл, к дяде.

Думать о том, где эта дорога проходит, было некогда.

Друст шел, и хрюкающие воплощения чародейных сил топали за ним. Хрюкали весело – спеша домой.

А он рассказывал об их судьбе…

Пуйл был велик и мудр – но смертен. Пришел срок – и силы жизни покинули его, а свою власть он отдал Придери.

Сын смертного и богини, Пуйла и Рианнон, Придери превзошел отца. При нем могуществом Аннуина полнились смертные земли, а Страна Волшебства набиралась новых сил. Так благородная, но изжившая себя семья способна воспрянуть от того, что гордая патрицианка разделит любовь с простолюдином. Свежая кровь возродит гаснущее могущество.

Ради этого – Придери был готов на всё. Он выдал мать замуж за Манавидана, а после случилось так, что богу и богине пришлось жить среди смертных, добывая себе пропитание ремеслом, будто простым людям.

Манавидан был в ярости, да только Придери достиг своего: соединил силу миров.

И когда Манавидан расторг брак и вернулся в свои подводные глубины, дело было уже сделано: оба мира напитались силой друг друга – как никогда ранее.

Колл старательно потолкался среди слуг, чтобы на вопрос, где он, пара десятков человек искренне ответили: «Да только что был тут!» – и потом свернул, даже не потрудившись выйти за пределы двора. Для него вход в Аннуин был рядом – и похоже, Гвидион ничего не знал о том, что путь в вожделенную для него Страну Волшебства есть и здесь.

Колл спешил предупредить Арауна о том, что Друсту, кажется, удалось. Помочь племяннику Марха старый воитель уже не мог ничем: Друст поведет стадо такими тропами, которые доступны ему одному. Помощник из Аннуина может невольно выдать похитителя гвинеддцам.

Так что надо предупредить Арауна – если что, Гвидиона будут ждать не самые приятные встречи.

Интересно, этот беспечный негодяй уже хватился пропажи?

– Брат, твой певец предал тебя! Стадо похищено!

– Не может быть!

– Загон пуст! Я был там!

Гвидион всё еще не верил:

– Но как?.. В нем не было магии ни на волос! Он не мог увести их…

– Брат, очнись! Стадо Аннуина исчезло, а ты рассуждаешь, как такое может быть!

И властитель Гвинедда наконец начинает отдавать приказы:

– Скажи Гофаннону – пусть перекроет все дороги в Аннуин. Сам найди слугу этого мальчишки.

– А ты?

– А я найду его след.

Гвидион искал на всех путях, ведущих в другие миры – в Аннуин, на Авалон, к Манавидану, в бездны Рианедд, в крохотные страны волшебства, прячущиеся в полых холмах… Он перетряхнул пространство, как человек перетряхивает мешок, тщась найти завалившуюся вещь.

Друста не было нигде. Не было ни одного следа стада. Ни отзвука магии, ни отпечатка свиного копыта.

Это казалось невозможным. Это было не под силу могущественнейшим магам. Но это – было.

Гвидион не подозревал, что сам вручил Друсту оружие против себя.

Не подозревал, что стадо надлежит искать не в пространстве, а во времени.

…Хитростью увел Гвидион священное стадо у Придери, и ослабел король Дифеда и Аннуина, и с легкостью сразил его Гвидион в поединке. Только не достиг властитель Гвинедда желанного могущества, не стало служить ему стадо Аннуина – ибо мощь его была предназначена лишь для Короля.

Стал новым королем Аннуина Марх, сын Рианнон. И поклялся он не знать покоя до тех пор, покуда не отомстит за сводного брата и не вернет себе похищенное стадо.

И тогда сошлись в великой и грозной Битве Деревьев четыре чародея и три короля. И владыки Аннуина одолевали магов Гвинедда – до тех пор, пока не двинул Гвидион против них все деревья Прайдена; и были против того бессильны любые чары, ибо можно остановить движущееся и можно сдвинуть недвижимое, но – к каким силам взывать, когда недвижимое идет само?

И бежали короли Аннуина, не вернув себе прежнего, но и не лишившись ничего, чем владели до битвы.

Стадо же осталось в заточении в Гвинедде, и тяжко страдали священные свиньи – и от власти врага, и от того, что их магия не находила выхода. Кипел в них гнев – яростный и тщетный.

Когда Друст напомнил свиньям про недавнее заточение, они захрюкали так, что юноша едва не оглох. Стадо чуть не вприпрыжку помчалось вперед,

– Колл?! Ты здесь? А… Друст?

– Мой король, думаю, он скоро будет.

– Где он?!

– Не знаю.

– Не знаешь?!

– И никто не знает, Марх. Ни в Аннуине, ни в Гвинедде, ни в Корнуолле никто сейчас не знает, где Друст. И где священное стадо. Так что не тревожься.

– Он… сумел?

– Думаю, да. Постигни его неудача – об этом бы уже знал весь Прайден.

– Проклятье, мальчику может грозить любая опасность – а я должен сидеть и ничего не делать!

– Марх. Не злись. Этот мальчик умеет огибать опасности – как река огибает скалы и течет себе, куда хочет.

– Река, говоришь? Как Друст переправится через Северн? Как переправит стадо?

– Не знаю, мой король, – улыбается Колл. – Но у него всё получится превосходно, я уверен.

Три брата рыскали по всем мирам, по бессветным просторам межмирья… уже понимая, что поиски тщетны.

– Что с нами будет? – спросил Аметон. В душе мага и воителя не было страха перед неизбежным поражением, он сейчас спешил сохранить то, что еще возможно.

Гвидион подскакал к нему. Копыта его коня высекали искры из черных туч.

– Когда Марх получит стадо – это станет концом нашей власти. И не только в Гвинедде.

К ним подъехал Талиесин.

– Зачем мы рыщем в поисках? Мы же знаем, куда погнал свиней этот щенок! Что мешает нам напасть на Корнуолл?

Аметон брезгливо поморщился, а Гвидион терпеливо объяснил:

– Сущий пустяк: вся мощь Корнуолла и Аннуина, усиленная чарами священного стада.

– И вы признаете себя побежденными еще до поражения?! – вскричал бард.

– У нас остались считанные мгновения, чтобы успеть отступить и сохранить хоть что-то, – кивнул Гвидион.

– Я не желаю…

– Не желаешь – поступай как хочешь!

Гвидион с Аметоном поскакали прочь. Цокот их копыт по тучам, словно по камням, стал стихать, как вдруг Талиесин услышал недобрый смех отца:

– А подарочек-то, подарочек-то я оставил нашему победителю!

Бард подумал, что Гвидион смеется над ним, но…

– …Гвин так и будет искать его! Марх получит стадо, но этот король Аннуина никогда не войдет в свою страну! Никогда!!

…И тогда юный Друст, племянник Марха, решил вернуть дяде свиней Аннуина. Переодевшись простым бардом, прибыл он к Гвидиону, и пел для него, как сам Гвидион некогда пел для Придери. И вновь удался обман, и поддался Гвидион власти музыки, как некогда Придери. И в благодарность за чудесное пение разрешил Гвидион Друсту стать пастухом священного стада. И по песне, как по тропе, увел Друст свиней из Гвинедда в Корнуолл, и нигде на земле не было их следов – ибо путь их пролегал не через страны, но через время.

И вошли они в Тинтагел, и…

– Дядя!

– Мой мальчик! Ты жив!

– Мой король, гляди.

Марх впервые в жизни видел свиней Аннуина. Их облик был зыбким – то ли грязные хрюкающие чудища, то ли высокие статные мужчины и женщины, полные древней мощи. Король медленно поклонился им.

И странно было видеть, как свиньи в ответ склоняются перед человеком.

* * *

Гвидион и Аметон скакали по тучам. Они не снижались – напротив, их путь был всё круче и круче. Властитель Гвинедда… бывший властитель не оборачивался. Ему не нужно было оглядываться – он просто знал, что к ним присоединяются Гофаннон, Гилфайтви, родичи и друзья. Лишь один раз он оборотился – когда зазвенели серебряные подковы коня Арианрод. Мельком взглянул на сестру, убедился, что с ней всё хорошо, – и снова забыл обо всем, кроме скачки.

Кроме последнего пути чародеев Гвинедда.

Пусть некогда их победа была бесславной – зато сегодняшнее поражение стало достойно песен.

Тучи остались ниже. Копыта коней цокали по черноте ночи. Звезды придвигались, сначала близкие, потом уже рядом, а потом и ниже.

– Здесь быть нашим новым владениям! – воскликнул Гвидион, спешиваясь.

Братья встали рядом с ним, соединив руки и делясь друг с другом силой так, как только братья и могут доверять. Серебряным вихрем взметнулось чародейство, рассыпаясь пригоршнями звезд и тотчас складываясь, будто камни, в новую сияющую твердыню.

Каэр-Гвидион, который не сокрушит никто и никогда.

Еще его будут звать Млечным Путем.

* * *

Марх велел Друсту подняться на верх башни Тинтагела.

Друст явился.

Его дядя и король стоял, опершись на зубец-мерлон, ветер трепал его темно-рыжие волосы, обрезанные до плеч. Услышав шаги юноши, Марх обернулся.

– Дядя… – Друст чуть поклонился, не зная, как себя держать. Невежливость – недопустима, а почтительность – кажется, уже неуместна.

Марх кивнул в ответ.

– Подойди. Что ты видишь, мой мальчик?

– Корнуолл. И Девон на западе. Твою страну.

– Да, Друст. Мою. И тебе не дано увидеть ту страну, где славят тебя и благословляют твое имя.

– Дядя… когда-нибудь… может быть, я всё-таки смогу…

– Может быть, – резко оборвал его Марх, думая о своем. – Но я позвал тебя не для этого.

Друст напрягся.

Марх расстегнул и сбросил тяжелый королевский плащ.

– Мой мальчик, ты видишь этот золотой волос в моей тунике? Его некогда дал мне Бендигейд Вран, наш Верховный Король. Он сулил мне в жены дочь короля, у которой волосы будут ярче солнца. Но, Друст, какой бы прекрасной и мудрой ни была моя суженая, – она не родит мне сына достойнее тебя. Лучшего наследника, чем ты, я не могу представить. Так зачем мне жена?!

Марх выдернул волос из туники, бросил его на каменные плиты.

Волос зазвенел, как оборванная струна.

– Сегодня днем я провозглашу тебя моим наследником перед эрлами-людьми. Ночью… – он усмехнулся, – ночью у нас будут гости. Для них слова будут не нужны.

Король подхватил плащ и быстро спустился по лестнице.

Друст лишь чуть помедлил.

Юноше было достаточно мига, чтобы поднять золотой волос.

В свою тунику он вправит его потом, а пока – накрепко зажал в кулаке.

* * *

Гвидион подошел к Арианрод. Их одежды уже запорошила звездная пыль, они чуть мерцали серебром.

– Ну, сестра, войдешь в мой замок – или хочешь жить одна?

Губы властителя изгибались в легкой усмешке, но Аметон видел совсем другое. Он видел любовь, которая переполняла его брата, – не прежнее дерзкое желание обладать собственной сестрой, а горячую привязанность и нежную заботу.

– Если ты предлагаешь мне выбирать, – с холодной гордостью отвечала Арианрод, – то ты знаешь мой выбор!

– Хорошо, – кивнул Гвидион. Обернулся к братьям: – У нас еще хватит сил на парочку заклятий?

И снова песнь становилась звездами, а звезды – камнями невиданной крепости. Этот замок был меньше, но прекраснее.

Сотни и тысячи путников будут ясными ночами высматривать на небе Каэр-Арианрод.

Северную Корону.

* * *

Провозглашение Друста наследником перед эрлами оказалось ритуалом утомительным, но, в общем, никаким.

Тем более, что для самого юноши эта церемония ничего не значила, – он уже успел вплести золотой волос в свою старую тунику, сотканную из шерсти Хен Вен: носить ее уже неприлично, но она дороже любых заморских шелков. Теперь эта старая одежда стала хранительницей заветного волоса.

Спроси кто Друста, он бы и сам не смог объяснить, почему он это сделал. Его вело то же самое чутье, которое помогло добыть священное стадо. Он просто знал, что дядя поступает неправильно. И еще: что с дядей сейчас нельзя спорить.

Возражать старшим – невежливо.

Надо просто сделать по-своему. Молча.

Потом был пир. Самый обыкновенный, Друст пел на десятках таких. Сейчас, правда, песен от него никто не требовал, и даже наоборот: новоназначенный наследник Марха был обязан сидеть рядом с дядей, есть и пить.

Друст впервые ел на пиру не потому, что наконец смог ухватить кусок, а потому что – должен. Это было сначала странно, потом – вкусно! – а потом как-то надоело. Сколько можно поглощать мясо?

Смеркалось. Но ничего необычного не происходило. Никаких гостей, о которых с усмешкой говорил дядя, не было.

Вперед вышел бард и запел о подвиге Друста. Это было тоже странно – слушать, как поет другой. И не соперник, которому достанется и слава, и чаша, и теплая постель, если ты не споешь лучше, – нет, этот бард ничем не пытался превзойти Друста. Не соревнуются с наследниками королей. Хотя, доведись им состязаться в пении… Друст на миг испугался такого искусного соперника, на миг задумался, как бы он смог победить его в состязании – и что было бы, если бы он не смог…

Отвлекся всего на миг.

Но когда вернулся к реальности – зала была уже другой.

Первое, что заметил Друст, – не было Андреда. Этот заносчивый потомок кого-то там… неужели самого Бендигейда Врана?! – теперь исчез. Зато на его месте восседал Колл, прежде ютившийся у самых дверей.

Какие-то эрлы остались на своих местах, какие-то оказались сидящими выше, другие – ниже.

Но Друсту некогда стало рассматривать места за столом, потому что в залу вошел так быстро, будто влетел…

…«Он был прекрасен!» – только так и мог сказать о нем Друст потом. Хотя – чем был прекрасен вошедший – этого нельзя было объяснить.

У незнакомца ослепительно сияли серебряные волосы, они развевались за ним, будто крылья.

Марх при виде этого гостя вскочил с места, бросился к нему, сжал в объятиях.

– Ну, и где наш герой? – спросил среброволосый.

Марх подвел его к Друсту:

– Вот. Друст, это Гругин Серебряная Щетина, мой Кабан.

– Да, – улыбнулся Гругин, – мы с твоим дядей когда-то славно бились.

– И… кто победил? – невольно спросил Друст.

– Он! – одновременно ответили Марх с Гругином.

Друст учтиво кивнул, решив не переспрашивать.

За Гругином последовали другие гости. Кого-то Марх приветствовал кивком, к кому-то вставал навстречу.

Марх называл их, но Друст скоро потерялся в потоке имен. Он запомнил только Рианнон, одарившую внука лучезарной улыбкой, да еще одного воина с огромной рыжей бородой. Этот воин явился почти последним, он пошел по залу, здороваясь со всеми, – а его борода всё тянулась и тянулась, обкручивая столбы… Когда этот рыжий наконец сел, то оказалось, что его борода обмотана вдоль всех колонн; и Друсту подумалось, что рыжий великан нарочно прошелся так.

И тут бард запел снова. Язык был таким древним, что Друст не понимал ни слова, – но мощь и гордость этой песни были так велики, что она пьянила сильнее самого крепкого вина.

Зала словно раздвинулась. Двери исчезли – потому что были слишком узки для вошедшего.

Узки для его рогов.

Ведь не пристало Королю Аннуина входить боком.

Араун подошел к юноше, провел по нему взглядом – медленно, оценивающе.

Друсту стало жутко. Король-Олень словно глядел в его сердце – и то, что Друст был бы рад скрыть от себя самого, было ясно видно властителю Аннуина.

Потом… Друст не помнил, что было. Араун не уходил – но юноша не мог вспомнить, чтобы Король-Олень садился за стол.

Происходящее не было пиром – в человеческом понимании. К еде притрагивались лишь немногие. Зато кубки были полны всегда, хотя кравчих Друст не видел. Не успел юноша удивиться этому, как услышал голос уже захмелевшего Колла: «У настоящих кравчих, малыш, кубки ни на миг не пустеют!»

Если люди на пиру едят, то нелюдь на пиру – пела. Веселые застольные то ли перемежались песнями бардов, то ли звучали одновременно – но не мешая друг другу. Это было безумие звука… не какофония шума, но немыслимая смесь песней, мелодий, тонов и интонаций… Это было похоже на разноцветье луга, где каждый цветок – сам по себе и все едины.

Облики собравшихся поплыли перед Друстом. Юноше казалось, что в середине залы танцуют прекраснейшие женщины – или… хрюкая, носятся те самые свиньи?

Гругин, улыбаясь, вел в танце одну из них… Хен Вен? она? было? не было?

Чародейные образы клубились, сплетаясь и разрываясь.

Какой-то урод на кривых ногах приковылял к Друсту и с ухмылкой выдохнул юноше в лицо одно лишь слово:

– СвиноСпас!

У Друста закружилась голова. Этот разгул магии невольно вызвал в его памяти то, что он был бы рад забыть.

Снова вставала до неба волна заклятий, и бился в ней отец и кричал отчаянно «бегите, глупцы!»… и, захлебываясь, ругал медлящую Рианнон самыми последними словами… во всех смыслах – последними…

– Подыши свежим воздухом, – недовольно буркнул Колл.

Они были у стен замка. В мире людей.

Ночь. Редкие звезды сквозь облака.

– Наставник, я…

– Перебрал по младости, – хмыкнул тот. – И добро бы вина, а то – чар.

– Но…

– До постели доползешь? Или тебя отвести?

– Я… я дойду.

Друст плохо соображал, но даже и затуманенным сознанием понимал: Колл сейчас хочет веселиться там, со своими, – а не возиться с учеником.

Заморский морок

Она была дочерью ирландского короля.

Точнее, короля Мунстера – южной пятины Ирландии.

А еще точнее – одного из двенадцати королей Мунстера.

Земли ее отца были невелики, но это совершенно ничего не значило. Ее отец, также как и остальные короли-люди, был тем, кто соединяет мир богов и мир смертных. Он был супругом Богини. Одним из супругов… но и это неважно.

Говорят, за морем королем становится тот, у кого сильнее дружина или у кого больше земель. Как странно… неужели они измеряют могущество не близостью к богам, а человеческой мощью? Но ведь тогда королем может оказаться кто угодно?

Такие мысли посещали юную Эссилт, дочь Ангеррана. Одетая в простое шерстяное платье (шелка и узорочье – по праздникам!), она в сопровождении своей подруги Бранвен ушла далеко в холмы: надо было собрать травы.

Дочь короля не брала с собой охраны, да и не боялась уйти так далеко от селения, где жил ее отец. Эссилт ничто не угрожало: только безумец посягнет на деву, которая несет в себе священную силу земли. И страшно подумать, что будет со святотатцем.

Девушки бродили по холмам, собирая травы, болтали, иногда напевали что-то… Ветер играл вереском, где-то блеяли овцы, щебетал жаворонок в небе. Тихо, безмятежно, спокойно.

…Обе одновременно вздрогнули и чуть не выронили набранную зелень. К ним приближался Ку Рои.

Они его пока не видели и не знали, каким он явится на этот раз: великаном? столпом света? карликом-свинопасом? юношей-воином? Тринадцатый из двенадцати королей, высший властитель Мунстера был непредсказуем, как его страна – где высокое оборачивается уродливым и священное кроется под маской безобразного.

Ку Рои двигался именно к ним – это Эссилт и Бранвен поняли ясно. Что хочет Тринадцатый Король? Почему он снизошел до них? Это пугало своей неизвестностью.

Рядом с дальней башней, сложенной великанами в незапамятные времена, начала расти вторая. Ку Рои на сей раз был в облике исполина-свинопаса, ростом втрое выше обычного человека. На плече он нес дерево, казавшееся в его руках небольшой дубинкой.

Девушки склонились перед ним.

– Ры-ыженькая! – одобрительно изрек Король Мунстера.

Эссилт сглотнула. Внимание властителя ей было лестно, но гораздо больше – пугало.

– Рыженькая, как солнце на восходе! – продолжил он. – Каким же светилом ты станешь к полудню? Подари мне один лучик, рыженькая!

Дочь Ангеррана недоуменно посмотрела на него:

– К-какой, господин?

– Тебе жалко?

– Нет, но я не…

Он подошел к ней. Эссилт съежилась, когда огромная ладонь великана нависла над ее головой. Пальцы, каждый из которых был толще ее руки, с неожиданным проворством вырвали волос с ее головы.

Девушка вскрикнула, но тотчас взяла себя в руки:

– Ты об этом говорил, господин мой? Ты получил то, что хотел?

Ку Рои не ответил. Он засвистел – негромко и мелодично. И девушки увидели в глубокой синеве неба две белые точки.

Любому ирландцу – от верховного короля до последнего бедняка – будет нетрудно сказать, что это такое. Это две птицы, птицы из сида. Они скованы тончайшей золотой цепью и летают по волшебным мирам. А если бог или герой из сида изволит явиться в мир людей – они могут последовать за ним.

Ку Рои подставил ладонь – и белоснежные птицы сели на нее. Одним движением пальца великан разорвал цепочку, что висела между их шеями, дал им взять в клювы волос Эссилт и сказал нечто, показавшееся девушке полным безумием:

– Ворон ворону глаз не выклюет, великан великану врагом не выйдет. От великана к великану, от Ку Рои ко Врану. Прошлое – прах, грядущее – бред, мутна времен круговерть! Ясна истина, сильна судьба, вечна верность.

С этими словами он подул на птиц – от такого дыхания бедняжек снесло как ураганом, и они исчезли в небе, унесенные на восток.

Ку Рои наклонился к Эссилт и поинтересовался:

– И зачем эти люди напридумывали себе столько времен? Прошлое, будущее… будущее в прошедшем еще какое-то… Голова треснет, пока всё выучишь.

Девушка на всякий случай кивнула.

– А всё ведь просто, – улыбнулся Король Мунстера. – Есть судьба, и от нее нельзя спрятаться ни в каком из времен. Можно только – в самом себе. Но ты же не станешь прятаться от своей судьбы, рыженькая Эссилт?

– Нет… – пролепетала она.

Ку Рои погладил ее по голове, потом обратился в столп света и медленно растаял в воздухе.

* * *

Друст оказался в престранном положении: он был наследником Корнуолла, героем Корнуолла – но эту страну он не знал совершенно. И сейчас бродил по Тинтагелу и окрестностям, удивленный и восторженный, как мальчишка.

Эти земли должны были стать его родиной. Новой… или – настоящей?

Хижина Колла всегда была временным пристанищем, даром что Друст провел там две трети своей жизни.

Север? – от него остались лишь обрывки воспоминаний.

А дом – здесь.

Остался пустяк: познакомиться с ним.

Утесы, охранявшие вход в бухту Тинтагела, почти смыкались. Один из них Друст уже облазил и теперь перебежал на второй. Замок высился перед ним во всей красе: и горделивая башня, и стены, изогнувшиеся по скалам. Здорово! – всё равно что с моря смотреть.

Налюбовавшись замком, юноша перевел взгляд на бухту… и замер.

Перед ним была лапа. Нет, не так: Лапа.

Трехпалая. Отчетливо выступает локтевой сустав, а если приглядеться – то и плечевой.

Это по ней племянник Марха лазал сегодня утром. Это она – левый утес бухты Тинтагела, если считать с земли.

Лапа дракона. Тинтагел стоит на его правой лопатке.

Друст замер. Колл когда-то говорил ему, что Корнуолл – это огромный окаменевший дракон, но сын Ирба тогда не придал значения этим словам. И вот теперь – увидел воочию.

И еще… юноша вслушался в утесы, и ему – показалось? или взаправду? – что он слышит биение сердца окаменевшего исполина.

Медленное, раз в сутки.

«Я должен… должен!» – что именно он должен, Друст и сам не мог объяснить.

Но юноша и не собирался тратить время на столь бесполезное занятие, как объяснения.

Он расстегнул пояс с мечом, положил его на камни – и, как был, бросился со скалы. На его счастье, под утесом было глубоко.

Внук Рианнон не задавался вопросом, умеет ли он плавать, – так птенец, первый раз молотя крыльями по воздуху, не спрашивает, может ли он летать. Тело стало двигаться само, сын Ирба вынырнул, отфыркался и в несколько гребков доплыл до Лапы Дракона.

Нащупал под ногами подводный камень… коготь? Встал на него – и низко поклонился Дракону.

Море чуть вздохнуло. Или показалось?

Друст поплыл вперед. Ему было важно, очень важно дотронуться до Лапы. Прикоснуться к этим серым камням.

Там опять глубоко, встать не на что. Но он дотянулся, погладил эти шершавые камни.

…и потом поплыл к совершенно обыкновенному берегу бухты.

Кромка судьбы: Динас

Мудрый мальчик. Сотни людей бывали на правом утесе – но Лапу видели единицы. А ты распознал ее разу.

Ты увидел и почтил Дракона. Дракон признал тебя.

Теперь ты действительно стал наследником Корнуолла, юный сын Ирба.

Я не стану тебя хвалить. Я просто прикажу одному из слуг принести тебе пояс и меч.

После встречи с Драконом что-то должно делаться само. Ты выходишь из моря – а тебе подносят меч. Это будет правильно.

Море меж Прайденом и Эрином: Манавидан

Марх-победитель, да славишься ты!

Еще недавно твоя жизнь была цепью утрат: погиб верный друг, покинула мир живых сестра, неведомо где сгинул племянник, и никакое войско не могло вернуть вам с Арауном священное стадо. И вот теперь – да славится Марх, могучий король! Да славится Аннуин, вернувший то, что не смог добыть в Битве Деревьев! И да славится юный герой Друст, сын Ирба!

Сла-а-автесь. Ликуйте, пока есть время.

Ты чувствуешь себя в безопасности, Марх? Ну да, ты оградил свои земли священной бороздой, моим волнам не лизнуть берег Корнуолла. Твой племянник и шагу не сделает за пределы мира людей, мне не дотянуться до него заклятьем. Даже корабли саксов не рискнут заплыть столь далеко на запад. Ты уверен, что тебе более ничего не грозит, так, сын Рианнон?

Или ты не столь наивен?

Впрочем, неважно.

Ослеплен ты успехом или готов к удару – тебе не защититься.

Вслушайся в пение волн, Марх. Они споют тебе песнь древних времен. Да ты ее знаешь…

Когда схлынули воды потопа, тогда поднялся на западе Изумрудный остров. На пять частей был он разделен: мудрость на западе, война на севере, трудолюбие на востоке, власть в центре, а на юге… Ты помнишь, что там на юге, король Марх? Одни говорят – магия, другие говорят – рабство. Одни говорят – там короли пасут скот, другие говорят, что король Юга могущественнее короля Средины. Много что еще говорят про юг Эрина… например, что живут там великаны, кривые на один глаз – потомки разбитых некогда фоморов. А может быть, и не потомки. Может быть, это и есть недобитые враги богов, а? Не знаешь?

Да, этого не знаю даже я. Не спешу слишком близко знакомиться с ними.

Говорят, эти одноглазые воины не просто ужасны обликом. Не просто славятся мерзким нравом. Они еще и ядовиты, Марх. Представляешь себе великана, у которого не речь ядовита, а – тело? Ты рубишь его мечом, его кровь брызжет на тебя – и твою кольчугу разъедает яд, а мгновением спустя он жжет твое тело.

Как ты будешь биться с таким великаном, Марх?

Хотя… думаю, на бой выйдешь не ты. Даже рискну предсказать, кто именно станет сражаться за честь Прайдена.

Давненько на моих берегах не звучал клич «Отомстим за Гверна!» Хороший клич… просто отличный. Хоть для ирландцев, хоть для бриттов. С этим кличем можно резать друг друга, не задумываясь о причине для боя.

На востоке его звали Манавидан, сын Ллира. На западе он был Мананнаном, сыном Лера. На востоке он был одним из братьев и сестер и уж конечно не мог сравниться с величием другого сына Ллира – Бендигейда Врана. Еще на востоке он был незадачливым королем, которому пришлось тачать обувь и заниматься другими ремеслами, чтобы выжить.

Манавидан не любил восток. Он бы возненавидел его, как взъярился на своего пасынка… если бы не она. Его жена. Бывшая жена – но всё равно любимая. Пусть это именно она заставила его, морского владыку, скитаться по земле – но ведь она разделяла с ним все тяготы, хоть и могла избегнуть их.

Восток был бедой Манавидана, зато запад был торжеством Мананнана. Его уважали везде, и более всего в Мунстере. Короли-чародеи южного Эрина, не гнушавшиеся обличьем кто свинопаса, кто бродяги, а кто и вовсе раба, чтили Морского Владыку.

Там Мананнан был – богом.

Южный берег. Из воды торчат жуткие обломки скал – говорят, именно здесь когда-то Сархад Коварный заставил своего друга Морврана впервые соприкоснуться с силой не-мира, ан-дубно, изначального Хаоса. И кажется, здесь эта сила и выплеснулась в мир, дав властителям Мунстера невиданное могущество и столь же несказанное уродство.

Презираемое величие… не у всех, конечно. Но тот, кто был нужен Манавидану, именно таков.

Волна застыла напротив берега, будто еще одна скала – только сине-зеленого цвета.

Грохотом прибоя разнеслось:

– Мархальт!

Великан явился, неся на плече дубину. Однорукий, волосы всклокочены, драная одежда едва прикрывает наготу.

Более чем подходящий для замысла Морского Владыки.

– Мархальт, – ревет море, – пришло время отомстить за Гверна!

Единственный глаз великана багровеет.

– Разве не проиграли бритты бой, когда вы сразили их короля, Бендигейда Врана?!

– Да!! – рычит исполин.

– А раз так, то разве не должен Прайден быть данником Мунстера?

– Да!! – голос Мархальта перекрывает рев волн.

– Тогда почему вы столько веков не требуете с них эту дань?!

Одноглазый рычит, не находя слов от ярости.

– Иди, Мархальт! – радостно хохочут волны. – Иди по морю, оно станет дорогой для тебя! Иди – восстановить справедливость!!

Манавидан заливается смехом, и взбесившийся прибой накрывает обломки скал: что такое древний ужас по сравнению с тем кошмаром, который творят во имя не силы и не власти, не золота и не славы, но во имя восстановления справедливости…

Кромка горя: Рианнон

Что такое Сархад Коварный по сравнению с тобой, Манавидан?! Для Сархада врагом был весь мир… точнее, Сархад был готов насмехаться надо всем и надо всеми.

Но ты!

Ведь ты был королем Прайдена! Ведь ты столько сил отдал этой земле! Ведь ты был в Мунстере, когда погиб твой брат, Бендигейд Вран. Ведь ты сам привез его голову в Прайден, сам предал ее земле в Каэр-Лундейне.

Неужели павший брат – ничто для тебя, раз ты с такой легкостью готов снова натравить Эрин на Прайден? Зачем тебе новая война, Манавидан?

Только из ненависти к Марху?

Когда-то я не смогла остановить Сархада от совершения страшных дел.

Потом не удержала Пуйла.

Теперь даже и не пытаюсь сдержать тебя.

Уже поздно. Волны, словно холмы, ложатся под ноги западного великана. Всё, что я могу сделать, – предупредить Марха.

Нет, тоже не могу: он уже знает.

Мне остается лишь смотреть, как мой бывший муж пытается уничтожить моего сына. И сына Гвен, которого я люблю больше всех собственных детей, вместе взятых.

* * *

– Друст.

– Да, государь?

– Скажи, если в Корнуолл прибудет воитель и скажет, что Прайден проиграл древнюю битву и поэтому мы…

– Я убью его на поединке, дядя.

– А если это будет великан?

Юноша пожимает плечами.

– А если это будет великан из страны чародеев?

На сей раз сын Ирба не спешит с ответом. Потом спрашивает:

– Когда? Когда он будет здесь?

Вместо ответа Марх говорит:

– В Корнуолле немало чародеев. Немало из них воителей…

– Но только один – наследник! Для меня позором будет не выйти на этот бой. Ты это знаешь, и это знаю я.

– Да…

– Дядя, если я погибну, это не позор. Пасть в бою с великаном, да еще и чародеем… А ты когда-нибудь женишься на своей златокудрой, у тебя будет сын…

– Молчи!

– Дядя… скажи мне только одно: когда здесь будет этот великан?

Кромка миров: Марх

Король не имеет права выйти на бой с дерзким гостем из-за моря. Но моим оружием никогда не был меч.

А длинные курганы есть не только в памятных моему сердцу горах севера.

Нам недалеко идти.

Башня Тинтагела черным силуэтом виднеется на горизонте. А перед нами чернеет вход в курган.

Я раздеваюсь донага. Мой понятливый мальчик делает то же самое.

Шаг вперед. В черноту. В ничто. В чрево кургана.

У тебя сегодня богатая пожива, хищное творение сгинувшего народа.

Шаг. Десятый. Сотый.

Над нашими головами давно должен был сомкнуться свод. Мы должны были бы согнуться вдвое…были бы – будь мы людьми.

Мы идем, гордо расправив плечи.

И синий узор на моем теле освещает нам дорогу.

Круглая камера. Пришли.

Друст, ты знаешь, кто помог мне обрести эти рисунки на моем теле? Это был твой отец. Ирб. Один из древнейших правителей Альбы.

Прими эту силу, мой мальчик. От него – через меня.

Отныне тебе не чувствовать боли – в бою. Не знать усталости – в бою. Тебя невозможно убить – разве что снеся тебе голову. Но это ведь не так-то просто, правда?

Вся сила земли Корнуолла – с тобой. И еще – моя память о твоем отце. Я не уберег Ирба – так не позволю пасть его сыну!

Ты готов, Друст? Готов к победе? Тогда – выходи!!

Юноша упал на траву. Синий рисунок змеился по его телу.

Был тот самый предрассветный час, когда мир кажется черно-белым. Свет уже вернулся, но цвета еще спят.

Марх вышел вслед за ним.

– Жив?

– Д-да, государь.

– Помнишь, что я тебе говорил?

– М…

– Тогда слушай еще раз. Тебе будет казаться, что ты неуязвим. Береги голову: если этот великан снесет тебе ее палицей – тут уж никакая магия не поможет.

– Я понял.

– Друст, я видел многих воинов, кто в одиночку сражал десятки врагов, не чувствовал ран – а после битвы падал мертвым от бессилия. Мальчик мой, обещай, что будешь осторожен.

– Я… постараюсь, государь.

– Запомни: не чувствовать ран – не значит не получать их.

Кромка прибоя: Гругин

Лучше бы на этот бой вышел я. Или любой из старейших эрлов. Фомор – это очень опасно. В Эрине фоморов одолевали боги.

А тут – мальчишка.

Маленький гордец.

Никому не уступит врага.

Мы собираемся на берегу. Сила гор, лесов, рек, небес… любой из нас обрушится на фомора, если…

Не хочу думать о «если». Но фомор – противник для бога. Не для юного барда. Не для человечка.

Будь ты одним из нас – ты бы легко уступил этот бой сильнейшему. Мне или Орлу. Но тебе честь важнее победы.

Эх вы, люди…

Кромка скал: Андред

А я рано отчаялся.

Думаю, к вечеру никакого наследника у Марха не будет.

То есть будет, конечно. Им снова стану я.

Этот наглый выскочка, до сих пор пахнущий свиным закутом, не увидит заката. Жутко даже взглянуть на это ирландское чудище!

Эрлы собрались. Это хорошо. Это очень хорошо. Сообща они одолеют фомора. Такая тварь – не воин, ей не дают поединка.

Друст погибнет, заморского великана убьют – и всё станет как всегда.

Поистине, сегодня день удачи для меня!

* * *

Пришедший к скалам Корнуолла Мархальт ревел от ненависти. Он выкрикивал оскорбления, называя бриттов трусливыми червями, и звал поединщика. Вода вокруг фомора застыла неподвижнее горного озера и тверже льда – на этом чародейном островке предстояло биться с ним.

Люди прятались в ужасе при виде фомора: одноногого и однорукого. У него была только правая нога, но он держался так уверенно, будто стоял на двух. А палицу, которой легко мог раздробить череп, он перекидывал из единственной правой руки в… несуществующую левую?!

Нелюди видели Мархальта иначе. Правая его половина была в мире людей, левая – в незримом. Марх порадовался, что не наоборот: Друсту не войти в мир магии самому.

И навстречу дикому великану от скал Корнуолла полетела легкая кожаная лодка. В ней стоял Друст.

Он отказался от доспехов, надев только тунику из шерсти Хен Вен. Синий узор змеился по рукам и ногам. Обнаженный меч блестел в руке.

– Что за вшивый поросенок плывет на свиной шкуре? – загоготал Мархальт.

Друст не обратил внимания. После язвительности Галкоеда – злиться на это? Юношу больше тревожило, выдержит ли его зачарованная вода.

Выдержала. Тверда как камень. И даже лодку успел вытащить на «берег» – прежде, чем фомор обрушил на него палицу.

Юноша ловко увернулся, задел мечом руку исполина – кровь врага брызнула на Друста, фомор взревел от боли: видно, меч, добытый Коллом у неведомых мастеров, был опаснее для нелюдя, чем просто клинок.

После бегающих дубов Ллаунроддеда Мархальт казался спящим на ходу, Друст уворачивался от палицы, наносил врагу раны то в руку, то в ногу, пару раз – даже в левую руку, хоть и не видел ее. С ног до головы забрызганный кровью фомора, он смог рассечь ему ногу так, что ирландский исполин рухнул на землю – и тут Друст одним взмахом отсек ему голову…

…через миг оказавшись в воде: чары Мархальта разрушились с его смертью. В несколько гребков юноша доплыл до лодки, закинул туда меч, перебрался через борт – и поплыл назад, к гремящим криками радости людям и нелюдям Корнуолла.

Волны медленно уносили тело Мархальта на запад.

Кромка смерти: Деноален

Тебя забыли предупредить о сущем пустяке: сила фомора не в его руках и не в дубине. Сила – в нем самом.

Маленький дерзкий Друст, ты не победитель Мархальта. Ты его жертва. С каждым вздохом капли ядовитой крови превращаются в язвы на твоем теле, язвы – в раны, а раны эти прикончат тебя к вечеру.

Если вмешаются могучие чародеи – то к завтрашнему вечеру.

Ты обречен.

Твой меч за мгновения изъеден ядом так, как ржа разъедает его за века.

Марх щедро одарил тебя силой курганов, и твоя плоть еще держится. Странно: серая туника почти не пострадала от яда.

Но это уже ничего не значит.

Ты обречен.

Первыми стихли старейшие эрлы, осознав неизбежность совершенной ошибки. Видя, как они замолкли и помрачнели, затихли и люди.

Марх, Динас, Гругин сбежали к самой воде, Друст шагнул к ним, силясь улыбнуться и сказать… но сказать уже не получилось: тело юноши там, где не было защищено ни туникой из шерсти Хен Вен, ни синими узорами курганов – превращалось в одну кровоточащую язву.

…море рокотало надвигающейся бурей: это хохотал Манавидан. Мархальта не жаль, а затея удалась всецело!

Кромка ужаса: Марх

Твои раны не заживают. Хотя – плоть повинуется моим рукам: и то, что в тебе от смертных, и уж тем более то, что от бессмертных. Будь твоя рана нанесена обычным оружием – а даже и отравленным! – я исцелил бы ее. Призвать силы жизни, направить ее течение, срастить разрубленные волокна… я не скажу, что это легко, я не скажу, что это просто. Но это возможно.

Я сделал бы это для тебя.

Но этого мало. Хуже: это ничто.

Ты сражен чародейным ядом. И противоядия от него я не знаю.

Я многое слышал о фоморах, кровь которых – яд. Теперь я вижу рану, разъедаемую такой кровью.

Рану, неисцелимую в Прайдене.

Я не сдамся так легко. Я призову Рианнон, Арауна… кого угодно. Перепробую всё… пока мне не придется убедиться, что на нашем острове нет исцеления для тебя.

Я это знаю наперед. Не хочу верить. Не верю.

Просто знаю…

Проклятье! Когда-то Эрин забрал у нас Бендигейда Врана.

Теперь отнимает тебя.

Динас напряженно щурится:

– Что ты будешь делать?

Марх спокоен, голос ровен, в лице ни кровинки:

– Отнесу в курган. Открою врата в Аннуин. Призову всех. Придут… кто откликнется.

– Это может стоить тебе жизни.

– Вряд ли.

– Будь осторожен, прошу тебя.

Щеку короля прорезает ухмылка.

Совсем недавно они входили сюда вдвоем. Сейчас на руках короля – бессильное тело названного сына.

И с каждым шагом по подземной галерее всё ярче проступает орнамент на телах обоих. Синие узоры слабо светятся, потом сильнее, отчетливее – и этот кромешный мрак рассеивается.

Марх слышит, как сердце Друста начинает биться ровнее, отчетливее. Каждый шаг меж тысячелетних плит сланца – шаг прочь от смерти.

Больше нет убитого горем отца. В кургане – Король Двух Миров. И ритуал уже начат, хотя не произнесены даже первые слова.

Камни подземной галереи – не преграда для тех, кто уже услышал зов.

Пусть Король Аннуина не может войти в свою страну – но он в силах заставить Аннуин явиться к нему.

Кромка заклятия: Марх

связан синий сильно словом спетым славно

канет крепкий камень в крошево расколот

путь проложен прямо первым из пришедших

жаждет жадно жизни жалящий железом

зов звенит заветный запад зазывает

соберет стихии сила самодержца

Торец длинного кургана. Круглая камера. Человеку – только если он не круитни – не выпрямиться под низким сводом. Не-человеку плиты сланца над головой не помешают стоять во весь рост.

Никакого света – лишь синим огнем горят узоры на теле короля и его наследника.

Одна из плит начинает мерцать белым. В подземелье врывается пьянящий запах луга.

Другая плита мерцает тускло. Пахнет влажной землей леса.

Рианнон.

Араун.

Кромка заклятия: властители Аннуина

Сеть сплетем, сталь согнем, власть сорвем, сожжем, снесем, чужое чудо-чудище чарами перечеркнем, заклятье заморозим, заморочим, заговорим, запоем, западнее заката загоним, верой волю вернем, желанием жизнь разожжем!

Смерть – смех! Сталь – прах! Чужд – слаб! Свой – прав!

Как змеи выползают из топей своих, так пусть прочь из тела ползут заклятия Запада!

Как снег тает под солнцем, так пусть истают заклятья Запада!

Как страшатся волка овцы, так пусть бессильны будут заклятия Запада!

Отсветы силы всех троих плясали по подземелью, словно нечисть в Самайн. Могущества, вложенного сейчас, хватило бы, чтобы уничтожить город или воскресить мертвеца… но не на заклятье, чуждое Прайдену.

Друст казался спящим беспокойным сном… он уже не выглядел умирающим – но и живым не был.

Рианнон отвернулась, смахнула слезы отчаянья с ресниц. Белая Королева не хотела признавать поражения.

– И что теперь? – голос Марха был бесстрастен.

– Отпусти его, – покачал рогатой головой Араун. – Ты видишь: мы бессильны. Мы когда-то не смогли исцелить Врана от ничтожной раны в бедро… а Друсту не сравниться с Верховным Королем.

Марх молча покачал головой.

– Отпусти, – срывающимся голосом сказала Рианнон. – Он уйдет со мной. Будет жить у меня. Увидится с матерью. Станет тенью приходить к тебе. Это не потеря, Марх. Он всё равно будет рядом с тобой, ты лишишься только наследника для людей – но он ведь…

– Нет! Друст будет жить!

– Зачем? Ты истязаешь его и мучаешь себя…

– Он останется в живых! – каменные плиты отражают рык короля.

– Как? – горько спрашивает Араун. – Мы сделали всё, что могли. Больше, чем могли.

– Вы – да. Но не я.

Голос Рианнон звучит укоризной:

– Это пустое упрямство, сын мой…

– Убирайтесь! Если не можете спасти его – уходите прочь!

И переливчатое мерцание силы меркнет.

В темноте только Марх и бесчувственный Друст.

Кромка надежды: Марх

Помогите моему мальчику, прошу вас.

Прошу всех, кто слышит.

Я не зову могущественных. Не зову сильнейших.

С этой бедой не сладить силой. Я зову тех, кто хочет помочь.

Хитроумные заклятья не смогли сделать ничего. Разум здесь бессилен так же, как и магия.

Последняя наша надежда – на доброе сердце. На теплое желание помочь.

Там где сдаются великие, приходит черед малых.

Где сдается мудрость, приходит черед безумия…

– Давай-ка отнесем его на солнышко, – сказал Колл, идя по галерее кургана, будто тот был его собственным двором.

За свинопасом вперевалочку шла полная немолодая женщина в белом платье, и Марх не сразу понял, что это Хен Вен решила сменить обличье на человеческое.

– Вы?! Я должен был сообразить сразу…

– На воздух его, на воздух, – кивнула Хен Вен. – Мальчику душно здесь. Ишь, заклятий-то сколько… и как вы весь курган ими не разворотили.

Она хмыкнула – почти как хрюкнула.

Марх и Колл взяли Друста – один за голову, другой за ноги – посмотрели друг другу в глаза и… легко и мягко миновали грань миров.

Корнуолл. Утро. Менгир на холме. В низине – хижина Колла.

– Отнесем туда?

– Нет, положите здесь, – возразила Хен Вен.

Она не меняла обличья.

– Что ты делаешь? – изумился Марх. – Тебе же нельзя в мире людей быть…

– Это уже неважно, – мягко улыбнулась она. И хозяйским тоном велела королю: – Сбегай вниз, принеси воды. Мальчик захочет пить, когда очнется.

Марх со всех ног помчался к дому.

Король прибежал назад очень быстро, но Хен Вен, видно, уже успела сделать то, что не под силу оказалось Властителям Аннуина. Друст полулежал на коленях у Колла, глаза юноши были открыты, взгляд – ясен, и только по закушенной губе было видно, какую сильную боль он терпит.

– Ддя… дя… – выдохнул Друст.

– Жив!

Тот снова закусил губу и чуть опустил веки, что означало согласие.

Марх налил воды к долбленую чашу, поднес к губам племянника.

– Пей.

Друст выпил половину и откинулся назад: даже простой глоток был для него сейчас слишком трудным делом.

Неподалеку в траве свернулась калачиком Хен Вен – всё еще в человечьем облике. Марх подошел к ней, хотел сказать, как это опасно – играть обликами в мире людей, тронул за плечо…

Мертвое тело упало спиной в траву.

– Ка-ак?!

– А как ты думал? – нахмурился Колл. – Она отдала свою жизнь ему. Он был хорошим свинопасом когда-то… она отблагодарила.

Марх молчал. Хен Вен за Друста… король со стыдом понимал, что эта жертва его более чем устраивает.

– Она много потрудилась для мира людей, – проговорил Свинопас. – Теперь отдохнет в Аннуине век-другой. Потом посмотрим.

– Дя…дя… – снова заговорил юноша, – послушай…

– Молчи, молчи! Тебе надо отдыхать, потом поговорим.

– Нет… – он с трудом выталкивал из себя слова. – Рану не вылечить… не здесь… мне надо в Ирландию…

– Что?! Ты сошел с ума?!

– Да… Я всегда был… сумасшедшим. Когда пошел к Гвидиону… особенно…

– Друст, тебя там убьют!

– Нет… послушай… отправь меня в ладье… по морю… наугад… может быть… мне надо западнее Эрина… там острова… чародеев… море вынесет…

Король уверился, что у племянника – бред и спорить не о чем.

– В замок, – приказал он Коллу.

– Нет, – возразил старый Свинопас. – Мальчик прав. Жертвы Хен Вен оказалось недостаточно. И никто лучше Друста не знает, как исцелить его рану.

– Колл, мальчик бредит, но ты-то! Ты хочешь, чтобы я своими руками отдал его Манавидану на расправу?! Мне мало смерти Ирба?!

– Дядя… я здесь долго не… проживу…

– Вот именно, – прорычал Колл. – Если ты не отправишь его по морю – он наверняка умрет здесь.

– А там…

– А в море или в Ирландии он рискует тем же. В Ворруд Манавидан не сунется, так что худшее, что грозит Друсту – тенью придти к Рианнон. Смерть его ждет везде – но за морем есть надежда выжить.

Марх покачал головой:

– Это безумие.

Колл хмыкнул:

– Не большее, чем отправлять юнца побеждать Гвидиона.

Кромка прибоя: Марх

Ладья. Всё готово… хотя что там готовить? Запас пресной воды, несколько лепешек и твоя арфа.

Слишком мало, чтобы выжить.

Чтобы уповать на чудо – в самый раз.

Я несу тебя на руках. Ты такой легкий… еще мальчишка, в сущности.

Что я делаю?! Это безумие – отдать тебя на волю волн. Это медленная смерть…

Я сошел с ума. Я слушаюсь твоего бреда. Так же нельзя!

Но именно так и надо.

На тебе туника из шерсти Хен Вен. И золотой волос в ней. Ты ослушался меня, дерзкий юнец.

Какое это имеет значение – теперь? Но всё же я провожу пальцем по волосу, с укоризной смотрю на тебя. Будто нет ничего важнее того нарушения мой воли.

Ты говоришь еле слышно:

– Накажи меня за ослушание, дядя.

Я киваю:

– Когда вернешься – непременно накажу.

Когда вернешься…

Твои губы чуть растягиваются в улыбке. Я улыбаюсь в ответ.

Скалу сдвинуть проще.

Кромка бреда: Друст

…белее молока. Море вокруг меня – белее молока. Я стою в ладье… то есть лежу, но всё равно – стою.

Я оборачиваюсь и вижу: у берега море ярится, и на волне, как на скале, стоит огромный черный жеребец, он бьет копытами в воздухе, и от его яростного ржания осыпаются камни со скал.

Не тревожься, отец. Посмотри, это же так ясно: я вернусь.

Так был отмечен след Хен Вен по мягкой лесной земле. Так снегом был занесен путь Ллаунроддеда, даже если древнейший из сидхи шел по летним цветам. Так была проложена моя дорога в Гвинедд.

Вслушайся в звуки арфы, отец. Мне не нужно трогать струны, чтобы она пела. Ее голос чист и ясен: я движусь не прочь от Корнуолла, я возвращаюсь домой. Только вот путь мой пролегает через западный остров.

Ты еще накажешь меня за то, что я осмелился поднять золотой волос твоей невесты.

Кромка

тихо тает туман

сплетаются белесые пряди

размывается молочная мгла

полнится песнью простор

светом слиты море с небом

спокойно вечному стоять на свете

возвращаться вечному млечным мороком

далека и мягка дорога мороков – не мраком, но светом устлана

нет моря, нет неба – лишь свет, лишь туман, лишь песнь переливается

легко плыть по радости

…Когда Манавидан очнулся – было уже поздно: волны выносили ладью Друста на ирландский берег.

Правда, владыка морей тотчас утешил себя: наследник Марха защищен священной бороздой даже в открытом море, его ладью невозможно было потопить, хобы и не играла там арфа Древнего.

В конце концов, всё не так плохо: Друст оказался в стране, где ему не простят убийство Мархальта, так что приемышу Марха отнюдь не повезло.

Разве что его, Манавидана, от хлопот избавили.

Ирландский узор

…Эссилт разбудил рассветный холод. Всё-таки лето уже кончилось, и пусть дни по-прежнему теплы, но ночи стали совсем другими.

Очаг догорел; ежиться под шкурами девушке не хотелось, и она решила прогнать холод холодом – пробежкой через туман.

Весь дом еще спал, Эссилт торопливо оделась и на цыпочках выскользнула в белую мглу.

Дорогу к морю она нашла бы и в кромешной тьме – впрочем, сейчас она бежала в кромешной белизне, если можно так сказать.

Под лучами восходящего солнца туман из белого становился золотым, оставаясь таким же плотным. Эссилт замерла: она стояла посреди сияния, в котором, однако, нельзя было увидеть ничего. Этот свет был сам по себе, у него не было источника, он не освещал ничего… он просто – был.

И маленькая дочь короля стояла посреди него.

И еще была – музыка. Тихая, почти неслышная за шумом прибоя.

Эссилт шла на звуки.

Туман редел, поднимался вверх. Волшебное царство света исчезло – просто рассвет над осенним морем.

И только музыка продолжала звучать.

Девушка шла вверх, к морю. Ей, родившейся и выросшей на этих берегах, не казалось странным, что к морю всегда нужно подниматься, долго идти на зеленый холм, который потом, словно ножом отрезанный, обрывается хищными сколами скал, будто кто-то пропахал исполинским плугом борозду, отделив земли Мунстера от моря.

Или и вправду это – след священной борозды.

Эссилт почти взбежала на самую кромку утеса. Туман – рассеялся. Впереди расстилался неимоверный сияющий простор – океан, пробуждающийся навстречу новому дню. Эссилт рассмеялась от счастья; вознесенная над этим бескрайним серебряным сиянием, она, казалось, сейчас сама полетит как птица навстречу солнцу, полетит над морем, над миром, полетит по музыке, как зверь бежит по запаху, полетит туда, где под ее пальцами заклятья будут сплетаться, как нити в узоре, полети-и-ит…

Но музыка, едва слышно звучавшая, смолкла. И это вернуло девушку в мир людей.

Она взглянула вниз – и увидела.

К берегу прибило лодку. В ней лежал арфист, и пальцы его бессильно упали на еще дрожащие струны.

Эссилт на миг задохнулась. Она – здесь, на зеленом холме, среди густой травы и цветов. Он – внизу, среди темных, кроваво-красных скал, на узкой, как лезвие серпа, полоске песка. На ней он висит, как на ниточке… вот-вот лодку смоет – обратно, на прибрежные скалы…

Надо было спуститься – немедленно! Но как? По этому обрыву даже опытный воин не рискнул бы…

Неважно. Для дочери короля, только что мечтавшей о полете над миром, невозможного сейчас не было. Она просто знала – она спустится.

Шаг. Другой. Третий.

Будто исполин, пропахавший священный вал, сейчас подставлял ей свои ладони. Красно-коричневые, каменные ладони. Шаг с одной на другую, ухватиться за палец – так слезть удобнее, и так вдоль всего обрыва – с левой на правую, с правой – на левую. Лезь, малышка, лезь, я тебе помогу…

Так это было или нет, Эссилт не думала. Она спешила спасти неведомого арфиста – и такие мелочи, как спуск по отвесному обрыву, ее сейчас не волновали.

Кромка прибоя: Эссилт

Кто ты, творящий чудеса своей музыкой? Из какой страны… из какого мира ты приплыл? Говорят, есть волшебные страны…

Откликнись. Скажи хоть слово. Что с тобой?

Ты ранен?

Ай… будто об иглу укололась. Если зажмуриться – то из твоего тела словно торчат десятки острейших игл. А глазами не увидеть ни одной.

…но это же наша сила?! Фоморы, живущие у нас, в Мунстере, они такие.

Тебя покусал фомор?

Ты не отвечаешь.

Да, я помню, рассказывали, что на севере, в Ульстере, фоморов боятся так, что даже песни складывают, какие они ужасные. Странные они, эти северяне… не пытались договориться с фоморами. Они же безобидные, если их не злить.

Но ты ранен фомором. И ты умрешь, если я не вытащу из твоего тела эти фиолетовые иглы.

Она на удивление легко оттащила лодку в одну из прибрежных пещер, где ее и самый высокий прилив не достанет. Кажется, та сила, что помогла Эссилт спуститься к морю, еще не оставила девушку.

А потом она стала выбирать иглы… дочь короля не открывала глаз, чтобы зрение не мешало ей сосредоточиться. Медленно и аккуратно, как ткут сложный узор, она нащупывала и вытягивала из тела незнакомца яд фомора – остатки его магической силы. Кололась, было больно, но она терпела: раз укололась – то нашла, а раз нашла – то тяни.

Иглу за иглой – до самой последней… не позволив обломиться в ране и кончику иглы… не допустив, чтобы в теле остался и след магии, осколок заклятья.

…На рассвете прибрежная пещера, куда Эссилт дотащила лодку, освещалась лучами молодого солнца. Потом пришли тени и сумрак, так пригодившиеся девушке. А теперь уже через отверстие в потолке снова льется свет – поздний, золотистый, скоро станет рдяным.

– Эссилт! Госпожа!

Ее хватились не сразу. Да, утром Бранвен увидела, что дочь Ангеррана ушла, – но это же не повод тревожиться. Странно одно: обычно она будила подругу, и они бродили вместе. Но – ушла одна и ушла.

К полудню забеспокоились, стали спрашивать – но дочери короля не видел никто.

Когда солнце начало клониться – встревожились всерьез.

Правда, Бранвен не ощущала тревоги, о чем она сказала Ангеррану, – и тем изрядно успокоила его. Ей король и поручил возглавить поиски Эссилт.

Бранвен же повела людей короля к морю – и велела им не искать, а звать. Звать Эссилт, пока та не откликнется.

– Я здесь! – закричала Эссилт, подбегая к отверстию пещеры. Вторым выходом этот лаз назвать было трудно.

– Госпожа? – она услышала голос Диоруйнга, ближайшего папиного друга и первого бойца. – Ты цела?

– Я – да, но здесь…

– Я сейчас спущусь, – отвечал воин.

И очень скоро он был в пещере.

– Что случилось? – заботливо спросил он.

– Арфист, – Эссилт потянула Диоруйнга к морскому выходу. – Он ранен. Его надо…

– Откуда здесь эта лодка? – нахмурился старый боец.

Дочь Ангеррана принялась объяснять:

– Она была на песке. Он ранен. Я смогла хоть немного… Когда я увидела сверху, он еще играл… Надо же было оттащить из прибоя – его могло унести…

Диоруйнг на всякий случай кивал. Главное было сделано: госпожу нашли, она цела. Ну, какой-то странный раненый при ней… мелочи.

– Девочка моя. Тебе надо выбраться. Пойдем, тебе помогут подняться.

– Но он?! – встрепенулась Эссилт.

– Я вынесу его.

– А арфа?!

– Да, конечно. Арфа. Хорошо, сюда спустится один из моих, мы поднимем и твоего героя, и его арфу.

– Диоруйнг, это важно! Он смог…

– Конечно, госпожа. Пойдем к лазу, я тебя подсажу на первый камень…И как тебя угораздило сюда забраться-то?

– Ведь с моря удобная тропа, – сказала она, ловко хватаясь за камни.

Диоруйнг чуть рук не разжал.

– С моря – что?!

– Тропа. Ты разве не знал?

– Кх-х-кххх… Тропа. Конечно. Держишься? Эй, сони, спуститесь, помогите госпоже!

Кромка очага: Диоруйнг

Ангерран, вот твоя дочь, а вот ее улов: раненый и его арфа.

А теперь послушай меня, король.

Она уверяет, что спустилась к Клыкам со стороны моря. И говорит, что там удобная тропа.

А этот раненый щенок проплыл между Клыков. Пока я его тащил наверх из пещеры, он так и не пришел в себя. И сомневаюсь, чтобы он был в сознании, пока плыл.

Однако ж он благополучно миновал Клыки. Чужестранец. Наши рыбаки не рискуют там плавать.

Ангерран, ты понимаешь, что всё это значит. На один день пришлось два невозможных.

Я не знаю, что это за мальчишка, но будь внимателен к нему. А наша Эссилт выросла, раз уже творит тропы там, где я б и в молодости свернул бы себе шею.

Твоя девочка уже пробуждает силу магии. И это, уверяю тебя, только начало. И не удивлюсь, если этот неведомый арфист ей поможет.

* * *

…Когда он открыл глаза, на него обрушился золотой поток. Золото текло и текло, сияя ярче солнца, и это было так чудесно, что Друст рассмеялся от радости.

О том, что этот смех был тише шепота, он не знал.

– Он очнулся, Бранвен! Дай ему питья.

Ласковые руки приподняли его, невольно вызвав в памяти прикосновения матери… как давно…

Отвар трав полился в пересохшее горло, Друст невольно закашлялся, питье пролилось… неважно.

Она – Золотая – рядом. С ней тепло. Она – его жизнь, и он не умрет от ран не потому, что она его лечит, а просто потому, что она рядом.

– Всё хорошо, – улыбается Золотая. – Лежи, отдыхай. Твои раны заживают, скоро ты сможешь встать.

Он силится улыбнуться в ответ.

Она поправляет на нем мягкие овчины:

– Не торопись. Сейчас Бранвен принесет мясной отвар. Выпьешь и поспишь. Проснешься здоровым. Ну, почти здоровым.

Его рука шарит по одеялу.

– С твоей арфой всё хорошо. Она здесь, цела и невредима. Скоро ты споешь мне.

Его пальцы встречаются с ее – и сжимают.

– Не говори пока ничего. Мы еще успеем поговорить. Главное: ты жив. Яд я вытянула.

– Тххх…ты? – хрипит он.

– Молчи, пожалуйста. Я Эссилт, дочь Ангеррана, из королей Мунстера. Тебе здесь ничто не угрожает.

Кромка яви: Друст

Вот я и нашел тебя. Не искал, а нашел.

Всего лишь чуть не умер, чтобы встретиться с тобой. Такая малость.

Ты – счастье дяди. Тебя он ждет веками. Он же не знал, что путь к тебе так прост и прям: через воды смерти.

Ты ждешь по ту сторону смерти. Ты дождалась.

Твой волос, как канат, притянул меня. Знаешь, у людей бывает такая хитрая штука: плот, привязанный канатами к двум берегам. Я по волосу приплыл сюда.

А теперь надо потянуть за другой канат. И по песне доплыть до обратного берега.

Песня – ведь это тоже канат.

Такой же прочный, как твой волос.

Едва незнакомец смог хотя бы сесть на ложе, он потребовал арфу. Сил петь у него еще не было, и он просто перебирал струны.

Эссилт слушала, завороженная, – и ее мысленному взору представали древние курганы, и рыжеволосый владыка шел сквозь них, и синим огнем горели узоры на его теле, и бил копытами черный жеребец, повергая полчища врагов, и не найти героя славнее его и властителя мудрее, и только он достоин преклонения…

– Кто? – выдохнула девушка, не помня себя от волнения.

– Марх, – отвечал арфист. – Король Корнуолла.

Кромка моря: Эссилт

Море. Оно разделяет наши страны.

Но море можно переплыть. День пути, другой – и ты в Прайдене.

Нельзя переплыть ненависть. Самый надежный курах потонет.

«Отомстим за Гверна!» – кричат у нас. Уже не помнят, кто такой был этот Гверн… главное ведь для воинов – мстить, а за кого – неважно.

Но я-то знаю: матерью Гверна была Бранвен. Не моя, а та… древняя. И она была из Прайдена.

Я не хочу ненавидеть Прайден. Мне некому мстить за Гверна. И я… я хочу мира меж островом Могущества и Островом Чародейства.

Этот мир мне очень нужен. Потому что я, кажется, люблю их короля.

Они снова вдвоем. Бранвен не в счет, она не выдаст.

– Спой еще. Пожалуйста.

– Ты знаешь, кто я? – тихо спрашивает арфист.

– Да, – опускает взгляд она. – Ты из Прайдена. Ты наш… ты их враг.

– А твой?

– Пой…

– Он – король Корнуолла.

– Я знаю. Я люблю его…

– Он мой отец. Приемный… но это неважно.

Кромка любви: Эссилт

Я – королева. С первого вздоха. С первого взгляда. С первого шага.

Я – сила Земли, но не родной, как Бранвен, а той, с которой меня свяжет судьба. Я не знала, что за земля это будет. Одно лишь ясно: не Мунстер. Я здесь лишь гостья. Мой дом… далеко или близко, но не тут.

Придет час – и сила новой родины войдет в меня, как вода наполняет сосуд или как живительные соки заставляют семя стать ростком. И то могущество, что спит во мне, пробудится и выплеснется в мир.

Одного лишь я не ведала: что это будет за королевство? что за земля?

Теперь – знаю.

Ты ждешь меня, муж мой. Ты, для кого я овладевала всеми искусствами, что пристали дочери королевы, – и иными, которые в сумраке лесов и тумане низин передавала мне моя Бранвен.

С младенчества я пыталась угадать твой облик. Лица твоего я не вижу, но сейчас это и неважно. Ведь я знаю: ты – истинный король.

И я люблю тебя всем сердцем.

Любишь ли ты меня так же?

Сбивчивый шепот. Двое, объединенные любовью, – но не друг к другу: к третьему.

– Твой отец никогда не согласится…

– Придумаем. Он же не знает, что ты из Прайдена.

– Что ты предлагаешь?! Бежать в Корнуолл? Да новая война вспыхнет через день после твоей свадьбы!

– Но тогда мы должны…

– …действовать в открытую. И Ангерран казнит меня, едва узнает, что я – победитель Мархальта.

– Он не казнит. Мархальт – фомор… был фомором, за победу над ним не…

– Ну не казнит. Но всё равно – не отдаст тебя за Марха.

Это было слишком хорошо ясно обоим. Эссилт со вздохом занялась ранами Друста – уже почти затянувшимися, но всё же еще долго требующими ухода.

Кромка любви: Друст

Госпожа моя… лучик мой золотой.

Рядом с тобой мне становится светлее. Я видел женщин красивее тебя, но – в тебе есть то, что не дано ни одной красавице. В тебе – свет.

Когда ты прикасаешься ко мне, перевязывая мои раны, – я счастлив. Ты хочешь исцелить меня поскорее, а я мечтаю о незаживающей плоти.

Потому что день моего исцеления станет днем нашей разлуки.

И неважно, что мы пока оба не знаем, как именно я устрою ваш с дядей брак.

Мне не нужно вытягивать волос из моей туники и прикладывать его к твоим косам: я и так вижу – ты и есть суженая Марха.

Моего дяди. Приемного отца.

Мне следует называть тебя матерью. Уже сейчас.

Так будет проще.

* * *

Ангерран видел, что его дочь сделалась задумчивой после того, как спасла своего арфиста, но короля это не волновало. Эссилт не влюблена в этого юношу – видно же. А даже если бы и была – что с того? В заморском раненом не было угрозы, король чувствовал это. Будь этот арфист опасен для Ирландии – это ощутил бы любой из чародеев Мунстера.

А они смутно чувствовали другое: его появление сулит благо.

Так что Ангерран не докучал расспросами дочери, ожидая, когда она сама расскажет – если будет что.

Эссилт же подолгу бродила в поисках целебных трав.

Так очень хорошо думалось.

Та давняя встреча с Ку Рои заново вставала перед ее глазами, Верховный Король снова вырывал у нее волос, снова отправлял его на восток – и этот волос возвращался к ней вплетенным в тунику Друста.

– Вот я и говорю… – услышала она за спиной.

– Вот я и говорю, – усмехнулся Ку Рои, устраивая дубину на плече, – вы, люди, столько всего себе напридумываете… Ну вот кто мешает тебе пойти прямо к отцу и сказать, что хочешь замуж за своего Марха?

– А ты… – пролепетала Эссилт, – ты мне поможешь? Ты скажешь, что послал ему мой волос?

– А я здесь при чем? – удивился Король-Свинопас. – Я замуж за Марха не хочу.

– Но тогда отец откажет…

Они поднялись на холм. Внизу тек ручей, по обе его стороны паслись овцы. На правом берегу – черные, на левом – белые.

Не успела Эссилт удивиться, кто и зачем так хитро разделил отару, как одна из белых овец вошла в ручей и – выбралась на противоположный берег черной. Потом еще несколько овец с черного берега побежали по воде, поднимая тучи брызг, – а когда вышли на другой берег, то были белее снега.

– Так черные или белые? – прищурился Ку Рои.

– Я не знаю…

– А волки или овцы?

– Конечно, овцы.

– Вот и думай, – хмыкнул Свинопас и исчез. Ни его, ни черно-белого стада.

Черно-белая кромка: Эссилт

Первую твою загадку, Король, разгадать нетрудно: молва чернит нас и молва же нас обеляет. Друст – убийца Мархальта – будет назван врагом. Надо, чтобы молва была на его стороне.

Но почему – волки и овцы?

Волки… они нападают равно на белых и черных овец. Тот, кого славят героем, и тот, кого зовут негодяем, они равны… равны… равны перед тем, что на черное и белое не делится, что всегда серо. Всегда – опасно? Равно опасно для всех, так?

Ой. Что это с ручьем?! Он задвигался словно змея, он поднимает голову, разевает пасть…

Мне страшно!

Адданк? Адданк, морской змей! Он здесь…

…нет. Это был только морок.

Только подсказка Ку Рои. Спасибо тебе, Король.

Она вернулась к себе. Друст, заметно окрепший, негромко играл на арфе. Увидев Эссилт, он отложил арфу, встал, поклонился.

– Что случилось? Ты испугана? Чем?

– Я говорила с Верховным Королем о нас.

– Он знает?!

– Это он послал мой волос Марху, – Эссилт провела пальцем по золоту в тунике на груди Друста и не заметила, как он напрягся от ее прикосновения.

– И что?

– Он прав: есть только один способ…

– Убить какого-то вашего монстра поужаснее? – перебил ее Друст.

Она кивнула.

– Он сказал, кого?

Девушка сглотнула:

– Адданка.

– Рассказывай.

Кромка легенд: Эссилт

Я только слышала об этом, и то мало… У нас об этом боятся говорить.

Когда-то очень давно сюда из Прайдена прилетели двое. Одни говорят, что это были фоморы, другие – что боги. Их имен не называют… или уже не помнят. Говорят, они были в обличье Воронов.

Они творили здесь свое злое чародейство – на островке недалеко. Потом умчались сеять зло в Прайден, а чары их… на этом острове всё пропиталось злом так, что скалы рухнули. И всё, что жило на том острове, оказалось в море. Звери, мелкая живность – всё погибло, но одна змейка выжила. Она питалась заклятьями, как плотью, она росла в море и ела всех, кого настигала, и всё вбирала и вбирала в себя ту злую магию.

Она выросла огромной. Может человека съесть.

И ест. Перевернет лодку рыбаков… и всё.

Правда, потом долго спит где-то на дне сытой.

– Какая милая змеюшка, – зло скривился Друст. – Да, если я избавлю вас от такого подарочка наших прайденских Воронов, мне простят смерть Мархальта.

Сын Ирба помолчал и горько добавил:

– Если.

Кромка битвы: Друст

Интересно, их верховный король решил меня убить?

Хотя нет. В смысле, уже неинтересно.

Он поставил условие. Отступать мне теперь некуда, разве что на меч броситься.

Ну, погибнуть я всегда успею.

…так, этого змея надо выманить. Не ждать же, когда он отоспится после очередного съеденного рыбака и захочет позавтракать бриттским воином. Выманить – несложно, арфа при мне.

Арфа!

Всё гораздо легче, чем я думал! Мне незачем плыть по морю – любому ясно, что там эта милая змейка просто перевернет мою лодку – и всё.

Я могу заклясть змея с берега. Скалы будут мне защитой.

Так есть надежда победить этот древний кошмар?!

Друст провел руками по лицу, унимая волнение.

– Что? – спросила Эссилт.

– Мне нужен лук. Самый лучший. И стрелы. Достанешь?

Она кивнула.

– Хорошо бы такой лук, который не-люди делали. Сможешь? Я потом верну, честно, – он с усилием улыбнулся.

– Постараюсь. Еще что?

Он пожал плечами:

– Меч на всякий случай.

– Тоже из сида?

– Как получится. Главное – достань мне хороший лук… Жаль, как жаль, что мой остался дома!

* * *

Едва утром Друст открыл глаза, как услышал голос Бранвен:

– Взгляни, господин. Этот хорош для тебя?

Служанка Эссилт протягивала ему лук. При виде этого оружия у Друста сердце замерло.

Созданный века назад руками сидов, он был надежнее любого нового и прекраснее любого творения, какое только доводилось Друсту видеть в жизни. Сила магии оплетала его узорами, свивалась в орнаменты, и силой была красота, а красотою – сила.

– Откуда? Кто дал вам?!

Бранвен смущенно улыбнулась:

– Никто. Мы сами… Несколько сонных заклятий, отвод глаз… Но ведь с этим луком не станется ничего дурного, правда? Король узнает, что мы его взяли, потом – когда ты убьешь Адданка.

Юноша кивнул:

– Когда я убью Адданка.

На рассвете следующего дня Друст выскользнул из королевского дома. Всё еще спало, и сыну Ирба это было только в радость: никому не придется объяснять, куда и зачем он идет. И с Эссилт проща… разговаривать перед боем тоже не нужно будет.

Когда маленькая златокудрая госпожа проснется – всё уже будет кончено.

Друст был весел. Страшная опасность, навстречу которой он шел, бодрила его и радовала. Это не было самоуверенностью гордеца, это была собранность воина, то напряжение сил, в котором – залог победы.

Юноша взбежал на склон, вогнутый, как лохань. Только внутри этой огромной плошки была земля, а за краем расстилалось море. На много лиг… покуда хватало глаза. Мерно вздыхающая гладь, таящая в своих волнах страшное чудовище.

Друст резко выдохнул, собирая все силы, снял с плеча арфу и тронул струны.

…Эхо гулко подхватило его песнь, словно он играл не на морском просторе, а в каменной пещере.

Кромка берега: Друст

Блещет багрянцем заря, блестит броней брань. Свёл берег брови, высматривает монстра.

Ты, трусливая туша, топящая простаков тварь! осмелишься ли взглянуть в лицо сильному?!

Хватает тебе хвастовства хавать хилых, рискнешь ли обрушиться на решительного?

Нет, в тине ты тихохонько затаишься, от страха протухнет толстое тело!

Боязно бичу рыбаков выйти на битву!

Смят смехом моим, мельчает монстр. Малявкой морской мне ты мнишься, моллюск мелководный!

Друст не столько понимал, сколько ощущал, что делает всё правильно. Он не просто вызывал тварь из глуби моря, он своими насмешками не просто дразнил ее: он лишал Адданка силы. Оскорбления обретали бытие, реальность…

…но когда шелковое рассветное море взбухло волнами, то сердце Друста на миг дрогнуло. Но юный бард продолжал играть и поносить Адданка… сын Ирба уже повторялся, и великие певцы его бы забранили за не слишком искусное сложение песни – но не было здесь ни славных певцов, ни бесславных, а были лишь скала, море и исполинская тварь, уже показавшая изгибы своего жуткого тела.

И была песнь, сокрушающая Адданка сильнее всякого оружия.

Друст опять пропел что-то вроде «потонет трусливая тварь», как вдруг чудище высунуло из воды голову.

Юноша ойкнул и сбился. Такой мерзкой морды он и вообразить не мог.

Испуг был мгновенным, но Адданк вышел из-под заклятья.

Друст понял это, бросил арфу, сорвал с плеча лук, пустил стрелу – через море, через свой ужас, через отчаянное желание удрать без оглядки – пустил в глаз чудищу.

Вторую.

Третью.

Адданк в ярости вспенил море сильнее любой бури… но то была агония твари.

Друст сел на берег, обхватил голову руками. Юношу била страшная дрожь, зубы стучали так, что едва ни откалывали куски друг от друга. Сын Ирба скорчился, как ребенок… то ли напряжение этих мгновений битвы оказалось слишком сильным, то ли омерзение превзошло всё ожидаемое.

Но уже взошедшее солнце согрело его. Кошмар отступал… да и поздно бояться теперь, когда чудище убито.

Эта мысль заставила Друста улыбнуться.

Юный герой встал и нашел в себе силы посмотреть на море.

Жуткое тело Адданка плавало в волнах кверху брюхом.

Только сейчас стало видно, насколько этот гад огромен.

Друст почувствовал, что его желудок сейчас… юноша закусил губу, не позволяя своему телу позорной слабости.

Бояться – уже – поздно.

Надо отрубить голову этому чудовищу.

Надо.

Мало ли, что хочется бежать… герой не убегает от мертвого чудища, иначе какой же он герой?! А то найдется еще проходимец, который откромсает Адданку голову… и не докажешь потом, что это ты убил тварь.

Да и кто поверит, что ты не боялся живого монстра, если драпанул от мертвого?!

Он закинул за плечо лук, взял арфу и заиграл просто мелодию – на слова сейчас сил не хватало.

Море послушалось его призыва, и тушу Адданка стало прибивать к берегу. Несколько сильных аккордов – и голова твари застряла на прибрежных камнях.

Осталась мелочь – отрубить ее.

Друст сбежал по склону, нашел тропку к воде, спустился.

…Вблизи мертвый Адданк был таков, что юношу всё-таки вывернуло наизнанку.

Друст долго полоскал рот морской водой, вымывая из себя привкус страха.

В самом деле, бояться совершенно нечего. Так, гадюка-переросток. Ну, водоплавающая… была, при жизни.

Юноша принялся рубить голову Адданку. Чешуя и ошметки мяса летели кругом, пока наконец меч Друста не врезался между позвонками и голова не отвалилась.

А на тушу уже слетелись чайки. Им пиршества хватит надолго.

И тут сын Ирба понял, что голову чудовища ему не втащить на берег. Тем более не донести до королевского дома. Нужен помощник. И лучше не один.

Друст взбежал на склон. Он был бы рад сейчас любому прохожему, если только тот не слишком слаб.

Кромка берега: Друст

Да там пастух! И, похоже, крепкий малый.

Эй, подойди сюда!

Мне явно везет: это же силач!

Послушай, парень, мне нужна твоя помощь. Вон, видишь внизу голову Адданка? Да, это я убил его. Помоги мне: донеси эту голову до зала в королевском доме.

Что? Награда? Хм… у меня и нет ничего…

А, вот: тебе нравится брошь на моем плаще? Да, это настоящее серебро. Я отдам ее тебе, но только в королевском зале.

Согласен? Чудесно. Тогда спускаемся к морю и попробуем втащить эту голову на траву, будь она неладна!

Да не трава, а голова!

Что? Стихами разговариваю? Ну да, я еще и бард…

Вдвоем, обливаясь по́том, они подняли голову Адданка с прибрежных камней на землю. Друст уже собирался с силами, чтобы вдвоем с этим парнем тащить голову в дом Ангеррана, но сыну Ирба явно повезло: пастух ловко взвалил огромную змеиную башку на плечи и бодро зашагал к королевскому дому.

Будто дорогу знал.

Друст пошел следом… и ему приходилось почти бежать, чтобы поспевать за неспешным шагом своего помощника.

Все встречные низко кланялись им, и сын Ирба гордо поднимал голову: да, его чествуют. Былой ужас растаял, как туман, Друст милостиво кивал в ответ на поклоны, а силач-пастух шел и шел с головой Адданка на плечах, и не знал усталости.

Вот и дом Ангеррана.

Но тут возникла незадача: башка Адданка не пролезала в двери.

– Ы-эх… – огорченно выдохнул силач.

Друст было подумал, что этот пастух решил, что не получит свою фибулу: ведь он не смог донести голову до зала… но тут сына Ирба ослепило невыразимо яркое сияние, он зажмурился… и когда рискнул открыть глаза, то он стоял перед троном Ангеррана, рядом лежала голова Адданка и…

…и высился столп света.

Свет медленно обретал очертания фигуры.

Вдвое выше человеческого роста, но донельзя знакомой.

Ангерран и все его эрлы встали и низко склонились.

Друст на всякий случай поклонился, как они…

…а когда распрямился, то увидел своего пастуха.

Только на сей раз он был вдвое выше, и тело его светилось золотым светом.

– Приветствую тебя, о Ку Рои, верховный король Мунстера! – возгласил Ангерран.

– А чаво меня-то? – хмыкнул тот. – Вот тебе герой, его и приветствуй. Чай, не каждый день у тя Адданков убивают.

У Друста подкосились ноги.

Но Ангерран был привычен к шуткам своего повелителя.

– О юный герой, имя которого нам неведомо…

– Ты дочку сюда позови, – перебил его Ку Рои. – Он ведь из-за нее сражался.

– Ты хочешь получить мою дочь в жены? – спросил Ангерран Друста.

Но ответил Ку Рои:

– Хочет он, еще как хочет.

Друст кивнул. В это утро случилось слишком много всего, и у юноши земля качалась под ногами.

Эрлы и Ангерран почтительно молчали. Ку Рои громко икнул и заявил:

– А пока Эссилт спешно выбирает платье (и выберет, готов поспорить, самое неудачное), я хочу получить обещанную плату.

Друст сглотнул:

– Плату?

– Ну да! Мне была обещана брошь! Серебряная! Не какая-нить медяшка!

– Но я… верховному королю… – сын Ирба смешался.

– Что-о-о?! – взревел Ку Рои. – Ты отдал бы брошь пастуху, а верховному королю – жадничаешь?! Ангерран, что за непотребство творится в твоих землях?! Обещанную награду не отдают – и ты терпишь это?!

Гнев Ку Рои был таким наигранным, что и Ангерран, и его эрлы, и даже покрасневший от смущения Друст рассмеялись. Юноша отколол фибулу и протянул ее светящемуся великану.

Тот милостиво выдохнул:

– Ну вот это справедливо.

Он взял брошь, приколол к своей одежде – и в сиянии золота заблестел серебряный луч.

Эссилт, вошедшая в зал, ахнула.

Друст подбежал к ней, схватил за руку, показал на голову Адданка:

– Ты видишь? Я победил! Я смог! Я увезу тебя! Твой отец уже дал согласие!

– Да?.. – тихо выдохнула она.

Ангерран чуть наклонил голову. Ку Рои улыбнулся.

– Так как же зовут моего зятя? – спросил король.

Друст, держа Эссилт за руку, снова вышел на середину зала.

– Его зовут…

Кромка верности: Друст

Пол уходит из-под ног.

Я могу назвать свое имя. Я люблю тебя… никто не будет любить тебя так, как я.

Ты просто не знаешь, насколько я люблю тебя!

Но ты любишь дядю.

Я вижу.

Ты его никогда не видела – но ты знаешь его не только по моим песням. Откуда? Как ты смогла полюбить его? Не знаю. Поздно спрашивать.

Ты сейчас рада не мне. Моя победа, мертвый Адданк означает для тебя лишь открытую дорогу в Корнуолл.

Ты будешь с ним счастлива. А я… я найду какую-нибудь другую тварь и погибну в бою. Ты прольешь слезы над моим телом. Дядя тоже…

Эссилт, мой солнечный лучик, знаешь, мне было проще поразить Адданка, чем сейчас назвать имя дяди.

«Знаешь»? Нет, конечно, нет. Не знаешь.

И не узнаешь никогда.

– …Марх, король Корнуолла. Мой дядя.

– Что-о-о?! – взревел король. Эрлы повскакали с мест.

– А что, – Ку Рои поинтересовался негромко, но его голос перекрыл весь шум, – Адданк становится живым от того, что его убил племянник Марха?

Друст вскинул голову. Эссилт крепче стиснула его руку.

– Я Друст, сын Ирба, племянник Марха, сына Рианнон. Это я убил Мархальта – и вы вправе мстить мне, если захотите. Но я победил Адданка ради того, чтобы добыть Эссилт в жены моему дяде! Хотите – убейте меня здесь, но Эссилт должна отправиться в Корнуолл!

– Ангерра-ан, – осведомился верховный король Мунстера, – так как там с обещанной наградой? Или ее дают только бедным пастухам?

– Ты… – побледнел король, – ты…

– Я глупый пастух… – Ку Рои вдруг уменьшился до человеческого роста, и золотое сияние исчезло, – и мне не понять разницы между простолюдином и героем. Разницы между верховным королем и чужаком я не понимаю тоже… Такой уж я балда от природы, только со свиньями мне и возиться. Мне вот фибулу дали за то, что я голову доволок… а ему вон обещали девочку… мне цацку дали, а ему девочку давать не хотят…

Ку Рои вдруг вырос и рявкнул так, что со стропил посыпалась труха:

– Где справедливость, Ангерран?! ГДЕ СПРАВЕДЛИВОСТЬ В ДОМЕ ТВОЕМ?!

Ангерран стиснул пальцами виски, проговорил:

– Я сдержу слово.

* * *

Ангерран сам пришел в покои дочери. Они вдвоем склонились над вышиванием ковра: Эссилт и Бранвен.

Подруги. Принцесса и служанка. Королевская дочь и… королевская дочь. Дитя королевы и – дитя Земли.

Ангерран слишком хорошо помнил, как еще юношей, еще до свадьбы его увели совершить обряд священного брака. В Эрине воплощением власти испокон веку были женщины, и смешно было и думать стать королем, не заключив брака со своей землей. Ангерран никогда и никому не рассказывал о том, что же произошло в святилище в ту ночь и отчего он наутро вышел с крохотной девочкой на руках.

Он назвал дочь – Бранвен, в память о той, из-за кого некогда разгорелась самая страшная битва между ирландцами и бриттами. Пожалуй, сам он не смог бы объяснить, почему дал дочери именно это имя.

Малышка Бранвен выросла лет за пять, а потом перестала взрослеть. Совсем.

Помощница королевы. Нянька новорожденной Эссилт. Воспитательница маленькой принцессы, когда ее мать умерла. Подруга и служанка прекрасной дочери короля.

Бранвен делала всё возможное, чтобы при дворе Ангеррана забыли, кто она такая. Что она человек лишь наполовину. Что ее мать – больше чем богиня. Древняя. Из изначальных стихий мира.

Говорят, сиды дивно-прекрасны… или мерзко-уродливы. Кажется, так. Бранвен не была ни прекрасна, ни уродлива. Миловидная прислужница, ничего более.

Меньше, чем ничто. Пыль у башмачков принцессы.

Но Ангеррану было спокойнее от того, что рядом с Эссилт неотлучно находилась Бранвен.

Две дочери… настолько непохожие, что никто бы не заподозрил родства между ними.

Осиянная золотым светом дочь королевы и темноволосая невзрачная… дочь Земли.

Бранвен и Эссилт вместе вышивали ковер – древние подвиги Ку Рои. Правду сказать, работа продвигалась не очень-то быстро.

– Отец?

– Эссилт, прекрати делать вид, что ты занята шитьем. Я хочу знать, что происходило в моем доме все эти дни. Ты всё знала? Ты захотела выйти замуж за врага Эрина?

Она встала и тихо ответила:

– Он не враг нам. Я его всегда любила. Любила с детства. Друст только рассказал мне о том, что я чувствовала и до него. Он рассказал мне о моем муже. Тот, ради кого Друст рисковал жизнью, – благороден и мудр. Он достоин беззаветной верности. Пока я знаю лишь его имя, отец, но… выйти за него замуж – моя судьба. Отец, ведь мы с тобой всегда это знали?

Над всей Ирландией безоблачное небо

Во всем Прайдене царил Бельтан, и только Тинтагел казался по-прежнему замкнутым в зиме.

Ни смеха, ни веселья.

Те, кто уходил в бельтановские хороводы, делали это тайком. Молча. Было невозможно, недопустимо показать радость здесь – где всё оцепенело от горя короля, потерявшего сына.

…В зале повеяло ароматами лилий. Вошла Ллиан. Марх обернулся к ней и покачал головой.

Она подошла к нему. Запах цветов стал сильнее.

Красавица-сидхи прошлась тонкими пальчиками по его вискам, шее, плечам. Против воли Марх ощутил, как по его телу пробежал огонь, возвращая и силу, и желание.

– Не сейчас, Ллиан, – покачал головой он.

– Ты так старательно страдаешь, – промурчала она, – и не знаешь самого интересного.

– Чего же?

– Друст плывет в Корнуолл.

– Что?! – Марх вскочил, схватил ее за плечи. – Откуда?

Ллиан маняще изогнулась:

– Морские девы болтливы, а в Бельтан нет границ. Ему осталось не больше дня пути.

– Ллиан!

– Марх, – прошептала она, – у вас, у людей, гонцу положена награда. И я прошу тебя: в эту ночь – только одну ночь – не думай о Друсте. Обещаешь?

– Обещаю, – выдохнул король.

* * *

Все прощальные слова были сказаны, и тяжелый королевский корабль поплыл на восток.

Позади был пир, где вражда Корнуолла и Мунстера была навеки утоплена в вине, а король Ангерран торжественно одарил Друста за избавление прибрежных вод от Адданка (узорчатая брошь была хороша невероятно!), позади остались сборы приданного, достойного будущей королевы Корнуолла, позади – столп света, которым Ку Рои провожал корабль, доколе хватало глаз у обернувшихся назад.

Всё – позади.

И завтра путь кораблю преградят скалистые берега Прайдена. Дракон Корнуолла вытянет каменную лапу, подхватит корабль одним коготком и вытащит на берег у подножия Тинтагела.

И всё кончится.

Эссилт станет женой Марха, они будут счастливы, а Друст найдет себе врага, в бою с которым погибнуть не стыдно.

Всё кончится завтра.

Так считал Друст. Людям вообще свойственно быть наивно уверенными в том, что сегодня вечером ничего интересного произойти не может.

Рушит ярость ребра корабельные

Беспощадно бросает на серые скалы

Слабые смяты свирепою местью,

Сильных скручу я чарами тяжкими…

Море тяжело вздымалось, течение мешало кораблю продвигаться на восток. Бранвен лежала в шатре, натянутом на корме. Ей, воплощению сил земли, было здесь, посреди бескрайних серых волн, так тяжело, как невозможно дышать человеку, поднявшемуся выше вышнего в горы.

Эссилт была спокойна. Привычно занятая рукоделием, она слушала напевы Друста и рассказы его о Корнуолле, знакомясь с этой страной раньше, чем покажется берег.

Бред поборет бесстрашного безумца,

Всесильна власть волшебства,

Необорима ненависть незримая,

Слабостью скручу я силу дерзкого…

Вечер. Душно. Ни облачка на небе, провис бессильно парус. И гребцы едва вздымают весла, словно засыпая на скамьях.

Беспомощная против чар моря, лишилась чувств Бранвен.

Давно не скользит игла в тонких пальцах Эссилт.

Давно замолкли струны арфы под пальцами Друста.

Медленно качается корабль, словно остановленный посреди моря исполинской ладонью.

Не нужны уже и заклятья вам, рыбешки!

Жалкие рыбешки в сети моих чар!

Не отдаст Эссилт свою силу Марху.

Не привезет Друст деву земли в Корнуолл.

– Я пить хочу… Так жарко. И Бранвен спит… Друст, прошу тебя – поищи что-нибудь. Глоток воды, пожалуйста.

…Волна, словно огромная рука, перехлестывает через борт.

И исчезает, не оставив после себя ни капли.

Лишь лежит на палубе запечатанный кувшин.

– Да, госпожа моя. Я нашел, вот. Странно, почему его запечатали. Подожди, госпожа, не пей. Прежде я испробую.

– Что это, Друст?

– Всё в порядке, госпожа. Это чистая вода. Не знаю, кто и зачем оставил этот кувшин на палубе, но вода в нем отличная. Свежая, холодная. Пей, королева моя.

* * *

– Марх, мой Марх! – Ллиан смеялась от наслаждения. Ей никогда не было так хорошо. Да, она не сказала своему Коню главного, но он, казалось, и так всё понял, и любил ее, словно знал – это их последний Бельтан.

Словно пытался наверстать всё упущенное за эти века.

Словно знал: иного Бельтана не будет.

Дитя морехода и морской богини, он был сейчас бушующим прибоем, покрывающим ее, как прилив – прибрежные камни…

* * *

На море был полный штиль, но Друсту и Эссилт казалось, что палуба уходит у них из-под ног.

От колдовского зелья в их душах ярился шторм, и он бросил их в объятия друг друга.

Эссилт обвила шею бритта – и Друст не смог больше сдерживаться. Любовь, всё это время таившаяся в нем, вырвалась – подобно морскому шквалу или огню, охватывающему торфяную хижину.

Он стал целовать Эссилт – губы, лицо, шею… она не противилась, и его ласки становились жарче и настойчивее, а она – она, еще утром казавшаяся недоступнее звезды на небе! – она лишь отвечала сладким стоном, не смея произнести то, что Друст слышал и без слов: «Еще, еще!»

– Моя и только моя! – выдохнул он.

– Да… – чуть слышно отвечала она.

Друст подхватил ее на руки, отнес в шатер.

…Корабль спал, окутанный чарами. Манавидан держал штиль, как охотник держит гончую на поводке – до поры. Отчим Марха посмеивался – очень тихо, чтобы его смех не обернулся бурей.

Сейчас ему буря была не нужна.

Сейчас, когда два юных тела сплетаются в наслаждении первого соития.

* * *

Светало. Ллиан ласкала Марха, а тот щурил глаза в дремотной неге.

Но пора было признаваться.

– Я сказала тебе не всё, Марх.

– Что? – он очнулся в миг и посмотрел на нее совершенно ясным взглядом.

– Нет, не тревожься. Друст действительно плывет и сегодня будет в Корнуолле.

– Тогда что же?

– Он плывет не один. Он… он везет тебе жену. Ту самую, златокудрую.

Король резко сел.

– Правда?

Ллиан улыбнулась.

Марх провел руками по лицу, сбрасывая остатки любовной истомы.

– Ты знала? Знала всё заранее?

Сидхи негромко рассмеялась:

– Если бы я тебе обо всем сказала вчера…

– Да. Да, конечно. Я понимаю.

– Марх, – тихо спросила она, – ты поцелуешь меня на прощание?

– Иди сюда, – хрипло ответил он.

* * *

И над морем – светало.

Небо было безоблачным. И над Ирландией, и над Британией, и надо всем морем небо было безоблачным.

Влюбленные безумцы не сомкнули глаз в эту ночь – самую долгую в их жизни.

Эссилт дрожала, хотя ей не было холодно. Друст прижимал ее к себе и шептал: «Моя. Моя!»

Она ждала. Ждала, что он скажет.

– Надо одеваться, – проговорил он. – Если нас застанут, то убьют.

Она покорно встала, стала разбирать сброшенные вчера одежды.

– А это, – кивнул Друст на окровавленную шкуру, – за борт. Пока никто не увидел.

Кромка мести: Манавидан

Каково это – быть предателем, Друст? Каково это – стать врагом своему отцу, пусть приемному, но всё же?

Каково это – всего за одну ночь взрастить ненависть на месте любви и верности?

И каково будет Марху узнать это… я б расхохотался, да боюсь потопить ваш корабль. А вы мне, голубчики, нужны живыми.

Скоро вы ступите на берег Корнуолла. И ты, отважный Друст, сполна возненавидишь своего отца. А он быстро догадается о неверности жены и выследит вас.

И день вашей битвы будет праздником для меня. Марх презрел меня, своего отца, пусть и не по крови, – и он падет от руки своего приемного сына.

Падет. Ты хороший воин, Друст. Но и Марх силен. И я немного помогу тебе. А девичья кровь сделает мое заклятье только сильнее.

Отныне любая рана, нанесенная тобой, окажется смертельной.

Пусть это будет и царапина.

Ты станешь ядовит почти как убитый тобой фомор.

Едва Друст бросил окровавленную шкуру за борт, как в ровной глади моря вспухла волна.

Одна-единственная.

Она с грохотом ударила о корабль и окатила сына Ирба с ног до головы – он упал бы, не вцепись в борт.

Задул ветер. Заскрипели снасти. Мореходы стали просыпаться от колдовского сна. Очнулась Бранвен – и по ее расширенным от ужаса глазам Друст понял: она знает всё.

Но она не предаст. Она – союзница.

– Госпожа, – прошептала дочь Ирландии, – что же теперь будет?

– Я не знаю, – отвечала Эссилт. – Я люблю его. Я так счастлива… А потом – пусть смерть.

– Да, – сказал Друст, входя в шатер и опуская за собой полог. – Пусть смерть станет нам расплатой, но мы умрем за то, что были счастливы.

Он сжал Эссилт в объятьях и жадно поцеловал ее. Пусть Бранвен смотрит – неважно.

Все трое прекрасно понимали: корабль не развернуть. Мореходы Ангеррана не подчинятся приказу, идущему против воли их короля.

Кромка предательства: Друст

Я имею право на счастье. На мое счастье. Мое собственное.

Я нарушаю свой долг. Да. Нарушаю.

Я жил долгом сколько себя помню. О долге твердил Колл: сын Ирба и племянник Марха обязан… И потом – мой долг был помочь дяде вернуть священное стадо, долг наследника был победить Мархальта…

Долг, долг, долг!

А я не меч, который обязан разить. И не конь, который обязан скакать! Конь – и тот может сбросить всадника.

Да, конечно: долг велит мне отказаться от любви. Но я – это я, а не живое воплощение долга! Эссилт – моя.

Если бы я мог развернуть корабль… если бы эти ирландцы подчинились моему приказу… Но выхода нет. Мы приплывем в Корнуолл, и моя Эссилт станет женой дяди.

Дядя.

Марх мне не отец. Скорее я Колла назову отцом – ему я действительно обязан многим. А Марх… что он дал мне? Сковал долгом наследника?!

Довольно я был покорным исполнителем чужой воли. Теперь я – свободен!

Эссилт сидела в шатре, судорожно комкая концы головного покрывала. Бранвен что-то взволнованно говорила ей… приму твой облик в брачную ночь… король не узнает – но дочь Ангеррана кивала, не понимая ее слов.

Любовное безумие снедало ее – быть рядом с Друстом, хоть еще одну ночь, хоть еще одно мгновение, а там пусть смерть, и смерть – это прекрасно, не будет больше ни этой жгучей страсти, ни ужаса свадьбы с королем, которого Эссилт теперь ненавидела всей душой, сильнее, чем любила еще вчера.

Корабль летел на восток.

Невесте Марха хотелось броситься – то ли Друсту на шею, позабыв про осторожность, то ли вниз головой за борт.

* * *

Еще утром Марх приказал готовиться встречать Друста и королеву Корнуолла. Эрлы и простой люд стояли вдоль всего спуска к морю. Сам король, оставив приготовления к празднеству на Динаса, сошел почти к воде. То есть, это Марх считал, что – сошел. На самом деле, он почти сбежал.

На западе показалась черная точка. Ближе. Ближе. Уже видно, что это. Марх едва сдерживался, чтобы не сменить облик и не поскакать по волнам навстречу.

Не невесте навстречу. Суженая, которую он ждал столько веков, сейчас была почти забыта.

Навстречу – Друсту. Сыну, которого он не чаял увидеть живым и который возвращается – почти из мира смерти.

Корабль уже совсем близко. Марх закусывает губу – так всадник безжалостно натягивает удила, разрывая рот коня в кровь.

Уже видно стоящего на носу.

«Жив. Жив. Это чудо. Самое невозможное изо всех чудес».

Друст прыгнул через борт, подбежал к дяде, попытался поклониться.

Тот не дал, сжав его в объятиях так, что у юноши затрещали кости.

– Жив! Негодяй, своевольный мерзавец, ты вывернулся снова! – Марх назвал его еще многими ругательными словами, которые сейчас звучали наивысшей похвалой.

– Дядя, я…

– Я знаю. Но о ней – потом. Главное – ты жив.

Корабль тем временем вытащили на берег, за борт зацепили крюки сходни, чтобы женщины могли спуститься. Марх кивнул дочери Ангеррана, произнес положенное: «Добро пожаловать в Корнуолл, моя госпожа», – и тотчас забыл о ней. Он знал: будущую королеву отведут в уже приготовленные покои, дадут ей всё, что надо…

Друст жив. И снова с ним.

Кромка прибоя: Марх

Ты изменился, мой мальчик. Да и кто бы не изменился, пройдя через то, что выпало тебе.

Сколько тебя не было? Я потерял счет времени.

Я зову тебя мальчиком, но ты вырос. Уже совсем. Ни следа детской мягкости. Ты был на краю смерти… сколько раз, Друст? Потом ты все расскажешь, но я и сейчас вижу: не единожды.

Ты добыл мне жену в стране врагов… отчаянный, безрассудный мальчишка!

Нет. Не мальчишка. Воин. Наследник. Сын мой.

Кого бы ни родила мне эта рыжекудрая девушка – ты и только ты мой наследник. Ни одно дитя по крови не будет мне дороже тебя.

Кромка прибоя: Друст

Проклятье! Дядя, я… я не могу тебя больше звать отцом.

Не могу – после того, что сделал.

Я… я не отступлю. Я люблю ее. Я отдам ее тебе, но она – всё равно моя.

Ты говоришь мне добрые, самые лучшие слова и не знаешь, что я – предатель и вор. И не раскаиваюсь в этом.

Мне нет пути назад. Мне не жить без Эссилт.

И я никогда не смогу сказать тебе правды.

Я теперь всегда буду лгать.

Лгать – молчанием.

К свадьбе должны были съехаться все эрлы, а это небыстро, так что торжества пока откладывались. Дочь Ангеррана была только рада этому.

Первый день на новой земле прошел спокойно. Жениху не было никакого дела до нее, и Эссилт даже почувствовала, как когти страха чуть-чуть разжались.

Здешние дамы, которых приставили служить ей, о чем-то спрашивали ее, она что-то отвечала… всё, в общем, было почти как дома, только здесь ее были готовы слушаться.

И еще – здесь были они.

Медноволосый король, показавшийся ей великаном из легенд. Тот, кому она отдана в жертву.

И – он. Ее любимый. Такой близкий – и безмерно далекий.

Всего пара лестниц разделяют их. Но проще пешком добежать до Ирландии, чем дойти до него.

С приближением ночи Бранвен выгнала (то есть почтительно попросила удалиться) всех придворных дам будущей королевы.

Дочь Земли чувствовала то, во что не решалась поверить насмерть перепуганная дочь Ангеррана: в этом замке больше ходов, чем видно. И больше дверей.

Друст вышел из-за колонны. Двери там не было…

Эссилт бросилась к нему, он сжал ее.

Когда первое безумие страсти схлынуло, Друст заговорил, торопясь и отчаянно надеясь, что если не Эссилт, то хоть Бранвен всё запомнит.

– Сейчас пир, я должен вернуться. Слушай. Здесь полно тайных ходов, они не для людей. Когда я смогу – я позову тебя. Ты услышишь мою арфу. Иди на ее голос. Иди сквозь стены, не бойся, поняла?

– Любимый… – шептала Эссилт.

– Ты поняла? Ты поняла, что я сказал?!

– Она поняла, – кивнула Бранвен.

– Хорошо.

Друст поцеловал возлюбленную, шагнул назад.

– Не уходи!

– Я должен. Пока меня не хватились.

– Не-е-е…

Но он уже отступил назад – и исчез.

Утром к ней пришел король. Стараниями Бранвен Эссилт была уже одета, как подобает королеве. Платье алого шелка, древнее золото на шее, белое покрывало на волосах.

Юная заря.

Марх был учтив – и равнодушен. Эта девочка, испуганная и настороженная, ничем не была похожа на тот образ суженой, который он рисовал себе веками. Ему виделась Королева, воплощение Силы, – а не этот птенчик, еще не умеющий летать.

Марх заставлял себя полюбить ее… пробудить то чувство, которое заставляло его веками не замечать ни одной женщины, ни смертной, ни бессмертной… кроме Ллиан, разумеется. Он всеми силами души гнал прочь образ Ллиан – потому что сравнить эту девочку с горделивой красавицей-сидхи было бы просто смешно.

И всё-таки на краю сознания билась мысль: «Я столько веков ждал – вот это?!»

Король Корнуолла гневно гнал мысль-предательницу прочь.

Он подал невесте руку, сжал ее тонкие пальчики, надеясь от этого – самого первого – касания ощутить… что? Ничего, кроме страха девочки, он не почувствовал.

Он повел ее по замку. Говорил, рассказывал о Корнуолле… она кивала.

Чужое существо. Воплощение пророчества Врана?!

Еще один день кончился. Эссилт сорвала с себя уборы. О сне не могло быть и речи – она была взволнована так, что не могла и сесть, не то что лечь, тем паче – уснуть.

И тут она услы… увидела?

Играла арфа. Слышно было так отчетливо, будто певец был здесь, в ее покое.

И еще – по покою летели соловьи. Сквозь них просвечивала кладка стен – но эти призраки казались живыми. Они закружились вокруг дочери Ангеррана – и устремились прочь.

Эссилт побежала за ними.

Сквозь стены. Сквозь реальность и магию.

К нему. К любимому.

Она остановилась только в саду, у подножия огромной сосны. Сегодня днем, когда король показывал ей Тинтагел, ничего похожего на это исполинское дерево она не видела.

Но это неважно – потому что Друст здесь, и она смогла пройти к нему, и не узнает никто, и до ненавистной свадьбы еще дни и дни, а у них есть безмерно долгое время до рассвета…

Кромка судьбы: Эссилт

Я боюсь!..

Чужая страна, чужие люди… Скалы, так не похожие на равнины Мунстера…

И правитель. Мой будущий муж. Конь, который старательно притворяется человеком.

Страшно… страшно…

Но я не должна подавать виду. Я накину на голову покрывало – в его края можно вцепиться, и никто не заметит. Я возьму Бранвен. И мы пойдем гулять. Почему бы и нет? Мы гуляем по окрестностям.

…здесь что-то не так!

Это не мир людей. Здесь колдовство – везде. Не только король, но и эрлы притворяются, что ничего необычного здесь не…

…хребет.

Огромные позвонки выступают из земли. Под дождями они посерели.

Ни одно живое существо не может быть таким.

Дракон?

Это кости дракона?

Мертвого… или нет?

Вы все служите Дракону – ты, Конь-Король, твои эрлы, даже Друст.

Наши ирландские чудища – червяки по сравнению с ним.

Вы все – слуги Дракона. И меня отдали ему в жертву…

– Госпожа, госпожа… – хлопотала Бранвен над лишившейся чувств невестой короля.

Как ни странно, первым на помощь прибежал Динас. Провел рукой по лбу Эссилт, и та, хоть и не пришла в сознание, но чуть порозовела и задышала спокойнее.

А потом примчался король.

Одним взглядом спросил Динаса: «Что?»

«Увидела Дракона. Испугалась», – отвечал сенешаль.

Марх взял Эссилт на руки, понес в замок.

«Дракон! дракон!» – вырвалось у нее в беспамятстве.

Кромка моря: Марх

Всё хорошо, моя госпожа.

Не тревожься.

Дракон Корнуолла – не враг тебе. Он – наш хозяин. Мы все – лишь гости здесь. На его земле. На нем самом.

Ты увидела его – и это прекрасно. Это значит, что он признал тебя. Ты – не просто моя будущая жена, ты станешь подлинной королевой Корнуолла.

Странно только, что ты испугалась.

Но это неважно. Главное, ты встретилась с Драконом.

Кромка гибели: Друст

Бранвен так ловко придумала: в брачную ночь она примет облик Эссилт и заменит ее на ложе Марха.

Прекрасная идея. Жаль, что бесполезная.

Нам не дожить до ночи свадьбы.

На праздник соберется весь Волшебный мир. И от них нам с Эссилт не укрыть наши чувства. Это людей мы можем легко обманывать.

А нелюдь – увидит.

И свадьба обернется позорной казнью.

Что я делаю? Почему до сих пор в Тинтагеле?! Почему не увез ее, не спас от грозящей смерти?!

Хотя, если нас станут преследовать эрлы Аннуина, то нам нигде не скрыться.

Но дело не в этом.

Я знаю, я уверен: не надо никуда бежать. Так я знал, идя в Гвинедд. Так я знал, идя на Адданка.

Хотел бы я знать, чего я жду…

Кромка миров: Марх

Она испугалась Дракона. Что же станется с ней, когда она увидит старейших эрлов Корнуолла – всех разом? Когда на праздник придет Араун со свитой? Когда моя мать приведет с собой табуны ниски и кельпи?

Я думаю, они меня простят: я не позову никого из них.

Корнуолл пока – чужая земля для этой девочки. И пугать ее я не стану.

Пройдет время – думаю, нескольких месяцев хватит. Думаю, к Лугнасаду она уже привыкнет. Ну, к Самайну.

Корнуолл уже станет ей домом. И вот тогда – тогда и будет празднество для всех старейших.

А сейчас обойдемся свадьбой по человеческим законам.

И с гостями – только людьми.

На свадебном пиру она сидела неподвижная и бледная, как древняя статуя южных стран. Если Марх обращался к ней, она с усилием отвечала – односложно.

Друст был весел, шутил на весь зал, спел несколько песен, радостью своей заражая всех.

Эссилт не могла понять, чему он так рад. Это было не наигранное, а самое искреннее ликование. Но почему?

Потом дамы увели ее наверх.

Королева приказала им удалиться, осталась с Бранвен… всего несколько слов – и две Эссилт смотрели друг на друга.

Потом одна из них словно взялась за незримую нить – и выскользнула из покоя, не открывая двери.

Кромка прошлого: Бранвен

Я никогда не знала любви. С рождения. Нет, даже раньше.

Ангеррану нужен был брак с Землей, чтобы стать королем. И он совершил обряд. Я родилась, чтобы ритуал был завершен, как должно.

Я была для моего отца всё равно что корона для королей Юга: вещью, знаменующей его власть. Он заботился обо мне – как о вещи. Берег – как вещь. Вещую, но – вещь.

Потом родилась Эссилт, и король отдал меня ей. Как королевский подарок. Очень ценный.

И теперь я отдам себя Марху – вместо Эссилт.

Кромка судьбы: Марх

Я не люблю тебя. Должен, стараюсь – но не выходит.

Я любил тебя, сражаясь с Гругином и пропахивая священную борозду.

Я любил тебя, вплетая золотой волос в свою тунику.

Сливаясь в экстазе единения со Скатах и Боудиккой, я любил – тебя.

Отказывая Ллиан в праве быть со мной, когда она пожелает, я любил тебя.

И даже уступая настойчивости Ллиан – я всё равно любил не ее. Тебя.

Но наша встреча загасила любовь, как ведром ледяной воды заливают костер.

Что мне делать? Овладеть тобой – просто потому, что обряд должен быть завершен?

Нет.

Марх присел на край ложа, взял безвольную руку покорной жены. Осторожно поцеловал ладонь, потом стал гладить, сначала бережно, потом смелее… В нем самом разгорался огонь желания, но он сдерживал себя, целуя жену с нежностью, но не страстью, чтобы не испугать, не подчинить, чтобы она не отдавалась ему жертвой, а пожелала сама, она – хрупкая и еще несмелая, не ведавшая доселе ласк, и груди у нее такие маленькие, можно накрыть ладонью… так непривычно самому – ведь доселе он знал только опытных женщин, и в юности в море, и не сосчитать, сколько было прежде возлюбленных у Скатах и Ллиан, и даже Боудикка, с которой у него, конечно, ничего не было, только вот это ничего порождало сотни сыновей… а она уже перестает быть робкой, и всё будет хорошо, как Вран и предсказывал, и будут дети, много детей, только вот что делать с Друстом, ведь ему не быть теперь наследником, но это не сейчас, Друст подождет, потому что нет уже сил сдерживаться, да и не нужно сдерживаться теперь…

– Милый… это наша последняя ночь.

– Нет, нет!

– Завтра я должна буду разделить ложе с королем.

– Что-нибудь придумаем. Я не отдам тебя ему. Он уедет когда-нибудь.

– Любимый мой, бежим. Сейчас, немедленно. Ты же можешь…

– Нет. Он настигнет нас, он казнит…

– Он казнит нас здесь, он узнает…

– Ты веришь мне? Я всегда знал, знал, когда смогу победить, – и я сейчас знаю: для нас безопасность – здесь! Марх не тронет нас, поверь. Только в Тинтагеле нам не грозит беда!

– Милый, не-е…

Он зажимает ей губы поцелуем.

До рассвета так много времени – и так мало!

Марх прошелся губами по ее лицу. Оно было солоно.

– Ты плачешь? Почему? Тебе плохо?

– Нет-нет, – прошептала она.

– Я с тобой. Я никогда не оставлю тебя.

– Я знаю.

Бранвен не смогла сдержаться – и слезы хлынули из глаз.

– Что с тобой?

– Просто… – она сглотнула, – текут. Пусть… неважно.

Марх осторожно стер ее слезы.

– Можно, – прошептала она, – я попрошу?

– Что?

– Уйди до света. Я не хочу видеть… не хочу, чтобы видел ты…

– Я бы полюбовался, – в его голосе слышалась улыбка.

– Не сейчас… пожалуйста.

– Хорошо.

Оставшись одна, Бранвен вцепилась зубами в меховое одеяло, чтобы никто не услышал ее рыданий.

Ни ласки, ни забота, ни любовь – ничто из бывшего в эту ночь не принадлежало ей.

…уж лучше быть просто вещью, чем терпеть нежность, не тебе предназначенную.

Кромка ненависти: Друст

День.

Другой.

Третий.

Неделя. Хуже вечности.

Днем ты всегда окружена дамами, мне не проскользнуть к тебе.

Ночью ты делишь ложе с дядей.

Едва подумаю об этом – убить его готов.

Хотел бы я, чтобы твоим мужем был бы кто-то другой. Я бы не раздумывал, одной стрелы бы хватило!

Но его… не могу. Ненавижу, хочу убить… тебя не хочу так, как мечтаю убить его! – но не трону.

Он мне отец… больше, чем отец.

И нет выхода. Разве горло себе перерезать.

С глазу на глаз.

– Друст. Ты можешь объяснить мне, что происходит?

На миг у сына Ирба оборвалось сердце – но он ничем не выдал. Он понял: король спрашивает, а не обвиняет. Он не знает ничего.

Притворяться незнающим было бы неосторожно:

– Происходит? С королевой?

– Да.

Марх сцепил пальцы, прошелся по покою, не глядя на племянника. Вдруг резко обернулся:

– Почему?! Ты знаешь?

Друст опустил голову, покачал: нет.

Произнести слова лжи он не мог. Сказать правду – тем более.

– Она боится меня, как будто я чудовище. Почему?! – взревел Марх. – Ты лучше всех знаешь ее, ты месяц прожил в Ирландии…

– …больше, – безотчетно поправил Друст.

– …так ответь: ПО-ЧЕ-МУ?!

– Я… – Друст проглотил комок в горле, – я не знаю.

На миг ему захотелось броситься – из окна на острые прибрежные камни. Или – к ногам дяди с честным признанием.

Он закусил губу и еще раз покачал головой.

Похоже, Марх ожидал именно этого ответа.

Он подошел к наследнику, взял его за подбородок, заставил распрямиться…

…Друст снова испугался – «знает!» – но почти сразу понял: нет, не гневается. То есть гневается, но не на него.

– Слушай меня. Я хочу уехать. Летом королю надо объезжать страну. А ты останешься здесь. С ней.

Друст едва не подпрыгнул. И понадобилось вдесятеро большее усилие, чтобы скрыть радость.

– Помоги ей привыкнуть к Корнуоллу. Она знает тебя, она тебя не боится, я же вижу. Помоги ей полюбить эту землю. Обещаешь?

– Я… я постараюсь.

– Не оставляй ее одну. Не давай ей быть наедине с ее страхами. Будь всегда рядом. Ты понял?

Друст в первый раз за весь разговор посмотрел Марху в глаза и сказал совершенно искренне:

– В этом, государь, ты можешь не сомневаться.

Кромка предательства: Друст

Дядя, ты приставил волка стеречь овец…

Ты мне доверяешь, как прежде, не зная, кем я стал теперь.

Прости меня, дядя. Ты мне доверяешь – а я рад обмануть твое доверие.

Прости… я говорю это слово, хоть знаю: прощения мне нет. И быть не может. И не будет, если ты узнаешь.

А ты узнаешь – рано или поздно. И казнишь. И больше не будет метаний между предательством и стыдом.

Я дорого бы дал, чтобы не было того безумия на корабле, что захлестнуло нас обоих… но уже поздно. Назад нет пути, и я не отступлюсь от Эссилт.

Пусть я предатель и вор… Эссилт мне дороже, чем ты, чем моя честь, чем всё, что прежде было в моей жизни.

Я лгун… подлый лгун… пусть! Это моя жизнь, и я вправе выбирать, что мне дороже – любовь или честь.

И я выбираю – любовь.

* * *

Днем королева рукодельничала с дамами, она смеялась и пела – то свои, ирландские, то быстро перенимала от них здешние, она была весела и приветлива, и все – и дамы, и эрлы, и челядь – были просто очарованы ею, молодой и прекрасной.

А Эссилт с нетерпением ждала ночи, когда раздадутся одной ей слышимые звуки арфы и призрачными соловьями полетят по покою, и она пойдет за ними, и придет под исполинскую сосну, и он будет ждать… и до света будет так долго… и еще дольше до приезда короля.

День за днем.

Неделя за неделей.

Луна за луной… но серп стареющего месяца путается в ветвях сосны, и всякому счастью рано или поздно приходит конец.

Особенно счастью украдкой. Украденному.

– Они – любовники, говорю тебе! – с гневной радостью твердил Андред.

Деноален и не спорил. Глупо спорить с очевидным.

– А теперь, когда король уехал, они потеряли всякий стыд! Он всё время проводит с ней.

– Господин, это может быть приказ Марха…

– Он что, так глуп?!

– Господин, позволь дать тебе совет. Если ты захочешь сказать кому-нибудь о том, что Друст – любовник королевы, не говори об этом как о новости. Оброни небрежно: дескать, всем давно видно, что…

– Да ты хитрец, Деноален.

– И вот еще что, господин. Никогда и ни за что не говори об этом королю. Он не любит тебя – увы, это горькая правда. Он не поверит злой вести, если ее принесешь ты. Пусть об этом расскажут другие.

Сбивчивый шепот.

…и зачем шептаться, если за ними не следит никто? А если следит – поздно уже понижать голос.

Пусть так. Но всё же – шепотом:

– Он скоро приедет. Он узнает. Он убьет нас.

– Не думай об этом. Мы сейчас вместе, а прочее неважно.

– Он…

– Он далеко, а мы вместе. Не позволяй ему помешать нам раньше времени! Мы живы, мы вместе, и каждый миг – наш!

Птенец лилий

– Госпожа… – робко прошептала Бранвен, когда они с королевой гуляли в саду.

– Что с тобой? – обернулась к подруге Эссилт. – Ты плохо выглядишь последнее время. Тебе нездоровится? Земля Корнуолла не хочет принимать тебя?

– Земля Корнуолла приняла меня, – прошептала та. – Я здорова, и всё же мне тяжело как никогда.

– Бранвен, милая?

– Я жду ребенка, госпожа.

– От коро..? – Эссилт зажала свой рот руками.

Бранвен кивнула.

– Но это же невозможно… – прошептала Эссилт. – Ведь – только от королевы и если брачная ночь была первой…

– Я тоже думала, что невозможно.

– Ты – дочь короля и земли. Ты могущественнее меня. Обряд свершился… Бранвен, что нам делать?!

– Не знаю…

– Сын короля… внук двух королей и двух богинь…

– Госпожа, почему ты думаешь, что это сын?

– Бранвен, достаточно раз взглянуть на Марха: у него не родится дочь! Что же делать? Как тебе родить такого сына в тайне? Как достойно воспитать его?

– Ты думаешь – он должен…

– Бранвен! Твой сын – единственный наследник Марха! У меня ведь никогда не будет детей.

– И ты хочешь…

– Когда-нибудь Марх должен узнать о том, что у него есть сын. Я не знаю, как и когда. Это неважно. Это не сейчас. Я думаю, где и как ты должна родить, чтобы сын Марха рос не ребенком служанки от неизвестно кого, а принцем.

– Госпожа… ты любишь его больше, чем я. Это твой сын, не по крови, но по духу…

– Бранвен! Прекрати. У меня нет и не будет детей. И не терзай мне душу. Дай мне искупить вину хоть тем, что я позабочусь о сыне Марха.

– Госпожа, а если он появится на свет – в Аннуине?

– Что?

– Скрыть его там будет легко. И, может быть, я смогу найти того… ту, кто не откажется воспитать внука Рианнон… надеюсь.

– Бранвен, ты умница! Как нам это сделать?

Королева призвала к себе двух рабов.

– Я поручу вам девушку, – сказала она. – Вы пойдете с ней в лес, далеко или близко – неважно. Она будет собирать целебные травы, и когда вы окажетесь в безлюдном месте, вы оставите ее там. Я щедро награжу вас.

– Госпожа, – проговорил один из них, – если ты хочешь ее смерти…

– Не ваше дело, чего я хочу! – гневно сдвинула брови королева. – Исполните мой приказ слово в слово – и вас ждет награда. Нет – я прикажу казнить вас!

– Пора, моя милая.

– Мне страшно…

– Мне тоже. Как бы я хотела пойти с тобой… Проводить тебя хотя бы до границ мира людей.

– Это невозможно.

– Я знаю. Береги себя. Береги маленького.

– Я совсем не знаю Аннуина…

Эссилт поняла, что сейчас разрыдается – от страха за свою подругу и сына короля. Она закусила губу, проглотила слезы и почти спокойно сказала:

– Пора.

Кромка Аннуина: Бранвен

Как и было условлено, я убедила рабов в том, что завтра моя госпожа сменит гнев на милость, и упросила их запомнить место, где они оставили меня.

Они должны вернуться за мною завтра.

«Завтра» – в мире людей.

Для меня пройдут годы… смогу ли я вернуться в тот же день мира людей?

Должна.

Больно… идти тяжело.

Свернуть. Вот он – Аннуин. Исчезли буреломы, сучья, хлесткие ветви. Лес светлый и ясный.

Чужой.

У нас в Эрине не было таких густых лесов. У нас Волшебная Страна – холмы, а не эти чащи.

Куда идти? Кого мне искать?

А если этот светлый лес – только обман? Если меня здесь ждут чудища? Если эта земля не примет меня?

Мне страшно…

Дочь ирландской земли скорчилась, невольно прикрывая живот, и заплакала.

Она услышала чьи-то тихие шаги, но ей было слишком одиноко и страшно, чтобы посмотреть.

– Почему ты плачешь? – голос был женский. Ласковый. Добрый.

Бранвен боязливо повернула голову.

Перед ней стояла дева-сид… то есть, это в Ирландии они – сиды, а здесь их называют сидхи. Она была прекрасна, как сияние рассвета над дальним озером. Перед ней Бранвен казалась сморщенной дурнушкой, и даже Эссилт – не более чем миловидной.

– Кто ты? – спросила светлая красавица. – Откуда? Как ты оказалась в нашем лесу?

– Я ищу… ищу… – сквозь слезы не смогла ответить дочь Ирландии.

– Кого?

«Сказать? Нет? Друг она или только притворяется?»

– Ну хорошо, не говори, – улыбнулась незнакомка. – Пойдем.

– Куда?

– Сначала – ко мне. Отдохнешь, успокоишься.

Бранвен поднялась – и дева-сидхи удивленно охнула, потом положила ладонь ей на живот и чуть погладила.

– Что ты делаешь? – испугалась Бранвен.

– Успокаиваю твоего малыша. Ты его так напугала. Пойдем. Вы оба отдохнете у меня.

* * *

С первым же глотком росы из цветочной чаши Бранвен стало спокойно и легко, как никогда в жизни. Боль, скручивавшая ей чрево, исчезла без следа, и будущая мать блаженно улеглась на молодой траве.

Дни шли за днями. Хозяйка-сидхи кормила Бранвен то цветочной пыльцой, то медом, то ягодами, то орехами, приносила ей росу в цветах и изредка родниковую воду.

Бранвен с благодарностью принимала ее заботу, всё больше уходя мыслями к сыну, который день ото дня заявлял о себе настойчивее. Дева-сидхи, имени которой Бранвен по-прежнему не знала, полюбила подолгу сидеть рядом, положив руку на округлый живот ирландки и вслушиваться в пред-жизнь малыша.

– Он такой сильный, правда? – спрашивала Бранвен.

– Как его отец? – кивнула сидхи.

Бранвен рассеянно улыбнулась, подтверждая.

– Сын короля Корнуолла? – прозвучало снова полувопросом.

Ирландка опять кивнула и – лишь потом поняла, что не говорила ничего об отце своего дитяти.

– Откуда ты зна..?

– Тише, не пугай малыша. Просто я очень хорошо знаю Марха. А сын похож на него. Даже неродившийся.

– Кто ты?

– Мое имя тебе ничего не скажет. Но, если хочешь: меня зовут Ллиан.

– Ты… ты… – Бранвен не могла найти нужного слова, – любишь Марха?

– Люблю? Не знаю, – сидхи улыбнулась. – Люди называют этим словом столько разных чувств. Желание обладать и готовность жертвовать, ласку и ярость, щедрость и жадность… всё это для них «я люблю». Нет, я не люблю Марха. Но долгие века нам было радостно вместе.

Ллиан посмотрела в глаза Бранвен и сказала:

– И мне будет радостно вырастить его сына.

Перезвон колокольцев и пьянящий запах лилий. Смех ручья и жемчужины росы на паутинке. Свет, покой и радость.

– Ты хочешь оставить малыша у себя?

– Я буду рада этому.

– А ты сможешь… сможешь воспитать его как принца?

Ллиан улыбается:

– Я не умею воспитывать принцев. Но это умеют многие другие. Я научу сына Марха тому, что в мире людей почти забыто: радоваться жизни. Он вырастет светел и весел. А тяготам и законам его обучат другие.

– А… владеть силой?

– Конечно! Внук двух королей и двух богинь – ручаюсь, Бранвен, немного обитателей Аннуина сравнится с ним в могуществе.

Роды прошли легко и быстро – и с первыми лучами солнца малыш Перинис возвестил миру о том, что еще одним принцем-чародеем стало больше.

Ллиан сразу забрала его, давая Бранвен лишь кормить. Сидхи разговаривала с ним, разминала податливое тельце, укладывала в колыбель из трав, то оглушительно пахнущих, то пышно цветущих… Дочь Ирландии доверчиво глядела на это, уже готовая к тому, что ей придется оставить сына этой волшебнице.

Перинису было около месяца, когда Ллиан беззвучно поманила Бранвен к его колыбельке, дунула на малыша – и на глазах у испуганной ирландки ребенок сменил облик, оказавшись… птенцом сокола. Колдовство длилось всего мгновение, дитя даже не проснулось.

– Оборотень? – прошептала Бранвен.

– Конечно, – улыбнулась Ллиан. – Как и его отец.

– А кто научит его летать?

– Не волнуйся. Ему пока рано. Ты же видела: он едва вылупившийся. Но он будет летать по всем мирам, обещаю.

Миновала еще пара месяцев, и Ллиан сказала:

– Бранвен, тебе пора возвращаться.

– Но… чем ты будешь кормить его?

– А ты согласна оставить мне свое молоко?

– Как?!

– Согласна?

– Конечно, но…

Ллиан протянула ей белоснежную лилию:

– Сцеди сюда по три капли из каждой груди.

Дочь Ирландии послушалась. Ллиан забрала цветок, выпила животворные капли – и тотчас Бранвен почувствовала, как исчезла тяжесть в ее сосках, груди же Ллиан округлились и наполнились.

Сидхи взяла малыша на руки и, тихо посмеиваясь от счастья, принялась кормить.

Две матери, родная и приемная, шли по лесу. Перинис сладко спал на руках у Ллиан.

– Вот место, где мы встретились. В какое время ты должна вернуться?

– На следующий день.

– Хорошо. Идем. Возьми меня за локоть.

Лес вокруг них закачался, будто от порыва ветра, – и вот уже нет больше зеленого подлеска Аннуина, а всё хмуро и страшно.

– Ой! – вырывается у Бранвен.

– Я подожду, пока тебя найдут. Зачем вообще вы придумали эту глупость с рабами?

– Без людей, которые меня отведут и встретят, я бы не вернулась в человеческий мир. А рассказать правду – как? кому?

«Бранвен! Госпожа Бранвен!» – послышались голоса вдалеке.

– Я здесь! Здесь! – закричала она.

Ллиан с малышом отступила за толстый ствол.

Один из рабов выбежал на прогалину:

– Радуйся, госпожа: королева снова хочет видеть тебя! Пойдем.

Бранвен поспешила с ним и лишь на миг украдкой обернулась.

Сидхи кивнула ей – и исчезла вместе с сыном Марха.

Осаждать – не осуждать

Один.

Он не хотел говорить ни с кем. Ему казалось, что он предан всеми. Даже Динасом, который не мог не знать… неважно. Сенешаль не поможет. Не способен.

Он предан Бендигейдом Враном, велевшим поднять проклятый волос. Он предан матерью, которая не отговорила его от женитьбы на изменнице.

Он предан женой, которую был готов любить всем сердцем.

И это всё он бы пережил, но… он предан Друстом. И дело даже не в том, что он, Марх, доверял племяннику как самому себе, – всё хуже: Друст был верен ему, как рука верна телу.

Был.

Друст предал.

Но почему?! Почему?! ПО-ЧЕ-МУ-увау-уу?!

Марх приказал себе успокоиться.

Он не имеет права на гнев. Он волен карать – но не яриться. А карать надлежит с холодным разумом и бесстрастным сердцем.

Так, как он делал всегда.

Только раньше он судил других, а теперь…

Невольно вырвалось: себя?

Осудить Друста – всё равно что осудить себя самого. И Эссилт… Марх успел полюбить ее за эти месяцы.

Почему Друст предал?! Ведь я сам выбросил волос, отказался от женитьбы, ведь Друст мог жениться на Эссилт, ничто не мешало, я признал его наследником, зачем же он привез ее мне, зачем не взял в жены сам?!

Король вздрогнул.

Он почувствовал, что на верном пути. Так было много раз, когда он судил других: когда в череде бессвязных выкриков обвиняемого или жертвы оказывался дающий ключ к единственно верному решению судьи.

Марх-судья холодно спросил Марха-жертву:

– Почему Друст не женился на Эссилт сам, если он любит ее и ты отказался от брака со златокудрой красавицей?

– Не знаю… – покачал головой Марх-жертва.

– Не узнав этого, нельзя их судить, – бесстрастно изрек король.

– Что же, мне идти и спрашивать у своего племянника?!

– Найдем и другие способы узнать. Скажи, способен ли был твой племянник тебя предать?

– Нет!!

– Если человек совершает поступки, на которые он не способен, значит, его что-то вынудило. Что-то гораздо более сильное, чем его воля. Что-то… или кто-то.

– Но Друст не слаб! Он никому не позволит управлять собой!

– Значит, он и не позволял. Значит, мы имеем дело с кем-то оч-чень сильным. Гораздо сильнее, чем нам хотелось бы.

– Бог или Древний?!

– Марх, нет ли у тебя врагов среди них?

– Манавидан… Он?! Поссорить меня с Друстом из-за женщины? Погубить нас обоих?!

– Почему бы и нет? Согласись, это было бы разумно для твоего врага.

– Друст хотел привезти Эссилт мне, но на море произошло что-то?..

– Похоже на правду. Но это еще надо проверить.

Кромка Аннуина: Марх

Я отчаянно надеюсь, что всё это – козни Манавидана. Или кого угодно. В этот миг я готов благодарить любого врага, если окажется, что всё это – его происки.

Если окажется, что Друст и Эссилт не вольны в своей измене… какое это будет счастье!

Ком в горле, не дававший мне дышать последние недели, медленно отступает.

Мать. Рианнон. Ты мне поможешь.

Я не прошу многого: только скажи, есть ли заклятье на моей жене и Друсте. И еще прошу: поведай, кто это сделал?!

Король поспешно вышел из замка, даже не надев плаща. Дозорные недоуменно посмотрели на него, но поняв, что он торопится к ближайшему одинокому менгиру, тотчас потеряли интерес к странностям повелителя.

Он же идет прочь из мира людей – а зачем ему там плащ?

Сами дозорные ёжились под порывами холодного осеннего ветра и совсем не отказались бы сейчас сопровождать короля куда угодно, лишь бы там было потеплее.

А уж люди там живут или не люди – это мелочи. Раз король туда вот так вот, запросто, без плаща бегает, то и честному воину чураться нечего.

Марх дошел до менгира и свернул.

Попал он, к своему удивлению, тоже в осень, и даже, пожалуй, в позднюю. Только небо здесь было чистым, солнце – ярким и каким-то звонким, а пожелтевшая трава казалась златотканым ковром. Окрестности напоминали Корнуолл, Тинтагел высился там, где ему и положено.

– Матушка! Королева Рианнон! – крикнул Марх.

Всадница на белой лошади появилась почти сразу. Колокольцы на гриве ее коня тихонько звенели, и от их музыки у Марха отлегло от сердца.

– Что случилось, сын мой?

Марх поклонился и рассказал.

Рианнон, и не думая спешиваться, спросила:

– Чего же ты хочешь от меня?

– Только одного: помоги мне распознать заклятье. И того, кто это сделал.

– Садись! – приказала Рианнон, указывая на спину своей кобылы. Марх положил ладонь на круп лошади и вскочил верхом, словно и не было никакой всадницы.

Да ее и не было.

Белая лошадь, без седла и узды, поскакала к Тинтагелу, неся сына на спине и переливчато звеня колокольцами, вплетенными в гриву.

– Эссилт! – горячие губы жадно ласкают ее щеки, подбородок, шею…

Темен и густ сад вокруг Тинтагела. Высока и величава Большая Сосна. Ни один человек не найдет возле нее любящих.

Ни один человек.

– Подожди, Друст, милый, мне страшно!

– Успокойся, любимая. Нас здесь не застанет никто.

– Нет, Друст, не сегодня. Я уйду.

– Пустые тревоги, – и он снова и снова целует ее, а его властные руки влекут королеву на мягкую траву.

– Постой! Они близко! Я слышу звон колокольцев. Пусти меня, милый, пока не поздно!

– Это ветер шумит в кронах деревьев.

– Друст, нет! – она вырывается из его объятий. – Я вижу белую лошадь. Это наша беда!

– Это просто туман поднимается с моря. Что с тобой сегодня?

– Нет, милый, я уйду. Король может застать нас. Прямо сейчас.

– Король еще днем покинул замок, и он никогда не опустится до слежки. Этой ночью нам не грозит никто.

– Что ж… если я права, то он увидел достаточно, чтобы нас казнить. Если же прав ты…

– Прочь страхи, любимая! Король может лишить нас жизни, но не отнять друг у друга.

Марх закрыл лицо руками.

– Не могу на это смотреть. Уедем…

– Они невиновны, – сказала Рианнон. – Это заклятье.

– Верю, – ответил король. И повторил: – Уедем.

– Это Манавидан.

– Не удивляюсь.

– Они невиновны.

– Я понимаю.

– Марх, очнись! Сегодня ты не увидел ничего, о чем не знал бы раньше.

– Сегодня я это увидел.

– Сын мой, ты ведешь себя как человек! Стыдись.

Нет ответа.

– Это заклятье не вечно.

– Что?!

– Три года, Марх. Они не властны над собой – три года.

– А… потом?

– Потом – я тебе не помощница. Это будет делом людей.

– Спасибо, матушка.

– И вот еще что, король. Хоть я и укрывала нас чарами, твоя Эссилт видела нас. Эта девочка – настоящая королева, она прекрасно чувствует Силу. Не всякий из Аннуина сможет одолеть ее – даже сейчас. Береги свою жену, Марх. Это сокровище. Бендигейд Вран не ошибся, суля тебе ее в жены.

– Он мне сулил еще и счастье с ней…

– А это уже зависит от тебя, сын мой. Три года минуют, а что потом?

* * *

Марх всё рассказал Динасу. С самого начала.

Не то чтобы король нуждался в совете, – просто правильная мысль чаще приходит, когда о неразрешимом рассказываешь другому.

– И что ты намерен делать? Отошлешь его?

Марх сцепил руки и, глядя в никуда, отвечал:

– Нет.

– Марх?! – ответ короля показался сенешалю безумием.

– Послушай. – Марх подошел к окну, оперся на подоконник и заговорил, обращаясь скорее к бесстрастному прибою далеко внизу. – Динас, Друст не предатель. Он верен мне, как мои руки верны моему телу. И если я поступлю с ним, как с предателем…

– Но его воля не послушна ему! На нем заклятье!

– Именно потому, что на нем заклятье! – рявкнул, обернувшись, король. – Будь его воля свободна, я бы… я не знаю, что сделал бы с ним.

Марх перевел дыхание и заговорил спокойно:

– Динас, заклятье заставляет его предать не меня… то есть, меня тоже, но не это главное. Он предает самого себя. Против воли. И если я его сейчас отошлю, то это всё так и останется. Я признаю, что он не смог одолеть судьбу. И он навсегда останется предателем. Не передо мной даже – перед собой.

– Марх, ты серьезно надеешься, что он одолеет заклятье?

Король усмехнулся:

– Ну а ты представь, что на его месте оказался ты. Ты безумно вожделеешь королеву. Ну и?

Динас помедлил с ответом, честно попытавшись вообразить это, и потом сказал:

– Я бы уехал. Восточные берега Прайдена разоряют саксы, и пришло время перестать думать о Корнуолле и Ллогре как о разных странах… и всё такое.

– Ну именно, – кивнул Марх.

– Разве я не это тебе предлагаю?

– Динас, не время шутить. Не убеждай, что ты не видишь разницы между «уехать» и «быть отосланным».

– Марх, он не сможет. Ты уповаешь на невозможное.

– Динас, вспомни, сколько раз он уже совершал невозможное. Он сын Ирба – и этим всё сказано. Ирб был воплощенным долгом.

– Он сын Ирба, но не сам Ирб! – всердцах крикнул сенешаль. – Ты переоцениваешь его, а я боюсь настолько доверять внуку Рианнон!

Марх удивленно приподнял бровь:

– Тогда начни с меня? Всё-таки я ее сын.

– Внуки бывают похоже на дедов чаще, чем дети на отцов, – буркнул Динас.

Помолчали.

Марх тихо заговорил:

– Динас, пойми меня. Это его битва – с судьбой, с собой… Если я его отошлю – я его уже признаю проигравшим. И это я стану причиной его поражения.

– Тебе будет легче, если поражение потерпит он сам?

– Не знаю. Не верю.

Снова помолчали.

– Марх, ты совершаешь ошибку. Страшную. Может быть, роковую. Но… поступи ты иначе, ты не был бы Мархом.

Тот невесело усмехнулся. Динас продолжал:

– Хорошо. Я спрошу тебя: ты понимаешь, что сегодняшнее их свидание не было последним?

– Не трави душу.

– Ты понимаешь, что, оставляя его в Тинтагеле, ты даешь согласие на новые – одно, два, десять?

– Замолчи!

– Отошли его, Марх.

– Динас… наверное, я плохой муж. Над такими, как я, смеются… но, проклятье, мне Друст дороже жены! Он переборет чары Манавидана, я уверен! Пусть не сразу… пусть это будет мой позор, но мне сын дороже чести!

– Ты безумец, Марх… Ладно. Слушай меня. Я не знаю, сколько у них свиданий еще будет, но обещаю: их не застанет никто. Даже ты. И еще: я поговорю с Друстом.

– Спасибо.

И опять замолчали. За окнами шумит море.

– А как с королевой? – спросил Динас.

– А ей я помогу, – прищурился король. – У меня есть одна мысль.

– И?

– Через три года ее воля будет свободна. Если за эти три года она меня возненавидит – будет ненавидеть и дальше. Если привыкнет бояться – будет бояться. А если полюбит…

– Но она любит Друста.

– Друг мой, ты отлично знаешь, что любовь бывает разной. Очень разной.

Королева сидела за шитьем. Был светлый осенний вечер, из тех, что похожи на последние подарки природы перед затяжными дождями и мрачной зимой.

Вечер – и еще не темно для шитья.

Закусив губу, Эссилт пыталась не думать о произошедшем ночью. Она даже начала было петь… но все слова спутались.

Видел их Марх или нет? Что это было – ее страхи или правда, которая ужаснее всего?

Шитье чуть успокаивало, но мало.

– Бранвен!

– Что, госпожа моя?

– Он видел нас, он нас убьет…

– Госпожа моя, король не тот, кого стоит бояться. Он добр и мудр.

– Он мужчина. А они все одинаковы.

– Все мужчины людей. А наш король – не совсем человек. И может быть, – добавила дочь Земли, – именно поэтому в нем так много того, что обычно называют человечностью.

Кромка судьбы: Марх

Ты боишься меня. Я еще не вошел, а уже ощущаю твой страх.

Я для тебя хуже дикого зверя – в его логово ты вошла бы спокойно. Зверь бы покорился твоим рукам, моя маленькая королева.

Ты предпочла бы зверя мне.

Ты боишься – меня? Нет. Меня ты и не видела никогда. Смотреть – ведь не значит видеть. Перед тобой было лишь зримое воплощение твоего страха, беды, несчастья.

А я? видел ли я тебя хоть раз?

Не знаю. Но хочу увидеть.

Не сегодня, не сейчас. Когда-нибудь. Когда ты, наконец, покажешься мне.

Настоящая Эссилт, которую сулил мне Бендигейд Вран.

Король отворил дверь, петли скрипнули – и Эссилт вздрогнула, обернувшись.

При виде мужа она сжалась.

– Моя королева, – спокойно и ласково произнес Марх.

«Пусть поймет, что я не собираюсь разрывать ее на куски прямо сейчас».

– Да, государь? – она отложила шитье, подошла, поклонилась.

«Хорошо держится. Почти скрыла страх. На лице – маска учтивости. Умница».

– Присядем, моя королева. Я пришел предупредить тебя…

– Что случилось?

– Ничего. Ни-че-го не случилось, Эссилт. Ты меня поняла?

– Нет…

«Лжешь. Хорошо лжешь. Я же слышу, что у тебя отлегло от сердца».

– Моя королева, тебе известно, что такое за́мок. Здесь за каждым твоим (да и за каждым моим) шагом следят десятки глаз. И не все эти глаза добрые. Есть те, кто невзлюбил тебя – просто потому, что ты моя жена. Есть те, кто будет искать твои ошибки. Кто создаст твою вину из ничего.

– Что же делать, государь?

– Жить. Жить, как ты живешь. Но помнить про соглядатаев, жадных до твоей вины – лучше подлинной, но и вымышленная сгодится. Ты меня хорошо поняла? – с нажимом спросил он.

– К-кажется, д-да… – пролепетала Эссилт, не веря своим ушам.

– И вот еще что. Помни: любое произнесенное слово может обернуться бедой. Поменьше говори, моя королева. А уж если с тобой случится такое, что лучше скрыть, – молчи. Запомни: здесь признание равносильно гибели. У тебя… у нас с тобой больше врагов, чем нам хотелось бы. Больше, чем тебе известно. И не все из них – люди.

– Государь…

– Эссилт, – он сжал ее руку, – я вправе гневаться и карать. Я мог бы требовать и приказывать. Но я прошу, только прошу: молчи.

Она подняла на него глаза, расширенные от ужаса? изумления? благодарности?

– Мой коро… – прошептала она, готовая броситься ему в ноги и молить о прощении.

Он сжал ее локоть, а палец другой руки приложил к ее губам:

– Молчи. Ни слова. Никогда и никому. Ты – королева Корнуолла. Подумай – не о себе и не обо мне. Подумай об этой земле. О нашей стране.

Королева медленно опустила веки в знак согласия.

Друст шел к себе, но неожиданно обнаружил, что пришел к покою сенешаля. Доселе аннуинский Тинтагел слушался сына Ирба, и посему сейчас Друст предпочел не спорить с замком. Тем более, что Тинтагел так хорошо помогает им с Эссилт…

Раз приглашают – зайдем.

– Ты звал меня, Динас?

– Звал, Друст. Как тебе шутки замка?

– Ты звал меня за этим?

– Отчасти – да. Представь себе: ты увлекаешь королеву на свидание, за тобой следит Андред – и вдруг путается в знакомых коридорах.

– Ты знаешь?!

– Не я один.

– А кто… еще?

– К примеру, тот же Андред.

– И… всё? Или?

– Дело не в том, кто и что знает, Друст. Она – жена твоего отца.

– Марх мне не отец! Скорее я Колла назову отцом, это он вырастил меня.

– Вот ты как заговорил… Хорошо, Марх не отец. Но он – твой король. И твой долг…

– Долг, долг! Я хочу быть собой, просто собой, а не воплощенным долгом! Я люблю Эссилт, и она любит меня. И мне нет дела до долга!

– Друст, опомнись. Еще недавно ты был готов умереть за Корнуолл.

– Умереть. Прекрасно. Теперь меня можно попрекать и этим. Так вот: умереть в бою я готов и сейчас. Но Эссилт мне – больше чем жизнь. Король волен казнить меня – но пока я жив, Эссилт – моя.

На следующий вечер Марх вошел в покои королевы, ведя за собой певца.

Эссилт приветствовала их поклоном.

– Это славный бард, – сказал король. – Он изрядно порадовал сегодня песнями моих эрлов, но эти сказания не очень-то приятны для женского слуха. Я просил его спеть для тебя. Пока он настраивает арфу, можешь послать за своими дамами – если пожелаешь, конечно.

Королева благодарно кивнула.

«Да, конечно: чем больше народу увидит, что король проводит вечер в покоях жены, тем меньше самой возможности разговоров о неверности. Но почему он это делает?!»

…Весь вечер Эссилт притворялась, что слушает певца. Наверное, он пел хорошо.

Кромка страха: Эссилт

Каждый вечер.

Он приходит – спокойный и доброжелательный. Как будто всё в порядке. Как будто не знает, где я бываю ночами.

Государь, я бы хотела перестать, но не могу! Когда Друст посылает мне своих крылатых вестников, я бегу к нему, как будто я сама – эти листочки в потоках ветра. Я твержу себе, что это безумие, я повторяю себе все слова, что ты мне говорил… но я беспомощна…

Правда, я не лгу, поверь мне!

Поверил бы ты мне? Нет? Не знаю… я даже рассказать тебе не могу. Ты приказал молчать.

Чем ласковее ты со мной, чем заботливее – тем горше моя вина.

Прости меня…

Кромка судьбы: Марх

Каждый вечер.

Скрипа двери ты уже не пугаешься – хоть этого мне удалось достичь. Ты уже знаешь: мой приход не означает ни гнева, ни расправы.

Иногда я привожу бардов. Это проще – можно подолгу быть в одном покое и не говорить друг другу ни слова.

Иногда я прихожу один. Это гораздо тяжелее нам обоим. Я что-то говорю. Ты мне даже отвечаешь. Умница. Да и я неплох. Мы старательно играем…

…Когда-нибудь эти вечерние разговоры станут правдой. Пока это неизбежное притворство, игра в то, что между нами никто не стоит.

Я стараюсь как можно реже дотрагиваться до тебя. Даже случайно. Ты вздрагиваешь от каждого моего прикосновения – а мне это как ножом.

Перестанешь ли ты когда-нибудь сжиматься в комок, если я осмелюсь просто погладить твои плечи? поиграть твоими ослепительными волосами? поцеловать тебя?

Моя по обряду, станешь ли ты когда-нибудь моей по сердцу?

Станешь. Когда-нибудь.

И самое ужасное – в том, что если бы я сейчас не ходил вокруг тебя, как робкий юнец, а воспользовался бы всеми правами мужа, то – ты бы меня не боялась ни капли. Не вздрагивала бы от случайного соприкосновения рук. Не терзалась бы сомнениями. Не плакала бы после моего ухода, думая, что мне об этом неизвестно.

Ты бы меня ненавидела – просто и буднично.

* * *

Миновала осень, началась зима.

Королева, спускаясь в большой зал, волей-неволей слушала разговоры о том, что саксы на восточном берегу Ллогра творят… она не очень понимала, что именно там оказалась какая-то странная история с превращением союзников во врагов.

Марх о чем-то горячо спорил с эрлами, поминая Гуртейна, Хенгиста и прочих… Эссилт давно запуталась в именах, но это было неважно, потому что Марх – такой горячий, большой и шумный, как обхватное дерево, горящее в очаге, – он был рядом, и гневался то ли Гуртейна, то ли на саксов, то ли на всех… но не на нее.

Он просто был рядом.

И рядом с ним Эссилт себя чувствовала как за стеной замка в зимнюю непогоду.

Кромка гнева: Марх

Из этого Гуртейна бренин – как из меня вышивальщица! Скоро уже будет зваться «кингом» – на их германский лад. Или как там саксы своего короля величают?!

Призвал баран волков – с другими баранами его рассудить!

И вот этот предатель – Верховный Король?! Право, иной раз хочется свергнуть этакого очередного бренина ко всем чертям собачьим! Один римлянам лижет, гм, ноги, второй отдает восток саксам…

Так не поднять ли против них могущество Аннуина? Не свергнуть ли этого подлеца?

И чем тогда я сам буду лучше?

Я присягал бренину на верность… это для людей клятва, данная полтысячи лет назад, не имеет силы. А для меня – это будет предательство.

И чем я тогда буду лучше Гуртейна? Он-то никому в верности не клялся…

Совершить одно-единственное, одно даже почти и не предательство ради блага Прайдена.

…кого б убить, чес-слово! Иногда так хочется!

Если бы не Гвин, я прошел бы тропами Аннуина, свернул бы шеи парочке саксонских «кингов»!

Кромка ужаса: Эссилт

Сумерки. Его нет. Он не пришел. Не придет?

Он всё знает. Он всё знал с самого начала.

Знал и… ждал? терпел? молчал?

Но теперь он не простил меня. Он больше не придет. Больше не услышать мне его молчания… такого доброго. Он больше не возьмет меня за руку.

Уже совсем темно. Его нет. Не пришел. Не… не придет?

Я виновата. Моей вине нет прощения.

Я не заслуживаю его снисхождения. И этих долгих вечеров вдвоем.

Он мог бы убить меня… нас. Это его право.

Но он просто больше не придет.

Неужели – действительно?

Прости меня, государь! Лучше казни… но не бросай вот так.

В пустоте.

Уже ночь. Да, не придет. Нет надежды.

Но я не…

– Бранвен, мое покрывало! – вдруг приказала королева.

Едва та протянула ей покров, как Эссилт почти бегом бросилась к двери.

На что она надеялась – дочь Ангеррана не смогла бы объяснить сама. Но она помчалась вниз, в большую залу, выбежала на балкон и… замерла.

Внизу шел совет.

Обычный королевский совет, просто затянувшийся до середины ночи.

Эрлы и Марх обсуждали что-то про саксов, Ллогр и верховного короля.

Марх поднял глаза вверх – и увидел свою жену. Отчаянье на ее лице медленно сменялось… чем? она и сама не ответила бы.

Их взгляды встретились.

Огромные глаза Эссилт, полные слез – то ли удивления, то ли радости. И засиявшие в ответ глаза Марха.

Он замер на полуслове. Все беды Ллогра и войны с саксами были забыты в миг. Что значат они по сравнению с той победой, которую он одержал только что?

Следуя за взглядом короля, эрлы начали оборачиваться.

Эссилт сжала концы покрывала, постаралась придать лицу бесстрастное выражение… с равным успехом она сейчас могла бы пытаться сдвинуть с места Тинтагел.

– Королева изволила почтить совет своим присутствием, – старательно выговорил Марх.

Надо же было что-то сказать.

И – уже ей:

– Прошу, госпожа моя.

Эссилт спустилась, муж поспешил ей навстречу. Сжал ее руку, улыбнулся. Она ответила робкой улыбкой.

Марх кусал губы, скрывая, насколько он доволен. Он лукаво щурил глаза, и она краснела как девушка под его взглядом – рассматривала пол, потому что нельзя вот так, при всех эрлах ответить ему… даже движение ресниц будет неприлично, оно слишком ясно скажет о том, что говорить не принято…

От лестницы до королевского места было шагов двадцать. Немного? Или безмерно далеко?

Эссилт краснела, Марх сиял – и половина эрлов думала, что все сплетни про королеву и Друста – это наглая клевета, а другая половина эрлов удивлялась: «Они же давно женаты. Так почему они выглядят как влюбленные до помолвки?»

Друст до крови закусил губу. Но в зале был тот, кому пришлось еще хуже: Андред. В его замечательную сплетню об изменнице-ирландке и предателе-наследнике больше не верил никто. И это было подлинной катастрофой. Друст страдал меньше.

Все глядели на короля и королеву, и уже не только Марх, но и все эрлы позабыли о саксах… мелочь какая-то – разоряют восточные берега Ллогра… то ли дело у нас: все слухи о неверности королевы отказались ложью! Вот это – действительно важно, не то что соломенноволосые варвары.

Молчание нарушил Динас:

– Мы действительно засиделись. Вряд ли посреди ночи можно принять мудрое решение. Отложим совет до завтра.

Марх милостиво кивнул.

Он отвел Эссилт в галерею, сжал ее руку, посмотрел ей в лицо, заставляя поднять глаза и ответить на взгляд.

И она посмотрела ему в глаза… обезумевший зверек, заплутавший меж ужасом и счастьем.

Марх не выдержал, стиснул жену в объятьях и, будто голодный зверь, впился в ее губы долгим и жадным поцелуем.

Она отвечала… неумело, но охотно.

«Видят? – мелькнула на краю сознания мысль. – Пусть видят. Покончим со сплетнями разом».

– Я люблю тебя, Эссилт, – сказал он тихо и хрипло. – Не потому что ты моя жена, а…

Он не знал, как это объяснить, но она выдохнула в ответ:

– Да.

Он подхватил ее на руки – не покорную жертву, но ждущую женщину. Его женщину. Завоеванную им в долгой и суровой борьбе с судьбой.

– Я чего-то не понимаю, – сказал Ллувер Бейтнах. – Они женаты или только собираются?

– Это неважно, – милостиво отвечал Гвенвинвин. – Поженятся когда-нить… второй раз на их свадьбе погуляем. А, Андред?

Тот был красен, как ошпаренный рак. Да и доволен не больше.

– Так ты говоришь, – обратился к нему Гобруи, – королева изменяет королю? С Друстом, кажется?

Было ясно: назови он сейчас любое имя – это будет равно смехотворно.

– Друст, – заинтересованно спросил Гормант, сына Рикка, – и давно Эссилт приходится тебе любовницей?

Тот молча развел руками, что можно было понимать как угодно. Взглядом он указал на ту галерею, где скрылись супруги.

Эрлы расхохотались.

Андред искренне желал провалиться под пол.

– Да он просто завидует, что за ним жена на поздний совет не прибегает! – подытожил Гобруи.

Очередной взрыв хохота.

Динас задумчиво сказал:

– Благородные эрлы, а не ждут ли вас и ваши жены?

…утром Динас пришел к Марху. Что бы ни было, а вторжение саксов остается бедой Прайдена.

– Тсс! – Марх движением глаз показал на ложе. – Не разбуди.

Король выглядел помолодевшим… люди бы сказали – лет на десять. По мнению Динаса – лет на четыреста.

Он беззвучно посмеивался, готовый слушать сенешаля, но думающий при этом о другом. Совсем о другом.

– Марх, очнись. На ней и Друсте – заклятье. Ты это знаешь лучше меня! Стоит Друсту позвать – и она побежит!

– Однако ж вчера она прибежала ко мне, – довольно усмехнулся король. – Динас, щелкал я эти заклятья, как орешки меж пальцев. Да, Друст молод, а я стар, да, на его стороне – магия, ну и что? Она любит меня, и ничего никакие заклятья не могут!

Марх натянул тунику, опоясался мечом.

– Щ-щенок, он уверен, что молодость может всё. Мальчишка неплохо разбирается в тактике, но ничего не смыслит в стратегии. Что такое «долгая осада» – он не понимает. И нескоро поймет. Ему бы нахрапом… налетел, захватил. А что так можно сразу и потерять – он не думает.

Динас покачал головой:

– Ты слишком рано счел себя победителем.

Марх положил руку ему на плечо:

– Не ворчи. Я придумал, что нам делать с Ллогром.

– За эту ночь?! – изумился Динас.

Марх хмыкнул:

– А что? Умная мысль приходит быстро.

– Ну и?

– Я отправлю в Лундейн Горлойса. Он рвется в битву, вот и послужит за всех нас Верховному королю.

…Эссилт совершенно не хотелось просыпаться.

Нет, на самом деле сон уже давно ушел – но королева по-прежнему лежала, нежась и удерживая остатки дремы.

Она была счастлива.

И если правду говорят, что бывает «счастлива как никогда» – то это был тот самый случай.

Эссилт первый раз за время своего брака – не боялась. Страх, терзавший ее прежде, чем она ступила на берег Корнуолла, – ушел. Исчез. Его больше не было.

Король ясно дал понять, что ему нет дела до прошлого. Король ее простил. И теперь ничто, совершенно ничто не мешает им.

Слепая страсть к Друсту казалась королеве кошмарным сном. Болезнью, от которой она наконец исцелилась.

Из окна били лучи солнца. Эссилт, не открывая глаз, нежилась в них… и такой же теплой и светлой была любовь Марха. Спокойное, греющее душу счастье.

Ее тело до сих пор было полно любовной неги, но стократно больше было другое наслаждение: радость от того, что больше нет кошмара этих месяцев. Всё кончилось.

Есть только правда: она любит своего мужа. Как и должно быть.

– Госпожа… госпожа, ты спишь? – услышала она голос Бранвен.

Пришлось открывать глаза.

– Да?

Эссилт закинула руки за голову и потянулась. Ей казалось, что она – легкая, как воздух… или что эти мягкие шкуры, на которых она лежит, – они словно облако, летящее по небу.

И спускаться на землю совершенно не хотелось.

– Госпожа, уже скоро полдень, – виновато проговорила Бранвен.

Эссилт неохотно подчинилась. Встала. Бранвен протянула ей рубашку, платье… но королева подошла к окну – как была, нагой – протянула руки к солнцу, блаженно зажмурилась…

– Я свободна! – едва не пропела она. – Ты понимаешь: я теперь свободна! Совсем.

– Госпожа, оденься.

– Я больше не-бо-юсь! Ничего. Мне нечего больше бояться!

Бранвен почти силой заставила ее надеть рубашку: не ровен час, войдет кто-нибудь.

Эссилт подчинилась, стала одеваться. Но причесать ее Бранвен смогла лишь с трудом: королева смеялась, запрокидывая голову и совершенно не давая уложить ее волосы.

Кромка черной ревности: Друст

Ты моя. Ты любишь меня – и только меня!

Ты не можешь любить дядю. Ты не должна любить его.

Ты никуда от меня не уйдешь. Я не отпущу. Ты – часть меня.

Он не отнимет тебя. Не сможет.

Эта ночь ничего не изменила. Мне стоит только позвать – и ты прибежишь. Вот сейчас, не дожидаясь ночи. Просто потому, что я требую: приди!

Я хочу тебя. Немедленно!

…заиграла незримая арфа. Звук ее был нежен и чарующ, но Эссилт замерла в ужасе, словно услышала гогот разбойников.

Мелодия звучала всё громче, заполняя зал, будто где-то в мире волшебства прорвало плотину, и вот магия хлынула, и доходит до колен, до груди, до плеч… и сейчас захлебнешься в ней, и не спасет никто…

– Бранвен! Я не могу… не хочу… Бранвен, что мне делать?!

Но что могла ответить дочь Земли? Чем могла она помочь, кроме как сохранить и это в тайне?

Чарующая песнь любви, беспощадная как насильник и неодолимая как потоп, увлекла дочь Ангеррана туда, где ждал ее нетерпеливый Друст.

Марх играл с Горлойсом в фидхелл. Король вообще предпочитал многие серьезные дела обсуждать за этой игрой – когда есть время подумать над очередным ходом, и отнюдь не о том, какой фигурой двигать. Впрочем, особо уговаривать Горлойса не приходилось: молодой, пока еще неженатый, он не имел ничего против поездки на восток.

За партией Марх не очень следил: пусть эрл обыграет его. Пусть это польстит юношескому самолюбию – и он не будет спорить в главном.

– Всегда соглашайся с Гуртейном, – наставлял Марх. – Говори неопределенное «да». Не ленись рассказывать ему о непроходимых болотах Девона.

Горлойс кивнул, сделал очередной ход:

– Совершенно ужасные болота.

– И ты просто счастлив, что выбрался из нашей глуши к их великолепному двору.

– Партия, государь.

– Вот если ты так ловко будешь играть там…

– Постараюсь.

Марх встал из-за стола. Свою партию он определенно выиграл: Горлойс всё сделает как надо. В жизни есть вещи гораздо важнее игры в фидхелл.

А сегодняшний день на удивление удачный… точнее, удачный еще с ночи. Он выиграл эту партию, игру с живыми фигурами. И с королевством всё отлично, а уж с женой… Марх мечтательно улыбнулся. Он – победитель во всем.

Показывать Горлойсу, насколько он доволен, Марх не собирался, поэтому отошел к окну. Из окна был виден сад, а там шла Эссилт…

…что-то было не так.

Королева брела, вцепившись в концы покрывала. Ей хотелось закрыться от всего мира, спрятаться так, чтобы ее никогда и никто не нашел.

Чтобы больше никогда не нашел он.

Кто «он», Марх или Друст, она сейчас не ответила бы. Оба. Перед одним больше не умирать от страха, что он знает о ее вине. А другой больше никогда бы не смог вызвать ее, как сегодня, когда она не хотела – а шла.

Лечь и умереть… это был бы выход. Упасть на землю, и больше не будет ничего, ни стыда, ни любви, ни вины… только зеленая трава прорастет сквозь тело изменницы.

Сердце тупо ныло в груди, но останавливаться не собиралось. Смерть бродила где-то далеко.

Эссилт прижалась лицом к дереву и разрыдалась. В голос.

Всё равно никто не видит.

«Этого не может быть!» – хотелось закричать Марху.

Может, – понимал он.

«Она не могла уступить ему!»

Могла. На ней заклятье.

«Друст же видел всё. Он не осмелился бы овладеть женщиной, которая любит другого!»

Осмелился.

Без всяких «бы».

Он – осмелился.

«Я убью его!» – процедил Марх сквозь зубы.

Горлойс замер, ничего не понимая. Столь стремительная смена настроения короля заставила молодого эрла застыть, как статуя.

И с чего бы?!

Но Марх уже не помнил ни о Горлойсе, ни о Гуртейне, ни саксах… Король промчался через зал и не дал себе труда даже выйти через дверь: он просто исчез в стене.

Горлойс шумно вздохнул. Оставалась лишь надеяться, что не проигрыш в фидхелл так разгневал короля.

На всякий случай эрл подошел к окну и осторожно выглянул. Мало ли… вдруг там чудища или все саксы Британии разом?

Но ничего страшного за окном не было. Сад. Королева гуляет. Скворцы щебечут.

…и что так разъярило короля Марха?

Не поймешь их, сыновей богинь.

Марх мчался сквозь Тинтагел – человеческий, аннуинский? – неважно. Найти Друста. Снести голову предателю. Честного поединка он не заслуживает. Подлецу нет ни пощады, ни суда.

– Остановись, Марх!

На плечо короля легла рука Динаса.

– Пусти! – король гневно дернул плечом.

– Нет, – спокойно отвечал сенешаль.

– Я приказываю!

Динас покачал головой:

– Не мне.

– Динас, ты не знаешь..!

– Я знаю.

– Он заслуживает смерти!

– Он под заклятием.

– Это ничего не значит. Заклятье можно перебороть. Эссилт же смогла.

– Марх, выслушай меня. Он – твой наследник…

– Подлецу не быть..!

– Ладно. Но если ты убьешь его, ты на весь Прайден признаешься в том, что он был любовником твоей жены.

– Плевать!

– Тебе. А Эссилт? Ее позор тоже ничего не значит для тебя?

Ближе к вечеру собрались на очередной совет. Марх объявил, что на восток едет Горлойс, а потом задумчиво добавил:

– Я полагаю, мы поступаем весьма неосмотрительно, рассчитывая, что до нас саксы не доплывут. Они вряд ли доплывут, да. Но могут. А наш южный берег беззащитен, как дитя.

– Так пошлем туда войско, – вскинулся Гормант.

– Куда?! – перебил его Гобруи. – Сторожить голые камни и селедок пугать?

– Если саксы приплывут…

– Именно «если»! Держать войско неизвестно где…

– Почему ж, известно. Держать его в самой удобной из восточных бухт.

– А тем временем здесь..!

Король дал эрлам еще покричать, потом встал, призывая тем самым к молчанию.

– Я согласен с вами. Держать войско на южном берегу – это глупо, и нам эта глупость может дорого обойтись. Но охранять юг надо. И я решил. Туда надо послать героя. Одного. Того, кто стоит армии.

– И кого же? – нахмурился Гормант.

– Разумеется, Друста.

Тот вздрогнул.

Кромка любви и ненависти: Друст

Значит, Эссилт была права, и ты действительно всё знаешь.

Отсылаешь соперника? Или… или тебе точно известно, что саксы приплывут, и шлешь меня на верную смерть?

Жаль, не спросить.

Но придумал ты красиво – не ссылка для предателя, а очередной подвиг для героя.

Спасибо тебе за это, дядя.

Проклятье, ты мне был когда-то дороже жизни. А сейчас я убить тебя готов!

Я легко отдал бы жизнь за Корнуолл. За тебя, как раньше. Но отдать тебе Эссилт – ни за что!

Впрочем, теперь это только слова.

Король отсылает героя сокрушать очередного врага, и герою ни правдой, ни обманом не избежать этого, гм, подвига…

– Одного?! – изумился Кинвас.

Марх пожал плечами:

– Полсотни воинов дам. Чтобы скучно не было – этого достаточно.

– А если саксы всё-таки высадятся?! – взревел Гормант.

– Друст справлялся с врагами посерьезнее саксов, – отвечал король.

Сын Ирба молчал, глядя в стену. Словно речь и не шла о нем.

Встал Динас.

– Я думаю, король принял единственно верное решение, – веско сказал сенешаль. – И чтобы этот отряд поскорее добрался до южного берега, я сам проведу его тропами Аннуина.

– А ты-то что скажешь, Друст? – недоуменно спросил Ллувер Бейтнах.

Тот встал, по-прежнему не переводя взгляда на короля:

– Когда выходить, государь?

Марх сощурил глаза:

– Сегодня.

Пираты Саксонского моря

Друст и его небольшой отряд шли следом за Динасом. То ли нечеловеческий Аннуин не пожелал им открыться, то ли это Динас счел, что незачем воинам видеть этот мир, – а только идти им пришлось в плотном тумане, где можно было различить лишь товарища в шаге от себя, не дальше.

Всем было не по себе, и они вздохнули с облегчением, когда потянуло соленым воздухом. Море. Снова мир людей, а не этот серый морок.

Туман рассеялся, они вышли на прибрежную скалу.

Южный берег Корнуолла мало отличался от западного. Будто они и не проделали путь нескольких дней за время одной стражи.

– Здесь я оставлю вас, – сказал сенешаль.

Друст зло усмехнулся:

– А я считал тебя моим другом.

Динас спокойно покачал головой:

– Я не друг никому из вас. Даже Марху. Я служу Корнуоллу – и только. А от ссоры короля с наследником моей стране будет только беда.

– Наследник? Я?! Я изгнанник.

– Нет, Друст. Ты был и остаешься наследником Марха. Подумай об этом. За два года можно успеть подумать о многом…

– Два года? Почему – два года? Король не называл сроков.

– Не называл, верно. Но он их знает, и их знаю я. Через два года с небольшим тебя призовут в Тинтагел. Подумай, каким тебе стоит придти туда.

Динаса окутал невесть откуда взявшийся туман – и сенешаль исчез. Друст со своими воинами остался один на пустынном берегу.

Кромка берега: Друст

Ну что ж. Нас сослали, и тут уж ничего не поделать. Заниматься нам здесь решительно нечем, и мы или свихнемся от скуки, или… или нам придется играть в оборону этого берега от саксов.

Хм, рассказал бы кто саксам, что мы собираемся защищать от них эти забытые всеми богами скалы! Половина саксонского войска передохла бы со смеху!

Ладно. Динас оставил мне надежду: два года. Не так и долго, если вдуматься.

Приступим к славному делу обороны. Не от саксов, так от безделья защитимся.

Друст обвел взглядом свой отряд.

– Приказ первый. Разыскать рыбацкую деревню, оставить всю поклажу там. А потом – прочесать весь берег к востоку, найти самую удобную из дальних бухт. Такую, которою саксы непременно выбрали бы.

Ответом Друсту были молчаливые усмешки воинов.

– Са-аксы! – со смехом протянул Горхир. – Что саксам делать здесь?! Разве что буря занесет их в наши воды.

Сын Ирба молча ударил его по лицу. Из носа воина потекла кровь.

– У нас – приказ короля, – рявкнул Друст. – Мы обязаны выполнить его.

Отряд молчал.

– Так. Вы не верите, что саксы придут сюда. Я тоже не верю. Но если нелегким ветром их занесет так далеко на запад?! Возможность этого ничтожна, но вы представляете, что будет, если они высадятся на незащищенный берег Корнуолла?!

– Если они высадятся, то сметут нас, как ветер солому, – мрачно ответил Датар.

– Если мы встанем с мечами у них на пути – да. А если хитро укрепим самую удобную бухту? Если встретим их стрелами из-за утесов?

– В удобной бухте редко бывают удобные утесы… – с сомнением сказал Сгилти.

– Так сделаем их!

– Друст, ты собираешься сражаться с призраками, – покачал головой Горхир.

– Ладно. Я не хотел говорить этого, но придется. Неужели вы не понимаете, что если мы не будем готовиться к бою с саксами так, как будто они непременно приплывут завтра, то – мы рехнемся здесь от безделья?!

Со здешними рыбаками воины Тинтагела подружились быстро. Друст опасался излишнего внимания… нет, даже не воинов к женщинам в этом селении, а наоборот – женщин к воинам, но пока всё обошлось. А потом столичные воители отправились на восток, одни по суше, вторые на лодках – искать место наиболее вероятной высадки саксов.

И все сошлись в том, что лучше этой бухты не найти. Широкий пологий полукруг берега, надежно укрытый скалами с обеих сторон. Рыбакам он не был удобен, но для саксонских драккаров годился как нельзя лучше. Да и был настолько далеко на востоке, что не оставалось и сомнений: если саксы причалят – то только здесь!

– Угу, – корчил рожи Горхир, – надо бы им сообщить, какую чудесную бухту мы для них нашли!

Друст мрачно взглянул на него, и воин отвернулся: саксы саксами, а нос у него один…

Первым делом Друст приказал строить дружинный дом. Хотя нет: самым первым он назначил смены дозорных на скале, высящейся над округой, – смотреть на восток, не плывут ли враги. Этот приказ был встречен уже не ропотом, а злыми шутками – воины понемногу смирялись с «войной с призраками».

Они сложили из камней подобие рыбацкой хижины – только гораздо более длинное, на всю полусотню. Перекрыли плавником, нарезали дерна и торфа на крышу. Не парадные залы Тинтагела, но жить можно. Весенние дожди моросят по крыше, которая летом зазеленеет.

Потом Друст приказал укрепить утесы по краям бухты. Но не сложить стены из мелких камней, что сразу бы выдало защитников, а прикатить огромные валуны, чтобы те казались природным продолжением скал. Не успели воины воспротивиться, как Друст со смехом предложил состязание: кто прикатит самый большой валун – и ставкой назначил свою серебряную фибулу, привезенную из Ирландии некогда.

Соревнование магически подействовало на отряд. Утесы росли на глазах, и камень Друста оказался отнюдь не самым впечатляющим. Сын Ирба отдал фибулу Глеулвиду и ничуть не жалел об этом. Лучших стен с бойницами не было и у Тинтагела.

На рыбацкой лодке Друст и еще пара воинов проплыли вдоль бухты, проверив незаметность укреплений с воды. После этого командир приказал присыпать валуны землей, чтобы летом между ними выросла зелень: будто этим расщелинам не один десяток лет.

Шутка «может быть, саксы всё-таки приплывут и оценят наши труды» переставала вызывать смех.

* * *

Близился Бельтан. Воины дружно стали вспоминать, что в рыбацком поселке… ближнем, а еще восточнее, а еще – помнишь, мимо проезжали… есть очень даже симпатичные девушки, даром что пахнут морем и рыбой – но что в этой глуши не пахнет морем и рыбой?!

Друст махнул рукой: поезжайте, веселитесь. Его звали с собой: поедем, командир, развеешься. Он молча качал головой. Искать радости в объятьях рыбачки? – после Эссилт?!

Так что в Бельтан в «саксонской бухте», как ее обозвали воины, он остался лишь с несколькими воинами, решившими, что не бросать командира – это важнее утех с красавицами побережья.

Кромка берега: Друст

Веселятся за холмами… Костры на скалах. Плясуны с факелами. Хохот. Нестройные визги дудок, грохот барабанов. Красавицы рыбацких селений… впрочем, в оранжевой пляске огней любая покажется прекрасной. Мои воины, которым в эту ночь ни в чем не будет отказа.

…А из морских пучин поднимаются совсем другие девы. Их кожа нежна, волосы зелены, черты лица совершенны, нагое тело маняще прекрасно… Почему я вижу их?! Я не могу… не умею видеть… не должен.

Но откуда-то знаю: стоит мне спуститься в полосу прибоя – и меня обступят красавицы, перед которыми и Эссилт – простушка. Стоит только спуститься…

Их песнь… в этой бухте не слышно ничего, кроме шума прибоя, но я знаю: они поют, поют для меня, они зовут, прекрасные и холодные, как пена на волнах…

Кромка берега: Дахут

Захлестнуло тебя, затянуло тебя,

Затопило соленой водою.

Полюбила тебя, погубила тебя —

Все русалка, отродье морское.

Горьким хмелем волны допьяна напоит,

Одеялом лазурным укроет,

Навсегда поцелуями веки смежит —

Все русалка, отродье морское.

Кромка берега: Друст

Дахут… откуда я знаю твое имя?! Бред, безумие?! Твое тело бело, как лунный свет, податливо, как воск, и желанно, как капля воды жаждущему… нет прекраснее тебя, отказавшей Марху и готовой раскрыться для меня, как раковина раскрывает створки под ножом ловца жемчуга…

Бред! Это просто ревность. Эссилт сейчас с дядей. Нетрудно догадаться, чем они заняты в ночь Бельтана.

Поневоле начнешь выдумывать себе страстных морских дев.

В волнах «саксонской бухты» ундина плеснула с досады по воде и ушла на глубину.

Человек бы сказал: «Сорвалось».

И у морских бывает так, что клюнувшая было добыча – срывается.

* * *

…Осенние шторма были подлинным праздником для отряда Друста. Приплывут саксы когда-нибудь или нет – но сейчас они не приплывут совершенно точно. А это значит, что больше не придется давиться надоевшей рыбой, – воинов ждет охота.

Друст лично отобрал половину отряда. Во-первых, те, кто больше других заслужил право отдохнуть от моря, которое все как один уже давно ненавидели. Во-вторых, лучшие копейщики: охота – это, конечно, праздник, но смертельный риск при схватке с кабаном остается смертельным риском. И в-третьих, двое-трое самых крикливых: если не оставить их здесь – они своим возмущением сведут с ума всех.

Сам Друст не поехал. Хотя хотелось. Безумно хотелось. Пр-роклятье, он Эссилт не вожделел так, как эту охоту! Гнать зверя по лесу… настоящего зверя по настоящему лесу, рисковать взаправду, а не выдумывать, как нападут несуществующие саксы… это было подлинное счастье, и оно было дороже всех женщин мира!

Но сын Ирба понимал яснее ясного: его отряд будет готов биться против саксов ровно до тех пор, пока сам Друст будет показывать, что угроза высадки желтоволосых варваров существует. Ежедневно и всерьез. Стоит ему хоть на день перестать вести себя как командиру заставы, на которую нападут вот-вот, – и всё. Конец. Отряд просто перестанет слушаться его – и потом быстро, слишком быстро сойдет с ума от безделья.

«Как ты жесток, Марх! Отправил бы меня сюда одного…»

Половина отряда, отправленная на охоту, вернулась нескоро. Миновал Самайн и даже (вот диво-то!) выпал снег. К утру он растаял, но неважно. Это уже была зима.

Друст делил мясо столь тщательно, как не стал бы делить серебро. Доля охотников. Доля тех, кто остался в «саксонской бухте». Доля рыбаков, кормивших их с весны. Доля кузнеца – пусть малое, но возмещение за то железо, из которого они станут ковать наконечники стрел. Доля командира… Друст усмехнулся: он заранее решил, как поступит с ней.

– Вы – лучшая из дружин! И на свою долю я устрою пир! Ешьте досыта и не думайте ни о чем!

* * *

Настала зима. Гадкая морось стучала по крыше дружинного дома. Датар на сколько-то дней исчезал… никто особо не спрашивал, куда. Всё и так ясно. Когда он заявил, что женится и что всю дружину ждут на свадьбе, никто не удивился. Друст разрешил Датару взять два кабаньих окорока из кладовой – к собственному удивлению, сын Ирба теперь мерил всё на стоимость мяса, муки, ячменя, железа…

Справили свадьбу. Тихонькая рыбачка с невзрачным лицом никак не могла пережить удивления от того, что ее муж – дружинник и что на свадьбе у них сам наследник Корнуолла.

Датар был счастлив, обнимал свою изрядно располневшую жену и всё приговаривал: «Теперь я никуда с этих берегов не уйду!»

Друст махнул рукой и дал ему пару зимних месяцев на то, чтобы пожить семейной жизнью.

Кромка берега: Друст

Тоска…

Зимние ветра, непогода.

Еле дождались дня без дождя, чтобы соорудить на наших «дозорных башнях» навесы. Все работали так споро, как никакой приказ не заставит.

Наш враг – не саксы. Наш враг – безделье. И на этого врага мои люди ополчились так, что… Что мне осталось лишь стоять в стороне и указывать, как лучше класть кровлю.

И вот теперь я отправляю очередных дозорных на вполне удобные наблюдательные посты. По двое. Пускай болтают, глядя на штормовое море.

Всё равно больше делать нечего.

А я буду ковать. Ибо в девять искусств, приличных каждому знатному человеку, кузнечное мастерство тоже входит.

Если… то есть «когда» – приплывут саксы, нам понадобится много, очень много стрел.

Сотни наконечников. На это моего кузнечного умения как раз хватит.

Друст устроил свою кузню прямо в дружинном доме. Так удобнее – всегда найдется кому раскачать ему мехи. Но это хорошо и другим: его воины, прежде никогда не державшие в руках молота, займутся ковкой… а даже если и не ковкой – так древками, оперением.

Ведь если саксов всё-таки угораздит приплыть сюда – защитникам понадобится не сотня и не две стрел.

И эти стрелы не появятся сами собой.

В общем, все вполне добровольно занялись стрелами.

А устав бить молотом, Друст принимался рассказывать.

Кромка берега: Друст

Я бы и спел – но без арфы-то как?!

Когда-то я пел для Хен Вен – и она похрюкивала в ритм, если мне удавалось поймать верную мелодию и слова.

Я пел для Марха. Пел для властителей Каэр Лундейна. Пел для Гвидиона… до сих пор мороз по коже, как вспомню.

Под моими пальцами арфа была живой – нет, больше: она откликалась моим мыслям и чувствам, она была податливее, чем Эссилт даже в лучшие наши ночи.

И – петь без арфы?!

Это противоестественно.

Это всё равно что утолять свою страсть с мужчиной, раз нет рядом женщин. Гадость и мерзость.

Ночью, когда большинство дружинников уже засыпало, Друст вышел из дома.

Можно было спокойно лечь спать, завернувшись в теплый плащ, привезенный еще из Тинтагела, но… что-то погнало сына Ирба в холод и тьму. Что – он и сам не понимал.

Было тихо, что удивительно. Даже какие-то звездочки проглядывали.

Друст постоял, прислушиваясь: где тот-та-то, что заставило его выйти в ночь. Похоже, оно было на левой «дозорной башне». Он пошел туда.

Сын Ирба еще не дошел до утеса – а из темноты навстречу ему выступил светлый силуэт. На глазах призрак обретал плоть… это женщина… немолодая, полная, но сохранившая красоту фигуры. Уже не призрак. Уже реальная. Он ее никогда не видел, но…

– Здравствуй, Друст, – сказала она.

– Т-ты меня знаешь? – удивился тот.

– Да и ты – меня, – улыбнулась толстуха. – Столько лет мы прожили в одном доме.

– Хен Вен?! Ты? Но вы же с Коллом ушли…

– Да, мы ушли, – кивает Священная Свинья. – Но ты так страдаешь, что у тебя нет арфы. Это слышно на все миры. И – вот.

Только что в руках у этой полнотелой красавицы не было ничего. Но сейчас она держит арфу. Арфу, которую Друст узнает из тысячи.

– Спасибо, Хен! Я твой должник.

– Просто пой, маленький свинопас. Просто пой.

За стенами дружинного дома ревела зимняя непогодь, но торфа хватало на несколько больших очагов.

Друст, счастливый, как новобрачный на свадьбе, был готов играть на своей арфе дни и ночи напролет. Да и не слишком отличались друг от друга дни и ночи в этой серой мути.

Сейчас он снова был и в маленькой хижине Колла, и впервые видел Тинтагел, и брел к Каэр Лундейну, платя песнями за кров и хлеб, он сейчас пел так, как не старался и перед Гвидионом…

А они слушали. Слушали с той жадностью, с какой растрескавшаяся от жары земля впитывает капли дождя.

Не каждый день сын короля поет для простых воинов. И от того, что сейчас это происходило именно каждый день, оно не переставало быть подарком судьбы.

А Друст, казалось, забыл про «саксонскую бухту», про подготовку к лету… он сейчас странствовал по собственной юности, возвращаясь в нее по извилистым тропинкам песен.

Кромка памяти: Друст

Слезы на глазах. Смешно: мне не пристало плакать. Я не плакал ребенком.

Но сейчас… Это прошлое, забытое и вдруг вернувшееся… у меня тогда был целый мир. Было будущее, было настоящее – оно потом станет славой, а тогда просто было сегодняшним днем.

Были подвиги… потом мне объяснят, что это великие деяния, а тогда это были будни.

Было. Было и больше нет.

Сосланный в глушь – вот что у меня осталось. Дядя отвернулся от меня… и это он еще милостив. Любой другой казнил бы… он же всё знает, иначе не отправил бы меня сюда.

На что я променял свою судьбу? На объятья Эссилт?!

* * *

За зиму у Друста возникло много идей. Он приказал воинам строить плоты, на которые торжественно усадили «саксов» – соломенные чучела. По ним били стрелами без наконечников, у всех стрелы теперь хорошо различались – и совсем нетрудно было выяснить, кто стрелял метко, а кто плохо. Для таких Друст придумал особое наказание: заставил их выводить плоты с «саксами» из-за мыса, а потом собирать по воде стрелы промазавших.

На следующий день купаться отправлялись новые неудачники. Очень скоро плохих стрелков стали дразнить «саксами».

Дружина, озверев от зимнего безделья, тренировалась радостно и весело. Даже самые суровые требования командира – это лучше, чем сидение в четырех стенах. Они боролись, фехтовали, метали камни – кто дальше; но главным занятием их оставалась стрельба. Друст не уставал повторять:

– Если саксы приплывут, – и при этом «если» его лицо становилось суровым, – то мы сможем справиться с ними, только пока они в море.

Динас появился ниоткуда.

Просто солнечным весенним днем оказалось, что сенешаль Марха стоит на берегу.

Друст помчался к нему – обрадованный и изумленный одновременно.

– Что делает сенешаль Корнуолла в нашей глуши?

Динас улыбнулся:

– А пришел узнать, как вы тут. Не заскучали ли? Насколько пропахли рыбой?

Он сразу же заметил два новых утеса над бухтой.

– Ну, насчет рыбы – это нюхай, – усмехнулся Друст. – А скучать нам некогда, у нас каждый день веселье.

Командир обернулся к воинам:

– «Саксы», марш в воду! Плывете от самого мыса!

Потом Друст жестом любезного хозяина указал сенешалю на правый утес:

– Прошу. Оттуда прекрасный вид на нашу бухту.

Они выпустили по сильно обтрепанным соломенным саксам положенное число стрел – на этот раз метко как никогда. Похоже, присутствие королевского посланца действовало благотворно.

Отпустив воинов упражняться кто как хочет, Друст показал Динасу запасы боевых стрел, сводил на второй утес и там завел разговор – донельзя непривычный и столь же необходимый.

– Тебя послал король, так?

– Что из того?

– Мне… мне нужна его помощь, Динас.

– Какая? В чем?

– У меня долги. Пусть король или разрешит мне съездить в Тинтагел, или…

– Или заплатит за тебя? Кому? За что?

– Динас, ты видел наши стрелы. Ответь на простой вопрос: откуда у нас железо? Ты видишь: мои воины не очень-то пропахли рыбой. Ответь, сенешаль: кто нас кормит? Или ты полагаешь, что тех мешков зерна нам хватило на весь год?

Динас одобрительно кивнул и спросил:

– Сколько ты должен?

– Три марки серебра. Но… я просил бы выплатить это солониной, зерном, мукой… вином, наконец. Что рыбакам делать с монетами?

– Хорошо. Корнуолл заплатит.

Друст медленно выдохнул.

Динас понимающе кивнул:

– Гора с плеч?

– Да… я брал у них под слово наследника и не знал, как смогу расплатиться.

Вечером того же дня Динас разговаривал с Мархом.

– Очень вырос. Возмужал, посерьезнел. Отличный командир. Берег укрепил – залюбуешься. С тамошними жителями отлично ладит, и вот, кстати, просил тебя заплатить его долги.

– Какие долги?

– Марх, ты прекрасно знаешь: заставе нужна еда, железо… ну и прочее, по мелочам. Он ручался словом наследника.

– И сколько?

– Ты будешь очень удивлен.

– Ну?

– Три марки.

– Сколько?! Эту мелочь он мог бы заплатить и сам…

– Ему нечем платить, Марх. На нашем щеголе нет ни одного серебряного украшения. Ирландскую брошь (помнишь это чудо?) я видел на одном из воинов. Поприсматривайся я к ним подольше, я бы нашел и браслеты Друста, и кольца, и прочее серебро. Он одаривает дружину – пока есть чем.

– И правильно делает. Но почему он должен рыбакам так мало?

– Отдавал мясом с осенней охоты.

Марх прикусил губу, восхищенно покачал головой:

– Молодец. Растет мальчишка. Это вам не великанов бить… Это ведь настоящий наследник, а, Динас?

– Да, Марх. Щедрый с воинами, заботливый с простолюдинами. И когда спадет заклятье…

– Да. Но не будем мечтать. У нас год впереди. И сделаем вот что: отвези ему всё, что он просил – на пять марок. Ему еще жить там.

– Хорошо, но…

– Подожди, дослушай. Поройся в его вещах. Собери всё его серебро. Отвези.

– А ты не хочешь?..

– Нет. Мне не жаль подарить ему хоть ту самую брошь, которую Эссилт привезла для меня. Но, Динас, подарок короля трудно передарить другому. А я хочу, чтобы он продолжал одаривать дружину. Потому что спустя год я их всех отзову с этого берега. И я хочу, чтобы у Друста были люди, преданные ему до последнего вздоха. А серебро с руки командира, ты знаешь, очень полезно для этого.

На следующий день Динас снова появился на южном берегу. Друста он не беспокоил – воины сейчас заняты, а найти кузнеца сенешалю Корнуолла не составляло труда. Пройтись по рыбацким деревням – тем более.

Солнце еще не скрылось за холмами, а все долги Друста были уплачены. Динас направился к дружинному дому, ведя за собой роскошного белого жеребца, – Марх всё-таки прислал подарок племяннику.

При виде этого коня Друст просиял.

– Я рассказал ему о ваших «саксах», – улыбнулся Динас. – Он говорит, что ты всё замечательно придумал.

– Да брось, – отмахнулся тот, – зимой делать нечего, вот и придумал.

Динас нахмурился. «Для всех нас было бы лучше, если б ты думал не только от нечего делать!» Вслух он, разумеется, ничего не сказал.

Впрочем, Друст был настолько заворожен конем, что и не услышал бы.

Кромка бытия: Друст

Прекрасный зверь… Могучий, быстрый…

Я так и вижу, как я скачу через поля, через холмы и леса – я и ты, я и есть ты, это я – белый конь, и никого нет быстрее меня, я бел как снег и быстр как молния.

Я горд и дерзок, и больше надо мной нет власти ни человеческого облика, ни человеческих законов… я скачу и я свободен! Свободен!

Я – вихрь над миром, я легче воздуха, в моей гриве путаются звезды, и я свобоооден! Больше нет границ, ни Корнуолла, ни Кимры, ни Ллогра, ничего! Небо и подземные бездны – всё это открыто мне!

Динас с волнением и ожиданием наблюдал за Друстом. Сенешаль давно подозревал, каков будет не-человеческий облик сына Ирба… или точнее его сейчас назвать внуком Рианнон. Динас подозревал – а Марх, похоже, знал. И прислал племяннику более чем щедрый подарок.

Он прислал ему возможность выйти за пределы человеческого тела.

«Ну? – закусывал губу Динас. – Сможешь? Нет?»

Телесный облик сенешаля начал таять и расплываться: Динас уходил туда, куда – быть может! – Друст наконец-то выйдет сам. Динас уже видел там смутный облик белоснежного жеребца – и отнюдь не того коня, которого Марх подарил племяннику.

«Ну же! Давай! Я встречу тебя! Давно пора, малыш! Не бойся!»

И вдруг на Динаса словно обрушилась огромная волна. Шторм, взявшийся ниоткуда, смертоносная стихия, сметающая всё… Не сразу он понял, что это – память Друста.

– Я… – голос Друста был хриплым; воин всеми силами скрывал злость, – я благодарен королю за этот подарок. Но конь нам понадобится на дозорном утесе. Если приплывут саксы…

– Я понимаю, – кивнул Динас, с трудом переводя дыхание. И невольно спросил: – Это было так страшно? Смерть твоего отца?

Друст сглотнул:

– Да.

– А чем провинилось бедное животное?

– Ничем, – племянник Марха ответил резко, не собираясь обсуждать свои переживания. – Конь нужен дозорным, а не мне.

Динас молча кивнул.

* * *

Снова лето. Изнуряющие тренировки. Лучшим награда – отлучиться с заставы на день (кажется, зимой справим еще несколько свадеб), худшим наказание – быть «саксами», снова и снова плавать с плотами.

Первый и в стрельбах, и на мечах, и на копьях – всегда командир. Изнуряющий себя упражнениями так, что любому ясно: он бежит от какой-то беды. От утраты, от горя.

Но ведь это не любовь к королеве?… ты же знаешь, говорили, что он… и что король потому и отослал его… да мало ли что говорили, если бы король хоть заподозрил измену, он б не отослал, он бы казнил его!.. а может, он огласки не хотел?..

Воины могут болтать что угодно – шепотом, пока Друст не слышит.

Осень прошла, как прежняя, да и зимой ничего интересного не ожидалось.

Женатые дружинники проводили это время в рыбацком поселке, остальные сидели в «саксонской бухте», делали стрелы, слушали песни Друста… да, нашлось новое развлечение: просчитывать ходы нападающих саксов.

Если бы те напали.

– Так, – сказал Друст, поставив две кружки пива на стол, – это наши два утеса.

Он обмакнул палец в одну из них, провел по столешнице темную линию.

– Это берег.

Воины сгрудились вокруг. Друст взял несколько сушеных селедок, положил на дальний край стола.

– Это – корабли саксов.

Кто-то хмыкнул.

– И вот они плывут… – Друст передвинул селедки, – мы стреляем зажженными и…

– И они быстренько тушат пожар, – скорчил рожу Горхир.

– А мы по ним – боевыми! – со смаком рявкнул Круидне, всаживая в селедку кинжал.

Друст выдернул клинок, подвинул рыбину вперед:

– Они все равно высаживаются. Их мало, но всех в море мы не перебьем.

Фортренн бросил на стол несколько готовых наконечников для стрел:

– А на берегу их встретит еще один отряд!

Друст скривился:

– Ага, из Аннуина.

– Почему? Наши. Десяток-другой.

– Смертники.

– Ну и что? если саксы придут – мы все смертники.

Друст смел наконечники рыбиной, продвинул остальные. Прикусил губу:

– Наше дело скверно. Воины с первого корабля разбили нашу береговую засаду, мы, конечно, тем временем подожгли второй и даже третий корабль, но – остатки воинов с первого зашли к нам в тыл. И это – всё.

– Это сейчас – всё! – рявкнул Ургест. – Надо просто обнести лучников стеной с берега. И проход оставить – для одного! И пусть хоть сотня саксов зайдет к нам в тыл – нам будет всё равно, как стрелять – в море или по суше! Мы их всех перебьем!

Мысль защитить утесы с тыла так увлекла всех, что воины не стали дожидаться весны и ясных дней. Если не хлестал дождь – они таскали камни, строили стены вокруг постов.

Прошло то время, когда Друсту надо было убеждать их трудиться на этих утесах. Теперь они делали всё сами – просто потому, что привыкли думать об этих скалах, как о пограничном рубеже.

Теперь бухту охраняли две неприступные башни, способные держать круговую оборону, пока не кончатся стрелы.

То есть очень, очень долго.

…А в мире наступала весна. Зеленела трава. Где-то в холмах блеяли овцы. Море успокаивалось после зимнего безумства.

* * *

…Когда Горхир увидел далеко в море четыре темных рыбины, плывущих почему-то не под водой, а над ней, – он не сразу понял, что это. Этого не могло быть. Два года, два несказанно долгих года фраза «вот приплывут саксы» была заезженной шуткой.

И – приплыли.

То есть – еще не приплыли. Маленький отряд еще успеет подготовиться к встрече.

Впрочем, к ней всё давно готово.

Горхир сбежал с утеса, вскочил на коня – удивленное животное заржало, не понимая гнева и спешки всадника. Грохот галопа по горной тропе, одна гора позади, маленькая бухта, еще скальник, еще…

– Горхир! – закричал Дремидид, указывая на крошечную белую точку вдалеке.

Этот крик всё сказал отряду Друста. Из воинов, сосланных на безделье, они вмиг превратились в смертников.

Друст отложил недоделанную стрелу, встал. Бойцы окружили командира.

– Принести вина! – приказал сын Ирба. – Выпьем напоследок. Заката нам уже не увидеть. Но эти воды станут красны не только от нашей крови.

Сбегать за мехом было недолго.

– Я пью за нашу смерть! – крикнул Друст. – На погибель саксам! И да славится король Марх! Да славится Корнуолл!

– Корнуолл! – взревели пятьдесят глоток.

Кромка смерти: Друст

Ты же хотел меня казнить, дядя. Конечно, ты слишком благороден, чтобы отдать прямой приказ.

Радуйся: сегодня саксы исполнят твой приговор.

Знаешь, так будет лучше всем. Ты получишь племянника-героя, павшего в бою с многочисленным врагом. Это повод для отцовской гордости, верно? Не предатель, овладевший твоей женой и за это приговоренный, нет. Славная гибель наследника, которой тебе не придется стыдиться.

Так будет проще и мне: тоже ведь не хочется умирать как преступнику. Я любил тебя, государь, – пока Эссилт не встала между нами. Я погибну в бою. За Корнуолл. За тебя.

Нам не победить этих саксов – Горхир говорит, их четыре корабля. Три сотни воинов? Четыре?

Нам не победить – но ты увидишь, государь: больше половины врагов останется на этом берегу. В этой бухте, такой удобной для высадки. А с остальными ты без труда справишься потом.

У меня было два года, чтобы подготовиться к моему последнему бою.

Я был плохим сыном, но остаюсь хорошим воином.

Прощай.

Два года непрестанных учений сделали свое дело. Лучники разбежались по своим утесам, распаковать запасы стрел было делом минуты, масло наготове, огонь зажечь недолго… Засада притаилась, где положено.

Бухта, такая удобная для высадки, выглядит совершенно безлюдной и столь же безопасной.

Из-за утеса выплывает первый драккар… хорошо выплывает, точно как на учениях… всё знакомое и привычное, разве что там нет соломенных чучел, а есть соломенноволосые враги.

Друст – на правом утесе – окунает обмотанные паклей стрелы в масло, зажигает… командир уверен: на левом утесе делают то же самое.

Приказа не нужно: огненные дуги прорезают небо с двух сторон.

И сразу, ливнем, – боевые стрелы.

Саксы сейчас очень заняты: они тушат пожар на корабле. Им не до броней и тем более не до щитов.

А стрел за два года бездельничающая дружина сделала изрядно.

– Говорят, у них принято уходить к своим богам – в огне, – хмыкнул Хенвас.

– Там – четыре корабля, – одернул его Друст.

– Так зажарим все четыре, – со смехом отвечал воин.

Первый драккар тем временем справился с огнем, саксы разобрали щиты, и бритты стали беречь стрелы: как ни велики запасы, но глупо стрелять по стене щитов. Вот когда саксы начнут высадку – они снова станут уязвимы…

Из-за утеса показался второй драккар. На нем уже поняли: берег защищают – и поспешили разобрать щиты.

– Не стрелять, подпустим ближе! – процедил Друст сквозь зубы.

А вот с левого утеса полетели огненные стрелы. Но это и правильно: им ближе до врага.

С первого корабля выпрыгивали на мелководье, и Друст, велев Гуидре и иже стрелять огненными по второму драккару, сам прицельно бил боевыми по высаживающимся.

Еще два драккара впереди.

Еще есть время.

Еще есть стрелы.

Марх вздрогнул.

Это была боль, как от раны – хотя ничего не коснулось тела короля.

Рана, нанесенная Корнуоллу. Враги. Битва на границе.

Король прикрыл глаза, вслушиваясь в свою страну.

Юг. Берег. Друст.

Пятьдесят – против сотен врагов. Те, кого он послал на смерть.

Марх не размышлял. Всё, происходящее в мире людей, и даже риск быть пораженным Гвином – всё лишилось смысла по сравнению с гибелью ни в чем не повинных воинов.

…Огромный черный жеребец вздыбился, разбивая копытами грань миров, – и поскакал на юг, по не-человеческому Корнуоллу, мимо стен древних великанов, мимо вспугнутых сидхи и прочей нелюди, мимо… он выныривал в мир людей, чтобы сбить со следа Гвина, если тот учуял его здесь, черной молнией проносился через перепуганные деревни и снова прочь, к нелюди, потом к людям, снова… на юг, на берег, туда, где в неравном бою гибнут его воины, где Друст… предатель и всё-таки – сын… на юг, будьте вы все прокляты, на юг!

На берегу кипела битва. С первого корабля не больше трети воинов могло биться, но силы их всё равно превосходили жалкий отряд нижней засады.

Друст рвался туда, вниз, где бились и погибали его товарищи, – но понимал: нельзя. Лучники могут гораздо больше. Лучники должны, обязаны дождаться еще два корабля. Поджечь, перестрелять.

А погибнуть в сече – это они всегда успеют.

Одни стреляли по второму кораблю, другие готовились пустить огонь на третий… уж близко, уже почти…

И тут произошло чудо.

Чудо, которое бывает лишь в древних легендах…

Ниоткуда на берегу возник черный жеребец. Зубами и копытами он раскидал саксов, но не задержался в схватке, оставив недобитых врагов воинам Корнуолла, – он поскакал к морю и дальше – по волнам как по равнине.

– Государь!! – закричал Друст, сейчас счастливый больше, чем когда-либо в жизни. – Мааааарх!

Король не оставил их погибать.

И этот клич – «Ма-а-арх!!» – подхватили все корнуольцы, с новой яростью рубя еще уцелевших саксов и стреляя по их кораблям.

Марх промчался по волнам ко второму кораблю.

Двадцать рядов скамей, двадцать весел с борта. Черный жеребец поскакал по лопастям весел – и лучники на утесах захохотали, видя, как саксы рыбкой летят в море, не успев заранее выпустить весла из рук.

Но другой борт вражеского корабля уже опомнился – и в черного коня метнули не меньше десятка боевых топоров.

Попасть было нелегко, и всё же… один топор угодил в круп, другой в ноги, третий резанул Коня по шее.

– Отец! – Друст закричал, не помня себя. Он стрелял по саксам, стрелял точно, как никогда, стрелял, будто они стояли перед ним в десяти шагах, а не были там, в море…

Он стрелял и кричал, разрывая в кровь углы рта: на его глазах черный Конь, истекая кровью, ушел под воду, и море сомкнулось над ним, и только кровавое пятно на волнах осталось там…

– Не-е-ет!! – корнуольцы орали, не слыша самих себя, и – били по саксам.

Кромка бытия: Марх

Море – жизнь моя, кровь моя солона, как море, волны моря текут в моих жилах…

Владычица бездн морских – мать мне, хозяин морей – отчим мне, бесстрашный мореход – мой отец.

Море – жизнь моя.

Я – оборотень, как все морские. Так поют барды, и правду поют они. Невозможно рассечь волну. Не убить морского оборотня.

Море – жизнь моя.

С волнами смешивается моя кровь, как волна срастается моя плоть…

Ничто не поранит море.

Ничто не поранит Морского Коня.

И когда Черный Конь – без единой раны на теле – взвился из воды, взметая фонтаны брызг, тогда – завопили все. Бритты – от восторга, саксы – от ужаса.

Марх промчался по палубе того корабля, с которого его только что пытались убить, раскидывая врагов, в кровавое месиво мозжа их тела… а после поскакал по волнам к третьему кораблю, спешно разворачивающемуся прочь от этих берегов, где из моря восстают бессмертные чудища.

Не помогло: вороной конь настиг их и проскакал по их веслам. Десятки саксов полетели за борт. Прочие пытались метать в него топоры, но… они уже знали: не поможет. Их руки дрожали, оружие летело мимо. Конь получил лишь несколько легких ран – один раз окунуться, и не останется и следа.

Оказавшиеся в воде саксы вопили. Одни плыли к берегу, чтобы вступить в бой с бриттами, другие надеялись доплыть до третьего корабля (четвертый, не дожидаясь огня и черного чудища, спешно разворачивался прочь).

Друст понял: лучникам больше нечего делать. Два корабля удирают, уцелевшие с первых бьются на берегу. И его, командира, место – внизу.

Сын Ирба выхватил меч, с воплем «Марх! Корнуолл!» помчался по камням. Его лучники – следом, и можно было не сомневаться, что и с левого утеса так же спешат в схватку.

Саксы бились бешено. Смертниками теперь были не бритты, а желтоволосые захватчики. В этой земле чудищ им оставалось лишь подороже продать свою жизнь. Уйти в Чертог Мертвых Героев, к Водану – с великой славой.

Марх прискакал к берегу. С гребня волны как с холма он видел: силы почти равны. Остатки команд двух кораблей – против отряда Друста. Почти равны… и в этом кровавом месиве не сразу отличишь бритта от сакса.

Король собрался с силами перед тем, как ринуться в битву, но…

…но случилось еще одно чудо. Ослепительно серебряное.

По следам Марха сюда примчался Гругин. К самому интересному Кабан, конечно, опоздал – и сейчас с лихвой наверстывал упущенное.

Победа стала лишь вопросом времени. Недолгого времени.

Живых саксов осталось немного. Все – тяжело раненые.

Марх сменил облик. Почувствовал, что сейчас упадет от усталости. Но пока надо было не подавать виду.

К нему подошел Друст. Весь забрызганный кровью, посечен доспех, пара легких ран, на голове скользящая – повезло.

– Государь, – сын Ирба преклонил колено, – ты спас всех нас.

– Х’чшь мня отбл’гдрить? – выдохнул Марх. – Дай вина.

– Вина королю! – рявкнул Друст и вдруг расхохотался.

– М? – вопросил Марх.

– Мы выпили почти всё, что было. Знал бы, что уцелеем, так оставил бы на победный пир.

Марх сидел на песке, привалясь спиной к валуну. Гругин, тоже в двуногом обличье, устроился рядом.

Король с усилием вскидывал почти пустой мех, делая очередной глоток. Если все корнуольцы были окровавлены, то на Мархе не было ни то что своей или вражьей крови, нет – он был бледен, как мертвец.

– Пей, пей, – кивал Гругин. – Тебе повезло: ты получил смертельные раны в конском облике, да еще и в море. Что было б, порань так тебя в человеческом… Ты молодец: вытащил себя из самой смерти, да еще и посреди боя. Горжусь тобой.

– М-м… – отвечал Марх. На более связное не было сил.

Снова подошел Друст:

– Государь, что прикажешь делать с саксами?

– Сюда, – выдохнул король.

С двух кораблей их осталось чуть больше дюжины. Прочие пали на судах, в море, на берегу.

К Марху привели тех, кто мог ходить.

Полуживые, истекающие кровью.

Король Корнуолла сел прямее, вскинул голову.

– Ты оборотень! – рявкнул высокий сакс. Видимо, так он хотел выразить презрение.

Марх медленно кивнул и приказал негромко:

– Отдайте им корабль. Тот, что меньше погорел. Пусть плывут.

Друст не верил своим ушам:

– Ты отпускаешь их на волю, государь?

– Да-а, – прохрипел Марх. – Еще и пресной воды им дайте. Пусть выживут.

– Ты из тех глупцов, что поклоняются новому богу? – удивился сакс. – Ты, оборотень!

– Я сказал. – Король откинулся на камень и прикрыл глаза.

Друст кивнул воинам – исполняйте, а сам присел рядом:

– Дядя, почему?

У Марха не было сил на пространные речи, и он выдохнул лишь одно слово:

– Расскажут…

Кромка мира: Друст

Прости, государь, я не сразу понял тебя.

Конечно. Ты мудр, как всегда. Ты отпустил два корабля. Ты и этих отпустишь.

Им придется рассказать прочим саксам о своем поражении. Оправдаться.

По их словам, один морской Конь станет табунами, выныривающими из вод. Да и десятки лучников обернутся сотнями.

Они расскажут о Корнуолле, как о далекой стране чудищ, грозящей самыми страшными бедами. Жуть, что за берег. Только самоубийца поплывет на запад.

Да, дядя. Ты сейчас возводишь еще одну стену вокруг Корнуолла.

Стену слухов и легенд.

Гругин возился с ранеными бриттами. Марх, оставшийся один, незаметно уснул. Из рыбацких деревень прибежали юноши, сначала сетуя, что не успели к битве, – но одного взгляда на забрызганных кровью воинов и изуродованные трупы хватило, чтобы рыбаки перестали жалеть об опоздании.

Они помогали оттаскивать мертвых саксов на последний из кораблей, а мертвых бриттов относили выше по склону, на траву. Корнуольцев погибло мало, меньше десятка.

На Друста, к удивлению для него самого, усталость так и не накатила. Он всё ждал, что свалится, но нет. Только перевязал раны, кровь смыть было пока некогда – и он багровым призраком бродил по месту битвы, помогая растаскивать тела, отделяя живых от мертвых.

…У Датара было снесено полчерепа – саксонский топор знал свое дело.

Друсту вспомнилось как сегодня сказанное: «Теперь я никогда не уйду с этого берега».

Не уйдет. Теперь – никогда.

Сын Ирба почувствовал, что плачет. Слезы лились по щекам, смывая брызги крови. Ожидание смерти, бешенство битвы, восторг победы – всё это рыданиями хлынуло из горла, Друст выл над телом Датара, рыдая даже не от его смерти и не от жалости к его жене и сыну, – он выл и ревел по-звериному, выталкивая из глотки кошмар этого неимоверно длинного дня.

Бритты проспали до следующего вечера. Большинство уснуло прямо на кровавом песке, иные и доспехов не сняли. Просто повалились.

Марх проснулся, когда начало смеркаться. Оказалось, что рядом сидит Гругин и услужливо протягивает ему деревянную чашу.

– Что это? – нахмурился Конь.

– Вода, – улыбнулся Кабан. – Просто чистая вода. Пей, здесь на всех хватит.

Король жадно схватил ее, принялся пить… в обычной чаше вода давно бы закончилась, но из этой можно было глотать и глотать…

Утолив и жажду, и жадность, Марх вернул чашу Гругину. Спросил:

– А остальным?

– Как проснутся – дам.

Король встал, оглядел окровавленный берег. Гругин кивнул:

– Раненые перевязаны, убитые – вон там, выше, мертвые саксы – на корабле, корабль с живыми унес отлив.

– Спасибо.

– За что? Корнуолл столь же мой, сколь и твой. Я не помогаю тебе, я забочусь о своей стране.

Марх с усилием улыбнулся.

Похоронить саксов было просто. Надо было вывести их корабль подальше в море – и поджечь.

Правда, здешние рыбаки наотрез отказались даже прикасаться к веслам корабля мертвецов – но без труда привязали его к паре своих лодок, вывели подальше и перерезали бечевки.

Огненные стрелы прочертили небо в третий и последний раз.

В сумерках это было красиво. Да и горящий драккар, медленно уходивший в воды… зрелище.

После битвы такое особенно нравится.

Кромка судьбы: Марх

Ты вернешься в Тинтагел героем, сын мой.

Это хорошо.

Хорошо для тебя: не изгнанник возвращен из ссылки, а герой пришел после очередного подвига.

Это хорошо для меня: никто больше о ссылке и не вспомнит. Мудрый король отправил наследника защищать рубежи, и вот – победа.

Не придется напоминать кое-кому, что ты был и остаешься моим наследником.

Мы проедем через всю страну, с юга на север. Это полезно – и тебе (вкусишь славы досыта), и мне (королю стоит ездить через свои земли).

Мне не хочется тебя обманывать, Друст: ты действительно герой и заслуживаешь отнюдь не лжи. Тем паче – не хитрости. Но мне придется солгать тебе.

Мне нужна эта поездка – неспешная, чтобы ты вкусил славы. Да что «вкусил»! чтобы ты наелся ею до отвала. Я буду тянуть время, как только смогу. Время твоей ссылки – и триумфальная неспешность остается тоже ссылкой. Только этого никто не поймет. Ты сам не поймешь тем более.

Я буду тянуть до Бельтана.

Пока с тебя не спадет заклятье.

Нам придется ехать очень-очень медленно… проводить дни в пирах и торжествах.

Чем позже, тем лучше.

Весть о победе над саксами облетела Корнуолл за пару дней.

Встречать горстку воинов, разгромивших несколько сотен саксов, выходили все, от мала до велика. Иные и из других мест приезжали, чтобы только увидеть их.

Друст быстро понял: бесполезно говорить, что из четырех кораблей саксов два вообще не пытались высадиться. Бесполезно рассказывать о заслугах Марха, справившегося с двумя кораблями в одиночку.

Король умалчивал о своих подвигах, и добычей бардов стал только Друст.

Он смирился с тем, что стал победителем полутысячи саксов.

Спасибо, хоть не тысячи. И не десяти тысяч. С этих бардов сталось бы.

– Дядя, – спросил однажды Друст, ускакав вместе с Мархом вперед от отряда, – почему?

– Потому что ты наследник, – сурово отвечал король. – И это не всем нравится. Вот и приходится напоминать.

– Но эта победа – больше твоя, чем моя!

– Неправда. Вы бы перебили большинство саксов без меня. Погибли бы все, да – но забрали бы с собой именно столько врагов, о скольких поют барды.

– Но это нечестно! Ты спас нас, надлежит славить тебя…

– Дру-уст… когда же ты вырастешь? Ты трижды становился величайшим из героев Корнуолла – а всё еще ребенок…

– Я не понимаю.

– Мой мальчик. Честно – то, что укрепляет Корнуолл. Бесчестно – то, что ослабляет его. Научись это понимать.

Уловка Марха сработала превосходно: в Тинтагел они вернулись перед самым Бельтаном.

Друст не искал встреч с королевой – точнее, просто не мог этого сделать: слишком много народу хотел расспросить его о бое с саксами и поднять с ним победный кубок.

…оный кубок приходилось поднимать с заката до рассвета. И не менее, чем с полусотней воинов. Видимо, это был очень тяжелый кубок.

Андред бледнел от ярости.

Марх кусал губы, чтобы скрыть наидовольнейшую улыбку.

Эссилт… А что – Эссилт? Возвращение Друста взволновало ее, но и только. Он не звал ее – и она отнюдь не стремилась к тайным свиданиям.

Королевино лето

Кромка судьбы: Марх

Девочка моя… завтра всё кончится. Завтра – три года с того проклятого Бельтана, когда на вас легло заклятье. Завтра ты станешь свободна. С завтрашнего дня мы будем по-настоящему вместе.

Ты любишь меня, даже когда чародейство заставляет тебя любить Друста. Что же будет, когда спадет заклятье?

Смешно: я дрожу, как мальчишка перед свадьбой. Может быть, потому, что у меня никогда не было юности? Упав ребенком со скалы, я расстался с детством – а вышел из моря уже зрелым мужем. Трепет первого свидания, счастье первой ночи – я знаю об этом только с чужих слов. С морскими девами всё было просто… слишком просто.

А с тобой, моя Эссилт, всё слишком сложно. Я даже не возьмусь сказать, какая ночь у нас была первой. Явно не та, когда я вместо тебя обнимал… кого, интересно? Думается мне, что Бранвен, но я не уверен. И уж точно не те, когда ты отдавалась мне покорно и безучастно. Та, когда ты прибежала ко мне на затянувшийся совет?

Или – первая ночь у нас завтра?

Не уснуть. И у тебя тоже блестят глаза… вряд ли ты знаешь, что случится завтра, но – чутьё тебя не подводит.

Раз нам обоим не уснуть – пойдем бродить.

Я хочу заново показать тебе Корнуолл.

– Эссилт, – сказал Марх, – завтра нас ждет чудо.

Она подняла на него изумленный взгляд.

– Да, – кивнул он. – Маленькое, простое и самое замечательное чудо.

– Какое?!

– Завтра ты по-настоящему станешь королевою Корнуолла.

– Расскажи! – потребовала она почти по-детски.

– Нет. О таком не говорят заранее. Завтра ты всё узнаешь сама.

– Но… это жестоко! Я теперь не усну…

– Я тоже. И я прошу тебя пойти со мной. Ты увидишь нашу землю так, как никогда прежде, будущая моя королева.

Против воли, Марх сделал ударение на слове «моя».

Скользя за мужем по прибрежным скалам, Эссилт не узнавала исхоженных мест. Кажется, они только вышли из Тинтагела, – но слева от нее высятся немыслимой мощи стены, которых она никогда не видела.

Сумрак белой северной ночи – ни явь, ни морок.

Неведомые твердыни на знакомых тропах.

Странное обещание мужа – о завтрашнем чуде.

Все это было едино, непостижимыми путями связано одно с другим. Понять бы, как…

Пахло пробудившейся землей и соленым морем.

Сумрак.

Грань.

– Мой государь, что это?

– Стены Корнуолла, Эссилт. Кладка древнейших. Вечная защита нашей земли.

– Отчего я никогда ранее..?

– Я не приводил тебя сюда. Мне их показал Динас – еще до моей схватки с Градлоном и его дочерью.

– Кто это?

– Прежний король Корнуолла. Неужели ты не слышала легенд об ушедшем под воду Иссе и о Дахут, что затягивает моряков в подводные бездны?

– Н-нет… у нас в Ирландии не знают…

– А у нас в Корнуолле очень хорошо знают, но боятся говорить.

Она осторожно спрашивает:

– Он был жестоким, этот Градлон?

– Жестоким? не знаю. Скорее просто себялюбивым. Но довольно о нем: он ушел в прошлое, он сгинул в море.

Про себя Марх думает: «И какое счастье, что я не смог жениться на Дахут!»

Они шли по странной дамбе. Она тянулась и тянулась двумя ровными невысокими валами, и море не смело перехлестнуть через нее – хотя валы были на удивление низкими.

Эссилт уже не спрашивала, почему она никогда не видела этой дамбы из Тинтагела, хотя замок – вон он, чернеет на фоне неба.

– Это борозда, Эссилт. Моя борозда. Когда-то я пропахал ее на Нинниау и Пейбиау и тем навсегда защитил свою страну от гнева Манавидана, моего отчима.

Не столь внушительно, как стены Древних, и, быть может, не столь надежно на века вперед, но – сейчас нет лучшей защиты у Корнуолла.

Алая полоса у кромки моря и неба, будто рана.

Медленно стекает к северу, к востоку… к скалам, закрывающим восход.

От древних исполинских стен отделяется светящийся силуэт.

Эссилт застывает, видя медленно парящего юношу, чьи крылья блещут ярче серебра.

– Гругин! Ты! – восклицает Марх.

– Познакомь же меня со своей Королевой, – улыбается тот. – Время пришло.

– Эссилт, это Гругин, мой Кабан.

– Твой… кто?

Гругин заливисто смеется над ее растерянностью.

– Я Кабан Корнуолла, о Королева. Не похож?

– Не-е-ет… – выдыхает она.

Они бродили долго. Марх показывал жене менгиры, от которых можно свернуть на разные тропы Аннуина. Показывал длинные курганы, в которые лишь безумец зайдет без очень, очень важной причины. Рассказывал об Аннуине, об Арауне и Пуйле, о браках Рианнон, заново о Манавидане и его ненависти к пасынку, которого взрастил как своего сына…

О славнейшем из подвигов Друста, за который его именуют одним из трех великих свинопасов Британии.

Он знакомил ее с Корнуоллом, будто она и не прожила тут три года.

А потом солнце, прятавшееся было за восточными скалами, вышло на небо.

Наступил Бельтан.

Эссилт пошатнулась, словно ноги отказались повиноваться ей. Она уцепилась за выступ стен древнейших.

Марх закусил губу. «Вот оно! Так сразу. С первым лучом!»

Он был готов помочь жене – но только после того, как она сделает первый шаг. Признается. Скажет сама.

По телу Эссилт шла судорога, будто заклятье цеплялось за жертву и никак не желало уходить.

О том, что творилось в душе Королевы, Марху было страшно и подумать.

«Бедная девочка! Ты только скажи. Скажи сама».

Она со стоном упала к его ногам:

– Казни меня, муж мой! Я заслуживаю смерти, самой страшной смерти за черное предательство!

– Наконец-то… – выдохнул Марх.

Эссилт, как ни была потрясена освобождением от заклятья и сознанием своей вины, против воли на миг вышла из своих терзаний.

Король поднял жену, прижал к груди:

– Маленькая моя, наконец-то всё кончилось.

– Ты хотел видеть во мне настоящую королеву, но я…

– Вот теперь ты и есть настоящая королева.

– Мой государь, ты не знаешь…

– Знаю, Эссилт. Знаю всё. Знаю с самого начала.

– Знаешь?!

– Девочка, – он крепче прижал ее к груди, – давай сделаем так. Я всё расскажу за тебя сам. Если я буду неточен – ты поправишь. Хорошо?

– Да… – выдохнула она.

– Всё произошло три года назад. День в день. Это был Бельтан.

– Да…

– Ты и Друст плыли на корабле. Что-то случилось с Бранвен – она бы не допустила беды.

– Д-да, она уснула, и все на корабле – тоже.

– Вам с Друстом попался на глаза кувшин с питьем. И вы выпили.

– Да… было так жарко… откуда он взялся на палубе – я не знаю…

– Знаю я. Это был «дар» Манавидана. Моего отчима. Моего врага. Вы с Друстом были для него только средством причинить вред мне.

– И мы…

– Молчи. Я знаю, что было дальше. Но ты не знаешь другого: заклятье действовало три года. Сегодня оно лишилось силы.

– Мой государь, мне нет прощения!..

– «Нет прощения». В этом ты права – прощают за вину. А ты ни в чем не виновата, Эссилт. Это Манавидан. Это заклятье. Забудь прошлое, как тяжелый сон.

* * *

Здесь, в не-человеческом Корнуолле, тоже начинался Бельтан. Короля и Королеву приветствовали смеющиеся и поющие обитатели Волшебной страны, для которых праздник уже начался. Обитатели полей, скал, воздуха… от крохотных недобрых пикси с крыльями мух до величавых сидхи; из моря выныривали… кто? Эссилт не знала имени этих созданий.

Прошел мимо и поклонился великан, рыжая борода которого была несколько раз перекинута через плечи, и королеве подумалось, что он бы смог…

– …обмотать этой бородой все столбы королевского зала, – кивнул Марх, догадавшись о ее мыслях. – Он любит так делать. Это тоже твоя страна, Эссилт. Твой народ.

– Я недостойна…

– Перестань. Я уже сказал: прошлое – это беда, а не вина. Не произошло ничего непоправимого – кроме того, что у нас никогда не будет сына. Ты знаешь о королевской брачной ночи…

– Марх, – проговорила она, – это у меня не будет детей. У тебя, – она проглотила комок в горле, – есть сын.

– Что?!

– Тогда, в ту ночь, меня заменила…

– Бранвен?

– Да, и у нее…

– Не может быть!

– Ты не рад?

– Эссилт, это невозможно! Дитя короля рождает только королева и только после совершенных обрядов.

– Я знаю. И Бранвен знает. Когда она поняла, что ждет ребенка, она так испугалась…

– Где он?!

Эссилт отвечала растерянно:

– Где-то в Аннуине. Бранвен оставила его у Ллиан.

– У ко-о-ого?!

До Тинтагела они дошли быстрее, чем доскачет иной вестник.

Бранвен, слыша смятение госпожи, выбежала им навстречу.

– Где?! – едва ни крикнул ей Марх.

– Я не зна… надо найти Ллиан… – пролепетала дочь ирландской Земли, ничуть не готовая к тому, что нужно вот так, внезапно, привести сына к отцу.

– Незачем искать, – рявкнул Марх. Он сосредоточился, дотягиваясь мыслью до былой возлюбленной… и почувствовал, как от привычного призыва его щеки заливает краска: звать Ллиан на глазах Эссилт!

Воздух наполнился запахом лилий, и Ллиан со смехом сказала:

– Не кричи на весь Аннуин. Я слышу тебя.

Она указала взглядом на небо, откуда молнией ринулся вниз сокол. Ударился о землю, встал юношей. Улыбнулся:

– Здравствуй, отец.

Ллиан кивнула:

– Это Перинис.

Оставив отца и сына говорить друг другу первые – бессвязные и предсказуемые – слова, Ллиан подошла к Эссилт.

– Он столько веков ждал тебя, – промолвила сидхи.

– Ты такая красивая… – выдохнула королева. И спросила, вдруг поняв: – Ты любишь… любила его?

Ллиан качнула головой:

– Мне было с ним радостно. Он любил только тебя – с того дня, когда получил пророчество Врана. Вы с ним будете счастливы, я это вижу. И рада за вас.

Женщины улыбнулись, словно были давними подругами, а не встретились в первый – и, вероятно, в последний – раз.

Кромка семьи: Марх

Сын трех матерей – это лучшее из имен для тебя, Перинис. Светлая сидхи, невзрачная дочь Земли и златокудрая королева. Ты должен был быть нашим с Эссилт сыном, но тебя родила Бранвен и взрастила Ллиан.

Мы мало похожи, сын мой. Ты тонок в кости и черноволос. Что-то птичье есть даже в твоем человеческом облике. Человеческом? – нет. Поставить тебя рядом с Рианнон – и тебя сочтут не внуком, а сыном Белогривой. Ты беспечален, как Ллиан. Кто бы ты ни был по крови – ты не человек по духу.

Ты сидхи, внук богинь. Тебе два с небольшим года от роду – но ты взрослый юноша.

И это хорошо… это проще. Мне не придется ничего объяснять эрлам. И Друст… он останется наследником, как был.

…Я должен радоваться тому, что у меня есть сын, – а я слишком привык мыслить как король. Мы еще успеем узнать друг друга, мой Сокол. Сейчас мне гораздо важнее моя жена.

Та, что должна была быть твоей матерью.

Бранвен смущенно улыбалась, глядя на беседующих Эссилт и Ллиан. Три женщины, в разное время и по-разному делившие ложе с Мархом. И – ни тени ревности или вражды. Подруги, сестры… что угодно, только не соперницы.

Марх вдруг резко обернулся к Бранвен (дитя ирландской земли вздрогнула):

– Отведи Периниса в замок. Познакомь с Динасом. Расскажи ему всё.

– Д-динасу? – переспросила растерянная Бранвен. – Или Перинису?

– Да, – хмуро кивнул король.

– Тебе сейчас не до сына, – понимающе рассмеялась Ллиан.

Марх закусил губу. Ллиан и Эссилт… вместе. Всё хорошо, всё лучше, чем можно представить, но, пр-роклятье, почему именно сейчас?!

– Не тревожься, – снова улыбнулась сидхи. – Я оставлю вас. Наверное, теперь действительно – навсегда.

– Ллиан, я…

Она покачала головой:

– Вы, люди, любите мыслить долгами. Я говорю тебе, Марх: все долги уплачены. Радостью за радость. С тобой я тоже немного стала человеком, я мечтала взрастить наше дитя. И моя мечта сбылась. Я счастлива, Марх, – так позволь же и себе быть счастливым. Люби ту, что любит тебя. И забудь о Ллиан. Наша радость прошла, как отцветают яблони: их цвет чудесен, но недолог. Ваша любовь – как плоды: зреют небыстро, но тем слаще потом.

Эссилт улыбнулась, невольно зардевшись.

Марх кивнул:

– Спасибо тебе, Ллиан.

Он бы поцеловал ее сейчас – в последний раз – но не при Эссилт.

Она негромко рассмеялась:

– Прощай.

Бранвен увела Периниса. Король с королевой остались одни.

Надо было что-то сказать… но Марх не находил слов. Одна лишь мысль вертелась в голове: как хорошо, что Эссилт узнала о Ллиан именно сегодня, сейчас. Так будет проще им обоим. Так будет проще ей – пережить память этих трех лет.

Ее неверность извиняет чародейство, а на нем-то никакого заклятья не было…

– Она так красива… – восторженно пролепетала Эссилт.

Марх прижал жену к груди:

– Она холодна, как блик на воде: ослепителен, но он не греет. Ты – мое тепло. Мой огонек.

– Но мой король, я…

– Девочка. Сочтемся изменами. Ллиан бы посмеялась над нами. Между нами теперь нет преград, нет ни одной – так не будем придумывать их. Сегодня Бельтан, день любви. Позволим себе кусочек счастья.

Этот день распался в памяти Эссилт на множество обрывков, лоскутков – пестрых, ярких… Пляски, смех… оглушительный рев волынок, грохот барабанов, трава на бескрайнем лугу истоптана сотнями ног, льется рекой эль, и можно забыть о том, что ты королева, а он – король, вы просто еще одна пара в забывшей себе от веселья толпе… и только его руки – смуглые, тяжелые, мозолистые – которыми он сжимает тебя во время очередного прыжка, и его раскрасневшееся лицо… наверное, и сама сейчас красна, как рыбачка, и как можно королеве плясать в одном ряду с простолюдинками… неважно! и можно пить эль, не заботясь о приличиях, пить из круговой деревянной чаши, а потом его губы находят твои, и неважно, что все смотрят, и неважно всё, потому что в Бельтан есть только один закон – закон любви, и так уж было потеряно три года, три страшных года, но теперь всё будет иначе, по-другому… синеет вечер, зажигаются костры, и снова беснуется пляска, хотя казалось, что гудящие ноги не способны сделать и шагу, но хоровод мчится, быстрее, неистовее! – а потом распадается на пары, а потом сырая и еще холодная земля становится ложем для любящих, и можно быть смелой и дерзкой, и можно быть собой, и начать с начала жизнь, и начать с начала любовь…

Друсту было не до веселья. Заклятье, спавшее с него, захлестнуло волной стыда. Наследник Марха винился даже не перед дядей, в глубине души понимая, что тот всё знает и всё уже простил, – он стыдился перед собой. Он предал не Марха – он предал себя. Он совершил проступок, идущий вопреки всему, чем дорожил сын Ирба.

И этому не было искупления.

Король может простить. Но простишь ли себя сам?

Нет.

Светало. Ночная синева сменилась предрассветной серостью.

– Холодно, – пожаловалась Эссилт.

Марх крепче прижал ее к себе, как мог укутал полой плаща, на котором они лежали.

– Вернемся в замок? там согреешься, – улыбнулся он.

– Не хочу… – проговорила она. – Там всё… прежнее. Марх… давай уедем куда-нибудь… надолго…

– Отдохни, девочка моя. Ты устала. Спи.

Кромка счастья: Марх

Мой маленький рыжий котенок. Кусочек живого тепла. Огонек, у которого можно согреться душой.

Три года назад ты была с Друстом, а я был с Ллиан. Не думаю, что ты была счастлива с ним, одурманенная заклятьем, но знаю твердо: все века, проведенные с Ллиан, я променял бы на один этот Бельтан. Впрочем, Ллиан права: лепестки яблонь опадают быстро, а плодам зреть и зреть. Прошлое ушло, и у нас с тобой впереди, моя девочка, много-много Бельтанов. Да, впрочем, нужен ли нам Бельтан, чтобы быть счастливыми?

Ты не хочешь возвращаться в Тинтагел. Знаешь, Эссилт, я тоже не хочу.

Я слишком долго был королем. Долго… долг… долгий долг лгал о должной доле… Устал! Я имею право быть собой, а не пешкой… пусть не пешкой, пусть ферзем! – но в игре Арауна, моей матери и прочих.

Мы уедем, Эссилт. Мы уйдем. Мы с тобой имеем на это право.

Динас!

Сенешаль пришел мгновенно, послушный касанию мысли.

– Да, Марх?

Тот встал, не стыдясь своей наготы:

– Мы с Эссилт уйдем. До Лугнасада… или дольше.

– Да, – короткий кивок.

– Передай Друсту: я его ни в чем не виню. Он был жертвой заклятья, он не предавал меня. Я всё знаю.

– Я передам.

– Он – наследник и наместник.

– Я скажу.

– Ступай.

Кромка беды: Динас

Жена тебе дороже племянника, Марх, и глупо спорить с тобой. Я не скажу тебе ничего, хотя я знаю, что ты совершаешь ошибку.

Кажется, первую ошибку за все эти века.

Тебе не хочется говорить с Друстом о его предательстве. Не хочется выслушивать сбивчивое признание, краснеть и видеть, как краснеет он.

Да, я понимаю: проще переговорить через меня.

Но проще – не значит правильнее.

Он не признается тебе в своей вине. Он смолчит – как смолчал ты, не выслушав его.

Стена лжи между вами останется.

Кромка мироздания: Эссилт

Любовь накрыла нас, как волна накрывает прибрежные камни. Лишь изредка мы выныривали из нее, с трудом понимая, где мы и что вокруг.

Это были места далеко от Тинтагела, Марх называл их, но я не смогла запомнить ни одного. Всё чаще мы оказывались не в мире людей, а… я спросила Марха, это ли легендарный Аннуин, а он рассмеялся и сказал, что это такой же Аннуин, как предместья замка – королевские покои.

Это был всё еще Корнуолл – но другой. Там редко встречались люди, зато танцевали сидхи, веселились духи лугов и пустошей… запомнить названия всех эти существ было еще труднее, чем человеческих мест.

В этом другом Корнуолле всё было пронизано силой… нет, иначе: всё и было силой. Она была, словно струны арфы: чуть тронь – и польется музыка.

Когда Марх ласкал меня… даже когда просто смотрел влюбленным взглядом, так, что по телу пробегала сладкая дрожь, – я чувствовала, что эта незримая арфа откликается, вибрирует, звучит, что в Корнуолле что-то меняется – просто потому, что Марх любит меня, а я счастлива, безумно счастлива с ним.

Кромка судьбы: Друст

Наследник. Наместник.

Прекрасные названия для нынешнего безделья.

На меня возложено бремя правления, но я, безусловно, оправдаю надежды моего дяди и государя. Хорошо звучит! Добавить к этому, что Динас готов мне помочь в несении оного бремени…

Смешно!

Кажется, Корнуоллом сейчас вообще не нужно править. Не приходят жалобщики, ища суда. Не доносят о преступлениях. Даже на границах всё спокойно, будто саксы провались в свою Хель все разом… то ли дядя так сильно тогда напугал их, то ли – нынешняя благость растеклась и по прибрежным водам.

В народе говорят – «королевино лето». Всё наполнено любовью – и сердца людей, и плоть животных, и соки земли. Стада множатся, осенью нас ждет невиданный урожай, а к весне народится столько детей, что в Корнуолле станет тесно жить.

О них говорят. Их видели то там, то здесь. В священной наготе, которую прикрывают только волосы, – сияющее золото у нее, темная медь у него.

И я солгу, если скажу, что не ревную. Только это неважно. Это мелочи по сравнению со счастьем короля, королевы и всей страны.

Всё наконец-то свершилось, как и должно быть. Я вез Эссилт дяде – и только теперь отдал.

Они лежали в свином закуте. Рядом хрюкало и пыхтело нечто толстобокое – стадо до сих пор не выгоняли в леса или на пустоши, надеясь на то, что Король и Королева придут и своей любовью благословят этих свиней (отнюдь не священных и не чудесных, но таких вкусных зимой!).

Марх негромко рассмеялся.

– Мм? – приподняла голову Эссилт.

– Я подумал: прежде ты бы ни за что на свете не согласилась ночевать посреди свиней.

– А тут свиньи?

– Ты не заметила?

Вместо ответа она потерлась щекой о его грудь. Он улыбнулся:

– Тут свиньи, там овцы… люди стелют для нас ложе посреди своего скота или в амбарах. Наша каменистая земля скоро станет плодороднее жирных заморских равнин.

Она снова не ответила.

– Счастье мое… – прошептал Марх, мягко перекатывая ее на спину.

Она была блаженно-послушной, но вдруг, открыв глаза, спросила:

– Что это, Марх? Что с твоим лицом?!

По лицу короля Корнуолла – да, впрочем, и по всему телу – синими зигзагами пламенел узор.

Кромка миров: Араун

Со времен Пуйла я не покидал Аннуина. Не думал я, что так легко смогу войти в мир людей теперь, когда он стал так далек.

Но сейчас пройти легко. Спасибо твоей златокудрой Королеве, Марх. Земля Корнуолла снова становится гранью миров – не людской, не Аннуин: оба разом.

И эта ночь, самая короткая ночь в году, – это твое торжество. Это торжество твоей жены.

Полыхают костры в рост человека. Горят костры и у нас. Только у людей они изжелта-алые, а у нас больше серебристые. Мне легко идти по этим кострам через мир – как по камням через реку.

Ну же, Марх. Я жду тебя. Познакомь меня со своей женой.

Дай увидеть воплощенное пророчество Бендигейда Врана.

Полуночное небо не желало темнеть. Глубокая синева – и тысячи костров под ней. Оранжевых и белых, людских и чудодейных. Люди и нелюди вокруг них – где порознь, где вперемежку.

Золотом отблескивают рога Короля-Оленя.

Навстречу ему из синего сумрака выходят двое: смуглый мужчина, чье тело горит синими узорами, и нагая красавица, ослепляющая белизной кожи и золотом волос.

– Я приветствую Короля и Королеву Корнуолла, – Араун склоняет рогатую голову в поклоне.

– Друг, я счастлив видеть тебя! – Марху не до церемоний. – Это Эссилт.

Королева робеет – она не ожидала встречи с древним властителем Аннуина.

– Тебе больше не нужно ходить древними курганами, чтобы пробуждать силу? – усмехается Король-Олень, движением бровей указывая на узоры Марха.

– Курганы… не напоминай! Это было отчаянье, горе, ненависть… теперь я знаю, что подлинный путь к силе – несравнимо короче. Жаль, Ирб не дожил…

– Ирб был великим человеком, – кивает Араун (Эссилт невольно вздрагивает, когда он наклоняет свои огромные рога). – Впрочем, человеком он не был.

Оба замолкают, а потом пламя костров вспыхивает ярче, и Король-Олень говорит:

– Судьбы миров мы будем решать с вами позже, но ты видишь, Марх: мы перехитрили Гвина. Пусть ты не можешь придти в Аннуин, но я легко пришел сюда.

– И что теперь? – хмурится Конь.

– Не сейчас, – качает головой Араун. – Ты хочешь забыть обо всем, кроме любви, – так забудь. Ты думаешь, что сейчас живешь для себя, – но от этого Аннуину больше пользы, чем от веков усердных усилий.

Небо стало светло-голубым, листва из черно-зеленой превратилась в серую.

Марх и Эссилт обнаружили, что лежат в высокой траве… то ли в мире людей, то ли в Волшебной Стране… пока неясно, да и неважно.

Эссилт медленно проводила пальчиком по рисункам на теле мужа. Марх посмеивался в бороду, довольный.

– Откуда это? – спросила королева.

– Стараниями Ирба, – отвечал он. – Давняя история. И мрачная. Потом расскажу.

– Я не о том. Откуда они взялись – сейчас?

– Нравится?

– Очень. Ни в одной одежде ты не будешь выглядеть величественнее.

– Это сила, девочка моя. Росчерки силы. Северяне рисуют на себе такое вайдой – мечтая получить хоть малую толику этого. Но подлинный узор силы проступает сам. И краски здесь не нужны.

– А почему же раньше..?

– Хм… потому что, – горько усмехнулся Марх.

Несмотря на столь скудный ответ, Эссилт поняла.

– Это – боевое? – спросила она. – Только для мужчин?

– Хочешь получить такой же? – рассмеялся Марх.

– А возможно? – блеснули ее глаза.

– Не знаю. Твоя сила – иная. Ты в своей наготе прекрасна, как богиня.

Кромка миров: Эссилт

Странно.

Я ведь почти две луны хожу нагишом. И ладно бы перед жителями Волшебной Страны – они не стыдятся того, что смущает людей.

Но я точно помню: мы так появлялись перед людьми. И крестьянами, и эрлами… Нагие – и это было правильно.

Как странно. Ведь скажи мне кто в Ирландии… да что – в Ирландии, даже здесь до Бельтана – скажи, что я должна буду выйти к людям без одежды, так я бы скорее умерла, чем допустила бы подобное!

Кромка миров: Марх

Девочка моя. Всё так и есть: пока ты была человеком среди людей, ты была стыдлива, как и подобает. Да, ты бы и под страхом смерти не показалась нагой.

Но теперь ты не человек.

Нет-нет, не перебивай. Выслушай. Ты не стала сидхи, богиней… никем из жителей Волшебной Страны. Ты теперь – Королева. Это больше, чем богиня.

Ты – земля Корнуолла. Сила земли. Как и я.

Мы с тобой – разные стороны этой силы… объяснять долго, да и скучно. Я скажу иначе.

Мы – больше, чем два смертных. И больше, чем два бессмертных.

Мы и есть сейчас – Корнуолл.

Плодородие его земли, покой его жизни, мир его границ. Это мы с тобой.

А Корнуоллу не нужна одежда смертных.

– И нам теперь всегда ходить нагими? – осведомилась Эссилт, по-женски взволнованная этой темой.

– Пока для тебя это важно – да.

– А потом?

– Потом… когда для нас не будет разницы, в каком мире быть и как там выглядеть, то мы и станем в каждом из них одеваться подобающе. Всё-таки смущать людей наготой не стоит.

Кромка судьбы: Друст

О вас приходят вести… Вы счастливы, в стране – покой, и кажется, впервые за эти три года покой пришел и в мое сердце.

Рано или поздно вы вернетесь в Тинтагел – и больше не будет стены лжи между мною и тобой, дядя; я смогу спокойно смотреть на Эссилт – на чужую жену.

Безумие этих лет кончилось. Словно зажила рана – та, отравленная. Только ту исцелила встреча с Эссилт, а эту – разлука с ней.

Я слышу рассказы о ней и дяде – и ни ревность, ни вожделение не жгут меня.

Я свободен. Я исцелен от яда, выпитого на корабле.

И я смогу любить вас обоих – как подобает сыну любить отца и его молодую жену.

* * *

…отпылали костры Лугнасада. Начиналась осень. Дни еще жарки, но звездные ночи холодны.

Лето миновало, и вместе с ним ушло безумие страсти. Снедавшее плоть желание было утолено, и осталось то, что связывает не тела, но души. То, что и называется простым словом – любовь.

– К холодам нам придется вернуться в замок?

– Девочка, нас никто не заставляет.

– Я знаю, но… я чувствую: ведь надо?

– Да. Так будет лучше.

Они идут под полнозвездным небом. То тут, то там его прочерчивают падающие звезды – и Эссилт по-детски тянет руки, словно пытаясь поймать серебряную искру. Марх смеется.

– Я никогда раньше не видела таких звездопадов. Это тоже – наше чудо?

– А ты раньше много гуляла августовскими ночами?

– Не-ет… – огорченно отвечает она. – Значит, так – всегда? И волшебства в этом нет?

– Волшебство не в звездопаде, Эссилт, а в том, что мы видим его. Волшебство дремлет в нас самих. Надо лишь разбудить его.

– Так? – она проводит пальцем по синим извивам рисунка на его груди.

– Так, – кивает Марх.

Кромка осени: Марх

Холодно. Осенний ветер плетью хлещет по нагому телу.

Это несказанно приятно, хотя девять человек из десяти сказали бы иначе.

Ты не замерзла, моя девочка? Вижу – нет: тебя греют твои длинные роскошные волосы. Но еще лучше тебя греет обретенная тобою сила. Ветер, от которого ёжатся люди, тебе теперь не страшен. Ты сейчас и по сугробам бы прошлась.

Тебе понравилось ходить нагой. Ты сбросила с себя привычки мира людей, как путник скидывает поклажу и с наслаждением расправляет плечи.

Тебе будет трудно снова заставить себя надеть платья? надеть весь ворох человеческих правил? Весь ты уже не наденешь, но часть – придется.

Мы должны вернуться, Эссилт. Иначе мы перестанем быть правителями человеческого Корнуолла. А это ничуть не лучше, чем никогда не выходить за пределы мира людей.

Зиму проведем в мире людей, а лето – если не случится большой войны – снова вот так. Хотелось бы надеяться, что так и будет.

Динас принес им подобающие одежды, и Король с Королевой вышли в мир людей – нарочно или нечаянно, но – у самого Пенгваэдда. На западном краю Прайдена.

Они отправились на восток, в Тинтагел – уже только по человеческому Корнуоллу.

Крестьяне и эрлы, стар и млад, встречали их поздними осенними цветами, подносили хлеб и пиво нового урожая, осыпали посевным зерном…

Больше всего это походило на свадебный поезд – пусть и запоздавший на три с лишним года, но такой, какого Корнуолл не знал ни до, ни после.

Женщины протягивали Эссилт своих детей, уповая, что одно касание Королевы убережет малыша ото всех хворей. А уж если она возьмет младенца на руки, то к тому не пристанет никакая беда в жизни.

Мальчишки и юноши так же искали прикосновения Короля. Хоть бы краем плаща задел!

В деревнях следовал сговор за сговором, чтобы молодые непременно успели влиться в свадебное шествие Властителей. На вопрос: «Согласна ли ты выйти за меня сейчас?» – даже самая последняя гордячка не отвечала «нет».

Многосотенная свадебная процессия двигалась небыстро: Марх и Эссилт шли пешком, отказываясь от любых скакунов; очередные молодожены, их друзья, да и просто соседи проходили полдня, или день, или пару дней, в следующем селенье к ним присоединялись новые… толпа менялась, всегда огромная, пестрая, и – не уменьшающаяся.

Марх и Эссилт шли на восток, к Тинтагелу.

Встречать их вышли за полдня пути. Эрлы, Динас, где-то в толпе Перинис, притворяющийся слугою. Во главе всех – Друст. Наследник и наместник.

Твердо уверенный, что навсегда свободен от безумия былой любви.

Внизу, на равнине показалась толпа. Невозможно было различить идущих впереди, но встречающие и так всё знали. Они пошли навстречу, сначала медленно, потом всё быстрее…

Звонко-золотое сентябрьское солнце разогнало последние облачка с неба, мир был ослепительно ярким, небо – лазурным, листва – зеленее, чем весной, или спорящая желтизною с солнцем…

Праздник.

Друст бросился в объятия Марха:

– Отец! Государь!

– Мой мальчик…

– Госпожа!

Эссилт обняла его, прикоснувшись щекою к щеке, как и надлежит королеве приветствовать пасынка…

…и Друста словно обожгло.

Спокойствие, старательно взращенное за эти месяцы, растаяло в миг.

Перед ним была она, та, кого он полюбил еще в Ирландии, желанная и недостижимая тогда, еще более желанная после, когда колдовской напиток – не внушил любовь, нет! – лишь помог совершить поступок, на который бы сын Ирба никогда не осмелился сам…

Она стояла перед ним, улыбающаяся, счастливая, вожделенная как никогда и – недоступная.

Пир осеннего урожая больше всего походил на свадебный. Эссилт лучилась от счастья, Марх, помолодевший лет на пятьсот, был горд и весел, а Друст… Друст, сидящий по левую руку от короля, был рад тому, что ему можно просто смотреть в сторону, а не на этих двоих. Сын Ирба понимал: он не имеет права на мрачное лицо – оно всем сразу скажет всё. Он старательно веселился… и внимательный взгляд замечал, что эта радость – нарочитая.

В веселом гаме лишь несколько эрлов следили за Друстом. Одним из них был Динас.

Другим – Андред. И с ним – Деноален.

Кромка отчаянья: Друст

Еще вина! Еще! Налей до краев.

Сегодня все славят Марха-победителя! Он добыл супругу в самом страшном из боев: не с драконом и не с великаном, а с судьбой. Слава королю и королеве! Слава!

…как я ненавижу тебя, дядя. Я не знал, что в сердце может быть столько ненависти…

Ты не боишься сидеть рядом со мной? Не боишься, что я вот сейчас, при всех могу вонзить кинжал тебе в горло?

Не боишься? Знаешь, что я не сделаю этого?

Не сделаю… а хочется.

Вина! Еще!

Проклятье…

Она твоя жена, ты любишь ее, и она любит тебя – в моих глазах это больше, много больше, чем брак по закону, и я никогда больше не осмелюсь взглянуть на нее иначе, чем на твою жену, но!

…лучше бы ты казнил меня как предателя.

Как ты жесток в своем милосердии…

* * *

На следующий день Динас позвал Марха поговорить с глазу на глаз.

Тот пришел – улыбающийся, счастливый и не верящий в то, что в мире осталась забота и тревога. Ну, в мире, может быть, и осталась… но не в Корнуолле.

Сенешаль сурово посмотрел на него:

– Марх, ты совершаешь ошибку.

Тот не ответил, удивленный.

– Марх, подумай о Друсте.

– С Друстом всё в порядке, разве нет? Ты ведь говорил с ним – тогда, в Бельтан? Он знает, что это было заклятье и что я не виню его?

– Я говорил, и он всё это знает. Но, Марх, с ним должен поговорить ты. Откровенно. Начистоту.

Марх посерьезнел, возвращаясь к реальности из счастья любви.

– Динас, такой разговор будет оскорбителен для нас обоих.

– Но ты же говорил с Эссилт. Ей ты помог одолеть заклятье, сбросить его власть. Помоги и Друсту.

– Он взрослый мужчина, он может справиться и сам.

– Марх, он твой сын, пусть и не по крови. Неужели отец оставит сына без помощи?

– Сгорать от стыда нам обоим – странная помощь, Динас. Друст справится сам. Уже справился. Я уверен.

Сенешаль покачал головой:

– А я уверен в обратном. Марх, ему нужна твоя помощь! Очень нужна. Если ты не дорожишь им как сыном (хорошо, у тебя теперь есть Перинис) – то вспомни хотя бы о том, что Друст был и остается твоим наследником!

– Об этом я никогда и не забывал, – жестко ответил Марх. – Ты ошибаешься, Динас, но прав в одном: мне надо поговорить с ним. И немедленно.

Динас вздохнул:

– О чем ты собираешься говорить с ним, если не о снятом заклятье?

– О том, что он – наследник Корнуолла.

Марх нашел Друста на берегу: тот упражнялся со своими «саксами» – забавно, так теперь называли себя уцелевшие в той битве.

Увидев подошедшего короля, воины замерли.

Марх кивнул племяннику: дескать, отойдем.

– Да, дядя?

Тот улыбнулся:

– Я заметил, что ты давно не мальчик.

Друст улыбнулся в ответ.

– И помнится мне, – продолжал Марх, – что ты наследник Корнуолла. Так что пора тебе заняться делом.

– Каким, государь?

– Говорят, ты хорошо умеешь наводить порядок в глуши…

– Опять отправляться на пустынный берег?

– Нет.

Марх присел на камень, огладил бороду и спросил:

– Что ты думаешь о Гелливике?

Кромка будущего: Марх

Этот замок – единственная земля в Корнуолле, что принадлежит не нам, а Верховному королю. Правда, за эти века верховные короли менялись столь быстро, что и не уследишь… но неважно. Рано или поздно Бендигейд Вран найдет себе достойного преемника.

И Корнуоллу стоит позвать к себе такого гостя. Пригласить – в его собственный замок.

Со всем уважением к правителю Ллогра – и к собственному могуществу.

Друст, Гелливик давно заброшен. Там правит Ухтрид Фариф Драус – тот самый рыжий бородач, любитель обматывать столбы бородой… Ну да, его бороду ты помнишь – в отличие от его имени. Он славный нелюдь, добрый и веселый, но в правители он не годится. Короля людей не пригласить в замок, где правит Ухтрид.

Поэтому, Друст, я отправлю тебя туда наместником. Ты смог отразить нападение саксов – и думаю, что в битве с запустением ты тоже не потерпишь поражения. Ухтрид поможет тебе – если ты будешь внятно говорить, что тебе нужно. Он не очень понимает мир людей, но – щедр и отзывчив.

Так что я отправляю тебя в глушь – моим наместником. И рассчитываю, что не позже, чем через год, Гелливик перестанет быть глушью.

– Хорошо, государь, – кивнул Друст. – Когда мне ехать?

– Решай сам. Ты можешь уехать сейчас и зимовать там. А можешь до Имболка остаться в Тинтагеле. Поговорить с эрлами, подготовиться к поездке…

– Дядя, ты хочешь, чтобы я не торопился с отъездом?

– Не о моих желаниях речь. Я хочу, чтобы по всему Прайдену заговорили о славном дворе в Гелливике. А в такую поездку не собираются за один день.

Друст кивнул:

– Я понял. Глушь – это враг опаснее саксов. И у меня есть зима на сборы.

– Поговори и с нелюдью, – добавил Марх. – Если захотят уехать с тобой – это будет отлично. Запомни: если Гелливик затмит Тинтагел – я буду только рад.

Через несколько дней Марх всё это повторил в собрании эрлов – и Друста, который пока никуда не уезжал, стали как-то сразу называть «правитель Гелливика».

Начались неспешные сборы. С дружиной наследника всё было ясно, и на осенних пирах эрлы рассуждали, кому стоит уехать в новую столицу, кому нет; Друст сидел уже не за королевским столом, а среди своих новых вассалов… за стенами Тинтагела шумели осенние дожди, а в замке всё яснее и четче становилось деление на «эрлов Марха» и «эрлов Друста».

Марх был рад этому.

Мальчику (который давно не мальчик!) пора, наконец, стать правителем. То-то Ирб был бы рад, доживи он…

Динас одобрительно кивал: видно, что Друсту сейчас не до переживаний о королеве. Даже если безумная любовь не прошла – сборы в Гелливик вытеснили ее в самые глухие закоулки души сына Ирба.

Кромка семьи: Марх

У меня есть сын.

Проклятье, я слишком привык мыслить как король. Перинису никогда не унаследовать Корнуолл – и поэтому я ни разу по-настоящему даже не поговорил с ним.

Корнуолл, Аннуин, долг, судьбы миров… если я высвобождаюсь из всего этого, то только ради Эссилт.

Друст мне важнее Периниса.

А ведь так нельзя.

Нельзя мерить человека только по тому, хорош он или плох для великих королевских дел. И не-человека тоже нельзя мерить этой меркой.

«Мой сын». Такие простые слова. Такие непривычные.

Сын, с которым надо знакомиться. Как с чужим.

За эту осень как-то само собой вышло, что Периниса стали считать слугой Эссилт.

Неудивительно: Бранвен – ее служанка, а этот юноша всегда с невзрачной ирландкой.

И если Марх искал правильные слова для своего сына – то Эссилт находила их. Не ища.

Она отправлялась гулять, беря с собой только Бранвен и Периниса, – и никто не видел миг превращения, а юный Сокол парил в облаках, радуясь свободному полету, и Эссилт улыбалась, разделяя его счастье, а Бранвен – не столько глазами, сколько чутьем – следила, не подглядывает ли кто-нибудь за ними. Не стала ли тайна Периниса известна чужому?

Но нет.

Верная мужу королева не интересна никому, ее слуги не интересны тем более.

Кромка миров: Перинис

Отец, всё это неважно.

Что – «всё»? Ну… эти твои рассуждения о семье, Корнуолле, обо мне и Друсте…

Отец, жизнь прекрасна. Бескрайне небо, просторна земля, глубока магия Аннуина, велика сила Корнуолла. Этим можно просто наслаждаться – и ни о чем другом не думать.

Да, я понимаю: ты не можешь так.

Но я ведь – не ты. И не могу стать твоим подобием. И не хочу… да и ты – не хочешь.

Кто сказал, что сын короля обязан быть его наследником?

Я буду рад стать твоим вестником. В один миг слетать к Арауну, принести весть от тебя. Еще через миг – принести ответ тебе.

Что дурного в том, что сын короля – только вестник? Не более того?

* * *

Менгиры. Каменные стражи Аннуина. Иные покосились, иные высятся так же грозно и сурово, как и века назад. Что камню человеческое время?

Ветер. Серебряные потоки вьются, оплетают менгир вязью более хитрой, чем на лучшей из ирландских фибул.

Разговор. Без свидетелей, а значит и без облика. Нет нужды притворяться то человеком, то иным существом. Не первый век друг друга знают. И даже не первую тысячу лет.

– Гругин. Ты ничего не чувствуешь?

– Чувствую? Я много что чувствую, Динас. Силу. Прилив силы. Радость. Наш маленький Друст поедет в Гелливик, и…

– …и станет щитом для Марха.

– Ерунда. Вот сейчас Марх не нуждается в щите.

– Нуждается. С того дня, как проиграл Битву Деревьев. С того дня, как Гвин перерезал ему пути. Рианнон и Араун могут в любой день лишить его власти.

– Глупости! – взревывает ветер. – Я не призна́ю другого короля.

– Одолеет тебя – признаешь.

– Динас, ты поглупел среди своих людей! Ты стал мнителен, как старуха, и каркаешь, как мокрая ворона! Сейчас власть Марха тверже, чем за все века. Мы победили римлян. Мы вернули священное стадо. Саксов много, но они горят, как солома. Я бил их, я топтал их и знаю, как легко они умирают. Это не римляне!

– Это не римляне, да.

– Ну вот! А Друст станет править в Гелливике… править от имени Марха, и все победы Друста над саксами станут победами нашего Коня!

– Ты так твердо веришь в эти победы?

– Верю?! – хохочет ветер. – Я вижу их! Мы соберем в Гелливике славную компанию. Я, Ухтрид, Мену, сын Тейргваэдда, Хендебестир… да наших столько придет туда, что даже Ллаунроддед не удержится, войдет в дружину собственного ученика! Ну и люди, конечно. И все мы будем считаться войском Верховного короля Прайдена. Да мы размелем саксов как зерно! И всё – от имени Марха и бренина людей, кем бы он ни был!

Хохот ветра становится ураганным. Трещат ветви, клонятся стволы, мелкие камни срываются со склонов.

Менгир словно не замечает этого, и мысли его тяжелы, как вековечные глыбы:

– Ты это видишь… главный зал Гелливика со множеством огней, сборище человеческих и нелюдских воинов за круглым столом…

– Круглым? Почему круглым? А… почему бы и нет!

– …кресло Верховного короля, скорее пустующее, чем занятое…

– Занятое лучше! Только кем? Уж явно не Гуртейном!

– …рядом сидит Друст, наместник сразу двух бренинов – Аннуина и Прайдена, на стенах – трофеи, за плечами – победы и слава, и они же впереди…

– Да! Да!

– Гругин. Неужели ты не чувствуешь, что ничего этого не будет?

– Воро́на, – насмешливо свистит ветер. – Злая мокрая ворона. Хватит каркать. Как всего этого может не быть?! На Имболк мы будем в Гелливике, разогнать запустение Друст сможет за месяц, а уж мы помо-о-ожем!..

– Друст не приедет в Гелливик. Ни в этот Имболк, ни в следующие.

– И кто же ему помешает?

– Не знаю! – может ли камень скрежетать отчаяньем? Не может, но скрежещет. – Знал бы, не звал бы тебя.

Ураган стихает – уже не рев, но вздох:

– Динас, довольно страхов. У Друста нет врагов, которых стоило бы опасаться. Только завистники. Мелочь.

– Завистник имеет дурную привычку бить в спину.

Черный вихрь

Поздняя осень. Серое небо, промозглая сырость, злые ветра.

– А ведь он влюблен в нее до сих пор, а, Деноален? – Андред вертит в пальцах кинжал.

– Да, господин. Он пытается избегать встреч с ней, и ему почти всегда это удается. Но если нет – он злится. Заметно злится.

– Жаль, что они больше не любовники.

– Жаль, господин.

– Он скоро уедет. Марх позаботился о том, чтобы этот негодяй снова прославился на всю страну! А ведь король мог бы отдать Гелливик мне! Ведь я – правнук самого Бендигейда Врана! Марх обещал моему деду сделать его королем. И что? он даже не дал мне клочка корнуолльской земли во владение!

Деноален молчит. Андред ходит по комнате, распаляясь всё больше:

– Мы могли бы обвинить его перед Мархом… Если бы этот щенок пришел к королеве! Если бы только хоть один раз! – ему был бы конец.

– Мой господин… я попробую…

– Что? Что ты попробуешь? Убедить Друста снова стать любовником этой рыжей ирландки? – голос Андреда дрожит злой насмешкой.

– Я попробую найти врага Марха и договориться с ним.

Кромка прибоя: Деноален

Он пообещал.

Я принес ему в жертву черного козла, метнув со скалы в море, – бедное животное отчаянно пыталось выплыть, но волны поглотили его, как жадные зубы хищника смыкаются на добыче. Я крикнул морю: «Помоги нам одолеть Друста! Помоги нам справиться с королевой! Помоги, ведь все же знают, как ты ненавидишь Марха!» Мой голос потонул в реве прибоя, как только что – жертвенный козел. И в реве волн я услышал одно лишь слово:

– Ка-а-арлик!

Что за карлик? Почему – карлик? Чем карлик поможет нам?

Не знаю.

Я бы мог вдохнуть священных трав, уснуть и получить ответ во сне. Я так и сделаю, если не увижу карлика сегодня.

В канун Самайна.

Всего несколько дней – и все силы Аннуина вырвутся на землю людей в ту единственную ночь, когда никто – ни люди, ни друиды, ни сами боги не в силах воспрепятствовать этому. Да что Аннуин – в эту ночь всколыхнется и ан-дубно, не-мир. И я слышу, как – незрим для людей, нарастает прибой силы и ярости. В Самайн он обрушится на нас, и смерть тому злосчастному, кто выйдет из дому в ту ночь.

Да, Андред. Да, мой эрл. Манавидан… или лучше назвать его ирландским именем Мананнан – обещал: Друст не переживет Самайна.

И поможет нам в этом карлик.

Нет, мой эрл, я не знаю, что это за карлик. Но я пойду встречать его. Не так уж много карликов, я думаю, придет перед Самайном в Тинтагел.

Кромка игры: карлик Фросин

Сыграем, Друст? Ставка достойна наследника бренина: твоя судьба.

Веревку пробуют на разрыв перед тем, как доверяют ей груз. Твою верность на прочность попробуем не в Имболк – в Самайн.

Сколько всего тебе пообещали! И замок не хуже Тинтагела, и дружину как у Марха, и даже круглый стол. Щедро одарен внук Рианнон. Ну так прими подарок и от меня: одно испытаньице. Самое простенькое. Самое легонькое. Самое последнее.

Выдержишь – прикатится к тебе круглый стол. Нет – сам катись отсюда.

Даже в тавлеях, Друст, кроме коня есть еще и слон. Вот беда – нету слонов у старого нищего Фросина, римляне было привозили, да добрая девушка Боудикка зарезала их, и съели воины мясцо заморское, бедному Фросину и уха слоновьего на ужин не оставили.

Жадины.

Нету в моей игре слона, Друст, но есть ворон. Знаешь, как ходить вороном? Нет? Вот и я не знаю. Но сегодня узнаю, стоит ли им пойти. Или обождать еще лет триста.

Не в тавлеи я играю, нет правил в моей игре. Есть лишь выигрыш в конце.

Кем станешь ты, Друст, – игроком за моей доской или фигурой на ней?

Деноален вышел из замка, и никто не удержал его, не задал вопроса, куда и зачем идет филид эрла Андреда. Впрочем, Деноален и сам не смог бы ответить: он шел наугад. Филид привык доверять ветру, морю, дороге. Разум человеческий слишком слаб, чтобы распознавать знаки, которыми боги говорят с нами, – так зачем тогда полагаться на разум? Этот вопрос Деноален задал себе еще в юности – и с тех пор жил больше сердцем, нежели рассудком.

Вот и сейчас он сам не знал своего пути. С моря дул резкий сырой ветер, пронизывающий до костей и едва ни сбивающий с ног. Филид не замечал этого. Он лишь ниже и ниже опускал голову, пытаясь укрыться от хлестких ударов стихии, – и упорно шел вперед.

Остановился он на развилке дорог подле древнего дуба.

Странно. Филид не мог уйти далеко от Тинтагела, а этого древнего исполина нет и не было в окрестностях замка. И тем не менее…

Дуб был не меньше трех обхватов. Старое, почти мертвое дерево, лишь пара ветвей сохранила полузасохшую листву. Сухие обломанные сучья похожи на морды хищных зверей, дупло скалится, будто пасть с выщербленными клыками.

Деноален недобро усмехнулся: он явно не ошибся местом встречи. Что из того, что он забрел за границы мира людей? – в Корнуолле до Аннуина почти везде один шаг! Особенно для филида.

– Карлик! – крикнул Деноален. – Выходи!

– Кому нужен бедный старый Фросин? – раздалось из дупла.

На Деноалена посыпались сухие листья, ошметки коры, а затем явил себя и сам отвечавший. Филид примерно таким и представлял его: горбатый бродяга отвратительного вида.

Или, что вернее, нелюдь, принявший этот облик.

– Мананнан обещал мне твою помощь.

Не просьба, не вопрос. Приказ.

– Кха! Манавидан? Ты зовешь его ирландским именем? Видно, лестно ему быть богом в Ирландии, а, кха-кха! Бочком-бочком, да и стал божком, ай, покрути башкой да и прочь бегом!.. Кха-кха… всё никак не уймется, всё хочет пасынку своему досадить… – проскрипел карлик в ответ.

– Мне было обещано.

Снова – приказом.

– Кха! Чем же тебе не угодил твой король, юнец?! Открыты врата Аннуина, неудачны охоты Гвина… как Гвин ни рыщет – всех врат не сыщет! Коли королем открыты врата – верно ведет дорога, вечно ведет дорога. Ты и сам пришел ко мне по дорожке, твоим королем проторенной. Так почему же ты хочешь зла Марху, а, юнец?

На «юнца» Деноален не обиделся: мало ли, сколько сотен лет этому нелюдю? – любой человек перед ним будет мальчишкой. И филид сказал примирительно:

– Я не прошу тебя причинять вреда Марху. У него есть племянник, Друст. Любовник королевы. Дай нам поймать Друста с ней – и я щедро одарю тебя.

– Одаришь? чем же не побрезгует такой знатный красавчик для бедного Фросина?

– А что ты хочешь?

– Свинью с королевского двора. Ту, которую сам выберу.

– Ты ее получишь.

Фросин вдруг закружился, запрыгал вокруг филида, тараторя:

– Гордость – грязь, с башни слазь, верность – враки, дым и драки… Щедрый красавчик, умный красавчик, предатель – красавчик! Снег в Самайн, смерть в Самайн, дым-дурман, дурь в умах…

– Прекрати! Если ты согласен нам помочь – пойдем, и за своё колдовство ты получишь награду. Если ты так боишься повредить Марху – убирайся в свое дупло, я найду чародея посговорчивее!

– Гордый красавчик, гневный красавчик! – Фросин внезапно подпрыгнул, на миг оказавшись выше Деноалена.

Тот невольно дернулся назад.

– Не-ет, никак нельзя такому красавчику появляться в замке со старым, ай, каким же старым, уродливым Фросином! Девушки перестанут красавчика любить, Андред перестанет дарить подарки красавчику!

(«Откуда он знает про Андреда, если не знал про Друста?!» – мелькнула у филида мысль.)

– Нет уж, пусть красавчик вернется один, как и вышел. А в замок прибежит бродячий пес… дашь псине сладкую косточку, Деноален?

Услышав свое имя, филид вздрогнул.

«Пусть только поймает нам Друста с королевой. А там – хоть всех свиней ему отдам, лишь бы никогда больше не видеть его. И не слышать!»

Кромка заклятья: Фросин

…Как неумело сложенная поленница расползается, если на нее положить еще одну, пусть и легкую деревяшку, – так и границы миров расходятся в день перед Самайном. Так топь расступается под ногами, и зеленая лужайка оборачивается трясиной. Так трескается лед…

Так трескаются стены, которые возвел себе сам. Трескаются, если непрочны.

Так птенец пробивает клювом скорлупу своего яйца.

Я не стану связывать тебя заклятьем, глупый Жеребенок. Я лишь скажу тебе: делай что хочешь. Решай сам, что тебе дороже: служить Марху – или своим вожделениям.

Побежал… ну что ж.

Ты выбрал.

Конь. Фигура, не способная идти прямо.

Ты уверен: сегодня ты проберешься по замку так, что ни один человек не увидит тебя. И не один не-человек – тоже. Ты будешь для них лишь тенью.

В эту ночь Тинтагел расползается. Нет, камни незыблемы – это сила Аннуина просачивается повсюду.

Ты сможешь пройти по кромке двух миров. Никто и ничто не помешает тебе войти к королеве.

Вот выйти будет сложнее.

* * *

Деноален привел бездомного пса к себе в комнату: ему, филиду, полагался хоть крошечный, а всё же отдельный покой. Сейчас это было как нельзя кстати. Еще поднимаясь по лестнице, он послал одного из слуг за Андредом.

Закрылась дверь, пес начал отряхиваться, и из собачьей пасти явственно донесся уже знакомый голос:

– Бугибус, черный ус, Нуарон, кости вон, берегись-пригнись, от земли распрямись, срам – хлам, стыд забыт, шерсть не здесь, сбей спесь…

Через несколько мгновений перед Деноаленом стоял карлик в своем двуногом виде. Называть этот облик «человеческим» филиду расхотелось окончательно.

– Что тебе нужно для ворожбы? – решительно спросил он, не давая карлику продолжить его бессвязные бормотания.

– Такому красавчику никак нельзя без зеркала! Это красавицам зеркало не нужно: они смотрятся в глаза любовников, а вот красавчик…

– Тебе нужно зеркало? – перебил Деноален. – Чье угодно или зеркало королевы?

– Зеркало королевы – очи Марха. Не добудет мне красавчик зеркала королевы.

– Вот это годится?

– Хорошее зеркало у красавчика, сразу видать: из-за моря привезенное, щедро за него заплачено…

– Что-нибудь еще тебе нужно?

– Пусть красавчик сбегает за водой. За чистой, родниковой. Только налить ее надо не в ведро и не в кубок, а вот в этот кувшинчик, – Фросин извлек из-под лохмотьев маленький сосуд с узким горлышком. – Да только в воду нельзя смотреться красавчику, ни единым глазком, и никому нельзя.

Деноален отобрал у чародея кувшин и выбежал.

Кромка судьбы: Фросин

Побежал… дурачок.

И как ему не противно иметь дело с таким гадким карликом? Я сам, будь моя воля, лучше б поражение потерпел, чем связался с той мерзостью, какой он видит меня.

А этому – нипочем. Видать, большой подлец. Мерзкий красавчик… мертвый красавчик. Мало-мало до смерти отмерено красавчику.

Тьфу ты. Вот привык… даже сам с собой так разговаривать начал.

И Манавидан – глупец. Чучело подводное, водорослями заросшее! Ну кто ж против Марха посылает союзника Марха?! Ветер у тя в голове, Владыка Моря. Штормовой такой ветер… а может, легкий бриз. Ветер в голове гуляет, злобу-ревность подгоняет…

Тьфу, опять.

Я сдержу слово, а как же. Я верну долг Манавидану – и потом буду волен делать, что угодно.

Вот и стану делать то, что угодно мне.

Простак ты, Манавидан. Сокрушить Марха моими руками! – н-да, ты размечтался…

За окном ветер воет на разные голоса: то ли мычит Нинниау, стряхивая тучи с рогов и выдыхая ураганы из ноздрей, то ли взывают к заточенному хозяину три сотни воронов из Кинверхина, то ли красноухие псы Аннуина нашли себе добычу…

Холодно. Окна давно закрыты ставнями, но ветер прорывается сквозь все щели, раздувая тяжелые тканые занавеси, которые висят по стенам.

Королева пыталась вышивать, но огонь светильников так дрожал, что разглядеть работу было невозможно.

Эссилт зябко закуталась в накидку из заячьего меха. Ей было холодно и еще больше – страшно. Бранвен и Перинис сейчас были там, в своем мире, куда Эссилт не рискнула бы отправиться даже с ними… может быть, с Мархом – но тот совсем не стремился в Аннуин в Самайн, да еще и с королевой. Эссилт знала, что Марх сейчас внизу, в зале, среди своих эрлов, – и она ни за что не дала бы понять ему, насколько она боится быть одна. Если она и расскажет мужу о своих страхах, то позже, когда он придет к ней, и в его объятиях ей станет спокойнее, чем за стенами крепости.

Мысли о короле добавили Эссилт уверенности, но ненадолго. Снова завыл, захохотал ветер, будто сотня бродяг и нищих кривлялись и издевались, отвратительно гогоча. Королеве казалось, что она окружена этим сбродом, и некуда бежать, и не вырваться…

Распахнулась дверь. Эссилт вскрикнула.

Но нет: не чудовище, не враг. Друст.

– Любимая, не бойся!

Она бросилась к нему, ища спасения от своих страхов…

Андред брезгливо морщил нос от едкого дыма: Фросин зажег свои травы, и дышать в комнате Деноалена стало совершенно невозможно. Сам филид сосредоточенно следил за всеми действиями карлика, пытаясь хоть как-то разобраться в их смысле и значении.

Эрлу магия была безразлична, его интересовал лишь итог. За дверьми стояла наготове дюжина воинов, чтобы по первому слову Андреда броситься хватать любовников.

Фросин бубнил под нос:

– От взгляда до сглаза, от ласки до таски, от дружбы до драки, от мира до мряки, от смеха до мести…

Андред раздраженно тер глаза: они страшно слезились от этого дыма. Поверхность зеркала давно уже стала мутно-серой, и эрлу подумалось, что вряд ли его филид хоть когда-нибудь отмоет ее дочиста.

– Ну что же, славный эрл, – скрипучий голос Фросина зазвучал отчетливо, – раз ты так хочешь подглядывать – гляди.

Андред склонился над зеркалом. На его глазах мутная пелена начала таять, и потомок Карадауга увидел то, что так давно выслеживал: Друст страстно, неистово, самозабвенно целовал королеву.

– Не надо, Друст, пожалуйста, не надо…

– Любимая, я не могу без тебя! Ты жизнь моя… они все внизу, меня не видел никто… никто не узнает…

– Пусти, прошу, не надо!..

– Я умираю без тебя, каждый день, каждую ночь…

Не разжать кольцо его рук, властных и настойчивых, не уклониться от его губ, влажных и горячих, не прогнать воспоминаний о безумной любви, яростной и отчаянной, – и всё же:

– Друст, умоляю, остановись! Ты погубишь себя, меня и Марха!

Андред вбежал в зал с зеркалом в руке и крикнул:

– Король, ты так упорно отказывался поверить в измену Друста и Эссилт? Так смотри!

Марх закусил губу, застонал от гнева и отчаянья: «Глупец, мальчишка, себялюбец! Навсегда изгоню из Корнуолла… чтобы ни ногой сюда впредь! Изгоню, но только как же мне сейчас ее спасти?.. да за что же это нам?!» Король увидел в зеркале то, чего не желал видеть Андред и едва ли способны были заметить эрлы: отчаянье на лице своей жены. Несчастная жертва насильника.

Эрлы с криком «смерть предателю!» повскакали со своих мест, и Марху не осталось ничего другого, как вместе с ними помчаться наверх, в покои Эссилт.

Король лихорадочно соображал, есть ли из темниц Тинтагела возможность выйти в аннуинскую часть замка.

Кромка Аннуина: Друст

Ворвалась стража… как, почему они узнали, что я здесь?! – потом эрлы, и – дядя.

Он посмотрел на меня так, что лучше бы мне быть изрубленным в куски его воинами.

Эссилт стояла за моей спиной; я чувствовал, как она дрожит от страха…

Что я наделал!

Я мог бы перебить корнуэльских эрлов, мечом проложить нам путь к свободе, но… у дверей стоит мой дядя. Мой король.

Я не подниму меча на его.

Но иначе нас убьют. Нас обоих. Эссилт убьют из-за меня!

Что мне делать?! Как вырваться отсюда, как спасти ее?!

Я не могу-у-у…

Друст закричал – и эрлов мороз пробрал по коже. Яростный, отчаянный крик, нечеловеческий рев, оглушительный вопль, обернувшийся безумным ржанием.

Обернувшийся.

Вместо племянника короля эрлы увидели белого жеребца; королева, судорожно хватавшаяся за плечи Друста, вцепилась ему в гриву, не понимая, как оказалась на спине коня. И прежде, чем кто-нибудь успел хоть как-то осознать, что произошло, конь в два скачка подлетел к окну, копытами вышиб ставни – и выскочил в черноту штормовой ночи.

Кромка Аннуина: Марх

Дважды и трижды глупец! Всю жизнь превратиться никак не мог, а тут – нашел день! Самый подходящий, ничего не скажешь!

Да мне в дюжину раз проще было бы укрыть тебя от гнева моих эрлов, чем найти тебя там, куда ты ускакал свернуть свою дурную голову и унес мою Эссилт!

Да умчись ты туда один, я бы ни за что…

Но она – с тобой. И отдавать ее в жертву ночи Самайна… нет. Скорее погибну сам.

Я должен спасти вас – даже если это невозможно.

* * *

Марх скинул с плеч мантию, расстегнул и бросил на пол пояс с мечом… – и оцепеневшие эрлы услышали еще более жуткий крик, чем вопль Друста. В крике короля не было ни ярости, ни отчаянья, но там звучала такая дикая нечеловеческая мощь, что явись сюда сам Араун, древнейший король Аннуина, люди не смогли бы испугаться сильнее.

Порыв ветра из распахнутого окна. Холод. Дождь. Страх. Пламя факелов полегло.

И навстречу ветру король Марх рванул вперед – громом показался стук его копыт. Эрлы едва успели податься в стороны. Исполинский черный как смоль конь легко перемахнул подоконник – и тщетно было бы искать на земле следы этого скакуна.

Андред очнулся первым. Подошел к окну, выглянул наружу. Выпрыгнуть из этой башни было бы смертельным для любого… но, разумеется, только не для тех, кто вот так запросто оборачивается конем.

«Ну и? Хорошо бы они не вернулись оба… и всё же сколько-то их прождать придется. Так сколько?»

Словно отвечая на его мысли, подал голос никто иной, как Фросин (Андред удивился, откуда тут взялся карлик). Он заскрипел, как старое дерево:

– Никто не знает, что случится ночью в Самайн. Никому не ведомы дороги Аннуина. Ваш король либо вернется к утру, либо не вернется вовсе…

«Либо не вернется вовсе!» – Андред еле сдержал свою радость.

«Но ведь наследником до сих пор считается этот изменник…»

– А Друст? – хрипло спросил Андред. – Друст вернется или нет?

Фросин доковылял до него и, отчего-то с насмешкою, прокаркал:

– А Друста ты, благородный эрл, больше никогда не увидишь в Тинтагеле.

Кромка Аннуина: Марх

– Друст! Друууст!!

Всё равно, что пытаться перекричать ураган.

В эту ночь Аннуин обезумел. Мне навстречу мчатся отринутые людьми боги и вечно живые божества, мертвые герои и те твари, которых они побеждали, прекрасные сидхи и уродливые коблинай… в эту ночь весь Аннуин веселится в мире людей, и лишь я скачу им навстречу.

То проталкиваюсь сквозь толпу нелюди, то скачу навстречь урагану, то через сонмища призраков…

Куда успел умчаться Друст? Где мне его искать?

Как найти его в ночи, где всё стремительно превращается во всё возможное и невозможное?! – где ураган магии смешал все следы, точно ветер – осенние листья? Как отыскать мою девочку в хаосе и водовороте безумства?!

– Пора расплачиваться, кх-красавчик, – прокаркал Фросин, и Деноален вздрогнул: словно карлик требовал его голову. Но через миг филид сообразил, что речь идет всего лишь о свинье.

– Пойдем, выберешь.

Они спустились к свиным загонам.

Фросин лишь глянул туда и гневно завопил:

– Врушка! Врушка! Не те хрюшки!!

– Не те? – нахмурился Деноален. – Но это и есть свиньи Тинтагела…

Карлик пронзительно глянул ему в глаза:

– Придери пас, Придери пал: обманом обокрал гордый Гвидион. Друст пас, Друст спас – ой, слава Друсту, слава!

– Замолчи. Я понял, о каких свиньях ты говоришь.

– Должок, красавчик! Хрюшку хочет карлик.

Деноален нахмурился: он не имел никакого права распоряжаться стадом Аннуина. Марх, когда вернется… то есть – если вернется – сурово спросит за пропажу свиньи. Вот именно, если.

И остаться в долгу перед этим карликом – гораздо страшнее.

– Хорошо. Идем.

Кромка Аннуина: Деноален

Мне всегда было трудно сворачивать, хотя в Тинтагеле так много входов в Аннуин, что, кажется, можно свернуть даже случайно.

Но на этот раз получилось на удивление легко. Из-за карлика?

Вот они, те самые свиньи. Жуткие твари. Сегодня ночью вообще озверели: глаза налиты кровью, копыта раздирают землю – так они до преисподней дороют!

Может, они затопчут карлика? Вот было б хорошо. А то уж больно он мерзок.

Н-нет, даже присмирели. Интересно, зачем этому уроду свинья Аннуина? Священным салом свой дуб обмазать?

Что он делает? Заставил эту зверюгу лечь? Взбирается на холку… ударил пятками – и свинья помчалась не хуже боевого коня!

Куда, там же стена!

Н-да. С разгону врезался… точнее, влетел в стену. И исчез.

Ни карлика, ни свиньи.

Что ж, это не мое дело. Надо поскорее уйти отсюда, пока остальные твари меня не затоптали. С них станется.

* * *

Вороной жеребец скакал сквозь сумрак Ночи Года. Над ним и мимо него неслась нежить и нелюдь. Хохот и клекот, визг и рык – радость безумного празднества.

Марх звал. Голос тут не значит ничего – король звал всеми силами души. Звал Друста и Эссилт, кричал, что хочет спасти их, что не гневается… тщетно. Взывал к Арауну и Рианнон, умолял помочь ему – но владыки Аннуина в эту ночь не замечали ничего, кроме празднества. Пытался дозваться до Бранвен и Периниса – но и они не откликнулись. Понимая, что в одиночку ему никак не найти Друста с Эссилт, Марх стал выкрикивать имена всех, кто не был его врагами: Нинниау и Пейбиау, Бендигейда Врана, Мирддина…

Позади раздалось похрюкивание. Странно было слышать такой земной звук среди какофонии самайновского разгула.

Марх обернулся – и увидел резво бегущую свинью из священного стада, а верхом на ней – того самого гадкого карлика, помощника Деноалена.

– Жеребец ржет, жеребец ждет, ждет помощи. Дождался! – возгласил Фросин вместо приветствия.

Марх опешил.

– Рыщешь-свищешь, пока тебя сыщешь – все ноги собьешь. Свинка чуть не свихнулась, чуть ножки не свернула! – недовольно заявил карлик.

– Ты искал меня, чтобы мне помочь?! Но ты же…

– Будем болтать или будем искать?! – возмутился Фросин.

– Ты знаешь, как их найти?

Разговор их велся довольно странно: из конской глотки Марха не вырывалось ни звука, а Фросин, с царственным величием восседавший на огромной свинье, отвечал вслух.

– Спускай свору, сколько тянуть-то?

– Свору Аннуина? Но Друст, увидев ее, решит, что я преследую их, а не хочу спасти.

Выражение лица карлика стало мученическим:

– «Спасти» без «найти» не бывает! Нешто не знал?! – и пробурчал под нос: – И еще говорят «Пусть конь думает, у него голова больше»!

Марх сделал вид, что не услышал последнего, загарцевал на месте, поднялся на дыбы и бешено заржал, призывая Свору Аннуина.

Кромка Аннуина: Марх

Я ни разу в жизни не приказывал явиться Белой Своре, но нет, не забыл, как ее вызвать.

Вдалеке забелели пряди тумана, помчались на нас… на лету, на бегу они обретали облик, превращаясь в белоснежных псов с докрасна рыжими ушами.

Они не лаяли. Никогда. Немая ярость и готовность растерзать того, кого я назову врагом.

Но сейчас они должны найти не врага, а королеву.

Собаки скалят зубы, готовые мчатся по следу. Не будь я хозяином Своры, мне было бы страшно самому.

Но я знаю: они повинуются моей воле. Даже не словам – безмолвному приказу.

Не убить! Не схватить! Только найти!

И нет больше псов, лишь белесый туман стремительно помчался прочь. Мы – за ним.

Свинья, на которой восседал карлик, ничуть не отстает от меня.

Кромка Аннуина: Друст

Дороги я не разбирал, да здесь и нет никаких дорог. Под моими копытами был то камень, то вода, то воздух… или тучи?

Я скакал – куда угодно, лишь бы подальше от Корнуолла.

Кажется, дальше некуда. Бездна Вихрей… или это крылатые существа носятся в неистовом танце?

Куда нам отсюда? Где найти пристанище? Вверх или вниз?

…и тут я услышал гул. Словно стон ветра в дальних горах. Едва различить – но сердце холодеет от жути.

Почему-то я сразу понял, это – за нами. Погоня. Смерть.

Эссилт встрепенулась и сжалась в страхе.

Еще несколько мгновений – и я увидел далеко внизу белых красноухих псов. Свора Аннуина. Говорят, она послушна только Королю.

Вот как, король Марх? Ты хочешь схватить нас? Но прежде поймай!

Умеют ли твои псы бегать по тучам?

Вверх!

Белый конь со златокудрой всадницей мчался по небу – по дороге из туч, через ливни и снегопады, по развилкам молний, по прядям ураганов. А за ним, словно карабкаясь по склонам, лезли псы Аннуина. Молнии освещали их белые поджарые тела и красные уши, будто залитые кровью.

Так олень, спасаясь от охотничьей своры, взбирается на спасительные скалы. Только не скалы были у Друста – тучи. Белой молнией перемахивал конь с одной на другую; словно камни летели из-под копыт фиолетовые молнии, но не страшны они были Своре. Белым вихрем перелетали псы Аннуина с облака на облако, не опасаясь бездны, разверзшейся под ними.

Друст знал по легендам, каковы эти псы в погоне. Не дать догнать себя! – иначе смерть. И белый конь рванул изо всех сил, рванул так, как не способен скакать никто и никогда.

Свора начала отставать. Спасение?

Но быстрее собак оказался другой конь – черный, словно беззвездное небо, словно мрак ненависти, словно тьма ан-дубно. Отчаянье, ужас, ярость – всё это придало Друсту силы немыслимые. Скачок – пластаясь в прыжке, через миры, через время, через судьбу… и вот нет в небе белого коня. Но следом устремляются в ничто и конь-преследователь, и белая свора, и донельзя нелепый карлик на свинье.

– Мы нашли их, и что это изменило?! Он не услышит меня, он умчится, едва завидит нас. А моя девочка так напугана, что тоже ничего не понимает.

– Ш-ш-шш! – прервал его карлик. – Не вернуть – так спасти. В безопасность отвести.

– Что ты предлагаешь?

– Ха, славься, мудрый Фросин, король Аннуина! Славься, ибо ведомы тебе все пути и тропы! Славься, ибо в эту ночь ты воистину властен над судьбой!

– Замолчи!

– Славься, король Фросин, ибо струсил Марх, дрожит перед Гвином, отшиб себе и разум, и память!

– Карлик!!

– Славься, мудрый Фросин! Ходят за советом, ибо ты один здесь обладаешь редким даром: умеешь думать!

– Хватит издеваться надо мной, – сказал Марх спокойно. – За века, что я был заперт в мире людей, я действительно отвык от многого. Ты прав: я знаю, что надо делать.

Кромка судьбы: Марх

Аннуин – это не только мир магии. Это еще и страна легенд. Одни легенды сказывают сейчас, другие забыты, третьи пока неведомы людям – но здесь они все. Уйти в легенду – это спасение для моей Эссилт, раз уж я не могу избавить ее от Друста.

«Уйти в легенду». Люди так часто произносят эти слова, не подозревая, что здесь это можно сделать самым буквальным образом.

Как найти дорогу в легенду? Не знаю. Не могу объяснить. Но чувствую так ясно, как ощущаешь снег на лице и тяжесть меча в руке, даже и закрыв глаза.

Там, в мире легенд, нет безумства магии – там каждое чудище будет побеждено, там самый злой великан окажется самым доверчивым глупцом, там встретятся даже те, кто был разлучен всеми силами мира… там покой, ясность и неизменность.

Там моя Эссилт будет в безопасности. Пока. А потом я найду способ вернуть ее в Корнуолл.

Вы, стражи Аннуина! Гоните Друста туда. Не дайте ему свернуть!

Кромка судьбы: Друст

В этом хаосе взбесившихся миров померещился какой-то просвет. Мир людей? Мир, похожий на него?

Неважно. Там скалы не становятся тучами, там нечисть не застилает крыльями небо. Я уже различаю жилища… похоже на Ирландию.

Туда!

Если это и впрямь Эрин – дочь Ангеррана найдет там пристанище для нас. Если же это Аннуин принял облик мира людей – всё лучше, чем этот мрак и морок.

Еще немного – и под моими копытами будет не бушующая бездна, а твердая земля и зеленые травы.

Еще немного! Мы почти у цели!

Кромка легенды: Марх

Друст отлично угадал путь. Почти вошел в легенду.

Легенду о короле, его племяннике и деве.

Легенду о любви.

Если эта легенда – о счастье, то лучшего убежища для Эссилт не сыскать.

Мне не нужно входить в эту легенду, чтобы увидеть ее.

Я – король Аннуина, одно касание мысли – и я вижу всё.

Король растил ее себе в жены – прекраснейшую из дев. Но однажды она увидела кровь дичи на белом снегу, и ворона, жадно пьющего эту кровь, – и поклялась стать женою лишь того, чьи волосы будут так черны, кожа так бела, а губы – так алы.

Она избрала племянника короля.

Она была ирландкой – а их женщины всегда дерзки в выборе. Склонившийся перед ее властью, сраженный любовью, он бежал с нею в Прайден.

Король хитростью заставил их вернуться назад. Убил племянника…

Довольно! Дальше и глядеть не хочу!

Не такой судьбы я искал для Эссилт и Друста!

Псы мои, не пускайте их туда! Заставьте повернуть!

Эссилт было обрадовалась, увидев покой вместо хаоса, увидев места, похожие на родные. Она вздохнула облегченно: неужели конец этой скачке?

Но тут произошло самое страшное: их настигла Свора. Псы ярились вокруг Друста, наскакивая со всех сторон, он пытался отбиваться копытами, но конское тело слушалось плохо, и мешала всадница на спине.

Эссилт не знала, как поджать ноги, в любой миг ожидая, что оскаленная собачья пасть вонзит зубы в ее плоть или стащит наземь за подол…

В кольце собак оказался просвет, и Друст скакнул туда. Псы – за ним.

Беглецам давали мчаться вперед, но яростно нападали, едва белый конь пытался найти путь в ту светлую страну.

Кромка легенды: Марх

Вот еще одна легенда. Это что-то наше, северное. И король – почти мой тезка. И приемный сын… его отец, король, убит. Юноша любит жену приемного отца, но не смеет ей открыться.

Так, это мне начинает нравиться…

Она на пиру подносит всем, кроме него, сонное зелье… домогается его любви… бесстыжая женщина, ничуть на мою Эссилт не похожа! Он обещает вернуться к ней, когда станет королем. При прощании вручает камень, в котором сокрыта его душа.

Кажется, там Эссилт делать нечего… Чем там всё кончится? Эта бесстыжая женщина разбивает голову о камень при ложной вести о смерти возлюбленного – и его камень-душа расколот.

Нет, туда я моих беглецов точно не пущу.

Кромка игры: Фросин

А легко ходить белым Коньком: бегом-кувырком, глупость тайком, вот и судьба вверх дном.

Легко ходить и черным Конем: врагов пригнем, судьбу сомнем, а вот только жену теперь днем с огнем…

Кто б научил, как ходить Вороном? Ходить гоголем, к примеру, проще. И учиться этому не надо.

Ох, не надо.

О Ворон, Ворон, кто мне раздобудет… Нет, красавицу с губами, белыми как мрамор, с лицом, алым как кровь… тьфу, наоборот! и с волосами, черными как крыло ворона, – ее мне не нужно. Есть уже у меня красавица. Вон, побледнела от страха. Любой мрамор розовее.

…кто мне раздобудет ключи от твоей темницы? Ключи мои, ключи!

Или я сумел добыть?

И ведь не расскажешь никому о моро́ке с твоим освобождением, Ворон. И об истекшем сроке заточения – ни словечка. Только думается мне, ты усвоил уроки… и ныне в прошлом твои пороки. Ну что, Ворон? Рискнем? Встретимся? Поговорим о роке?

Ты снова полетишь против ветра, не сомневаюсь.

Против какого именно ветра, вот в чем вопрос.

Друст скакал, гонимый – или подгоняемый? – псами Аннуина. Дороги он не выбирал, мчась в ту сторону, откуда Свора не нападала на него. Вдали забрезжил еще какой-то светлый мир… похожий на Лотиан, – но красноухие собаки не дали даже приблизиться к нему.

«Чего ты хочешь от нас, жестокий король? – с отчаяньем обреченного подумал Друст. – Смерти моей? Твои псы ни разу не ранили меня, они лишь не дают мне остановиться. Ждешь, пока я упаду без сил? Жди… меня еще надолго хватит. Травишь нас, как дичь. Уж лучше бы убил одним честным ударом. Бессердечный король… хуже злодея, бьющего из-за угла…»

Словно вторя мыслям Друста, перед ними открылся еще один мир легенды. Опять – Ирландия или ее призрак. Король, племянник, невеста короля, на свадебном пиру зачаровавшая всех и избравшая себе юного спутника вместо его дяди. Скитания в лесах… меч между телами любящих… и смерть, снова смерть. И снова – месть короля.

Едва ли Друст и Эссилт успели разглядеть этот мир – псы набросились на них с такой яростью, что белый конь еле успел свернуть, а то бы, пожалуй, Свора Аннуина растерзала их.

А поодаль, стоя на сгустке мрака, высился вороной скакун. С конской морды смотрели человеческие глаза – жадно выискивая ту легенду о короле, племяннике и супруге, в которой не будет гибели от лжи и предательства.

Кромка легенды: Марх

Вот еще один путь. Тут вообще нет никакого короля. Надеюсь, не будет и предательства.

…они любили друг друга, но были разлучены. Ему явился призрак, сказал, будто возлюбленная умерла. И юноша умер от горя. Тот же призрак принес ей весь о его смерти – уже правдивую. И снова смерть. Из могил умерших выросли тис и яблоня, их срубили, сделали доски, написали на них повести о любви – и две доски со сказаниями чудесным образом стали одной…

Снова предательство.

Не пущу!!

Друст еле скачет… за эту ночь, кажется, прошли года. Он устал, как после страшной битвы, и кто бы поверил, что я устал не меньше. Ручаюсь, он считает меня бессердечным мучителем. Он не поверит, что я в эту ночь не преследовал, а спасал его.

Неважно.

Я должен найти для них путь к спасению. А если не найду – загнать Друста, чтобы он упал. Только так я смогу пересадить Эссилт к себе на спину – и вынести ее в мир людей.

И этого самолюбивого глупца как-то вытащить… если он будет без сознания, я сумею его спасти. Хоть он того и не стоит!

– Мы на кромке леса Муррей, – подал голос Фросин.

Было странно слышать карлика без его обычных ужимок.

– Ты думаешь?..

– Я уверен. Загони их туда – там они будут в безопасности.

– Друст почти падает с ног. Может быть, разумнее…

– Не успеешь до рассвета. Поединок Гвина и Гуитира близится к концу. Твой враг скоро будет здесь. А с королевой, да еще и с этим… белым же-ребенком ты не поскачешь быстро.

– Но как я верну Эссилт из Муррея?

– Никак. Она вернется сама. Она любит тебя, она сможет найти обратный путь.

– Послушай. Мне знаком твой голос. Я знаю тебя – когда ты не паясничаешь. Я вспоминаю, но вспомнить не могу…

– Хе… я люблю песни Талиесина о Битве Деревьев! Велик рассказ о дровах недорубленных, храбро в бой ринувшихся… только вот ни слова о самой битве, да и о победе в ней что-то скромно молчит сын Гвидиона!

– Ты-ы…

– Я – карлик Фросин. Мерзкий, смешной, хилый, уродливый карлик Фросин!

– Ты говорил, что скроешься, но я не мог предположить…

– Манавидан взыскал с меня долг этой ночью: велел мне дать поймать Друста с королевой. Скажи мне, Марх, сильно ли я навредил тебе в ночь Самайна?

Вместо ответа вороной конь преклонил колено перед нелепым, отвратительным карлой.

– Вот я и говорю, – хмыкнул Фросин, – теперь все священные свиньи будут хрюкать над Манавиданом. И не-свиньи тоже!

Вихрь разбушевавшегося чародейства стихал.

Белый конь с его всадницей скрылись в самом сердце Аннуина – в лесу Муррей. Свора, которая сделала свое дело, исчезла, обратившись в туман.

Мирддин, которому сейчас было не до ужимок Фросина, бил босыми пятками по бокам свиньи, ведя Марха кратчайшим путем обратно в мир людей.

– Почему ты помогаешь мне? – спросил человеческий король Аннуина.

– Ты держишь пути открытыми, – ответил Владыка Дорог. – Срази тебя Гвин – со мной будет что-то похожее на смерть человека от голода.

– Чем я могу отблагодарить тебя?

– Подари мне эту свинью.

– Но она уже твоя..?

– Ай, – заголосил Фросин (тут уж именно Фросин). – Путаем подарок с подачкой! Путаем предателя с дарителем!

– Прости. Конечно, я рад подарить тебе ее. Я, Марх, сын Рианнон, король Корнуолла и Аннуина, дарую Ми…

– Фросину!

– …Фросину свинью из священного стада.

Эти возвышенные речи ничуть не мешали обоим мчаться во весь опор.

– Всё. Отсюда дорога прямая, дальше сам.

– Спасибо.

– Я останусь здесь. Если проедет Гвин – пошлю его… охо-хонюшки, куды ж я его пошлю…

– Спасибо.

– Расспасибкался! Давай отсюда со всех четырех, увалень копытный! Сам спит на ходу, а бедному старому Фросину потом хитрить-плутовать, гада-Гвина морочить!

Марх не счел нужными дальнейшие любезности и поскакал прочь.

Фросин слез со свиньи, достал откуда-то немалых размеров нож (как такой клинок скрывался в лохмотьях карлика – было невозможно понять).

– Ну что, хрюшка? Чем чародейство чаще, тем чуднее жить хрюшке? Неистощима щедрость священной свиньи, только редко люди режут любимую…

С этими словами он откромсал от свиньи Аннуина изрядный окорок. Кровь не потекла, да и свинья, кажется, ничего не имела против. Даже наоборот.

– Могуча магия, – удовлетворенно заявил Фросин и вгрызся зубами в кусок мяса.

Светало. Фросин пировал подаренной свиньей, когда вдали заслышался стук копыт.

– Бедный бледный белый бес убежал, бедняга, в лес… – пробормотал карлик с набитым ртом. – Долго по лесу он бегал, репой с редькой пообедал… И зачем нам два белых коня в одну ночь? Нешто мы в заморские тавлеи играем? Ох, белые начинают и проигрывают…

Подо всю эту несуразицу на дороге появился Гвин. Действительно – белый и бледный.

– Эй, карлик! – крикнул он. – Здесь был Марх? Куда он поскакал?

– Столько следов… – закашлялся Фросин. – И слепой славно выследил бы…

Гвин закружил на месте и умчался в самом неверном направлении, а Фросин, устроившись у дороги, продолжил отрезать от своей хрюшки куски мяса, приговаривая:

– Веч-веч-ветчина! Почему – «ветчина»? Не вечна ветчина… да и короток окорок…

Свинья довольно повизгивала, будто ее гладили меж ушек, а не кромсали ножом заживо.

ЗДЕСЬ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ ВЕТВЬ ИЗМЕНЫ

Ветвь чар

Эссилт, дочь Ангеррана

Шаг за

Волчьи лапы мягко ступали по снегу. Снег был легкий и совершенно сухой, так что следов почти не оставалось. А те, что были, – кто их теперь разберет? То ли волк прошел, то ли нет.

Да и крупны слишком эти следы для волка.

Впрочем, никто бы и не стал здесь выслеживать. В этом лесу не было никаких иных охотников, кроме самого волка и его стаи.

Поэтому лесной охотник шел со спокойной неспешностью, присущей хозяевам – или очень давним друзьям хозяев.

Его следы осыпались сухим снегом, и сам волк казался частью этого белого безмолвия: он был седым.

Над лесом медленно вставало рыжее зимнее солнце. Золотистые блики побежали по мягким изгибам сугробов, по инею на ветках деревьев – и вместе с ним огонь пробежал по жилам Седого. Он снова услышал призыв.

«Мой могучий. Мой неутомимый. Я хочу запустить пальцы в твою длинную шерсть. Я хочу ощутить тепло твоего тела…»

Седой, не торопясь, шел навстречу этому зову. Он не бежал, взвизгивая от счастья, как щенок, не достигший и полудюжины веков, – да и не стала бы она звать сейчас щенка. Огромный седой волк не собирался подчиняться ее воле – но не придти вообще означало бы незаслуженно обидеть ее. Да он и сам соскучился.

Над тропой нависли, сплетясь кронами, два дерева. На них почти не было снега, но иней высеребрил их так, что они казались волшебным творением мастеров-сидхи, ажурной аркой искуснейшей работы. Входом во дворец.

Седой знал, что они – не казались. Они и были именно этим.

На миг ему захотелось сменить облик, шагнуть из зимнего леса в замок, на двух ногах помчаться не по сыпучим сугробам, а по мрамору полов – туда, в залу, где она смеется, окруженная своей свитой… На миг.

Волк продолжил свой путь.

«Мой Седой. Мой могучий. Приди ко мне…»

Но и лес вокруг него стал иным. Морозный воздух дрожал от сотен заклятий, медленно распускавшихся, будто незримые листья и цветы на деревьях с серебряной корой. Чарами вымощена дорога, могуществом волшебства скован невидимый свод над лесом.

Седой шел сквозь ледяные узоры воздуха.

Всё больше хотелось сменить обличье. Там, в замке, – смех и песни, там девы-сидхи изощряются в сложнейших танцах, там играют арфы, струнами которым служит морозный зимний воздух, там… там сейчас властвует ее муж, и вся магия Аннуина и мира людей в эти дни покорна ему так, как покорны струны арфы пальцам лучшего из музыкантов.

В этом ли было дело, или Седой просто не хотел тратить силы перед новой охотой – он не спрашивал себя. Он просто решил, что придет к ней – но лишь в лесу.

Там, где она спит.

…двери были невидимы. Морозный воздух дрожал, сплетаясь в бесконечно сложный живой узор. Голубые и золотые искры вспыхивали в нем.

Седой толкнул двери лапой и вышел на поляну, где спала она.

Ее укутывали мягчайшие белые снега… или меха? Распущенные волосы разметались по сугробам, их покрывал иней, так что она казалась почти такой же беловолосой, как он. Она тихо дышала во сне, ее полуоткрытые губы иногда повторяли его имя.

Волк подошел к ней, потерся носом о нежную щеку.

Она, не просыпаясь, обвила руками его шею, притягивая к себе огромного могучего зверя.

Он отвечал, жарко выдохнув ей в лицо:

– Спи, моя королева. Спи до весны. Весной я разбужу тебя.

…В причудливом танце сошлись Рогатый Король и Владычица Земли. Как искусная мастерица ткет узорное полотно, так они сплетали не рисунок движений, но свою силу, отчего всё, что полно чарами в Аннуине, наливалось и силой жизни, а всё, что полно жизнью в мире людей, наливалось и магией.

– Седой не придет? – спросил Рогатый Король.

– В это время у него одна охота на уме, – отвечала Королева Риэнис.

– Не осуждай его, – улыбнулся Араун, – без его охоты нам пришлось бы трудно.

…Белый волк мчался прочь из леса Муррей, вздымая клубы снега. Скоро глубокие сугробы были позади, потом снег и вовсе остался на земле лишь тонкой порошей. Над Седым сомкнули кроны исполины леса Ночных Елей.

Кромка леса Муррей: Эссилт

«Мы спаслись, спаслись!» – твердил Друст, целуя меня и жадно терзая мое тело.

Я не сопротивлялась – не было сил. Я знала: мы избежали чего-то многократно худшего, чем гнев Марха, ярость его эрлов и даже хищные пасти красноухих псов Аннуина. По сравнению с этим назойливые ласки Друста… – можно и перетерпеть.

Наконец он успокоился и спросил:

– Ты меня теперь совсем не любишь?

Я не ответила. Говорить «да, совсем» – это было бы слишком жестоко. Отвечать «люблю»… зачем лгать? он распознает ложь.

– Твой Марх травил нас псами Аннуина, а ты!.. – гневно крикнул он.

Я опустила голову, сказала «прости меня». Пустое утешение. Пустые слова. Марх теперь так далеко, что в языке людей нет слов для таких расстояний. А я… я обречена быть с Друстом. И вся его вина в том, что он любит меня. Можно ли винить за это?

Друст молча встал и принялся строить для нас шалаш.

Надо учиться жить здесь – в этом лесу, с любящим и нелюбимым.

Лучше бы меня разодрали те белые псы…

Шалаш вместо замка. Жухлые осенние папоротники вместо ложа. Родниковая вода вместо вин. Орехи, ягоды и коренья вместо дымящегося мяса и горячего хлеба.

Холод вместо уюта.

Нужда и забота вместо любви.

И еще – постоянное, неотступное ощущение слежки. Будто сотни глаз смотрят из-за каждого куста. Будто пролетающие птицы пристально вглядываются. Будто осенние листья не просто так шуршат, а это деревья сплетничают. Будто весь лес переполнен любопытством и ждет ответа лишь один вопрос: ну когда же, когда это произойдет?

Что – это?

Эссилт не знала. Но день ото дня крепло ощущение, что лес, в котором они оказались, ничем не отличается от Тинтагела: как там каждый их шаг был на виду и служил темой для пересудов, так и здесь. С той единственной разницей, что здесь за ними следят не люди.

Нелюди?

Друст шел по лесу. Что бы ни было, а пора осмотреть силки. Эссилт надо что-то есть – нельзя же зимой в лесу питаться одними кореньями.

Хватит думать о чувствах – неважно, кто кого любит. Важно только то, что у него, у Друста, из оружия один лишь меч. Надо сделать хотя бы лук. Впереди зима – и это единственное, о чем следует беспокоиться сейчас. Всё остальное лучше отложить на полгода.

Друст остановился. Он почувствовал на себе пристальный взгляд. Нечеловеческий.

Волчий?!

А из оружия, как назло, ни копья, ни лука.

Друст медленно обернулся. Внешнее спокойствие – даром, что сердце колотится где-то в горле.

Из елей на него смотрел волк. Седой волк. Огромный, раза в полтора больше самого крупного из известных Друсту.

Оборотень?

Волк неторопливо пошел ему навстречу, и… Друст пропустил миг превращения. Последние шаги сделал… человек?

На вид он был чуть старше Друста. Русые волосы с невозможным для людей серебристым отливом собраны в хвост – эта черта была единственной, которую племянник Марха тогда заметил. И еще – походка. Мягкая, бесшумная поступь хищника. Двуногого зверя.

Друст поклонился незнакомцу.

– Неплохо, – улыбнулся тот. – Ты боишься, и лишь глупец будет отрицать это. Но ты умеешь переступать через свой страх. А это дороже слепого бесстрашия.

Друст наклонил голову – согласие, простая вежливость… что угодно. В этом оборотне было больше внутренней силы, чем в короле Мархе. Таких слушают молча.

– Если хочешь, я возьму тебя на свою охоту. Только знай: это опаснее всего, что ты можешь вообразить. Если откажешься, никто не упрекнет тебя.

– Что за охота? – спросил Друст. Он уже понял, кто перед ним, почти понял, на какую охоту его зовут, и – лишь боялся поверить.

Уйти с этим Белым Волком было безумием… единственно верным безумием. Это было важнее начинающейся зимы, важнее Эссилт… важнее реальности.

Среброволосый улыбнулся – одними уголками губ:

– Пойдем. Ты, кажется, с детства мечтал увидеть мою Стаю.

Кромка леса Ночных Елей: Друст

Вожак. Седой Волк. Охотник. Серебряный.

Как только его ни называют.

Я столько легенд слышал о нем. Думал ли я, что пойду за ним – след в след?

Мы идем через туман. Лес, давший приют нам с Эссилт, остался позади. Смогу ли я вернуться к ней – оставшейся в одиночестве?..

Вожак оборачивается:

– Не бойся за нее. Под защитой Арауна ей не грозит ничего.

Араун? Так вот в чью вотчину нас загнал Марх…

– Потом, – бесстрастно отвечает Вожак. – Об Арауне – после. Мы почти пришли.

Сквозь туман проступают черные вершины высоченных елей. Потом – светлое пятно костра при входе в пещеру.

…Я ожидал увидеть Стаю в обличии волков, а они предстали двуногими.

Кое-кто был похож на людей – даже очень похож. На северян-круитни. Тела, покрытые татуировкой ото лба до пят. Низкорослые, сущие люди… если бы ни лед в глазах.

В остальных человеческого было еще меньше. Серебристые тени, во всем подобные людям, кроме одного: не бывает у них таких глаз.

Бесстрастная власть.

Я заметил в Стае нескольких сидхи: заостренные уши, чуть раскосые глаза, узкие скуластые лица. Эти, как круитни, – сохраняли хоть что-то общее со своим народом. А остальные… одно слово: Стая.

Не люди, но и не нелюди.

– Пустите его к огню, – коротко приказал Вожак.

– Человек, да еще и живой… – с недоверием проговорил один из воинов. – Седой, ты уверен?

Вожак насмешливо улыбнулся, чуть разведя руками: дескать, вольно ж сомневаться в моей правоте.

Друст, и не думая разыгрывать гордость, подсел к костру. Огонь горел серебристо-голубым, совершенно не жаркий, но рядом с ним можно было согреться лучше, чем у обычного костра.

Седой Волк сел рядом.

– Дитя Рианнон, я думаю, ты понял, кто мы. Нас зовут охотниками Аннуина, безжалостными убийцами… и разными другими именами – и всё это правда. Правда и то, что мы защищаем род человеческий от самого страшного зла: от их собственных страхов. И еще правда, что я забираю к себе людей: кого-то после смерти, а кого-то и живым.

– Ты хочешь, чтобы я стал одним из вас? – хрипло спросил Друст.

– Да, – кивнул Охотник.

– Н-н-навсегда?

– Не знаю, – Седой равнодушно пожал плечами. – Мне важно не это. Ты – человек, хотя и дитя Рианнон. Ты умеешь одолевать свой страх. Так что я хочу взять тебя на охоту. Но – ты вправе отказаться.

– Нет.

– Хорошо. Но я хочу предупредить тебя: твое заклятие действует только на людей. Сейчас оно тебе не поможет.

– О каком заклятии ты говоришь?

Седой приподнял бровь:

– Ты настолько не знаешь самого себя? Любая рана, нанесенная тобой человеку, станет смертельной – твой враг истечет кровью.

– Не зна-ал… Постой… а – чье это заклятье? Кто наложил его на меня? Когда?!

– Тебе это так важно? Ладно. Охтар, глянь.

К Друсту подошел татуированный круитни (тот, кто при жизни был круитни), пару раз легко коснулся его лба, висков, затылка, почему-то понюхал воздух и ответил:

– Море. Предательство. Любовь. Ненависть.

– Манавидан… – опустив голову, прошептал Друст. – Манавидан ждал моего боя с дядей…

– Седой, – раздался насмешливый голос одного из сидхи, – ты и впрямь собираешься брать на охоту этого сопляка, не способного думать ни о чем, кроме своих человеческих глупостей?

Друст вскинулся.

– Ответь Лоарну, – Охотник снова улыбнулся одними уголками губ.

Друст подошел к Древнему. Тот стоял, опираясь на тонкое серебристое копье, и смотрел на племянника Марха не с насмешкой, не с презрением, а с жалостью – как на малыша-щенка, которого слабо держат ноги.

И – гордый, самоуверенный ответ застрял у Друста в горле. Он увидел себя их глазами.

Словно нищий в лохмотьях явился в собрание лордов. И дело было отнюдь не в наряде, хотя среди их одежд, вытканных из туманов и лунного света, среди их доспехов из кожи драконов его богатое по человеческим меркам одеяние действительно смотрелось отрепьем. Главное отличие было в другом: все охотники были запредельно сдержаны в своих движениях и в проявлении чувств. Ни лишнего взгляда, ни лишнего жеста. Ни лишней мысли. Будто тетива на луке.

Нечто похожее Друст знал по себе, да и видел нередко: напряжение бойца перед поединком, когда сознание кристально чисто, чувства застывают льдом, а движения приобретают отточенность священного танца.

Охотники Аннуина были такими всегда.

Друсту стало стыдно за то, что он позволил своим чувствам прорваться. Он искал, как бы попросить у Лоарна прощения за свой проступок – и никак не мог найти слов, которые бы не сделали еще хуже.

– Помирились? Отлично, – услышал он за спиной голос Седого. – Принесите Друсту оружие.

Лук. Стрелы. Кинжал. Копье. Когда Друст увидел их, он закусил губу, не давая вырваться возгласу изумления и радости: племянник Марха не думал, что когда-нибудь возьмет в руки то самое оружие из легенд.

Оружие из белого дерева.

Деревянный клинок, отточенный во много раз острее любого стального. Стрелы и копье – вообще без наконечников: смертоносные иглы, способные пронзить насквозь любую плоть.

– Меч свой оставь здесь, – сказал Охотник. – В ан-дубно он тебе не понадобится.

Друст повиновался.

– Ты оборотень, иначе бы тебя здесь не было, – продолжал Седой. – Насколько трудно тебе превращаться?

– Я… я не знаю. Это было только один раз.

– Расскажи.

– Нас с Эссилт… чуть не схватили. Я испугался за нее… как никогда в жизни. Я даже не понял, что превратился в коня. Я хотел спасти ее…

– Конь – среди нас?

– Конь, бегающий с волчьей стаей, – это интересно!

– Да хоть заяц, лишь бы не отставал.

– Ты превращаешься от страха за другого, – веско сказал Седой. – И ты не боишься признаваться в своем страхе. Отлично.

Друст увидел, что почти все охотники уже на ногах. «Выступаем!» – и привычный холод в груди, и огонь по жилам, и острая смесь страха и радости.

Вожак коротко кивнул и первым выскочил из пещеры.

Там не было ничего.

* * *

День, другой, третий. Друст не появлялся, но Эссилт, к своему удивлению, была спокойна. Почему-то она твердо знала, что с ее былым возлюбленным всё в порядке.

Она бродила по лесу, собирая орехи и ягоды, но приближающаяся зима уже не тревожила ее. Королева могла подолгу застыть под дубом, гладя его морщинистую кору, или начать танцевать в березняке под шелест золотых листочков, который сейчас казался ей мелодичнее любой музыки.

Иногда она выходила на поляны, где лежал глубокий снег, какой не во всякую зиму бывает. Эссилт шла по этим белым коврам, не чувствуя холода, а однажды обернулась и обнаружила, что за ее спиной на сугробах нет ни единого следа.

Ее это не удивило совершенно.

В другие дни, напротив, она выходила из осени в лето. Пели птицы, порхали бабочки над цветущим разнотравьем… да только королева не знала здесь ни одного цветка, и ни один рисунок крыльев бабочек не был ей знаком.

Лес Муррей медленно принимал ее в себя.

А из чащи за королевой пристально следили внимательные глаза Короля-Оленя.

Кромка бытия: Друст

Мы мчались через пустоту. Под моими ногами? копытами? не было ничего. И лишь серые тени вокруг – волки Седого – придавали мне уверенности. Я старался не отстать – и было некогда бояться.

Потом мы остановились. Справа и слева блестели копья охотников Аннуина (я еще удивился, почему они блестят, если нет света). Сам я взял лук. Привычное оружие.

Потом… я не знаю этому имени… мне стало жутко настолько, что я впервые в жизни был готов бежать… прочь через это ничто – куда угодно, лишь бы…

Я не имею права бояться. А бежать – тем более.

И я выстрелил. И снова. И опять. Не знаю, во что. В свой страх.

Седой разжег костер, и в серебристо-голубом свете нечеловеческого огня проступили скалы. Скалы мира, безмерно далекого от людей. Скалы ан-дубно.

– Глотни, – сказал Вожак, протягивая Друсту флягу. – Глотни, станет легче.

– Что это было? – спросил человек, обретя способность говорить. – Мы убили его?

– Это был страх… – пожал плечами Седой Волк. – Обыкновенный человеческий страх. Или – необыкновенный. И – нечеловеческий. Какая, в сущности, разница.

– Но оно уничтожено?

– Не знаю. Может быть, ужас ан-дубно возрождается. А может быть, каждый наш выстрел, каждый наш удар просто загоняет это назад. Я не знаю.

– Кто ты, Седой? – неожиданно для самого себя спросил Друст.

– Хм… Безжалостный убийца или защитник мира людей, называй как хочешь. Это не меняет сути.

– Но почему ты бьешься против этого ужаса?

– Такова моя природа, – пожал плечами Охотник. – Почему река не течет на гору? Вот потому же и я не позволяю страху вырваться в мир людей.

– Но людям он известен…

– Думаю, ты убедился на себе: то, чего боится твой народ, – лишь жалкие отголоски этого кошмара.

Кромка бытия: Седой

Люди привыкли бояться своего страха. Люди привыкли быть рабами своего страха. В этом, конечно, мало хорошего.

Сидхи страха не знают. Что ничуть не лучше.

…Иногда мне кажется, что меня породил страх. Страх людей перед бушующим океаном иного бытия. Бытия, не имеющего ни форм, ни образов.

Сколько я себя помню, я уничтожаю то, что внушает людям страх. Если это имеет облик – я разрушаю его. Если это не имеет обличья – я бью в средоточие ужаса.

Но я сам не боюсь. Не умею.

Трудно бить того врага, которого не видишь. Я – научился. И всё-таки – без людей мне было бы много сложнее находить свои жертвы.

Редко, слишком редко в мою стаю входит живой человек. Мертвые уже не боятся – они только помнят про свой ужас. А живой обычно пугается раньше, чем я могу позвать его.

Они мчались сквозь ничто и бились, бились и мчались… Друсту скоро стало некогда ни удивляться, ни спрашивать – череда схваток с безымянным и не имеющим облика ужасом слилась воедино, на страх не осталось сил – их вообще почти не осталось. Когда враг надвигался на них – по-прежнему не имеющий обличья – племянник Марха привычно стрелял в свой страх, который уже ни шел ни в какое сравнение с самым первым. Мгновение ужаса, выстрел – и всё. Стая добивает… нечто, ей одной видимое. Потом снова скачка, бой…

…очнулся возле костра в пещере Охотника.

Воины-круитни жарили мясо. Лоарн забавлялся тем, что проводил куском дымящегося жаркого над лицом Друста.

– Отдай!

Лоарн рассмеялся:

– Самый простой способ привести человека в чувство – дать ему понюхать еду.

– Лоарн! прекрати! – крикнул Охотник, входя. – Друст с нами впервые, и он сильно упростил нам дело.

– Не злись на Лоарна, – один из круитни отрезал от туши кусок и дал Друсту.

Тот благодарно кивнул и жадно вгрызся в мясо.

* * *

…Белая Всадница снова проехала по дальнему краю поляны. Эссилт, украшавшая шалаш гроздьями осенней рябины, встала и поклонилась ей.

Она не первый раз замечала Рианнон и не задавала вопроса, почему та не хочет подъехать к жене сына.

Белая Королева скрылась за деревьями, и Эссилт вернулась к прерванному занятию. Их шалаш должен стать красивым – сейчас это важнее всего. Безумие? Мудрость? Уже зима, Друст исчез неизвестно где, а она украшает их убогое жилище вместо того, чтобы заботится о припасах…

Но в лесу, где неспешно проезжает Рианнон, подлинная мудрость ничуть не похожа на человеческий разум.

…И когда рядом на траву присел маленький фэйри, чьи крылья напоминали кленовые листья, Эссилт облегченно вздохнула: «Наконец-то».

– Привет тебе, юная королева, – сказал малыш из Доброго Народца.

«Юная?» – Эссилт удивилась и почти обиделась, но вовремя поняла, что этот фэйри может только выглядеть крошкой с детски наивным личиком.

– Привет и тебе, – отвечала она. – Не знаешь ли, что с Друстом?

– Его забрал Седой Волк, – фэйри перелетел поближе. – Не волнуйся, Друсту понравится в Стае. А меня прислали за тобой. Королева Рианнон зовет тебя в свой замок.

– Благодарю, – Эссилт протянула руку, и фэйри перепорхнул к ней на запястье. – Как мы попадем туда? Где этот замок?

– Вокруг тебя, юная королева, – отвечал малыш с кленовыми крылышками.

Кромка видения: Эссилт

Шаг к моему шалашу – арка ворот с древней резьбой. Люди считают такие узоры просто орнаментом, а для сидхи каждый изгиб рисунка словно струна. Только не музыка в ней – Сила.

Пройти под аркой – рябина, развешенная над лазом шалаша, – этот чудесный каменный рисунок звучит и звенит. Замок взметнулся ввысь, возникая и разворачиваясь на моих глазах.

Стройные ясени – десятки и сотни тончайших колонн. Исполины-дубы – могучие контрфорсы. Островерхие ели – целый лес башен, башенок и вонзающихся в небеса шпилей. Блики солнца сквозь листву – разноцветный узор витражей.

Я прохожу внутренний двор, где несколько тонконогих коней сидхи, не ведающих ни узды, ни седла, ни стойла, радостно заржали, будто приветствуя меня, – и поднимаюсь по широкой мраморной лестнице, ведущей внутрь – шалаша? – замка.

Золотистый сумрак. Чаши, полные неяркого и нежаркого огня, стояли вдоль бесконечной галереи, стены которой были сложены из странных зеленоватых камней – их черный узор змеился и, кажется, жил своей собственной жизнью, то свиваясь, то застывая неподвижно.

Фэйри-провожатый вспорхнул с запястья Эссилт, полетел прямо к стене, на которой при его приближении прожилки камня сложились в рисунок арки.

Королева Корнуолла смело шагнула туда – и низко поклонилась.

В глубине обширного зала на троне восседала Рианнон: ослепительно белые одежды, бледно-золотые волосы, властный взгляд, милостивая улыбка на устах. Рядом с ней стояло и сидело несколько арфистов – тихие, чарующие звуки. А в зале – кого только не было! – и величавые сидхи в длинных одеждах и тончайшей работы украшениях, и малыши-фэйри, и высокие гордецы с надменным взглядом, чем-то неуловимо похожие на свою владычицу. Эссилт сначала подумала, что это какой-то народ сидхи, а потом поняла… и испугалась. Это были водяные кони – и ниски, и келпи, и самые страшные – бугганы. Они все были в облике людей, но их выдавали даже не конские уши (под пышными волосами и серебряными уборами ушей не было видно), а смертельный холод, холод омутов и морских глубин, которым веяло от них – даже в этом праздничном веселье.

Эссилт на мгновение стало жутко в этом нечеловечески-прекрасном собрании. Но она была тоже Королевой, воплощением силы земли Корнуолла, и она прошла мимо красавиц и гордецов с величавым достоинством, не стыдясь своих убогих человеческих одежд: сила Земли золотистым облаком окружала ее, освещая этот замок светом Мира людей, разгоняющим иные хитросплетения чар сидхи.

Перед троном Рианнон Эссилт склонилась:

– Матушка моего мужа, я счастлива приветствовать тебя.

– Добро пожаловать в мой замок, дочь моя.

Рианнон сошла с трона и обняла Эссилт. Однако приветствие Белой Королевы было холодным: спокойная гордость невестки была ей отнюдь не по нраву.

Зимний мех

Кромка леса Ночных Елей: Седой

Порождение страха, сам я бояться не умею. Из человеческих чувств мне доступны лишь два: радость и гордость, неразделимые.

Когда мы мчимся по первозданным снегам, когда я прокладываю путь, а в вихрях белого праха летит моя Стая, – радость-и-гордость переполняет меня. Когда мы справляемся с такой тварью, что всей силы Стаи едва достает, чтобы одолеть это, – радость-и-гордость объединяют всех нас. Когда в недолгие дни отдыха между одной и другой охотой я прихожу к ней, а она ждет, ждет меня одного, хотя придти к ней почтут за честь едва не все воители Аннуина, – это тоже час и радости, и гордости.

Когда я нахожу у входа в нашу пещеру еще одного белого волчонка, рожденного ею мне, – это миг радости. Я ничего не делаю, чтобы вырастить их, – мои сыновья всего должны достичь сами, а иначе они будут беспомощны перед ужасами ан-дубно. Когда очередной волчонок встает на две ноги, он находит себе наставника среди Стаи и к новой охоте превращается в серьезного молодого воина, – в тот день я закусываю губу, чтобы скрыть гордость…

Нечего баловать мальчишек похвалами.

– Так это его сыновья?! – изумился Друст.

– Ну да, – пожал плечами Гваллгоэг. – А что в этом странного?

– Погоди. Все белые волки в Стае? Все до одного?!

– Да, да, – охотник досадливо поморщился: дескать, как можно не понимать таких простых вещей.

Друст не стал задавать лишних вопросов, пытаясь хоть как-то свести воедино то, что он видел, и то, что он услышал. Получалось плохо. Не лучше, чем пятилетнему малышу удается натянуть тетиву на боевой лук отца.

У Седого есть дети. В самом этом факте не было бы ничего необычного, если бы ни одно: менее всего Вожак походил на мужа и отца. Он был Волком-одиночкой, одиночкой до мозга костей. Да, он собрал вокруг себя Стаю, но между ним и всеми была словно ледяная стена. Они были братством, но он в это братство не входил. Он направлял их – и только. Они были стрелами в его колчане.

И белые волки – тоже. Он ничем не выделял их. Ни похвалой любящего отца, ни чрезмерной суровостью строгого родителя. Полное безразличие к собственным детям? Безразличие не напускное, а подлинное? Быть не может…

Не может, но, похоже, было.

И еще – «она». Мать всех его сыновей. Жена?!

Нет. Кто угодно, только не жена. Женатые мужчины (не «женатые люди», а именно «женатые мужчины», Друст немного видел женатых сидхи, но всё же знал таких) держат себя иначе. Они всегда живут с оглядкой за спину. С оглядкой на дом, на жену, на семью.

Седой – нет.

Но кто та «она», имени которой не упоминают в Стае, произнося лишь это коротенькое словечко – с величайшим почтением, будто речь идет о великой владычице? Кто та не-жена, которая много веков рождает Седому сыновей? – если судить по возрасту самого старшего из белых волков, их браку не меньше тысячи лет. Кажется, даже больше…

Впрочем, это не брак. Седой равнодушен к ней.

Друст попытался представить себе эту женщину. Сидхи? Или кто? Кем надо быть, чтобы из века в век хранить верность бесстрастному Охотнику, приходящему к ней лишь затем, чтобы в Стае появился еще один белый волчонок?

Или всё не так?

От мыслей о не-жене Седого Друст невольно переметнулся к воспоминаниям о своей любимой, о былом счастье и о той Эссилт, какой он оставил ее в лесу, – забывшей о любви и лишь покорно терпящей его ласки. Уйдя в свои мысли, Друст не сразу услышал, что к нему обращается Охтар.

– Что?

Круитни повторил:

– Я говорю, что ты не понимаешь Седого. Ты судишь его по человеческим законам, ты пытаешься мерить его чувства к сыновьям человеческой меркой. А здесь не семья, здесь – Стая. Если белый волчонок не может выжить сам, пусть лучше погибнет малышом. Беды от гибели мальчишки – меньше.

– Но это же его сыновья! – вскинулся Друст.

– Ну и что? – пожал плечами мертвый круитни. – Сколько раз повторять тебе: здесь нет места человеческой любви и жалости.

– Это жестоко!

– Разумеется, – Охтар присел на корточки у огня. – Разве у вас на юге не рассказывают страшные легенды про охотников Аннуина? Про то, что они лишены сердец, и всё такое? Я, пока был жив, этого наслушался…

Друст не успел ответить – он почувствовал на себе пристальный взгляд. Воин резко обернулся – и замер.

Седой.

Вожак стоял у входа в пещеру, небрежно облокотясь о камни. Явно давно. Не было сомнений, что он слышал весь их разговор. У Друста возникла невольная уверенность, что Серебряный отчетливо прочел и его мысли. Нет оснований для таких подозрений, но всё же…

Губы Вожака были растянуты в тонкую линию… это он так улыбается?

– Страшно? – осведомился Седой.

Друст подошел к нему:

– Если ты сочтешь меня слабым, ты убьешь меня?

Вожак медленно и одобрительно кивнул:

– Неплохо. Совсем неплохо. А что до твоего вопроса, то – нет, не убью, если ты вдруг проявишь слабость. Просто прогоню. Правда, в ближайшее время тебе это не грозит… – он снова улыбнулся, но на сей раз не насмешливо, а искренне. – Держи.

Седой протянул ему большое полотнище серой шерстяной ткани:

– В этом килте тебе будет гораздо удобнее.

– Это – килт? Однотонное полотно – килт?!

– Разумеется, – Волк приподнял бровь. – Это люди ткут килт в клетку, привязывая себя к тому клочку земли, который они называют родиной. Клетка узора – она и становится клеткой, в которой они запирают себя сами. Сидхи украшают себя узорами, хитрейшими узами-узлами связывая себя с Аннуином. А нам в ан-дубно узор будет только мешать. Тебе, живому человеку, – особенно.

Седой положил руку ему на плечо:

– Переоденься. Теперь тебе пора. В этом килте и превращаться будет легче. Сбрось человеческую шкуру, Конь и племянник Коня.

От последних слов Друста будто обожгло – Вожак сказал: «марх, племянник марха».

Кромка облика: Друст

Я вышел из пещеры. В мою сторону старательно не смотрели – все до одного.

Даже в мире людей принять одежду из рук вождя – всё равно что стать ему сыном. А уж тут… Седой предложил мне гораздо большее: он хочет, чтобы я перестал быть человеком.

Хочу ли этого я?

Что связывало меня с миром людей?

Дядя? – он травил нас собаками.

Эссилт? – она меня не любит.

Уйти от людей в Стаю – навсегда? Что ж, Седой, по крайней мере, честен, хотя и жесток. Пусть он беспощаднее большинства людей, но по мне лучше лютый волк, чем люди-гадюки.

* * *

Друст сорвал с себя человеческую одежду, на удивление изветшавшую за эти месяцы – словно годы прошли. Он ступил босиком на снег – мягкий, пушистый. Воин не ощущал холода, будто и не стоял нагим посреди зимнего леса. Аккуратно расправил на снегу серое полотнище, собрал его в складки посредине. Нахмурился, поняв, что Вожак не дал ему пояса, так что придется взять старый, из мира людей. Пропустил пояс под складками ткани и лег на собранный килт, запахивая его края на себе. Застегнул пояс, встал. Потом обвязал вторую половину полотнища вокруг пояса – совершенно не было холодно, и укрывать спину и грудь верхней частью килта не хотелось.

Поразмыслив, Друст собрал свои волосы в хвост – как у Седого.

Человеческая одежда осталась в снегу – охотник Аннуина даже не взглянул на нее. Клочья шерсти после линьки, не более.

Кромка Аннуина: Араун

Люди – странные существа. Забавные. Никогда не устану удивляться их способности ненавидеть то, что любишь.

Взять того же Пуйла – он полюбил Риэнис с первого взгляда и целый год? век? – смотря как считать, – отворачивался от нее. Женился на Рианнон, чтобы забыть Риэнис. Забыть не смог, от тоски умер…

Теперь этот внук Рианнон так мечтает о своей королеве, что возненавидел всё человеческое. Мнит себя могучим Конем, вроде Марха, а сам – жеребенок, не старше.

Кромка чуда: Эссилт

В замке Рианнон мне досталась совсем крохотная комната: ложе да ткацкий станок, больше там не могло поместиться ничего. А еще там было окно – высокое, стрельчатое, с дивной красоты деревянным переплетом, каждый раз – разным. Я почти научилась разговаривать с этим окном, понимать язык его узоров, так часто менявшихся в такт моему настроению.

…Когда всё заволокло осенним туманом, и девы-сидхи вышли собрать его седые пряди, подобно тому, как люди стригут овец, я пошла с ними. Собирать туман оказалось проще, чем я думала, – клочья призрачной седины послушно ложились в ладони, я легко обрывала их и вскоре вернулась к себе с огромной охапкой нечесаной шерс… то есть нечесаного тумана.

Остальная работа была мне привычна. Только и разницы, что эти пряди невесомы.

Вскоре я принялась ткать.

Сновал уток, стучало бердо. Мягче мягкого выходила ткань. Белые искорки поблескивали в ней. Слово «полотно тумана» становились реальностью.

Сон? Чудо? Грёза?.. – ощущение счастья и полной нереальности происходящего. Так, медленно просыпаясь, еще не можешь отличить сон от яви, реальность от видения, но – ты еще там, и ты можешь лететь над грузной землей, не ощущая ее тяжести…

* * *

Ельник уступил место прозрачному березняку. Серые тучи на небе сменились белыми, а потом и вовсе проглянуло бледное зимнее солнце. Друст стоял на лесном холме и смотрел вниз, на поле, где несколько молодых волков пытались одолеть кабана.

Или, если взглянуть иначе, полдюжины охотников в белых килтах – от совсем мальчишек до взрослых юношей – тренировались с Фейдаугом.

Друст так и не смог понять, кто такой Фейдауг. Явно не сидхи – невозможно представить себе Светлого, который превращается в кабана. Человек-оборотень? – только не он! Зверь-оборотень? кабан, принимающий людское обличье? – вряд ли: звериной ярости в Фейдауге не было. Полукровка, как сам Друст? – может быть…

Наставник сыновей Седого.

Друст присел на корягу, даже не стряхнув с нее снег, – холода он не ощущал. Он думал о Стае.

Сидхи, мертвые люди и… неизвестно кто. Начиная с самого Седого, не похожего ни на одно из существ Волшебной Страны. Но неважно, кем они были когда-то, – сейчас они делятся на тех, кто идет на охоту в килтах, и тех, кто в доспехах из драконьей кожи. Первые – лучники, и большинство носят белое. Сыновья Вожака. Лишь у немногих, как у Друста, килт – серый. Те, кто в доспехах, – волки, кабаны, медведи, рыси – добивают раненую тварь.

Друст не заметил, как одна молоденькая пушистая елочка пододвинулась ближе. Снег позади нее остался нетронуто-пышным.

Мягкие иголки погладили охотника по спине – он не обернулся. Тогда елочка встала совсем рядом и осыпала ему лицо снегом – легким, словно девичий поцелуй.

Друст недовольно тряхнул головой – и тут мягкие елочкины лапы обхватили его грудь и плечи, лаская нежно и настойчиво, словно руки. Еще мгновение – и они действительно приняли облик рук, зеленых и поросших хвоей.

Человек гневно вскочил, обернулся.

Позади него стояла лесная дева. Молодая елочка, припорошенная снегом, – и широкобедрая девушка, едва прикрытая белой одеждой. Лесная улыбалась ему – призывно и чуть удивленно от его отказа.

– Я не звал тебя! – крикнул Друст.

Лесная протянула ему руки-ветки.

– Ступай прочь! Ищи себе других любовников!

Она закрыла лицо еловыми лапами, словно заслоняясь от удара, и – лес вокруг мгновенно изменился.

Больше не было ни березняка, ни опушки, ни луга. Серое небо. Ревущий ветер качает кроны исполинских елей. Морозно так, что трудно дышать. Куда ни шагнешь – под снегом буреломы. Тут и там из-под снега торчат остовы сухих деревьев, похожие на скелеты исполинских зверей, в десятки раз больше самого крупного медведя.

Нечего и думать превратиться в коня – он сразу переломает ноги в этой заснеженной чаще. Приходится выбираться на двух ногах…

– Так зачем было обижать бедную Лесную?

Друст прошел под деревьями, согнутыми под тяжестью снега, словно арка, – и очутился в крохотном просвете посреди чащи, который после буреломов показался ему огромной поляной.

Там стоял чело… бог? В морозном воздухе искрились его исполинские рога, похожие на оленьи, но шире, чем у лося.

Охотник Аннуина склонился перед одним из Великих.

– Так зачем было обижать бедную Лесную?

– Я не обижал. Она вздумала…

– Ты ей понравился.

– Но я люблю другую!

– И что? Это причина обижать маленькую Елочку?

Друст гневно выдохнул.

Араун сочувственно покачал головой:

– Ты человек… до мозга костей человек. Ты можешь кричать на весь Аннуин о том, что ты отрекаешься от своей людской сущности, но мыслишь ты только по-людски. Всё так же верен, всё так же глуп. Только ваш народ настолько делит мир на свое и чужое.

Друст молчал. Что бы он мог возразить?

– Надо будет предупредить Седого: пусть не обольщается, пусть не пребывает в уверенности, что ты будешь с ним всегда. Ты вернешься к людям… и сомневаюсь, что это будет нескоро.

– В мире людей меня ничто не держит! – крикнул Друст, сжимая кулаки.

– Кроме тебя самого, – покачал головой Араун. – Тому, кто не способен отрешиться от «твое» и «мое», не прижиться в Аннуине.

Волк и Олень. Не враги – союзники.

– Что тебе в этом мальчишке? Глуп и горд, как все люди.

– Отличная приманка, – пожимает плечами Вожак. – Нам больше не приходится выискивать добычу: она толпами мчится на нас. Точнее, на него.

– А он слепо верит тебе…

– Что ж, он прав. Я не отдам его в добычу тварям – хотя бы потому, что он слишком мне нужен.

– Все эти века я поражаюсь, насколько ты беспощаден.

– Разве? Я же берегу этого щенка Рианнон… – Седой мрачно усмехнулся. – И потом: будь я другим, ан-дубно давно бы поглотило Аннуин. Ты это знаешь ничуть не хуже меня.

* * *

– Моя госпожа, – юный стройный сидхи вошел в ее покой и низко поклонился, – королева Рианнон ждет тебя.

Эссилт поднялась из-за ткацкого стана, всматриваясь в черты непрошенного гостя.

Молод? да, конечно. Только эта молодость черт не свидетельствует о юном возрасте. Такому юноше может быть и полдюжины веков, и больше.

Почтителен – и требователен. Что он принес – приглашение или приказ?

Эссилт не стала спорить. Не потому, что была готова подчиниться власти Рианнон, – просто Белая Королева была матерью Марха, а непослушание свекрови было для Эссилт столь же противоестественным, как, скажем, передвижение на руках.

Эссилт шла вслед за провожатым. За последние дни замок стал другим: меньше безыскусной красоты и больше хитроумного узорочья. Тонкие ветви деревьев сплелись (или сплетены?) в такие орнаменты, которые доселе Эссилт считала лишь порождением людского воображения. Сейчас она видела все эти узоры живыми, зеленеющими…

Зеленеющими – зимой?! Но в замке Рианнон нет времен года?

Двери тронного зала распахнуты. Там – вечный зеленый сумрак, звуки арфы, и Белая Королева восседает на троне.

Эссилт низко склонилась.

Рианнон жестом велела ей подойти:

– Ну, моя девочка, – милостиво изрекла она, – мне сказали, что ты научилась собирать туманы и ткать из них?

– Да, госпожа, – снова поклонилась Эссилт.

– Только понимаешь ли ты, для чего ты ткешь?

– Госпожа, меня приучили не проводить время без дела. Ты была так добра, что поставила ткацкий стан в моей комнате.

– Наивное дитя! – рассмеялась Рианнон. – Ткать из туманов, только лишь чтобы занять время?! Поистине, лишь люди могут быть так расточительны!..

Эссилт поклонилась еще раз:

– Тогда прошу, госпожа, объясни мне то, что я понять не в силах.

Насмешки Рианнон разбивались о тихую почтительность Эссилт, так что никто не рискнул бы сказать, была ли эта учтивость почти детской непосредственностью или изощренной хитростью.

Кромка ревности: Рианнон

Будь моя воля, я бы отправила эту девчонку к Марху! Пока они жили в мире людей, я радовалась такой невестке: она более чем полезна моему сыну.

Отличная жена для человеческого Короля Аннуина.

Но – в Аннуине?! Мало мне Риэнис!

Впрочем, Риэнис мне не соперница – некогда мой Пуйл пренебрег ею. А эта…

Ткет из туманов, будто из овечьей шерсти. Даже не удивится.

У нее всё получилось с первого раза. Как будто она не-человек.

Она уже стала частью Аннуина. Что будет дальше?!

Какую власть она получит, даже не заметив этого?

И смогу ли я этому воспрепятствовать?

– Платье из туманов поможет человеку войти в наш хоровод на Бельтан, – милостиво объяснила Рианнон. – Ты ведь мечтаешь стать наравне с нами, человеческое дитя?

Эссилт с улыбкой покачала головой:

– Наравне? Конечно, нет.

От этого ответа Рианнон чуть смягчилась:

– Доселе лишь нескольким людям оказывалась такая честь: быть допущенным в мой замок. Гордись, – Белая Королева взглянула на невестку сверху вниз, хоть и сидела немногим выше ее.

Та молча поклонилась еще раз, нисколько не ощущая себя униженной.

Или – облагодетельствованной, что, в сущности, одно и то же.

– Трудись, и в Бельтан вы с Друстом сможете занять место в нашем танце, – изрекла Рианнон.

Эссилт молча поклонилась и вышла.

Белая Королева в досаде стиснула подлокотники трона. Ей не удалось главного: заставить эту смертную почувствовать себя нищей, которой подали милостыню.

Кромка тоски: Эссилт

Луна за окном. Серая чернота неба, леса не видно. Только луна иногда проглянет сквозь ошметки туч.

Я шью для Друста. На Бельтан внук Рианнон должен выглядеть… да. Должен. Будет.

Я бы пожертвовала чем угодно, лишь бы шить для другого. Но ему нет дороги сюда. Или он… но нет, не верю!

Да, я сама видела, как он ворвался в мою комнату вместе с разъяренными эрлами. Да, мне не забыть, как он травил нас с Друстом псами-чудовищами. Но… это что-то другое. Я не знаю. Он не мог поверить наветам. Не мог возненавидеть меня.

Не мог.

Он знает, что я не изменяла ему.

И раз он до сих пор не подал и вести о себе – значит, на его пути препятствие, которое мне не понять.

А Рианнон молчит… и не спросишь ее.

Слышишь ли ты меня, муж мой? Быть может, ты сейчас смотришь на ту же луну и тоскуешь обо мне? Поверь мне, я не предавала тебя!

Да это ты и сам знаешь…

Марх, я буду ждать тебя. Столько, сколько понадобится…

Облака снова закрыли луну. Даже через ее свет я не могу передать весточку Марху.

Кромка отчаянья: Марх

Будь проклято это благоразумие! Будь проклят долг короля! Будь проклят и Аннуин, и мир людей!

Будь проклят Гвин, из-за которого я не могу помчаться за своей женой!

Будь все они прокляты!

Столько времени в напрасном бездействии… Одно утешает меня: я знаю, что Эссилт в безопасности.

Они не пускают меня в Аннуин. Они молчат: зачем слова, если я лучше лучшего знаю их и сам? Они твердят – своим молчанием, взглядами, упорным нежеланием произносить даже имя королевы: Гвин воспользуется первой же возможностью тебя одолеть. А от Гвина не уйти. С ним не справиться никому из живущих.

Они все правы.

Как я ненавижу их правоту!

Луна скрылась за тучей…

Там, в Аннуине, много прекрасных существ, способных утешить Эссилт так, что она забудет меня. Одни – дивной музыкой, другие – чарами, третьи – ласками… Там много отважных воинов и могучих чародеев, они не устоят перед ее красотой, а она… Нет, не верю.

– Да, Бранвен. Входи.

Давай поговорим. Давай молча повторим тот разговор, что ведем годами. Так Гвин каждый Самайн бьется с Гуитиром.

Да, Эссилт должна сама подать весть. Да, по этой вести я смогу выйти прямо к ней, а не блуждать в лабиринтах Аннуина. Да, мне лучше прочих известен закон Страны Волшебства: из нее выйдет лишь тот, кто сам проложит путь домой. Хоть какой-то путь. Хоть какую-то весть.

Да, я – Король Аннуина и мог бы попытаться вернуть ее сам. Но во всякий день, кроме Самайна, меня подстерегает Гвин. А в Самайн он бьется из-за своей сестры, но в эту ночь в Аннуине вообще нет дорог: найти Эссилт будет трудно, а вернуться… почти безнадежно. И я не стану рисковать ее жизнью.

Да и рисковать своей – не имею права.

Видишь, Бранвен, я выучил этот проклятый урок.

Эссилт шила – и благословляла работу за то, что она есть. За окном была непроглядная темень, но в маленьком покое свет не гас. Королеве светили малыши-фэйри, держащие на тонких тростинках огни, похожие на большие одуванчики. Эти крохотные существа сидели полукругом перед королевой, с восторгом глядя на ее работу, которую сама Эссилт считала обыденной. Другие фэйри наигрывали на маленьких арфах, иные заводили песню.

Эссилт была благодарна этим крошечным существам – за то, что они рядом. За то, что с ними тоска разлуки уходит – потому что королева не посмеет показать свою печаль никому чужому, даже таким чудесным крошкам.

И еще, конечно, она была им благодарна за этот мягкий, но отнюдь не тусклый свет. Без него бессонные ночи были бы кошмаром, а так – Эссилт шила.

Кромка битвы: Друст

Теперь, когда я сбросил то человеческое, что мне мешало, я стал отчетливее видеть всё в ан-дубно.

…Мы прошли сквозь снежную мглу, под никогда не ведавшим света небом, продрались сквозь пургу – и вышли в мир явный где-то на юге.

Похоже на Корнуолл.

Нельзя вспоминать. Нельзя. Я больше не наследник Марха. Я один из Охотников Аннуина. И только.

Перед нами был кракен. Он шевелил своими щупальцами, каждое – длиной во многие десятки миль, он сплетал их, душа и высасывая жизнь из всего живого.

Я понял сразу: рубить его щупальца бесполезно – из одного вырастет десяток новых. А стрелять – куда и во что?! – тварь прятала голову. Тогда я заставил себя увидеть это в мире людей.

Кракена не было. Кракен – морское чудище, его не может быть на земле. Для людей это были болота. Да, на много миль. Да, внушающие безотчетный ужас. Любой звук опускающегося торфа, любой крик болотной птицы казался голосом твари, обитающей в сердце топей.

Мы помчались по болоту. Нам, не-людям, эта хищная гниль не страшна.

Они видели ан-дубно и кракена… наверное. А я – топи и черного пса. Жуткую зверюгу. У нас в Корнуолле о таких говорили, что скот околевает от воя этой собаки.

Я всадил в него стрелу раньше, чем он успел прыгнуть на меня. Лоарн подскочил и срубил ему голову. Остальные добили… кого? мертвого пса в мире людей? кракена в ан-дубно? не знаю…

Одной тварью стало меньше.

Бурелом

– Деноален! – Андред расхаживал по своей комнате взад и вперед.

Четыре шага в одну сторону, четыре шага в другую.

Филид молча стоял у стены и смотрел в окно. На море.

– Деноален, Марх до сих пор считает Друста живым.

– Знаю.

– Это правда?! Он жив?

Филид развел руками:

– В мире живых его нет. Это всё, что мне известно.

– Так узнай больше!

Андред резко развернулся, сжал плечи друга:

– Послушай, добудь любые доказательства его смерти! Правда или ложь, мне всё равно, лишь бы Марх наконец назначил наследником меня! Что тебе надо – бери всё: жизни, драгоценности, монеты. Только докажи, что Друст мертв!

– А если он жив? Если он скрылся в полых холмах или на дне морском?

– Убей его. Ты сможешь, я знаю. Я видел, как ты убиваешь заклятьями.

– Это… это не так просто, мой эрл.

– Когда я стану королем, я вознагражу тебя за всё. Золотом – за всё человеческое… ну а за то, что человеку не понять, – так, как ты скажешь. Если тебе понадобятся жизни – ты их получишь.

– Господин. Андред. То могущество, которое у меня есть, я добыл сам. Тем, которое у меня непременно будет, меня не в силах одарить ни один король. А ты мне награду уже дал. Давно. Это твоя дружба.

Тот посмотрел ему в глаза:

– Принеси мне голову Друста.

– Постараюсь.

– Что тебе для этого надо?

– Самую жирную свинью. Он любит заезживать до смерти бедных хрюшек – и будет благодарен мне за новую.

Когда Андред понял, о ком говорит его филид, он побледнел.

…Дуб выбежал Деноалену навстречу.

То есть, конечно, дуб стоял на месте – но филид дошел до него настолько быстро, что совершенно не ожидал этого. И не успел внутренне собраться перед разговором с карликом.

– Случайная свинья! – заявил Фросин, с неожиданным проворством выпрыгивая из дупла.

– Она тебе не годится? – не понял Деноален.

Вместо ответа Фросин презрительно плюнул.

Свинья мгновенно оборвала веревку и… просто исчезла. У Деноалена возникло подозрение, что она через миг оказалась в своем загоне в Тинтагеле.

Карлик, ковыляя, подошел совсем близко:

– Полную плату придется платить.

– Что ты хочешь? – напряженно спросил филид. Ему и без слов было ясно, что Фросин знает всё. Знает, чего хочет Андред. Знает, с какой просьбой пришел Деноален.

Без ненужных слов – сразу к делу.

И карлик сказал без своих обычных ужимок. Сказал тихо и жутко:

– Арфу отдашь?

Кромка мести: Фросин

Арфа – душа филида.

Отдашь ли ты душу за то, чтобы получить возможность добраться до Друста? Только добраться, красавчик. Встретиться я вам помогу. С превеликим удовольствием помогу.

На большее и не надейся.

Отдашь ли ты душу за это?

А если отдашь – то как сможешь жить без души?

Хотя… если ты встретишься с Друстом, то, боюсь, глупо спрашивать о том, как тебе жить потом, хе-хе.

Друст вдруг встал, втянул ноздрями воздух. Нахмурился, принюхался снова:

– Идет. Уже совсем близко.

Он схватился за оружие.

Охотники удивленно посмотрели на него, а Лоарн хмыкнул:

– Вероятно, ежик очнулся от зимней спячки, и наш юный воитель спешит на битву с этим чудищем.

Друст изумленно посмотрел на него, на товарищей:

– Вы что, ничего не чувствуете?

Лоарн насмешливо поклонился:

– Это ты у нас великий охотник. Нам не сравниться с тобой.

– Погоди, – отстранил Лоарна Седой. – Друст, объясни, в чем дело.

– Враг приближается. Тварь… – он умоляюще посмотрел на командира: поверь хоть ты.

– Почему ты так решил? Я ничего не слышу, – в тоне Вожака не было осуждения или недоверия. Вопрос, и только.

– Это так же, как там, в ан-дубно. Я не могу объяснить…

– Кто-нибудь это чувствует? – Седой обвел Стаю пристальным взглядом.

– Нет.

– Ничего.

– Нет, Серебряный.

– Не знаю…

– Погоди-ка… А ведь Друст прав, – сказал, подходя к ним, Фейдауг.

Кромка облика: Кабан

Я – сила. Какой бы облик я ни принимал, я всё равно – самый сильный из них. Ну, разве что Седой меня… да нет, он, пожалуй, только хитрее. А Зверь на Зверя – и он бы против меня не сдюжил.

Я могу сокрушить любого – и потому так боюсь ненароком задеть кого-то. Что за радость в победе, в торжестве над врагом, если ты заранее знаешь, что он уступает тебе?

Что за радость в победе над слабым?

Это пусть слабые бьются за победу… шумные малыши.

А я бьюсь за землю. За мою землю. За земли Аннуина.

Мы, Кабаны, – мощь земли. Ее дикость, ярость, ее свобода. Лес, поглощающий жилища, бурьян, душащий поля, оползни, заваливающие дороги, – всё это мы. У каждой земли свой Кабан.

Если хочешь владеть землей – одолей одного из нас. Не то Кабан растопчет и пожрет тебя.

Меня не одолевал никто – просто короли Аннуина признали мою мощь и попросили о помощи. Или это и есть победа? – только не силой?

Неважно. Мне нравится у Седого, я радуюсь, вспарывая брюхо очередной твари – нечего пытаться отъесть кусок моей земли!

И еще я люблю возиться с щенками Седого, видеть, как из них вырастают славные волки… Теперь вот надо помочь этому… пусть не щенок, а жеребенок, но малыш хороший.

Глупый только, по молодости.

Конь и кабан бок-о-бок пробирались сквозь зимний лес. Невозможная, немыслимая пара… да только некому было удивляться при взгляде на них: людей в этих землях не было никогда, а духи леса просто видели двоих из Стаи… а облик – дело десятое. Два охотника Седого идут на тварь, и лучше убраться с их дороги – мало ли что.

…Седой сказал им: раз только вы двое чувствуете эту добычу – значит, только вам и идти. Бессмысленно поднимать Стаю: они просто не увидят врага.

Друст не мог слышать, как Вожак обратился к Фейдаугу: «Присмотри за ним. Мальчишка же, глупый!» – «Но славный мальчишка», – добродушно ответил Кабан-Наставник.

Вот они и шли через густой лес, который словно разбегался перед ними. Ни валежника, ни буреломов на дороге, даже густого ельника не встретишь. Конь рысил впереди, кабан – следом.

Остановили их звуки дурацкой песенки:

– Нет от волка никакого толка! Нет от волка никакого толка!

Деноален едва поспевал за Фросином, с царственным видом восседавшим на той самой хрюшке из священного стада (оказавшейся не только живой, но и неожиданно резвой) и бормочущим себе под нос всякую ерунду. Не прошло и времени одной стражи, как они оказались в таких глубоких снегах, каких не сыскать и за десятки дней пути на север. Филид мерз, жалея, что не знал заранее об этих холодах и не взял мехового плаща. Мысль согреться простейшим заклятьем почему-то не приходила ему в голову.

А карлик вдруг соскочил со своей свиньи, хлопнул ее по заду, и она с хрюканьем умчалась прочь. Сам Фросин принялся расхаживать кругами, то ли ехидно, то ли радостно повторяя очередную бессмыслицу:

– Нет от волка никакого толка! Нет от волка никакого толка! Нет от волка никакого толка!

Деноален похолодел, когда обнаружил, что карлик шустро протоптал в глубоком снегу три кольца. Причем внешнее четко разделено на четыре части парой деревьев и парой коряг.

«Знак Хоровода Великанов! Но при чем здесь волк?! Впрочем, если у этой дурацкой припевки есть смысл, то мне стоит радоваться: волк не придет на помощь Друсту».

Кромка смерти: Фейдауг

Когда мальчик увидел своего врага, то человеческая ненависть настолько всплеснулась в нем, что он сменил облик. Плохо, что он так слабо контролирует себя. Надо будет с ним позаниматься на досуге…

Друст стал стрелять в этого челове… нет, пожалуй, не совсем человека. Друст метко бьет, а тут добыча была близка, и для любого из людей любая рана стала бы смертельной. Этот – бежал прочь, пятная кровью снег, но оставался жив.

Да, разумеется. Ведь он всё-таки принадлежал к миру людей. Его тело – неподвижное, словно спящее – сидело где-то там, по ту сторону Аннуина. Здесь был его двойник, а его в Аннуине можно лишь ранить, но не уничтожить. По крайней мере, не стрелами Друста.

Существо между двух миров…

Что-то было в нем – скользкое, отвратительное. Болотный гад, пиявка-переросток… Тварь.

Я не выдержал…

Кромка смерти: Деноален

Белый жеребец забил копытами в воздухе – и превратился в моего врага. Как мало в нем осталось человеческого, только что острых ушей не хватает!

Я хотел выкрикнуть ему в лицо смертоносное заклятье, но меня сбил Фросин своим надоедливым бормотанием «Нет от волка никакого толка! Нет от волка никакого толка!»

А через миг мне в грудь вонзилась стрела.

Больно, но не смертельно. Я попытался отгородиться заклятьем: «Серая хмарь соткет туманы, слабый скроется за…»

Стрела. Заклятье не сплелось – почему?!

– Фросин, замолчи!

Но тот знай твердит дурацкое «Нет от волка никакого толка!»

Я попробовал сбить Друсту прицел: «Ведун волшбой над водой отведет…»

В пустоту. И опять – стрела… Как мне спастись?!

Больно… Бежать…

«Дома дым дорог, дороже добра древних…»

Больно. А заклятья уходят в ничто, я будто пытаюсь играть на арфе без струн…

Арфа! Вот оно что. Это негодяй-карлик выманил у меня не просто арфу. Он отнял всё мое мастерство, всю силу чар…

Кабан?! На меня?! Нет, не-е-ет!

«Выкрутись, коряга, коли кабана…»

Фейдауг разъярился – его задело заклятье, как кабана вскользь зацепляет стрела.

«Так ты смеешь нападать на меня?!»

Прочего Кабан не помнил.

…Друст отскочил в сторону, когда мимо него промчался огромный бешеный зверь. Деноален пытался бежать – но коряги сошлись перед ним, словно захлопнувшиеся ворота, а через миг обрушился кабан, вонзив клыки, а потом топча еще живое…

…уже мертвое тело.

Снег стал малиновым от крови.

– Добрый друг дороже двух рук, – задумчиво проговорил Фросин, глядя на изувеченный труп Деноалена.

Побледневший Друст прижался к дереву. Он желал смерти врагу, но то, что с ним сделал Фейдауг, это… это…

– Добрый охотник быстро добьет добычу, – изрек карлик.

Добрый… до сегодняшнего дня Друст действительно считал Фейдауга – добрым.

Кабан сменил облик. Посмотрел на кровавое месиво, недавно бывшее филидом. Закрыл лицо руками:

– Я убил человека… Он не был тварью!

Фросин отвечал:

– Не тварь – так дрянь, рви, рань, только так смят враг!

– Он был человеком, – повторил Фейдауг. – Каким бы ни был – человеком.

– Он был негодяем, – сказал Друст, с удивлением поняв, что согласен с Фросином… с врагом? Что-то странное происходит: почему этот гадкий карлик помог – ему, а не Деноалену?

– Человеком… – горько вздохнул Кабан.

* * *

«Деноален куда-то делся! – раздраженно думал Андред. – Или он так долго ищет доказательства смерти Друста?! Неужели нельзя их просто создать? Прошло почти десять лет! Неужели еще нужны подлинные доказательства?! Всё-таки иногда Деноален излишне серьезен. А… если с ним что-то случилось?»

За этими мыслями Андред не заметил, как вышел из замка. Он торопливо шел, будто его погонял кто-то невидимый, шел, мысленно ругая на все лады Марха, Деноалена, Друста, снова Марха… От этого безотчетного гнева он очнулся, обнаружив себя далеко к северу от Тинтагела, на одиноком утесе. «И что меня сюда занесло?» – недоуменно спросил он сам себя.

С небес ринулся сокол.

Андреду на миг показалось, что обезумевшая птица хочет напасть на него. Но нет – сокол ударился о камни и…

…встал юношей.

Кажется, Андред его где-то видел. Среди слуг Марха.

– Что тебе надо? – высокомерно поинтересовался потомок Врана.

– Ты хотел узнать, что с Деноаленом, – отвечал Перинис. – Он мертв.

– Откуда ты знаешь?!

– Я даже могу рассказать, кем он убит.

– Кем?!

– Друстом.

– Ты смеешься надо мной?!

– Нет, я не смеюсь, – Перинис был спокоен. – Я просто собираюсь тебя убить – за всё зло, что ты принес Королю и Королеве.

– Ты посмеешь убить наследника Корнуолла?

– Наследника? Конечно, нет. Наследник жив и здравствует.

– Ложь! Он мертв, мертв давно. Я – единственный живой родич Марха!

– Вот именно твои слова и есть ложь, – холодно улыбнулся Перинис. – Ты отнюдь не единственный и уж тем более не ближайший родич Короля.

Андред побледнел. Он понял, кого ему напоминает этот юный оборотень.

– Я его сын, – усмехнулся тот. – Сын Короля и трех матерей. Внук двух королей и двух богинь. А ты – подлец. И почти труп.

– Ты не посмеешь!

Юноша зло сощурился.

– Нет! Я прошу! Я… я готов признать тебя наследником Корнуолла!

– Наследник Марха – Друст, а не я.

– Я сделаю всё, что ты захочешь!

– Я хочу твоей смерти.

Перинис обернулся соколом и взмыл в небо, а Андред с ужасом ощутил, как рушится под ним утес, только что бывший незыблемым монолитом.

Его тело нашли два рыбака. Изуродованное, среди обломков камней, под свежим сколом утеса.

Они зашили труп в бычью шкуру и отвезли в Тинтагел, где уже начали искать пропавшего эрла.

Король Марх приказал привести к нему рыбаков и внимательно выслушал их. Те невольно сжимались от страха: король глядел на них так, будто они нашли Андреда с мечом в груди, а не жертвой внезапного обвала. Король явственно с трудом сдерживал гнев, и рыбакам оставалось лишь надеяться, что он в ярости не на них.

Он не забыл наградить рыбаков, но таким тоном велел им показать место гибели Андреда, что бедолагам показалось, что серебро сейчас вспыхнет в их руках.

Кромка убийства: Марх

Слуг не касается смерть одного из знатнейших эрлов Корнуолла. Слуг не берут на место гибели. Слугам не сообщают об этом.

Слуг – простых слуг Тинтагела – и не подозревают.

…Здесь собрались все властительные не-люди. Для них яснее дня, что скала была расколота. Расколота – чародеем. Могущественным. Более сильным, чем большинство собравшихся.

Они гадают, кто это. Перебирают известные им имена.

Я? Я молчу. О правде я догадался раньше, чем мы приехали к этой скале.

В былые годы я спрятал двух мальчишек – и как же хорошо, что я сделал это! Сначала это помогло первому. Теперь – второму.

Периниса считают лишь слугой. Никому не известно о его силе.

Вернемся в Тинтагел – уши оборву негоднику!

Если, конечно, удастся скрыть, кто же был тот неизвестный великий маг, что погубил Андреда.

Когда иссякли все возможные предположения, заговорил Динас:

– Славные эрлы, все вы сошлись в одном: Андред убит чародеем, и сила убийцы не ведома ни одному из вас. Но, мне думается, всем нам хорошо известен убийца.

Все заинтересованно замолкли.

Марх напрягся.

Динас договорил:

– Это был сам Андред.

Сказать, что на сенешаля воззрились в изумлении, – не сказать ничего.

– Послушайте меня, – торопливо продолжал тот. – Андред был потомком Бендигейда Врана. В его жилах течет… текла кровь величайших магов. И… мы знаем, что на совести Андреда были не самые добрые дела. Ему было чего устыдиться.

– И ты считаешь… – подхватил Марх.

– Да! Ему стало совестно. И сила, всю жизнь спавшая в нем, выплеснулась. В первый и последний раз. Это было самоубийство; быть может – невольное.

…Динасу не поверил никто. Но определить убийцу эрлы не могли, а потому пришлось согласиться с безумным предположением сенешаля. Да и потом, а вдруг действительно у Андреда проснулась совесть? Вряд ли, конечно, но…

– Итак? – гневно спросил Марх у Периниса.

Разговор был с глазу на глаз. В соседнем покое был только Динас.

– Отец, этот негодяй был недостоин жить.

– Ты полагаешь, мне это неизвестно?

Юноша промолчал.

– Ты понимаешь, кого ты убил?! – голос короля был негромок, тише обычного. Каждое слово падало, будто камень.

Лучше бы Марх кричал…

Перинис проглотил комок в горле:

– Врага. Я убил твоего злейшего врага.

– Наследника Корнуолла в отсутствие Друста, – отчеканил Марх. – Потомка Бендигейда Врана.

– Подлеца и негодяя, – покачал головой юноша.

– Молчи, – процедил король. – Даже я, повелитель этих земель, не мог бы казнить Андреда по своей воле, без суда эрлов!

– Уже не понадобится, отец.

– Не понадобится! Он еще смеет спорить! Да понимаешь ли ты, что мне придется покарать тебя, если станет известно, кто ты на самом деле?! То, что в твоих глазах – справедливость, в глазах людей – преступление!

Перинис пожимает плечами:

– Отец, смерть в мире людей – не самое страшное, что может случиться со мной.

– С тобой? Мальчишка, безрассудный сын Ллиан! Хоть на миг допусти, что мне будет больно расстаться с тобой!

– Отец, я… Прости меня. Я не…

– Ты «не». Не понял, не учел, не задумался.

Марх встал, прошелся по залу.

– Ладно, Андреда не вернуть к жизни. Слушай меня. Тебя не подозревают. О тебе просто не знают. Ты – только слуга. Вот им и оставайся. Никаких чар, Перинис. И летать забудь – без моего дозволения.

– Совсем нельзя летать, отец?

– Совсем. Если я не разрешу.

– Х-хорошо…

– Считай это королевской карой – не за убийство, а за ослушание.

– Как скажешь.

Черный Пламень

Шитье сегодня упорно не желало продвигаться, и Эссилт отправилась бродить по замку. Впрочем, не «бродить»: она почти сразу вышла в галерею с коврами. Это было ее любимое место.

Каменная аркада на немыслимой высоте, видно на лиги вдаль и на миры вглубь, – а на противоположной стене висят ковры, ковры, ковры… Каждый раз они разные. На каждом выткан (выткан?!) кто-то из властителей Волшебного Мира и его свита. Только изображение меняется: видишь то, что происходит с ним сейчас.

Эссилт давно выучила, что Друста можно высмотреть на том ковре, где беловолосый охотник с дружиной поражает тварей.

Нетерпеливая, точно девочка в ожидании подарка, она подбежала к ковру со сценой охоты.

Всё то же – и не то. Другое чудище истекает кровью на белом снегу, по-другому застыли в прыжке волки, в другом порядке мчатся охотники. Друст – рядом с среброволосым предводителем, целит из лука во врага.

Жив и торжествует очередную победу.

Эссилт улыбнулась, вновь благодаря неведомо кого за эти вести.

Королева подошла к одной из высоких арок. Над Страной Волшебства медленно вставало рдяное зимнее солнце. Где-то искрился снег, настолько глубокий, что в нем можно было увязнуть по колено (…а говорят, есть восточные страны, где такой снег лежит даже в мире людей, вот чудеса!). Где-то синели незамерзающие озера, и девушка из сидхи везла воина (похоже, круитни) к призрачному замку на острове. Где-то пестрело всё летнее разнотравье лугов, и яблони клонились под тяжестью вечного урожая. На севере из пещеры выполз еще совсем молодой дракон, и не разглядеть было, то ли его чешуя действительно красная, как кровь, то ли так отблескивает под лучами утреннего солнца.

Заглядывать в недра Аннуина Эссилт не хотела. Видеть схватки великанов, исполинских кабанов с ядовитой щетиной, слышать бешеный лай белых псов, чуть не загрызших их с Друстом в ту страшную ночь… нет. Страна Чар представала перед королевой прекрасной и светлой.

Но Эссилт, не раздумывая, отказалась бы ото всей этой дивности, лишь бы оказаться рядом с мужем.

Лишь бы найти дорогу к нему.

…Королева обернулась, точно ее окликнули. Она привыкла доверять своим чувствам и – послушно подошла к ковру, мимо которого обычно проходила равнодушно.

Ковер был черным. По краю его были вышиты языки пламени, а посередине изображен кузнец-сидхи. В чертах его лица, тонких и правильных, как у всех в его народе, было что-то отталкивающее: то ли злость, то ли гнев, то ли боль, так что он казался страшнее любого урода.

«Сархад» – неизвестно откуда возникло в сознании его имя. Эссилт испуганно поёжилась: имя было под стать этому жуткому кузнецу: «плата за оскорбление чести».

Кромка огня: Эссилт

Убежать от этого ковра! Сейчас же. Если ковер так страшен, то каков же этот Сархад въяве?!

«Стой, королева. Никто другой тебе не поможет вернуться к мужу».

Нет, я боюсь!

«А что, если Сархада видит таким тот, кто создал эти ковры?»

Рианнон? Это она ненавидит и боится его?

«Что, если это так?»

Но Рианнон мудра! Если она боится этого Сархада, то он действительно чудовище! Искать встречи с ним – это неминуемая беда!

«Самая страшная беда с тобой уже произошла: ты разлучена с Мархом, и если будешь бездействовать, то разлучена навеки».

Хорошо. Как мне найти Сархада?

«Ты хочешь найти его?»

Хочу!

Языки пламени на ковре сдвинулись… еще раз… еще. Потом быстрее, быстрее – и вскоре перед Эссилт полыхал пламень по всей кромке ковра, не сжигая ткань и не дымя.

Фигура кузнеца на ковре исчезла, а затем исчез и сам ковер.

В стене чернел провал, по краю которого бушевало пламя.

Эссилт зажмурилась, потом подобрала подол платья и храбро шагнула через огонь.

Она не предполагала, что в этом замке могут быть залы такой высоты: если бы семеро мужчин встали друг другу на плечи, то верхний едва достал бы до верха колонны. Два ряда колонн шли вдоль стен, и Эссилт почти не удивилась, осознав, что каждая оплетена живым пламенем, непрестанно свивающимся в новый и новый узор.

Под ногами королевы был до блеска отполированный пол черного гранита, и объятые огнем колонны отражались в нем, так что Эссилт казалось, что она стоит на пляшущем пламени.

Страха в душе женщины не было: он весь сгорел, когда она перешагнула через огненную кромку ковра. Эссилт обернулась, чтобы лишь подтвердить свою догадку: позади нее была глухая стена. Но отсутствие выхода сейчас не тревожило: надо было найти Сархада и узнать, кто он такой и как может помочь ей.

Королева медленно пошла вперед, затаив дыхание от восторга и удивления: как ни прекрасен был замок Рианнон, но ничего, сравнимого с узорами из живого огня, женщине видеть не доводилось.

«Если это работа Сархада, то ни один мастер Аннуина не сравнится с ним!»

Кромка огня: Эссилт

А ведь здесь чудесно! Да, страшно… поначалу. Наверное, мастер хотел напугать… интересно, кого?

Незваных гостей?

Этот зал, подавляющий размерами, черный пол, отсутствие окон. Чувствуешь себя мошкой, залетевшей в светильник.

Но ведь это не так. Я чувствую, не знаю почему: это грозное великолепие не опасно.

Этот огонь не жжет. Его можно погладить.

Вот так.

Ой… чудо какое!

И действительно чудо: едва пальцы королевы коснулись языков пламени, как огонь оплел и ее руку – так, как оплетал колонны. Он не обжигал, не загорелся рукав, не было ни крохи копоти. Золотисто-алые язычки плясали вокруг руки Эссилт, и это был самый совершенный из узоров, который она видела в своей жизни. «Теперь я знаю, как мне вышить тунику Друста», – мелькнула мысль.

Но надо было искать неведомого кузнеца.

– Спасибо за эту красоту, мастер Сархад, – сказала Эссилт в огненную пустоту зала. – Могу я увидеть тебя?

Огонь соскользнул с ее руки, а в глубине зала послышался звон маленького молоточка. Эссилт поспешно пошла туда – и увидела ювелира, склонившегося над каким-то золотым узорочьем.

Вокруг него было всё то, чему положено быть в мастерской кузнеца, но Эссилт не обратила на обстановку никакого внимания, с изумлением глядя на Сархада.

Ничего отвращающего, того, что испугало ее в портрете на ковре, в его чертах не было.

Немолодой сидхи, заметно старше тысячи лет. Черные волосы заплетены на висках в косы и закреплены золотыми заколками изумительной работы. Мудрое, сосредоточенное лицо; если чем и отличается от его собратьев, то отсутствием светлой беспечности, свойственной большинству из его народа.

– А кто тебя боится? – вместо приветствия само собой вырвалось у Эссилт.

Кромка судьбы: Сархад

Первая гостья за все эти века. Я ждал Морврана, я надеялся, безумно надеялся, что мудрый Диурнах сможет проникнуть сюда, или неистощимый на выдумки Ллидеу найдет способ обойти заклятия моих тюремщиков… я ждал, время скользило мимо, забрав надежду и подарив взамен равнодушие, Диурнах и Ллидеу уже давно не те отчаянные юнцы, какими я их знал… да и что во мне осталось от прежнего Коварного Сидхи?

Я бы не удивился, увидев Морврана. Я бы не удивился, увидев Рианнон.

А это что за девочка?

Почему она здесь? Что произошло в Аннуине? Из-за чего открылась веками запертая дверь?

Шагнуть ей навстречу… нет, не могу. Прикован, как раньше.

Это не свобода, Сархад. Не тревожь себя пустой надеждой. Ты заточен навеки…

…только вот она не похожа на вошедшую в темницу. Как в гости заглянула.

Откуда ты взялась, Светлая? Ты играешь с моим огнем, как девы-сидхи любят играть с едва вылупившимися дракончиками, приручая их.

Ты приручаешь Зал Огня?

Ты не из числа моих врагов или былых соратников, а друзей у меня нет. Так кто же ты? Зачем пришла?

И – почему тебе не страшно?!

– Кто боится? – повторила она.

Мастер негромко рассмеялся:

– Разве ты не знаешь? Меня боятся все.

Странный разговор. Ужас древнего мира должен доказывать, что он – ужас.

– Почему? – искреннее недоумение в голосе королевы.

– Я всюду нес раздор и гибель, – холодно усмехнулся он. – Поэтому я и прикован.

Эссилт хотела возразить, что он несет не гибель, а чудесную красоту, но от последних слов вздрогнула:

– Прикован?! Но я не вижу…

Сидхи приподнял черную бровь:

– Ты ничего не слышала об этом? Вот как… новая месть Рианнон: обо мне забыли. А ведь когда-то и Аннуин, и Авалон, и даже Эрин ликовали, узнав, что Сархад Коварный прикован в этом замке.

– За что?!

– О, девочка, уверяю тебя, было за что! Спроси у Рианнон, если угодно.

Кромка памяти: Сархад

…Едва я нанес удар по кремневой щетине кабана, мой меч вспыхнул огнем и сгорел дотла за пару мгновений. И тут я понял, что был глупцом и позволил ей обратить мое собственное колдовство против меня.

Тогда Гваллгоэг, и Хуарвар, и оба Хира набросились на меня, беспомощного, словно человек, и связали веревкой, которую сплела она. Они волокли меня, осыпая насмешками, а мне оставалось лишь проклинать мою гордость: я сам позвал их на эту охоту, хотя знал, что любой из четверых не упустит случая метнуть копье не в кабана, а в меня. Но я считал себя сильнее их всех вместе взятых… да так оно и было бы, если бы не ее хитрость.

Они тащили меня, и я чувствовал, что ее веревка, словно огромная пиявка, вытягивает из меня ту силу, что еще оставалась после потери меча.

Они бросили меня к ее ногам. Я встал (хоть и нелегко встать, когда скручен от плеч до лодыжек) и сказал ей:

– Я считал себя коварнейшим в Аннуине, но ты превзошла меня.

Рядом с ней стоял… я никогда не видел настолько мерзкого карлы. Облик этого существа был под стать его ремеслу палача.

Его заклятья сковали меня крепче любых цепей.

Потом она приказала развязать меня. Это было хуже пощечины: так забавляться моей нынешней слабостью. О том, что она сделает со мной, я заставлял себя не думать, почти завидуя людям – смертному народу.

Но она привела меня не в темницу, не к провалу в ан-дубно – сюда. В маленькую мастерскую.

Она сбросила плащ, и я увидел, что на ее шее лежит ожерелье, которое я сделал для нее… как же давно это было!

– Сархад, единственное, что я оставила тебе, – это твое искусство, – сказала она. – Ради твоих творений, ради всего, что для них нужно, ты волен ходить где угодно и сколь угодно долго. Но ради чего бы то ни было другого ты не сможешь сделать и шагу: твои ноги прирастут к камню, к песку, к траве, к воде – ко всему, что ни есть в Аннуине.

Кромка огня: Эссилт

Не спрошу – прошу. Прошу тебя, пламень, сплетись правдой, из бешенства былых будней искру истины высвети.

Слова – что старая солома. Злые слова – что заноза. Не верю словам.

Поверю пляске пламени.

Пой, подземный плясун! Пой и поведай о своем повелителе. Прежде поражавший беспощадно – последует ли прошлым путем?

Или ясна днесь сила его?

Светел узор, словно звонкая песнь. Зла не стало, золой стылой развеялась ненависть. Искусно узорочье, не замарано жестокостью.

Пуст приговор, постыло прошлое. Поздно оглядываться.

Нет здесь заточенного врага. Есть лишь мастер в темнице.

– Я могу что-нибудь сделать для тебя? – тихо спросила Эссилт. – Помочь тебе?

– Ты? Мне? Помочь? – сидхи изумленно нахмурился.

– Да! Скажи – и я сделаю всё, что смогу.

– Девочка, – горько усмехнулся мастер, – поговори с Рианнон и пойми, наконец, кто такой Сархад!

– Зачем мне спрашивать Рианнон, – гордо вскинула подбородок Эссилт. – Я тоже королева и вижу то, чего Рианнон не знает! Раз она приковала тебя, то нетрудно предугадать ее рассказ. Это будет самая жуткая история, которую я услышу в жизни.

– И это будет чистой правдой, – сидхи изогнул губы в холодной улыбке.

– Может быть. Но этой правде – века. Это не сегодняшняя правда. И мне не нужно спрашивать Рианнон, чтобы узнать, кто ты сейчас. Ты – самый чудесный мастер в мире.

Она подошла к нему, взяла за руку и совсем по-детски сказала:

– Ты добрый. Может быть, ты был злым и коварным… я не знаю. Я не вижу прошлого. Я вижу только настоящее. А тебя по-прежнему боятся – и ты сам хочешь, чтобы боялись. Потому что ты не хочешь знать себя сегодняшнего.

Кромка решения: Эссилт

Наверное, я ошиблась. Наверняка.

Может мне Сархад помочь или нет – я не осмелюсь попросить его.

Он прикован века назад – что по сравнению с этим мои полгода здесь?! Я свободна, а он в плену.

Ждать помощи от того, чье страдание стократ тяжелее?

Просить узника, чтобы он освободил меня?

Кем бы ты ни был, голос, указавший мне путь к Мастеру Огня, ты ошибся.

Не Сархаду мне жаловаться на свою судьбу.

– Как тебя зовут, маленькая королева? – тихо спросил пленник.

– Эссилт.

– А что ты здесь делаешь?

Она замялась:

– В ночь Самайна… мы оказались в Аннуине… спасались от погони…

– Кто – «мы»? – прищурился сидхи.

Эссилт отвела глаза и не ответила.

– Что ж. Надеюсь, у меня будет случай расспросить Рианнон, – чуть усмехнулся тот.

– Я… я буду молить ее освободить тебя!

– Бесполезно, – спокойно ответил Сархад. – Чтобы заставить Рианнон изменить решение, нужно нечто большее, чем даже самые добрые слова одной маленькой королевы. И потом – я сомневаюсь, что кто-либо в силах снять это заклятье. Поверь мне, оно наложено всерьез. У меня было несколько веков, чтобы попытаться освободиться хитростью или силой.

– Значит, ты прикован навечно?

– Наверное, – он равнодушно пожал плечами. – Всех нас страшит нечто временное, а с вечным мы смиряемся. Да и потом, Рианнон поступила со мной гораздо добрее, чем я обошелся бы с любым из моих врагов. Она оставила мне это, – он обвел рукой мастерскую.

Эссилт медленно кивнула.

Кромка свободы: Сархад

«Кто тебя боится?» Да уж не ты, маленькая королева.

В тебе нет ни капли страха.

Как непривычно.

Неужели они все – даже Рин Рудверн, даже Эйладир, даже Морвран – все они боялись меня? Они восхищались мною, ловили каждое мое слово, клялись в верности и проклинали моих врагов – и за всем этим перетянутой струной звенел страх.

Страх перед моей силой. Страх перед теми знаниями, что передал мне Нудд. Страх перед моим умением придумывать неожиданное.

Как прекрасна была Рианнон, когда боялась меня! Ее влюбленную я не вожделел так, как ее боявшуюся.

…странно вспоминать. Словно во сне всё это было.

Мне, прикованному навсегда, нечего бояться. Тем паче – некого.

Вот ты и пришла ко мне, Эссилт. Забавная мы пара: двое бесстрашных.

Не похожи.

Не так себе бесстрашных представляют.

Но сейчас я боюсь. Боюсь, что ты не придешь снова. Такой вот страх у Сархада Коварного. Кто бы мне сказал об этом страхе тогда – рассмеялся бы в лицо наглецу.

Только этот страх так легко развеять.

– Моя маленькая королева, у меня действительно есть больше, чем возможно. Но если ты хочешь доставить мне радость, то… – ну-ка, девочка, что ты хочешь? да, все девочки хотят одного. А что тебе больше всего к лицу? – принеси мне пригоршню солнечных лучей и кромку весеннего льда. Для меня будет большой радостью сделать тебе корону. Поверь, сейчас Сархад Коварный не лжет.

Не лгу.

Странно. Непривычно. Приятно.

Кромка весны: Араун

Иные народы придумывают, что злая волшебница Зима запирает прекрасную богиню расцвета в своей ледяной крепости – только вот весной тает темница, и…

…и странно оказаться внутри этой людской сказки.

Близится весна – и темница тает. Темница Коварного открыта. Теперь в нее может войти любой.

Пока об этом знают немногие. Пока.

Я слишком хорошо помню тот разговор с Мирддином. Сархад еще был на свободе, но Морвран уже обменял своего Вледига на прощение собственных преступлений. Было мерзко иметь дело с Морским Вороном, было гадко соглашаться на условия предателя, но он знал и мы знали: иначе не остановить Сархада. Только тот, кто звался его лучшим другом, может открыть нам, как победить Коварного.

Мне не забыть ужас тех дней: обрушившуюся силу ан-дубно, гибель Ху Кадарна, который закрыл всех нас собой, а теперь еще и ожидаемую победу над Сархадом. Победу, которой я боялся больше поражения.

Я не сомневался: Рианнон, вняв советам Морврана, сможет его одолеть, у Мирддина найдутся заклятия, которые его скуют… только вот тюремщиком быть – мне.

И – кто придет освобождать Коварного?! С какой силой они явятся? Каких козней ждать?!

Свой страх я обрушил на Мирддина. А он – засмеялся. Сказал: «легко одолеть великих». И наложил на темницу Сархада заклятье: любой, кто хоть раз слышал имя Коварного, не найдет туда пути.

Просто и безупречно, как и всё, что делал Мирддин.

Так что произошло сегодня? Случайность?

Малышка Эссилт сняла заклятие, неодолимое для величайших из воинов. Она смахнула его, как паутинку.

Бояться ли мне теперь? Пришло время страха? Или – ушло в прошлое?

Соратники Сархада рассеяны. Иные побеждены, иные служат могучим властителям. Никто не спешит освобождать своего вождя.

Темница Сархада распахнута, и до этого никому нет дела.

Поистине, прошлое умерло.

Лед вражды растаял, и в наш мир идет весна.

Хотел бы я увидеть лето.

* * *

На этот раз он не стал принимать волчий облик. Он шел к ней так, как обыкновенно ходил на охоту, разве что оружия при нем не было.

Весна была близка. Еще стояли холода, еще мели метели и вьюги выли на все голоса, перекликаясь друг с другом, – и всё же в мире что-то неуловимо изменилось. Он знал это, хотя и не нашел бы слов, чтобы объяснить.

Седой и не собирался пытаться выразить это словами. Он просто знал: она ждет. Она уже не спит.

Нетерпение гнало Волка вперед, с быстрого шага он перешел на бег, мчась босиком по глубоким сугробам. На нем был только килт, но желание жгло Охотника горячее жары и беспощаднее самых лютых морозов. Словно камень, выпущенный из пращи, он летел к ней.

Она стояла, облаченная в белые меха. Она протянула к нему руки и успела сказать лишь: «Мой Серебряный, я так ждала тебя». Он сжал ее в объятьях, жадно припал губами к губам, а потом повалил – прямо в мягкие, пушистые снега.

– Мой Зверь… – простонала она в восторге.

И Седой – сорвался. Его облик сменился сам собой: огромный белый волк зарычал от вожделения, утоляемого и неутолимого, она запустила руки в его густую шерсть, едва сдерживая крик боли и наслаждения; он содрогался на ней, а ее руки, властные и требовательные, ласкали его, приказывая: еще, еще!

Они оба устали не скоро…

…Седой бережно провел ладонью по ее лицу:

– Я так истосковался по тебе…

Она улыбнулась:

– Я тоже. Как твоя охота?

– Лучше, чем обычно… – Седой медленно гладил ее плечи, груди, – у меня в Стае еще один человек…

– Мертвый?

– Живой, – торжествующе усмехнулся Вожак. Разговор, еще мгновение назад безразличный, превратился в возможность похвастаться. – Отличный щенок: на его страх сбегаются твари со всего ан-дубно, так что нам вовсе не приходится их выслеживать. А этот мальчишка прекрасно умеет преодолевать свой страх, да к тому же неплохо стреляет…

Она слушала очень внимательно. Гораздо внимательнее, чем обычно слушают о делах своего возлюбленного.

– И он – человек? – она недоверчиво нахмурилась.

– Внук Рианнон, но от Там Лина… – Седой, медленно остывающий от любовных ласк, не заметил напряжения в ее голосе. – Ты же помнишь эту историю… он скорее человек, чем наш.

– Понимаю… – она медленно провела пальцем по его груди. Седой ответил ей блаженной улыбкой:

– Этой весной будет большая охота. На его страх всякой мерзости слетится… у-у-у, как стервятников на падаль.

– Ты рад этому? – проворковала она, гладя губами его щеки.

– Во всяком случае, – его ласки становились жарче и решительнее, – нам не придется рыскать по всем недрам ан-дубно в поисках добычи.

…И им снова стало не до разговоров.

… – Мой Неистовый, – шептала она, целуя его лицо, шею, плечи, – мой милый… Сколько бы их ни было у меня, ты лучше всех…

Седой отстранился, приподнялся на локте:

– Решила забрать у меня этого щенка? Будь осторожна: если что – Рианнон не простит.

Она улыбнулась – холодной властной улыбкой королевы:

– Сначала мне надо увидеть его. До Бельтана он всё равно будет служить тебе живой приманкой. А в Бельтан – поглядим, на что он может сгодиться.

Когда она вот так улыбалась, от нее было очень легко уходить. А уйти было необходимо.

Седой начал заворачиваться в белый килт:

– Прошу тебя, будь осторожна. Ссора между тобой и Рианнон – пожалуй, это единственное, что может вызвать страх – у меня. Истории с Пуйлом нам хватило на несколько веков, хотя, по мне, скорее ты вправе обижаться на Рианнон, чем она на тебя.

Она тоже встала:

– Я еще ничего не решила, любимый. И я не поссорюсь с Рианнон, обещаю.

– Хорошо, – он кивнул и невольно улыбнулся, взглянув на землю: там, где они только что сплетались в любовном безумии, не осталось и следа пышных сугробов, зато уже распрямляли свои стебли первые весенние цветы.

Она обвила руками его шею:

– Доброй охоты тебе, Вожак.

Он наклонился и поцеловал ее – жадно, словно хотел запастись счастьем любви перед долгими месяцами охоты в преисподней. Потом легонько оттолкнул и побежал прочь.

Не оборачиваясь. Он никогда не оборачивался.

За исполинской елью он свернул и исчез. Если бы кто-нибудь взглянул на снег, то за елью он не увидел бы никаких следов – ни человеческих, ни волчьих.

Но она не смотрела. Она распрямилась – как была, нагая, прикрытая лишь собственными волосами, – и вытянула руки ввысь, к неяркому золотистому солнцу.

Любовное наслаждение, наполнявшее ее, волнами расходилось по всей земле – пробуждая жизненные силы, заставляя ростки тянуться к солнцу, кровь – быстрее бежать по жилам, освобождая от зимнего оцепенения и мир людей, и миры волшебства.

Королева Риэнис смеялась звонко и счастливо – и эхом ее смеха становилась капель, и чириканье птах, и радость детей, начавших весенние игры.

И жар любви незримыми протуберанцами скользил по мирам, заставляя детей, затаив дыхание, слушать песни о великих влюбленных, юных – обмениваться пылкими взглядами, от которых недалеко до тайных встреч, супругов – в нетерпении ждать ночи, а стариков – со вздохом вспоминать юные годы. Скоро плясать журавлям танцы на болотах, скоро звенеть соловьям, песнями чарующим подруг, скоро сшибаться рогам оленям в схватках за самку…

Но этому Оленю не было соперников.

Никто не оспаривал у него нагую златокудрую Владычицу. Даже Седой Волк знал: скорее реки наполнятся землей, а скалы уступят место водам, чем она променяет своего супруга на кого-то. Волку (и сотням смертных Королей Лета, бывших у нее) принадлежит лишь ее тело, но верна одна одному: Оленю.

Арауну.

Златорогий Олень примчался к ней. Она обвила его шею руками, а потом вспрыгнула на спину.

И они поскакали.

Их любви не нужно было слияние тел, их единение было сильнее и глубже безумства плоти, они были неразрывны, как доброта и мудрость, как красота и чародейство, как песня и радость… они были тем волшебством, что не нуждается в заклинаниях и обрядах, что доступно тому, кто чист духом и открыт миру.

Они были чудом любви, чудом зачатия и рождения, рождения плода, детеныша, ребенка, рождения узора, легенды, песни, чуда.

Они были древнейшей и сильнейшей магией.

…и люди на все лады толковали легенды о том, что Золотой Олень помог унести Деву-Солнце в преисподнюю или, напротив, спас ее из преисподней, или Дева и была златорогой оленихой, рождающей оленят, но остающейся девой…

Разве важно, как люди рассказывают об этих двоих?

Араун и Риэнис мчатся по мирам, и нет ни прошлого, ни будущего, а есть лишь вечный миг настоящего – весна.

Весна до победного конца.

Кромка чуда: Эссилт

Принести пригоршню солнечных лучей. Полгода назад мне такие слова показались бы бредом или злой насмешкой. А сейчас, когда я научилась расчесывать пряди тумана и ткать из снега, – сейчас я лишь думаю о том, как именно нужно собрать лучи.

День сегодня солнечный… попробуем?

Протянуть к солнцу ладонь – и лучики лежат в ней, словно золотые травинки. А если обломить? – получилось!

Когда она подошла к ковру Сархада, изображенное лицо мастера было совсем другим. От него никому бы не захотелось бежать со всех ног.

«Интересно, я одна вижу этот ковер изменившимся, или каждый, кто проходит мимо?»

– Сархад, это я, Эссилт. Можно? – и тотчас огонь ожил, уже не жгущий и пугающий, а… словно пес радостно прыгает, видя друга хозяина. Ковер исчез, Эссилт без страха перешагнула пламя, теперь твердо зная, что огонь не грозит ни ей, ни тонким корочкам льда, которые она несет.

– Здравствуй, моя маленькая королева, – улыбнулся ей мастер. – Лед и лучи?

– Да, как ты сказал.

Солнечные лучики, рассыпанные по столу, тонко и протяжно зазвенели. Но мастера они сейчас не интересовали. Он осторожно поднял пластинку ажурного весеннего льда.

– Вот красота, с которой мне никогда не сравниться. Этот рисунок прост, но в его простоте – совершенство.

– Странно слышать такие слова от самого искусного мастера Аннуина, – покачала головой Эссилт.

– Только неопытный юнец считает себя величайшим, – отвечал Сархад.

– Можно, я посмотрю, как ты работаешь? – робко спросила она, почти уверенная в отказе.

– Если будешь молчать – можно.

Они видели друг друга второй раз в жизни, но не удивлялись тому, что говорят, как давние друзья.

Кромка чуда: Эссилт

Руки. У него самые невероятные руки на свете. Они – и глаза его, и разум. Слепой не ощупывает вещи так тщательно и осторожно, как этот сидхи; а ведь ни у одного народа нет зрения острее.

Мудрые руки, иначе не скажешь.

Я готова бесконечно смотреть на них.

Сархад перебирает лучики, раскладывая их в несколько рядов. По каждому он проводит пальцами раз, а то и несколько. Наивно было бы спрашивать, чем один луч для него отличается от других. Да он, наверное, и сам не ответит.

Такому нет имени – даже на языке сидхи. Разум мастера этого не знает – лишь руки ведают.

На следующий день Эссилт взяла с собой шитье. Сархад одобрительно посмотрел на ее рукоделие, похвалил отлично вытканное полотно – и словно забыл о присутствии королевы.

Да и она сама почти не поднимала глаз от вышивки, узор которой наконец нашелся. Эссилт не знала, сможет ли она придти к Сархаду завтра, через день, через седмицу, не прогонит ли он ее, не окажется ли заперта дверь – и торопилась успеть сделать сейчас основное. Разметить широкими стежками рисунок, подобрать оттенки цвета – от искряще-серебряного до глубокого серо-синего.

– Ты собирала это зимней ночью в лесу? – услышала она вопрос Сархада.

– Да. Ночью снег такой красивый…

– Снег… – задумчиво проговорил пленник. – Я несколько веков не видел его.

Он сощурился, вспоминая.

– Прости, – королева закусила губу, стыдясь того, что невольно напомнила мастеру об утраченном.

– Перестань, – решительно сказал он. – Подойди сюда. Встань прямо. Как обруч? – не жмет, не скатывается?

Свитый в кольцо золотой луч лежал на ее голове так, будто был второй кожей.

Солнечные лучи и прозрачное кружево льда с каждым днем всё теснее сплетались в будущей короне – и точно так же день ото дня всё чаще упоминались вместе имена Сархада и Эссилт.

«Тот, в огненном зале, и она, со своей снежной туникой…» – шептались малыши-брауни в коридорах замка.

«Правда ли, что Сархад Искусный взял себе в ученики девушку из людей?» – носилась весть по штольням кобольдов.

«Темница Сархада открыта какой-то девушкой», – хмурились древние герои. – «Но он прикован по-прежнему», – и всё же они проверяли свое оружие.

«Королева людей не может выбраться из Аннуина, потому что ее оплел своей ложью Сархад-Предатель…»

«Он родного брата обратил в лед, а теперь заколдует и ее, бедняжку!»

«Ты путаешь! Не брата, а отца, и не в лед, а в камень. Я на триста лет тебя старше, я лучше знаю!»

«Действительно, в камень, но не брата и не отца, а мужа своей сестры…»

Крошки-фэйри залетали в покои Эссилт и наперебой твердили ей:

– Не ходи к Сархаду, он страшный, он злой, он самый злой!..

– Откуда вы знаете, что он злой? – улыбалась им королева, собирая рукоделие. – Разве вы хоть раз были в Зале Огней? Разве вы хоть раз говорили с Сархадом?

– Нет, и ничто не заставит нас приблизиться к Коварному!

– Что ж, а меня ничто не удержит от встречи с ним.

Кромка памяти: Сархад

Коварство.

Такое привычное – и такое забытое слово.

Когда еще не родились не то что многие сидхи, но и многие боги этого мира, меня уже звали Коварным.

Кователем.

Из-под моего молота выходили творения изумительной красоты и немыслимой силы. Потом люди стали именовать это магией.

Сидхи ничего не забывают, и всё же я плохо помню свою юность. Когда впервые в моих работах стали воплощаться недобрые шутки? Или они были в них всегда?

Когда коварство перестало быть просто кованым узорочьем и стало тем, что сегодня все зовут этим словом?

На наковальне под ударами крохотного молоточка звенели солнечные лучи. Потом наступила тишина: тонкие зубцы один за другим крепко охватывали ледяные пластины.

– Готово.

Эссилт ахнула, уронила иглу, и шитье соскользнуло с ее колен на пол.

– Я никогда не видела ничего прекраснее.

– Зато я сейчас увижу, – усмехнулся мастер. – Когда надену ее на тебя. Подойди.

Он надел убор на Эссилт и довольно сказал:

– Да, получилось хорошо. Беги, ищи зеркало.

– Могу я как-то отблагодарить тебя? – прошептала королева.

– Да, и очень просто. Найди где-нибудь еще льда и принеси лучей. Иначе я всю оставшуюся мне вечность буду терзаться тем, что сразу не сообразил сделать к этой короне ожерелье.

Кромка судьбы: Рианнон

Ты бежишь в новенькой короне, и от счастья глаза твои горят ярче лучей, из которых она выкована.

Я никогда не слышала, чтобы Сархад дарил женщинам уборы. Или я действительно ничего не знаю о нем, или ты – вторая после меня.

Я до сих пор храню его ожерелье, которое он сделал, когда мы оба были… впрочем, неважно.

Зачем тебе понадобился Сархад, девочка? Как ты вообще смогла найти дорогу к нему? Кажется, я надежно спрятала вход в его Зал Огня, даже открытый: пройти через ковер могут единицы, и сам ковер для многих незаметен, а для тех, кто увидит, – страшен.

Но для тебя немыслимая дорога стала привычной.

Кто для тебя Сархад? Возлюбленный? – нет: даже не будь ты настолько верна Марху, я не могу представить тебя в объятьях моего пленника.

Но если это не любовь и не ученичество (…чему златокузнец может научить женщину?), то что это?

Дружба?! С Сархадом?!

Те, кто имел несчастье считать его другом, обычно первыми оказывались жертвами его козней.

Неужели с тобой, маленькая Эссилт, будет иначе?

Что ж… тебя предупредили и дюжину, и дюжину дюжин раз. И тем не менее ты продолжаешь бывать у него.

И я подожду вмешиваться. Я подожду, пока меня не позовешь или ты, или он.

– Туника закончена? – спросил Сархад, отложив инструменты.

– Да, вот.

По ослепительно белому шелку змеился узор: то серебристый, то голубоватый, то серый до синевы, то проваливающийся в темноту ночного неба, то вспыхивающий ярче звезд.

– Хорошо, – кивнул мастер. – Счастлив будет тот, кому ты подаришь свою работу.

Эссилт улыбнулась, пряча мысль о том, что вряд ли Друст так уж обрадуется ее подарку.

– А что ты сделаешь для себя?

– Не знаю. До Бельтана есть время… я что-нибудь придумаю.

– Тогда послушай меня. Ты сможешь соткать золотую парчу из лучей?

– Наверное.

– Я хочу увидеть тебя в золотом платье. Расшей подол молодой листвой и прикажи, пусть тебе добудут несколько лилий.

– Приказать? Но я не имею права…

Сархад рассмеялся:

– Ну тогда попроси – и, я уверен, твои помощники помчатся быстрее, чем от любого приказа!

Кромка памяти: Сархад

Когда-то я любил давать советы рукодельницам сидхи. Платья получались замечательными, да только в самый разгар празднества розы превращались, к примеру, в лягушек. Или весь наряд оборачивался копошащимися жуками. Весело было! До сих пор без смеха не вспомнить.

С любой из тех гордячек я бы и сейчас поступил также.

Но не с моей маленькой королевой.

– Нет-нет, девочка, не всю лилию. Только один лепесток. Загни его… вот так, отлично.

* * *

– Поднимайтесь, – мотнул головой Вожак, войдя в пещеру. Его длинные волосы взлетели белым крылом. – Выходим. Немедленно.

Тотчас смолкли все разговоры; охотники Аннуина, разом посерьезневшие, быстро вооружались.

Друст закинул за плечо лук и колчан… и неожиданно в нем всколыхнулось непонятное раздражение, в миг вытеснившее все иные чувства.

«Что я вообще делаю в этой Стае?! Почему я позволяю Седому командовать мной? Почему я побежал служить ему?! С какой стати? Что общего между мною и всей этой нелюдью?!»

Друсту понадобилось изрядное усилие воли, чтобы прогнать эти мысли. Они были бы уместны осенью, когда Вожак только позвал, но сейчас, когда внук Рианнон уже давно принял оружие из рук Седого Волка, – сейчас он связан с ним не меньше, чем некогда с Мархом. Сейчас таких вопросов не задают. Особенно перед походом.

Друст и не подозревал, что Седой отлично заметил его беспричинный гнев. Заметил – и украдкой облизнулся.

Кромка небытия: Седой

Я знал, что нам не придется выслеживать тварь, но не думал, что охота окажется настолько легка. Живые люди – бесценная приманка!

Загадочные они всё-таки существа. Способны отчаянно противиться другу – и с легкостью подставляют свое сознание, да что там – своё сердце – первой же твари ан-дубно: на, владей мной, ешь меня, я буду рад нести тебя дальше!

Хорошо хоть этот Жеребенок справился сам… Он сильный, гм, по сравнению с другими людьми.

Вожак сейчас испытывал довольно странное чувство. С одной стороны, он отлично знал: подойди он сейчас к Друсту, просто хлопни по плечу, ободри, прояви внимание – и этот глупый живой освободится от снедающей его беспричинной ярости, которая на самом деле – очередная тварь, накопившая силы за зиму и тянущая свои щупальца к самой подходящей жертве…

Долг Вожака – помочь Жеребенку освободиться от твари.

А долг Охотника – напротив. Друст их уже вывел на добычу, хотя они и порога пещеры не перешли! И если ничем не помочь ему сейчас – до него дотянется еще не один морок ан-дубно!

Помочь?

Ни за что.

Охота важнее.

Жеребенок сам справится, не маленький. Но если он успокоится – они могут упустить парочку крупных тварей.

Или больше.

На этот раз не было погони сквозь ничто. Едва Охотники переступили порог пещеры, как руки сами собой потянулись к колчанам – и белые молнии стрел пронзили нечто омерзительное… Друст даже не успел толком разглядеть, что это было. Он уже давно привык стрелять в средоточие страха, а не тратить драгоценные мгновения на то, чтобы выяснить, каков зримый облик у твари и где у этого облика уязвимые места.

Седой скупо кивнул им, будто они и не одолели только что на редкость крупного монстра. Такого мощного, что он подполз к самой пещере… Но, похоже, Вожак считал иначе. Он повел их куда-то… становилось светлее. Воздух стал сырым, задул пронизывающий мокрый ветер…

Друст зябко поежился в килте, даром что не мерз в нем зимой. Но лучше любые холода, чем эта сырость, лучше любые снега, чем ледяная вода под ногами…

И сгинувшее было раздражение поднялось снова.

Седой шел впереди, Друст – одним из последних. И племянник Марха никак не мог видеть довольной усмешки на худощавом лице Волка.

В ан-дубно нет времени, и всё же нынешняя охота была заметно дольше других. Больше схваток, тяжелее битвы и на удивление короче поиски тварей.

У Седого не нашлось для Друста ни одного доброго слова. Да что там слова – ни взгляда, ни кивка. Словно и нет среди охотников сына Ирба!

От несправедливого равнодушия Вожака хотелось… хотелось… нет, Друст сам не знал чего. Хотелось сделать что-то очень плохое… или закричать, или громко выругаться, или даже ударить Волка – лишь бы обратить на себя внимание!

Разумом Друст понимал, что никогда не совершит подобного, что Вожаку сейчас не до него, что и с другими охотниками Серебряный не участливее. Да, разум понимал, – но смирять клокочущую в груди беспричинную ярость становилось всё труднее.

Кромка льда: Друст

Он погнал нас какими-то ледяными горами. Земля в сотнях ростов человека внизу, и тоже подо льдом.

И солнце – огромное, нещадно жгучее, будто сейчас не весна, а разгар лета.

Вот уж точно – разгар.

Не знаешь, как быть: глаза сами щурятся, чтобы не видеть этого зверского солнца, его пляшущих бликов на ледяных скалах… но тогда, неровен час, оступишься на подтаявшем льду и… и всё.

Зачем Седой потащил нас сюда?!

Ан-дубно всегда было тьмою, так почему оно обернулось чудовищным солнцем?!

И скалы эти – странные. Нигде ни выступа камня. Только лед, прозрачный и грязный, встающий на пути немыслимыми арками, ложащийся под ноги лабиринтами полупрозрачных путей и зияющими провалами.

Такого просто не может быть!

…но отчего не отпускает меня чувство, что я уже видел эти скалы?!

Это бред. Я о таком не слышал даже в песнях.

Но…

…сугробы. Такими у нас в Лотиане были подтаявшие весенние сугробы. По колено мальчишке высотой. Снег смерзался в лед, а лед подтаивал узорами.

Но тогда – что это?! Если мы идем по сугробам – то какой же высоты они?! Или… или мы сами стали мельче мошек?!

Мне страшно.

Лучше любая тварь, чем такие льды!

Отражение

Она вошла в Зал Огня, шурша парчой золотого платья. На ее голове сияла корона, на груди – вчера законченное мастером ожерелье.

– Моя королева… – Сархад в восхищении склонился перед ней, страшно досадуя, что поклон получается неуклюжим, потому что ноги не могут сдвинуться ни на шаг.

– Хорошо получилось, правда?

– Ты будешь прекраснее всех королев в праздничном танце.

– Нет… И Рианнон, и Риэнис…

– В них нет твоей доброты. Рианнон холодна как лед. Риэнис – она другая, но… Нет, моя маленькая королева затмит их всех. Жаль, мне этого не увидеть.

Эссилт побледнела, а Сархад продолжал:

– Первый раз за все эти века я жалею, что прикован. Жалею не из-за мести, жалею не о том, что не смогу уничтожить, сокрушить, опозорить… жалею, что не увижу танцев Бельтана. Жалею, что не разделю с тобой эту радость. Это так странно… непривычно…

Кромка судьбы: Эссилт

«Впервые жалею, что прикован». Вот к чему привели все мои попытки помочь ему! Я буду красоваться в новых украшениях, а он теперь лишь больнее будет ощущать свое заточение.

Что я наделала?! Зачем я пришла к нему?!

Почему я поверила его словам о том, что ему нельзя помочь?

Рианнон! Матушка! Госпожа моя!

– Что случилось, Эссилт? Ты так кричишь, будто с кем-то беда.

– Сархад. Ты всё знаешь… Освободи его, умоляю.

– Встань, девочка. Ты просишь о невозможном.

– Но он…

– Прикован. Страдает. После всего, что он натворил, – это еще мягко.

– Но, госпожа моя, так нельзя! Что бы ни было в прошлом – я уверена, он это искупил. Нельзя карать сегодня за вчерашние вины.

– А ты так твердо убеждена, что сегодняшний Сархад не стоит кары?

– Да!

– Что ж. Пойдем к нему.

– Рианнон? Давно не являлась королева в убогое жилище пленника.

– «Убогое жилище»? Ха! Этот зал – один из самых великолепных в моем дворце.

– Вот как? Значит, у тебя оч-чень плохие мастера.

Рианнон побледнела от гнева, но ответить не успела: отчаянный возглас Эссилт опередил ее:

– Сархад, не надо, умоляю! Неужели все мои попытки освободить тебя обернутся только горшим?!

– Рианнон, – в тоне Сархада не было и тени прежней насмешки, – прошу тебя, скажи мне правду: ты не можешь или не хочешь освободить меня?

– Не могу, – покачала головой Белая Королева. – Это правда. Чары наложены не мной, я даже не знаю, что это за заклятье.

– Да оно там не одно. Я насчитал дюжины три за эти века, не меньше… – голос пленника был бесстрастен. – Значит, не увидеть мне мою маленькую королеву в плясках Бельтана.

– Если дело только в этом, то я не понимаю, о чем ты печалишься. Сделай себе окно – и смотри через него хоть на всё, что происходит в Аннуине.

– На всё в Аннуине?! Рианнон, ты всегда была изумительной советчицей!

Кромка творения: Сархад

Пять шагов от моего рабочего стола до стены. Немыслимо далекое расстояние обычно. Сейчас – не расстояние вообще.

Так и мой Зал Огня казался совсем небольшим, пока я творил его, самые отдаленные колонны были словно не дальше вытянутой руки, – а сейчас самые ближние недоступны.

Но не они мне нужны.

Сейчас – нетрудно дотянуться до стены. Стены, созданной чарами, как и всё в этом замке. Камни – лишь видимость для знающего. Человек, или другое неразумное существо, попытался бы разрушить камни, чтобы прорубить окно, – и потерпел бы неудачу.

Разумеется, нельзя уничтожить камни, которых не существует.

В моей руке нож из обсидиана. Изогнутый, будто серп умирающей луны. Острый, как ненависть.

Этот нож я сделал уже в плену. Я был тогда молод, яростен… я решил, что раз мне можно ходить куда угодно ради работы с камнем и металлом, то я обману Рианнон и смогу освободиться. Я обошел десятки и сотни гор, ища нужный кусок обсидиана. Я нашел его, выточил нож, способный рассекать чары, и что было сил ударил этим ножом по заклятьям, сковывающим меня!..

…От боли я тогда очнулся нескоро. Н-да… Только после этого я понял, что недооценил моих пленителей.

Впрочем, сейчас всё это неважно. Я ведь не пытаюсь разрубить оковы. Я только хочу сделать незримое – видимым.

Нож входит в стену, как в черный туман. Левой рукой я медленно веду его, очерчивая границы будущего окна, а правой собираю перерезанные нити чар. Из них я сплету новый узор: всевидящее око.

Наверное, так моя маленькая королева сплетает нити на своем ткацком станке.

Сила Рианнон, Арауна, Риэнис… чья это – я не знаю, но и неважно, и вот эта, и та… В этом замке, как в зеркале, отразился весь Аннуин – давно или недавно, сильно или слабо…

Я плету сеть из ваших же чар. Я ничего не разрушал, я лишь разрезал – и связал заново.

Теперь я вижу вас, мои былые враги, – хоть каждого, хоть всех разом. Теперь я могу наблюдать за каждым из вас, а если постараться, то и высматривать скрытое и подслушивать потаённое.

Смешно! Мне всё это сейчас совершенно не нужно. Ваши тайны были бы важны для меня тысячу лет назад – а сейчас я хочу лишь увидеть мою маленькую королеву в танцах Бельтана.

* * *

До Бельтана оставалась лишь пара дней, и замок немыслимо изменился. Каменные галереи вдруг наполнялись запахом и шумом молодой листвы, колонны превращались в стволы, гладкий пол оказывался озером, а ковер на стене – звонким водопадом. Обитатели замка – маленькие и большие, величавые и бесшабашные – все радостно суетились перед праздником.

Эссилт растерялась в этом не-человеческом веселье.

Ей надо было найти Друста, надо было отдать ему наряд к празднику – а она не знала, ни где искать, ни как позвать.

Но в день накануне Бельтана он вошел в ее комнату сам.

– Как ты нашел меня?

– Разве трудно найти шалаш, который построил своими руками?

– Шалаш?! Ты в замке, в моей комнате. Неужели ты не видишь?

– Эссилт, о чем ты? Это шалаш, я его построил осенью – вот, листья пожухли. А ты его украсила рябиной, снаружи ее всю объели птицы.

– Не видишь… Ну а эти одежды – я их выткала и вышила для тебя. Их ты тоже сочтешь…

– Красота! Любимая, откуда?! откуда ты взяла такие ткани?!

– Это туман и снег… Тебе нравится?

– Эссилт! Пока я сражался – там, с Седым – ты… ты шила для меня! Любимая моя, чудесная моя мастерица, госпожа моя…

– Друст, не надо, пусти…

– Владычица моя, госпожа моя…

– Не надо…

– Эссилт? Ты меня не любишь?

– Н-нет… прости. Ты ведь это знаешь.

– Тогда почему?! Ты всю зиму шила для меня – почему ты это сделала, если не из любви?!

– Я… я люблю тебя, но – не так, как ты хочешь.

Кромка видения: Сархад

Этот мальчик – он слишком слаб для тебя, Эссилт.

Да ты и сама это понимаешь.

Не знаю, какая судьба забросила вас вдвоем в Муррей, не знаю, почему ты позволяешь ему целовать тебя…

Неважно.

Ты его не любишь. Ты шила для него потому, что привыкла не сидеть без дела и трудиться для других.

Он мне не соперник. Я не причиню ему вреда.

…ха! Похоже, с этим окном я позабыл про свое заточение. Я рассуждаю так, будто снова свободен.

Впрочем, что бы я не мог сейчас – я не причиню вреда этому щенку Седого. Ты его не любишь, и ненависти к нему во мне нет.

А если бы ты его – любила? Что бы я сделал с ним тогда? Раньше я бы стер его в порошок…

…стареешь, Сархад. Стареешь. Вот уже и соперника готов пощадить.

Ладно, всё это глупые мысли. В Муррее нет никого, кому принадлежало бы сердце моей маленькой королевы.

Моей. Изо всех обитателей Муррея я ей ближе всех.

И это – много больше любой страсти.

Двери замка – двери леса – распахнуты.

Крошечные пикси носятся с бледными огоньками; на паутине, словно на канате, танцуют малютки-фэйри; другие, развернув крылья, красивее, чем у любой бабочки, вьются вокруг царственных сидхи, даже головы не поворачивающих в сторону этой мелюзги.

В одежде из света и сумрака, препоясанные кто каплями росы, кто радугой, идут лорды и леди леса Муррей. Нет в языке людей названий всем тем каменьям, которыми блещут их одеяния, – да и не камни это вовсе. Не в состоянии глаз человеческий разобраться в хитросплетениях узоров на их нарядах.

И среди этих гордых эльфийских князей – двое, в белизне снега и сиянии лучей. Равные среди равных.

Королева Рианнон милостиво взирает на свой народ. Благосклонно кивает сыну своей дочери. Холодно смотрит на невестку.

…а из чащей лесных идут иные существа. Словно корявые пни ожили и приковыляли на праздник. Словно черная вода из топей выплеснулась и застыла уродливой тварью. Словно бесформенный ужас ночного леса добрался, волоча по земле толстое брюхо.

Рябины и ясени оборачиваются стройными фигурами. Дубы расправляют могучие плечи.

Не спеша приходит Седой Волк сотоварищи, те – сидхи, мертвые люди, звери – хищно поглядывают на лесных дев, а красавицы в уборах из цветов и ягод посмеиваются, выбирая себе друга на этот праздник.

Всё замерло. Всё ждет.

Ждет лишь двоих.

Клонятся великие пред Королем-Оленем, немы могучие гордецы… Спокоен и величав Араун, солнечными лучами сияют его рога в ночи.

Ко всем простирает руки свои Королева Риэнис – и вспыхивают сотни и сотни священных костров, и дудят волынки людей, и поют арфы сидхи, и звенят дудочки меньшего народца, и в пляске Бельтана сходятся люди и нелюди, чудо с чудищем, и мчит, мчит, мчит праздничная пляска, по лугам, по берегам рек, по полянам лесов, по-над миром… Крылья бабочек несут смертных, в человечью джигу пустились гордые лорды сидхи, эль и вино, арфа и дудка, грохот и топот, радость и страсть, пляска и пенье, шумное сборище и нетерпеливые поцелуи за ближайшим кустом…

Она стоит посреди этой бури веселья и вожделения, она тянет руки к нему – Избраннику.

– Друст… мой Друст. Ты прекрасен. Как ты прекрасен в эту ночь!

– Ты любишь меня? Да?!

– Разве можно сомневаться?! Только с тобой я могу быть счастлива!

– Повтори! Повтори это!

– Друст… любимый…

Он подхватывает ее на руки и несет прочь от плясок и буйства нелюди, на мягкую зеленую траву.

Она улыбается ему – призывно, благодарно, как никогда раньше…

…Так хорошо с ней ему не было даже в самую первую ночь. Она всегда была жертвой в его объятьях, а сегодня она не ждала – требовала, не отдавалась покорно – ласкала. Сегодня он по-настоящему ощутил, что значит быть любимым.

Он потянулся к ней, провел губами по щеке: «Эссилт».

– Да, Друст?

Голос был каким-то странным. Словно незнакомым.

Друст открыл глаза и рывком сел.

Разметавшаяся на траве женщина была прекрасна. Прекраснее Эссилт. Она смотрела на него с земли – а казалось, что глядит сверху вниз. Спокойно. Уверенно. Чуть с усмешкой.

– Да, Друст? – переспросила она.

– К-королева Риэнис?.. – слова не шли из сведенного горла.

– Да, – она улыбнулась. – Ну что же ты? Иди ко мне.

– А… Эссилт?

– Ее здесь не было.

– Ты обманула меня!

– Это ужасно, – она усмехается, открывая мелкие белые зубки. – С кем ты был счастлив этой ночью – с ней или со мной? Кому ты признавался в любви сегодня – ей или мне?

– Ты обманула меня!!

– Нет, Друст. Не я, – она тоже села и погладила его по плечам. В этом прикосновении не было страсти – лишь забота. Так касается не возлюбленная – мать.

– Нет, Друст. Ты сам обманывал себя. Я лишь дала тебе то, чего ты хотел – на самом деле.

– С кем ты была этой ночью?! – он ворвался в шалаш. Негодующий, бледный от гнева. – С кем?! Кто это был?! Чей облик он принимал – мой, Марха?! Говори!

– Друст, что случилось? Что с тобой?

– С кем ты была?!

– С сидхи… мы танцевали до рассвета. А что стряслось? Чем ты так напуган?

– И тебя никто… никто не…

– Нет, мне никто и не предлагал разделить с ним эту ночь. А зачем? они же видят, что я люблю другого.

– Но тогда почему она обманула меня?!

– Она?

– Риэнис!

Эссилт молчит, скрывая улыбку. Не стоит говорить вслух о том, как она рада, что Друст, кажется, нашел себе возлюбленную.

* * *

Рдяные огни. Черный до блеска отполированный гранит пола. Белый шелк платья Рианнон.

– Ты пришла? Почему?

– Сархад. Я не забыла ничего. И не лги, не уверяй, что ты не звал меня.

– Я не звал. Но хотел, чтобы ты пришла.

Тяжелое золотое ожерелье на шее Белой Королевы.

– До сих пор не сломалось? За тысячу с лишним лет?

– Не смейся. Разве хоть какая-нибудь из твоих работ может сломаться?

– Это ты не смейся над бедным пленником, Королева. Ты сама сожгла некогда мой меч.

– Сархад… Я действительно не могу освободить тебя. Ты мне веришь?

– Подойди ближе. Я ведь не в силах сделать к тебе и шагу.

– Сархад… – шепот, горячее огня в кузнечном горне. Тонкие женские пальцы проводят по его бровям, скулам, губам…

– Рианнон… – его руки жадно гладят ее стан.

И долгий поцелуй.

– А я думал, ты всё забыла.

– Неблагодарный. Разве вот такое заточение – не ответ? А ведь я тогда считала, что ненавижу тебя.

– А сейчас?

Гибкие пальцы мастера перебирают пряди ее волос.

– Зачем спрашивать? Ты же всё знаешь.

– Не всё, Рианнон. Скажи, отчего даже в радости Бельтана печальна эта маленькая королева?

– Неудивительно: девочка – такая же пленница, как и ты.

– Что?!

Ярость – словно молния в спокойном небе.

– Рианнон! – голос Сархада гремит, и эхо в ужасе мечется, отражаясь от объятых огнем колонн. – Ты, ты держишь эту девочку в плену?!

Ненависть – будто вернулся час заточения.

Гнев – словно град бьет по молодым всходам.

Холод – будто посреди лета настала зима.

– Успокойся! Нет, нет же! – Белая Королева в испуге закрывает лицо руками. – Это не я!

– Тогда – кто?! Кто посмел заточить ее?!

– Сархад, умоляю тебя, дай мне всё рассказать. Это не я, не Араун… маленькой Эссилт просто чудовищно не повезло…

– Рассказывай! – тоном приказа, будто он тут властелин, а не пленник.

… – Теперь ты веришь, что это не я держу ее здесь?

– Верю, – ответил мастер, думая о своем. Потом отрывисто приказал: – Передай ей, что я хочу ее видеть. Если она не проводит эту ночь в чьих-нибудь объятьях – пусть приходит немедленно.

Рианнон оскорбленно вздернула голову:

– По-твоему, из меня подходящий посыльный?

– Королева забыла приставить ко мне дюжину знатных юношей, готовых срываться по первому моему слову, – насмешливо отвечал Сархад.

Несколько мгновений они мерялись взглядами гневно прищуренных глаз, потом мастер сказал примирительно:

– Рианнон, я прошу тебя. Мне действительно больше не с кем передать.

– Хорошо, я пришлю к тебе пару мальчишек, – со вздохом кивнула Королева. – Из тех, что посмелее.

– Так ты позовешь ее?

– Скажи… – она подошла к пленнику вплотную, – что ты нашел в этой девочке такого, что ради нее забываешь обо мне?

– Не то, о чем ты думаешь, – покачал головой Сархад.

Рианнон ушла, своим видом старательно показывая, насколько она оскорблена Сархадом, и мастер тотчас забыл о ней. Былая любовь, многовековое заточение – это мелочи по сравнению с судьбой маленькой королевы. Потому что судьбу Эссилт можно изменить.

Нужно. Но как?

Ответ не приходил, и Сархад усилием воли приказал себе перестать думать об этом. Лучше лучшего известно, что вся сила творчества, вдохновения и магии идет из Аннуина, а в Аннуине прямой путь – отнюдь не самый короткий, и неуклонное стремление к цели может отдалить безнадежно.

Поэтому Сархад любуется Волшебной Страной и старательно не думает об Эссилт.

Кромка памяти: Сархад

…а вот и Хоровод Великанов. Я помню, как Ху Кадарн, запрягши Нинниау и Пейбиау, пропахал три круга, один внутри другого, а потом оба быка сбросили звериный облик и превратились в великанов; с небес великий Бели опять и опять метал золотой луч, и тот словно копье вонзался в землю там, где Нинниау должен был поставить исполинский камень…

Первый круг был кругом Высших, а второй, средний, отдали нам, сидхи. Я был тогда молод и не успел еще изрядно прославиться дурной славой – а иначе кто бы взял меня строить Хоровод?

Я будто сейчас помню, как мы с песнью шли по кругу, я помню, как меня словно голубой молнией ударяло в тех местах, где надлежало вкопать глыбу. Чародейством мы ставили эти камни, и все – от Высших до крошек-фэйри – сбегались смотреть, как плыла по воздуху неимоверной тяжести плита, которую не держали ни веревки, ни блоки, – лишь наши магия и песнь.

А третий круг ставил Бендигейд Вран и его сородичи – я не слишком обращал на них внимания. Вран все четыре камня принес сам: при его росте и силе было бы странно ожидать иного.

Хоровод Великанов более всего мне напоминал огромную паутину: вся сила Аннуина, да и не его одного сходилась здесь, от мрачной магии севера до обманных видений Корнуолла…

«Корнуолл! Ведь он часть скорее Аннуина, нежели мира людей! А Тинтагел? Я могу увидеть его сквозь свое окно? Так… плохо, но видно. Вот и ответ».

– Ты звал? – вошедшая Эссилт выглядела не на шутку испуганной. – Что случилось? Рианнон разгневана…

– Гневаться скорее должно мне, – отвечал Сархад. – Почему ты скрывала от меня правду?

– О чем ты?

– Почему ты ни слова не сказала о том, что ты здесь пленница?

Эссилт вздрогнула и отвечала, потупив глаза:

– Твое заточение неизмеримо дольше и горше…

– Что это, благородство или глупость?! – резко проговорил Сархад. – Ты действительно считаешь, что раз я пленник, то я не должен пытаться помочь освободиться тебе?

– А ты – можешь?! – глаза королевы вспыхнули надеждой.

– Кажется, да.

Увидев изумленно-восторженное лицо Эссилт, он гневно крикнул:

– Прекрати! Я еще ничего не сделал. И не смогу сделать, если вместо хладнокровной королевы здесь будет обезумевшая от радости девчонка!

Эссилт судорожно сглотнула, сжала лоб пальцами:

– Прости. Я сейчас… просто я никак не ожидала… подожди… Да, я слушаю тебя.

– Ты хочешь вернуться к мужу.

Это не было вопросом, но женщина на всякий случай кивнула.

– Это твое самое сильное желание сейчас? Да или нет?!

– Да. Да.

– Хорошо. Тогда попытаемся сделать вот что. Насколько я смог понять, в ту ночь Самайна он потерял твой след. Сам он найти тебя не может, иначе бы давно был здесь. Значит, надо проложить путь отсюда к нему.

– Через твое окно?

Сархад посмотрел на нее с уважением: он не ждал, что она так быстро найдет то решение, к которому он сам пришел с трудом.

– Остался лишь пустяк, моя маленькая королева: добросить через это окно до Тинтагела нечто, что создаст для Марха путь.

– «Пустяк» – это значит «почти невозможное»? – тихо спросила Эссилт.

– Нет, – улыбнулся Сархад. – Просто создание этой вещи потребует сил и времени.

– Что я должна делать?

– Ты? А почему ты считаешь, что не я сделаю всё?

– Это ведь мой путь домой. Ты можешь мне только помочь.

– Великолепный ответ, девочка. Да, от тебя потребуется самое главное: ты должна больше всего на свете хотеть вернуться в Тинтагел.

– Это нетрудно, – улыбнулась Эссилт.

– Я и не сказал «самое трудное», – наклонил голову Сархад. – Но пойми: только одно стремление: домой. Не привязываться душою ни к чему в Аннуине. И ни к кому. Быть готовой оставить всех ради мужа. Всех до одного.

Королева отвела взгляд.

– Да? – испытующе спросил мастер.

– Ты хочешь услышать это от меня, так услышь, – прошептала Эссилт. – Ты добрый и мудрый, я восхищаюсь твоим мастерством, но…

– Хорошо, – кивнул Сархад. – Счастлив муж, жена которого верна настолько. Тогда возьми вон тот серебряный кинжал и срежь им три самых длинных волоса со своей головы. Я скую из них кольцо.

Эссилт расстегнула заколки, сдерживавшие ее волосы. Золотые пряди рассыпались по спине и плечам, словно живой огонь. Отсветы пламени Зала Огня пробежали по ним, и на миг показалось, что королева Корнуолла стоит, объятая пламенем и светом.

Сархад, прищурившись, одобрительно глядел на нее. «Ведь она – почти человек, а какую силу сумела собрать в себе!»

Королева выбрала три самых длинных волоса, отрезала их и вопросительно посмотрела на мастера.

– Положи на наковальню. А теперь запомни главное: сковать это колечко будет непросто. Будь это обычным украшением – на мою работу можно было бы глядеть. Но на создание кольца-пути…

– Я поняла.

– До осени забудь дорогу ко мне. Осенью можешь посмотреть на мой ковер, там, в галерее: если узор сдвинется, то приходи. Нет – нет.

Эссилт кивнула.

– За мою работу ты мне сделаешь вот что…

– Да?

– Ты покинешь Аннуин, а я хочу знать, что будет происходить с тобой. Поэтому ты выткешь для меня ковер. Такой же, как те. Изобрази то, чем ты и будешь заниматься: себя, шьющей в лесу.

– Но я… такие ковры… я не умею…

– Глупости. Ты всё умеешь. Ткешь из туманов и снега – и жалуешься на неведение?! Не смеши меня! Нити у тебя есть, недостающие цвета – ты знаешь, где взять.

– Но… разве этого достаточно? Я думала – нужны какие-то тайные чары…

– Доверчивое человеческое дитя! Да ведаешь ли ты, какие тайные чары наполняют тебя саму?

– Правда?..

– Поверь мне. А теперь – подойди. Ближе. Еще ближе.

Сархад наклонился, сжал ее лицо в ладонях и бережно поцеловал в лоб.

Гроза

Это был огромный пень, остаток некогда могучего дерева. Обхвата в два, не меньше. Впрочем, от этого великана уже почти ничего не осталось, лишь огромная развилка корней да замшелые обломки ствола, поросшие папоротником. К удивлению Эссилт, оттуда легко выпрыгнул странный юноша, ей по пояс. Самым необычным были его волосы, больше всего похожие на торчащие в разные стороны листья. Он учтиво поклонился Королеве, Эссилт кивнула в ответ, с интересом рассматривая лесного жителя. У него была гладкая коричневая кожа, словно кора молодого орешника, и длинная тяжелая одежда вроде парадного платья эрлов, только – изо мха. По своим манерам этот лесной юноша мог бы сойти за принца. Снова поклонившись Эссилт, он запел – и на его голос появились две лесные девы, ростом с него и еще более странного облика. У той, что повыше, была желтовато-зеленая кожа, волосы напоминали длинные стебли, а длинное платье было расшито? – нет, покрыто светло-желтыми соцветьями. Ее подруга с бледно-зеленой кожей облачена в платье с сиреневыми цветами. Там, где шли эти лесные девы, из земли поднимались те самые цветы – с золотыми коронами соцветий под каждой развилкой листьев или с темно-сиреневыми башенками лепестков.

Юноша пел, девушки медленно танцевали под его голос, и скоро вся поляна покрылась живым узором из цветов.

Эссилт глядела, улыбаясь, и душа ее наполнялась тихим счастьем. Смотреть и смотреть на этот танец, на этот расцветающий узор, слушать и слушать негромкие переливы песни лесного принца… Девы-цветы оказались совсем рядом с ней, а пение юноши, до сих пор без слов, изменилось. «По моей песни как по дороге попадешь ты к Марху, милая Эссилт». Девушки-цветы взмахнули длинными рукавами, принц-Папоротник пел: «Камнем становится воздух, провожатым становится ветер, песня – путем…»

Эссилт поняла, что она уже не сидит, а идет, идет по воздуху как по твердой земле. Как она встала? Почему она не заметила этого? И – где она? Вокруг уже не лес… она сделала всего несколько шагов, но под нею далеко внизу – вересковые холмы Прайдена, кромлехи и менгиры… «Значит, Сархад ошибся? Значит, никакого кольца не надо? Там, вдалеке – Тинтагел? И я сейчас…»

Сейчас. Сей же миг. Она уже ступает с воздуха на стену замка, бегом по ней – и вот муж заключает ее в объятья, она смеется и плачет от радости…

Кромка леса Ночных Елей: Друст

Первое, что я услышал, подходя к пещере, было имя Сархада. Я чуть не бросился назад: мне не хватало только, чтобы охотники Аннуина болтали про нас с Эссилт и ее, гм, кавалеров!

Я замер, дрожа от гнева: глупо ссориться с товарищами по дружине, но и терпеть сплетни я не…

…А сплетен не было. Ни слова ни об Эссилт, ни тем паче обо мне.

Они расспрашивали Лоарна. Судя по всему, он рассказывал о событиях тысячелетней давности. Я вслушался. Пару раз я уловил имя Нудда, Рианнон, но остальные были мне совершенно незнакомы.

Что слушать, что нет – никакой разницы.

Кромка памяти: Лоарн

Почему у меня такое чувство, будто ты вернулся, Сархад?

Ты никуда не пропадал: все эти века я знал, что ты заточен в замке Рианнон. Я даже знал, что ты можешь придти ко мне – если путь мастерства снова соединит нас.

Ты не приходил. Не искал встреч и я: не хотел видеть тебя – пленным.

Ты был и остаешься моим вождем. Мой Вледиг. В час твоей силы я с тобой, но я не оскорблю тебя тем, что увижу час твоей слабости.

Что изменилось, Сархад? Отчего у меня такое ощущение, будто ты стал свободен? Ведь твои ноги по-прежнему врастают в камень, в траву, в воду…

О тебе старались забыть, о тебе молчали долгие века – а сейчас вспомнили. Просят рассказать. То, что было когда-то для нас жестокой забавой, то, что стало потом преступлением в глазах всех, это сейчас – занятная повесть о древности. Я говорю, они слушают… бардов не одаривали таким вниманием!

Я не стану рассказывать, чем это кончилось. Я ни слова не скажу о том, как узнал о том, что ты – коварный, непобедимый, всегда удачливый – в плену! Я не расскажу о том, как впервые изведал страх. И как меня встретил Седой и сказал: «Ты познал страх – так ступай биться против него».

…Я и по сей день в долгу перед Седым. Никто из нас не ведает, от чего он спас меня, уведя с собой.

Друст вошел в пещеру. На него не обратили ни малейшего внимания. Охотники сидели вокруг Лоарна, Седой, полуприкрыв глаза, лежал у костра, искрящегося голубоватыми сполохами.

– А почему ты сейчас не попытаешься поговорить с ним? – спросил Гуистил, низкий, сморщенный круитни.

Лоарн неопределенно пожал плечами.

– Послушай, а действительно! – вскинулся Фейдауг. – Если Сархад сейчас сделал окно, через которое он может видеть всё в Аннуине, то это значит, что и его могут увидеть через это самое окно! Ну, попробуй!

– Зачем вам это нужно… – попытался отказаться сидхи, но неубедительно. Идея Фейдауга явно пришлась ему по душе.

– А ты через огонь, – подсказал Гваллгоэг, тоже сидхи.

Седой, до того притворявшийся спящим, поднял голову, оперся на локоть.

Лоарн сосредоточился, мысленно потянулся к огню и через пламя (серебристо-голубой огнь сменился раскаленно-белым) позвал:

– Сархад! Вледиг! Это я, Лоарн…

Гневный голос, идущий ниоткуда, отбросил Лоарна к стене:

– В чем дело, Лоарн?! Я работаю!

На миг всем померещилась кузня и Сархад у наковальни. Видение тотчас пропало, но еще нескоро пришли в себя охотники Аннуина, смело встречавшие страшнейший из ужасов и – словно смятые порывом урагана от ярости потревоженного Кователя.

– В этом стремительно меняющемся мире… – проговорил Лоарн, мечтательно глядя в никуда, – есть вечные вещи, не подвластные бегу времен. Например, гнев Сархада, если попытаться отвлечь его от работы.

Тот, кто хорошо знал Лоарна, видел, что сейчас сидхи невероятно, абсолютно, запредельно счастлив.

Араун смотрел на спящую Эссилт, на Поющих – и словно раздумывал, гневаться ли ему или пока не спешить с этим.

– Зачем? – спросил Король Аннуина.

Принц-Папоротник улыбнулся:

– Она так хотела вернуться к мужу. Она теперь с ним.

– У людей это не называется быть вместе, – покачал головой Араун.

Стоило Королю-Оленю лишь немного пошевелить головой, как его исполинские рога удесятеряли движение, производя жуткое впечатление.

Араун хорошо знал это.

Поющие замерли, и у дев-цветов впервые мелькнула мысль, что они, возможно, сделали всё не так чудесно, как им казалось.

Голос Принца-Папоротника был тверд:

– Но человек живет в мире своих мыслей. Видеть мир подлинным человек не способен. Представлять себя рядом с другим – значит, быть с ним. Разве не так?

– В своем сне она вечно будет с мужем, – подхватила Желтоцвет, – а ее тело не проснется. Мы завьем его цветами, пусть оно спит здесь вечно.

– Для нее ведь больше не будет печали, – добавила Лиловая, – ей не надо будет терзаться самой и терзать всех нас своим горем. Неужели это плохо?

– Вы не знаете людей, – отвечал Араун. – То, что вам кажется добром, человек счел бы великой бедой. Но… будь по-вашему. Я не стану разрушать ваши чары. Если для Эссилт ваша греза – лучший выход, то она не проснется. Если же вы ошиблись – то маленькая королева скоро освободится от колдовского сна.

Араун пристально посмотрел на них:

– И если это произойдет, то мой вам совет: ни-ког-да не показывайтесь ей на глаза.

Поющие недоуменно переглянулись, но спорить не стали.

Эссилт просыпалась медленно и тяжело. Очень болела голова, как всегда бывает, если проспишь до полудня. Тело затекло… ни рукой, ни ногой не пошевелить.

Заставив себя раскрыть глаза, королева с испугом поняла, что она действительно не может встать. И дело было отнюдь не долгом сне: всю ее оплетали желтые и фиолетовые цветы, словно покрывало – или прочная сеть. Эссилт рванулась, в слезах от обиды и гнева.

Возвращение к мужу, счастье вдвоем – это был только сон?!

Ее обманули… пленили… связали этими живыми сетями!

Впервые в жизни Эссилт рвала цветы – с ненавистью.

«А я решила, что Сархад ошибся! Я поверила этим… поющим лгунам! Сархад… он там трудится для меня, а я… я осмелилась усомниться, что он знает единственно верный путь! Сколько я здесь проспала – часы, дни, недели?!»

При мысли об упущенном времени Эссилт стало совсем плохо. Она искала и не могла найти свой недошитый ковер, скрытый под густым слоем цветов. Еле отыскала, еле высвободила из зеленого тайника.

«Они хотели оставить меня здесь! Навсегда!»

Королева помчалась прочь с этой поляны.

… – Какие они странные, эти люди, – сказал Принц-Папоротник своим подругам, и они втроем принялись чинить цветочный узор, безжалостно порванный их неблагодарной гостьей.

* * *

Душно. Вялость, апатия, не хочется ничего делать… тяжелая полудрема…

– Нинниау залег, – усмехнулся Араун. – Все пути ветру перегородил.

Риэнис не ответила.

– А вот и твой Волк. Что ж, этой ночью мы все позабавимся.

Волк, олень и женщина? Рогатый Король, среброволосый Охотник и Королева? Или просто три Стихии – Власть чар, Ярость воина и женская Любовь? Какое обличье приняли они в эту ночь? Или у них не было зримого облика?

Каждый из тех, кто мог их видеть, видел по-своему.

– Только ты не очень увлекайся, – сказал Араун Седому. – Прошлый раз, когда ураган повыворачивал деревья с корнем, в Муррее расчищали завалы до осени, а уж в мире людей буреломов хватило на десятки лет.

– Кто бы говорил! – рассмеялся Серебряный Волк. – Прошлый раз чьи-то рога подняли такие древние пласты Силы, что твари ан-дубно полезли изо всех щелей даже летом, а осенью я со Стаей по колени лапы стер, пытаясь успеть повсюду сразу. В мире людей о том разгуле магии до сих пор легенды рассказывают.

– Вы до утра намерены беседовать друг с другом? – осведомилась Риэнис.

Душно. Ни ветерка.

Земля, деревья, звери, люди – всё живое истомилось ожиданием. Всё беззвучно молит: приди, приди!

– Мой Волк…

– Моя Королева…

Первые поцелуи. Первые порывы ветра.

– Как хорошо с тобой…

«Как хорошо…» – вздыхает земля. «Как хорошо…» – расправляются поникшие листья.

– Как хорошо, мама! – кричит какая-то девочка, выбегая в поле.

– Глупышка, немедленно домой, это гроза идет!!

– Гроза?! – вкидывается ее брат. – Гроза – это здорово!

– Куда, сорванец?! Тебя громом убьет!

– Не убье-о-о-о..!

Ветер налетает: выдохнет, согнет вершины деревьев и – переведет дыхание.

Горячие слова обжигают лицо:

– Не спеши. У нас вся ночь впереди…

– Да… да… да…

– Мой желанный… самый прекрасный… самый лучший…

Хриплый рык страсти в ответ.

Могучий порыв – и клонятся вековые ясени, трещат древние дубы, сорванная листва мечется в воздухе, словно стая испуганных воробьев.

– Мой Неистовый…

Второй порыв – еще сильнее прежнего. Деревья сгибаются до невозможности – и стонут, словно распластанная женщина на ложе любви.

– Мой желанный…

Частое, прерывистое дыхание двух тел, содрогающихся в едином ритме. Мгновение затишья – и резкий выдох того, кто властвует сегодня над женщиной? землей? Женщиной-Землей?

Порывы один за другим. Деревья стонут в могучих объятьях урагана.

…Словно море поднялось стеной и вздымает волны, готовое поглотить замок.

Эссилт стояла у окна, как оцепеневшая жертва перед хищником. У нее кружилась голова; она в ужасе глядела на разъярившийся лес, на обезумевшую стихию, которая вырвалась на свободу.

Деревья, добрые и прекрасные еще днем, превратились в штормовое море. Кроны? волны? остервенело бросались во все стороны и друг на друга, сшибаясь с грохотом.

Темное небо. Темное бешенство деревьев. Эссилт хотела убежать, но смотрела на неистовую стихию, не отрываясь.

И когда небо прорезала первая молния, маленькая королева закричала.

…она закричала, выгибаясь от боли и наслаждения, а Волк рычал от страсти, и ревел ветер, и стонали деревья.

Хрипы неутоленного желания проносились над содрогающейся в экстазе Землей.

Ветер воронкой закрутил деревья вокруг его рогов. Ясени и рябины стлались, точно трава, клены покорно гнулись, дубы склоняли гордые спины. Он стоял неподвижно посреди бури, его рога, высящиеся сейчас выше любых деревьев, были подобны ветвям того Древа, которому нипочем любые грозы.

Или – он и был сейчас этим Древом?

Над ним ярился Нинниау, яростно мыча, роя копытом небесную твердь и разрывая тучи рогами. Под ним закипал гнев разбуженного Пейбиау, норовящего выпростать рогатую голову из преисподней.

Араун вбирал в себя их свирепую мощь, чтобы потом выплеснуть ее в мир – силой не разрушительной, но творящей.

И когда его рога сверкнули ярче любых молний, во многих храмах взвился до потолка священный огонь.

– Сухая гроза! Это неспроста…

– Вы видели?! Молния как оленьи рога? Это знамение!

– К добру или к худу?

– Это Рогатый Король насылает на нас беды! Гром – как хохот… что теперь будет!

…А где-то спешат возжечь священные травы и жрецы в белом воздевают руки:

– О Кернунн, подземный владыка!

– О могучий Таранис!

– Надо успеть провести обряд, пока не пошел дождь.

– Рогатый Король посылает нам сухую грозу. Милость Короля-Оленя с нами!

… – Вижу, вижу, – шепчет деревенская ведунья. – Араун, владыка Аннуина, ты пришел…

В блеске ветвистых молний сияет над Прайденом лицо Рогатого Короля.

Того, кто древнее и выше сотен богов.

«Я боюсь…» – шепчет Эссилт.

Если бы Марх был рядом! Он бы обнял ее своими тяжелыми мозолистыми руками, она бы спрятала лицо у него на груди, а он бы гладил ее, закрыв от любой беды, от любой опасности – мнимой или подлинной.

Этим ощущением покоя и защищенности Эссилт дорожила гораздо больше, чем ночами любви, проведенными с мужем.

…Еще одна молния. Во всё небо.

Королева вздрогнула от желания, вдруг пронзившего ее тело.

– Марх! Муж мой! Где ты?!

Испуганная маленькая королева ищет защиты мужа. Давно, слишком давно не ведавшая ласк женщина ищет любви мужа.

– Марх!

Молния. Так далеко, что грома не слышно.

– Марх… я не могу без тебя…

Слезы по щекам.

А над материком – тоже гроза. Тоже ветвистые молнии.

Тот же лик в разорванных рогами тучах. Тот же – и другой.

Отец смотрит на сына и кричит: «Славно!»

Грохот над миром.

Древнейший Король-Олень и Рогатый Король Прайдена не могут протянуть друг другу рук – через море, но они наклоняют головы, соприкасаясь рогами-молниями.

И чаша Земли содрогается, расплескивая моря через край.

– Подожди… не могу… нет сил… – шепчет Риэнис.

Седому? Арауну?

– Да, любимая, конечно…

Сухая гроза утихает. Ни пронзительных молний, ни тяжелого хрипа грома. Лишь ветер – горячее дыхание гордого собой мужчины.

– Отдохни… – сильные руки гладят ее тело, нежат любовью – не страстью.

Ветер проходится по кронам, сильно качая их, но не ломая и не круша.

– Так хорошо?

– Да…

– Я не тороплю. Отдышись…

Кромка грозы: Араун

Властвовать над телами? – меня никогда не влекло столь малое.

Соитие с прекраснейшей из женщин дает миг восторга, ощущения могущества, полноты силы. Это – подлинное счастье, только… только зачем для этого соитие?

Есть более прямой путь.

Этот мир пронизан силой Любви. Любовь мужчины к женщине, трепет родителей над колыбелью ребенка, радостный восторг детей, преклонение ученика перед учителем, гордость наставника свершениями подопечного и даже теплая ласка стариков – во всем этом не меньше любовной силы, чем в соитии юных тел.

Я пью Любовь, чтобы вернуть ее миру иной Силой.

Люди правильно говорят: любовь способна творить чудеса. Настоящие чудеса. Любые.

Кому, как не мне, знать это.

Сотни ведуний, от юниц до старух, шепчут мое имя. И десятки колдунов, от мальчишек до старцев, призывают меня в ревностном пылу служения. Их любовь, их восторг, их порыв становятся той тропой, по которой я прихожу к ним, чтобы щедро поделиться силой. С девушкой или стариком – какая разница? Их восторг одинаков.

Я никогда не стремился овладеть плотью Риэнис. Зачем? Мне нужно гораздо большее.

Не податливость тела, а верная любовь.

Ласки Волка стали требовательнее. Ветер задул сильнее. Блеснула новая молния.

В ее свете Риэнис, призывно ждущая, была чудо как хороша.

Седой бросился на нее, как зверь на добычу.

Молнии били одна за другой, гром перестал быть глухим хрипом, сменившись счастливым криком, раскалывающим небо прямо над головой.

Небо и Земля отдавались друг другу, жадно беря и жертвуя себя без остатка.

А потом хлынул дождь.

Тугие струи били по Земле, готовой принять в себя семя – сотни, тысячи семян.

Кромка любви: Сархад

Я не хочу смотреть в свое окно.

Не хочу – и не могу оторваться.

Пытался заставить себя увидеть что-то другое. Кого угодно. В эту ночь можно рассмотреть много интересного – особенно когда властен увидеть всё.

Всё, что пожелаю.

Но самого себя не обманешь – я вижу только то, что действительно хочу видеть.

Глаза бы не смотрели!

Я в десятый, в сотый раз отворачиваюсь – и вижу, что пламя моих колонн опять сложись в маленькую женскую фигуру – златокудрую, в солнечном платье.

А в окне – она. И рядом с ней – призрак. Тот, кого она ждет. Седеющий рыжеволосый мужчина. Невысокий. Немолодой. Некрасивый.

Чем он лучше меня?!

Как мне хочется размозжить начатое кольцо самым большим молотом, чтобы она осталась здесь навсегда!

Не моя, так хоть со мной.

Гроза медленно стихала, хотя дождь лил изрядно.

– Мы с тобой сейчас похожи на двух священных свиней – такие же грязные, – смеется она.

– Ничего, искупаемся.

Его длинные волосы слиплись и обвили ее плечи. Не так-то просто освободиться.

О том, во что превратились ее косы, лучше вообще не думать.

– Тебе не холодно?

– Нет.

– И всё-таки надо поискать сухое место.

– Милый…

– Что?

– Это было прекрасно.

– Да. – Он благодарно улыбается.

Кто вел этот разговор?..

Песни лета

Кромка миров: Рианнон

Огонь в крови.

Летнее любовное безумие – перед которым равны люди и боги, могучие и ничтожные, талантливые и бездарные…

…меня зовет певец, бродя по холмам мира людей. Он еще не знает, что зовет именно меня. Он не знает, что его песнь слышна по ту сторону кромки.

Сколько силы в его призыве! Как богат голос и звучна арфа.

Поистине, сей смертный достоин стать моим спутником на это лето.

А потом… потом – посмотрим.

Кромка миров: Рифмач

Госпожа моя.

Я никогда не видел тебя, но узнал с полувзгляда. Прекраснейшая из женщин на белой лошади – и бубенцы ее сбруи негромко звенят в такт шагам.

Я о тебе мечтал с детства – и ты пришла.

Ты сейчас скажешь: «Я подарю тебе один поцелуй, но за него…» Требуй, госпожа моя. Приказывай. За счастье быть с тобой рядом никакие испытания не будут чрезмерной платой.

За возможность уйти с тобой в твою страну – тем более.

Кромка миров: Рианнон

Что – наш день для вас, люди? Год? Век?

А не всё ли равно?

Пой, Рифмач. Я хочу, чтобы ты пел – для меня и для всего Аннуина. Хорош ты или плох как любовник – неважно: твоя песнь способна доставить мне большее наслаждение, чем любые ласки плоти.

А чтобы ты пел больше, вот тебе мое заклятье. Ты проведешь в Аннуине семь… наверное, дней. Или лет. Или десятилетий… по вашему счету. Неважно. Всё это время ты можешь петь – кому угодно и сколько угодно. Но если ты произнесешь хоть слово, хоть одно-единственное слово – ты никогда не вернешься в мир людей.

Ты останешься в нашем мире навеки.

Что, конечно, будет тоже неплохо для Волшебной Страны.

«У Рианнон новый смертный» – об этом сейчас шелестел, говорил и смеялся весь Лес.

Впрочем, не весь.

Эссилт, склонившейся над шитьем, не было дела до этих пересудов: работы слишком много, времени до осени слишком мало. Что с того, что недавно было солнцестояние? – осень вот-вот придет.

И барда с арфой на плече она заметила, только когда он присел возле ее шалаша.

– Кто ты? – удивилась она, и было чему: бард оказался первым человеком, кого она увидела в лесу Муррей.

Он коснулся своих губ и покачал головой.

– Ты немой?

Он снова покачал головой, кивнул на арфу, пробежался по струнам.

Эссилт догадалась:

– Ты можешь только петь?

Кивок.

– Ты заклят?

Кивок.

– Рианнон?!

Еще кивок.

– Но почему?!

Рифмач разводит руками: откуда мне знать. И пристраивает арфу на колене.

– Ты хочешь спеть для меня? Благодарю.

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ

– Королева белая, госпожа высокая,

Ты надменнее звезды, снега холодней.

Но на дне прекрасных глаз плещется глубокая

Неизбывная тоска – память горьких дней.

– Мне не нужно, менестрель, твоего участия.

Не тревожь мою печаль, лихо не зови.

Я любила рыцаря, короля и мастера,

И навряд ли вновь пойду тропами любви.

Мастер крылья сотворил, обернулся вороном.

Злые тайны полюбил, начал колдовать.

Дальше – хуже. Другом был, стал навеки ворогом.

Мне самой пришлось его в цепи заковать.

Славы жаждал мой король, упивался битвами

Он отважен был и горд, яростен и смел.

Я молилась за него, но, увы, молитвами

Воина не охранить от каленых стрел.

Светлый рыцарь, лунный луч, серебро обманное,

Томность вздохов и словес перезвон пустой.

Звал любимою меня, величал желанною,

Отчего же под венец он пошел с другой?

– За печали прежние воздадут сторицею

Счастьем арфа звонкая, нежная свирель.

Ты любила ворона, короля и рыцаря,

Но вернее их троих любит менестрель.

– За окном узорчатым вздохи вьюги слышатся,

Вот уж скоро сменит их вешняя капель.

Я любила мастера, короля и рыцаря,

Только ныне рядом ты, славный менестрель.

Кромка миров: Рифмач

Я люблю тебя, госпожа моя.

Влюбленные клянутся достать звезду с неба – а мне и клясться не надо. Ты холодна и прекрасна, как звезды в небесах. И ты – моя… до той поры, пока сама желаешь этого.

И я – твой. Твой слуга. Твой раб.

Быть рабом звезды – это счастье. Быть зеркалом для твоего сияния.

Смертных слов не хватает, чтобы выразить всю мою любовь к тебе. Тут нужна арфа, нужны песни… мне всё равно, есть заклятье или нет: когда я рядом с тобой – я не могу не петь!

Но ночи любви проходят, а днем тебе не до меня.

Днем меня ждет другая Королева.

Она еще девочка… или мне так кажется? Малышка, пока чуждая восторгам любви и безумию страсти.

Она – теплая.

Она человек. И рядом с ней я вспоминаю, что и я – человек. И в великолепии ваших чудес я всегда останусь забавной ручной зверюшкой Белой Королевы, не более.

И значит: ни слова. Только песни. Не говорить, чтобы не потерять возможность потом вернуться к людям.

Зато можно петь для этой маленькой человеческой королевы.

ПЕСНЬ ВТОРАЯ

Что в мире прекраснее утренней зари? Кто в мире прекраснее Арианрод, дочери Дон? Как светло небо на заре, так светел ее взгляд. Как легок воздух на заре, так легка ее поступь. Как розовеют облака на заре, так розова ее грудь. Как разгорается восходящее солнце, так разгораются сердца мужчин при одном взгляде на нее.

Прекрасна дочь Дон, но никого не одаривает она своей любовью. И лишь ночной ветер подслушал однажды тихий вздох Арианрод, тоскующей не по могучему королю и не по славному воину, а по родному своему брату Гвидиону.

Кто в мире хитрее Гвидиона, сына Дон? Кто в мире его жесточе? Не он ли обманом увел стадо свиней у Придери, короля Аннуина? Не он ли убил Придери безо всякой пощады? Не он ли попытался лишить колдовской силы короля Мата, сына Матонви? Не он ли заклял даже деревья в битве с Аннуином?

Стремительнее, чем ястреб падает на добычу, примчался Гвидион к Арианрод.

– Сестра моя, долгие века молчал я о любви к тебе. Теперь, когда призналась ты, ничто не станет преградой меж нами. Тебе принадлежу я, сестра моя, и лишь мне одному будешь принадлежать ты!

Испугалась Арианрод, метнулась от брата, как от хищного зверя:

– Уйди, жестокий, о чем говоришь ты?! Пусть ночной ветер подслушал мои слова, но никогда не стану я женою сына своей матери!

Отвечал ей Гвидион, не давая бежать:

– Не лги сердцу своему, сестра. Не прячься от любви своей, не прячься от счастья. Видишь: я твой, и никакой другой женщине не подарю я любви.

Дрожала Арианрод, словно последний лист на осеннем ветру, но смелы и суровы были ее слова:

– Женщинам ты не даришь любовь, это верно. Всем ведь известно, как обратили брата нашего Гилфайтви в олениху, свинью и волчицу и родил он от тебя олененка, поросенка и волчонка!

С усмешкой отвечал Гвидион сестре, не давая бежать:

– Что с того, что родил он трех могучих оборотней! Тебе ли не знать, как превращал нас обоих Мат, сын Матонви, в зверей. По весне жажда плоти гонит зверя, по весне самец покрывает самку. Молчит сердце и спит душа в том, кто обращен в зверя. Разве мог я любить брата нашего Гилфайтви? Тебе одной принадлежу я.

Ласточкой, быстрой, как ветер, оборотилась Арианрод, спасаясь от любви брата. Ястребом, могучим, как ураган, настиг ее Гвидион, не давая бежать.

Лаской, проворной, как вода, оборотилась Арианрод, спасаясь от любви брата. Горностаем, юрким, как ртуть, настиг ее Гвидион, не давая бежать.

Оленихой, белой, как первый снег, оборотилась Арианрод, спасаясь от любви брата. Волком, седым, как метель, настиг ее Гвидион, не давая бежать.

– Не от меня хочешь спастись ты, сестра моя, – от себя! Только никогда не убежать тебе от своей любви! Не лги себе: сладко тебе прикосновение крыльев моих, и когтей, и зубов. Ждешь ты меня и жаждешь. Так будь же моей!

Светлой зарею обернулась Арианрод. Темными тучами стал Гвидион, настигнув ее.

Человеческий облик приняла Арианрод. Ночным ветром стал Гвидион, лаская грудь ее, бедра, лоно…

– Отчего страшишься ты любви моей, сестра? – спрашивал он, тише вздоха шепча ей. – Отчего страшишься ты быть счастливой с тем, кто любит тебя лишь одну?

Не могла противиться его ласкам Арианрод, но меж стонами любви выдохнула:

– Никогда не родится твой сын, Гвидион!..

Слушая песню Рифмача, две ели подошли поближе. Раньше Эссилт испугалась бы этого, но сейчас даже не удивилась. Ну, ели. Ну, ходят. Обычное дело в Муррее.

Ель-мужчина был массивнее и кряжистее, его кора – грубее, а хвоя – темнее. Ель-леди оказалась стройной, ее хвоя ниспадала точь-в-точь как распущенные волосы, каждая прядь которых была затейливо украшена. Приглядевшись, Эссилт поняла, что это зеленеют молодые побеги, – словно искрящиеся подвески на концах волос.

– А дальше? – спросила Эссилт. – Что было дальше?

Рифмач покачал головой: эта песнь кончилась, а новую он мог начать лишь завтра.

Он поклонился королеве и ушел в лес. Туда, где ждала его Рианнон.

А вот и «завтра». Из лесу выходит Рифмач, неся за плечом арфу.

– Ты расскажешь мне о Гвидионе и Арианрод? – спрашивает Эссилт.

Рифмач ответил жестом, которого она не поняла, снял арфу и начал петь.

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ

Дважды лишил Гвидион силы дядю своего, короля Мата. Отныне быть Мату лишь беспомощным стариком. Власть над Гвинеддом ныне у Гвидиона.

Двух невыношенных сыновей родила Арианрод. В море, в темные бездны скользнул один. Ввысь соколом взлетел другой.

Не желает мать признать детей своих. Ненавидит Арианрод брата своего Гвидиона, стократ ненавистнее он ей как отец сыновей ее.

Славно плавать в море Дилану, Сыну Волны. Незачем диву морскому знать имена отца и матери.

Тяжко летать оборотню в небесах. Тесен простор неба для человека, имени человеческого лишенного.

Исхитрился Гвидион: заставил Арианрод увидеть птицу-оборотня. «Светлый!» – воскликнула та, и стало имя ему Ллеу.

Впервые за долгие века был смех Гвидиона не злобным, но радостным:

– Ты дала имя сыну своему, Арианрод!

Гневом отвечала та:

– Ни от кого, кроме меня, не принять ему оружия! А я никогда не дам его сыну Гвидиона!

Смеялся брат и муж ее:

– Пугала ты меня: не родятся сыновья наши. Пугала ты меня: не дашь ты имя. Так испугайся ныне сама: несметное войско осаждает твою крепость!

…И поспешила Арианрод дать оружие бойцам.

Так принял Ллеу Лау Гифс меч и доспех от матери. А морок, насланный Гвидионом, рассеялся, и поняла Арианрод, что снова обманул ее брат и муж.

Эссилт проснулась рано и привычно взялась за шитье, еще прежде, чем истома сна оставила ее. Ведь для вышивки не нужны ясный разум и бодрое тело.

День обещал быть солнечным, теплым, малыши-фэйри порхали над цветами, устраивали в воздухе то ли шумные танцы, то ли сложные игры; несколько, усевшись на широких листьях, играли на флейтах.

Королеве было радостно от этой возни, и она подумывала, а не вышить ли ей на ковре и хоровод крылатых шалунов.

Вдруг фэйри как ветром сдуло.

Рифмач? Нет, с чего бы им бояться его? Да и не приходит певец так рано.

Эссилт огляделась, ища угрозу, – и невольно почтительно поднялась.

На краю поляны стоял Араун.

Он кивнул ей – милостиво? приветливо? – и не спеша подошел. Травы клонились перед ним, деревья зашумели как-то иначе, слаженнее, словно приветствуя Хозяина.

– Сядь, маленькая Эссилт, – улыбнулся он. – Я не хочу мешать твоей работе.

– Ш-што тебе угодно, Владыка? – она робела перед Королем.

Он рассмеялся – негромко, не разжимая губ:

– Вообрази самое невероятное: Араун пришел просто поболтать. Ответить на вопросы, которых у тебя слишком много, а?

Он чуть наклонил голову, и Эссилт вздрогнула от движения его огромных рогов.

– Ты боишься? – приподнял бровь Король.

– Н-нет… просто… твои рога – они шире, чем у лося, и больше, чем у оленя…

– Это наследство от моего отца.

– Отца?

– Когда он пришел сюда, иных оленей и не было. Рога нынешних сохатых тогда сгодились бы лишь молодняку.

– У тебя был отец?

– А что тебя так удивляет?

– Я думала: ты вечен…

Он снова рассмеялся сомкнутыми губами, закидывая рогатую голову назад.

– Ты удивишься еще больше: моя мать была из людей.

– Как?!

– Что ж, слушай.

Кромка бытия: Араун

Вы, люди, тогда не умели отмерять время, и я не знаю, как давно это было.

Тогда не было этого острова… то есть земля была – но частью огромной суши. Вода не отделяла ее от бескрайних земель, тех, что сейчас за проливом.

Земли были едины… ни Прайдена, ни Эрина. Ни Аннуина.

Единая твердь – и более того: единый мир. Не было границы между нашим миром и миром людей. Они переплетались, как нити в полотне. Люди видели нас так ясно, как ты сейчас видишь меня, а мы… то есть те Древние, кто был тогда, приходили к ним так легко, как я пришел к тебе. В их мир, в мир людей.

Впрочем, границ тогда не было.

И меня тогда не было.

Тогда здесь властвовал мой отец. На всей огромной земле. Его называют Рогатым Королем… мои рога – жалкие отростки перед его короной. Он прискакал сюда по суше – и избрал одну из мудрых человеческих женщин. Да, я забыл тебе рассказать: в Прайден пришли люди. Они бежали… я не знаю, от кого. Их потомков вы называете круитни. Круитни сохранили многое из той, древней, мудрости.

Такой была и моя мать. Я ее почти не помню. Низкорослая смуглая женщина, красиво разрисованная вайдой.

Я родился с рогами. Меня вырастили в святилище, а потом… Потом сменилось время.

Как младенцу перерезают пуповину, так перервалась суша, связывавшая Прайден с большой землей. Мой отец – там, за водами. Нам никогда не встретиться.

И так же прервалась связь между миром людей и Аннуином. Именно тогда Аннуин и возник.

Когда большинство людей перестало видеть нас.

Что еще, маленькая Эссилт?

Риэнис? Седой? Нет, они старше меня. Гораздо старше. У них нет ни отца, ни матери, ни народа. Они были вместе, когда я еще и на свет не появился.

Ты спрашиваешь, почему Риэнис стала моей женой? Это проще понять, чем найти слова для этого. Она – земля Прайдена, я – Аннуин; мы одно, как едины Прайден и Аннуин.

– А можно… – тихонько спросила Эссилт, трепеща от собственной дерзости, – можно мне…

– Что? – улыбнулся Араун.

– Потрогать твои рога.

– Зачем? – расхохотался он, но по-прежнему беззвучно, не разжимая губ.

– Просто… ты во всем похож на человека, если бы не они.

– Ну, потрогай.

Эссилт встала, подошла к Королю, насмешливо глядящему на нее, и осторожно провела пальчиками по изгибам его рогов.

– Ну, как?

– Они солнечные… от них тепло…

– Это верно.

Он встал.

– Что ж, маленькая Эссилт, я приду, когда у тебя будут новые вопросы. Задавай их смелее. Не обязательно вслух. Я услышу.

– Спасибо тебе, Король.

– Быть может, тебе удастся отблагодарить меня делом.

– Каким?

– Не сейчас, малышка. Позже, – улыбнулся Араун.

Рифмач появился ближе к вечеру.

Ни говоря ничего, он…

То есть, он и так ничего не говорил, но обычно он приветствовал маленькую королеву улыбкой, жестами, ласковым кивком. А сейчас – ничего. Словно что-то терзало его душу, и он пришел не порадовать Эссилт песней, а – выговориться.

Сказать ей то, о чем во всем Аннуине ему не с кем поделиться.

И он запел, и непохожа была его песня на прежние.

ПЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ

По силам ли мне поймать призрак?

Белая всадница, ты едешь шагом – но и самый быстрый посланец не догонит тебя.

Мчаться ли вскачь за тобою? – лишь чтобы убедиться, что ты всё так же далека.

Каким порывом смогу я настичь мечту?

Последовать совету бардов – и пустить моего коня шагом?

Я приближаюсь к тебе… неужели так просто?

Сердце говорит мне: нет. Пусть и согласна ты стать моею женой, но свадебного пира мало, чтобы ты осталась рядом.

Какие загадки приготовила мне судьба? На какой ждет меня роковая ошибка? На последней? На первой же?

Ты – прядь тумана поутру. Ты – лунный блик на воде. Ты – перезвон колокольцев вдали. Как удержать тебя смертному?

Накрыт свадебный пир для нас, но – вот уже другой назван твоим женихом, и должен я прислуживать ему.

…не верю своим ушам. Ты, ты сама шепчешь мне о том, как одолеть этот морок!

Значит, ты меня хоть немного любишь?

– О ком это? – спросила Эссилт. И тотчас прикусила язык: – Ой, прости. Я забыла.

Она перебирала в памяти древние сказания… свадебный пир… женихом назван другой…

– Это о Рианнон и Пуйле, да?

Рифмач кивнул – резко, несколько раз.

Словно хотел уверить маленькую королеву, что это именно о Пуйле. А не о ком-то другом.

Летние дни не жарки, да только сладкая истома сморит сильнее солнца.

И надо спешить с шитьем – но не хочется.

Всё медленнее движется игла в пальцах, всё реже поднимается над вышивкой… и в песне Рифмача – та же дрема, та же греза, и покой накатывает, будто волны на морской берег.

ПЕСНЬ ПЯТАЯ

Шепотом приговаривал прибой:

– Пойте, птицы Рианнон, пойте. Не придти смертному сну, не яриться жаркой жизни… пойте, птицы, допьяна поите пением поспешных путников. Пусть тоска их отпустит, пусть радость рядом пройдет.

Пой, прибой. Перебирай струны волн.

Пойте, птицы. Беде не случиться, горю забыться, пророчеству не сбыться.

…Так пели птицы Рианнон тем семи воинам, что спаслись из Ирландии. Семеро спасшихся, и с ними Бранвен.

Битва была позади, и побоище, и горечь потери.

Прикрыты веки Бендигейда Врана. Дремлет отрубленная голова государя Британии. Если уж мертвый не спешит – живым ли торопиться?

Доверчиво дремлет Бранвен, чародейным сном сраженная. Во сне жив ее сын, во сне любит ее муж, во сне не идут бритты войной на Эрин.

Семеро смелых, семеро спасшихся, семеро спящих.

Высок чертог в Гуэлсе, и три Двери в нем. Первую открой – туманы там, там великая власть Авалона. Вторую отвори – уйди в леса Аннуина. А третью не трожь – запретна дверь в Корнуолл.

Пируют семеро не пробуждаясь, веселятся в неведенье, невредимы и невидящи.

Спокоен могучий Вран, и забыл Манавидан, как обещал брату отнести его голову в Каэр Ллуд.

Поют птицы Рианнон, предвещая приход повелительницы.

Пир беспечальный – свадебным становится. Быть Рианнон женою Манавидана, морской с морским на земле соединить судьбу, ибо поют и поют ее птицы, и не хочет Манавидан открывать ни первые две двери, ни запретную.

Двадцать лет миновало в дремотной неге. И другие двадцать миновали. И третьи.

На исходе ж четвертых сказала Рианнон мужу: «Отвори дверь в Аннуин».

Дурной ли друг дрёма? Верный ли враг?

Ошибся Манавидан, не в Аннуин открыл дверь – в Думнонию. Ворвался в чертог ветер из Корнуолла, разогнал туманы дремы, разорвал гирлянды грез.

Очнулась Бранвен. Мертв ее сын, и муж мертв, и истреблены мужи Эрина и Прайдена из-за нее.

Горько вздохнула Бранвен – и разбилось ее сердце от горя.

Очнулся Бендигейд Вран. «Манавидан, брат мой, просил я тебя отнести мою голову в Каэр Ллуд. Отчего медлишь ты?»

С плачем умчались птицы Рианнон, ибо неподвластны были более семеро их чарам.

– Откуда ты знаешь? – прошептала Эссилт. – Тебе рассказали, кто я?

Рифмач покачал головой.

– Тогда отчего ты поешь мне о ветре из Корнуолла?

В ответ певец улыбнулся, и это можно было понимать как угодно.

Он уходит, а королева берется за вышивку – и никакой истоме лета больше не сморить ее. Словно и впрямь посвежело. Словно пронесся по лесу Муррей ветер – не колыхнувший ни листка на деревья, но разорвавший паутину чар.

Кромка любви: Рианнон

Мой Рифмач, ты оказался мудрее, чем я думала. Мудрее и сильнее.

Я ничего не говорила тебе об Эссилт, а ты сам распознал в ней мою соперницу. И ты помогаешь ей покинуть наше царство.

Как мне наградить тебя за это, Рифмач? Ты самый неучтивый из моих возлюбленных, ты хочешь уйти от меня на исходе семи дней… ты свято хранишь обет молчания, чтобы не потерять дорогу в мир людей.

Мне бы гневаться на тебя – но твоя гордость мне по душе.

И я сделаю тебе подарок. Но – я тоже умею молчать. Я не скажу тебе о моем даре ни сейчас, ни потом.

Награда будет простой: когда срок твоей человеческой жизни придет к концу, я дам тебе возможность вернуться сюда.

…Ты ошибся, певец: мой подарок Пуйлу не был даром любви.

Ты прав, певец: кажется, я всё-таки люблю тебя.

С каждым днем всё больше обитателей леса Муррей собиралось у шалаша Эссилт, чтобы послушать Рифмача.

В теньке устраивались девушки-лягушки, с зеленой кожей и красивым узором на толстых ляжках. Окрестные деревья обрастали десятком новых сучков – у каждого из которых, если приглядеться, можно было разглядеть хитрое личико и тонкие пальцы на руках и ногах, которыми они накрепко держались за ствол. Садясь на неизвестно откуда взявшийся пень (вчера точно не было, а выглядит обломком векового дерева!), стоило проверить, не плюхнешься ли ты ему прямо на нос.

И если внимательно приглядеться, то и прошлогодние листики оказывались одежкой какого-то эльфенка, и гриб – не совсем грибом, и…

Но Эссилт не приглядывалась, торопясь с вышивкой, а Рифмач был слишком погружен в свои песни, чтобы разглядывать мелкую лесную нелюдь.

ПЕСНЬ ШЕСТАЯ

Прежде спали спутники Манавидана, ныне спали чары Рианнон.

Сказал ей сын Ллира: «Ты морская и я морской. Вся гладь Корины будет нам брачным ложем!»

Отвечала Рианнон: «Сын мой – король людей, и не по волнам, а по холмам ныне пролегает мой путь. Хочешь быть со мной – пойдем вместе».

Кто устоит, если позовет Белая Королева? Оставил Манавидан подводные чертоги, живет он у Придери в Дифеде, будто король людей.

Говорит ему Рианнон: «Велика мудрость твоя, сын Ллира. Много сокровищ тайных лежит на дне морском, но дороже их всех те искусства, которыми владеешь ты. Сделай мне свадебный подарок: отдай людям свои знания».

Гневно рассмеялся Манавидан: «Опомнись, женщина, о чем говоришь ты?! Рыбацким ведром не вычерпать море! Не опущусь я до того, чтобы учить жалких смертных!»

Ничего не отвечала Рианнон. Ничего не сказал и Придери, король Дифеда. Но только назавтра неведомый чародей похитил их замок – как вор крадет кубок со стола. Нет ни дворца, ни слуг, ни конюшен, ни амбаров…

Плачет Рианнон: «Что делать нам, лишенным крова? Поистине, нет нам другого пути, кроме как идти в Ллогр, ремеслом там прокормиться».

Утешает ее Придери: «Не оставлю я тебя, матушка. Любой работы не погнушаюсь, пусть и грязной».

Видит слезы Рианнон Манавидан, говорит он ей: «Не стоит вам тревожиться: никто искуснее меня не умеет работать по коже, никто не владеет лучше искусством золотильщика, и трудно найти мастера доспеха, равного мне. Если нет вам иного пути, кроме как в города Ллогра, – иду я с вами, и будете вы жить не хуже, чем прежде в Дифеде».

Слезы горя Рианнон сменились слезами радости. И пошли они в Ллогр, и выделывал Манавидан кожи в первом городе, и золотил украшения в другом, и мастерил доспехи в третьем.

И сказала однажды Рианнон Придери: «Поистине, хитростью легко мы добились того, чего не добивались уговором: передал свое искусство людям Манавидан, и множится ныне число его учеников».

Но случилось так, что услышал ее сын Ллира. И страшно разгневался он, и не могла любовь к Рианнон одолеть его ярость. И ушел Манавидан в бездны морские, в бурях вымещая ненависть свою к земле людей.

Кромка ночи: Эссилт

Давно уже стемнело, и надо спать, чтобы завтра с рассветом браться за работу.

Надо, но… не хочется.

Звезды между башен-елей. Кажется, я готова смотреть и смотреть на них. Почему? Они были, есть и будут всегда, я видела их с детства…

…и с детства боялась.

Выглянуть августовской ночью из дому – не помню ничего страшнее. Звездных искр так много, а я – мельче пылинки перед ними.

А сейчас – ужас прошел. Вон, почти в зените – Каэр Арианрод, Северная Корона. И сверкающие дали за ней…

Надо выйти на луг! Ведь должен же где-то здесь быть путь на простор – сейчас, когда он так нужен мне. По тропке, по тропке, вот лес редеет, чудесно, всё получилось…

Ой.

Там небо.

Страшно.

Там – они. Зажмуриться – сколько их там!

Не пойду. Краешком глаза глянула – и хватит.

Хотя… чего я боюсь? Они же прекрасны, я так хотела посмотреть на них. Ведь со мною там ничего не случится.

Открыть глаза. Ничего, я сейчас привыкну. Никогда не видела столько звезд разом. Даже рисунок знакомых созвездий не разглядеть.

Каэр Гвидион в вышине. Странно, Гвидион ведь не сделал в жизни ничего доброго – а замок его чудеснее всего, что только можно вообразить.

Вперед. Вперед, ничего страшного. На луг. Ночная трава – такая мягкая…

Какое это чудо – полнозвездное небо!

Кромка любви и песнь седьмая

Мое время выходит, маленькая королева. Скоро я покину лес Муррей. Я не знаю… даже если бы мог говорить, мне не найти слов.

Я просто чувствую: скоро мне вернуться к людям.

Мне очень хочется спеть о том, для кого ты шьешь, не поднимая глаз от работы. Но слова распадаются… как бусины ожерелья, из которого выдернули нить.

Может быть, так? Попробую, на прощание.

Черной ночью черный ворон залетел в сад Девы Неба,

И хотя никто из смертных в том саду ни разу не был,

Всем доподлинно известно, что не вишня, не черешня —

Звезды гроздьями на ветках за оградой тьмы кромешной.

На беду прельстился ворон звездным пламенем неярким,

Золотинки звезд клевал он, пил холодный звездный сок.

Стали звезды жечь нещадно – ни крылом взмахнуть, ни каркнуть.

Даже просто шевельнуться ворон черный уж не мог.

Так вот, к ветке призвезденный, гость незваный бы и сгинул —

Как могло случиться с каждым, кто забрался в сад тайком,

Но, на счастье иль несчастье, шла хозяйка сада мимо

И несла ведро с холодным, пенным, лунным молоком.

В нем от всех болезней средство, в нем живительная сила.

Молоком Луны рогатой Дева птицу окропила.

Звездный Феникс встрепенулся, потянулся меж ветвей,

Каркнуть думал, клюв разинул… и запел как соловей.

С той поры в саду небесном распевает чудо-птица,

И поет про ясный полдень, про рассвет и про закат,

И про то, как бы хотелось ей на землю возвратиться…

Но вкусившему бессмертья нет уже пути назад[3].

Прощай, маленькая человеческая королева. Мне – уйти. Тебе – оставаться.

И вряд ли мы встретимся в мире людей.

Я – смертен. Я – ухожу.

Прости. Прощай.

* * *

…но эти слова не были сказаны, и Эссилт, занятая шитьем, их не услышала.

Отсутствия Рифмача она не заметила.

Выбор

– Ты спрашиваешь меня о богах, Эссилт? – улыбнулся Араун.

– Но я не…

– Я же говорил: не нужно задавать вопрос вслух. Я слышу твои мысли.

Королева откладывает вышивку и говорит напряженно, глядя в никуда:

– Твой отец, Риэнис, Седой – они пришли сюда по суше, так?

– Не совсем. Седой не ходит по земле, его дороги – ан-дубно, преисподняя. Для него нет разницы меж землей и морем. Риэнис – ты удивишься, но я не знаю ее пути в Прайден. А для меня или моего отца вода – это граница, которую нам не одолеть.

– Потому что вы – боги?

– Мы не боги, Эссилт. Ни я, ни он. Хотя он какое-то время был богом – там, на большой земле.

– «Был»? Разве можно перестать быть богом?

– И стать, и перестать, Эссилт. Хочешь, сделаем тебя богиней? А? Боишься? Правильно делаешь. Я никому не пожелаю участи богов.

Кромка бытия: Араун

Кто такие «боги», Эссилт? Правильно, высшие силы, в которых верят. Добавим, верят – люди.

Люди верят, что такой-то высший им поможет. И эта вера год за годом, век за веком делает его могущественным. Превращает его в бога.

Вот, смотри: малыш-фэйри. Давай пустим его в мир людей, а людям скажем, что вся удача в их жизни – оттого, что он пролетел мимо. Давай будем повторять это им… недолго, всего одну человеческую жизнь. И они начнут верить в него, вырежут его убогое подобие из дерева, начнут мазать кровью или салом…

И вот этот самый фэйри станет могуществен. Сменит облик, если пожелает. Поможет этим людям – или покарает. Как захочет. Чем больше в него верят, тем он сильнее. В голодный год ради него разрежут последнюю овцу – и хотя мясо ему без надобности, но такая жертва удесятерит его мощь…

А потом – соседнее племя перебьет этих людей. А наш новый бог им не поможет. Или боги соседнего племени будут сильнее.

И вот – нет веры, нет жертв. Сожжены деревянные идолы. Никто больше не кормит нашего бога – верой своей не кормит, Эссилт. Тебе доводилось голодать? Так, чтобы совсем не было пищи. Никакой. Нет? Твое счастье.

А вот отринутые боги голодают. Вечно голодают, Эссилт.

Страшно?

Да, моя маленькая королева, богов творят люди. И только люди. Человек способен сотворить бога из ничего. Из старого пня. И дерево оживет… пока в него верят. А потом верящего не станет, и одним вечно голодным духом станет больше.

Так-то, Эссилт. Поэтому я – не бог. И никогда им не буду. Да, мне достаточно раз-другой явить людям мою мощь – и мне выстроят десятки святилищ, и мое могущество возрастет безмерно… только расплатой за это потом, спустя века, будет голод.

Божественный голод.

– Постой, – перебила его она, – но у людей есть святилища Рогатого Короля. Я слышала о них…

– Видела ли хоть одно?

– Нет, – она задумчиво качает головой.

– Я иногда общаюсь с людьми. Редко. С немногими. Они норовят превратить меня в бога. Но это не беда – тайные лесные святилища, от них немного пользы, от их утраты немного беды. А вот мать твоего мужа играет в эти игры. Ты ведь видела священные изображения белой лошади?

– Да.

– Зачем она это делает, я не знаю. На наших глазах слишком много богов оставалось голодать.

– И богом может стать кто угодно? Человек может стать богом?

– Если богом можно сделать пень, то человека тем более. Лишь бы в него верили. Это случалось десятки раз, Эссилт, и думаю, сотни раз еще будет.

– А человек, если в него верят, обретает бессмертие?

– Да, разумеется. Столетья наивысшего могущества, а потом – вечный голод. Так было со многими вождями круитни.

– А где они теперь?

– Кто где. Кто-то неприкаянным духом бродит по миру людей, надеясь ужасом убедить нынешних его обитателей начать заново приносить жертвы. Кто-то ушел к Седому – да, не удивляйся, уж полдюжины позабытых богов в Стае точно есть, а может быть, и больше. Знаешь, в Стае богам сытно, ведь в Седого кто только не верит! Для одних он – Волк-убийца, ночной кошмар, для других – Серебряный красавец, воплощение всех достоинств. Это, конечно, не божественный пир веры, но по сравнению с небытием…

– Значит, люди – сильнее богов?

– Люди – да, безусловно. Если ты говоришь о народе, живущем столетия. А если о единственном поколении – они рабы своих богов…

– Но ведь и хозяева тоже? Если они все разом откажутся от веры?

– Такое редко бывает, девочка…

День клонился к закату. Рога Арауна блистали золотом в лучах вечернего солнца.

Пляски фэйри затихли, малыши робко жались под деревьями, ожидая прихода владык-сидхи. Ночью эта поляна принадлежала лордам и леди Волшебной Страны.

– Пойдем, девочка, – Араун встал. – Отложи свое шитье, вышивать уже темно.

– Но я могу позвать светлячков…

– Работа подождет, я сказал. Я прошу тебя быть моей дамой в танцах этой ночи.

Бледные, белее лилии, леди легко скользят над лесною травою. Властным взмахом вычерчивают вязь движений воители-сидхи. Арфы и флейты фэйри вторят вздохам вечернего леса. Радостный Араун, запрокинув рога, протягивает руку робкой королеве.

– Смелее, Эссилт. В Бельтан я видел, что ты прекрасно танцуешь. Эта ночь, лес в огоньках светлячков, переливы арф – мой подарок тебе.

– За что?

– Просто так. За твою мудрость, маленькая королева.

Травы ли клонятся? руки ли сплетаются? Ветер ли вздыхает? флейты ли поют? Туман ли колышется? танец ли движется? То весь Муррей любуется на Лесного Короля и королеву людей. А те словно продолжают свой разговор – только не словами уже: наклоном голов, взмахом рук, изгибом тел. Златорогий и златокудрая. Король и королева. Аннуин и Прайден.

Неспешен их танец, как медленно собирается туман в низинах. Прекрасен их танец, как вечно-дивен закат над полем. Неповторимо каждое движение, как вечно нов рисунок облаков на небе…

Не танцевать сегодня сидхи на поляне: ни один не осмелится войти в круг этих двоих.

Кромка ревности: Друст

Она всегда выбирает короля. Вот цена ее верности! Просто ей нужен король. Не тот – так этот.

Она просто хочет власти. Хочет быть первой. Привыкла, что народ склоняется перед ней.

Какой народ – неважно.

Люди, сидхи – ей всё равно.

Как я не понял этого сразу! Она не умеет любить – вообще. Она любит только власть! Власть и восторги.

С какой радостью она поспешила сменить Марха на Арауна! А я было подумал, что она действительно любит дядю!

Нет, вот то единственное, что ей дорого: весь Муррей пришел смотреть на ее танец с королем.

А я… я люблю ее – не королеву, женщину. Я всё бы отдал, чтобы снова сжать ее в объятьях.

– Мой Друст…

Он слышит негромкий, до боли знакомый голос.

Он поднимает глаза и видит – Эссилт. Ее голос, лицо, глаза, наряд…

…А танец не прерывается.

– Кто из вас – настоящая?!

– А это важно? Ты хочешь быть с той, кого любишь, разве нет?

– Ты, это ты обманула меня в Бельтан?

Ее губы изгибаются в улыбке, и она тихо отвечает:

– Я люблю тебя, Друст.

Ее глаза горят призывно:

– Пойдем. Это наш танец. И это наша ночь.

Две пары в одном танце. Вот только – одна ли королева? Или в глазах двоится? Или их и вправду две?

И как Араун с Друстом не путают своих леди?

Неспешный Араун и порывистый Друст. Робкая красавица с одним и властная повелительница с другим.

На миг сойдясь в танце, женщины смотрят в глаза друг другу. Эссилт глядит на Эссилт.

И королева Корнуолла улыбается и кивает, отдавая Друста.

Отдавая не сопернице – подруге.

…Гребень падает, и тяжелые золотые косы, словно змеи, оплетают его.

– Эссилт…

Разум кричит: «Что ты делаешь, это обман!» – но влажные жаждущие губы касаются его лица, и нельзя не ответить…

– Друст… любимый мой, желанный мой…

Ее руки, властные и нежные, ласкают его тело, проникая под одежду, и огонь желания пронзает плоть, а она гладит его, словно горшечник – глину, словно лепя из него, подчиняя себе и сводя с ума…

Неистовый и покорный, он отдается ей… или берет ее? – сейчас это одно и то же.

«Эссилт никогда не была такой смелой!» – твердит разум. Но тело не может противиться приказам рук Владычицы, снова и снова повинуясь ей.

Она садится на него верхом и шепчет:

– Мой жеребец… лучший из жеребцов…

«Лучший из! – пытается сопротивляться разум. – Сколько таких у нее было, и сколько таких будет после тебя?!»

Но бешенство страсти захватывает их обоих, и всадница (Эссилт? Риэнис? – неважно!) изо всех сил вцепляется в своего жеребца, чтобы только удержаться на нем, обезумевшем от желания.

– Самый лучший… – повторяет она потом, прильнув щекою к его груди. – Самый лучший… Я люблю тебя…

Кромка счастья: Риэнис

Спи, Друст. Я не хочу, чтобы ты видел, как я уйду.

Ты проснешься и будешь гадать, точно ли Риэнис приняла облик твоей госпожи, или это сама Эссилт наконец ответила на твою любовь.

Спи, Друст. Ты достаточно смел, чтобы ходить с Седым по ан-дубно, ты бесстрашно заглядывал в лицо небытию, но – смелости заглянуть в свою душу тебе не хватает. Ты никак не осмелишься признаться, что готов любить другую женщину. Не Эссилт.

Что ж, я готова приходить к тебе в ее облике. Ты уже мой, Друст, ты простил мне первый обман и согласился на второй… тебе не достает смелости сказать самому себе, что тебе нужна Риэнис, а не Эссилт, – пусть так.

Лги себе, мой Друст.

Это так по-человечески: лгать не другим. Себе.

Рассвет. Эссилт смеется от счастья, как ребенок. Араун молча улыбается, пристально глядя на нее.

Она подбегает к нему:

– Спасибо тебе, мой король! Это была самая волшебная ночь в моей жизни.

– Лучше Бельтана? – спрашивает он, приподняв бровь.

– Лучше. Тогда все словно обезумели, тогда сила бушевала, и это больше страшно. А сегодня – эти танцы, эта музыка… такой красоты я никогда раньше не знала.

– Тебе достаточно пожелать – и это будет каждую ночь.

– Но… но ты же не станешь проводить в танцах со мной все ночи напролет?

– Все – нет, но и кроме меня желающих найдется немало. Тобой восхищаются многие сидхи. А они все до одного – прекрасные танцоры. Лучше меня. Тебе нетрудно будет найти кавалера.

– Да… – она отвечает растерянно, думая о своем. Идет к шалашу и поднимает из травы недошитый ковер.

– Да, – горько повторяет она, – сидхи все до одного прекрасные танцоры.

Араун усмехается: начать разговор будет легче, чем он предполагал.

– Вот о ком ты думаешь? Тебе не нужны все сидхи, тебе нужен только один. Кстати, он когда-то танцевал действительно великолепно.

Окно-око: Сархад

Араун, зачем ты мучаешь девочку?! Тебе отлично известно, что она мечтает освободить меня! Проклятье, я готов искать свободы только затем, чтобы она перестала терзаться из-за моего заточения!

Ты жесток, Рогатый Король… Ты знаешь, каким плясуном я был в молодости. Или ты почувствовал, что я смотрел на вас всю эту ночь, что я мечтал оказаться на твоем месте, – и теперь ты хочешь уязвить больнее?

Но зачем?

Я пленник, с места мне не сойти – ни ради радости Эссилт, ни ради мести кому бы то ни было.

Зачем насмехаться надо мной и мучить ее?

Или… это не жестокость? Тогда что?

Что за игру ты затеял, Араун?

Чего ты хочешь от нас с Эссилт?

– Зачем ты говоришь всё это?! – со слезами в голосе воскликнула королева. – Ведь ты знаешь, что Сархада освободить невозможно.

Араун выразительно покачал рогатой головой.

– Он может быть освобожден?! – у Эссилт перехватило дыхание.

– Может.

– Кем?!

Король усмехнулся:

– Одним из обитателей леса Муррей.

– Не мучь меня! Кто он, где?!

– Здесь.

Араун растянул губы в улыбке.

– Ты-ы-ы? – выдохнула Эссилт.

– Нет, – беззвучно рассмеялся Король. – Ты.

– Я?.. Не шути так жестоко.

– Эссилт, – Араун совершенно серьезен, – послушай.

Он берет ее за локоть, усаживает на траву, садится напротив. Глаза в глаза.

– Эссилт, ты хочешь освободить Сархада?

– Да…

– Действительно? Ты готова ради его свободы…

– Что от меня потребуется? – нетерпеливо перебивает она. – Как я смогу снять с него заклятье?

Араун качает головой:

– Не совсем так. Освободить и снять заклятье – не одно и то же. Снять это заклятье не может никто. Во всяком случае мне об этом ничего не известно. А вот освободить Сархада – просто.

– То есть?

– Ты же знаешь: ради творчества он способен ходить где угодно. Если он будет одержим жаждой творения…

– Но при чем здесь я?

– А для кого он будет творить, Эссилт? – усмехается Король-Олень.

Кромка судьбы: Араун

Ну, девочка, решайся.

Ты ведь чувствуешь, что Сархад не просто благодарен тебе за доброту. Его чувство – это нечто большее, много большее, чем благодарность.

А что к нему испытываешь ты? Жалость, сочувствие – и только? Не смеши меня.

Вы оба оказались способны на жертву друг ради друга – и этим выдали себя с головой.

Так позвольте себе быть счастливыми.

Осмельтесь признаться друг другу в любви – или, если хотите, я это сделаю за вас обоих.

Мой «хитроумный» план прост: мне нужен счастливый Сархад. Сархад, позабывший ради любви, – обо всем.

Свободный Сархад… радостно творящий для любимой… и, возможно, готовый при случае сделать что-нибудь не только для нее.

Но дело даже не в этом. Эссилт, ты не знаешь, каков Сархад в ненависти. А я знаю.

Если он сделает тебе кольцо, как обещал, и ты уйдешь, он останется здесь в отчаянье и гневе. Я боюсь его, Эссилт. Боюсь даже заточенного. Теперь боюсь особенно: у него есть окно. И в один не самый лучший день Сархад может догадаться, что через это окно он может не только смотреть на всё в Аннуине. Он может метнуть что угодно – и в кого угодно. А если это будет кинжал со смертельным заклятьем?

Впрочем, моих опасений тебе знать не нужно.

Мне просто очень нужен счастливый Сархад.

И еще мне нужна – ты. В тебе огромная мощь. Ты наивно считаешь себя человеком, но ты скопила в себе такую силу земли, что среди королев Аннуина ты можешь занять не последнее, далеко не последнее место!

Ты нужна Аннуину, Эссилт.

Хотя тебе и этого знать не следует.

– Чего же ты хочешь от меня? – повторила Эссилт.

– Будь с Сархадом.

– Отказаться от возвращения к Марху?!

– Да. Послушай.

Араун заговорил медленно:

– Эссилт, ты – Королева. Ты способна направлять жизненные токи той земли, которую назовешь своей. Но Корнуолл потерян для тебя. А Аннуин – нет. Силы Аннуина слабеют. Ты нужна здесь, Эссилт!

Она хотела возразить, но он не дал:

– Молчи, не перебивай. Сархад любит тебя, и ты это знаешь. Не спорь, это слишком заметно. Он – королевского рода сидхи. Стань его женой – и ты будешь их Королевой. Могущество сидхи станет новыми нитями в твоем ковре. А ты способна вышить новую судьбу этому народу.

Она молчала, и он продолжал:

– Останься с Сархадом – и он будет творить ради тебя. Он просто забудет о заклятье, он станет неутомимо разыскивать самый прекрасный изумруд, самое чистое серебро… ради тебя. А если на какой-то миг его ноги и пристынут к земле – что ж, тебе достаточно будет пожелать жемчужину с морского дна или алмаз из далеких восточных гор… и Сархад помчится туда. Он спустится на дно морское, он полетит за облака, словно никто и никогда не связывал его заклятьем.

Араун помолчал и добавил, тихо и искренне:

– Я понимаю, что словами о могуществе тебя не соблазнить. Понимаю, что наряды и каменья для тебя – ничто. Я могу лишь повторить: останься, Эссилт, – и Сархад будет счастлив.

Эссилт встала. Сцепила тонкие пальцы, глядя в никуда.

Маленькая хрупкая Королева.

Она почувствовала взгляд Сархада, она поняла, что он слышал их разговор с Арауном.

Черные как уголья глаза глядели ей в душу. Мастер ждал ответа.

И она ответила. Не Арауну – Сархаду.

«Знаешь, у нашего народа есть одно сказание. Жили два короля, добрый и злой. Злой соблазнил жену доброго, а она ради него погубила мужа. И злой тогда ее убил, потому что если жена предала одного мужа, то предаст и другого…»

«Всё правильно, моя маленькая королева. Всё правильно, – слышит она беззвучный ответ. – Я закончу кольцо. Но работы еще много».

Вслух Эссилт говорит другое:

– Араун, скажи, ведь ты как-то на год обменялся властью с Пуйлом, королем Дифеда? Ты год был королем южного Уэльса, так стал ли он твоей землей?

– Почему ты не хочешь помочь Сархаду? – горько спрашивает Король-Олень.

– Нельзя из одних и тех же нитей соткать и плащ, и рубашку, – качает головой Эссилт. – Моя земля – Корнуолл, и муж мой – Марх. Лучше Сархад или хуже, больше он нуждается во мне или меньше – поздно спрашивать.

* * *

– Летом легко лениться, – задумчиво сказал Седой.

Риэнис не ответила.

Они сидели на южном косогоре – невероятной крутизне, щедро залитой полуденным солнцем. Вниз на десятки локтей уходил обрыв, и был виден весь Аннуин – леса, поляны, озерки… Одуряюще пахла расплавленная сосновая смола, пчелы гудели над цветами.

– Лениться легко и приятно… – добавил Охотник, беря руку Риэнис и целуя ладонь. Неспешно, спокойно – не страсть, а ровное давнее чувство.

Она сидела, он полулежал, облокотившись о ее колени.

Где-то там внизу была пещера Седого – впрочем, большинства охотников там сейчас нет. Аннуин велик, а красавиц, мечтающих разделить ласки с одним из Стаи, – немало. Внизу была и та поляна, что на лето заменила большинству замок Рианнон. При желании можно было различить шалаш Эссилт, ее саму, склонившуюся над ковром для Сархада, Арауна, ведущего неспешную беседу, и Друста, сидящего… нет, резко вскочившего и зашагавшего прочь.

Кромка гнева: Друст

Я не могу больше этого выносить! Хватит!

Сархад, Араун, Рифмач какой-то… кто еще?!

Ах да, она верна Марху. Настолько верна, что меня любить не может. Только почему же весь Аннуин произносит имя Эссилт вместе с именем одного, другого, третьего?!

Рифмач был любовником Рианнон?! Зачем же тогда он целые дни проводил с Эссилт? И пел ей – всё о любви да о любви. А она – воплощение верности! – не разгибается над ковром для своего Сархада. Говорят, негодяй был редкостный…

Хватит. Найду Седого, попрошу, пусть отправит меня куда-нибудь.

Лучше десятки тварей, чем всё это!

Друст стремительно вошел в пещеру – и замер. Охотников было немного, зато каждый из них был не один. Очень даже не один.

Гордые красавицы-сидхи, лесные девы, еще кто-то…

Одни не обратили на появление Друста никакого внимания, другие удивленно воззрились на него, столь несвоевременно яростного.

Друст недоуменно смотрел на это множество самых разных женщин. Особенно удивили его две девушки, разом ласкавшие Фейдауга: всё их тело, от макушки до самых пят, было покрыто зеленым мхом, коротеньким и пушистым. При виде Друста они хихикнули и спрятались за спину своего Кабана.

– А где Седой? – нахмурившись, спросил Друст, чувствуя себя донельзя неловко.

– Ну, где… – хмыкнул Гуистил.

– А что, он так тебе нужен? – приподнял бровь Фейдауг.

– Да!

– Прямо сейчас? Что стряслось? – Кабан вопросительно посмотрел на него.

– Вожак всё бросит и прибежит, потому что он нужен нашему Жеребенку, – хмыкнул Лоарн, приподнимаясь в объятиях невероятно красивой женщины-сидхи.

– Друст примчался к тебе, – как бы равнодушно заметила Риэнис.

– Ты считаешь, твое время пришло? – поинтересовался Седой.

– Он нужен мне, и ты это знаешь, – спокойно ответила она.

– Послушай, – он гибко поднялся, сел рядом, сжал ее за плечи, – я говорил и повторю снова: он должен остаться живым.

– Стае так важен живой охотник?

– Я боюсь ссоры между тобой и Рианнон! А я боюсь редко, ты знаешь. Рианнон до сих пор не простила тебе Пуйла. Но Пуйл был человеком, и умер он смертью людей. А если погибнет Друст…

– Успокойся, – она положила ладошку поверх его руки. – Мне достаточно того, что за него просишь ты. Летние Короли редко, очень редко выживали – но это бывало. Твой Жеребенок останется жив, обещаю, – она коснулась его губ легким поцелуем и встала:

– Пойдем. Сейчас действительно – самое время поговорить с ним.

Друст увидел идущих Седого и Королеву Аннуина. На миг ему подумалось, что она для Вожака – то же, что все эти красавицы для охотников, но – он тотчас понял, что ошибается. Ни намека на страсть не было между этими двоими. Владыки сопредельных земель, не больше. Ровное, отстраненное уважение – никакого иного чувства их не связывает.

– Ты что такой взъерошенный? – ласково усмехнулся Седой. – Сейчас лето, отдыхай, пока есть возможность.

– Я хочу, чтобы ты оправил меня в пределы ан-дубно! – почти крикнул Друст.

– Зачем? – рассмеялся Вожак.

– Я не могу оставаться здесь! Послушай, дай мне дело…

– Летом? О чем ты? Летом ан-дубно спит.

– Но ведь там есть охотники.

– Да, но тебе сейчас там просто нечего делать. Ты – человек, и летом не выследишь ничего. Ты просто не поймешь, что опасно, а что нет. Вот осенью – другой разговор, осенью ты будешь незаменим, с самых первых желтых листьев. А сейчас – отдыхай.

– Но я не хочу отдыхать!

– Я уже сказал: летом от тебя на границе нет никакой пользы. В Аннуине множество красавиц только и мечтают о тебе. Выбери хоть одну, – пожал плечами Волк.

– Или – не выбирай, – улыбнулась Риэнис, протягивая к нему руки.

Седой отступил на шаг.

– Я снова должна принять облик Эссилт, чтобы ты ушел со мной? – тихо спросила она.

Она глядела ему в глаза, и Друсту был слишком хорошо знаком этот взгляд. Взгляд той, что любила его. Глаза, некогда смотревшие с лица, во всем подобного Эссилт, но – сама Эссилт не глядела так на него ни разу.

– Я люблю тебя, Друст, – прошептала она, обвивая руками его шею. – Так сменить ли мне облик?

– Не надо…

Седой, усмехаясь, смотрел им вслед.

К нему подошел Фейдауг, позабывший про своих моховых девчушек.

– Жа-а-аль, – выдохнул Кабан. – Хороший был мальчик.

– Осенью он вернется, – покачал головой Волк.

– Мертвым…

– Живым, – торжествующе ответил Серебряный.

– То есть как – живым?! Разве он не станет Летним Королем?

– Станет. Риэнис не упустит своего.

– Но тогда он умрет к осени! На то он и Летний Король…

– Нет, дружище. Риэнис обещала. Друст останется жив. Он, как говорят люди, вернется живым. Забавно, правда: люди повторяют эту фразу, не понимая смысла.

– Подожди! Ничего забавного нет. Если он Летний Король – он обречен смерти. Удерживать его в живых – всё равно что заставлять мертвое тело двигаться! Что вы с Риэнис затеяли?! Или – это твоя идея?

– Моя. От его смерти – беда всему Аннуину.

– А от жизни – ему. Быть ходячим мертвецом…

– Люди дорожат жизнью. Он будет мне благодарен.

– Ты решил всё за него, даже не спросив? Так? – тихо проговорил Фейдауг.

– Когда я выбираю между покоем Аннуина и судьбой одного человека, я не задаю вопросов, – спокойно ответил Вожак.

Кромка одиночества: Седой

У Риэнис давно уже не бывало Летнего Короля. Век от века всё труднее найти человека, способного стать ее возлюбленным. Способного воплотить в себе все жизненные силы лета.

Такого человека найти трудно, и еще труднее – найти живого. Мертвыми героями я могу поделиться с кем угодно… Могу даже мертвыми богами, если надо.

Только кому они нужны – мертвые боги мертвых племен? Разве что мне. Мне они очень даже необходимы: почему-то их заброшенные алтари любит нечисть. А какой же бог, хоть и мертвый, смирится с тем, что твари ан-дубно облюбовали его святилище?! Так что посылаешь осенью и весной мертвых богов посмотреть на их родные места – и дюжиной тварей меньше…

…Хитришь, Седой. Думаешь неизвестно о чем. Отвык быть один летом.

Отвык.

Всё правильно, всё хорошо: новый Летний Король, Риэнис счастлива, Друст счастлив, всё прекрасно… а я отвык быть один.

Найти какую-нибудь девчонку? не хочу. Они для меня все на одно лицо; еще перепутаю одну с другой – а они обидятся, утешай потом…

В ан-дубно и без меня обойдутся.

Тогда, пожалуй, стоит поговорить с той единственной, кого я не спутаю с прочими красавицами Аннуина.

* * *

– А Седой – он кто? – тихо спросила Эссилт.

– Страж ан-дубно, – отвечал Араун.

Был теплый вечер. Они сидели перед шалашом, Эссилт шила. На поляне неистово стрекотали кузнечики.

– Но откуда он взялся? – требовательно спрашивала маленькая королева.

– Об этом надо спрашивать не у меня. Я ведь говорил тебе: когда я родился, Седой уже был. Просто был. Кстати, вот и он.

– Не помешаю? – спросил тот, подходя.

– Наоборот, – улыбнулся Араун, – выручишь. Меня расспрашивают о тебе, а я не знаю, что ответить.

– Что именно? – Седой присел рядом.

– Но… тебе не будет скучно разговаривать со мной? – осторожно спросила Эссилт.

– Напротив, я шел к тебе. Мы с Арауном привыкли вдвоем быть с одной и той же женщиной. Не менять же многовековую привычку из-за того, что Риэнис сейчас… занята?

При этих словах Король-Олень усмехнулся, а Эссилт густо покраснела.

– Прости, – примирительно сказал Седой. – Так о чем ты хотела спросить?

Иголка на миг замерла в пальцах королевы. А потом Эссилт задала самый неразрешимый для нее вопрос:

– Скажи, что такое ан-дубно? И что за тварей вы бьете?

Седой прищурился:

– Ты хорошо умеешь спрашивать. Если я скажу тебе, что ан-дубно – это преисподняя, это будет пустой звук. Если скажу, что это мир страхов, – яснее не станет. Попробуем так. Вот представь себе дом. Этот дом красив или безобразен, грязен или чист, в нем живут в согласии или в ссорах – неважно. На самом деле, в любом доме есть и то, и другое. Где-то больше счастья и красоты, где-то больше злости и грязи. Повторяю, неважно.

– Тебе неважно? – переспросила Эссилт.

– Мне, – кивнул Охотник. – Потому что в один злосчастный день море может выйти из берегов и смыть дом – со всем добрым и всем дурным, что там есть. Вот это море и есть ан-дубно. Стихия, существующая вне закона. Добрый закон хорош, злой закон жесток, но они оба – закон. Ан-дубно – это полное отсутствие законов, это даже не преисподний мир, это слепой хаос, никаким миром так и не ставший. Ни добрым, ни злым, ни прекрасным, ни уродливым.

Эссилт медленно кивнула, размышляя.

– А твари ан-дубно, что они такое?

– А вот этого, моя маленькая госпожа, не знает никто. Даже я. Каждый из нас дает им то имя и тот облик, который он считает вместилищем ужаса. Они – выплески бесформенного мира, у них нет ни тел, ни обличья.

– Но вы убиваете их?

Седой вздохнул:

– Это было бы слишком просто. Госпожа моя, они – вне жизни и смерти. Значит, убить их нельзя.

Он подумал, ища сравнение:

– Вот представь: в лесу разожжен огонь. Если пламя будет слишком высоким, оно может достать до нижних ветвей деревьев. Если переложить костер, пламя не обожжет листву. Но это будет тот же самый огонь. Тот же самый костер. Опасный для деревьев или нет, но – один. Сместить всего несколько поленьев – и он из гибельного превратится в мирный и наоборот.

Араун, внимательно слушавший, добавил:

– Разница лишь в том, что костер разожжен кем-то, а ан-дубно – гм, похоже, эта гадость существует вечно.

Седой пожал плечами:

– Древнее меня – это всё, что я знаю.

Кромка прошлого: Араун

Что я всегда ценил в тебе, Седой, – что ты не враг и не друг. Как враг ты был бы слишком опасен, а друг… друг подводит редко, но именно тогда, когда ты больше всего уверен в нем.

Ты же сам по себе, Страж ан-дубно.

Тебе нет дела до бед и радостей в том доме, который ты защищаешь от ярости моря.

Когда весь Аннуин стонал от злых шуток Сархада, ты и слышать не хотел о наших бедах. Я тогда просил тебя о помощи – ты равнодушно ответил, что Сархад – не тварь ан-дубно. И даже когда Сархад и Морвран выпустили этот ужас на равнины Ллогра, – даже тогда ты, обуздав эту стихию, больше не помог нам ничем.

Ты оставишь нас самих разбираться с любым злом, если оно имеет имя и облик.

И никому из нас не понять, от какого кошмара нас защищаешь ты и твоя Стая…

– И ты пришел сюда, в Прайден, вместе с первыми людьми? – продолжала спрашивать Эссилт.

– Наверное, – пожал плечами Седой. – Я не совсем «здесь», для меня нет разницы между этими землями и теми, что за Водой. Ужас ан-дубно – он везде, и я – везде.

– Но ведь Аннуин стал твоим домом?

Охотник вздохнул, улыбнулся:

– К этим землям меня привязала Риэнис. Здешние люди были сильны духом, но слабы перед буйством ан-дубно, их боги могли немногое сделать для их защиты. Мне стало жаль их. Тогда я даже жил среди людей…

Эссилт выронила шитье. Догадка озарила ее:

– Ху Кадарн? Ты? Могучий Пес? Ты – из прародителей и защитников людей? По твоему имени наш остров зовут Инис Кедайрн?!

Кромка прошлого: Ху Кадарн

Не спрашивай меня об этом, маленькая госпожа. Это было давно.

Так давно, что будто и не со мной.

Ху Кадарн умер. Он был человеком… отчасти. И он умер, как все люди. Его больше нет.

Он был Псом, Эссилт, а я – Волк. Он был домашним псом людей, он служил им, как служат все верные псы.

…И наши с Риэнис дети тогда рождались людьми. Оборотнями, да, но – человеческое начало в них было сильнее. А зверь? – зверь в них был псом, не волком…

Прародитель? смешно! Людей тогда хватало и без наших с Риэнис малышей.

Ты спрашиваешь, кто же такой – прародитель? Это не тот, от чьих чресл произошли все люди. Это тот, чьи потомки обладают подлинной властью. Не троном, не короной – властью над душами. Над сердцами. Наши дети были такими…

Но, Эссилт, гордость людей требует, чтобы они сами вершили свой путь. Ху Кадарн ушел. И тело его сожгли с превеликими почестями. Могу даже каирн показать, где его прах… каирн почти зарос, но я помню дорогу туда. Это так по-человечески забавно: приходить на свою могилу.

Эссилт, я могу лишь повторить: люди сами способны справиться со своими бедами. Без Ху Кадарна им было бы тяжело, но они выжили, поверь. А вот без Седого…

Кромка понимания: Эссилт

…чьи потомки обладают властью над душами.

Не из их ли числа – Мейрхион, отец моего Марха? Пусть он из Эрина, но мало ли браков было меж нашими островами. Не верится мне, что возлюбленный Рианнон и отец короля Аннуина был обычным человеком. Захоти Марх, он мог бы быть и богом – а боги не рождаются от простых смертных.

Боги не рождаются от простых смертных! Значит, и мать Арауна… что же, Араун – из числа потомков Риэнис?

Впрочем, разве это важно?

Это было бы важно для людей – кто из чьего рода. А боги и те, кто равен им силой, – они взяли свое могущество сами. Так работа великого мастера хороша не золотом и каменьями, а его искусством.

Мороки

Осень. Зеленая листва медленно уступает место золоту, по утрам гуще туманы, по ночам звонче и пронзительнее блеск звезд.

Эссилт совсем оставила танцы сидхи, она не поднимала глаз от вышивки от рассвета до заката, а по ночам малышки-фэйри слетались к ней со своими белыми огоньками – они не понимали, отчего их королева сделалась молчаливой и хмурой, но стремились помочь ей, как могли.

Эссилт дошивала ковер, торопясь не отстать… от чего?

Иногда она была уверена, что Сархад подаст ей весть, если закончит кольцо раньше, чем она дошьет. Иногда она сжималась от страха при мысли, что кольцо давно готово, и из-за ее медленной работы Сархад злится: он спешил, а она не торопится.

Но королева твердо решила, что не вернется в замок, пока не завершит вышивку.

Малышам-фэйри казалось, что ярость исходит от их госпожи, подобно вспышкам изжелта-белого пламени, они пугались и отлетали прочь, трепеща крылышками, – но возвращались и светили ей ночи напролет, не считая того хмурого предрассветного часа, когда Эссилт засыпала тяжелым, беспокойным сном.

Друст очнулся. Он лежал на лугу, нагим. Как он здесь очутился – он не помнил.

Было холодно. Сырой осенний ветер гнул пожелтевшие травы.

Осень? Уже – осень?!

Друст зябко передернул плечами. Одеться бы… только где искать килт?

Он встал, осмотрелся. Вдалеке темнел лес, и охотник скорее почувствовал, чем понял, что пещера Седого – там.

Нехорошо являться голышом, и еще хуже признаться, что неизвестно где потерял одежду, подарок Вожака, – но иначе, кажется, не выйдет.

Или повезет, и по дороге килт найдется…

Кромка осени: Друст

Тело до сих пор поет от счастья. Я помню лишь обрывки… но это не может быть сном! Это – было!

Ее податливое, ждущее тело, когда она несчетное множество раз отдавалась мне. В лесу, на лугах, на полях – только что вспаханных, среди первых всходов, в густых колосьях… Странно: я точно помню эти свежевспаханные поля, их было много – а ведь она позвала меня с собой в середине лета. Почему так долго поля не были засеяны? Хотя… неважно.

Я помню, как она приказывала мне стать белым жеребцом и мчалась верхом, нагая наездница. Ее колени стискивали мои бока, и я был готов нести ее – столько, сколько она потребует. Мчаться через поля и леса, низины и холмы – если она хочет, чтобы я гнал, я поскачу куда угодно и сколь угодно долго!

…а потом мы падали на землю, и она опять сжимала коленями мои бока – но уже совсем иначе…

Моя Королева! Моя Владычица…

Свой килт Друст нашел почти случайно: что-то серело в сухих травах. Даже не прошлогодних – у самой земли, в почти сгнивших.

«Сколько же времени прошло?! – похолодело сердце. – Я думал, это была пара месяцев; а на самом деле?!»

Но от пустых тревог немного пользы, и охотник привычно завернулся в килт, укрыв верхним полотнищем плечи – холодно, ветер! – и пошел к пещере Седого, уже хорошо заметной внизу.

Вожак ждал его у входа.

– Явился? – улыбнулся Седой.

Друст улыбнулся в ответ: сам видишь.

– Живой? – понимающе хмыкнул Волк. – Счастлив?

– Она прекраснее всех женщин на свете! – выдохнул Друст.

– Именно так, – кивнул Седой. – Всех женщин на свете. Их красота – это только отблески ее.

Друст не ответил.

– Приходи в себя, – Вожак положил руку ему на плечо. – Твое оружие в пещере. Постарайся выйти из мира грез как можно скорее. Ты мне скоро понадобишься в ан-дубно, а это не место для воспоминаний о Риэнис.

Друст послушно пошел в пещеру.

– Горр! – крикнул Седой. – Поговори с ним. О чем угодно.

К Друсту подсел молодой круитни, затейливо разрисованный вайдой. Сколько Друст умел читать узоры северян (к которым никак не относил себя, хоть и родился в Альбе), этот посвятил себя кровной мести до последнего вздоха.

Кровная месть – в Стае?! Кому?

– Ты счастливец, – сказал круитни. – Летний Король, да еще и выживший.

Друст не услышал.

Он никогда раньше не замечал Грудлоина Горра – ну, то есть видел, но не обращал особого внимания. И никогда не задумывался над смыслом узоров, с плеч до пят покрывавших его тело.

– А кому ты мстишь? – невпопад спросил Друст.

– А, ты об этом, – улыбнулся круитни. – Дело давнее…

Помолчав, Грудлоин Горр договорил:

– Седому.

– Что?! Вожаку? Мстишь?!

– Давно уже не мщу, – развел руками Горр. – Собирался мстить, это да. Но разве ж он позволит…

– Как это?

Кромка памяти: Грудлоин Горр

Да, Друст, я расскажу. Серебряный мне велел говорить с тобой о чем угодно – вот я и расскажу о том, как появился в Стае. Нас тут таких – четверо, кажется: три сына Нейтона – Гуистил, Рин и Ллидеу – и я. Может, и больше – но я не знаю.

Не все о таком говорят.

Я был человеком когда-то… да ты сам видишь это. Мы жили на морском берегу – обычная деревня, едва способная прокормить себя. И вот однажды один наш мальчишка упал со скалы. Насмерть. А жрец сказал, что его загрыз Белый Волк.

…Это потом я понял, что любое прикосновение безобидного мальчишки было чревато бедой, большой или малой. А тогда я возненавидел Седого и поклялся отомстить за малыша. Безвинно убитого, так я считал.

Меня отговаривали, но я стоял на своем. Тогда жрец разрисовал мое тело вайдой, дал мне вдохнуть дыма священных трав, и я пошел искать убийцу.

Не спрашивай, как мне удалось покинуть пределы мира людей. Я и сам этого не знаю.

Я нашел Седого… точнее, думаю, он сам вышел мне навстречу. Я прокричал ему в лицо всё, что думал о нем. Он молча обнажил кинжал, у меня было копье и нож, мы схватились – и очень скоро он поверг меня. Прижал клинок к моему горлу и рассказал, что тем мальчишкой владела тварь. Я тогда не поверил… просто не понял. Я же не знал, что такое – твари ан-дубно.

А Вожак – он отпустил меня. Сказал: иди за мной, если хочешь. И добавил: вдруг да сможешь меня убить?

Я пошел – а что мне было делать?!

Я пришел сюда. Остался. Просто больше идти было некуда. И потом – я тогда надеялся найти способ поразить Белого Волка.

Но – ты ведь понимаешь: трудно питать ненависть к гостеприимному хозяину. Я увидел, каков он, узнал Стаю… Однажды впервые пошел на Охоту. Тогда еще думал, что хочу узнать что-то про Вожака. И – да, узнал. После той охоты последние остатки ненависти во мне угасли. Так я был принят в Стаю.

А потом… я просто понял, что мое человечье тело давно умерло, что когда я встретился с Вожаком, я уже был мертв.

– Сыновья Нейтона – за кого пришли мстить они? – негромко спросил Друст.

– За кого пойдут мстить все три сына? – вздохнул Горр. – За отца.

– Их отец был тварью?!

С Гуистилом Друста связывало уважение, понемногу перерастающее в дружбу. Узнать, что твой боевой товарищ – дитя тех чудищ, которых вы бьете, было… как удар молнии.

– Это не совсем так, – покачал головой круитни. – Человек тварью быть не может, но лихо ан-дубно способно избрать себе пристанище в любом существе. В дереве. Звере. И человеке. Это не всегда бывает с рождения.

Друст понимающе кивнул. Повертел в пальцах кинжал. Метнул в землю. Метнул еще раз, прицелившись, – попал в ту же точку. Покидал еще несколько раз, на последнем промазал. Убрал клинок в ножны и спросил:

– Сыновья Нейтона тоже бились с Седым? Трое на одного?

– Не знаю. Они не рассказывали. Просто когда я пришел сюда, Рин мне сказал, что я – такой же, как они.

– Ясно.

– Не надо расспрашивать Гуистила, а? Они не хотят вспоминать ту историю.

– С чего ты взял, что я побегу его расспрашивать? Обойдемся без возвращений в прошлое. Он – тот, кто он есть, а не тот, кем он был.

…Седой, искоса наблюдавший за этой парой, удовлетворенно улыбался – Грудлоин Горр отлично выполнил его приказ: Друст сейчас думает отнюдь не об объятиях Риэнис.

* * *

Последний стежок. Ковер готов. Эссилт сворачивает его и бежит к замку, бежит так быстро, что замок еще не успевает принять свой облик. Еще дубы, а не мощные стены. Еще ветви, а не ажурные решетки окон. Еще среброствольные ясени, а не колонны. Еще нет той лестницы, по которой взбегает королева, не замечающая, что под ее ногами – пустота. Еще склоненные деревья, а не арки галереи ковров.

Она не замечает. Она еще издалека высматривает лишь одно: ковер Сархада. Черно-золотое пятно среди… желтеющей листвы? серых камней? – неважно.

Ковер. Рисунок неподвижен.

– Сархад, открой, это я! Сархад!

Под ногами королевы твердеет каменный пол, за спиной обретает облик аркада.

– Сархад, я закончила. Вот ковер, о котором ты говорил.

Замок, наконец вернувший себе свое обличье, тонкими шпилями вонзается в небеса.

– Са-а-архад!!

Золотая кромка из языков пламени неподвижна.

– Сархад, я так спешила… ты обещал… как же так…

По щекам Эссилт текут слезы.

Кромка ревности: Рианнон

Она каждый день приходит в эту галерею. Стоит, смотрит на его ковер, ждет. Иногда плачет. Иногда спокойна, но так, что мне становится страшно. Я, я боюсь – ее?!

Она просто ждет от него обещанное кольцо! Она приходит получить от мастера работу, и только!

Почему меня это так волнует?

Сархад не обманет ее, я уверена. Он сделает всё возможное, чтобы она отсюда ушла. А если Сархад берется сделать всё возможное, то лишь глупцы сомневаются в том, достигнет ли он цели.

За исключением, разумеется, попыток освободиться. Интересно, каким именно заклятием сковал его Мирддин? Жаль, я поклялась богу дорог никогда не спрашивать об этом…

Да, Сархад рано или поздно отправит Эссилт к Марху. Она уйдет, а он останется. Со мной. Он снова будет моим. Как когда-то.

Или – я обманываю себя? Сархад никогда не был чьим-то. Это мы были – его. Его якобы друзьями. Его игрушками.

Но эта девчонка – даже не возлюбленная! Она верна Марху, я это знаю точно.

Почему же черная сеть духоты накрывает меня всякий раз, кода я вижу, как Эссилт жадно смотрит на его ковер?!

Эссилт стояла перед неподвижной, равнодушной тканью. Перед мертвой тканью. Королеве казалось, что этот рисунок никогда и не двигался, что возможность пройти сквозь него ей приснилась. Что на самом деле не существует ни Сархада, ни его обещания.

Эссилт резко отвернулась, стала рассматривать что-то в окне. Она не поворачивалась долго, очень долго… десять ударов сердца, а то и всю дюжину. Потом не выдержала, взглянула на ковер… Прежний рисунок. Просто ткань. Тряпка на стене.

– Королева, пожалей нас… – раздался вдруг тихий голосок.

Эссилт увидела, что ее тянет за подол маленький брауни, не выше локтя высотой, – очень старое, сморщенное, лохматое существо.

– Пожалеть? Кого? Что случилось?

– Королева, из-за тебя трясется весь замок. Ты так хочешь пройти сквозь эту стену, что кладка скоро рассыплется от твоего гнева, а в лесу буря ломает деревья. Королева, разве мы виноваты, что Сархад никого не впускает?

– Но я… – растерялась Эссилт, – я очень…

Она хотела сказать «я очень жду кольца», но посмотрела на несчастную мордашку брауни и договорила совсем другое:

– Я очень виновата перед вами, но что же мне делать?

– Займи себя новым рукоделием, пожалуйста. Это тебя успокоит. И замок перестанет дрожать.

Она послушалась старенького брауни и заставила себя начать новую работу.

Ковер, на который она потратила всё лето, она запрятала подальше, возненавидев его: так спешила его закончить, а он оказался не нужен. По крайней мере, не нужен так скоро.

Снова в покоях Эссилт застучал ткацкий станок, и хотя королева по-прежнему каждый день поднималась в галерею ковров, она заставляла себя думать о новом рукоделии. «В конце концов, – твердила она себе, – Сархад обещал закончить кольцо не раньше осени. А это может быть и зимой, и весной, и даже следующим летом…» От последней мысли ее сердце сжималось в комок.

Новое полотно из туманов было соткано, и королева принялась вышивать. У вышивки было одно огромное преимущество перед ткачеством: ею можно было заниматься в ковровой галерее, то и дело бросая взгляд на неподвижный пламенный узор.

Осень сменялась предзимьем, по галерее гуляли злые, пронизывающие ветра. Эссилт не замечала, что дрожит, – но она бы не променяла этот холод на самый теплый покой замка.

– Ждешь своего красавца? – вдруг услышала она.

Друст.

На нем был серый килт охотника, на боку – кинжал из белого дерева, за спиной лук. Сильно отросшие за это время волосы стянуты в хвост на затылке. Не сразу и поймешь, что это – человек.

В руках он держал нечто меховое и пушистое.

Эссилт встала, отложила шитье (туманная ткань соскользнула на пол) и подошла к былому возлюбленному:

– Он обещал мне помочь вернуться к Марху.

Друст мрачно усмехнулся, потом протянул королеве мех:

– Возьми. Здесь холодно, а я не удивлюсь, если ты проведешь на этой галерее всю зиму.

– Спасибо. Но откуда ты знаешь?

Друст мрачно усмехнулся:

– О тебе и твоем Сархаде болтают даже у нас. Он хоть красивый?

– Да, очень, но…

Друст подошел к ковру, всмотрелся:

– Действительно, вполне. Не будь у него такое злое лицо, я бы даже назвал его красавцем.

– Он не злой…

– Хватит разговоров. Я завтра ухожу с Седым. Может быть, вернусь к Самайну. Может быть, останусь на границе на всю зиму.

– Но если… Друст, если до Самайна я смогу вернуться в мир людей, что тогда?

– Тогда? Не знаю, – он ответил резче, чем хотел. – Ты вернешься к мужу, а меня в мире людей не ждет никто.

– Прости меня… – тихо проговорила Эссилт, взяла руку Друста, осторожно погладила.

И неожиданно для самого себя он спросил:

– Ты поцелуешь меня перед дорогой?

Эссилт испуганно вздрогнула.

Друст молча вырвал руку, развернулся и сбежал вниз по лестнице.

Кромка леса Ночных Елей: Седой

Сейчас его в первый ряд пускать нельзя. Пока не успокоится.

Нет, насколько же странные существа эти люди! – если они способны бояться, то они могут быть мудры или безумны, кто как; но если они теряют страх, то вместе с ним – и остатки разума.

Этот жеребенок от ярости способен полезть куда угодно… свернуть свою шею, а то и кого-нибудь из Охотников с собой прихватить.

Нет. Этого не произойдет. Пока не остынет – будет совершенно случайно оказываться в задних рядах. Он стреляет неплохо, от него и в последнем ряду польза.

Разбитое

Приближался Самайн, и весь Аннуин охватило радостное возбуждение. Кто готовился похвастаться новым нарядом, кто – новыми чарами, кто – новой недоброй шуткой. Мысли, мечты, замыслы заполонили замок, подобно тому, как человеческий чертог гудит от бесчисленных разговоров. Здесь творилось нечто похожее, но – в мире мыслей и чувств.

И лишь Эссилт была безучастна.

Ее даже и не пытались спрашивать – на нее легло клеймо отчуждения, прежде наложенное лишь на имя Сархада. Сейчас отстраняющаяся ото всех «человеческая королева» стала действительно чужачкой, далекой от Волшебного мира больше, чем в первые дни. Она предпочла им всем Коварного, предателя и преступника, она не скрывала этого – и ее чурались все, кроме самых ласковых и добрых фэйри да старенького брауни.

Эссилт не желала ничего этого осознавать. Уже второй месяц она проводила на галерее, которую успела возненавидеть. Аннуин теперь был для нее лишь темницей, откуда она хотела вырваться любой ценой. Сходя с ума от ожидания, она была готова винить в своем заточении всех – Арауна, Рианнон, даже Сархада, который солгал ей. Разум твердил королеве, что Сархад не обманывал ее, но безумие ожидания было сильнее любых доводов.

…миг, когда языки пламени на ковре сдвинулись, она пропустила.

Огонь уже полыхал, и Эссилт не поверила своим глазам. Она бросила шитье, подскочила к ковру – тканый рисунок мастера ожил и медленно поднял руку с зажатым в ней золотым кольцом.

Кромка творения: Сархад

Хорошим вышло. Удалось.

Н-да, никаких других радостей мне не осталось теперь, кроме ощущения себя – сущим, когда завершишь действительно трудную работу. Эта счастливая усталость, когда приходишь в себя после нее.

Возвращаешься в себя.

Потому что во время, пока ты куешь, твой дух, твоя жизнь, всё, что ты можешь назвать собой, перетекает в руку, а из нее – в молот. Твоя жизнь – в нем; тело – инструмент при молоте, а не молот – инструмент при теле.

А когда работа закончена, то – приходишь в себя.

Немного я знал радостей выше счастья завершенного творения. Рианнон оставила мне самое дорогое, что бывает в жизни…

– Почему ты так долго?! – крикнула Эссилт, вбегая. – Я ждала с начала осени, а ты…

Сархад Коварный растянул губы в усмешке, так знакомой некогда его врагам:

– Но ведь ты так любишь Аннуин…

– Я ненавижу его! – яростью зазвенел голос королевы.

– Но ведь Араун…

– Ласковый тюремщик!

– Но разве Рианнон не заботится о тебе? – Эссилт не слышала иронии в его голосе.

– Она запирает меня здесь! Я ненавижу их всех… всех!

– И меня? – прищурился Сархад.

– Да! Почему ты столько вре…

– Довольно! – он схватил ее за плечи, развернул к окну и толкнул вперед. – Хочешь уйти от нас?

– Да!

– Навсегда?

– Да!!

– Так уходи!

Эссилт вдруг с невероятной отчетливостью увидела окно в Тинтагеле и мужа в королевском зале.

– Ма-а-арх!.. – в отчаянье закричала королева.

Король – там, немереные лиги пути, за гранью бытия – обернулся. Ему почудился голос…

…Сархад разбежался и что было сил метнул кольцо туда, сквозь два окна, сквозь грань двух миров, сквозь границу мечты и жизни, сквозь невозможное…

…Переплет окна разлетелся, словно вышибленный валуном из катапульты. Куски металла и мелкое крошево слюды разбросало по полу. Посреди этих осколков ярче солнца сияло золотое кольцо.

Марх подбежал, безотчетно схватил его и бросился к окну.

Напротив, на расстоянии не более десятка локтей, он увидел другое окно, а в нем – бледную, перепуганную Эссилт и рядом с ней высокого сидхи с золотом в черных косах…

…всего на миг.

Видение исчезло. Лишь хмурое серое небо Корнуолла.

Разбитое окно замка. И золотое кольцо, зажатое в ладони.

– Получилось… – выдохнул Сархад, отойдя от окна. – Ты понимаешь: у нас получилось! Мы добросили кольцо. Теперь твой муж найдет тебя.

Эссилт тряслась в беззвучных рыданиях.

Сархад подошел к ней, погладил по волосам:

– Всё в порядке, малышка. Всё уже позади. Скоро здесь будет твой Марх, он заберет тебя в Тинтагел… Ну-ну, успокойся, маленькая королева. Прости, что я старательно злил тебя – просто я боялся, что иначе мы не дотянемся до Корнуолла.

– Т-ты нарочно м-медлил с-с работой? – пытаясь сдержать дрожь, спросила Эссилт.

– Нет. Я же сказал: «не раньше начала осени». Создать кольцо-путь не так просто, даже для меня.

Слезы наконец хлынули из глаз королевы, и Сархад, вздохнув, прошел через мастерскую и протянул женщине кувшин воды:

– Пить не советую, это не лучшая вода, но хотя бы умойся. Я отвык от вида женских слез за эти века.

Эссилт молча повиновалась, мастер отнес кувшин на место и вернулся к ней.

– Са-а-архад… – прошептала королева, почти с ужасом глядя на него.

– Я прошу: успокойся.

– Я не о том. Ты… ты…

– Что – я?

– Ты – ХОДИШЬ, Сархад!

Кромка свободы: Сархад

Я чуть не упал.

Как только я осознал, что могу ступать свободно, мои ноги вмиг ослабли, будто я пробыл действительно прикованным эти века и разучился двигаться.

Я едва успел опереться о наковальню.

Моя маленькая королева подбежала и подхватила меня, как ребенка, делающего первые шаги.

Один. Другой. Третий.

Просто так. Просто – шаги. Куда угодно и зачем угодно.

Я могу ходить, значит я… свободен?!

Многовековые заклятья… сняты?!

Свобода? – я боюсь поверить. Кажется, люди именно это и называют – чудом.

– Как ты это сделала? – Сархад схватил Эссилт за плечи. – Там было не меньше трех дюжин сложнейших заклятий, как ты их сняла?!

– Я не знаю… – испуганно зашептала женщина. – Я ничего не делала… Правда, Сархад, это не я!

– Тогда кто?

Эссилт побледнела совершенно: слишком много всего сразу произошло.

Мастер прошелся по зеркальному полу Зала Огня:

– Смешно! Пока я больше всего на свете жаждал свободы, я не мог снять эти заклятья. Ни силой, ни хитростью. А сейчас… мы оба не знаем, что произошло, но я не знаю еще и другого: что мне делать со свободой – теперь? А?

Он наклонился, словно спрашивал у своего отражения в черном зеркале пола.

Отсветы огня, пляшущего вокруг колонн, вдруг сложились в совсем другой облик. На Сархада смотрел уродливый карлик, с насмешкой зачастивший:

– Свобода – забота, замучаешься с ней, замаешься, забегаешься! Ай, захочешь назад в темницу, в тишину, в тепло, в тоску, в тину, лишь бы избавиться от зловредной свободы-заботы!

Лицо-отражение расхохоталось.

Осужденному никогда не забыть лица палача. Особенно – мерзкий облик, избранный под стать грязному делу. Слишком знакомый прищур глаз, слишком памятная привычка нанизывать слова, словно бусины в ожерелье.

– Ты?!

– Сархаду великому, Сархаду ужасному, Сархаду Коварному поклон от бедного карлика Фросина!

– Фросин? Тебя зовут Фросин?

Но сейчас, всматриваясь в уродливое лицо карлика, Сархад понимал: это не лицо. Личина. Он видел это существо другим…

И – задохнулся от узнавания.

Карлик предупредил его изумленные слова:

– Станешь взросел – облик сбросишь, помнить тайну просит Фросин…

– Хм, – дрогнули в усмешке губы Коварного, – ну тогда – услуга за услугу. Я сохраню твою тайну, Ми… Фросин, если ты ответишь на мои вопросы. Если ответишь полную правду, – веско добавил он.

– Стал Сархад Коварный – Сархадом Любопытным, но, как и раньше, любит искать лазейки в речах!

Сидхи низко наклонился, пытаясь заглянуть чародею в глаза:

– Ведь это ты заточил меня? Чар Рианнон не было, так?

– Ай, полезно сидеть в темнице! Посидел бы еще века три – глядишь, совсем бы из Сархада Коварного Сархадом Умным стал!

– Смейся надо мной как угодно, но прошу тебя, скажи, какие это были заклятья! И почему ты сейчас снял их?

– Хитрец-глупец, не там искал… – затараторил карлик, – боится зеркал гордый нахал…

– Погоди. Ты сказал: зеркало?!

– Похоже, ты всё-таки станешь Сархадом Умным, – произнес карлик без своих обычных ужимок.

– Ты хочешь сказать… – медленно проговорил Сархад, – что сковал меня обычным заклятьем зеркала? И чем больше я пытался освободиться, чем более хитроумные способы придумывал, тем надежнее был пленен? И не было дюжин заклятий, а только одно, простейшее?!

– Заточение научило тебя думать, – одобрительно изрекло отражение чародея.

– А сейчас я захотел освободить – ее, – мастер кивнул на оцепеневшую в изумлении Эссилт. – До чего всё легко! Поистине, не бойся хитрости, Коварный, бойся простоты.

– Встретимся в Самайн, Сархад Свободный, – с этими словами лицо карлика исчезло.

Пол как пол, отражение как отражение: колонны, мастер, королева…

– Так ты теперь свободен?! – Эссилт подбежала к нему. – Совсем?

– Совсем? Не знаю. Моя маленькая королева, мне больше некого попросить…

– Что?

– Расскажи обо всем Рианнон. Передай ей: пусть придет. Пусть известит своих… всех в замке… разошлет известие по Аннуину.

– Но почему не ты сам?

Сархад вздохнул:

– Мне незачем возобновлять вражду, остановленную века назад. Но если я выйду за пределы этого зала, и какой-нибудь бедняга побежит прочь, вопя в ужасе: «Сархад на свободе, спасайтесь!» – то я ведь и обидеться могу. Поэтому и прошу: поговори с Рианнон, и пусть она предупредит своих… гм, храбрецов.

Против воли он жёстко усмехнулся.

Эссилт спустилась вниз. Где искать Рианнон – было хорошо известно.

Королева людей толкнула тяжелые двери, покрытые замысловатой резьбой, и вошла в зеленый сумрак тронного зала Королевы Аннуина.

Еще не лес, но уже не замок. Не колонны – тонкие стволы деревьев, переплетенные и сросшиеся в живой орнамент. Не аркады – узор из склоненных ветвей. Не потолок – зеленый шепот листьев.

И – вечно сумрак. Кое-где горят чаши золотистого колдовского огня. Вокруг арфистов летают малыши-фэйри, неся неяркие белые огоньки.

Звуки арфы. Перезвон колокольцев. Тихое пение. И в глубине зала – златокудрая Рианнон.

Эссилт подошла и учтиво поклонилась, ожидая конца песни.

– Что случилось? – милостиво вопросила Рианнон, когда певцы смолкли. – Мне едва ли верится, что ты пришла разделить с нами веселье.

– Это верно, госпожа моя, – отвечала Эссилт. – Я пришла к тебе с вестью. Радостной вестью.

– Что такое? – губы Рианнон изогнулись в улыбке.

– Сархад свободен.

Рианнон вздрогнула. Испуг фэйри и сидхи был настолько сильным и явным, что Эссилт едва не рассмеялась.

– Это ты его расколдовала?! – прекрасные черты Белой Королевы были искажены гневом.

– Нет. Не я. И вам не стоит его бояться: он никому не хочет зла. Фросин уже всё знает – и доволен случившимся.

– Кто?!

– Карлик, – терпеливо пояснила Эссилт.

– Откуда ты знаешь о нем, девчонка?!

– От него самого, госпожа моя, – улыбнулась Эссилт, дерзкая в своей почтительности. – Он говорил с Сархадом. А теперь Сархад просит тебя придти к нему.

Эссилт обвела притихшее собрание взглядом и добавила:

– Он бы и сам пришел, но только ему очень не хочется, чтобы теперь, когда он готов примириться со всеми, какой-нибудь… храбрец закричал на весь замок, увидя, что Сархад свободен.

Эссилт понимала, что она говорит лишнее, но обида за Мастера была слишком сильна.

– Так что, госпожа моя, прошу – пойдем к нему.

– Девчонка, ты забываешь, кто ты! – не сдержалась Рианнон.

– О нет… – королева Корнуолла гордо подняла голову. – Я хорошо помню, кто я, госпожа. Я – жена твоего сына.

Невысказанным, но вполне услышанным было продолжение фразы: «…а не возлюбленная твоего былого любовника».

Рианнон прошествовала к двери. Эссилт с поклоном уступила ей дорогу: простая вежливость, несоблюдение которой было бы сейчас смертельно.

Кромка судьбы: Араун

Что чувствует бывший бунтарь, две трети жизни проведший в заточении?

Не знаю. Да и знать не стремлюсь. Речь о Сархаде.

Думается мне, десять веков в кузнице усмирили его юную ярость. Он – великий мастер, опасный враг и… думается мне, надежный друг?

Самое время поговорить с ним.

Языки пламени, оплетающие пару колонн, вдруг потянулись друг к другу, сложившись в рисунок огромных оленьих рогов. Огонь спустился ниже, обрисовав сначала лицо, а потом и всю фигуру.

– Приветствую тебя, Сархад! – Араун шагнул вперед.

– Не знал, что ты можешь так войти в этот зал, – отвечал мастер.

– Это же Аннуин, – улыбнулся Араун. – А я был и остаюсь его владыкой.

– Ты пришел выяснить, насколько я теперь опасен? – прищурился Сархад.

– Нет, – Араун покачал рогатой головой. – Я пришел поговорить о том, насколько ты теперь не опасен. Ведь ты не хочешь продолжения былой войны, так?

– Откуда ты знаешь? – нахмурился Сархад.

– От тебя, – улыбнулся Король-Олень. – Если бы Сархад Коварный хотел битвы, он покинул бы этот зал прежде, чем любой успел бы заподозрить…

– Что ты еще знаешь? – хмыкнул кузнец.

– Что во всем Аннуине только двое понимают, что ты не хочешь никому мстить: я и твоя Эссилт.

– Трое.

– Трое? Кто еще? Неужели Рианнон?!

– Ми… Фросин.

– Это хорошая новость, – Араун наклонил голову, рога Короля при этом невольно оказались направлены в лицо Сархаду, и Мастер отпрянул. Заметив это, Араун поспешил распрямиться.

– Так чего ты хочешь от меня? – спросил Сархад.

– Пока – ничего. Я не хочу возобновления вражды.

– Я тоже.

Араун испытующе посмотрел на него. Сархад сцепил руки на груди, размышляя вслух:

– …заключать мир с каждым из властителей, перечислять, что я не нападу ни сам, ни подстрекая, ни днем, ни ночью и так далее – это значит самому создавать тот единственный и неизбежный случай, когда нападение произойдет. Чем тщательнее заключен мир, тем неотвратимее война.

Араун опустил веки в знак согласия.

– Тогда, может быть, мы решим всё вдвоем – сейчас? Никакой торжественности, никакого собрания всех и всяческих властителей. Никаких клятв – потому что я слишком хорошо помню искусство их нарушать. Просто я говорю тебе, Рогатый Король: я хочу мира с Аннуином. Со всем.

Пламя, пляшущее вокруг колонн, вспыхнуло, подтверждая и закрепляя слова Сархада.

– И Аннуин не станет мстить тебе за прошлое, – отвечал Араун.

– Сархад, – Рианнон стремительно вошла, – мне сказали, что ты…

– Тебе сказали не самое интересное. И не самое новое, – усмехнулся Араун.

– Что это значит? – гневно сдвинула брови Белая Королева.

– Это значит, – Араун подошел к Эссилт, – что мы все в долгу у этой маленькой Королевы.

– Рианнон, – сказал Сархад, чтобы как-то успокоить рассерженную властительницу, – теперь, когда я уже не пленник, ты велишь мне убираться из твоего замка или позволишь остаться гостем?

– А ты… хочешь остаться?

Сархад медленно поклонился:

– Я прошу тебя об этом.

– Оставайся.

Рианнон пыталась выглядеть холодной, но было ясно, что просьба Сархада ей более чем по душе.

* * *

Седой стоял под медленно падающим снегом.

Мороз приятно обжигал босые ноги, белые пушистые комочки ложились на обнаженные плечи, чтобы тут же растаять и маленькими каплями скатиться по телу.

Снег падал и падал. Крупные мягкие хлопья неспешно танцевали в воздухе, приковывая внимание, чаруя и завораживая… заставляя забыть обо всем. В мире не было ничего – ни азарта охоты, ни гневной радости победы, ни порыва страсти, ни любви самой прекрасной из женщин, ни дружбы и верности, ни готовности Вожака помочь своим… не было даже упоения собственной силой, стремления преодолевать и побеждать – побеждать не врагов, а самого себя… Не было.

Всё ушло. Исчезло. Погребено под белым легчайшим покровом.

Седой медленно развязал кожаный шнурок, которым были стянуты его волосы. Серебристая грива рассыпалась по плечам. Потом Охотник сбросил с плеч верхнее полотнище килта и едва сдержался, чтобы не освободиться от одежды вовсе: но он знал, что скинувшему пояс будет трудно, гораздо труднее вернуться. А возвращаться придется… потом. Через мгновения, дни, годы… не всё ли равно, как назвать это, если в Аннуине время идет во все стороны разом. Когда-нибудь… но не сейчас.

Сейчас во всем мироздании они остались вдвоем – он и тихий снегопад. Бесшумно, безначально и бесконечно падающий – не только вовне, но и словно внутри самого Охотника. Исчезли границы тела, нет ни рук, ни ног, нет плоти, нет дыхания, нет биения сердца, а есть лишь беспредельное слияние себя и мира, есть лишь невесомый опускающийся снег – во всем сущем, во мне самом, ибо я – это мир, а мир – это я, – снег и Свет. Молочно-белый свет, мягкий как снег, чистый, чистейший, по сравнению с которым любая мысль, любое стремление будет омрачением.

Свет чище любви и выше добра.

Счастье… полное, всеохватное, сияющее счастье.

Седой медленно выдохнул и прикрыл глаза. Надо было возвращаться – его ждали. Ждали не соратники и не сыновья, не любящая и не Владыка Аннуина – о них сейчас Охотник не думал. Его ждали те липкие жадные щупальца страха, которые мог рассечь только он. Страх и вечная битва с ним – лишь ради этого стоило возвращаться. Возвращаться, унося с собой самое могучее оружие против ужаса – этот молочно-белый свет, это абсолютное ощущение счастья, перед которым любой страх скорчится и издохнет.

Седой принялся завязывать волосы – долго и старательно. Он нечасто так уходил, но время от времени это было необходимо: когда он ощущал, что любовь, верность и все прочие чувства охотников его Стаи, да и других жителей Волшебной страны, разъедают его бесстрастный порыв, подобно тому как корни деревьев медленно, но верно крошат скалу, на которой растут. Седой уходил, чтобы освободиться ото всех чувств – добрых и злых, любых.

Он уходил и возвращался – свободным.

Чужим настолько, что его боялись собственные охотники.

Ридерху стало страшно. Его старуха-жена, точно почувствовав что-то, оступилась, обожглась и надрывно закашлялась от едкого дыма, клубящегося в хижине.

Так бывало и раньше. Так было всю его жизнь – на Ридерха накатывало что-то, а потом случалась беда, большая или нет, с его родными или с соседями. Ридерх очень хотел бы от этого избавиться, но не мог. Не знал, как. А пойти… к кому? к колдуну, живущему неподалеку? – так страшно признаться, что вот когда Мэгг родила мертвую девочку и сама умерла, это было, и потом, когда вдруг налетел град… ну, в том году, когда Джил утопилась… да, и перед тем, как она пропала – тоже… еще никто не знал, что это она с обрыва бросилась, а он чувствовал, как это черное его взяло за горло и словно велело… нет, нельзя такое ближе чем в десяти днях ходьбы от деревни рассказывать. Потому как если колдун не поможет, то ведь сельчане-то могут мало что его самого камнями забить – а что со старухой его будет, а с дочкой, а с внуками? Нет уж, хвала Дубу, никто не знает, как это черное накатывает на Ридерха, никто не считает его виновным в том ожоге, и еще в том, как крышу сорвало, и как сынишка Петта с моря не вернулся, и…

– Пойду сети проверю, – сказал Ридерх.

Ему было безумно страшно оставаться дома. «Если уж это случится, – безотчетно решил старик, – то пусть не под крышей».

– Куда тебя несет, дурень неугомонный?! – снова закашлялась жена. Рыбак ласково посмотрел на нее, вспоминая, какой высокой рыжекудрой красавицей она была двадцать лет назад, закусил губу, чтобы скрыть слезы, невольно навернувшиеся на глаза. «Вот и попрощались, старуха. Всё-таки мы прожили хорошую жизнь…»

Ридерх хлопнул дверью и, держась за больную спину, заковылял подальше от дома, чтобы это случилось с ним одним. «Авось зять бабку не оставит…»

Ридерх медленно спускался к морю, когда на него налетела вьюга.

Осенью вьюг не бывает.

Старик-рыбак не испугался, он просто успел подумать: «Вот оно».

Ледяные зубы мороза впились в его тело, порыв ветра сбил с ног…

Кромка смерти: Друст

Мне показалось, что Седой ослеп. Что у него бельма вместо глаз.

Он двигался как слепой – до последнего камушка знающий свою пещеру, но не видящий ничего.

И никого.

Мне безумно захотелось спрятаться от него, схорониться за валуном, за выступом скалы, убежать в лес… только бесполезно прятаться от слепого. Зрячий не найдет, а от того, кто видит не глазами, не скроют ни камень, ни скала, ни деревья.

– Пойдемте, – сказал он нам и улыбнулся. Мороз по коже от такой улыбки. Словно на мертвом лице растянулись губы. – Я давно гоняюсь за этим кракеном, наконец-то выследил.

Он обернулся волком, и мы помчались.

Во мраке ан-дубно Седой ослепительно сиял. Как звезда. Только сейчас я понял, почему его называют Серебряным Волком.

Не знаю, каково было тем, кто бежал в первых рядах. Я держался позади, а был бы рад вообще оказаться где угодно, лишь бы не рядом с Вожаком. Убьет и не заметит, право слово…

На кракена мы вышли легко. Мерзкий, черный, он шевелил своими щупальцами, словно пытался дотянуться до чего-то… или до кого-то. Не успел. Охотники окружили тварь, а потом Седой прыгнул сам, будто белая молния…

Я сжимал бесполезный сейчас лук. Я уже твердо выучил – если тварь принимает облик кракена, то у нее есть воплощение в мире людей. Она цепляется за живое существо и через него добирается до людей, как было с той собакой.

И я, живой человек, могу увидеть эту тварь в двух мирах сразу.

Могу. Но отчаянно боюсь узнать, кем в мире людей был кракен, только что задранный Серебряным Волком.

…сельчане позвали колдуна, не зная, можно ли хоронить Ридерха. Буран среди осени – не шутка.

Тело старика лежало на морском берегу в невозможно вывернутой позе. Снег на мертвеце не таял.

Колдун склонился над ним, дотронулся до снега… и отшатнулся в ужасе – словно взглянув в незрячие глаза человека? волка?!

– Седой его загрыз… – пробормотал кудесник. – Сам Седой, вот оно как.

Колдун, даром что деревенский, был мастером своего дела. Он знал, что тот, кого убила Стая, не будет тревожить селян после смерти. А еще чародею было отчаянно стыдно, что он сам не распознал в безобидном рыбаке причину тех бед, с которыми тщетно пытался бороться уж почти полвека.

– Волки это были, говорю вам, снежные волки! Метель-то видели? вот они самые и есть эта метель.

– Да за что ж они дедушку Ридерха? Он добрый был… и спина у него еще болела…

– Да перестань ты хныкать, дуреха! Рассказать вам, что ли, про этих волков, а, заморыши?

– Расскажи!

– Ну, рассказывай!

– Говорят, когда умирает самый жестокий воин, или разбойник, или какой-другой злодей, то к нему приходит Седой и забирает его…

– А кто такой Седой?

– Цыц, не перебивай!

– Не, погоди, правда: кто это – Седой?

– Оборотень это, заморыши. Самый-пресамый злой на свете. Убить ну вот любого из вас – для него всё равно что глазом моргнуть!

– Ой…

– Страшно…

– И это он – дедушку?!

– А то! Мой отец сам слышал, как колдун сказал «Седой его загрыз».

– Так за что-о-о же…

– Уберите отсюда эту сопливую, дайте настоящую историю послушать!

– А вот я, когда вырасту, пойду в замок к королю, стану воином, выслежу Седого и убью его!

– Тю… хвалился теленок, что волка забодает!

– И ничего вы не понимаете! Чтобы убить оборотня, нужно что? А меч стальной нужен! Стали все оборотни боятся, это я взаправду знаю!

Снова черный вихрь

– Этот пояс… нет, примерь вот этот… – говорил Сархад, роясь в старом узорочье.

– Но, – попыталась возразить Эссилт, – мне достаточно тех украшений, которые у меня есть.

– Тебе – может быть, – резко ответил мастер, – но не мне. Смотреть на тебя соберется весь Аннуин, и я не хочу стыдиться наряда моей королевы.

– Но, Сархад…

– Никаких «но». Если ты не понимаешь, я объясню. В Самайн открываются все границы. А тут такое зрелище: Сархад освобожденный, да не кем-нибудь, а человеческой королевой. Поглазеть на нас соберется весь Аннуин. Весь, понимаешь?! Придут даже те, кого обычно в Муррее нет и быть не может! Вот поэтому ты должна быть одета так, чтобы об этом потом веками с восторгом говорили! Так, заколки для кос… попробуй эти.

– Сархад, – Эссилт осторожно коснулась его плеча, – разве тебе хочется быть вот таким… зрелищем?

– Разумеется, нет! – в его голосе послышалась злость. – А что делать?! Я столько веков провел без Самайна, так что потерплю – пусть приходят поглядеть. А я посмеюсь над тем, как они станут прятать свой страх передо мною!

Мастер вдруг показался королеве незнакомым и чужим.

– А я? Почему я должна появиться перед ними? Я не хочу…

Сархад развернулся, взял ее за плечи:

– Девочка моя. Ты не понимаешь, с кем имеешь дело. Они соберутся посмотреть на меня – и на тебя. Выйдешь ты из замка или нет, в роскошном наряде или в самом простом платье – они тебя всё равно будут рассматривать. Вот поэтому я и хочу, чтобы ты была одета так, чтобы у них от зависти хвосты поджимались и крылья в трубочку скручивались. Вот поэтому я хочу, чтобы мы с тобой вышли к ним вдвоем, гордо подняв головы и отгородившись щитом нашего величия. И нашего презрения.

– Отлично, – Сархад критически оглядел ее с головы до ног. – Пойдем к зеркалу, поправишь что-то, если захочешь.

Под тяжестью древнего золота Эссилт еле шла. Ее гнуло к земле, словно вместо каждого украшения на ней висел валун. Дело было даже не в тяжести металла, а в чем-то другом. Эти сокровища старше ее… да что ее – они старше Марха! Они погрузнели от времени, так шерстяная ткань становится тяжелой от дождя.

Только бы дождаться конца праздника и освободиться от этого гнета.

– Вот, смотрись, – кивнул Сархад.

Между парой колонн Эссилт обнаружила зеркало, которого там раньше никогда не видела. Черный хрусталь, гладкий, как вода в горном озере. В его глубине – отражение черного Зала, колонн огня, Эссилт в золотом платье и бесчисленных поблескивающих украшениях – как жертва в языках пламени. И рядом – Сархад, в своих неизменно мрачных одеждах. Лишь два цвета – черный и золотой.

Он посмотрел в ее несчастное лицо, сжал королеву за плечи.

– Не бойся древнего золота. Оно не враг, а помощник. В нем сила, сила многих веков. И сейчас она – твоя. Ты ведь Королева, моя девочка, – так прикажи этому золоту служить тебе.

Он ободряюще кивнул ей и ушел, оставив Эссилт наедине с золотом. И с зеркалом.

Кромка силы: Эссилт

Что-то не так с этим зеркалом. В нем отражаюсь я, но… я шевелю рукой, а отражение неподвижно!

Но пока Сархад был рядом, зеркало было обычным.

– Мастер!

…Тишина. Не видно его. Куда он делся? И что я должна увидеть в этом зеркале? И как в нем можно что-то увидеть, если отражение застыло?

«Свои страхи, Эссилт. Ты ведь боишься Сархада?»

– Кто ты?!

«Я – это ты. А ты – это я. Хочешь, я покажу тебе то, в чем ты боишься признаться сама себе?»

– Нет!! – отчаянный крик эхом мечется по залу.

«Смотри, Эссилт. Смотри».

В зеркале к ней подходит Сархад, берет ее руки, одну за другой медленно и осторожно целует их, она смотрит на него, светясь от счастья, и тогда он склоняется к ее лицу, касаясь ее губ долгим нежным поцелуем, полным беспредельной любви. Она обвивает его шею руками, отдаваясь чувству, которому сопротивлялась так долго…

«Ты этого боишься больше всего?»

– Да…

«И ты боишься того, что окажется первым шагом на неотвратимом пути? Ты боишься сегодняшнего Самайна, куда выйдешь с Сархадом – не жена, не возлюбленная, но его Королева?»

– Да…

«И ты боишься принять древнее золото, потому что думаешь, что это тот самый первый шаг?»

– Наверное…

«Но разве не Сархад сделал тебе кольцо, что вернет тебя к мужу?»

– Он…

«И разве не он сейчас оставил тебя перед этим зеркалом, чтобы ты могла взглянуть в лицо своим страхам и освободиться от них?»

– Да…

«Так неужели ты думаешь, что он попытается добиться твоей любви, зная, что ты верна Марху?»

– Нет. Конечно, нет.

«Обманул ли Сархад Коварный тебя хоть раз?»

– Нет!

«Так отчего ты язвишь ему душу недоверием?»

– Я… я неправа.

Эссилт прикрыла глаза и потянулась мыслью ко всему узорочью, отягощавшему ее.

Древнее золото откликнулось – мягким теплом летнего вечера и одновременно – силой, нараставшей, словно приближающаяся гроза.

Королева расправила плечи, гордо подняла голову. Она чувствовала, что могущество наполняет ее и поднимает, как ветер несет в небо легкий листок. Эта сила не в тягость, она была послушна Эссилт, словно конь узде наездника.

И еще – в этой силе пела радость.

Королева открыла глаза и увидела, что темное древнее золото сияет на ней, затмевая огонь колонн.

«И вот этого я – боялась?!»

– Отлично, моя девочка! – услышала она голос из глубины Зала.

– Сархад?!

Увидев его таким, она потеряла дар речи. Нет, конечно, Эссилт понимала, что Мастер не пойдет на праздник в обычной черной рубахе, но такого великолепия одежд она и предположить не могла.

Длинная, до щиколоток, туника, и откидные рукава спускаются ниже колен. Туника, разумеется, черная, но узор! По рукавам летят золотые и серебряные языки пламени, а на самой тунике огонь змеится – черный блестящий на черном матовом. Ажурный пояс древнего золота, браслеты, венец, золото в косах…

– Ну, как? – прищурившись, интересуется Сархад.

– Изумительно… – выдыхает Эссилт.

Он берет ее за руку, подводит ее к зеркалу. С довольной улыбкой глядит на их отражение.

– Думаю, вместе мы будем смотреться неплохо. А, моя Королева?

Она благодарно кивает, спрашивает: «Пойдем?»

– Подожди-ка. Эта заколка у тебя… чуть неровно.

Он поправляет ей золотое украшение на виске и потом, чуть касаясь, проводит кончиками пальцев по ее щеке.

Эссилт замирает, а Сархад смотрит ей в глаза долгим взглядом. Спокойный, добрый, понимающий взгляд. Так глядят на жену друга.

Потом он говорит:

– Пойдем, пора.

Они выходят. В пустом зале остается только Черное Зеркало – и отраженные в нем Сархад и Эссилт целуются самозабвенно и страстно.

Всё было почти как в Бельтан – только тогда все ждали Арауна с Риэнис, а сейчас – Ворона с его златокудрой королевой.

Эссилт едва не кожей чувствовала, как Сархад гордится и торжествует, сегодняшний Самайн – это величайший триумф в его жизни, нечто гораздо большее, чем победа над врагами или такая мелочь, как месть и сведение старых счетов.

– Весь Аннуин приветствует тебя, Сархад Свободный, – сказал Араун. – Тебя и твою госпожу.

Аннуин… пожалуй, Араун сильно преуменьшил. Здесь были те, кого Эссилт никогда прежде не видела. Горделиво держались в стороне дамы с далекого Авалона и их блистательная королева, трудно было без дрожи смотреть на Моргану и ее смертоносную свиту, приползло и прилетело невесть сколько незнакомых драконов, и еще… Эссилт не знала ни названий этим существам, ни тех волшебных стран, откуда они родом.

Нет, здесь был отнюдь не только Аннуин.

Нелюдь со всего Прайдена собралась взглянуть на освобожденного Мастера. И на нее.

Кромка ревности: Друст

Проклятье! Она со своим Сархадом – они даже на любовников не похожи! Держатся, как будто муж с женой!

Этот мерзавец, кажется, был каким-то там властителем сидхи – до своего заточения? Вот и нашел себе королеву, отличная пара. Коварный с Лгуньей! Весь Аннуин любуется, как она верна Марху!

Хотя… мне-то теперь что? Пусть выходит замуж за кого угодно – мне она теперь безразлична! И давно безразлична – с первого поцелуя моей Риэнис!

Моей… как же, «моей»…

Стоит рядом с Арауном, как Эссилт с этим своим Коварным Кователем. Две Королевы на виду у всех, а я – просто один из Охотников Аннуина, за спиной Седого, пятый в первом ряду.

И то хорошо, что хоть не во втором.

Кромка ревности: Рианнон

Сархад, если ты посмеешь сегодня назвать эту девчонку своей женой, то я… я не знаю, что я с тобой сделаю, но прежнее заточение покажется тебе счастьем!

Я не знаю, где я найду чародея, способного одолеть тебя сейчас, – но ее мужем тебе не бывать!

Девчонка смертна, она вообще не из нас, она – человек, в ней всего-то и силы, что королевская кровь – людская, только людская!

И ты посмел поставить эту однодневку наравне со мной? Ты забыл, как когда-то мы выходили на Самайн вместе?! Теперь ты идешь с ней, своей спасительницей и… ну, кто она тебе еще?!

Между прочим, она жена Марха, которому ты, сколь всем известно, клялся ее вернуть.

Нет, Сархад, только посмей объявить ее своей женой, и я – я убью ее! И тебя тоже!

Не знаю, как, – но убью!

Седой подошел к Сархаду. Охотник, всей одежды на котором – белоснежный килт, и Мастер, слепящий глаза черно-золотым великолепием. Ледяной ветер бескрайних дорог и Пламень подземных глубин.

Полные противоположности. И чем-то неуловимо схожие.

– Рад, что ты на свободе.

В ответ Мастер низко поклонился, как здесь не склонялся ни перед кем:

– Ху Кадарн…

Седой решительно покачал головой:

– Нет! Ху Кадарн погиб еще прежде, чем Сархад Коварный был заточен. Теперь я просто Седой, или Белый Волк, называй как хочешь. Вожак охотников Аннуина – и только.

Мастер нахмурился:

– Да, я помню, я слышал об этом еще тогда. В темнице спросить было не у кого, так спрошу сейчас: почему? Это был Инис Кедайрн, Остров Кадарна, тебе принадлежало здесь всё – так почему ты отрекся от власти?

Седой усмехнулся:

– «Отрекся», говоришь? Интересные ты вещи слышал… Что ж, – он пожал плечами, – ты когда-то ненавидел многих и многих, собравшихся здесь. Так ответь мне, Сархад Коварный, почему ты отрекся от мести?

Сархад расхохотался:

– Бесконечные охоты в ан-дубно лучше величия властителя?

Седой улыбнулся, ответил в тон:

– Бесконечное творчество в мастерской лучше торжества победителя?

Они дружно рассмеялись, стиснули руки в крепком пожатии.

– Понадобится помочь с оружием – приходи, – негромко добавил Сархад.

– Ты же не любил работать с белым деревом? – нахмурился Седой.

– Всё в жизни меняется, – усмехнулся Мастер.

– Тогда – приду. Жди меня после Самайна, – на миг Белый Волк стал совершенно серьезен.

Всё уже завихрилось, смешалось в безумном то ли танце, то ли полете, а Сархад был недвижим, ожидая. Эссилт невольно прижалась к нему, страшась празднества нелюди, страшась, что ее, как в прошлый Самайн, утащат неизвестно куда, на беду и гибель.

Поляна почти опустела, когда послышалось довольное хрюканье и треск веток. Царственно восседая на свинье, к Сархаду подъехал отвратительного вида карлик.

Сын короля сидхи почтительно склонился.

– Какой ты вежливый стал, аж смотреть противно, – милостиво ответствовал Фросин.

Эссилт зажмурилась от ужаса и прижалась к Сархаду. Вид карлика был мерзок, но не обличье испугало ее: она вспомнила, что год назад он, именно этот горбун вместе с Мархом гнал их, травил их сворой Аннуина, словно диких зверей…

– Глупышка-малышка, врага от друга отличить не может, – неожиданно мягко произнес карлик. Эссилт почувствовала, что страх отпускает ее.

– Так ты нам не враг? – спросил Сархад. И тут же поправился: – Ты и не был нам врагом?

– Вот делать нечего больше старому бедному карлику, только враждовать с маленькой королевкой, которую и так горазды обидеть все, кто не любит ее мужа! – фыркнул Фросин.

Его свинья согласно хрюкнула.

Эссилт невольно засмеялась – уж очень похоже высказались и всадник и его, гм, скакун.

– Почему ты помог Рианнон заточить меня?

– Отцов не выбирают, Сархад Коварный. Я же не сидхи, чтобы улететь из отчего дома. Я своему отцу верен.

– Морвран?! У него с Рианнон был заговор против меня?

– Птенчик ты мой желторотенький, – сочувственно изрек Фросин. – Может, мне тебя еще на тысячу лет запереть – чтобы ты таким доверчивым быть перестал? А то ж свободным-то быть опасно, ой, как опасно быть свободным! Ай, оказывается глупцом мастер, ай, оказывается предателем друг!

– Так значит, Морвран не просто выдал Рианнон тайну моего меча… Он еще и приказал тебе сковать меня заклятьем – а ты подчинился отцу. Неужели он настолько завидовал мне? моему мастерству?

– Твоей удаче, Сархад Доверчивый, – хмыкнул Фросин. – Твоей удали. Ты всегда был горазд на такие выдумки, каких и мне не сочинить. Не то что Морврану.

– Похоже, ты не очень-то любишь отца.

– Это как посмотреть… Заточив тебя, он поумерил ярость. Мало кто сейчас вспомнит былую жестокость Морврана.

– Так ты спасал отца от опасного друга?

Фросин развел руками: понимай как знаешь. Свинья хрюкнула.

– Ну что ж, – кивнул Сархад. – Я вижу, ты не друг мне. Но и не враг.

– Хрю, – ответил Фросин за свою свинью. Та обиделась: не дали высказаться.

– Будущее оставим будущему, – закончил Мастер. – А сейчас праздник, и довольно разговоров!

* * *

В этой оргии нелюди Друст вдруг почувствовал невероятную пустоту. Так бывает на веселом пиру, когда эль льется, гости гомонят, истошно орут волынки… а на душе тоска.

И посреди развеселой толпы ты – один.

Здесь лился не эль, но заклятия. Здесь можно было ухватить рукой молнию, свить в кольцо и бросить… куда-нибудь. Можно было обернуться кем угодно. Прекрасное и отвратительное смешалось в этом хороводе, крошечные пикси сменялись хохочущими исполинами, горделивые как короли сидхи – уродливыми существами, крадущими детей из колыбелей… Смешалось настоящее и прошлое – он, Друст, то ли скачет сейчас среди волков Седого, то ли год назад мчит с Эссилт на спине, то ли это вообще та страшная буря, отнявшая у него отца… вокруг морские валы, выше небес, выше всего на свете… нет, это скалы! ловушка, тупик – и у всех утесов одно и то же лицо…

Я не хочу! Не хочу!! – кричит маленький Друст, когда в жестоких руках волн гибнет его отец.

Я не хочу…

Не хочу…

Он очнулся на поляне Муррея. Лес охал и свистел на все голоса, но это хотя бы был лес, а не бездна мироздания. Это была хоть и нелюдская, но реальность.

Друст перевел дыхание, откинул волосы с лица.

Он не хотел оставаться один, вслушался в лес: кто сейчас здесь? Шушукающаяся в траве мелкая нелюдь его не интересовала, существа чащоб – тем более… кто здесь из Высоких?

Воин просиял: здесь была она! Она отринула безумство оргии в нигде ради любви! Ради едва ни последней ночи любви перед ее долгим зимним сном.

Друст рванул вперед. Дорог он не видел, да они были и не нужны сейчас. Он чувствовал волну желания, охватившую Риэнис, ощущал ее страсть так, будто она ласкала его, нетерпеливо требуя: «Я жду тебя!»

Он мчался к ней, к своей Королеве, к своей единственной (так и только так!) любви…

– Мой милый… Мой единственный… Лучший, самый лучший…

– Да, да, да…

Ему не до разговоров: безумство Самайна разгорячило его сильнее огней Бельтана, вожделение жжет его чресла, и он берет ее – грубо, жадно, как хищник рвет добычу.

Она изгибается в экстазе, стонет – нет, кричит, а он, не помня себя от страсти, не замечает, как сменил облик – и он уже рычит и едва не царапает когтями ее тело.

Друст замер, будто налетев на стену.

Этого не могло быть.

Но это – было.

Риэнис, не осознавая ничего вокруг, отдавалась огромному белому волку.

Седому волку.

Седому.

– И куда ты бежишь, не разбирая дороги? – осведомился Араун.

– Она… он… она – с Седым! – выпалил Друст.

– Ну да, – равнодушно ответил Король Аннуина.

– Она – с ним! Ты понимаешь: с ним!

– Не понимаю, – пожал плечами тот. – Они были вместе, когда я еще не родился. Они были вместе дольше, чем существует Прайден. Они были вместе всегда.

– Всегда?.. – переспросил Друст, разом растеряв свою ярость. – Всегда? Значит, он лгал мне? Лгал с самого начала?

– Седой лгал тебе? – вот тут Араун удивился. – Как, когда?

– Он знал, что я люблю ее, – и молчал!

– Так лгал – или молчал?

– Молчание еще хуже лжи!

– Интересно, что, по-твоему, он должен был тебе сказать? – осведомился Араун.

– Что она его… его…

Сказать «возлюбленная» – не получалось, «любовница» – тем более. Почему-то на языке вертелось совершенно неподходящее слово «жена»…

И только сейчас Друст осознал, кто перед ним.

– Скажем так, она – мать его детей, – с улыбкой произнес Араун.

– Ты… ты знал? И ты это терпишь?!

– А почему нет?

– Но она твоя жена!

– Друст, ты, похоже, всё время забываешь, что мы – не люди. Мы даже не боги. В нас еще меньше человеческого, чем в богах. Разве что облик – да и то… – он покачал рогатой головой. – Знаешь, червяк тоже может застыть как веточка, но он же от этого не становится частью дерева. А тебя послушать – так я должен сходить с ума от ревности только потому, что Риэнис делит плотскую любовь с Седым, а не со мной.

– Но…

– Еще немного, и ты спросишь меня, в каком платье она была на нашей свадьбе и какие яства подавали к столу.

– У вас не было свадьбы?..

Араун расхохотался, запрокидывая рога:

– Наивное человеческое дитя! Для Стихий брак – это слияние Силы. Если говорить твоим языком, мы с Риэнис все эти тысячелетия пребываем в том, что вы, люди, называете соитием. И при чем тут ее плотские игры с Седым? Одним белым волчонком больше…

– Но я люблю ее!

– Люби. Разве тебе кто-нибудь мешает?

– Но она…

– Любит тебя. И Седого. И многих Летних Королей – и которые были, и которые будут. Так человек любит яблоки, но это не мешает ему любить груши. И мясо.

– Мы все для нее – лишь лакомство?!

– Дитя, дитя… ты столько прожил в Муррее – и так ничего и не понял. Риэнис – это жизнь земли всего Прайдена. Если земля будет принимать в себя одно-единственное семя, то вы, люди, умрете с голоду.

– И сколько… сколько же у нее любовников?

– Не знаю. Мне это не интересно.

– Но я должен знать!

– Зачем? – пожал плечами Араун.

– Я люблю ее!! Она – моя!

Друст осекся, поняв, кому он это говорит.

– Дитя, дитя, – улыбнулся Король Аннуина. – Наивное человеческое дитя.

* * *

…Как спустя много веков скажет большой любитель полетов сквозь ничто (он в этот Самайн был еще очень юн) – праздничную ночь можно и растянуть.

Сархад, заточенный века назад, стремился за один раз наверстать всю упущенную тысячу Самайнов, – и кажется, действительно что-то сотворил со временем. Слишком уж много всего произошло за одну-единственную ночь…

Свобода!

Бешеный порыв ночного ветра словно швырнул им в лицо черноту. Вихрь ночных листьев – словно злые, голодные, жадные существа.

Эссилт стало страшно, она вцепилась в руку Сархада, а тот вдруг расхохотался, радостно и дико, топнул ногой – и взмыл в воздух, сжимая за плечи свою королеву.

Мимо них, с гоготом, уханьем, визгом или боевыми кличами неслись… Эссилт едва успевала разглядеть в темноте облик этих существ. Только стаю волков она узнала, да их огромного белого вожака.

Черный ветер, сбивающий в колтун волосы, мрак вокруг, вопли летящей нечисти и пальцы – нет, когти! – Сархада, впивающиеся ей в плечи… Эссилт уже не боялась: страх остался там, внизу, на земле, в мире, где хоть как-то было место человеческим существам. Здесь, в Бездне вечных вихрей, оставалось лишь одно: довериться Сархаду.

Тому, кого звали Коварным.

– Нас обгоняют, моя маленькая королева! – расхохотался Сархад, и его черные когти… да, теперь уже действительно – когти. Когти ворона.

Коварный раскинул руки, и длинные откидные рукава туники стали расти, разрываясь на полотнища… на перья.

Черный пламень соскользнул с одежды, разворачиваясь веером и превращаясь в могучий хвост.

Остроглазое лицо вытянулось клювом.

Исполинский ворон нес в когтях Эссилт, и казалось, что от могучих взмахов его крыльев вздымается ветер во всех мирах, рвущий крыши с домов в мире людей, рвущий разум острыми когтями безотчетного ужаса; ветер, сметающий все тропы в Аннуине, так что не найти дороги к прежним заклятиям, чарам и обрядам; ветер, сметающий пределы ан-дубно, так что тамошним безотчетным ужасам остается лишь бежать прочь от ужаса воплощенного.

Хохот Сархада – словно грохот смертоносного обвала. Багровым огнем горят глаза Коварного, багровые сполохи срываются с концов его перьев.

– Воля! Моя воля!!

Давно отстали все существа от этого безумного вихря.

Лишь черное небо над ними, чернее угля – не бывает такого неба над Прайденом! Небо – и мириады звезд, холодных, пронзительных, беспощадных.

Сархад-Ворон рассекает пустоту крыльями, словно хочет в клочья разодрать звездный рисунок.

Будто насмерть замерзший птенец, оцепенела в его когтях Эссилт. Даже испугаться нет сил.

…Что заставило тебя повернуть, Сархад-Бунтарь? Или услышал ты ужас той единственной, кто согрел твое беспощадное сердце?

Камнем вниз ринулся Ворон.

Тучи. Молнии. Темнота. Не надмирный мрак – обычная темнота. Своя.

Горы. Островерхие утесы.

Словно сквозь туман, пролетел Ворон сквозь камень.

Пещера, освещенная призрачным голубоватым огнем.

Сархад-Ворон осторожно дал Эссилт встать на каменный пол, сменил облик на привычный и принялся тереть лицо и руки женщины, будто та замерзла.

– Очнись… ну, прости: увлекся… в такую ночь – и после стольких веков заточения… очнись, моя маленькая королева…

Эссилт сглотнула, словно к ней вернулся дар речи:

– Где мы?

– У Нудда. Рядом с моей старой мастерской. Я хочу кое-что забрать здесь.

Кромка памяти: Сархад

Снова войти под эти своды. Встать лицом к лицу с собой молодым. Дерзким. Непримиримым. Воздающим за малейшую обиду безо всякой пощады.

Каким глупцом я был! На что я тратил силы! Я мог бы созидать небывалое, да я и творил его – но с каким упоением я строил козни… кому? – обидчикам? мнимым обидчикам?

Стоил ли хоть один из них тех творений, что я создавал?

Стоили ли все они того, что я из-за них не создал?!

На что я растратил юность?

Заточенным я так рвался вернуться сюда – а теперь хочу поскорее уйти. Здесь воздух пропитан живой ненавистью. Той самой, моей…

Не понимаю, как я вообще смог сотворить хоть что-то, настолько живя мыслями о кознях.

Трещины и выступы скалы сложились в лицо, и каменные губы гулко произнесли:

– Рад за тебя, Сархад. Рад видеть тебя свободным.

Эссилт тихо ойкнула.

Сидхи сдержанно поклонился:

– Приветствую тебя, владыка Нудд.

– Решил вернуться?

– Нет, – решительно покачал головой мастер. – Я только заберу кольцо.

– То самое? – каменные брови Нудда сошлись.

– То самое.

Сархад и Эссилт стали медленно спускаться по огромной… лестнице? или это были просто осыпавшиеся камни? Своды исполинской пещеры то вспыхивали колдовским огнем, то погружались во мрак. Мастер и королева шли то в полной тишине, не нарушаемой ничем, кроме их почти беззвучных шагов, то раздавался монотонный звук капающей воды, то топот сотен маленьких ног. Иногда мимо проплывал белый бестелесный призрак, замерев лишь на миг, чтобы поклониться, – им обоим? одному Сархаду? Иногда камни начинали медленно двигаться, и из стен до пояса или полностью выступали фигуры существ, не похожих ни на один волшебный народ, который знала Эссилт. Иногда мимо пробегали маленькие уродливые создания, шустрые настолько, что Эссилт не успевала рассмотреть их в призрачном свете подземных огней.

– Не очень страшно? – улыбнулся ей Сархад. Его ласковый, ободряющий тон был привычным, так не похожим на голос того Сархада, которого она увидела этой ночью.

– Не очень, – кивнула Эссилт.

– Потерпи немного, моя маленькая королева. Сюда действительно проще всего придти в ночь Самайна. Точнее, отсюда в ночь Самайна проще всего уйти.

Внизу Эссилт увидела ярко освещенный портал входа. Тонкие полуколонны лепились друг к другу, уходя вглубь; они были перевиты горизонтальными выступами узора и сами покрыты рисунком сверху донизу.

– Красиво, – улыбнулась Эссилт. – Это твоя работа?

– Не совсем. Сейчас поймешь.

Они подошли к порталу, и королева ахнула: этих камней никогда не касался резец. Сросшиеся сталактиты в потеках некогда живого камня, а ленты узора поперек – следы подземных озер тысячелетней давности.

– Заходи, не бойся, – кивнул Сархад. – Вот здесь я и провел самые… глупые века моей жизни.

Мастер неуловимо быстрым движением разжег огонь в горне, словно последний раз делал это вчера. Огонь ярко осветил огромную пещеру.

Высокие сталактитовые колонны. По скальным уступам стен – потеки камня, словно неведомые чудища растопырили свои щупальца.

И вдруг… изо всех щелей, из под всех каменных щупалец начали выбираться маленькие, не выше локтя, уродливые существа. Увидев Эссилт (ее золотое платье ярко блестело в рдяном свете горна), они засеменили к ней.

Королева вскрикнула от страха и омерзения.

Сархад обернулся, схватил лежавший на одном из камней длинный бич – и хлестнул им по полу на пути подземных карликов. Ровные камни расколола трещина, и несколько уродливых существ свалилось туда. Впрочем, особого вреда им от этого не было – они шустро выбрались наружу.

К Эссилт более никто не осмеливался приближаться. Карлики сгрудились у стен, по-собачьи преданно глядя на Сархада.

– Кто это? – спросила королева, сдерживая дрожь.

– Коблинай. Не обращай на них внимания. Когда-то они были неплохими помощниками мне.

Сархад говорил, продолжая возиться с одним из камней стены.

Эссилт не ответила, и мастер отвлекся, посмотрел на нее:

– Ты их боишься?

– Д-да…

Сидхи взял бич, выписал им в воздухе замысловатую фигуру, оглушительно щелкнул – и коблинай, толкаясь и чуть не топча друг друга, полезли в свои укрывища.

– Правильно говоришь, – заметил Сархад, хотя Эссилт молчала, – сейчас они мне будут только мешать.

Камень тайника (королева уже не сомневалась, что это тайник) наконец послушался мастера, отошел вбок, и Сархад достал оттуда крохотное ажурное колечко черного металла.

Положил на ладонь. Прищурился. Усмехнулся.

И с размаху бросил в огонь горна.

Кромка творения: Эссилт

Мне показалось, что в огне взметнулась бестелесная фигура – изломанная, страшная и орущая от боли.

Кто-то… или что-то, века назад воплощенное Сархадом в этом кольце. Тот, кого Сархад сейчас – уничтожал?!

Сархад качал мехи, но лицо у него при этом было не менее сосредоточенное, чем когда он кует. И огонь поднимался разный – то изжелта-белый, то багровый, то синий пламень сидхи, то рассыпающийся снопом золотых искр… Эти огни сменяли друг друга, словно собаки, загонщики и охотники на ловле, а их дичь – бесплотный сгусток ярости – пыталась и не могла вырваться наружу.

Я подошла ближе. Мне бы хотелось убежать, но некуда, а главное – я чувствовала, что мастеру нужно мое присутствие. Я не умею ковать и даже раздуть мехи не смогу, но я помогаю моему мастеру иначе. Чем? – это знает только Сархад.

Он смотрит на меня одобрительно. Значит, я всё делаю правильно.

Белый огонь. Глазам больно.

Безымянная тень корчится, уменьшается на глазах… Зеленый пламень поглощает ее, скрывая кольцо.

Золотая вспышка. А потом – обычный огонь. И кольцо лежит среди углей. Черное, как и было.

Сархад голыми пальцами берет его из пламени и бережно кладет в лунку, куда из стены стекает маленький ручеек.

* * *

– Ну вот, – сказал мастер, устало выдыхая, – сейчас оно отмоется и будет лучше нового.

– А что это было за кольцо? – тихо спросила Эссилт.

– Не-е-ет, моя маленькая королева, – покачал головой Сархад, – этого тебе совершенно не за чем знать. Скажу одно: к счастью для всех нас, воспользоваться им по-настоящему я просто не успел.

– А что ты с ним сделал сейчас?

– Видишь ли, я когда-то вложил в него большую часть своей силы. Не подумай, что я ослаб от этого: когда ты творила ковер, ты вложила в него свое искусство, но у тебя ведь не убавилось от этого мастерства, так?

Эссилт кивнула:

– Скорее, прибыло.

– Именно. Так с этим кольцом и было. Только я вложил в него еще и свою ненависть. К кому и за что – не спрашивай. Ты должна знать лишь одно: сейчас я выжег всю разрушительную силу в нем. Сейчас оно очистится в воде и станет просто могучим воплощением моей силы.

– Я понимаю.

– Вот и хорошо. Присядь, отдохни. А я пока соберу кое-что.

Сархад достал из того же тайника небольшой мешок и принялся складывать инструменты, какие-то драгоценные камни, потом, подумав, положил туда наковальню, потом еще…

Эссилт глядела широко раскрытыми глазами, как в мешке одна за другой исчезают вещи, которые и в пустой-то едва ли поместятся, а Сархад кладет новые и новые…

– Хороший мешок, а? – весело усмехнулся он. – Только поднимать не вздумай.

Наконец он завязал горловину и в несколько движений сложил туго набитый мешок, так что тот стал не больше поясного кошелька.

– Подарок Нудда, – с гордостью сказал мастер, подбрасывая мешочек на ладони. – Таких мешков немного в мире. В него при случае можно дом спрятать.

Мастер наклонился, достал кольцо из воды, положил на ладонь и подошел к Эссилт.

– Я хочу подарить его тебе. Не бойся: в нем не осталось лиха. Это чистая сила – она не добрая и не злая.

Эссилт хотела сказать, что, наверное, ему самому кольцо нужнее, но молчала: от такого подарка нельзя отказываться.

Сархад продолжал:

– Ты скоро уедешь. Я не смогу помочь тебе там, в мире людей. Поэтому и дарю: если понадобится моя сила – воспользуйся кольцом. Как – сама поймешь.

– Спасибо.

– И если тебе будет грозить опасность… если у тебя появится враг – кем бы он ни был, пусть даже и богом – это кольцо защитит тебя. Его силы уже не хватит на нападение – только я не могу представить себе мою маленькую королеву нападающей даже на самого страшного негодяя.

Эссилт кивнула, улыбаясь.

– Ну и… – он отвел взгляд, – если ты вдруг соскучишься, если тебе захочется просто поговорить…

Королева тихо спросила:

– Что тогда?

– Тогда подойди к тому самому окну в Тинтагеле – и узри через него мое окно…Так что, принимаешь подарок?

Эссилт снова кивнула:

– Ты самый добрый на свете.

Сархад молча взял ее правую руку и надел ей кольцо на мизинец. Черный ажур узора.

* * *

– Почему?

Седой подошел к Друсту, сел рядом. Повторил:

– Ответь: почему?

– Ты солгал мне, – глухо отвечал внук Рианнон.

– Это неправда. Я не сказал ни одного слова лжи.

– Ты солгал молчанием.

– А что я должен был тебе сказать?

– Что она – мать твоих детей!

– И что это изменило бы?

– Всё!

– Да, тогда бы ты провел лето в одиночестве. А так – ты был счастлив с ней. Ты коришь меня за свое счастье?

– Хватит! Ты можешь вывернуть любые слова так, что прав будешь ты, а не я!

– Друст, – Седой положил ему руку на плечо. – Друст, Самайн всегда был мой. Лето я отдавал Летнему Королю – если было кому отдавать. А Самайн…

– Ты говоришь о ней как о портовой женщине!

– Нет. Араун прав: ты думаешь о нас как о людях. Риэнис – не распутница, Друст. Она избирает Короля…

– Хватит! Ты готов поделиться ею со мной, я уже понял! Великодушно и щедро, благодарю! – последние слова он выплюнул как оскорбление.

Седой промолчал.

– Чего ты от меня хочешь?! Зачем ты пришел?!

– Началась зима, Друст. Мы уходим сегодня. Ты нужен мне.

– А! Вот, наконец, и сказано главное! Ты пришел за своим живым копьем; так, Вожак?!

– Друст… – покачал головой Охотник.

– Ты и она – вы совершенно одинаковые! Вы оба пользуетесь мною! Как живым оружием! Конечно, я вам нужен! Еще как!..

– Друст…

– Хватит! Я наигрался в ваши игры! Любовь, честность – этого нет для вас! Вам важны такие цели, которые нам, простым людям, не понять. Вы рассуждаете о благе Прайдена – и что перед этим чувства живого человека?! Он должен быть счастлив: ему же выдадут возлюбленную на лето!

Седой дернул углом рта. Помолчал. Встал. Потом спросил:

– Так ты не идешь со мной?

– Нет!

– Как знаешь.

* * *

– А теперь надо научиться пользоваться этим колечком, – хитро посмотрел на нее мастер. – Давай вернемся в замок Рианнон короткой дорогой.

– Как?

– Смотри на стену. Не волнуйся: если у тебя ничего не выйдет, я позабочусь о нашем возвращении. Просто это будет немного дольше. Успокоилась?

– Да.

– Смотри. Смотри внимательно, представляй Зал Огня. И когда рисунок камней этой стены начнет складываться в линии нашего Зала, просто иди туда. Как ходишь через ковер.

Кромка миров: Эссилт

Я вглядывалась в стену до рези в глазах. Мне очень хотелось уйти отсюда – а путь был словно сквозь время, а не расстояние.

Сархад, бьющий бичом своих уродливых подручных… неужели он всегда был таким? Не верю… не хочу верить.

Прожилки камня рябят в моих глазах, вспыхивают огненные искры – непривычная тяжесть кольца на мизинце… Непрошенная мысль: как же Сархад носил это кольцо, если мне оно больше ни на какой палец не годится?

Эти подземелья – жестокий и колючий мир. А там, у нас, – черно, но не страшно. Там темнота… гордая. А здесь – коварная.

Странные мысли приходят в голову.

…Я уже не вижу скалу – она уходит в темень. Чернота Зала Огня. Туда, вперед.

Дома. Мы – дома…

Кромка судьбы: Сархад

Бедная девочка устала. Устала так, что упала бы, не подхвати я ее.

Я зря заставил ее использовать силу кольца? Н-нет, иначе бы она не научилась им владеть.

Что ж, думаю, замок укажет мне дорогу к ней в покои. Я отнесу ее.

…или дело не в усталости? Да, самайновская ночь выдалась, гм, бурной, да, малышка напугалась, да, овладение кольцом – дело непростое, но что, если причина ее бесчувствия сейчас совсем иная? В Аннуине засыпает тот, кто чужд Аннуину.

Что если она уже – не здесь? Не наша?

За ней скоро придет муж. Сын Рианнон… я столько слышал о ее сыновьях. Интересно, кто бы мог родиться у нас с ней?

Спи, моя маленькая королева. Ты выбрала того, кто мог бы быть моим сыном, повернись всё иначе. Спи, я не потревожу твой сон. Люби того, кого любишь.

Надеюсь, он тебя достоин. Иначе было бы слишком несправедливо. Не ко мне несправедливо – к тебе.

А вот и ковер, что ты сделала для меня. Отличная работа. Повешу в Зале Огня. Буду смотреть на тебя каждый день.

…Вот как? Это новость.

Ты спишь на ложе в твоих покоях – а на ковре я вижу тебя в шалаше в лесу. Рядом спит Друст – отвернувшийся от тебя. Так значит, он теперь тоже чужак для Аннуина?

На любовников вы похожи не больше, чем я – на малыша-пикси. Но если… если обитатели мира людей слишком слепы, чтобы увидеть то, что для сидхи яснее ясного?

Пожалуй, надо вам помочь. Чуть-чуть.

Шаг через ковер. Лес. Шалаш.

В траве – старый, еще человеческий, меч Друста. Я положу его между вами. Он ничего не изменит по сути – для видящего.

Но если тут окажется тот, кто обречен смотреть не сердцем, а глазами…

Пробуждение

Кромка гнева: Марх

Ее там не было.

В Самайн я помчался сквозь обезумевший Аннуин – как мальчишка на первое свидание, – а ее не было в Муррее.

Не было.

Травы, деревья, вся нелюдская мелочь – все говорили мне о Коварном Вороне, о Сархаде, Королевой которого стала моя Эссилт. Она улетела на праздник с ним, улетела по своей воле.

И я принужден был вернуться – как обманутый любовник, как трус, трепещущий от одного имени Гвина!

…Но нет. Что-то здесь не так. Судя по всему, тот сидхи, которого я видел с ней, – это и есть легендарный Сархад-Ворон, заточенный раньше, чем я родился. Он помогал ей вернуться ко мне – так почему же он унес ее в Самайн?! Почему она согласилась на это?

Мне не верится в ее измену. Люби она этого Сархада, она не стала бы подавать весть о себе… Тогда что?! Почему ее нет в Муррее?! – ведь она знала, что самайновская ночь – единственная в году, когда я могу войти в Аннуин, не опасаясь Гвина.

Стоп. А знала ли она?

А вот этого я не помню. Может быть, я и не говорил ей… и уж точно не уходил на самайновское торжество ни разу.

И если так – то нам с Эссилт снова помешал случай. Проклятый случай!

Они с Динасом шли по внешней стене. Ветер с моря рвал их плащи, путал волосы – но все его попытки привлечь к себе внимание были тщетны.

– Это кольцо выведет меня к ней, – говорил Марх, теребя золотой ажур на пальце. – Я пройду по Аннуину, словно по собственному залу.

– А Гвин?

– Вот и я о том же.

– А если предупредить… объяснить… Понимаю, ты не хочешь ждать хоть день, но другого выхода я не вижу.

– Послать гонца? Но кого?

– Мой король, не подумали ли мы вместе об одном и том же… летуне?

Перинис стремительно летел, рассекая крыльями… воздух? Или здесь не было воздуха?

Дитя Короля и дочери Земли, он не умел бояться. Среброкрылый сокол уклонялся от опасностей, скорее ощущая, нежели распознавая их.

Он знал, что должен попасть в Аннуин, но не хуже знал другое: бродить по Аннуину можно годами, и эти года обернутся столетиями в мире людей.

Перинису был нужен один-единственный путь в Аннуине. Сокол, несущий на ноге золотое кольцо, мчался к той, из чьих волос оно было создано.

…и камнем с неба упал на шалаш в лесу.

Кромка судьбы: Перинис

Госпожа? Ты спишь? Очнись, это я, я принес тебе весть от Марха…

Ты не слышишь? Как мне разбудить тебя?!

Или – не мне это дано? Только он сам?

Но тогда мне нужно оставить тебе весть о том, что я был здесь.

На твоем мизинце кольцо. Прости, госпожа, я сниму его. Взамен я оставлю то, что ты послала Марху. Вот так. А это я отнесу ему.

Сквозь сон Эссилт ощущала, что происходит что-то важное, что ей необходимо проснуться немедленно, сейчас, иначе она лишится…

Оковы сна держали крепко.

И всё же женщина заставила себя разлепить ставшие неимоверно тяжелыми веки.

Лес. Шалаш. Друст спит рядом.

Больше никого.

Проснулась слишком поздно? Или боязнь опоздать была просто сном?

Эссилт провела руками по лицу, отгоняя остатки сна…

Кольцо! Кольца на мизинце не было. Она не успела испугаться, как обнаружила, что на большом пальце правой руки блещет золотом другое, слишком хорошо известное ей.

Кольцо из ее волос, посланное Марху.

Друст резко встал, будто его разбудил окрик.

– Что случилось?!

– Здесь был посланец Марха, – Эссилт сияла тихой радостью. – Видишь: это его кольцо.

– А кто положил между нами мой меч? – нахмурился Друст. – Ты? Он?

– Не знаю… не я…

– Кто бы это ни был, он прав: между нами теперь только мечу и лежать.

– Друст, я скоро уеду. Тебе будет проще – ты останешься со своей Риэнис…

– Она не моя!

– …с Седым…

– Не смей произносить его имя!

– Что случилось?

– Ничего! Я же не спрашиваю про тебя и твоего Сархада!

Эссилт нахмурилась:

– Между мной и Сархадом не было ничего, что я бы сочла нужным скрывать.

Эта ссора, пустая и нелепая, раздосадовала Эссилт до слез. И королева пошла к Сархаду – просто потому, что больше ей некому было выговориться.

– И откуда же у тебя это колечко? – ласково спросил Сархад прежде, чем она успела проронить хоть слово.

– Я не знаю. Я спала… проснулась – и вот.

– Кто это был, ты не знаешь?

– Нет. Но Марх разбудил бы меня, а не стал оставлять свое кольцо взамен.

Мастер покачал головой:

– Кто бы он ни был, кольцо он заменил зря. Золотое выводило прямо к тебе, а то, черненое… с ним пройти будет гораздо труднее.

– Оно приведет в твою мастерскую?

– Надеюсь. Я его переделывал под тебя; чем оно станет в чужих руках – не знаю.

– Сархад, – она подошла к нему, – я давно хотела спросить: почему именно кольца? Почему ты воплощаешь силу в них?

Сидхи пожал плечами:

– Почему птица летает, а рыба плавает? Им так привычнее. Ну, договаривай, моя маленькая королева: ты давно хотела меня спросить про те кольца, которые я ношу, но не решалась. Так?

Эссилт робко кивнула:

– Расскажешь?

Кромка силы: Сархад

Я мог бы творить волшебством, но всегда предпочитал работу руками. Заклятия всегда уступают по силе простому теплу пальцев.

А на пальцах мы носим кольца.

Да, можно воплотить силу в любом украшении… почему именно в украшениях, ты спрашиваешь?

Хорошо, я объясню так.

Вот стрела. Она остра сама по себе, и если ею ударить, как кинжалом, она может причинить немало вреда. Может даже убить – если умело ударить.

Да, ты правильно понимаешь мою мысль: как лук безмерно увеличивает смертоносную силу стрелы, так и металл с камнями увеличивают силу заклятий больше, чем, например, вышитая ткань.

А когда работаешь руками, то кольца – это словно второй десяток пальцев.

Вот это – видишь: редчайший черный камень. На нем белый орнамент, словно рукотворный, – но это не так: таким этот камень я и добыл. Это чистая сила. Черные камни – гагат, обсидиан, черный сердолик – они просто воплощение могущества. Вне добра и зла. Вы, люди, кажется, именно так насыщаетесь хлебом – не самое вкусное из вашей еды, но это сила.

Что? Да, и это маленькое колечко тоже. Да, оно выточено из цельного камня. Ему… погоди-ка, ему сильно больше тысячи лет, я тогда еще в учениках ходил. У кого в учениках? – у Нудда, разумеется. Видишь, вот это серебряное кольцо с лицом рогатого мужчины – это Пейбиау, Подземный Бык. Я сделал его совсем недавно – память нахлынула…

Нудд – нет, он не добрый и не злой. И дары его – тоже. Из камней можно построить дом, а можно камнями завалить поле. Добро и зло – это из вашего, из человеческого мира…

Дальше про кольца рассказывать? Нет, про это не буду. Почему? – второе такое было у Рианнон, только она его не носит.

Это – черненого серебра, с оленьими рогами, – недавнее. Да, знак Арауна. Сам не знаю, почему я его сделал. Видно, предчувствовал, что смогу договориться с Рогатым.

Это, «День и Ночь», оно не наборное, нет, это живой агат. Да, вот с таким удивительным рисунком. Вот эти три тонких кольца из цельных камней – очень старые, это сила мастерства.

– А это? – спросила Эссилт, указывая на маленький перстень на левом мизинце Сархада.

– Хм… с этим кольцом – забавная история. Когда-то давно у меня был друг. В чем-то я превосходил его, в чем-то он меня… я много и охотно учился у него, а он…

Сархад замолчал, глядя в огонь. Потом продолжил:

– А он учиться не любил. Чтобы учиться – надо сначала признать, что ты не умеешь чего-то. А он бы скорее дал разодрать себя на куски, чем признался в слабости.

Мастер сцепил руки, прошелся по Залу Огня, поиграл с языками пламени одной из колонн.

– Ему я обязан многим. Слишком многим. И удачей, и бедой: это именно он выдал Рианнон тайну моего меча, так что без него я бы не попал в заточение… – Сархад резко обернулся и посмотрел на Эссилт: – Скажи ему спасибо, девочка: если бы не он, мы бы с тобой не встретились.

Она тихо охнула, вспомнив разговор с Фросином и догадавшись, о ком речь.

Сархад не заметил этого и продолжал:

– Так вот, Морвран был невероятно, запредельно талантлив… сейчас злоба и ненависть пожрали его искусство, как это могло бы произойти со мной, если бы не Рианнон… Что с тобой?! Ты слышала о Морвране?

– Д-да…

Сархад подошел, взял ее за плечи:

– Что именно?

Нахмурился, прикусил губу:

– Ах, да. Мой разговор с Фросином. Или тебе известно еще? Что?

– Он один из властителей подземного мира и так страшен обликом, что любой человек умер бы, едва взглянув на его.

Сархад покачал головой, усмехнулся:

– Насчет любого я сомневаюсь, но в главном ты права: сейчас я никому не посоветовал бы иметь с ним дело. И всё же – о кольце. Мне огромных трудов стоило убедить Морврана научиться творить кольца. И он сделал это, единственное – для меня. Мы тогда были друзьями… больше, чем друзьями. Одна мысль, один замысел, одно стремление на двоих. Всё это он воплотил в кольце. Он словно время остановил. Зависть к моему искусству и предательство – они были потом… а кольцо до сих пор хранит ту самую силу.

– Как печально, что такая дружба закончилась такой враждой… – проговорила Эссилт.

Мастер пожал плечами:

– Это Морвран ненавидит меня, а не я его. А вот ты будь осторожна – там, в мире людей, когда вернешься к Марху. Морвран может попытаться причинить тебе зло просто потому, что я…

Сархад запнулся, словно побоялся сказать лишнее, и продолжил сурово и напряженно:

– Обещай мне: если вдруг почувствуешь беспричинный страх – воспользуйся моим кольцом. Как – оно само подскажет. Обещаешь?

– Да…

– Что ты, девочка?

– Не знаю… так спать хочется… будто сто лет не спала…

* * *

Холодно. Холодно в Тинтагеле. Ветер задувает в щели между камнями, холодными щупальцами пробирается в замок.

Только не чувствует холода король Марх. Забыл о покое и уюте, ждет сына с вестями.

Сокол влетел в разбитое окно – после того, как переплет оказался выбит кольцом из Аннуина, Марх запретил чинить его.

Перинис сменил обличье, встал перед отцом.

Марх схватил его за плечи:

– Ну?! Ты нашел?! Ты говорил с ней?!

– Государь, она спала, я не смог разбудить ее.

Марх не ответил, но стиснул руки так, что пальцы побелели.

Юноша протянул ему черное ажурное кольцо:

– Я снял его с пальца твоей жены.

Марх повертел его в руках… прищурился, словно вслушивался в черный металл, примерил на мизинец – подошло.

– На каком пальце она носила его?

– Тоже на мизинце, отец.

Марх кивнул, представив себе палец жены по сравнению со своим. Человеческие кольца, годные ему на мизинец, ей бы подошли лишь на большой.

Хор-рошее колечко. Кажется, очень хорошее.

– Я оставил у нее твое кольцо.

– Да. Хорошо.

– Государь, выслушай.

– Что еще?

– Рядом с ней был Друст. Он тоже спал. И обнаженный меч лежал меж ними.

Марх медленно кивнул, потом спросил:

– А Ворона ты там не видел?

Кромка надежды: Марх

Кольцо из подземных кузниц Нудда.

Преисподняя. Чрево мироздания. Мир, которого я всегда страшился.

Что ж, если из осажденного врагами замка можно спастись через сток для нечистот, – выбирать не приходится.

Мне не приходится выбирать тем более. Спускаться в чрево гор мне хочется гораздо меньше, чем в клоаку. Но другого безопасного пути в Муррей нет.

Так что – вот лестница в подземелья Тинтагела. Ниже, ниже… этот замок некогда вгрызся в плоть земли на десятки и сотни локтей. Тут сворачиваешь не за угол, а на новый виток лестницы.

…Гвин – сын Нудда, но что-то мне думается, что отец – не помощник сыну.

Преисподняя жутка сама по себе, Бледного Охотника здесь нет…

Ниже и ниже.

Это уже давно не Тинтагел. Эти ходы прорыты не людьми… и не сидхи. Те существа, что прогрызли здесь плоть земли, не имеют ни облика, ни имени в нашей памяти. Кишки Земли – я бы блуждал по ним бесконечно, если бы не черное кольцо на моем пальце.

Оно теплеет, алеет, будто металл раскаляется в горне. Но руки оно не жжет.

Ты кольцо-путь. Так выведи же меня к моей Эссилт!

Марх собрал свою волю, как воитель заносит копье для единственного победного удара..!

И – обнаружил себя стоящим на черном каменном полу, отполированном до зеркального блеска. В этом черном зеркале отражались бесчисленные колонны, обвитые гирляндами живого огня.

Гулкое эхо подхватывало голос кузнечного молота.

Марх поднял голову – и Кузнец с другого конца зала приветливо кивнул ему.

– Только подожди немного, – сказал Сархад. – Эссилт никуда не денется, а металл остынет.

Король Корнуолла подошел к нему:

– Так ты и есть Сархад Коварный?

– Он самый. А ты – ее муж, которого она любит так сильно, что от этого сходятся миры?

Вопрос не требовал ответа.

– Где она? – напряженно спросил Марх.

Вместо ответа Сархад, занятый своим кованым узорочьем, мотнул головой в дальний конец зала. Марх обернулся – и увидел ковер, а на нем изображенных (?!) Эссилт и Друста, спящих в шалаше.

– А почему я оказался именно здесь?

– Она часто и надолго приходила сюда, – Сархад не изволил поднять глаз от работы.

– К… тебе?

Мастер усмехнулся:

– Я дорого бы дал, будь она способна тебе изменить.

Король прикрыл глаза, вслушиваясь в Зал Огня. Он почувствовал, как раскалялся здесь воздух от непроизнесенных признаний и чувств, которым не давали выхода.

– Прости, что оскорбил тебя подозрением, – наклонил голову Марх.

Сархад наконец отложил молоточек:

– Весь Аннуин знает, что я люблю ее. Точнее, не весь: не знает она. Догадывается, боится своих догадок – и старательно считает меня только другом. А я ей в этом помогаю.

Марх посмотрел ему в глаза, медленно кивнул.

Они прошли через ковер и вышли в лесу.

Эссилт и Друст спали. Между ними лежал меч.

– Вот еще что, – сказал Сархад. – Это кольцо, черное, – для нее. Золотое – для тебя.

– Спасибо.

Сархад чуть усмехнулся.

– Чему ты смеешься?

– Смеюсь? Я просто завидую. И пытаюсь убедить себя, что не злюсь.

Марх покачал головой:

– Да… ты много опаснее Друста.

И вот тут Сархад действительно расхохотался:

– Опаснее? Да-а, ураган опаснее ветерка, это верно! – он оборвал смех и спокойно продолжил: – Просто я люблю ее. И готов ради нее на все. В том числе – вечно молчать о своей любви.

– Почему ты мне это говоришь?

– Лукавишь, Марх. Тебя удивляет не это, а то, как спокойно ты меня слушаешь. Но я отвечу: мне больше некому это сказать. Не ей же.

– Спасибо, Сархад.

– Уже ушел, – понимающе кивнул тот, обернулся вороном и исчез в вышине.

Кромка счастья: Марх

Солнышко мое. Лучик мой ясный.

Как мне разбудить тебя?

Я снимаю золотое кольцо с твоего пальца. Надеваю тебе черное.

Касаюсь твоих губ – и ты открываешь глаза, обвиваешь мою шею.

Девочка моя… неужели окончен кошмар этих лет?!

Она прижималась к его груди, а он целовал ее лицо и волосы, счастливый, будто мальчишка.

Эссилт вдруг заплакала, зарыдала в голос – все невыплаканные слезы хлынули из глаз.

Марх не утешал ее, не спрашивал, почему она плачет. Он только гладил ее по волосам, боясь, что она растает, как видение.

Когда ее рыдания стали затихать, он проговорил:

– Всё уже позади.

Она согласно хлюпнула.

Он стал вытирать ей слезы с глаз и щек.

Всмотревшись в его лицо, Эссилт ахнула:

– Как ты постарел за этот год!

– Год, моя девочка? У вас прошел только год?

– А у ва… у нас?

– Век, Эссилт. Тебя не было больше ста лет.

Провожать их собралась вся Волшебная Страна. Все ее обитатели – и великие, и малые – считали своим долгом одарить Короля и дождавшуюся его Королеву.

Высокие тонконогие скакуны сидхи, способные мчаться по-над миром, и мохнатенькие коренастые пони, чьим чудесным умением была выносливость, – и дюжины этих лошадок едва хватило, чтобы унести все подарки, которые получили Марх и Эссилт. Невянущие цветы и целебные коренья, полотна из туманов, света, сумрака вечера и глубокой ночной синевы, чародейные камни, древнее оружие, не тупящееся веками…

Какие-то лесные существа, более всего похожие на ожившие сучья, старательно увязывали новые и новые дары. Пони пофыркивали, весьма довольные своей поклажей.

Сархад принес им два полных убора – женский и мужской.

– Когда-то я их делал, чтобы скрасить заточение. Не думаю, что это стоит носить каждый день, но когда вам понадобится затмить всех – лучшего вам не найти.

Всё было готово к отъезду. Марх должен был выйти в мир людей кратчайшим путем, всего один раз свернуть – и они окажутся в людском Муррее, где-то в горной Альбе.

Всё было готово к отъезду – и тогда Друст (проснувшийся одновременно с Эссилт) подошел к Марху:

– Дядя…

– Дядя.

– Что? – доселе Марх старательно не замечал племянника.

– Разреши мне пойти в мир людей вместе с вами.

– Зачем?

– Я хочу… хочу уйти отсюда. Я – человек. Я только здесь понял, насколько – человек.

– Я не пущу тебя в Корнуолл. Мне хватило прошлого. Я любил тебя, Друст, – но больше я тебе не верю. Ни в чем.

– Я не прошу. Я останусь… мне всё равно, в какой земле. Просто – с людьми. Пожалуйста, дядя, позволь выбраться отсюда. Во имя священного стада Аннуина…

– Хватит. Хочешь уйти отсюда – дело твое. До двора Артура можешь доехать с нами. Останешься там.

– Спасибо. А кто такой Артур?

– Величайший из королей со времен Бендигейда Врана, объединивший людей и таких, как мы.

Кромка расставания: Седой

Ты слышишь меня, Друст.

Слышишь, хоть и не хочешь. Куд-да ты от меня денешься…

Ты мне нужен. Рано или поздно ты вернешься в Стаю. В крайнем случае – мертвым, но лучше бы живым.

Ты воин, Друст. Настоящий воин. Твое место – среди нас. Беги служить человеческим королям. Там ты лишь яснее поймешь, что твой единственный вождь – это я.

Я оставлю тебе всё, чем некогда одарил: и килт, и копье, и стрелы, и кинжал. В мире людей они будут незримы, но тебе достаточно протянуть руку – и привычное оружие ляжет в ладонь. А килт скроет тебя от врага лучше любой маскировки.

Надумаешь возвращаться – просто позови меня, Друст.

И я приду за тобой.

Иди в любую сторону, внук Рианнон. Ты придешь в Стаю.

– Как тебе нынешний мир людей? – спросил Араун.

Марх молча скривился. Подумав, договорил вслед невысказанному:

– Нужно что-то, что отучит их бояться нас. А то они рвут связи меж мирами так, как не снилось Гвидиону вкупе со всеми священниками нового бога.

– И что это?

– Пока не знаю. Вот, приедем к Артуру – там посмотрим. Всё-таки этот человек действительно смог объединить людей и нас.

– И этот союз рухнет с его смертью, как бы долго он не прожил по счету людей, – мрачно заметил Араун.

– Может быть, такой силой станет красота Эссилт? – улыбнулся Марх. – Всё-таки подобной Прайден не видел уже сотню лет…

– Марх, ты – влюбленный мальчишка.

– Что ж, – отвечал тот, – люди верят, что любовь творит чудеса. А нам сейчас очень бы пригодилось чудо. Невозможное – не по меркам людей. По нашему счету.

ЗДЕСЬ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ ВЕТВЬ ЧАР

Ветвь четвертая

Сархад, сын Ллавиннауга

Замшелые камни

Кромка времени: Эссилт

Здесь всё иначе. Воздух сырой, знобит. Трава пожухла.

В Аннуине осень была совсем другой. Смена, но не смерть.

Я и не подозревала, насколько отвыкла от смертного мира.

Холмистые дали поникшей травы и облетевших лесов… Так странно. Теперь я верю, что провела в Аннуине век: за год так отвыкнуть невозможно.

Смеркается. Как рано темнеет. У нас никогда так быстро не…

«У нас». Я думаю об Аннуине как о доме. А ведь мой мир – здесь.

– О чем ты думаешь? – негромко спросил Марх.

– О времени. О его злой шутке.

Король молча кивнул.

Их кони шли шагом. Спешить было некуда.

– Где ты решил остановиться на ночь? – спросила она чуть позже.

– Где хочешь, – он пожал плечами. – Или?..

– Я бы ехала и дальше.

– Как скажешь. Никто не устал. Всю ночь – так всю.

Опять замолчали.

– Марх… можно я спрошу?

Он невольно напрягся:

– Спрашивай.

– Только… я, кажется, скажу глупость. Ты не будешь смеяться?

– Не буду, – он ободряюще улыбнулся.

– Марх… это действительно так? Я вернулась? Мы вместе? Нас больше не разъединяет ничто?

Король вздохнул:

– Я спрашиваю себя о том же самом. Мне тоже не верится.

Опять молчание. Неспешно идут кони.

– Можно, я тоже задам глупый вопрос? – тихо спрашивает Марх.

Она кивает.

– Тебе здесь нравится? В Прайдене? – и, словно в омут головой: – Ты не жалеешь, что покинула Аннуин?!

– Марх!

– Ты действительно не жалеешь?

– Как ты мог подумать так?!

– Ты очень изменилась, Эссилт. Стала красивее… нечеловечески. Твое лицо – уже не юное. Оно – вечное. Ты больше не та дочь ирландского короля, которую я взял в жены. Ты – одна из Королев Аннуина.

– А ты – Король Аннуина. И ты – мой муж.

Марх устало улыбнулся.

– Ты тоже изменился. Ты сейчас похож на дерево после бури.

– Вывороченное с корнем? – скривился он.

– Нет, но много ветвей обломано. Что случилось за этот век?

– Разное…

– Расскажи. Помоги мне вернуться по-настоящему.

– Конечно, моя королева.

Срез прошлого

Сырой зимней ночью в Тинтагел явился Мирддин Эмрис – еще его называли Мерлином и поговаривали, что он – сын того самого Мирддина.

Как он сумел пройти – Марх не спрашивал: сыну Владыки Дорог открыты все пути.

Мерлин начал речь. Он говорил о том, что Марх знал и так: Араун, Моргана, Нинева, Скатах и еще несколько властителей решили создать новое небывалое королевство, где не будет разницы между людьми и жителями Волшебных стран. Королевство – со смертным во главе.

«Потому что я не оправдал возложенных на меня надежд», – мрачно думал Марх.

И в завершение этой пылкой речи Мирддин Эмрис сообщил, что этот будущий король должен родиться от Утера и Эйгр.

– А кто это?

– Оба – люди. Утер был тогда королем в Каэр-Лундейне. Эйгр – дочь Анлауда Вледига, из Гвинедда (его ты должна помнить), жена одного из моих. Утер ходил вокруг нее, как волк возле стада. И Горлойс, ее муж, попросил меня о том, о чем не говорил прежде ни один человек: скрыть ее в Тинтагеле. В его аннуинской части.

– И ты?

– Спрятал, разумеется. Бедной женщине было не по себе от домогательств короля.

Срез прошлого

– И ты предлагаешь мне, – ледяным тоном произнес король Корнуолла, – нарушить обещание, которое я дал своему эрлу? Мне?! – слова об Эссилт, похищенной Друстом, не прозвучали – но это было и так ясно.

Не стоило просить Марха помогать в деле, слишком похожем на то, жертвой которого был он сам.

– Но ради блага Прайдена…

– Я должен совершить одну подлость и помочь в другой?! Если это – благо, то что же тогда – зло?!

– Но сын этих двоих действительно сможет…

– Вон из моего замка, – негромко потребовал король.

– А дальше?

– А вот что было дальше, я не знаю. Но догадаться нетрудно. Мирддин Эмрис отправился к отцу.

– К Фросину?

– К нему самому.

Срез прошлого

Когда Мирддин Эмрис пришел к дубу, там никого не было. Лишь свинья из священного стада сосредоточенно поедала желуди.

– Отец! – позвал Мерлин.

Нет ответа. Свинья чавкает, не обращая внимания на пришедшего. Ну великий маг, ну полубог… ходят тут всякие…

– Отец, пожалуйста! Мне очень надо поговорить с тобой! Мирддин, владыка дорог!

Хрюканье свиньи и больше ничего.

– Или я должен воззвать к тебе как к карлику Фросину?

– Кто принца Гамлета зовет? – осведомился карлик, появившись из своего дупла.

– Какого принца? – не понял Мерлин.

– Да будет когда-то такой принц, гам поднимет на мно-о-ого лет… Так его и будут звать: «гам-лет».

Мерлин невольно улыбнулся.

– А еще оного Гамлета будут звать Амлетом, но не потому, что он любил омлет, а…

– Отец, я… – чародей еле смог вставить слово в поток болтовни карлика.

– Ма-а-арх… – понимающе протянул Фросин. – Брыкается наш Конек, узду не набросишь, напрасно просишь…

– Что нам делать, отец? Ты же знаешь: это должен быть сын Утера и Эйгр.

– А злой-злой-злой Марх сторожит чужую жену, раз не устерег свою. Вот негодяй!

– Отец!

Тот перестал обращать внимание на сына, стал гладить свою свинью и приговаривать:

– Хрюшка – беленькое брюшко… хотя нет, какое оно у тебя белое? Оно грязное! Хрюшка – грязненькое брюшко, славные у хрюшки ушки…

Неизвестно откуда он извлек нож и мигом отсек ухо свинье.

Та ничего не заметила.

Фросин протянул ухо сыну:

– Отдай Марху ушко, чтоб слушал лучше!

– И? – глаза Эссилт зажглись любопытством.

– И Мерлин снова пришел ко мне. Признаться, я разгневался так, что был готов вышвырнуть его из замка. Он даже слова сказать не успел, просто разжал ладонь.

– И там было?

– Ухо той самой свиньи. Оно чуть подергивалось, будто не было отрезано, а по-прежнему составляло одно целое с головой.

Эссилт улыбнулась.

– Так я понял, что Мирддин просит меня не отказывать Мерлину. Юный маг может заблуждаться, но мудрость его отца…

– Я понимаю. А что ты сделал с ухом?

– Бросил на первую же дорогу. Не сомневаюсь, что оно тотчас вернулось обратно на голову.

Срез прошлого

– Что ты от меня хочешь? – хмуро спросил король.

– Только одного: не мешай. Мне не составит труда проникнуть в ту часть замка, где ты прячешь Эйгр, я приведу…

– Избавь меня от подробностей!

– Утер будет под личиной ее мужа. Эйгр не…

– Я сказал, избавь!

Срез прошлого: Мирддин

Карлик, покряхтывая, подобрал ухо, отряхнул от пыли, приложил к голове свиньи. Погладил.

Приросло.

Она хрюкнула.

Фросин мрачно вздохнул и без своих обычных ужимок произнес:

– А еще говорят «Пусть конь думает, у него голова больше»! Как дитё малое, чес-слово…

– Хрю? – не поняла свинья.

– Что – хрю? Ты забыла про низложение Градлона?! И не хрюкай мне, что вы тогда были у Гвидиона! Знать-то вы знали, и все знали: одного слова Арауна и Рианнон было достаточно, чтобы лишить Градлона власти в Корнуолле!

– Хр! Хр-хрр!

– Что – Рианнон? Ты думаешь, она не низложила бы собственного сына, встань он на пути у ее замыслов? Не смеши меня: в материнские чувства Рианнон я верю как в то, что в Корнуолле снега наметет сугробами! Скорее уж Араун… всё-таки Марх ему друг.

– Хръ…

– Хотя дружба у нас, у королей, тяжкая. Марх, поди, до сих пор считает, что я помогал ему в ту самайновскую ночь. Тебя подарил, от щедрот…

– Хъъър!

– А ты не путай доброжелательного с добрым!

– Хъръ!

– Вот и не спорь! Марх не понимает, чем он рисковал из-за Эйгр. Откажись он пустить Утера к ней – очень скоро в Тинтагеле был бы новый король.

Свинья яростно захрюкала, от гнева принялась рыть землю.

– Да тише ты, тише! Может быть, я ошибаюсь. Может быть, они бы так и не поступили. Ну успокойся! Хорошо, хорошо, я признаю: я неправ, я слишком дурно думаю об Арауне и Рианнон. По себе сужу, наверное.

Он примирительно погладил свинью меж ушками и договорил:

– Сейчас уже поздно спорить. Мы с тобой отвели беду от нашего глупого Жеребенка. И в общем уже неважно, реальную или мнимую.

– Хръ! – одобрительно изрекла свинья.

– И что, – нахмурилась Эссилт, – все верят, что Эйгр не отличила мужа от короля?

– Ну… личина.

– Марх, опомнись! Если бы мы с Ллиан обменялись обличьем, тебя бы это смогло обмануть?!

Тот молча покачал головой.

– Эти игры с личиной – ложь, годящаяся только для наивных! – гневом звенел голос Королевы. И невысказанным осталось: «В Аннуине никто не осмелился на подобное со мной, потому что знали: верная жена распознает обман!»

Марх понял, о чем недоговаривает его жена.

– Не суди Утера и Эйгр по себе… Они были просто людьми. И обоих уже нет в живых.

Кромка памяти: Марх

Эссилт, из меня плохой рассказчик о юности и воцарении Артура. Вот приедем к его двору – тебе от этом споют сотни песен.

Говоря коротко, Мерлин воспитал его – уж один или с Фросином, не знаю. Потом юношу привезли в Каэр-Лундейн, собрали всех королей (я там тоже был), Бендигейд Вран признал его, Аннуин, Авалон, Альба, Скай – поддержали, славнейшие воины этих земель присягнули… Что оставалось после этого людям? Не идти же против мощи всех стран волшебства?

Его признали все. Теперь он Верховный Король.

На него возложили свои надежды все Владыки. Как когда-то на меня. Я оказался неудачной попыткой… Не отбил священное стадо, не смог быстро изгнать римлян, пропустил Максена, даже жену сам вернуть не сумел…

Надеюсь, Артуру повезет больше.

Ему теперь служат даже те, кто никогда не терпел над собою вождя.

– Марх… – Эссилт осторожно коснулась руки мужа, – Марх…

– Не утешай, – нахмурился он.

– Я и не утешаю. Просто…

– Просто теперь ты поняла, почему я так постарел. Стоило хранить верность старику, а?

Эссилт вздрогнула, как он удара, но сдержала гнев и ответила спокойно:

– Зачем ты даешь отчаянью власть над собой?

Кромка надежды: Марх

Насколько же ты изменилась, моя девочка.

Девочка? Нет. Мудрая и властная Королева. Не щепка в волнах судьбы, а Властительница, спокойно решающая и за себя, и за других.

Дай мне время, чтобы привыкнуть к тебе такой, Эссилт. Это недолго, правда: я всегда чувствовал, что на самом деле ты сильнее многих. Не тот испуганный цыпленок, на котором я женился, а подлинная Владычица.

Я наконец-то увидел тебя настоящей.

И ради этого стоило вынести всё, что было.

* * *

Все вместе они представляли собой довольно странное зрелище – что кони, что всадники. Три высоких эльфийских коня и мохноногие пони. Друст и Эссилт в нечеловеческих одеждах и рядом – Марх, одетый просто, но держащий себя с таким спокойным достоинством, что сказочная красота одеяний Аннуина меркла перед его неброским облачением. Отряд круитни невольно жался в стороне от этих троих, слишком явно показавших, насколько они не похожи на людей.

Так и ехали. Северяне молчали. Друст иногда заговаривал то с одним, то с другим воином. Марх и Эссилт имели обыкновение уезжать вперед, хотя их кони, казалось бы, не убыстряли шага.

Друст, сощурившись, смотрел им в спины – и надолго смолкал.

Кромка сострадания: Эссилт

Я должна поговорить о нем. Марх хочет быть беспристрастным – но во имя призрачной справедливости готов терзать себя.

Он хочет позаботиться обо мне – и в этой заботе готов дойти до безрассудства.

Он хочет быть мудр – и ради мнимой мудрости готов на безумие.

– Муж мой. Я прошу тебя: не отсылай Друста. Нет-нет, дослушай. Пожалуйста.

Марх, ты любишь его. Он значит для тебя не меньше, чем я. Или больше. Гораздо больше.

Он – твой сын, пусть не от плоти. Твой наследник. Часть тебя самого. Твоей души. Твоих стремлений и побед.

Он – это ты. Я о себе этого сказать не могу.

Он нужен тебе. Не как вассал сеньору. Не как сын отцу.

Как десница – телу.

Почему ты отсылаешь его?

В разлуке с ним тебе будет стократ больнее, чем ему!

Кромка гнева: Марх

Почему, ты спрашиваешь меня?

Потому что я больше не могу ему верить.

Да, я люблю его. Да, он мой сын, мой единственный сын, мой наследник… мог бы им стать. Если бы не променял звание наследника на потакание своим страстям.

Он оказался игрушкой в руках Манавидана – и если бы не Фросин, вы оба были бы давно мертвы.

Он слаб, Эссилт, – и поэтому я не могу больше доверять ему. Да, он никогда не предаст по злому умыслу – но в любой миг может предать меня по слабости.

У меня больше нет наследника, Эссилт.

Я не могу оставить судьбу королевства, мою и твою судьбу – в руках жертвы собственных страстей. Сегодня он владеет собой, завтра нет… я готов простить его как отец, я готов простить его как муж, чьей женой он овладел насильно… я даже простил его как король – простил, Эссилт, да! иначе предал бы его смерти! – я готов простить его, но рядом со мной и с тобой ему более не быть.

Хватит.

Я заплатил за свою доброту слишком дорого.

Я чуть не потерял тебя – из-за того, что долго прощал его.

Ты говоришь, что я люблю его. Наверное, это правда. Люблю сильнее, чем тебя? Кажется… это неважно, девочка моя. Много ли ты видела королей, которые позволяют чувствам быть опорой решений?

Что, Эссилт? Мне будет больнее в разлуке, чем ему? Маленькая моя, да если бы я хотел причинить ему боль, я бы для начала заточил его в темницу, а не отправлял бы к лучшему королю во всем Прайдене!

– Он уедет, Эссилт, – Марх положил руку поверх ее. – Так мне будет спокойнее. У меня не хватает сил постоянно ждать удара в спину – и не от подлеца, вроде Андреда, а от собственного сына.

– Но он не предатель! – Эссилт посмотрела на мужа с мольбой. – Тогда, в Самайн, он пал жертвой чар Манавидана!

– И что? Ты мне предлагаешь дождаться еще одного Самайна, когда Манавидан найдет более подходящего исполнителя своей воли, чем Фросин?! И если вдруг по милости Друста я отправлю тебя на костер, и рухнет всё, что я строил веками, тогда меня утешит то, что Друст был неволен в своем предательстве?! Ты этого хочешь?!

Эссилт не нашла ответа.

Король гневно продолжал:

– Знаешь ли, кроме Марха-короля есть еще Марх-человек. Я устал, Эссилт. Просто устал. Устал быть растянутым, словно жертва, между Друстом – воплощением верности и Друстом – рабом страстей. Честное слово, по мне лучше Андред, чем Друст. Андред, по крайней мере, был всегда один и тот же…

– Прости, – тихо проговорила королева. – Я думала, так будет лучше тебе.

Марх молча покачал головой.

– Я боялась, тебе будет тяжело без него…

Король пожал плечами:

– Не первая потеря в моей жизни. И вряд ли последняя. Твоя тихая и спокойная верность мне дороже его метаний от запредельной преданности к черному предательству.

– Так ты оставишь его в Каэр-Лундейне?

– Если Артур согласится принять его. Если нет – пусть этот наш герой уплывает за море. Довольно я извинял ошибки Друста. Я становлюсь стар, и дело не только в том, что у меня полголовы седых волос. Я начинаю ценить покой…

– Бедный мой муж… мой старый, мудрый… глупый муж…

Она сжала его тяжелую ладонь своими тонкими пальчиками.

Марх улыбнулся.

* * *

Они ехали по гористой Альбе. Марх чувствовал, как начинает зудеть рисунок на теле, чесаться, словно недозажившая рана.

Эссилт с удивлением и радостью смотрела на лицо мужа, на котором сначала бледно, а потом всё явственнее проступали синие узоры. Под ее пристальным взглядом Марх понял, что незримое опять становится видимым.

– Нравится? – усмехнулся он.

– Я же их видела, – улыбнулась она. – В то наше лето. Нравится, очень нравится. Почему ты прячешь их?

– Я не прячу. Силу ведь не спрячешь… она только может уйти сама. Или проснуться. Ты же помнишь, что творилось со мной тем летом.

Она кивнула, и взгляд Королевы обещал: всё еще повторится.

Вслух она спросила:

– А здесь – почему?

– А здесь я в юности воевал с римлянами.

– Здесь?! Так далеко на север от Адрианова вала?

И Марх стал рассказывать – о Касваллауне, об Ирбе, о бесстрашных горцах, которых римляне считали бессмертными… Говорить о чем угодно, лишь бы о Прайдене, лишь бы Эссилт смогла освободиться от светлой грезы Аннуина, лишь бы заново привязать ее к себе.

А синий рисунок наливается силой, и тело жгут воспоминания о том лете, но – проклятье! – не делить же ложе с королевой в торфяной пастушеской хижине, в грязи и чаду очага? А если, как любят выражаться барды, «на зеленом мху» – то со всего леса сбежится любопытная нелюдь, и не отгонишь, хоть охрану выставляй… что ничем не лучше!

Так что придется подождать до ближайшего замка.

И, судя по пламенным взглядам королевы, она думает о том же самом.

Вот поэтому – рассказывать, рассказывать и рассказывать. Даже Друст подъехал ближе: за время этой поездки он узнает больше о жизни отца, чем за все предыдущие годы.

Замок оказался башней, отличающейся от пастушеской хижины лишь в высоту. Но Марху с Эссилт это было уже неважно – они наконец смогли остаться одни и отдались друг другу с жадностью голодных, дорвавшихся до еды.

…Синий узор на теле Марха ослепительно сиял, и древняя сила, спящая многовековым сном в камнях башни, пробуждалась, расходилась волнами по Альбе, насыщая святилища – словно пересохшие колодцы наполняет вода. Друиды, уже немногочисленные, и жрецы крохотных горских племен спешили провести обряды, чтобы не дать этой силе истечь так же внезапно, как она пришла. А у многих воителей Альбы, о подвигах предков которых ходили легенды, на теле вдруг начинали проступать синие узоры, не нанесенные человеческой рукой.

Кромка счастья: Марх

Девочка моя… Если бы тогда – пять, шесть веков назад – ты была со мной! Ты бы вошла со мной в курганы – и мы бы сделали то, что я один не осилил. Мы бы подняли силу земли Прайдена, обратили ее против римлян. Мы бы сделали это – если уж я сейчас, ни на что не годный старик, смог сильнее всколыхнуть эту землю, чем мне удавалось в юности.

Тогда бы не понадобился Арауну с Морганой этот человёночек – Артур.

Впрочем, поздно сожалеть.

Главное, мы сейчас вместе.

И кажется, я не так стар, как полагал еще вчера.

Кромка ревности: Друст

Да, дядя, ты не просто жесток – ты изощренно жесток.

В эту ночь все, на чьих телах синеют знаки древних курганов, – все слышат твое торжество.

Все. И я.

Видеть тебя с нею было бы тяжело, но ощущать то, каково тебе сейчас, – это просто пытка.

Пускай я заслуживаю кары – но не такой же!

Но нет, ты не собираешься меня карать. Сейчас ты вообще не помнишь, что я существую.

Если бы ты хотел причинить мне боль – ты бы придумал нечто несравненно более мягкое…

Они и прежде-то не особо торопились, а теперь то и дело сворачивали, чтобы заехать в одно, другое, третье святилище.

Древние менгиры, стоящие тут задолго до прихода бриттов, приветствовали Короля и Королеву всплеском силы; круитни – жрецы и простой люд – были готовы чтить их как богов.

Марх и Эссилт принимали это со спокойной благодарностью.

Так уже было однажды – в Корнуолле, но там их любовь дала расцвести жизни, здесь же – взойти семенам иной, древнейшей силы, столетиями ждавшим этого часа.

– За одну эту поездку я смог сделать больше, чем за века царствования без тебя, – повторял Марх Королеве.

Один из кругов менгиров встретился им прямо на лесной тропе. Похоже, это святилище было давно оставлено – нет ни следа жертв.

Эссилт вспомнила слова Седого о позабытых богах мертвых племен.

Королева спешилась, вошла в кромлех, медленно провела ладонями по каждому из менгиров. Самый большой был выше ее вдвое.

Под чуткими пальцами Королевы древняя резьба, едва различимая на камнях, начала слабо светиться. Так огненными струйками течет положенный в горнило кусок руды.

Марх подошел к жене:

– Покормила? – улыбнулся он.

– Да. Странно: здесь много веков не совершались обряды, а ведь оно – на тропе.

Тот развел руками: не знаю.

– Мне Седой рассказывал о судьбе забытых богов. Это страшно… Надеюсь, твою мать никогда не постигнет эта участь.

– Рианнон чтят. Думаю, и будут.

– Марх, а кто строил эти кромлехи? Ты знаешь?

– Нет. Они старше и меня, и даже Арауна. Он ведь получеловек, не забывай. Когда круитни пришли сюда, кромлехи уже стояли.

– Но хоть что-то известно?

Марх надрезал ладонь, помазал каждый из менгиров кровью.

– Среди племен круитни есть коранейд. Знаешь?

– Те, кто способен различить самый тихий звук?

– Они самые. Так вот, легенда гласит, что они – потомки корибантов. А далеко на юге, за великой землей и великим морем, есть остров корибантов. Там в пещерах рождаются боги, и корибанты охраняют младенцев. А еще говорят, что корибанты могли впадать в священный экстаз и говорить с богами. На том острове боги не только рождались, но и погибали. А еще – там поклонялись огромному подводному быку.

– Как наш Пейбиау?

– Именно.

– Ты думаешь, корибанты пришли сюда с того острова?

– Я не знаю. Как не знаю и того, откуда взялся Пейбиау. Нинниау – сын Бели, а кто отец морского быка?

– Ты хочешь сказать…

– Во всем Прайдене ответ знает только твой знакомец.

– Седой?

– Да, Ху Кадарн. Но он вряд ли расскажет. А спрашивать Пейбиау я не рискну. Я видел его один раз в жизни – и не очень хочу встречаться снова.

* * *

В одном из поселений круитни, через которые они проезжали, их ждал слепой певец.

– Я приветствую Господина и Госпожу кромлехов, – церемонно сказал он. – Готов поспорить на золотую застежку, в этих краях вы не найдете лучшего барда. Чем я могу порадовать великих владык? Песнями битвы или любви?

– Спой о любви, – улыбнулся Марх.

И тот запел.

Он пел о прекрасной любви Тристана и Изольды, о том, как любящих преследовал король Марк, как те укрылись в чудесном лесу, как Тристан вернул Изольду мужу, а сам потом женился на другой Изольде…

Друст стискивал рукоять меча, готовый зарубить певца на месте, Эссилт то бледнела от ярости, то краснела от стыда, и только Марх сохранял внешнее спокойствие, сдерживая обоих и цедя сквозь зубы: «Дослушаем».

– Кто научил тебя этой… этой лжи?! – вскочила Эссилт, когда сказитель допел.

– Это не ложь, госпожа моя. Это чистейшая правда. Я слышал ее от самого́ знаменитого Рифмача, а тот, когда был юн, жил в Волшебном Лесу и знал королеву Изольду.

– Вот оно что… – протянул Марх. – Рифмач еще жив, сколь я слышал? Навестим?

– Я ему голову срублю за насмешку! – выпалил Друст.

– А тебя-то что возмущает? – приподнял бровь король. – Оклеветали Эссилт, опозорили меня…

– Насмешка злей клеветы, – опустил голову сын Ирба.

За несколько дней они добрались до Рифмача.

Навстречу им вышел древний старик, в котором не узнать было прежнего любовника Рианнон.

– Я ждал вас, – сказал он, медленно кланяясь и с трудом разгибая спину.

Будь причина встречи другой, Эссилт бы вслушалась в то, как Рифмач говорит: ведь доселе она слышала только его пение. Но сейчас королева не помнила об этом и вместо приветствий закричала:

– Как ты посмел насочинять всё это?!

– Госпожа, прости меня, но люди любят песни о понятном. Молодая королева, влюбленная в юного воина, – это им привычно…

– А жена, вопреки всему хранящая верность, – такого даже в легендах не бывает? – усмехнулся Марх.

– Ты много знаешь сказаний о верности, король?

– Сейчас не вспомню ни одного.

Замолчали.

– Но почему надо было петь про меня и Риэнис?! – вскинулся Друст.

– Разве я пел о Риэнис? – приподнял бровь старик. – Я пел о другой Изольде, не более.

– Зачем ты изменил имена? – спросила королева. – Они ведь всё равно остались узнаваемы.

– Я не менял, моя госпожа. Язык изменился. Тебя теперь будут звать Изольдой, привыкай.

– И почему я не зарублю тебя на месте? – задумчиво проговорил Марх.

– Причины две, мой король, – отвечал Рифмач, и Эссилт с грустью подумала, как же мало осталось от его голоса. – Во-первых, ты бы убил только старика, но не мои песни. А во-вторых, ты понимаешь: я создал песню о любви, озаряющей души. Правда еще выше и еще прекраснее – но она слишком хороша для людей, они ее не поймут. Мой вымысел – всё равно что разбавленное вино: бодрит, но не ударяет в голову.

– Но если всё равно сочинять, то почему про меня и Друста? Почему не про Сархада? – тихо спросила королева.

– Чтобы спеть про тебя и Сархада, нужен поэт посильнее меня, госпожа. Быть может, один из моих потомков сложит сказание о вас. Но не я.

– И он тоже перевернет реальность до неузнаваемого? – хмыкнул Марх. – Ради высокой поэзии?

– Кто знает… – развел руками Рифмач.

* * *

Горный край Альбы защищает свой народ каждым камнем, каждым уступом скалы.

Корнуолл и Кимра укрывают своих воинов морскими туманами, заманивают врагов в непроходимые топи.

Срединная страна, Ллогр, которую через много лет назовут Англией, – широкие равнины, ленивые реки, мягкие холмы… Обильная земля, желанная земля. Она словно роскошная женщина, которой все равно, кто ее ласкает. Был бы пахарь умел, был бы эрл силён. Она отдастся любому – легко и щедро. И будет принадлежать ему, покуда не придет более удачливый, более сильный, более жадный.

Когда они миновали Адрианов вал, Эссилт попросила:

– Марх, давай поедем прямо в Корнуолл? Очень далеко и…

– Что за «и»? – нахмурился король.

– Я не хочу появляться в Каэр-Лундейне.

– Вижу.

– Марх, нас с тобой слышала вся Альба. Значит, и Ллогр – тоже. Ты сам говоришь: при дворе Артура большинство воителей – из Волшебной страны. Показаться им – чтобы дать новую пищу сплетням? чтобы опять стали говорить обо мне, тебе, Друсте, Сархаде? Я не могу!

– Девочка моя. Если мы не поедем туда – мы доставим еще большую радость сплетникам.

– Марх, меня один раз уже раздевало взглядами сборище нелюди – на Самайне, с Сархадом. Второй раз я этого не вынесу!

– И что тебе тогда сказал Сархад?

– Что надо надеть лучшие одежды и смотреть на это сборище с гордым презрением.

– Я тебе скажу то же самое. Мы пробудем там недолго. Потом уедем в Корнуолл – и никаким сплетникам не будут интересны любящие муж и жена.

– Я боюсь ехать в Лундейн…

– Надо, Эссилт. Ты понимаешь это не хуже моего.

Кавалькада ехала по равнинам на юг, к Каэр-Лундейну.

Как-то Эссилт спросила мужа:

– Ты говорил, что Артур был признан королем. Он что же – не выходил на бой с Кабаном?

– Выходил, – кивнул Марх. – Но позже. И с дружиной.

– Разве такое возможно? Это же…

– Это всего лишь изменение обычаев. Со временем всё меняется. А Артур – человек, не забывай. Он не смог бы выдержать то испытание, которое прошел я.

– Расскажешь? Или и об этом ты ничего не знаешь?

– Знаю, и лучше многих. Я сам принимал участие в этой охоте. И даже лишился братьев.

– Братьев?!

– Ну, ты же понимаешь, сколько возлюбленных было у моей матери. Так что братьев у меня… одной Рианнон известно, сколько.

– А кто были эти?

– Анед и Атлем, кони-оборотни, как и я. Они были много, много старше. Дети то ли солнца, то ли ветра.

Кромка прошлого: Марх

Начнем с начала, моя девочка.

У Анлауда Вледига из Гвинедда было две дочери. Одна – Эйгр, она стала матерью Артура. Вторая – Голеудидд, она родила Кабаненка. Килоха. Похоже, судьба обеих дочерей Анлауда была одинаковой: они родили не от мужей.

Беременная Голеудидд была безумна, родила в свином закуте, сына назвала Маленький Кабан. Хотел бы я знать: ее тоже принесли в жертву благу Прайдена?

Словом, в Гвинедде у человеческой женщины родился сын от одного из Великих Кабанов. Удивительно ли, что его мать умерла родами? Но это такие мелочи по сравнению с благом Прайдена…

Прости, я отвлекся.

Итак, Килох прибыл ко двору Артура, заручился поддержкой всех, кто там был, – мужчин и женщин, людей и нет – и потребовал, чтобы Артур отправился на охоту на Турха Труйта.

Ты спрашиваешь, что это был за Кабан? Этакая зверюшка с ядовитой щетиной. Ранить его – риск остаться самому калекой на всю жизнь. Этот яд не исцелить ничем. Турх Труйт – сын величайшего из Кабанов, Тареда Вледига; мой Гругин Серебряная Щетина – добрейшее существо и милейший поросеночек по сравнению с ним.

Вот на эту охоту и отправил Килох Артура. Отказать двоюродному брату король не мог.

Срез прошлого: король Артур

Ирландия. Страна чародейства. Земля, порождающая чудовищ. Мир, где человек обречен, – если только он не колдун.

Или если чародеи не помогают ему.

Мало кто из бриттов видел Небесного и Подземного Быков – а в Ирландии, говорят, эти чудища ходили по земле, принимая самые разные обличья. И бились там, и земля этого колдовского острова выдержала тяжесть их схватки.

Оттуда Мерлин перенес священный камень в Хоровод Великанов.

Там даже не ведавшему жилища Бендигейду Врану выстроили дом… а потом убили.

Оттуда родом была рыжеволосая ведьма Изольда, сгинувшая в Аннуине, – проклятье старейшего из королей Британии.

Оттуда в Прайден приходят гигантские кабаны.

Говорят, в лесах Ирландии бродит Исгитирвин, вождь всех этих клыкастых чудовищ. А я должен ехать туда, чтобы затравить Турха Труйта…

Срез прошлого: Мерлин

Ты должен, Артур.

Как мне объяснить тебе это? Ты готов верить мне на слово, но этого мало. Ты должен понять.

Артур, Турх Труйт – не просто исполинский кабан. Знаешь ли ты, что у других народов так зовут бога, творящего мироздание?

Одолев этого Кабана, ты создашь свое королевство, мой мальчик. Ты создашь, хотя и многие станут помогать тебе в этой охоте.

Ты принял власть как дар и как обузу.

Затравив Турха Труйта, ты возьмешь власть.

Кромка памяти: Марх

Как мне рассказать тебе об этой охоте, девочка? – она была ужасна… Как мне объяснить тебе, зачем она была нужна? ради чего погибло столько людей? да и нелюдей немало навсегда покинуло этот мир…

Надеюсь, ты это поймешь без моих слов. Ты же сама – дитя Ирландии, ты ощущаешь ее магию лучше моего.

Как дитя рождается в муках, так и королевство рождается в битве. Человеческое королевство – в битве с людьми. С врагами.

Но от Артура хотели большего, чем чтобы он стал великим королем людей. От него ждали деяний, способных превзойти само время, – и выслали против него сильнейшего из Кабанов.

И этого Кабана надо было заставить покинуть Ирландию и наброситься на земли Прайдена. Понимаешь? Мы сами – воители Аннуина, Авалона, Ская и других миров – должны были натравить это чудище на нашу землю.

Мы сделали это, Эссилт.

А потом не допустили, чтобы Кабан вырвался в Ллогр. Турх Труйт опустошал Кимру, потом переплыл Северн и ринулся в Корнуолл… я мог бы долго перечислять тебе все места, которые он разорил, места схваток, я мог бы рассказать тебе о том, как доблестно бился с ним Артур, хотя наш Верховный Король всего лишь человек, простой человек… Мог бы перечислить тебе павших на этой охоте. Мог бы – но ты ведь не об этом хочешь услышать?

Да, Эссилт. Я позволил Турху Труйту войти в Корнуолл. Позволил – потому что иначе он пошел бы на восток. В Ллогр. К беззащитным людям. А в Корнуолле – ты же знаешь – чистокровных людей найти не так-то просто. Наши могли спастись от Кабана – и спасались.

Но вот если Турх Труйт пытался идти на восток – тут против него вставало всё. Леса делались непроходимыми, болота разверзались там, где еще вчера был луг…

Да, Эссилт, это делал я. А мои сводные братья, неутомимые в беге, быстрые как ветер и сверкающие как солнце, – Анед и Атлем – раздразнивали Кабана то копьями, то стрелами, заставляя бросаться на них.

Уводя его на запад.

Артур не всегда понимал, что происходит. Кто-то едва не в насмешку сказал ему, что он не выследит Кабана без помощи… Гвина! Да нет, не пугайся, всё обошлось. Даром что Артур дошел до Гвина (уж не знаю, как он это смог!) – но тот просто отказался говорить с ним.

…Нас всех измучила эта охота. Мы стольких потеряли. И тогда мои братья сказали Артуру: «Прикажи нам гнать Кабана до края земли!» Король сначала не хотел отдавать такой приказ – боялся, что это сделает охоту бесконечной. Но потом понял их.

Да, Эссилт. Ты всё понимаешь правильно. Анед и Атлем гнали чудище к мысу Пенгваедд. Кабан бросился в море, и мои братья ринулись за ним.

…В тот вечер закат был красен от крови.

Я не знаю, что произошло в глубинах моря, Эссилт. Но догадаться могу. Они или загнали его во владения нашей матери – в бездны Рианедд. Тогда Анед и Атлем когда-нибудь вернутся – не в мир людей, так в Аннуин.

Или… или они загнали его в Ворруд. А из глубей Ворруда не выходил никто и никогда: ни сидхи, ни чудище, ни бог. Никто.

Но мои братья выполнили приказ Верховного Короля, и их победа стала – его победой.

– Побеждать чужими руками? Ценой чужих жизней?! Вот это – Верховный Король Прайдена? – она гневно сдвинула брови.

– Эссилт, – Марх накрыл ее руку своей, – ты судишь слишком строго. И ошибаешься. Посмотри на наши одежды: ровная ткань покрыта вышивкой. Вышивка, обрети она дар речи, могла бы корить ткань за то, что на ней нет рисунка, – да только без ткани никакой вышивке не быть. Так и Артур. Он хороший воин, но быть величайшим он не должен. Его дело – стать той тканью, на которой будет вышит вечный узор. Объединить великих.

Королева молча кивнула.

Кромка гнева: Друст

Значит, для Артура – позор побеждать руками своих вассалов. А для мудрого и благородного Марха – нет.

Зачем вспоминать о возвращенном стаде Аннуина?! Зачем вспоминать о бое с Мархальтом? Зачем вспоминать, как я бился, добывая ему невесту?

Это было так давно. Это такие мелочи.

Ведь Друст – предатель и только предатель. Его и замечать – ниже их достоинства! Едут, днями не бросая и взгляда в мою сторону. А если случайно глянут, то отвернутся, будто увидели нечто непристойное.

Коротка твоя память, великий король Марх. А уж память твоей жены…

Раскаленным железом

До Каэр-Лундейна оставалось несколько дней их неспешной езды, когда навстречу владыкам Корнуолла примчался всадник. Был он стар лицом и сед волосами, но в седле держался легко, будто юноша. Сколько Марх себя помнил, этот герой всегда выглядел стариком. Так и звался – Глеулвид, Седой Храбрец.

– Я приветствую короля и королеву Корнуолла, – поклонился он. – Приветствую на пороге замка моего господина Артура.

Эссилт удивленно оглянулась: в этом поле ничего не напоминало ни порог, ни замок. И вряд ли они явятся тут так легко, как в Аннуине.

– О каком пороге ты говоришь?

– Весть о вас давно достигла Каэр-Лундейна. Навстречу вам спешат все. Я решил – будет лучше, если я предупрежу вас заранее.

– У нас осталась ночь на то, чтобы подобающим образом переодеться? На рассвете набегут самые любопытные?

– Полагаю, да. Лундейн только и говорит, что о чудесным образом возвратившейся королеве Изольде.

– Что ж, спасибо, что предупредил, Глеулвид.

– Я теперь привратник Артура, Марх. Мой долг – следить, чтобы никто из гостей не вошел неподобающим образом в замок Верховного Короля. И если бы вас застали врасплох – это был бы мой позор. Глеулвид Гафаэлфаур ныне зовут меня.

– Благодарю, Великий Страж.

Они спешились, разбили шатер.

– Удивим их, девочка?

– Ты о подарках Сархада?

– Да. Полный убор наденем в замке, но хотя бы по паре его работ – самое время. У тебя платье есть, а я…

– Марх, прикажи распаковать ткани! У меня – целая ночь впереди, неужели ты думаешь, что я не сделаю тебе достойный наряд к утру?! Изощренное – не успею, но величественная роскошь это так часто – простота.

– Распаковать ткани! – крикнул король в темноту. – И огня королеве!

Он улыбнулся. Эссилт удивленно приподняла брови:

– А я думала, ты будешь спорить со мной… Отговаривать. Уверять, что обойдешься.

Марх засмеялся:

– Отговаривать? Когда ты права?

О вышивках было нечего и думать, но с подарками из Аннуина это было ненужно. Кармин августовских закатов и нежное золото осенней листвы. По багряному плащу – россыпью оранжево-алые гроздья рябины. По желтизне туники – причудливые извивы коричневой сухой листвы.

Чародейство, ставшее привычным, как с детства вышивка.

– Король-Осень и Королева-Весна, так? – сказал Марх, одеваясь.

– Ты обиделся?

– Нет. Хорошо хоть, не Король-Зима.

– Зачем ты так?

– Девочка, не обращай внимания. Я привык сетовать – привык за этот век. Дай мне время отучиться. И прости, что до сих пор не поблагодарил тебя за работу. Это чудесно.

– Просто я люблю тебя, – тихо отвечала Эссилт.

Утром владыки Корнуолла вышли во всем великолепии одежд и уборов. Древнее золото сияло на их головах, впервые открывшееся лучам солнца.

Друст, всю ночь твердивший себе, что одежд работы Эссилт он не наденет никогда и ни за что, к утру спешно переоделся – надевать работы нелюбимой не хотелось, но выглядеть убого рядом с дядей – немыслимый позор.

Круитни поспешно свернули лагерь, увязали опустевшие тюки – и кавалькада двинулась дальше на юг.

Вскорости им начали встречаться то оруженосцы, то одинокие воители, то – сопровождающие дам… О многих Марх негромко рассказывал Эссилт: они не были людьми. Хотя людей было больше.

Владыки Корнуолла и Аннуина любезно отвечали на все приветствия.

Кромка ненависти: Морвран

Ты – доверчивый глупец, Сархад. Впрочем, ты всегда был таким.

Я без труда отправил тебя в темницу. Правда, думал, что навеки. Нет, это рыжая дурочка тебя освободила.

Сархад, Сархад, на твоем месте лишь безумец позволил бы ей поехать ко двору, где живу я.

Но ты не безумец. Ты просто наивный птенец. Ты одурел от радости свободы… и тебя не интересует, где сейчас Морвран. Ты даже не подозреваешь, где я сейчас. Ты ничего не знаешь об Артуре.

Я еще не начал придумывать, как бы мне «поздравить» тебя с освобождением – а ты уже всё сделал сам. Ты шлешь мне свою девчонку.

Тебе ведь будет гораздо больнее, если беда случится с ней, а, Сархад?

Случится, мой юный Ворон. Уже случилась.

Девчонка ведь глупа, как ты. И муж ее не умнее.

Даже как-то скучно…

Морвран Ужасный, один из славнейших воителей Артура, гроза саксов, которые в битвах просто разбегались перед ним, Морвран-полубог, сын всеведущей Керидвен, – Морвран не поехал навстречу владыкам Корнуолла. Он остался ждать в Каэр-Лундейне, в числе ближайших сподвижников Верховного Короля.

Марх и Эссилт с многократно выросшей свитой еще только подъезжали к городу, но Морвран уже ясно различил то, о чем догадался по вестям. Морской Ворон узнал, чьей рукой откованы венцы корнуолльских властителей. И он задумчиво проговорил, ни к кому особо не обращаясь:

– Я восхищаюсь королем Мархом. Мало того, что он снова взял к очагу и на ложе женщину, про которую и Сархада говорит весь Аннуин. Так Марх настолько выше ревности, что даже позволяет своей жене носить украшения, сделанные ее возлюбленным. И сам носит его подарок! Слышал я, один из ирландских королей не ведал ревности и был приветлив со всеми любовниками жены. Похоже, Марх начинает перенимать обычаи Эрина…

И сплетня покатилась. Так камешек, брошенный с вершины горы, вызывает лавину.

Звучали приветственные речи, но за их гулом эрлы-люди спрашивали вполголоса: «Так это работы ее любовника? А кто такой Сархад?» А воители Аннуина, поверив сами, бросали сомневающимся пару фраз: «Ты же видел их вместе в Самайн? Там всё было ясно… – Но она ведь освободила его! – Вот именно. Странно, что она от Сархада вернулась к мужу».

Не нужно обладать колдовской силой и умением читать в душах, чтобы ощутить этот вал сплетен. Эссилт боролась с дурнотой, подступающей к горлу. Марх бледнел от ярости.

Ловя отчаянный взгляд жены, не смевшей облечь этот кошмар в слова, король Корнуолла молча прижимал ее к себе. И кусал губы: ведь она просила не ездить в Каэр-Лундейн! Ведь она предчувствовала! А он… ради игр в честь обрек их на подлинное бесчестье.

На позор, который уже никогда не смыть.

Артур устраивал пир в их честь. Слово «честь» теперь звучало жесточайшей из насмешек, но Эссилт занималась приготовлениями самым тщательным образом. Марх помогал ей… эти хлопоты отлично помогали отрешиться от непоправимой беды.

Друст, которому собираться было не надо, ходил мрачнее обычного. Былые обиды забылись, он был бы и рад отвести от Эссилт сплетни – но как?! Говорить о ее верности мужу? – когда всему Прайдену известно, что она бежала от Марха с Друстом?!

Он бы хоть как-то утешил ее и поддержал дядю – да только не надо быть провидцем, чтобы понять: они лишь гневно скажут «Уйди!», а невысказанным будет: «Ты – причина всех наших бед!»

Эссилт не замечала ни Каэр-Лундейна, ни эрлов и дам, будь те хоть людьми, хоть нет. Ее душило черное отчаянье, но королева гордо держала голову, возвышаясь над клеветой, как скала над океанскими волнами – ярящимися, но бессильными.

Они с Мархом явились на пир. В иное время у женщины разгорелись бы глаза от любопытства – столь странным было здешнее собрание: один воин мог ходить по деревьям, как по траве, другой по своему клинку, словно по мосту, переводил войско через реку, третий был способен разобрать самый тихий шепот в трех милях вокруг, четвертый…

Эссилт шла мимо них, словно ослепнув. Тоненькие пальчики отчаянно стискивали руку Марха. Королеве были безразличны и Гваллгоэгг, из-за которого мог остаться без сна целый город, и Гвадин Одейт, способный затоптать ногами любой огонь, будь то костер или лесной пожар, и язвительный Кей – сенешаль Артура, и славнейший Гвальхмаи, взращенный на Авалоне, и…

…черное кольцо, подарок Сархада, вдруг дало знать о себе. Королева вернулась к реальности. На нее пристально и чуть насмешливо глядел воин, всклокоченные волосы которого торчали, словно рога оленя.

То ли кольцо подсказало королеве, то ли ее мудрость – она узнала Морврана. И тотчас ей стал ясен источник сплетен.

Словно камень свалился с ее души. Одно дело – беспричинный вал слухов. Другое – козни врага. Против первого бессилен всякий – но не против второго.

И глядя в полные злости и презрения глаза Морского Ворона, королева Эссилт – улыбнулась.

Марх не понял, что произошло, но ощутил перемену. Спокойствие жены передалось ему. Его отчаянная гордость сменилась подлинной. Да и в самом деле, чего он должен стыдиться?! Мало ли что болтают недостойные.

Они обменялись с Артуром приветствиями и дарами, и пир потек как обычно. Но то один, то другой эрл невольно спрашивал себя, точно ли правдивы разговоры про Изольду и ее любовника… как бишь его? – жена Марха совершенно не похожа на неверную супругу. Влюбленных на свадьбе связывает меньшее, чем этих двоих.

– Государь, – сказала Эссилт, когда они ночью вернулись в свои покои, – выслушай меня.

«Государь». Это обращение резануло слух. Когда-то дочь Ангеррана только так и звала мужа, но после того, как заклятье спало, она забыла эту церемонно-холодную форму.

– Да, моя королева? – нахмурился Марх.

– Я хочу положить конец этим гнусным сплетням, – исполненная гордости и гнева, Эссилт сейчас была прекрасна, как никогда.

– Что ты задумала?

– Я оправдаю себя клятвой.

– Эссилт?!

– Вели Артуру собрать двор, – она говорила так властно, что это «вели Артуру» прозвучало совершенно естественно. – Я поклянусь, что никогда не была возлюбленной Сархада. Ты и Артур будете поручителями моей клятвы. И в доказательство моих слов я возьму раскаленное железо.

– Нет!! Ни за что!

– Я не желаю терпеть клевету, – твердо произнесла Королева.

– Я тоже, но…

– Смотри.

Эссилт протянула правую руку к факелу на стене, провела рукой в пламени. Еще раз. Еще. Поиграла с язычками огня.

Марх следил за ней, закусив губу.

– Теперь видишь? – Королева чуть улыбнулась, одними уголками губ.

Марх с шумом перевел дыхание.

Она подошла к мужу, взглянула ему в глаза:

– Скажи, государь мой, ты мне – веришь? Ты веришь, что все слова обо мне и Сархаде – ложь?

– Это видно, – выдохнул Марх. – Достаточно хоть раз увидеть вас вместе. На любовников вы похожи, как я – на цветочного фэйри с крылышками.

– Ты признаешь мою клятву?

– Конечно. Но огонь…

– Ты видел: с кольцом Сархада мне никакой огонь не страшен. Раскаленное железо мне ничем не грозит. Что мне сделать, чтобы успокоить тебя? Провести рукой в пламени еще раз? Загасить факел ладонью?

– И то, и другое, – ответил Марх. – Но при Артуре.

За окном сгущались тучи – принимая очертания огромного ворона, распростершего свои крылья над Каэр-Лундейном.

– …Если бы речь шла о моей жене, я бы сказал «нет», – покачал головой Артур. – Сплетня рано или поздно утихнет. А риск слишком велик.

– Риска нет, бренин, – улыбнулась Эссилт. – Мой государь, дай факел.

Марх снял со стены факел, королева принялась играть с огнем и в конце концов просто положила ладонь на огонь, загасив его. Показала ладонь – невредимую, только разводы копоти.

Тонкий черный обод кольца на мизинце.

– Ты поможешь нам? – спросил Марх.

Артур кивнул.

– Хочешь, раскалим что-нибудь и я возьму? – спросила Эссилт.

– Незачем, я верю, что огонь тебе не страшен.

– А в мою невиновность?

– По правде сказать, мне достаточно, что в нее верит твой муж.

А туча, на удивление схожая с вороном, не пропадала с горизонта. Ветер рвал ее края, облик ворона размывался – чтобы потом стать еще отчетливее.

Сархад не решался войти в мир людей – его появление было бы сомнительным доказательством верности Эссилт Марху. Но и оставаться в стороне Коварный Сидхи не мог.

Ему очень хотелось убить Морврана.

Немедленно.

Сейчас.

Но Сархад понимал: Морвран только того и добивается. Он ждет, что Коварный примчится сводить старые и новые счеты. А раз так – надо ждать. Надо дать Маленькой Королеве осуществить задуманное.

Тем более, что ее замысел так изящен. Безопасен. Беспроигрышен.

Король Артур встал с своего места, и гул пира стих.

– Мне горько слышать, что мои эрлы повторяют сплетни, позорящие наших славных гостей – короля и королеву Корнуолла. Чтобы положить конец этой гнусной клевете, королева Изольда завтра оправдает себя клятвой на раскаленном железе. Не только Марх Корнуолльский, но и я сам буду ее поручителем!

Сказать, что эрлы были потрясены, – не сказать ничего.

«Завтра» настало быстро. Мало кто спал в эту ночь в Каэр-Лундейне.

На поле перед замком сложили костер, положили в огонь кусок железа.

Собрались все – люди и нелюди, простые и знатные. Не каждый день вершится подобный суд.

Вскоре показалась и королева Корнуолла. В одной белой рубашке, без знаков власти она шла между своих поручителей – бренина Прайдена и бренина Аннуина. Но ни Марха, ни даже Артура сейчас не замечали: взоры всех были устремлены на нее.

– Хитро придумано, – сказал Морвран, ни к кому не обращаясь. – С колечком Сархада ей не страшен никакой огонь…

На другом конце поля стоял Мену, сын Тейргваэдда, способный расслышать любой произнесенный звук. И он вскричал:

– Король Артур, останови ложь и подлость!

Все вздрогнули.

Эссилт замерла в гневе. Марх побледнел.

Морвран чуть заметно улыбнулся.

– О чем ты говоришь, Мену? – Артур заставлял себя говорить бесстрастно. Он не имел права показать испуга. Не имел права показать, что тоже причастен к заговору.

Мену вышел вперед.

– Королева Изольда хочет нас всех обмануть! Она смеется над священным судом и над клятвой, которую сейчас произнесет!

Глаза Марха налились кровью. Он едва сдерживался, чтобы не растерзать древнего чародея.

Снова заговорил Артур:

– Мену, одумайся. Ты обвиняешь королеву Корнуолла в страшном преступлении, не имея ни единого доказательства! За такие сло…

– Доказательства, мой король?! Доказательства у нее на пальце! Кольцо Сархада! А любой из нас, из знавших Коварного Сидхи, помнит, что ему был покорен любой огонь!

Ни Марх, ни Артур не успели ответить, как Эссилт, гордо вскинув голову, прошла сквозь собравшихся (они невольно расступились) – но не к Мену, а к Морврану. Она встала перед ним и проговорила тихо, но ее услышали все:

– Как сильно ты ненавидишь Сархада, Морской Ворон. Так ненавидят лишь те, кто не в силах превозмочь свой… страх.

Эссилт сорвала с пальца черное кольцо, бросила в траву. Подбежавший Артур поднял его.

Королева Корнуолла медленно вышла на середину.

Тишина была полной, даже ветер утих, не колыша ни травинки.

Марх стоял, до белизны сжав кулаки. Артур с трудом скрывал волнение. Многие его воители твердили про себя: «Зачем? Дали бы девочке солгать… За что жечь ей руки? Жалко…»

Артур слышал эти мысли. От него – именно от него! – ждали, что он прикажет отменить суд. Марх признал свою жену невиновной – чего же еще?!

«Ее жаль! Не надо!!»

Артур пытался поймать взгляд Эссилт. Достаточно было хотя бы встретиться глазами, достаточно было одного движения ресниц – и он властью Верховного Короля оправдает ее.

Достаточно взгляда…

Эссилт глядела в никуда.

Потом она подошла к огню.

Сархад намертво вцепился в проем своего окна. Сидхи не замечал, что по его подбородку течет кровь из насквозь прокушенной губы.

Он уже всё решил для себя. Если случится непоправимое – он в мановение ока долетит до нее, схватит, унесет…

С Мархом они потом договорятся.

Главное – он спасет ей жизнь.

Если случится непоправимое…

– Я, Эссилт, дочь Ангеррана, королева Корнуолла, клянусь, клянусь мудростью Аннуина и силою древних курганов, клянусь, что, насколько я в ответе за свои деяния, я никогда – ни телом, ни словом, ни помыслом – не изменяла своему мужу!

Тишина.

– Годится ли эта клятва, король Марх? – требовательно вопрошает Королева.

– Да! – хрипит он.

– Годится ли эта клятва, король Артур?

– Да, королева Изольда!

Она разворачивается к огню.

Две сотни собравшихся замирают, будто враз окаменели.

Кромка пламени: Эссилт

Это тот же самый огонь. Он ластился ко мне в зале у Сархада, как домашний зверек.

Он оплетал мои руки, будто плющ.

Он словно сторожевой пес – насмерть загрызет чужака, но лижет руку хозяина.

Ты лижешь мои руки, пламень.

Разреши, я возьму из тебя эту полосу железа?

Она разворачивается, держа металл в руках.

Делает шаг.

Другой.

Третий.

Еще. Еще.

И наконец бросает ало-багряное железо в траву.

Вытягивает вперед девственно-белые руки. Ни ожога. Даже нет следов копоти.

Оглушительное шипение остывающего металла взрывает тишину.

И тотчас раздаются крики… нет, вопли радости.

Они кричали все – так, будто их жену или дочь сейчас оправдали. Они обнимались, будто это они победили, и плакали от счастья.

Но этот рев восторга перекрыл рык короля Марха.

С обнаженным мечом в руке он встал подле жены и рявкнул так, что радостный гомон сразу стих:

– Кто из вас еще готов усомниться в верности моей королевы?! Пусть подойдет, пусть поднимет это железо! Пусть сделает это немедленно! Иначе – любого, кто еще посмеет сказать хоть слово о ее неверности, я назову лжецом, и тот, кто ложью бесчестит королеву, заслужит позорную казнь!

Воители смущенно замолкли.

Железо выжидательно шипело… уже не в траве, уже на земле – трава скукожилась и опала пеплом.

Артур подошел к ним. Меча обнажать не стал, но голос Верховного Короля прогремел так, как в недавних битвах с саксами:

– Сомневается ли хоть один в справедливости этого суда?!

Железо шипело уже тихонечко – но всё еще очень убедительно.

Ответом Артуру была тишина. Морвран кусал губы и хотел бы оказаться на другом конце Прайдена.

– Смертная казнь тому, кто когда-либо осмелится сказать дурное слово о моей королеве! – потребовал Марх.

Артур молча кивнул.

И только теперь Эссилт позволила себе потерять сознание.

* * *

Вечером Артур зашел к владыкам Корнуолла. Марх сидел у ложа жены и при виде Верховного Короля приложил палец к губам: спит, не буди.

Артур кивнул и разжал ладонь. Там лежало черное кольцо. Марх встал… но тут Эссилт открыла глаза.

– Проснулась? – виновато улыбнулся Артур.

Королева приподнялась, глянула в окно, пытаясь понять, сколько же времени прошло.

– Вечер, – ответил Марх на незаданный вопрос. И предпочел уточнить: – Того же дня.

Она наклонила голову, еще не очень вернувшись в реальность.

– Я принес тебе твое кольцо, – сказал Артур. Подошел, протянул его королеве.

– Спасибо.

Верховный Король уселся в кресло и не без удовольствия заговорил:

– Если вас интересуют последние новости Каэр-Лундейна…

Марх приподнял бровь, Эссилт заметно оживилась.

– Я понимаю, – продолжал Артур, – что приносить свежие сплетни пристало мальчишке-слуге, а не мне, но, думаю, вам будет приятно узнать…

– Не томи! – потребовал Марх.

– Над Морвраном смеются все. Люди и нелюди. Знать и простолюдины. Ты, королева, уж очень метко обвинила его. Да еще и кольцо…

– А что с кольцом? – не поняла Эссилт.

– Мало того, что подозрения Морврана оказались ложны – он ведь не осмелился поднять твое кольцо. Не рискнул прикоснуться к нему. Так это или нет – уже не важно. Весь двор говорит о том, что Морвран испугался кольца Сархада.

– А я хотел его убить… – задумчиво проговорил Марх. – Но так даже лучше. И как ты с ним поступишь?

– Друзья мои, – вздохнул Артур, – к сожалению, никак. Он – дед Мерлина. И он мне нужен. Это воин, каких поискать. А у нас – война с саксами. Это до вашего Корнуолла они доплывают раз в сто лет… а на наших восточных рубежах каждый год…

Марх кивнул, а Эссилт спросила:

– Морвран – дед Мерлина? Он – отец Мирддина? Фросина? Он?!

Не то чтобы Эссилт не знала этого раньше – но в Аннуине имя Морврана немногое значило для нее. Сейчас же, столкнувшись с ним, она никак не могла свести воедино образ Фросина – доброго и отзывчивого, но так старательно притворяющегося негодяем, и Морврана, полной противоположности… сыну?!

И еще королеве не давал покоя один вопрос: какой же женщине так не повезло с мужем? с любовником? с… насильником?!

* * *

Морвран, позеленевший от злости, помчался на поиски виноватого. Как ни странно, виноватым он сейчас считал не Сархада (видимо, чутье удерживало его от появления в замке Рианнон, где бы Морскому Ворону не был рад никто!), а… Мирддина.

Подлого предателя, который обещал связать Сархада заклятьем – и не сдержал слова.

Морвран рыскал по дорогам людского и нелюдского Прайдена, ища сына.

Мирддина не было и следа. Но Морврана догнал отвратительного вида карлик, оседлавший свинью. На древнего нелюдя он не обращал внимания, бормоча под нос очередную околесицу:

– В мокрую рань поднялся Морвран, врала рвань, прела дрянь, рвал враль, мертв вран…

Морской Ворон хотел было огреть уродца плетью – но тот престранным образом вырвался вперед и зарысил на своей хрюшке вне досягаемости удара.

Сын Керидвен решил не обращать внимания на этого дурацкого попутчика и снова воззвал к Мирддину.

– Хруст льдин, мир един, мертв один, дин-дин-дин… – протараторил карлик, будто услышав безмолвный призыв Морврана.

– Ты знаешь, где Мирддин? – Морвран подскакал к нему.

– Кто в этом мире осмелится сказать: «Я знаю»? – философски изрек Фросин. – Поистине, лишь тот, кто не ведает ничего. Ибо знающий не говорит, а говорящий не знает.

– Где он?! – рявкнул Морвран.

– Взгляни вниз, о могучий. И ты узришь его. Ибо под копытами твоего коня – дорога, а Мирддин – это все дороги Прай… ай… ай!

Это Морвран таки смог хлестнуть его плетью.

– Где?!

Карлик внезапно оставил все свои ужимки и ясным, спокойным голосом произнес:

– Он с тобой, сын Керидвен. Ибо всегда с тобой его ненависть. Или ты забыл, как при первой встрече он сказал, что хочет убить тебя? Правда, он кое-что добавил к этому…

Срез прошлого: Морвран и Мирддин

Когда Морвран вернулся в замок своей матери, он увидел играющего на берегу мальчишку лет шести на вид. Щенок заметил снижающегося Ворона, распрямился и встретил Морврана словами: «Здравствуй, отец».

– Это твой сын, – вышедшая из замка Керидвен прижала мальчика к себе, словно хотела защитить внука от сына.

– А… кто его мать? – нахмурился Морвран, пытаясь вспомнить… и понять, которая же родила…

Мальчишка ответил с холодной усмешкой. Недетской усмешкой:

– Не трудись вспоминать. Она ушла. Совсем. Тебе больше не встретиться с ней.

В глазах щенка была ненависть. Кристально чистая, как лед на вершинах гор.

– Ты хочешь меня убить? – усмехнулся в ответ Морвран.

– Хочу, – кивнул мальчик. – Но не стану. Отцов не убивают.

Морвран одобрительно покачал головой и положил руку на плечо сына, признавая его.

– Ну, пойдем, маленький нахал. Покажешь, что ты умеешь. Посмотрим, чему я смогу научить тебя.

Морвран в изумлении воззрился на попутчика.

– Мирддин? Это – ты?!

– Мрррр… дин-дин-дин, – ответствовал карлик.

– Проклятье, Мирддин, зачем весь этот маскарад?!

– А это уже неважно, мой дорогой батюшка, – ухмыльнулся Фросин.

– Что же важно? – Морвран был сбит с толку.

– Да сущий пустяк. Я сейчас уеду. А ты – останешься. Ты узнаёшь эти места?

Морвран огляделся. Куда они заехали за время этого недолгого разговора – он не мог понять. Как отсюда выбраться… хоть в какую сторону ехать..?

– Ты предал меня!

Свинья Фросина возмущенно хрюкнула.

– Вот именно, – согласился с ней карлик. – Я о нем забочусь, я проявляю чудеса сыновней верности – а меня, меня! маленького и хворенького, обвиняют в предательстве. Хрю? – жалобным тоном спросил он у своей свиньи.

– Хръ! – сочувственно отвечала та.

– Прекрати!

– Объясняю для воронов высокого полета, – наставительно изрек Фросин. – Сейчас над тобой хохочет весь Прайден. Поэтому тебе пока лучше всего поразгадывать хитрость моих дорог. Недолго, годик-другой. Выберешься – уже ни у кого не станешь приступов смеха вызывать.

Морвран побагровел от возмущения.

Фросин обратился к свинье:

– Как ты думаешь, он будет мне благодарен?

– Хъъръ! – решительно отвечала та.

– Вот и я о том же. Эх, никто не ценит заботу…

Фросин ударил свинью пятками и помчал прочь, крикнув:

– Счастливо отставать, о великий Морвран!

* * *

В Аннуине царило веселье, необычное для начала зимы и тем более странное, что суд над Эссилт едва ли касался Волшебной Страны. Тем не менее все радовались за «нашу королеву», и Сархад понял, что ему сейчас просто неприлично остаться в стороне.

Он вышел к веселящимся.

Как и ожидалось, то один, то другой сидхи вполголоса стали спрашивать его: «Неужели… действительно… ничего?»

Сархад в ответ только возмущенно поджимал губы и отвечал с оскорбленным видом:

– Она освободила меня, я помог ей вернуться к мужу. О чем тут говорить?

Иногда Коварный был более гневен – и, соответственно, более красноречив:

– Что?! По-вашему, я стал бы всё лето трудиться, чтобы отправить к мужу свою возлюбленную?! Да за кого вы меня принимаете?! У меня женщин было немного, но делиться ими я не привык!

Иногда, напротив, он не удостаивал собеседников гневной тирадой:

– Что? А, Эссилт? У нее муж – там, у меня мастерская – здесь, и я не понимаю, что вас так всполошило.

Кромка игры: Сархад

Хм, чувствую себя на тыщу лет помолодевшим!

Именно так: на тысячу лет.

Таким я был до заточения. Всё возвращается… или не всё, но лучшее из былого.

Нет ничего прекраснее, чем лгать чистой правдой. Подавать правду ма-а-аленькими кусочками, которые складываются в совсем не тот узор.

Моя маленькая Эссилт. Видишь, я хорошо подыграл тебе. А знать правду… зачем? Тебе не нужно ее знать. Всем остальным – тем более.

Вон, Рианнон рада этому… а мне немалого труда стоит уворачиваться от ее взглядов. Что ж, в сутолоке веселья я же могу не заметить, а?

Кромка смятения: Рианнон

Итак, ты свободен, Сархад. Мог бы уйти куда пожелаешь – и остался в моем замке. Так значит, ты не держишь больше зла на ту, чье предательство заточило тебя?

Ты освобожден женщиной, в которой я, как ни стараюсь видеть свою приемную дочь, жену моего сына, – вижу только соперницу. Но хотя весь Аннуин шелестел слухами о вашей близости, теперь всему миру известно, что вас не связывает ничего, кроме взаимной благодарности.

Могу ли я этому верить? И – значит ли это что-то для меня? Хоть ты и свободен, Сархад, я не свободна от тебя. Я мучусь: виной, горечью, сожалением о несбывшемся, чувством утраты… Через тысячу лет после того, как решила, что мы стали чужими друг другу. Поистине, время течет иначе для нас, вечноживущих.

Намеки, взгляды, околичности,

Насмешливый излом брови…

Как тонок ты в своей циничности,

Как я глупа в своей любви!

Простятся мелкие провинности —

Оценит светский шепоток

Как я смешна в своей наивности,

Как ты изысканно жесток.

* * *

– Прощай, Друст.

– Прощай, дядя.

К этим двум словам вряд ли стоит прибавлять хоть что-то. Обвинения и укоры? Зачем? Уже ничего не исправить. Уже ничего не изменить.

Когда-то они звали друг друга отцом и сыном – но в прошлое не вернуться, как не натянуть заново детскую одежду.

И все-таки… последний укор прорывается.

– Ты не сдержал своего главного обещания. Ты обещал вырасти достойным человеком.

– Я? Говорил это?! Когда?!

– Не говорил. Ты обещал это не словами: каждым своим поступком, устремлением, мыслью. И не исполнил.

Молчание в ответ. Гневно сжатые губы.

Дорога на запад была тихой и спокойной. Всё осталось позади – предательства и испытания, поражения и победы. Позади было то, что на века вперед послужит бардам темами для песен. Впереди была просто жизнь. Неинтересная.

Счастливая.

Короля ждали рутинные тяжбы, не более. Королеву – шитье и сплетни придворных дам.

Их обоих – счастье супружеской любви. Совершенно непоэтичное, ибо поэтам милы тайные свидания и поцелуи украдкой; а о супругах песню никто и не сложит, а сложит – так не найдет слушателей.

Ровно горящие дрова в очаге. Двое рядом, и любовь их так же спокойна и горяча, как жар от этих бревен.

Кромка счастья: Эссилт

Знаешь, Марх, я только сейчас, кажется, вернулась к тебе. То, что нас разделяло, наконец исчезло.

При дворе Артура мы оказывались дальше друг от друга, чем во время моего заточения в Аннуине. Мы были на виду у всех… их пытливые взгляды были прочней любой стены между нами.

Здесь, в Корнуолле – здесь легче, но я ощущала эту стену всё равно. Этой стеной было твое отчаянье, так, Марх?

Отчаянье короля, который не в силах помочь своим землям.

Я не спрошу тебя об этом. Не спрошу потому, что просто видела это. Чувствовала.

Но вот теперь долгожданное чудо свершилось. Теперь всё будет по-другому.

Теперь мы просто можем побыть вместе, да, муж мой?

Марх сидел в высоком резном кресле у очага. Король вытянул ноги, прикрыл глаза… сегодняшние тяжбы, будничные и невыносимо глупые, совершенно вымотали его.

Эссилт отложила неизменное шитье, подошла к мужу и стала перебирать его длинные полуседые волосы, свободно рассыпавшиеся по плечам.

Марх вздрогнул от неожиданности, но потом блаженно расслабился, покоряясь ласке любимых рук. Это было непривычно – и невыразимо приятно. Жена всего лишь играла с его гривой, не более – но Марх чувствовал, что многолетняя усталость уходит из его тела, что мускулы снова наливаются юной силой, что с души сходит лед безысходности.

Он поймал руку жены, прижал к губам.

Эссилт приникла к нему.

Им обоим показалась, что их охватил огонь – словно в миг высшего наслаждения плоти… но это чувство было большим, сильнее, ярче, могущественнее. Марх крепко сжал в объятиях жену, словно боялся, что некая сила снова вырвет ее у него из рук, отнимет, разлучит…

Эссилт мягко провела щекою по щеке мужа, осторожно коснулась губами.

– Ты изменилась… – прошептал Марх. – Ты стала смелой…

– Это плохо?

– Нет…

Их губы слились в долгом поцелуе.

Кромка счастья: Марх

Когда-то я искал в языках пламени твой облик.

Когда-то Ллиан приходила утешить меня в моем одиночестве.

Она прекраснее тебя, Эссилт. Разумеется, я никогда на скажу тебе этого, но – это так. Как живому цветку никогда не сравниться по красоте со звездой, так и тебе с Ллиан. Но беспечальная радость Ллиан – всё равно что холодный блеск звезд.

А ты – ты теплая.

Ты греешь душу.

Как мне благодарить Врана за то, что он указал мне на тебя…

– Знаешь, о чем я жалею? – проговорил он.

Эссилт вместо ответа промурчала совершенно по-кошачьи:

– М?

– Мне безумно жаль, что мы не поженились века три, четыре, пять назад. Когда я был молод… ну или хотя бы моложе. Ты досталась в жены старику…

– Мой старый, глупый… глу-у-упый муж… – проворковала королева.

Эссилт твердо выучила, что эти слова действуют на Марха успокаивающе и по непостижимой причине – ободряюще.

Кромка заботы: Эссилт

Старый… ты невероятно постарел, Марх. Ужасно.

При дворе Артура я видела многих полубогов, кто живет вдвое, втрое дольше твоего. Они выглядят зрелыми мужчинами, а то и вовсе юношами.

А у тебя борода поседела и лицо в морщинах.

Но дело даже не в облике. Ты ощущаешь себя стариком. Ты держишься, думаешь как старик.

Дело в твоем заточении. Дело в Гвине. Из-за него ты заперт в Корнуолле, как зверь в клетке, как…

Как был прикован Сархад.

Но Сархада я смогла освободить. Смогу ли помочь тебе?

– Послушай… – Эссилт провела щекой по его щеке, – я понимаю: Гвин… Но ведь в Самайн он не угрожает тебе? Так почему бы тебе… нам не отправляться в Аннуин в Самайн? Ты сможешь общаться с Арауном…

– А ты – с Сархадом? – слова Марха прозвучали жестче, чем он бы хотел.

Эссилт отпрянула. Вздрогнула, закрылась, будто ее ударили.

Марх испугался собственных слов.

Сжал в ладонях лицо жены:

– Прости. Я не…

Эссилт подняла на него глаза, расширенные от отчаянья:

– Ты всё-таки не веришь мне? тебе было мало раскаленного железа в моих руках? мало моего слова? Ш-што я должна сделать, чтобы ты поверил мне? Стать хитрой изменницей?

– Прости… – Марх нахмурился, опустил голову. – Друст слишком хорошо приучил меня подозревать предательство даже в верности. Прости. Я знаю: между тобой и Сархадом нет ничего, что было меж тобой и Друстом.

Кромка ревности: Марх

Между тобой и Сархадом нет ничего, что было меж тобой и Друстом.

Я сказал точно. Слишком точно.

Ты никогда не любила Друста. Вас связывало заклятие – да и то не слишком прочно. Да, он овладел твоим телом и не раз, да, ты не могла сопротивляться этому, – но ты его не любила.

Сархад твоим любовником не был. Я это знаю. Достаточно раз взглянуть на него и на тебя, чтобы понять: он даже поцеловать тебя не осмелился. Вернее, не счел вправе целовать чужую жену.

Но ты его любишь.

Ты никогда в этом не признаешься ему. Больше: ты никогда в этом не признаешься себе.

Но я же не слепой…

С Друстом было проще: я мог услать его на южные рубежи, я выслал его из Корнуолла. Этого достаточно.

Сархад сам возводит стены меж собой и тобой. Он безупречно благороден, ты безупречно верна мне.

Но теперь я понимаю, почему Сархад рассмеялся, когда я сравнил его с Друстом.

Ревность черной волной накрывает меня, и никакой Манавидан тут уже не виновен…

– Так ты отправишься в Аннуин в Самайн? – сказала Эссилт, чтобы нарушить тягостное молчание.

Марх покачал головой.

– Но почему?

– Праздник с оглядкой на врага, Эссилт? И – удирать как зайцу, едва забрезжит рассвет? Ты это мне предлагаешь?

– Прости… – тут уже она опустила голову.

– Всё в порядке, девочка. Просто есть вещи, которые нам не изменить. Но – мы есть друг у друга. И этого тоже не может изменить никто.

Эссилт посветлела лицом, улыбнулась.

– Иди сюда, – Марх обнял ее, прошелся губами по ее лицу.

– Ста-арый муж… – прошептала Эссилт таким тоном, что было ясно: на старого Марх сейчас похож менее всего.

Не наследник

Прошло несколько дней, и Эссилт спросила:

– А где Перинис?

Марх помедлил с ответом.

…вскоре после убийства Андреда он решил отправить сына в безопасное место. Королю не верилось, что «сын Ллиан» действительно сможет притворяться просто человеком, что никто не увидит его полета, не сопоставит присутствие юноши-оборотня со странной гибелью потомка Бендигейда Врана.

Одним словом, Перинису не место в Тинтагеле. И надо услать его туда, откуда он не вернется, пока не разрешат. То есть – к наставнику. И то сказать, парень летает без дела, учить его никто не учит… Друст в его годы уже… м-да.

Так в очередной объезд страны королем среди челяди оказался и этот юноша. И когда они приехали в Гверн-Абуи – мало кто обратил внимание, что сей слуга куда-то делся.

Срез прошлого: Орел из Гверн-Абуи

Конечно, мой король. Я возьму его на воспитание. Это честь для меня – взрастить настолько знатного юношу.

…Прости, но говоря о знатности, я имел в виду не тебя. Он – сын трех матерей, и это чудо даже для Волшебной страны. В нем переплелись сила людей, полубогов и сидхи, мощь Земли и власть королей. Научить его пользоваться своей силой – это настоящий подарок для наставника. Королевский дар.

Но, мой король, я хочу предупредить тебя.

Не смотри на него как на наследника. Ни Корнуолла, ни Аннуина, ни любой из стран по ту и эту сторону Волшебства. Его мир – небо, а в небе нет границ. Ему никогда не понять, что такое «королевство». Никогда не почувствовать границ – границ земель, границ силы, границ дозволенного и нет.

В этом его сила – или слабость. Смотря что от него хотеть.

Соколов не растят для клетки, Марх.

– В Гверн-Абуи… – задумчиво произнесла Эссилт.

– Решила заняться воспитанием сына? – приподнял бровь Марх.

Она покачала головой:

– Не так… что-то надо менять, Марх! Ему уже второй век – а мы говорим о нем, как о мальчишке. Я не знаю, что надо делать… но я чувствую…

Эссилт зажмурилась, ища правильные слова и не находя их.

Марх задумчиво огладил бороду:

– Бранвен дала ему жизнь, Ллиан – характер. А ты? ты дашь судьбу?

Эссилт отправилась в Гверн-Абуи одна.

То есть, конечно, совсем не одна: с ней была и Бранвен, и дюжина воинов почетного эскорта, и слуги… Но Эссилт поехала без Марха и значит – одна.

Тот понимал: Королеву Аннуина ведет свой путь. А присутствие его, Марха, может помешать. Отвлечь.

Но Марх всё-таки боялся за жену (даром что ей ничего не могло грозить в Корнуолле!) – и потому среди ее охраны не было ни одного человека. Король строго велел ехать только по миру людей, а если уж Королеве будет угодно свернуть – тенью следовать за ней.

Остановились на ночь на пятачке земли, с двух сторон огражденном скалами: и спать мягко, и от ветра защищены. Эссилт сидела у костра, безучастная к хлопотам свиты, глядела в пламя и с печалью думала, что Перинису не повезло ни с матерью, ни с отцом: она всю свою любовь отдала мужу, и на сына уже не осталось; Марх еще раньше – Друсту. Эссилт пыталась пробудить в своей душе хоть какие-то материнские чувства… тщетно. И горько.

Погруженная во мрачные мысли, завороженная пляской огня, Королева не заметила, как свернула. Теперь для этого ей даже не нужно было шевелиться.

Костер горел по-прежнему, и смутные силуэты воинов темнели у скал. Но не было слуг, готовящих ужин, не было коней, поклажи… Зато рядом сидел карлик Фросин.

– Слишком лишний сынок, – сочувственно изрек он.

Кромка миров: Фросин

Спатеньки уже пора маленькой королевочке. А перед сном добрый дядя Фросин расскажет ей сказку.

Жил да был король, и много он жил добыл, и шкур тоже много, а також рогов и копыт. Но этого «много» ему было мало, и отправился он на войну. И много битв он себе добыл, а зачем воевал – забыл, и так и продолжал воевать – по привычке.

И однажды захватил он дремучий и густющий лес, и всё шел по лесу, и всё захватывал его… пока не понял, что это его самого захватил лес, и крепко так захватил. Захотелось королю с горя напиться, только вот незадача – не течет в лесу вино, и пришлось королю напиваться водою из озера.

А озеро-то оказалось озорным, зверь озёрный хвать короля, зыркнул на него и заверещал: «Плати за себя выкуп, а то я тя самого выкупаю!» Купаться королю не хочется, пришлось откупаться. «Велик ли выкуп?» – вопрошает. Отвечает зверь озёрный, язва озорная…

– И что же он отвечает? – требовательно спросил Фросин у Эссилт.

– «Отдай то, что дома не знаешь». Отдай сына, который родился за это время, – тихо сказала та.

– Славно сказываешь, – одобрил карлик. Посмотрел в глаза королеве и договорил без ужимок: – Вот о том и сказка, что если королю сын не нужен, то лучше его отдать.

– Ты хочешь взять Периниса себе? – ахнула она.

– Не пригодится птенчик папочке, – захныкал тот, – и Фросин сироткой смотрится… Вместе повеселеют сирые сиротинушки, по всем весям весельем пронесутся. А також по городам и бездорожью, а?

Эссилт не успевала за его тарабарщиной, но главное ей было ясно: быть с Владыкой Дорог – это лучшая судьба для вольнолюбивого Периниса.

Кромка горизонта: Перинис

– Ясный сокол, сын короля,

Где окончится твой полет?

Край какой, какая земля

Государем тебя назовет?

– Поредел туман над водой,

Скоро мир облачится

В лучезарный свет золотой

И зари багряницу,

Близок день – и ветров голоса

В высь зовут меня снова.

Королевство мое – небеса,

Мне не нужно другого!

В мире людей Гверн-Абуи выглядел каменной хижиной на высоком утесе. Слуг-людей и поклажу оставили внизу, а королева и неотлучные воины начали подниматься… свернув за первым же поворотом тропы.

Скалы вытянулись изящными башнями к небу, козьи тропки развернулись лестницами, уступы изогнулись стенами… и над громадой замка вдвое выше Тинтагела парили в золоте солнечного неба десятки орлов и орлят.

Эссилт побежала по лестницам, не чувствуя их крутизны. Здесь всё было пропитано волшебством полета, и королеве казалась, что еще миг – и ее ноги оторвутся от земли, и она побежит по воздуху, а незримая твердь будет держать ее… ведь это так просто – бежать над землей, даже легче, чем плыть, позволяя воде держать тебя, ведь воздух – это верный друг, надо лишь чуть-чуть постараться и научиться понимать его язык.

Она не заметила, как оказалась у подножия главной башни. Властитель Гверн-Абуи вышел ей навстречу.

На первый взгляд он напомнил ей Сархада… но нет. Просто все оборотни-птицы чем-то схожи. Гордый разворот плеч, властное лицо, высокие скулы, огонь в глазах. Учтивый наклон головы:

– Я рад приветствовать Королеву в моем замке. Чем могу услужить?

– Перинис, – выдохнула та, неотрывно глядя в небо. Земля осталась далеко внизу, небо здесь было везде, и сверху, и снизу, и со всех сторон… Небо, в котором можно парить – или мчаться сквозь него, раздирая в клочья воздух и слыша, как он с гулким хлопком смыкается за тобою каждый миг…

…Сокола, камнем упавшего с вышины, она проглядела. Эссилт очнулась лишь тогда, когда услышала почтительное «Моя госпожа?»

Эссилт что-то говорила о Мархе и Мирддине, даже забыв называть его Фросином, Перинис учтиво отвечал, властитель Гверн-Абуи согласно кивал… всё было правильно, и ни слова Эссилт не сознавала. Она жадно вбирала в себя ощущение полета, торопясь за несколько мгновений пережить все восторги, какие только возможны в просторе неба, пережить всё это снова, хотя бы в мыслях ощутить, как ветер бьет в лицо и спутывает волосы, и неважно, что здесь всё залито солнцем, а там была тьма, но будто снова летишь, и под тобою бездна, но это нестрашно, потому что он держит, он самый могучий, его крылья раскинулись от горизонта до горизонта, он властвует над небом и дарит его тебе…

Последние поклоны. «Благодарю, великий Орел. Прощай».

– Подожди! – вдруг властно велел он.

Она вздрогнула.

Он развернул ее к себе – пальцы как когти впились в ее плечи. Так знакомо!..

– Я не могу видеть, как ты смотришь на небо. У тебя взгляд птицы с подрезанными крыльями. Мне больно от твоих глаз. Как будто мне самому перебили крыло.

Эссилт опустила взгляд.

– Ты хочешь неба – так что мешает? Садись мне на спину. Или, если хочешь, я возьму тебя в когти. Мы будем летать столько, сколько ты захочешь. Ну?!

Она зажмурилась, качнула головой, отказывая.

С языка рвались страшные слова: «Не с тобой».

* * *

– Ты Перинис потому что пернатый? Или пернатый потому что Перинис? – осведомился карлик, когда они остановились.

Они – это Фросин верхом на неизменной хрюшке и Перинис, летевший над ними. Хотя хрюшка трусила неспешно, юному соколу оказалось не так-то просто не отстать.

– А какая разница? – улыбнулся юноша, сменив облик.

– Хрю! – согласилась с ним свинья Аннуина.

– Ну вот… – обиделся Фросин. – Не успели познакомиться, уже против меня столковались.

Перинис замер, не очень понимая, как реагировать, а свинья подошла к карлику и примирительно пхнула его в бок.

– А твой дружок всё равно – свинтус пернатый, – буркнул Фросин.

– Спасибо, наставник, – кивнул тот.

– За что?

– За то, что принял меня в священное стадо Аннуина.

Фросин отвернулся, чтобы Перинис не увидел, насколько карлик доволен его ответами.

К болотам они пошли пешком. Фросин заявил, что хрюшка там хреново хряпнется, и Перинис предпочел не переспрашивать, что это значит.

От болот веяло жутью. Бояться сын Ллиан не умел, но ощущение опасности было слишком явственным.

Болота тянулись на восток… далеко. Так далеко, что соколиного зрения не хватало, чтобы различить восточный край.

– Если рассудок и жизнь дороги вам, держитесь подальше от торфяных болот, – изрек Фросин и выразительно посмотрел на ученика. Тот пожал плечами. В самом деле, раз наставник привел сюда, то держаться подальше не получится. Ну а рассудок с жизнью – пока, вроде, всё на месте.

– Про собак знаешь? – спросил карлик.

– Немного.

– Они рождаются посреди трясины. Дороги туда нет. А щеночек мне нужен. Принесешь?

– Постараюсь.

– Нет, уж ты, пожалуйста, не старайся. Ты или за дело берись – или прочь катись.

– Прости, наставник. Я принесу. Что для этого надо?

– Запоминай…

Кромка болот: Мирддин

Человек любит бояться.

Можно это осуждать, но глупо говорить, будто это не так.

Человеку нравится видеть ужасное, чудовищное, гибельное – чтобы сознавать: это не со мной!

Поэтому лучше всего бояться в уютном кря… кри… кресле у камина…или у етого, как его… еле-визора. Странные такие слова из будущего.

Страх гонит кровь по жилам, будит сонную душу… а уж когда этот страх понарошку – то совсем здорово.

Так уж они устроены – люди.

Вот и я хочу получить кусочек страха. Самого настоящего. Порождения ан-дубно.

Получить и приручить. А в свой час – и подарить. Такой жутенький, такой кошмарненький, такой прирученный страх!

Страх из древних времен мне очень пригодится в грядущем – с его кряслами-треслами и еле-визорами – когда связи между мирами ослабнут. Вот я тогда-то подкину им этот ручной кошмарчик, проложу новую дорогу меж миром волшебства и людьми.

* * *

– Запоминай. Эти болота людьми недаром называются депрешшшшшн.

– Что?

– Низина. Низменность. Низость. От чего гордый склоняется ниц. То, отчего птица падет вниз. То, что трогать нельзя. Те чувства, что пускать в себя нельзя. Понял?

– Не очень.

– Неважно. Запоминай. Эти болота – не только гнилая земля и вода. Они – свой мир. Они могут затянуть любого, для этого не обязательно ногой наступать на них. Скажи, тебе грустно? тоскливо? ты чувствуешь себя одиноким?

– Да нет… с чего? Это так интересно. Какого щенка я должен тебе принести?

– Щенков рождает трясина. Вместо молока им – болотная вода. Как только он хлебнет ее – станет тварью. Успеешь выхватить щенка из болота раньше, чем он сделает первый глоток?

– Надо – значит, успею.

Голос Фросина звучит непривычно заботливо:

– Будь осторожен. Болото не только внизу. Болото затягивает дух.

Кромка депрессии: Перинис

Гадость какая…

И воздух тут вязкий, липкий… лететь тяжело.

Неужели это может кому-то нравиться? Ведь если эти болота затягивают, значит, кто-то вступает в это добровольно? Не понимаю.

Так, прочь глупые мысли. Мне надо высмотреть рождение щенка. Пузыри какие-то поднимаются… вонючие, небось. Поднимусь повыше.

Ой, это же щенок! Крохотный, черный, слепой. Вниз, быстрее вниз…

…не успел. Как он быстро глотает эту дрянь.

Ладно, спущусь пониже.

…Я не нужен своему отцу. Он сначала превратил меня в слугу, а потом отправил с глаз подальше… великому Орлу я был только учеником… а Фросину – так, послушный исполнитель воли. Матери у меня вообще нет… у всех на свете есть мать, даже у самой мелкой пичужки, а у меня нет. Бранвен говорит, что моя мать Эссилт, королева меня ни разу сыном не назвала, а Ллиан…

Ллиан! Жизнь – это радость…

Радость! Конечно. Что это было со мной?! Ну вот, и еще раз щенка прозевал.

Значит, выше. Быть выше всякой дури, которой воняют эти… как их назвал Фросин? – депрешн. Я сокол, я могу мчаться быстрее молнии. Я успею! – если не буду отвлекаться на всякие глупости.

Ага, вот пошли пузыри. Ждать… ждать… самый большой, там наверняка щенок. Еще чуть-чуть… еще. Раскрыва-ается…

Ииии… раз!

Сокол сел на ветку дуба, сменил облик. Так и остался сидеть на дереве, болтая ногами в воздухе.

Фросин недовольно высунулся из дупла:

– Щенок, ты бы хоть поздоровался!

– Щенок здороваться не умеет, – наставительно ответил Перинис, извлекая из-за пазухи крохотный живой комочек. – Он вообще пока ничего не умеет.

Глаза Фросина вспыхнули радостью, он с удивительным проворством выбрался из дупла, схватил щенка и спрыгнул на землю. После чего пристроил кутенка у ближайшей дорожной лужи, тот стал лакать.

– У-ти монстрюшко, у-ти тварюшко, – умилялся Фросин на него. – Будешь ты моим, будешь ты дорогами, многими страшными-страшными дорогами…

– А ты чего сидишь? – вдруг поднял он взгляд на Периниса, по-прежнему болтающего ногами на ветке. – Слетал бы к отцу, похвастался.

– Чем? – не понял тот.

– Да пустяком, птенчик мой. Доселе никому не удавалось добыть собаку болот Девона живой. Безвредной – и подавно. Так что ты теперь герой всея Прайдена.

– Ну ладно, – пожал плечами юноша. – Слетаю. Расскажу, если ты этого так хочешь.

Кромка судеб: злобный карлик Фросин

Тихо, тварюшка моя, тихо… И ты, хрюшка, тихо. Хочешь чавкать – чавкай, а мнение высказывать нечего.

Щас вот как прибегут, э-э-э, прилетят, э-э-э, примчатся Конь с Соколом, так и будет у нас тут целый этот, как его, зоо-запарк. Злозапарк. В общем, зело большая запарка.

Так, монстрик, запомни: Марха не кусать. Марх свой. Большой и глупый – но свой. Его обижать нельзя. Он сам себя обидит, без нашей помощи.

А вот и они.

Ну, Марх, начинай: «Как ты посмел отправить ребенка на смертельно опасное дело?!»

– Ребенку, между прочим, давно за сотню! – рявкнул Фросин вместо приветствия.

Марх, не успевший еще и рта раскрыть, опешил. Перинис улыбнулся.

– А ты, ребенок, – зыркнул на него Фросин, – давай лети отсюда. У нас взрослый разговор будет.

Перинис и не подумал менять облик, шустро взобрался на дуб и, устроившись на одной из верхних ветвей, заявил:

– Наставник, мне отец живым нужен.

– Каков нахал! – выразительно покачал головой Фросин. – Лети, лети. А то живым его не оставлю.

– Подчиняюсь воле жестокосердного, – притворно вздохнул Сокол, сменил облик и взмыл в небеса.

– Вы нашли общий язык, – усмехнулся Марх.

– Брыкаться-упрекаться пришел. Или брыкать-упрекать? – вздохнул Фросин.

– Но болота Девона – это же..!

– Такая гадость, в которую и я не рискну сунуться, – кивнул карлик.

– Как ты мог послать туда мальчишку?! Он мог погибнуть!

– Он и погиб, – констатировал Фросин. – Мальчишка погиб. Того, кто добыл живую девонскую Собаку, не осмелятся назвать мальчишкой.

– Ты понимаешь, что могло бы произойти?!

Облик Фросина вдруг поплыл, уродливый карлик исчезал, уступая место статному и грозному древнему богу:

– А ты понимаешь, что было бы с твоим сыном, береги я его, как ты хочешь?! Одного ты уже уберег! Ты спасал его всегда и везде, оберегая и ребенком, и юношей, и взрослым. Когда он мог сам, сам разгромить саксов – ты помчался спасать его. Понимаешь ли ты, что отнял у Друста его победу? Он всегда знал, что ты закроешь его от любой беды. И даже предавая тебя, даже изменяя тебе, он точно знал: ты его спасешь! И ты его спасал. Всегда.

Марх присел на камень, провел рукой по лбу:

– Ты жесток, Мирддин.

– К тебе, – кивнул тот. – Но не к Перинису. Его я спас от вечного детства, которое ты ему уготовил.

– Так ты считаешь, что это я виновен в судьбе Друста?

– Проще считать, что он виноват сам.

– За что, Мирддин? Я хотел ему только добра…

– Разве я что-то говорю о твоих намерениях? Я понимаю: гибель Ирба, чувство вины… и из-за этого ты сделал для Друста стократ худшее: ты не позволил ему совершить ни одного своего поступка.

Марх сжал голову руками.

Молчали долго.

Потом король спросил:

– Что будет с Перинисом?

– Будет летать, где ему угодно. Чутьё у Сокола хорошее, проложит еще сколько-то путей между мирами.

Король-Рыбак

Сархад, рассекая крыльями воздух, мчался к замку Карбонек.

Где этот замок – он не знал. Да, кажется, и никто в Аннуине не ведал туда дороги. Сархада это волновало мало: его цель – добраться до замка Врана, а не узнать, где находится эта крепость.

Исполинский Ворон слушал ветер, свистящий вокруг него. Как человек в горах выбирает единственно возможную тропу к перевалу, так и Сархад искал среди воздушных потоков тот, которым мог пролететь и Вран – в свой замок.

Для ворона небо – то же, что для зверя земля. Вот валуны – плотный поток воздуха, вот обвалы – встречные вихри, вот болота – облака и туманы, вот ровная дорога – попутный ветер.

И Сархад мчался.

Но небо Аннуина – неизмеримо больше, чем просто небо. Оно всё было испещрено следами заклятий, проложенных в вышине или поднявшихся с земли. И вот по этим следам дорогу в Карбонек было найти проще простого. По крайней мере, для Сархада.

Он слишком хорошо помнил Бендигейда Врана – человека (человека?!) кристальной честности и благородства. А это значит, что никакому коварству не место на дороге в его замок. Заклятья же, как на подбор, были одно злее другого, и Сархад просто уклонялся от них, как человек обходит завал на дороге. Бесчисленные витки в небесах – вправо и влево, вверх и вниз… Сархад бы давно сбился с пути, пытайся он держаться направления.

Но у Ворона был лишь один ориентир: место, где нет злости и обмана.

Внизу белой сталью блеснуло озеро. На нем – пара островов, на каждом – башня. Один остров был поменьше, и он… двигался?!

Сархад камнем ринулся вниз.

Бендигейд Вран, тяжело хромая, тянул сеть. В глубоком месте вода едва доходила ему до колен, а сам былой бренин Прайдена был ростом примерно со свою собственную крепость.

Сархад опустился на берег, сменил облик, поклонился.

Вран улыбнулся:

– Каким ветром тебя занесло ко мне?!

Сархад покачал головой:

– Нелегко найти попутный ветер в твой замок, а через встречные – не пробиться.

Хромой Король кивнул:

– Подожди.

– Помочь с сетью?

– Тебе не поднять этот груз, – покачал головой Король-Рыболов.

– Но если там не рыба, тогда что? – глаза Мастера блеснули любопытством.

– Мысли. Мечты. Слезы. Надежды. Проклятия… Нелегок улов со всей земли Прайдена.

– И что ты с ними делаешь?

– Собираю… – Вран взвалил сеть на плечо, вытягивая ее на берег. Ближе к кромке воды Король как-то незаметно уменьшился, став почти одного роста с Сархадом.

– Собираешь, а… потом? – выдохнул изумленный сидхи.

Кромка судьбы: Бендигейд Вран

Если не я, то кто?

У всякого короля есть свои гордость и зависть, любовь и вражда – а у меня был только Прайден. Жить ради Прайдена. Умереть из-за него. Навек задержаться между жизнью и смертью. Простить убийцу сына – только потому, что из Касваллауна гораздо лучший король, чем был бы из моего Карадауга.

Мы с Касваллауном вместе защищали Прайден: он – мечом и магией, а я… не знаю. Тем что – был.

Я всегда принимал все горести и радости Прайдена на себя. На мне выстроили новый Лундейн – прекраснее моего Каэр-Ллуда. На мне держалась оборона берегов… бури, иногда так своевременно налетавшие на вражеские корабли, и иные «случайности».

В Прайдене не было ни горя, ни радости, которые я не назвал бы своими.

Вот и сейчас – я тяну эту сеть. Я разделю восторг счастливых и убавлю горе страждущих. На меня, а не на невинных обрушится злоба… лишь часть ее, это верно, но всё-таки я дам моей земле хоть на каплю больше спокойной жизни.

Увечный Король вышел на берег. Еще несколько мгновений – и сеть покажется из воды.

Сархад замер, ожидая увидеть, каков же зримый облик улова Рыбака.

Вран резким рывком вытянул тяжеленную сеть.

Она была пуста.

Бендигейд Вран бросил сеть на песок, а сам медленно, стиснув зубы от боли, опустился на большой валун. Застонал, зажмурился. Из-под килта по левому бедру Короля снова потекла кровь.

Сархад опустил голову, не зная, чем помочь. Спросил негромко, будто был виновен:

– И так – каждый день?

– Ага, – выдохнул Рыбак. – Спасибо нынешнему мальчишке, выкопал мою голову из-под холма: дескать, он сам – великий король и сам будет Прайден защищать… А я по его милости снова тело обрел, будь оно неладно. Уши бы надрал этому щенку – да далеко слишком.

– Ты об Артуре?

– О нем, – простонал Вран, проводя рукой по раненому бедру и больше размазывая кровь, чем стирая. – Талантливый мальчишка, но горд не в меру. Ладно. Хватит о нем. Зачем я тебе понадобился?

Кромка решения: Сархад

Н-да. Теперь я хорошо понимаю мою Эссилт. Я отлично понимаю, почему она долгие месяцы не решалась попросить меня помочь ей.

А как тут попросишь?! Не знаю, кому было тяжелее – мне или Эссилт тогда, но сейчас все мои страдания – ничто по сравнению с болью Врана.

Как странно: он тоже Ворон и тоже уязвлен в ноги. Вечно кровоточащая рана, да еще и на человеческом теле… подумать страшно!

Что я могу ему сказать?! Как я осмелюсь просить его о помощи?

– Молчишь? – нахмурился Увечный Король. – Ну, молчи…

Он устало вздохнул, потянул к себе сеть, покопался там, будто выискивал щуренка среди карасей, нашел нечто незримое и снова посмотрел на Сархада:

– Так что там с твоей Эссилт? Не могу понять: ты был хитрей всего Аннуина вместе взятого. Так почему сейчас ты ищешь совета у меня? Ты что – решил пойти честным путем?

На морщинистом лице Бендигейда Врана было написано самое искреннее недоумение.

Сархад не смел поднять взгляда (на свое счастье, потому что Увечный Король сейчас рассматривал его так, как глядел бы на рыбу с рогами или зайца с крыльями). Мастер с трудом проговорил:

– Я не могу им лгать. Обоим. Да и тебе тоже.

– Хм. «Обоим» – это ты о ее муже?

– Да.

– Что ж… Марх – один из достойнейших Королей Аннуина. – Вран еще раз вдохнул и требовательно спросил: – Так всё-таки, Сархад, зачем ты прилетел? Чего ты от меня хочешь? Научить тебя быть честным?

– Я прошу совета.

– Ну?

Кромка надежды: Сархад

Я хочу снова увидеться с ней, Вран. Нет, не смейся, не говори, что нет ничего проще.

Встречи тайком, торопливые объятья – это не для меня. И тем паче не для нее.

Она верна мужу. Я не могу, не смею говорить с ней о своей любви – да она и так всё знает. Иногда мне кажется, что она тоже любит меня, иногда я думаю, что это только благодарность. Не знаю. Неважно.

Я не хочу, чтобы она вздрагивала от каждого моего прикосновения. Я не хочу, чтобы в ответ на мой взгляд она опускала глаза долу.

Я хочу взять ее за руку так, чтобы она не сжималась от страха. Я хочу, чтобы она спокойно улыбалась, глядя мне в глаза.

И я знаю единственный способ этого достичь.

Меня к ней должно привести дело. Не ведаю, какое, лишь знаю, что очень важное. Такое, что потребует объединения мудрости сильнейшей из человеческих Королев и не самого слабого из сидхи.

Такое, чтобы я, не кривя душой, мог сказать Марху, куда и зачем я зову его жену.

– И это дело вам должен придумать я? – устало прохрипел Вран.

– Если ты придумаешь – я твой должник, – твердо сказал Сархад.

– Ты клянешься сослужить мне службу в ответ? Вот так, вслепую даешь слово? – приподнял брови Рыбак.

– Да.

– Не ждал я услышать такое от Сархада… Ну что ж, пойдем в башню, отдохнем – может, что и придумаю. Подай-ка костыль, вон валяется.

Сархад исполнил просьбу и не выдержал, спросил:

– Зачем ты заставляешь себя быть человеком?! Ты же из Древних, могущественнее многих из нас! Зачем тебе это страдающее тело и ежедневная боль?!

– Это Артур виноват, – хмыкнул Вран, медленно хромая к замку. – Зачем он выкопал мой череп?

– Прошу, ответь! Ведь ты способен в любой миг освободиться от оков этой плоти. Я был связан заклятием Фросина, но ты связываешь себя сам!

Король-Рыбак остановился, посмотрел Мастеру в глаза:

– Если я не буду человеком, то как я смогу понимать горе и радость людей?

Замок Бендигейда Врана был… странным. Никак иначе не назвать. Он был на удивление прост, и снаружи, и изнутри, в нем не было ни изощренности чертогов сидхи, ни текучего волшебства творений Древних. Но и на грубые сооружения людей он тоже не был похож.

Ясная простота. Гладко отесанные стены, кое-где – резной камень, высокие потолки, широкие окна. На удивление светло – так не бывает в крепостях.

И Вран, вновь изменившись, стал под стать своему дому. Исчез грубоватый Рыбак, перед Сархадом был Король.

Он сел в кресло с высокой спинкой, словно это был трон. Кивнул Сархаду на другое:

– Садись. Угощайся.

– Чем? – не понял сидхи.

– Смотри.

Перед ними появился стол, на столе – две чаши, полные хмельного меда.

Сархад взял одну, приподнял, обратившись к Врану:

– Хвала щедрому хозяину.

Вран ответил тем же:

– Хвала учтивому гостю.

Сархад отхлебнул. Такого густого и пряного меда он не пил давно.

На столе тем временем появлялись кушанья, одно за другим. Дымящийся поросенок, овощи, фрукты, коврига хлеба… Сархад к этим слишком человеческим яствам был равнодушен, вот только сочные и румяные яблоки были ему по душе. Вран, с хрустом выламывая поросячью ножку, спросил:

– Ты разве не ешь мяса?

И не успел Сархад ответить ни вежливо, ни честно, как на столе возник только что убитый цыпленок, ощипанный и выпотрошенный, лежащий на блюде в собственной крови.

– Тебе по нраву сырое? – удивился Король.

– Признаться, да, – виновато улыбнулся его гость.

Они неспешно ели, и сколько бы не отпивали из чаш, те всегда были полны меда.

Заиграла негромкая музыка, зала наполнилась бликами белого света, движущимися в медленном танце.

– Что это? – спросил Сархад. – Кто нас угощает, кто развлекает нас за едой?

– Ты мог бы и догадаться, – улыбнулся Вран. – В этом замке хранится Котел Керидвен.

Кромка чуда: Бендигейд Вран

Котел, исполняющий все желания. Самое большое сокровище. Самая грозная опасность.

У большинства людей желания просты – и их Котел мог бы просто кормить. Кормить всегда, кормить досыта. Ну, и поить допьяна, без этого уж никак…

У тех людей, кто живет не только пузом, но и головой, желания сложнее. Они хотят красоты – и Котел зазвучит для них богаче, чем сотня арф. Они хотят мудрости – и Котел откроет им тайны древнего. Они хотят волшебства – и Котел сотворит для них любое чудо.

Они хотят власти – и Котел даст им ее. И мне страшно подумать, что произойдет, если Котел исполнит такое желание алчного негодяя.

В Эрине похожий Котел воскрешал мертвых. Жуткое было зрелище – навек онемевшие воины с застывшими лицами, живое оружие. На счастье, мой брат Эвниссиэн бросился в тот Котел и уничтожил его.

Поэтому мы давным-давно скрыли Котел Керидвен. Ото всех. Ибо как отделить достойных от подлецов? Как пустить к Котлу одних, спрятав его от других?

– А могу я взглянуть на этот Котел? – негромко спросил Сархад.

– Он не исполнит твоего желания, – покачал головой Бендигейд Вран. – Он помогает лишь людям, а ты – не человек.

– Я не прошу об исполнении желания. Только посмотреть.

– Хорошо. Смотри.

С их стола исчезла вся еда, и на нем медленно возникла чаша.

Грубая надтреснутая глина, вылепленная без гончарного круга.

Чаша, выдолбленная из дерева.

Кубок сияющего хрусталя.

Почерневший котел из меди, огромный, больше этого замка.

Сверкающий камень, в котором переливается одна-единственная капля.

– Так что такое Котел Керидвен на самом деле? – тихо спрашивает Сархад.

– То, чем ты хочешь его видеть, – отвечает Бендигейд Вран.

Они долго сидят в молчании. Вокруг них играет музыка, движутся блики света.

– Я много веков думаю, как сделать, чтобы к Котлу Керидвен устремились лишь лучшие из людей? – тихо говорит Увечный Король.

– Покажи его всем, – пожимает плечами Сархад. – В твой замок пройдут лишь лучшие. Остальные просто не найдут дороги.

– Показать всем, не вынося из замка?

– Это невозможно?

– Это очень трудно…

– М? Тебе для этого не пригодятся сильнейшая из Королев людей и один неслабый сидхи?

– Силы вас двоих не хватит…

– Кто нужен еще?

– Подожди. Дай подумать, – Вран безотчетно протянул руку, и в ней возникла чаша с медом.

Сархад последовал его примеру. И получил свою чашу.

А мед из Котла Керидвен был сказочно вкусен.

– Послушай меня, Вороненок.

Сархад ничуть не обиделся на такое обращение – из уст Великого Ворона. Король продолжал:

– Чтобы Котел Керидвен пришел в мир людей, оставшись в Замке Врана, нужно могущество сильнейших из Древних, богов, сидхи и людей. В день Сердца Зимы соберитесь в Хороводе Великанов и соедините вашу силу.

– Я понял.

– И лучше бы, чтобы вас было двое мужчин и две женщины.

– Это нетрудно. Я позову Арауна…

– Нет.

– Почему?

– Араун рожден женщиной-круитни. Его могущество велико, выше иных Древних, но он…

– Тогда – Ху Кадарн. То есть Седой Волк.

– Отлично. А кто из богинь?

– Не знаю, мне всё равно.

Кромка силы: Бендигейд Вран

На склонах холмов из камней выкладывают очертания лошади и щедро поливают известью.

Так было. Так есть. Так будет, спустя века и тысячелетья.

Ее боятся. О ней рассказывают страшные легенды. Но на ее могущество уповают. И будут уповать.

Рианнон. Одна из трех богинь-Кобылиц. Они поделили между собой три земли: Эпона на юге, Маха на западе, Рианнон в Прайдене.

Если путнику, бредущему в тумане, выйдет навстречу белая лошадь, то более благой приметы ему не найти.

– Рианнон? Хорошо, – Сархад отхлебнул меда. – Пусть будет Рианнон.

– Но ведь она безумно ревнует тебя к Эссилт? – нахмурился Вран.

– Пусть ревнует, – махнул рукой Мастер.

– Послушай. Это слишком серьезно. Если вам четверым удастся соединить круг силы, то Котел Керидвен…

– Я уже понял. Удастся.

– Но ревность Рианнон может всё разрушить!

– Нет. Не тревожься: нет.

– Сархад!

Тот прищурился:

– Послушай меня, Верховный Король Прайдена. (И не отрекайся от этого титула – он только твой.) Меня не за длинные ресницы прозвали Сархадом Коварным. Конечно, за тысячу лет в темнице я позабыл многое, слишком многое… но ведь не всё. И остатков былой хитрости мне с избытком хватит, чтобы убедить одну-единственную женщину сделать нечто, идущее против всех ее желаний. Это очень просто, поверь.

– Ты солжешь ей? – нахмурился Вран.

– Ни в коем случае! Я скажу ей только правду. Ничего, кроме правды. Но… не всю правду.

Сархад улыбнулся. Оч-чень недоброй улыбкой.

Вран помедлил – и улыбнулся в ответ:

– Правду говорить легко и приятно, так?

– Почти, – рот Сархада изогнулся в усмешке. – Полуправду говорить не совсем легко. Но зато та-ак приятно…

* * *

Пройдясь по Залу Огня, Сархад щелчком пальцев вызвал Зеркало.

Оно услужливо показало ему Эссилт.

Ворон сосредоточился. Обмануть Рианнон было не очень-то трудно… при одном условии: он должен действительно испытывать все те чувства, в которых убедит ее.

Испытывать – или помнить их так, будто они – сегодняшние.

Черты Сархада, отраженного в Зеркале, разгладились. Тысяча лет с плеч – немало даже для сидхи.

Женщина рядом с ним стала выше, величественнее, горделивее.

«Рианнон! Мы были молоды – ты и я. Мы были счастливы. Я не забыл, и помнишь ты. Хорошо помнишь?»

«Что это?» – девы-сидхи подобрали подолы своих длинных одежд и, дрожащие, подбежали к трону Рианнон.

И было чего испугаться.

В зал вползали струйки огня.

Они не сжигали ничего – от них ни дыма, ни чада, ни пепла. Даже самые нежные зеленые листочки не скручивались от их жара, не падали безжизненным белым тленом.

Огонь ничего не уничтожал, но полз и полз по ее тронному залу, словно пламенеющие змеи осмелились проникнуть сюда.

Рианнон замерла, поняв, кто посылает ей таких вестников.

А змеистый пламень подбирался к ней, его золотистые протуберанцы оплетали колонны живой листвы, ничего не уничтожая и всё приближаясь…

– Сархад? Ты?

Языки огня обвили ей лодыжки, перекинувшийся сверху пламень оплел ее плечи, руки, грудь.

И потянул к двери – небыстро, но настойчиво.

Рианнон не противилась этим учтиво-жарким огням. Изжелта-красные протуберанцы змеились вокруг нее, лаская и приказывая. Словно золотая сеть оплетала Королеву.

…Девушки-сидхи не верили своим глазам: они впервые видели, чтобы их Королеву вот так – уводили. И она бы… повиновалась, покорная и счастливая.

– Ты хотел видеть меня? – спросила Рианнон, когда пламенеющие змеи ввели ее в Зал Огня.

– Видеть? – переспросил Сархад, чуть усмехаясь. – Можно сказать и так.

Он обнял ее, жадно проводя губами по ее щекам и шее. От этих касаний Белой Королеве стало жарче, чем от огня.

…А Зеркало отражало их же – только на тысячу лет моложе.

– Мой Сархад…

– Ты всё еще любишь меня?

– Ты сомневаешься? Ты смеешь сомневаться?

– Пойдем к тебе… – прошептал он.

– Почему ко мне?

Он подхватил ее на руки и ответил:

– Потому что в покоях узника ложе узко и жестко.

Стена расступилась перед ними.

…Черное Зеркало в пустом зале отражало Сархада и Эссилт, держащихся за руки.

Просто держащихся за руки.

– Любимый, – прошептала счастливая Рианнон.

Сархад не ответил, неспешно гладя ее тело.

– Но ты стал жаден и груб, – добавила она. – Сколько веков у тебя не было женщины?

– Ты сама знаешь это так же хорошо, как я.

– С того Бельтана? – Рианнон приподнялась. – С того самого Бельтана?!

…Она неслась в танце, отдаваясь веселью и не спеша отдаться кому-нибудь из жадно глядящих на нее. Но вдруг свет костра словно перечеркнул другой огонь: черный. Летящий наземь с небес.

Ворон. Сархад. Враг.

Рианнон сжалась от нахлынувшего страха: она была беззащитна сейчас. И если Коварный осмелился попрать святость бельтановской ночи… что делать?

Сархад сменил облик – и улыбнулся ей. Слишком памятной улыбкой.

– З-зачем ты здесь? – спросила она, скрывая испуг.

– Зачем мужчина приходит в Бельтан к женщине? – отвечал он.

– Но мы… – она осеклась: говорить «враги» явно не стоило.

– Давно не друзья, – усмехнулся Сархад. – Но сейчас – Бельтан. А ты что-то не спешишь найти себе спутника. Я – даже и не пытался искать кого-то. Ну? – он призывно распахнул объятья.

Слишком знакомый жест.

Она замерла. Сердце кричало «Да!» – а разум твердил, что Сархаду Коварному нельзя доверять!

Он понял это.

– Я не предлагаю тебе дружбы, Рианнон. Я не предлагаю тебе мира между нами… даже перемирия. Но в ночь Бельтана нет вражды.

Он подошел к ней, обнял.

– Только до рассвета… – прошептала она.

– Только… – отвечал он, приникая к ее губам.

– С того самого, – улыбнулся сидхи.

– Но… почему?

Сархад откинулся на мягкий мох, служивший им ложем:

– Почему? Я тогда уже думал только о мести. Новой любви не было места в моем сердце. А без любви… это не для меня, ты же знаешь.

– Знаю, милый…

Он намотал на палец прядь ее золотистых волос. Сбросил. Намотал снова.

Она прильнула к нему:

– Помнишь, когда-то ты хотел взять меня в жены? Не передумал?

– Передумал.

– Что?! – Рианнон резко отстранилась.

– Погоди, – он притянул ее к себе. – Сначала выслушай, потом гневайся. У тебя то и дело – новые смертные любовники. Я не осуждаю, просто… вечность быть обманутым мужем я не хочу. А вот стать тем возлюбленным, к которому ты возвращаешься после каждого однодневки, – это другое дело.

– Сархад… скажи мне одно: ты ведь не любишь эту смертную королеву? Эссилт?

– Рианнон, моя прекрасная Рианнон… – он ответил ей долгим поцелуем.

Лгать правдой было так приятно… И, в сущности, очень легко.

Рианнон еще не сбросила сладкой истомы, когда Сархад спросил:

– Ты бы хотела, чтобы во всех мирах нас с тобой увидели рука об руку?

– Конечно, милый…

– Это хорошо. Я смогу исполнить просьбу Бендигейда Врана и порадовать тебя.

– О чем ты?

– Верховный Король хочет, чтобы в день Сердца Зимы я пришел в Хоровод Великанов вместе с сильнейшей из богинь.

– Бендигейд Вран говорил с тобой?!

– Я гостил у него. Недавно, – бросил Коварный самым будничным тоном, на который был способен.

– Сархад!

– Что тебя удивляет? Мы с ним оба – Вороны, нам есть о чем поговорить.

– В день Сердца Зимы? Перед всем Аннуином – рука об руку? Да?

– Больше, Рианнон. Не только перед Аннуином. Перед всем Прайденом. И передо всеми землями Волшебства, какие только есть.

* * *

Сархад взбежал по винтовой лестнице на одну из башен замка. Здесь редко кто-то бывал, так что облик этой башни остался каким-то смазанным: то ли ствол высочайшей прямой ели и ветви вокруг него, то ли винтовая лестница со столбом посредине.

Но Сархада такие мелочи не интересовали. Ему нужна была вершина? макушка? – не всё ли равно, как назвать? Лишь бы там можно было поговорить с ветрами.

…Бендигейд Вран сказал ему, прощаясь:

– Если уговоришь Рианнон и будешь твердо уверен в ее согласии…

– «Когда», а не «если», – поправил Сархад.

– Неважно. Когда это произойдет – пришли мне весть. Расскажи обо всем теплому и ласковому ветру, он принесет твои слова ко мне.

– Хорошо, – кивнул Мастер. И осмелился спросить: – Не могу понять, почему ты вообще впустил меня в свой замок. Ведь мы с тобой схожи меньше, чем огонь и лед!

– Хм, то и другое обжигает, – рассмеялся Вран. – И потом, слышал ли ты людскую поговорку: «Ворон ворону глаз не выклюет»? Это про нас с тобой.

Потом Король посерьезнел и добавил:

– Сархад, если Котел Керидвен действительно явится в мир людей так, как мы говорили, то – считай, что ты мне более не обязан ничем. Исполнение несбыточного – за исполнение несбыточного.

Коварный долго глядел на Благословенного.

– Кто был тот негодяй, что нанес тебе рану? – тихо спросил Сархад.

– И что бы ты с ним сделал? – усмехнулся Вран. – Убил бы?

– Не-ет, я не настолько милосерден…

– Тогда не скажу. Но довольно разговоров. Лети, Вороненок. И пришли мне весть с теплым ветром.

– Да, мой Король.

Ни к кому прежде Сархад не обращался – так.

И вот теперь, стоя на верхней площадке башни (…под верхней развилкой ветвей исполинской ели), Сархад искал теплый и ласковый ветер. Вокруг него ярились десятки ветров, влажных и сухих, полных морской соли и гнили болот, напитанных самыми разными заклятьями или чистыми от любых… Сархад перебирал их, как мастерица перебирает окрашенные шелка, ища единственный цвет, самый глубокий и звучный.

Туника Сархада развевалась, рукава резко хлопали, и большого труда стоило не сменить облик, не взмыть вороном в небеса, не помчаться в замок Врана самому…

Но Король просил прислать весть. И эта просьба должна быть исполнена в точности.

И наконец лица Коварного коснулся поток теплого и ласкового воздуха.

«Лети в Воронов Замок, ветер… Расскажи Верховному Королю, что Рианнон будет счастлива придти со мной в Хоровод Великанов в день Сердца Зимы».

Золотые искры

– Явить Котел Керидвен всем землям… – задумчиво проговорил Араун.

– Аннуину и Прайдену, – добавил Сархад.

Король покачал рогатой головой:

– Если вам это удастся… ты хоть понимаешь, что это будет?

– Благо для обоих миров, – пожал плечами Ворон.

– «Благо»! – фыркнул Араун. – Он это называет просто «благом»!

– Ты считаешь иначе?

– Пойми же! Это может быть спасением для всех нас! Расходящиеся миры соединятся снова, сила древнейшей магии пройдет через…

– Ну вот я и говорю: благо, – с усмешкой перебил Сархад.

Араун посмотрел на него со странным чувством: то ли беспощадно покарать дерзкого, то ли по-королевски наградить.

Вместо ответа Сархад поклонился: и не поймешь, то ли учтиво, то ли насмешливо.

– Кто из нас пойдет уговаривать Седого? – спросил Араун.

– А разве Ху Кадарна нужно уговаривать? – удивился сидхи.

– Он уже давно не Ху Кадарн…

Появление Арауна возле пещеры Стаи было более чем неожиданным.

– Чем обязан? – поинтересовался Седой, вернувшись с очередной охоты.

Араун начал рассказывать: о Вране, о Котле Керидвен, о том, что будет, если Котел явится Аннуину и Прайдену, о силе, которая заставит ожить Хоровод Великанов…

– Ху Кадарна давно нет, – равнодушно ответил Охотник. – И я – не единственный Древний здесь. Возьмите любого – и удачи вам с Хороводом и Котлом.

– Но Вран хочет, чтобы это был ты.

Седой пожал плечами:

– А я хочу, чтобы это был он.

– Послушай. Если от богов – Рианнон, от сидхи – Сархад и от людей – Эссилт, то лучше всего, чтобы от Древних…

– Так это Сархад хочет увидеться с Эссилт? – рассмеялся Белый Волк. – Так бы сразу и сказал! А то – благо Аннуина и Прайдена, Котел и Хоровод… Наш Ворон соскучился по своей человеческой королеве, а благо Прайдена – только подходящий повод для встречи. Что ж, мудро.

Араун смотрел в землю и кусал губы. Отказ Седого был крушением многих надежд.

«Он слишком давно был в стороне ото всех наших бед. Он не хочет понять…»

– Я согласен.

– Что?!

– Что? – приподнял бровь Охотник. – Согласен придти в Хоровод Великанов в день Сердца Зимы.

Араун медленно выдохнул.

– И передай Сархаду: пусть впредь говорит сам. От посредников больше беды, чем пользы.

Кромка счастья: Сархад

Я говорю с тобой через наше окно.

К нему подходит Марх, я еще раз повторяю, как летал к Бендигейду Врану, как он мечтает о явлении Котла Керидвен обоим мирам… я говорю и говорю – об Аннуине и Прайдене, и слово «благо» по пять раз на фразу… а ты слушаешь меня.

Тихо и доверчиво слушаешь.

И Марх не возразит против этих долгих разговоров.

Уже сейчас – мы вместе. Не рядом – между моим окном и твоим воют ледяные ветра Межмирья – но я с тобой.

Жаль, что замечательное явление Котла Керидвен должно произойти в ближайший день Сердца Зимы. Лучше бы нам это чудо устроить через год… или через десять лет. Или через сто.

Мы бы готовились и готовились к сему великому событию…

Хоровод Великанов. Три круга, один в другом.

Круг людей – для толп народа. Съезжаются короли и эрлы, пришел Мерлин, в блеске знамен прибыл Артур со своим двором, пришли круитни, разрисованные вайдой, явились горделивые валлийцы, хмурые лотианцы… даже саксы, давно уже пустившие корни на земле Британии, медленно забывающие своих богов и свой язык.

Четыре камня, уложенные в немереной древности Бендигейдом Враном, были их кругом. Четыре стороны человеческого мира. Четыре сословия – жрецы, воины, земледельцы и низшие. Четыре… много чего. Человек любит делить свою жизнь на четыре части. Детство, юность, зрелость, старость; зима, весна… Вран был мудр, дав людям только четыре камня.

Второй круг.

Круг сидхи. В мире людей он невелик, люди видят лишь Висячие камни, возведенные нечеловеческой мощью. Людям не дано узреть, что этот круг огромен – только не в их мире. В Аннуине и Авалоне, в преисподней Нудда и сияющих чертогах небесного Бели… в лесных чащах и на вересковых пустошах, даже в пламени очагов и уютном тепле овечьих закутов – везде, где обитают сидхи, нелюдь, Добрый Народец… и народец совсем недобрый – везде высились эти врата, врата меж их миром и царством людей, везде собрались в этот день добрые и злые, жадные и щедрые, прекрасные и уродливые, высящиеся над горами и прячущиеся под шапкой желудя.

Третий Круг. Или, быть может, его и следовало именовать – Первым?

В мире людей он был лишь полукружьем. Вторая его половина стояла в ином мире.

Круг богов. Или – тех, кто могущественнее заложников жертв и святилищ.

Марх снял с плеч Эссилт меховой плащ, одними губами шепнул: «Иди, девочка. Пора. Удачи!»

Она уже не слышала мужа – и не видела толп людей, расступающихся на ее пути.

В белизне снегов и сиянии солнечных лучей, в ожерелье и диадеме, сотворенных лучшим из мастеров, она сейчас не была супругой Марха и королевой Корнуолла. Она была неизмеримо выше.

Круг людей кончился, Эссилт шагнула в иные миры. Во все разом. Прежде ее бы это испугало, но после Самайна, проведенного с Сархадом, она уже не страшилась ничего. Нелюдь? – Араун уже предлагал ей власть над этим миром, и она отказалась. И уже нельзя удивить ее мирами, перетекающими один в другой, будто смешиваются пресная и соленая вода в устье реки.

– Эссилт! – она увидела летящего к ней Сархада.

Королева счастливо улыбнулась, Ворон ударился оземь, сменил облик, на миг ответил ей той же улыбкой и – указал глазами на белую лошадь и белого волка, мчащихся к ним.

– Итак? – сощурившись, спросил Седой.

Сархад молча протянул руки обеим женщинам: правую – Эссилт, левую – Рианнон.

Седой сделал то же.

– Делай, что задумал, – кивнул Белый Волк. – Я помогу.

Творчество. Творение. Растворение.

Кромка мироздания: Сархад

Влажная и чуть дрожащая рука моей Эссилт. Девочка ждет чуда и страшится неизвестности.

Холодная, спокойная рука Рианнон. Эта – готова быть моей, только – зачем она мне?

Стоп. Не думать об этом. Не сейчас. Не при Рианнон.

Седой ждет. Он знает, что я должен сделать? Он готов помочь… но в чем?

Он знает. Хорошо бы и мне знать…

Чего я хочу? Быть рядом с Эссилт. Я получил свое.

Но я обещал чудо – обещал Врану. Обещал Прайдену и Аннуину. Только вот не приходит сила по приказу… как не приходит вдохновение по чьей-то воле.

Я должен…

Не знаю. Не могу. Не вижу.

Ладно, тогда иначе.

Моя маленькая Эссилт ждет чуда. Я ничего не должен ни Врану, ни Арауну. Я просто хочу порадовать Эссилт.

Рассказать ей сказку, как ребенку.

Кромка памяти: Сархад

Взгляни, Эссилт: для людей эти камни безмерно тяжелы. Пройдут века и тысячелетия, а Младший Народ будет гадать, как же мы смогли воздвигнуть эти врата и зачем.

Я расскажу тебе, моя маленькая королева. Ведь я был среди многих строителей – еще юношей по вашему счету.

Они были легки, Эссилт. Эти глыбы повиновались заклятиям так же легко, как травы покорно сгибаются под ветром.

Ты спрашиваешь, что за заклинания мы пели?

Не знаю.

Не смейся: я действительно не знаю. Когда поешь от счастья – то помнишь ли слова? Способен ли в час горя повторить напев запредельной радости?

Ты знаешь ткачество и вышивку, Эссилт. Ты знаешь радость, когда узор, доселе бывший лишь в твоем воображении, соединяется с полотном. Представь себе: мы – боги, сидхи, Вран – творили тот же узор. Только нашим полотном были миры. Мы связывали их так, как теперь люди рисуют двух зверей, немыслимо переплетенных змеиными шеями.

Тяжела ли тебе игла, Эссилт? Много ли нужно сил, чтобы поднять нить?

Нам было нужно не больше.

Шел снег. Легкие белые снежинки тончайшим кружевом спускались с неба, и эти нерукотворные узоры таяли, касаясь земли.

Снег нисходил на землю, мириады белых точек плыли вниз… завораживая и зачаровывая… и уже казалось, что навстречу белым искрам воздуха сияют золотые искры на глыбах камня, и если серебро снега плывет с небес, то золотые искры стремятся вверх, и тяжелейшие камни воспаряют, поднятые этими искрами, как тянется пар от воды холодным утром.

Нисходящая белизна и парящее золото… – а вместе с ним и поднявшиеся над землей камни, позабывшие о том, что они тяжелее всего на свете.

И то, что исполинские камни движутся над землей, – это сейчас никого не удивляло. Это было единственно возможным.

Выше, выше тянут камни искорки.

Вниз, вниз летит легчайший снег.

Два потока – вниз и ввысь.

Два медленных движения.

И между ними – словно раскрывает лепестки чистейший цветок.

Серебряно-золотое кружево сгущается – и возникает мерцающая Чаша.

Грааль. Котел Керидвен.

Высшая святость. Высшая мудрость.

Высшее сокровище Аннуина и Прайдена.

Святой свет.

Язычники называют его своим именем, поклонники нового бога – своим. Но эта святыня – для всех.

Кто-то опускался на колени, воздевая к небу руки в молитве; кто-то перебирал обереги на груди; кто-то просто не мог сдержать слез тихого счастья, и по лицу бывалых воинов текли слезы, и они не стыдились их.

Грааль не был ни близким, ни дальним. Он был со всеми и везде.

Жадным до пиров он представал воплощением изобилия изысканных яств и хмельной браги, для тех же, кто не ищет радости брюху… он был иным.

Он был счастьем, мечтой, надеждой… постижением мудрости.

Он – был.

Во всех мирах, с добрыми и злыми, с мудрыми и глупыми, с великими и малыми…

Но снег пошел гуще, золотые искры стали гаснуть, и всё отчетливее темнел Хоровод Великанов, стоящий там же, где и века назад, века вперед.

Да и разве может воспарить такая махина? Никаких чародейных сил не хватит поднять ее.

Образ мерцающей светом Чаши растворился в надвигающейся метели.

Люди кутались в плащи, подумывая, что обряд – обрядом, но им пора… Забренчала сбруя, всадники группами спешили прочь.

И хотя каждый из них уже думал о сегодняшних делах, но в сердце – даже огрубевшем от ярости битв – навсегда оставался Хоровод Великанов, парящий в золотых искрах, и сияющая Чаша.

* * *

Сархад, кляня себя за безрассудство, ринулся следом за Граалем. Он и сам не мог бы ответить, почему хочет снова увидеть его, снова поговорить с Враном, – сейчас, когда простое желание увидеть Эссилт обернулось чудом… высшим из чудес, которое он видел.

Ворон мчался сквозь небеса и ветра, сквозь миры и мороки, ища серебристо-белый след Грааля.

Он влетел в Карбонек, выбив переплет окна. Витраж брызнул осколками радуги. Сархад сменил облик, виновато глядя на пол, на разлетевшееся стекло.

Бендигейд Вран выразительно посмотрел на него:

– Ты, конечно, теперь герой, но зачем же окна бить?

– Я… я помчался за Граалем… я не хотел.

– Ты говоришь – «Грааль». Похоже, слишком сильна теперь вера в нового бога, раз даже ты называешь Котел Керидвен этим словом. Но что же ты хотел увидеть?

– Это чудо… Хоровод Великанов, поднявшийся над…

– Да, я знаю. Я видел всё это.

– Ты был там?!

– Нет. Котел оставался здесь. И был там.

В двери вошла величественная старуха в темно-сером платье и приветливо произнесла:

– Добро пожаловать к моему Котлу, Сархад. Я и есть Керидвен.

Кромка ревности: Рианнон

Я знала, что ты не любишь эту смертную… но что она настолько безразлична тебе – приятная новость.

Итак, для тебя она настолько ничего не значит, что ты летишь, позабыв обо всем.

Котел Керидвен… Вран… Да, я понимаю. Ты всегда был честолюбив, Сархад. Быть рядом с великими – вот о чем ты мечтаешь.

Мечтаешь?

Пожалуй, нет. Ты этого уже достиг. Ты стал своим у Врана, ты легко пронзил пространство, устремившись вслед за Котлом.

И напрасно, совсем напрасно меня было кольнула ревность к этой девчонке. Ты всего лишь благодарен ей. Конечно – она освободила тебя.

Она всего лишь дала тебе возможность встать наравне со мной. Приблизиться к Врану.

Я улыбнусь ей – ведь она жена моего сына. И она помогла моему… нет, не мужу. Больше, чем мужу.

Кромка памяти: Сархад

Я столько слышал о тебе, Керидвен. О могущественной колдунье. О Владычице Тайн. О злой чародейке.

О хранительнице Котла.

О матери Морврана.

Когда-то я был готов низко склониться перед тобой: ты – его мать.

Когда-то я был готов убить тебя: ты – его мать.

Теперь ты держишь в руках хрустальную чашу, искрящуюся ярче звезд, и мне уже не важно, что ты – мать Морврана.

Ты – это ты. Владычица Котла Мудрости.

Оба Ворона поклонились ей: Увечный Король наклонил голову, Сархад отвесил глубокий поклон.

– Ну вот мы и встретились, Коварный Сидхи. Я столько веков видела тебя в своем Котле. Теперь ты пришел к нему сам. Не хочешь ли взглянуть в него? Увидеть скрытое, получить ответы на свои вопросы?

– Увидеть, Владычица Керидвен? – переспросил Сархад. – Я хочу видеть лишь одну женщину, и мне не нужен Котел Мудрости для этого. Мне достаточно лишь вернуться домой – и я увижу ее: хоть то, что с ней происходит на самом деле, хоть ее в моих несбыточных желаниях.

– А скрытое, – добавил он, – я либо нахожу сам, если хочу этого, либо… оно мне просто не нужно.

Помолчав, спросил:

– Ведь Котел Мудрости каждому видится иным? Единственное, что я хотел бы узнать, – каков он на самом деле. Когда рядом с ним нет никого. Может мне твой Котел показать сам себя?

– Нет, – отвечала Керидвен. – Зеркало не отражает себя.

– Жаль, – отвечал Сархад, и его лицо прорезала обычная усмешка.

Кромка горя: Керидвен

Моего сына недаром назвали Авагдду – Кромешной Тьмой. Он был страшен… он, наверное, страшен и сейчас. Я так давно не видела его.

Я мечтала, чтобы Морвран унаследовал мое могущество, мои знания, но более всего – чтобы он смог стать Хранителем Котла. Он ведь тоже Ворон, ты знаешь лучше лучшего, Сархад.

Посмотри на Бендигейда Врана, Мастер. А теперь представь на его троне моего сына.

А ведь так могло бы быть. Должно было!

Авагдду был еще вороненком с неокрепшими крыльями, а я уже страшилась его жестокого нрава. Я заглянула в Котел, спрашивая, неужели нельзя ничего изменить. И я увидела, что если смешать в нем настои трав, собранных в урочный час, и дать им кипеть, не выкипая, год и еще день, то на дне Котла возникнут три чудесные капли.

Первая – спокойствие без равнодушия.

Вторая – доброта без слабости.

Третья – мудрость без гордыни.

Если бы я дала их проглотить Морврану, он стал бы достойным Хранителем Котла. И Бендигейду Врану не пришлось бы прилетать в этот замок из-за того, что ни в Прайдене, ни в Аннуине, ни на Авалоне, ни в иных мирах не найтись другому Великому Ворону, способному оберегать Котел Мудрости.

…А тогда – тогда я должна была догадаться, что Гвион Бах, которого я приставила сторожить кипящий Котел, подослан Гвидионом. Я доверилась ему, а он выждал час – и похитил эти три капли. И помчался к своему господину.

Он украл судьбу моего сына! Знаешь ли ты, Сархад, как мать сражается за своего ребенка? С той поры я слышала много легенд, как злая Керидвен преследовала невинного Гвиона Баха… поистине, их сложили мужчины! Ибо любая женщина знает, что мать становится беспощадной, когда речь идет о судьбе ее сына.

Настичь и растерзать Гвиона Баха! – вот чего я тогда хотела. Он бежал от меня зайцем – я за ним борзой. Он плыл рыбой – я за ним выдрой. Он летел птицей – я за ним соколом.

И всё же он избегнул моих когтей и добрался до моего господина. Из тех трех капель Гвидион сотворил своего верного слугу – Талиесина.

А мой сын… ты знаешь. Мудрость без добра в душе обернулась для него многими бедами. И еще большими – для Прайдена и Аннуина.

Слушая Керидвен, Сархад молчал. Да и что он мог сказать ей?

Пальцы Мастера безотчетно теребили перстень на левом мизинце – давний, слишком давний подарок Морврана.

– Ты ненавидишь его? – горько спросила Керидвен.

– Ненавижу? Не знаю… Из-за его предательства я провел в заточении две трети жизни, он хотел погубить мою Эссилт, но – он уже наказан, и наказан судьбой.

Бендигейд Вран кивнул:

– В сердце того, кто проложил путь к Котлу Мудрости, нет места ненависти. Иначе бы ты не добрался сюда, Вороненок.

– Спасибо тебе, – проговорила Керидвен. – Спасибо за то, что не ищешь мести моему сыну.

– Твой Котел потерял одного Ворона-Стража, а взамен обрел двух, – добавил Увечный Король. – Сархад, ты, думаю, уже понял: тебе придется остаться здесь.

– Навсегда? – нахмурился Мастер. Лишаться своего Зала Огня он совсем не хотел.

– Нет, нет. Скоро сюда пойдут многие. Котлу нужен еще один Страж.

– Что ж, – усмехнулся сидхи, – любопытно будет глянуть на тех, кто сумеет добраться сюда. Я готов остаться… хотя меня, похоже, никто и не спрашивает.

Старая Керидвен тихо заплакала.

Кромка усталости: Марх

Подойди, Эссилт. Нет, не оставляй шитья, – тебе оно привычно, и мне спокойнее, когда ты занята работой.

Просто сядь.

Когда ты вот так сидишь у моих ног, прислонившись к ним спиной, мне – хорошо и спокойно. Все мои тревоги сразу кажутся глупыми и ничего не значащими.

Ведь мы победили, Эссилт.

Произошло невозможное: миры вновь соединились. То чудо, о котором мечтали мы с Арауном.

Это моя победа: победа моих трудов.

Это твоя победа: не я, а ты стояла посреди Хоровода Великанов. Не я, а ты… да, и твой Сархад, – вы открыли путь Котлу Керидвен в мир.

Это наша победа… и я должен радоваться. Только не выходит.

Ты скажешь, я просто устал? – устанешь тут, за столько веков…

Ты скажешь, это просто весна? – весной всегда в душе поднимается беспричинная тревога?

Да, устал. Да, весна.

Знаешь, много веков назад тоже была весна. И я был тогда уверен, что мы победим.

Ну вот и победили…

Сквозь туман

За окном Карбонека мела метель – словно весь снег, что небеса забыли высыпать зимой, они решили вытряхнуть сегодня.

Вран подошел к окну.

– Отличная погода, Сархад. Как раз для тебя. Тебе будет легче добраться.

– Добраться куда? – не понял сидхи. – Ты же говорил, что я должен остаться в твоем замке, стать стражем Котла.

– Всё так, – кивнул Король. – Но Стражу нужен меч.

– У меня нет меча, – развел руками тот. – Он был уничтожен. Давно. Неужели ты не знаешь: наши мечи сделаны из ветвей Белого Древа. Каждый сидхи получает такую ветвь один раз в жизни. В какой-то мере его меч – это и есть его жизнь. И когда мой меч вспыхнул от удара по кремневой щетине Кабана, когда мой меч сгорел – в тот миг погиб, пожалуй, и сам Сархад Коварный… Сархад-узник – это уже другое…

– Ты всё очень правильно объясняешь, – одобрил Вран. – А теперь и Сархада-узника нет, поэтому лети.

– Куда? Зачем?

– К Белому Древу. За новой ветвью. За новым мечом.

– Но это невозможно.

Бендигейд Вран приподнял брови:

– Мне послышалось или здесь было произнесено слово «невозможно»?

Кромка: Сархад

Люди говорят о самом рискованном: пройти по кромке. Страшную тьму они зовут кромешной.

От кого они узнали о самом опасном месте всех известных миров? – о Кромке.

Впрочем, неважно.

Я сейчас иду по кромке. По Кромке Миров. По кромке своей судьбы. По всем мирам, сколько их ни существует, – и ни по одному из них.

Иду второй раз в жизни. Страшно и весело. Хотя веселиться рано, а бояться – поздно.

Спасибо Врану, что отправил меня к Белому Древу – сам бы я не осмелился и думать о том, чтобы попытаться просить вторую ветвь на меч.

Даст ли?

Кто тут произносит слово «невозможно», хм?

Что ж, попробуем.

Даже если это будет стоить мне жизни.

Сархад вошел в туман – плотный настолько, что сидхи не видел собственной вытянутой руки.

Это было большой удачей: к Древу можно пройти только через туман.

Это было смертельным риском: в тумане можно потеряться.

Буквально: потерять себя.

Забыть, кто ты и зачем ты. Стать одним из тех духов, которых Кромка выпьет до дна, – безумным призраком, покорным мороком.

Сархад предпочел бы этому смерть, которой сидхи были подвержены, хотя и иначе, чем люди.

Был лишь один способ уберечься от коварства Кромки: как можно яснее думать о том, зачем ты пришел сюда. И Сархад думал – об Эссилт, о Бендигейде Вране, о Котле Керидвен, которому почему-то в Стражи понадобился он, Сархад Коварный, хотя наверняка десятки более достойных воителей – людей, сидхи, богов – мечтают об этом.

В молочно-белом тумане что-то темнело. Сархад боялся поверить в свою удачу, но нет – это действительно было Древо. Исполин, который был старым во времена юности Сархада, – и, наверное, во времена юности Бендигейда Врана. Разве что Седой мог помнить Древо молодым.

Сархад подошел к Древу, погладил его шершавую кору. Оно в ответ зашумело, хотя сидхи не мог понять, чем: листвы на нем не было, да и ветер здесь никогда не дул.

– Я Сархад, – сказал он Древу. – Когда-то ты дало мне ветвь на меч, но он был уничтожен. Теперь Бендигейд Вран хочет, чтобы я стал Стражем Котла. Мне нужен новый меч. Прошу, дай мне ветвь опять.

Не последовало ничего, что Сархад мог бы счесть ответом. Тогда сидхи подпрыгнул, ухватился за нижнюю ветвь и стал взбираться.

Кромка: Сархад

Древо может предстать каким угодно. Это я знал по рассказам сородичей, в этом я убедился в прошлый раз. Мало кто из пришедших за мечом проделывал весь путь по дереву, большинство оказывалось в других мирах. Было одно-единственное правило: если ветвь обломится в твоей руке – начинай спуск и не выпускай ее ни за что.

Я лез. Древо становилось заметно толще, и мне показалось, что оно растет корнями вверх. Впрочем, расти оно хоть корнями вбок – ветви пока не желали обламываться, а значит – вперед!

Вокруг по-прежнему был белый туман, Сархад продвигался ощупью. Неожиданно под его рукой вместо шершавой коры оказалась гладкая ступень. Сидхи поискал повыше – точно, еще одна. Рискуя упасть, он дотянулся коленом до нижней, руки нашаривали ступени выше и выше, и Сархад сначала полез, а потом, осмелев, пошел по этой лестнице.

Выше что-то светлело. Проход?

Это действительно был проем. Почему-то он имел форму скважины для человеческого ключа.

Кромка: Сархад

За дверным проемом, или вернее сказать – за огромной замочной скважиной, был целый мир.

Он был светлым, хотя над ним не сияло солнце.

Да-а, я рано решил, что меня уже удивить невозможно.

В этом мире не было ничего, имевшего бы твердые формы. Ничего, что я мог бы назвать большим или малым. Ничего, что я мог бы назвать близким или далеким. Ничего, что я мог бы назвать лесом, горой или человеком.

Вернее, всё это было, но оно постоянно превращалось одно в другое.

Я видел поля, реку, холм – и тут же всё это оказывалось странным убором на голове юной девушки. Я видел бушующее море, буруны которого становились непокорными кудрями седого старца. Я видел, как ветер рвал листья с осеннего дерева, а те разлетались тысячами желтокрылых бабочек, одна из них пролетела рядом со мной и оказалась с меня ростом, а тело у нее было девичьим.

По небу летел корабль со странными парусами. Внутри морской раковины дремал новорожденный ребенок. Верхом на рыси проскакала дева-сидхи, и эта рысь была ростом с хорошую лошадь. Пролетел странный полосатый рыже-черный зверь, похожий на немыслимых размеров кота, – а крылья у него были как у бабочки, только гигантскими.

Я увидел танцующую женщину в разноцветном пышном платье, но когда я подошел поближе, то оказалось, что ее зеленая юбка – это солнечный летний полдень, левый рукав – весенний рассвет, правый – осенний закат, а развевающиеся волосы – зимняя ночь.

Но какими бы ни были чудеса этого мира, мне была нужна ветвь. А значит – вперед и вверх.

Правда, идти вверх в этом текучем царстве грез было непросто. Я долго карабкался по скалам вдоль горной реки, а потом оказалось, что это было лишь лицо с резкими чертами и пряди волос. Я переходил по мосту реку, а обернувшись, видел, что мостом были мужская и женская руки, соединенные в пожатии. Я видел вдали Хоровод Великанов, освещенный лучами заката, – но он оказывался внутри детского мячика…

Я не знаю, сколько я там бродил. Боюсь, внутри этого мира со временем творились такие же шутки, как и с пространством.

Сначала меня это удивляло. Потом – злило. Я рвался к цели – и не знал, продвинулся ли хоть на шаг.

Потом… я просто принял этот мир – таким. Я должен идти вперед и вверх – и я буду это делать. Мир будет вечно меняться – что ж, он таков. Мне не изменить его, ему не изменить меня. Я не стану тратить силы на спор с ним. А он пусть спорит со мной, раз такова его природа.

Еще у меня мелькнула мысль, что вряд ли хоть одному из сидхи Древо показывалось таким. Есть чем гордиться и будет чем хвастаться.

Если смогу вернуться отсюда.

Точнее, если вернусь – живым. А вот в этом я совсем не уверен.

Кромка миров: Эссилт

Сархад… почему в последние дни я только о тебе и думаю?

Ты давно уже не подходишь к своему Окну – тебя нет в Зале Огня. Что ж, Аннуин велик, а для тебя он наверняка не единственный из миров, недоступных нам, людям.

Тебя нет в замке Рианнон, и меня это не тревожило. Но сейчас…

Что с тобой, Сархад? Где ты? Отчего не подаешь вестей?

С тобой беда – или это просто моя мнительность?

И не у кого узнать твою судьбу. Раньше, до Муррея, я бы воззвала к Рианнон – но теперь она меня ненавидит, хоть мы с тобой и не виновны в том, за что она гневается на нас.

Я бы могла попросить Периниса искать тебя – но если ты действительно в беде, то я не имею права рисковать его жизнью.

Кажется, мне остался лишь один помощник.

* * *

Поздним вечером королева, подобрав меховой плащ, спустилась в свиной загон и – свернула. Священные свиньи, до сих пор живущие в Тинтагеле, радостно захрюкали, приветствуя ее.

– Кто из вас поможет мне найти Фросина? – спросила она.

Одна из свиней бодро затрусила к стене, Эссилт побежала за ней и пропустила миг, когда они обе прошли сквозь камень.

Тинтагел был и здесь, только кладка – гораздо более древняя. Но вместо площади перед замком простирались вересковые холмы, а вдали, едва различимый в сумерках, чернел дуб. Свинья, хрюкая, помчалась туда, Эссилт побежала следом.

Фросин выскочил ей навстречу.

– Свинка славненькая след находит, королева следом спешит… – затараторил он.

– У меня просьба к тебе, – выдавила из себя Эссилт, дрожа от страха и больше всего сейчас желая оказаться в человеческом Тинтагеле рядом с Мархом. – Я хочу узнать…

– Время вертит Вороном, врагу вредит редко, друга дразнит долго, – захохотал карлик.

– Ты знаешь, что с Сархадом?

– Крутится колесо, катится, куражится над каждым – хилому кисло, гордому горько, каждого раскатает, не всякий выживет, – Фросин словно забыл о королеве, с ужимками пританцовывая и вертясь.

– Сархад в опасности?

– Смертельна мечта о мече, меч рожден единожды, дан единожды, сожжен единожды! Как не отковать меч заново, так не получить его заново… Великий Вран велит Ворону второй меч взять…

Хотя это не было обычной абракадаброй Фросина, Эссилт не поняла ничего.

– Я могу помочь ему?

– Рукам матери рад ребенок, руки оберегают, ручаются твердо…

Кромка миров: Эссилт

Руки?

Я простерла руки ввысь с безмолвном порыве. Если бы я могла молиться, как обычные люди, я бы взмолилась сейчас.

Но я слишком долго жила с теми, кто древнее богов, я слишком многое знала теперь и уже не верила, что хоть кто-то из Высших поможет мне или Сархаду.

Кроме нас самих.

Я тянула руки к небесам, думая лишь о том, чтобы помочь Сархаду в том безумно-опасном деле, о котором мне не было известно ничего.

…Мои пальцы, потом ладони начали теплеть. Между ними медленно разгоралось золотое сияние, оно охватило кисти, запястья, потекло к локтям…

Кромка: Сархад

Вдалеке я увидел дерево. Или – Древо?

Оно чудилось мне то раскидистым дубом, расколотым надвое молнией, то парой рук… женских?

Что-то было в нем не то. Оно отличалось от вечно изменчивого мира. И когда я понял – чем, я помчался к нему что было сил.

Оно было – неизменным.

– Легка любовь, трудна твердость, – приговаривал Фросин, ковыляя вокруг неподвижной Эссилт. – Велика власть над Вороном, выше власти верность. Влекомый Владычицей – враз вырвешься. Коснись кольца – вдруг круг раскроется?!

Трижды протопав вокруг Королевы, Фросин скорчил рожу и вдруг закричал:

– Раненый Вррран, ворона ты вррредная, вырвись ррради дорогого! Рухнет сверрргнутый, примчись скорррее!

Кромка: Сархад

Вперед и вверх. По дереву? По рукам? Неважно.

Дерево постоянно меняется, но мне сейчас не до его текучего облика. Руки – неизменны.

Я добрался до ладоней, сел между большим и указательным пальцем. Перевел дыхание. Огляделся.

На дальней ветви… на правом мизинце… чернело кольцо. Мое Кольцо! Этого не могло быть… эти руки – ее?!

Я подбежал к Кольцу, коснулся его – и в этот миг ветвь – палец?! – с треском обломилась.

Я едва успел вцепиться в нее – и полетел вниз.

В черноту.

Эссилт закричала, скорчившись от боли и сжимая правый мизинец.

Слезы потекли из ее глаз, стон рвался из-за закушенной губы.

Фросин сочувственно посмотрел на королеву, подошел и… хрюкнул ей в лицо.

Это было так неожиданно и так нелепо, что на миг отвлекло ее от боли. А в следующее мгновение оказалось, что никакой боли – нет.

Эссилт разжала руку и посмотрела на мизинец с кольцом. Всё было как обычно. Палец как палец. И кольцо выглядит так, как и всегда.

– Что это было? – срывающимся голосом спросила она Фросина.

Карлик сморщился и ответил:

– Брысь отсюда! Бегает хряк знает куда… тебя дома муж заждался. Не забыла еще, что у тебя муж есть?

Эссилт обнаружила себя посреди двора Тинтагела. Человеческого Тинтагела. Рядом хрюкнула свинья, оказавшаяся странным проводником. Хрюкнула – и заковыляла в свой закут.

Была глубокая ночь. Вокруг суетились слуги с факелами, ее увидели, закричали, прибежал Марх, сгреб ее в объятья, что-то спрашивал.

Королева, дрожа от пережитого, не слышала его слов, только плакала и прижималась к мужу.

Марх был мрачен. Он видел, что после Муррея его жену связывает с Аннуином слишком многое, и это касается лишь ее одной. И сильнее обиды или ревности был страх за Эссилт, за его маленькую, хрупкую Эссилт, которая оказалась втянута в игры древнейших из Высших.

Король сжал лицо жены в ладонях:

– Скажи одно: всё обошлось?

– Да, да… – проговорила она сквозь слезы.

Но Эссилт ошибалась.

Кромка: Сархад

Проклятье! Я не хочу погибать так нелепо!

Это насмешка над Вороном – разбиться.

Хоть какую-нибудь опору, на краткий миг, чтобы я перехватил ветвь ногами – лапами – и распустил крылья.

Но нет. Древо насмехается надо мной. Я обречен либо разбиться насмерть с ветвью в руках, либо взлететь, но бросить ее.

Как долго я падаю. Что это – надежда на спасение или отсрочка гибели?!

Взять ветвь в зубы я не могу – она слишком толста. Пальцами ног не ухватить. Не ухватить никак, чтобы удержать при смене облика.

Черная пустота. И я камнем лечу вниз.

Нет, я не верю, что разобьюсь. НЕ ВЕ-РЮ!!

Сархад рухнул на что-то большое и жесткое. Это «что-то» медленно летело вниз, потом развернулось, и сидхи услышал прикосновение мысли:

«Цел, Вороненок?»

– Вран? Мой Король?

«Скажи спасибо Фросину. Без него я слишком поздно узнал бы, что тебе нужна моя помощь».

– А откуда Фросин знал об этом? Почему он мне помог?

«Спроси у него. Или потом вместе посмотрим в Котле».

Сархад не ответил, он распростерся на спине Ворона, совершенно обессиленный.

«Куда тебя отнести?»

– Вынеси меня из этой гадкой темноты. Дорогу в мир сидхи я найду сам…

«Хорошо. Отдыхай пока».

– Послушай, а как ты – смог? Ты ведь говорил, что теперь ты – человек?..

«Я человек примерно так, как люди бывают благородными или подлецами. Один может совершить преступление, но не делает его, – такого называют благородным. Другой – напротив. А я – я запрещаю себе прибегать к Силе. Но в самом крайнем случае…»

– Спасибо.

Внезапно они вылетели под звездное небо. Неяркий свет звезд показался после той кромешной тьмы ослепительным.

«Сам лететь сможешь, Вороненок?»

– Да, вполне. Спасибо, мой Король.

«За что? Я послал тебя на дело, в котором ты рисковал жизнью. Я же и спас тебя. Не за что меня благодарить».

– И всё равно – спасибо.

Сархад сменил облик, взял ветвь в когти и взлетел. В свете звезд он увидел Великого Ворона во всем его могуществе.

Коварный всегда считал, что сам он в птичьем облике огромен. Но рядом с Враном он выглядел меньше, чем птенец-сеголеток перед матерым самцом.

Город Белых Сосен

Кромка миров: Сархад

Домой. В место, которое мне всегда было чуждым.

Я покинул родной дом так давно, я сам с той поры неузнаваемо изменился дважды? трижды?

Город Белых Сосен. Стольный град сидхи. Родина.

Самое чуждое мне место во всех мирах, где я побывал.

Когда-то я хотел нарушить мирное и благостное течение их жизни. Я кричал: нельзя жить в вечной грезе! Младший брат пытался удержать меня… но я надолго заставил его замолчать.

Интересно, что он сделает со мной, если мы сейчас встретимся? Вернее, что он попытается сделать?

Отец… когда-то я ненавидел его. А сейчас понимаю, что он, наверное, был прав: его народу нужна та жизнь, которой он живет. Именно это для них – счастье.

Но это никогда не будет счастьем для меня. И городу Белых Сосен никогда не быть моим домом.

Интересно, он изменился за эти почти полторы тысячи лет?

Не удивлюсь, если – нисколько.

Сархад снова летел в молочно-белом тумане, но на сей раз он твердо знал дорогу. Сидхи отгородились от внешних миров так давно, что тогда еще, кажется, не существовало людей. Или эти звероподобные существа мало интересовали Древних и Высших.

Туман начал светлеть, Сархад спустился вниз (это оказался утес), сменил облик.

Он стоял на границе запретной страны.

Старший сын короля сидхи запел. Слова приходили сами собой, хотя Сархад никогда не знал их: он впервые входил в сокрытый город.

Взмах крыла над вечерним озером

Тихо, тихо

Падает капля

Гулко

Круги по стали воды

Стали

Застыли

Танец станет тишиной

Иной

В инее нежном блеснет

Ломкая ветвь

Вьется, вьется дым

Дальних врат

И – врата распахнулись. Сархад еще не видел их, но ощутил перемену.

Туман пронизали золотые лучи. Он засветился, засиял – сплошной свет, не имеющий ни источника, ни лучей, не рождающий тени. Бело-золотой свет – и только. Глазам больно.

Потом он – туман? свет? – начал редеть. Перед Сархадом стояла радуга.

Торжественное и радостное семицветье.

И сидхи пошел вперед, под эту арку врат в запретный город.

Дошел до обрыва. Взглянул вниз.

Последние остатки тумана разошлись.

Под утесом белел лес шпилей.

Шпили, как и весь город, были выточены из сосны. Шпилями завершалось всё – дома, дворцы, беседки… Шпили большие и малые, высокие и низкие, покрытые резьбой, ажурные, ступенчатые. Город стремительно рвался ввысь, и маленький зал, где едва могла разместиться дюжина Древних, уходил вверх на десятки локтей до купола – и потом на столько же до вершины шпиля.

Здесь не было места горизонтали. Здесь царила вертикаль. Стрельчатые окна, узкие как бойницы, колонны и полуколонны, срощенные по две, по три… сложнейшая вязь узоров, служившая Древним тем языком, которым они рассказывали о своих грезах.

Сархад, держа в руке ветвь Древа, начал долгий и осторожный спуск с утеса.

Коварный не понимал сам себя: перед ним был город, который он, сын короля, без колебаний отринул много, очень много столетий назад, но – сейчас он не мог не восхищаться красотой и гармонией этого мира, чуждого, но никак не чужого.

Впервые он ощутил щемящее чувство родины.

В городе Белых Сосен действительно ничего не изменилось. Звучала музыка, под нее велись речи, похожие на песни, и сидхи двигались, словно танцуя.

Белый, серебристый, голубой, светло-зеленый, другие мягкие цвета – на этом фоне черные одежды Сархада выглядели вопиюще-чуждыми, а его стремительный шаг к одной, отнюдь не пригрезившейся цели, был некрасив, неуместен, недопустим!

Словно в нежную и изящную музыку диссонансом ворвался резкий аккорд.

Словно хищная птица ринулась на стайку певчих.

Сархад начал подниматься на мост, ведущий к королевскому дворцу, когда ему навстречу вышел Гвейр.

Брат.

– Зачем ты снова здесь, Сархад?

– Любезно же ты меня встречаешь! Я думал, мне скажут: «Добро пожаловать домой».

– Ничего хорошего от тебя нашему дому не было.

– Больше тысячи лет прошло, братец. Быть может, я изменился?

– Что тебе здесь надо?

Сархад усмехнулся, покачал головой:

– Как грубо… как невежливо… это недостойно принца сидхи. Но я отвечу: мне нужно поговорить с отцом.

– Зачем?

– Я сказал: я буду говорить с ним, а не с тобой.

Сархад помолчал и добавил:

– Послушай, брат. Я не собираюсь всё начинать сначала, но если ты немедленно не уйдешь с моей дороги, я могу вспомнить то, что сейчас считаю ошибками своей молодости.

Гвейр не ответил. Лишь сменил облик и ястребом взмыл в небо.

Кромка семьи: Сархад

Матушка. Ты тоже вышла встретить меня.

В глазах Гвейра я читаю лишь ненависть, в глазах отца – тревогу, но ты… лишь ты не видишь во мне врага.

Твои волосы всегда были белы, с самого моего рождения. Но сейчас они кажутся мне человеческой сединой… это не так, сидхи не седеют, но…

Матушка, прости меня. Прости того Сархада, который ушел отсюда.

Быть может, ты одна во всем этом городе сумеешь увидеть, что я вернулся – другим.

– Гвейр сказал, что ты хочешь говорить со мной.

– Здравствуй, отец. Мы не виделись столько веков.

– Ты здесь, чтобы увидеть меня, Сархад? – король Ллавиннауг гневно хмурится.

– Нет.

– Тогда что тебе надо? Зачем ты здесь?

«Как же вы все боитесь меня… Раньше я бы гордился этим, а теперь – горько. Горько и тоскливо. Матушка, хоть ты глядишь с сочувствием…»

– Я пришел к тебе с просьбой. Не как к отцу. Как к Королю.

– И ты надеешься, что я ее исполню? – точеные черты властителя сидхи искажаются гневом.

– Я просто уверен в этом.

– А ты не растерял своей дерзости. Пожалуй, наоборот. Что же это за просьба, которую я непременно выполню?

Сархад поднял руку с ветвью:

– Я прошу короля Ллавиннауга открыть мне Мастерскую Мечей.

– Новый меч? Как ты смог получить ветвь – второй раз?

Сархад пожал плечами:

– Быть может, я сам стал иным?

И против воли он заговорил яростно:

– Для вас век – лишь миг в грезе, а я эти столетья провел в трудах. В битвах. В заточении. Был освобожден достойнейшей из Королев. Принят на службу Бендигейдом Враном…

Они воскликнули одновременно:

– На службу?! – мать.

– Ке-ем?! – отец.

Сархад улыбнулся:

– Да, я признал его своим Королем. А он велел мне стать Стражем Котла Керидвен. Стражу нужен меч – и вот я отправился за новым.

– Ты – Страж Котла Мудрости? Ты?! – короля сидхи сейчас никто не назвал бы бесстрастным.

– Меня тоже изумил выбор Великого Ворона.

Ллавиннауг долго смотрел на сына – слишком прежнего, чтобы легко принять произошедшие в нем перемены, и слишком незнакомого, чтобы найти верный тон разговора с ним.

Для всего Аннуина Сархад перестал существовать, когда был заточен; для короля сидхи – гораздо раньше, когда покинул город Белых Сосен. Как они оба думали – навсегда.

И вот – пришел с новой ветвью Великого Древа.

Это было невозможно.

Это как если бы взамен отрубленной в бою руки выросла новая.

Но это – произошло. Сархад получил новую ветвь, хотя ни с кем, на памяти Ллавиннауга, такого не было.

Король молчал, потому что слишком хорошо знал, что ответит его старший сын: «отец, я же всегда был не таким, как все, – и в добром, и в злом».

И Ллавиннауг сказал совсем другое.

– Можно взглянуть на твою ветвь, Сархад?

– Конечно, отец.

Он протянул серебристое дерево.

– Она похожа на руку… на женскую руку, – проговорил король.

– Иначе и быть не могло, – улыбнулся Сархад. – Без нее я бы не выбрался с Древа.

– Без нее? – переспросил отец.

– Без королевы, мужем которой я стал, – коротко ответил Сархад и, пресекая дальнейшие вопросы, сказал: – Так мне будет позволено пройти в Мастерскую Мечей?

– Иди, – кивнул Ллавиннауг.

– После поговорим, – добавила королева Гвенвледир.

Кромка меча: Сархад

Белый – быстрый, бойкий, буйный.

Под словами чародейства, как под молотом могучим стонет сталь, так слой за слоем сходит стружка с ветви Древа.

Сильный – славный, смелый, стойкий.

Как из ножен извлекают меч пред яростным сраженьем, так из ветви будет достан он заклятий древних силой.

Острый – осторожный, ослепительный.

Есть ли меч того острее, что из ветви Древа создан? Тоньше он, чем лучик солнца, ярче, чем луна средь ночи.

Звонкий – злой, задиристый, изворотливый.

Как струна, звенит он тонко, как певец, бойца он славит – песней громкой, песней гневной: страх врагам, друзьям на радость.

Хитрый – храбрый, хищный… хрупкий.

Мощь слепая может мало против хитрости, коварства. Тот не страшен, кто огромен, – тот опасен, кто невзрачен. Белым лезвием сверкает меч, что бьет жесточе молний. Создан древним чародейством, тонкий – он острее стали.

Кромка ненависти: Гвейр

Сархад, когда-то ты замуровал меня в глыбу льда, и я не мог освободиться, пока она не истаяла.

Ты думаешь, я проклинал тебя тогда?

Нет. Я тебя благодарил.

Ты мне тогда так помог!

Ты звал наш народ выйти в большой мир. Я спорил с тобой – но лучшим доказательством моей правоты был твой поступок. Ты замуровал меня – и от тебя отвернулись все, даже твои товарищи по мастерской.

Тогда тебе осталось одно: уйти самому, пока тебя не изгнали. Ты бежал отсюда, Сархад.

А о моих страданиях во льду сложили песни.

Мы были врагами, Сархад, но ты бился на моей стороне. Ты помог мне легко одолеть тебя.

Мне не за что было тебя ненавидеть.

Было.

Но теперь…

Теперь я больше чем ненавижу тебя. Теперь я – боюсь.

Ты вернулся прежним – тебе чужд город Белых Сосен.

Ты вернулся совсем иным – ты не ищешь ссоры со мной, почтителен с отцом, ты не зовешь наш народ прочь… Вернее, зовешь – но безмолвно.

«Сархад Второй Меч» – так уже прозвали тебя. Весь город только и думает, что о тебе. В рисунке танцев появился полет Ворона. В узорах угадывается размах черных крыльев. В песнях слышится «Второй Меч».

Черная тень Ворона легла на наш город! Всего за один день…

Я столько веков побеждал тебя, а ты добился большего лишь за день!

Как мне одолеть тебя – теперь?

– Матушка. Отец. А, Гвейр, и ты здесь?

Король и королева ждали Сархада в небольшом гроте. Там по камням стекал поток воды, а навстречу ему вились ветви плюща – широкие листья и нежные, едва развернувшиеся. Но молодая листва не могла стать пышной уже долгие века: этот плющ был вырезан из дерева.

Одна из ранних работ Сархада.

Гвенвледир столетьями приходила сюда в тоске о старшем сыне.

– Ты закончил? – спросил Ллавиннауг.

– Вот, – он протянул меч отцу.

Тот взял, провел ладонью по клинку, полюбовался хитросплетением узора рукояти.

– Странное оружие. Никогда не думал, что ты способен сделать подобное.

Сархад приподнял бровь:

– Что не так?

– Это меч для обороны, не для нападения, – отвечал король сидхи.

Сархад хотел что-то сказать, но прежде него заговорил Гвейр:

– Он просто растерял свое искусство за время жизни во внешнем мире! Он перестал быть сидхи, – и, глядя брату в глаза: – Сархад, может, ты уже тайком и бороду бреешь, а?

Кромка ненависти: Гвейр

Он должен напасть на меня. Ударить первым. Напасть на глазах отца и матери.

Этого ему не простит никто и никогда.

Он стал сдержаннее, чем был, но есть оскорбления, вынести которые невозможно.

Сейчас он ударит меня. Только что сделанный меч обратит против родного брата. И – конец всем песням о Сархаде Втором Мече!

Я при оружии, но он – лучший воин. Он может меня убить… пусть. Моя смерть сделает меня непобедимым.

Народ сидхи никогда больше не прислушается к призывам Сархада!

Глаза Коварного вспыхнули гневом, но он смолчал.

В тишине прошло десять долгих ударов сердца.

Потом Сархад повернулся к Гвейру и спокойно, слишком спокойно спросил:

– Брат, чего ты хочешь добиться, старательно оскорбляя меня?

– Гвейр, – воскликнула Королева, – тебе мало вашей былой вражды? Раньше ее затевал Сархад, теперь – ты?!

Отступать было некуда, хитрый план провалился – и Гвейр заговорил, яростно глядя на брата:

– Неужели вы не видите, что происходит в городе после одного, всего одного дня, как здесь этот Ворон?! Всё, что мы строили веками, готово рухнуть в одночасье! Раньше Сархад сеял раздор своими речами, теперь он опасен одним своим присутствием!

И тут произошло невероятное: Сархад поклонился Гвейру. Низко. Почтительно.

– Спасибо, брат. Много я слышал в своей жизни лестных слов, но такого… Опасен одним присутствием, надо же… Брат, я растроган.

– Помолчите. Оба, – негромко и твердо сказал Ллавиннауг. – И послушайте меня.

Кромка судьбы: Ллавиннауг

Взгляните на могучее дерево. Его ствол не меняется с годами, точнее, меняется так медленно, что это не заметно глазу.

Лиши дерево ствола – и оно погибнет. Его просто не станет.

Но дерево – это и крона. Листья, дрожащие на ветру, за год меняющиеся много раз, срывающиеся с ветвей в полет.

Без листвы дерево – мертвый остов.

Мои сыновья, вы – ствол и крона нашего народа. И враг всякой новизны Гвейр и непримиримый противник постоянства Сархад. Без каждого из вас народ сидхи просто перестанет существовать.

Но сможете ли вы понять меня?

– Ты улетишь сегодня, как обещал? – спросил Гвейр у Сархада.

– Надеюсь, мой младший брат позволит мне сначала попрощаться с отцом и матерью? – осведомился тот.

– Гвейр, если ты помнишь, пока еще я король в городе Белых Сосен, – резко сказал Ллавиннауг. – Ступай. Не тебе решать, когда Сархад покинет нас.

Младший брат гневно глянул на старшего и вышел.

За узорчатой стеной королевского дворца его ждало еще одно разочарование, самое страшное: плотная толпа сидхи, юношей и дев, мужчин и женщин, и даже несколько Старейших, плоть которых уже истаивала, становясь серебристым призраком. Все они спрашивали Гвейра о старшем брате и его новом мече.

И принц сидхи понял, что уже неважно, улетит Сархад или нет. В жизни города Белых Сосен он останется навсегда.

Королева Гвенвледир, всё это время державшая в руках меч сына, спросила:

– Ты вчера обмолвился о своей жене. Кто она?

Сархад улыбнулся:

– Не совсем так, матушка. Я назвал себя ее мужем.

– Ты ей муж, но она тебе не жена? – недоуменно нахмурился Король.

Сархад развел руками:

– Я ей муж по законам нашего народа. По закону ее народа она мне не жена и быть ею не может.

– Объяснись!

– Она – Королева людей. Ее муж – человеческий Король Аннуина; ты, наверное, знаешь, что в Аннуине два Короля.

– Ты женат на смертной?!

– Я и этого не сказал, отец. Я убежден, что она бессмертна, хоть и человек.

– Это она спасла тебя из заточения?

– Именно. И ей я обязан мечом, а возможно – и жизнью.

– Так. – Ллавиннауг нахмурился, осмысливая сказанное старшим сыном. – Тебе показалось слишком скучным просто взять в жены деву-сидхи?

– Спрашивай у дев-сидхи, а не у меня, – пожал плечами Коварный. – Ни одна из них не отыскала моей темницы в замке Рианнон и не осмелилась туда войти.

– И ее второй муж – человек, Король Аннуина?

– Отец, – с досадой проговорил Сархад, – я сказал «человеческий Король». Он не человек. И он – ее первый муж; второй – я. Достойнейший из мне известных; я в свое время сделал всё возможное, да и невозможное, чтобы она смогла вернуться к нему.

– Я перестаю понимать тебя. Как он относится ко всему этому?!

– Он благодарен мне, он уважает меня. А что я – муж Эссилт, он просто не знает.

У Ллавиннауга мелькнуло очень странное подозрение:

– А она? Она сама знает об этом?!

Сархад широко улыбнулся:

– Нет.

Кромка семьи: Сархад

Я ведь ясно сказал: это брак по законам сидхи, не людей.

У людей брак означает, что тела супругов связаны навеки. Измена – отдаться телом другому. Связь душ в человеческом браке – редкость, такой брак зовут счастливым и удивляются ему.

У нас – наоборот.

Читать в сердцах друг друга так ясно, что не нужны никакие слова; радоваться одной радостью и бояться одним страхом; быть разделенными многими мирами – и всё же вместе.

Когда это произошло с нами – не знаю. Быть может, когда я ковал кольцо из ее волос, а она трудилась над ковром для меня? В тот Самайн на нас уже смотрели как на супругов.

Но, когда бы это ни началось, сейчас она повела себя как истинно жена сидхи: она не знала, что я отправился к Древу, не знала о том риске, который меня ждал, – но пришла на помощь.

Такая любовь стоит неизмеримо больше слияния тел.

– Но почему она не знает? – спросил отец.

– Она Королева людей. Она очень боится нарушения человеческих законов. Пусть не задается вопросом, как назвать то, что нас связует. Так спокойнее ей и проще мне.

– Любит ли она тебя? – тихо молвила мать.

Сархад улыбнулся:

– Если бы ты спросила ее, она бы ответила «нет».

– Жениться на женщине, не подозревающей этого! – покачал головой Король. – Сархад, ты всегда был яростным врагом всего обычного, но на этот раз – не чересчур ли?

В ответ Коварный поклонился, не скрывая, насколько он доволен речью отца. Потом посерьезнел, проговорил:

– Может быть, я поступил бы иначе, если бы у нас с ней могли быть дети.

– А их быть не может?

– Нет. Она бездетна. Ей не повезло в первом браке. Заклятье одного из врагов мужа… позволь не рассказывать.

Король молча кивнул.

Гвенвледир подошла к сыну:

– Скажи мне одно, Сархад: ты счастлив?

– Да, матушка. Я люблю и любим. А прочее – мелочи, без которых можно обойтись.

Сархад вышел из грота, собираясь отыскать Гвейра. Ненависть брата, такая яростная и могучая, должна была сослужить Коварному службу в одном очень важном деле.

Но далеко уйти ему не дали.

Его ждали все жители стольного города сидхи. Просто – все.

Они хотели видеть его. Они надеялись хоть глазком глянуть на его меч, понимая, что такая честь, как взять этот клинок в руки, будет оказана лишь Старейшим.

Сархад никак не предполагал такого.

Кромка города Белых Сосен: Сархад

Я глупец. Я должен был это предвидеть.

У людей так смотрели бы на воскресшего из мертвых. Новый меч для сидхи – то же самое.

Догадался бы – так прилетел домой одетым, как подобает сыну Короля. А сейчас стою перед ними будто нагишом: в простых черных одеждах, ну да – пояс, браслеты, перстни… но они обычные, на каждый день, разве что в косах изящные заколки. И это – великий мастер!

Хоть превращайся в ворона и лети прочь.

Но нет, нельзя: не показать меч Старейшим – верх грубости. Вот и стою – черное пятно посреди их серебристого великолепия. Со стыда сгореть…

Впрочем… кажется, они считают мою простоту – нарочитой? Что ж, на гладком черном любой орнамент, даже самый простой, смотрится лучше.

Боюсь, это им понравится – и они начнут носить скудное серебро на бесстрастном черном. Я прилетел сюда в чем был, а они из моей небрежности в одежде могут сделать новый стиль. Сдержанность вместо роскоши? – это интересно.

…Но Гвейр тогда разозли-и-ится!

Беседа со Старейшими оказалась слишком долгой для Сархада и слишком краткой – для них. Сын Ллавиннауга отвык от обычаев родного города, от неспешных речей, от движений в вечном танце, от мыслей-песен – от сложнейшей вязи узоров во всем видимом, слышимом, ощутимом. От хитросплетений красоты, которая была не украшением, а самой сутью и целью жизни стольных сидхи.

По сравнению с этой утонченной красотой внешние сидхи, живущие в большом мире, выглядели примерно так же, как рядом с ними самими – косматые духи леса.

Еле вытерпев разговор со Старейшими, Сархад превратился в ворона и полетел на поиски брата.

– Что тебе нужно? – гневным окриком.

– Гвейр, – Сархад дружелюбно улыбался, но глаза Коварного подозрительно поблескивали, – у меня к тебе просьба.

– Да-а? – Ястреб расхохотался. – И ты надеешься, что я ее исполню?

– Нет. Не надеюсь. Я абсолютно уверен в этом.

– Ты смеешься надо мной? Или обезумел?

– Сначала выслушай, что за просьба, – Сархад растянул губы в улыбке.

– И что же?

– Прозвище «Сархад Второй Меч» – это, конечно, приятно. Но дело в том, что у меня во внешнем мире остался враг. Он очень опасен, и не только мне. И мне совсем не хочется, чтобы до него дошла весть о том, что у Сархада снова есть меч.

– При чем здесь я?

– Ты – единственный, кто может мне помочь.

Сархад снова улыбнулся:

– Брат, мы хотим одного и того же. Мы хотим, чтобы по крайней мере пару веков ни один сидхи не покинул города Белых Сосен. Думаю, эту мою просьбу ты исполнишь, а?

Гвейр онемел.

Сархад помолчал, наслаждаясь сим зрелищем. Потом добавил:

– Брат, сегодня ты хочешь моей смерти. Не знаю, рискнешь ли ты осуществить это желание, но я твердо уверен в одном: ты не допустишь, чтобы меня убил кто-то другой.

И Коварный в очередной раз улыбнулся.

Они шли по мосту втроем: Король, Королева и их старший сын.

Город остался позади.

Провожать Сархада больше не посмел никто: слишком явной была стена отчуждения, которой Ворон сам отгораживал себя ото всех.

– Пообещай мне, что ты когда-нибудь вернешься, – сказала мать.

– Не обещаю, – покачал головой Сархад.

– Раньше ты бы сказал «да» и не сдержал слова, – заметил отец.

Коварный улыбнулся:

– А сейчас я сказал «нет». И, возможно, всё-таки не сдержу слова.

– Передай от меня поклон Бендигейду Врану, – промолвил Король. – Он вернул мне сына.

– Передам.

– И передай своей Эссилт, что я зову ее в гости, – улыбнулась Королева. – Обещаю, сын мой: я не открою ей твою тайну.

– Матушка, ты становишься хитрой? Ты нашла вернейший способ заставить меня вернуться? Но, боюсь, он неудачен: Эссилт не сможет покинуть мир людей.

– Ты говоришь, она бессмертна? Я не тороплю – но хотела бы спустя хоть тысячу лет увидеть ту женщину, которая сумела сделать моего сына – добрым.

– Я передам.

Он опустился перед ними на одно колено:

– Прощайте.

Отец и мать по очереди коснулись его лба.

– Удачи, сын мой.

– Будь счастлив.

Он встал, раскинув руки и – огромным вороном взлетел в сумеречное небо.

Туман поглотил его.

Ллавиннауг и Гвенвледир долго стояли на пустом мосту. Уже и эльфийским оком нельзя было различить улетевшего – а они всё вглядывались в туманную границу своей страны.

Король сказал задумчиво:

– Ужасный сын. Худший из братьев. Никуда не годный принц. И, похоже, величайший из нашего народа?

Королева кивнула и добавила:

– Не стоит говорить об этом Гвейру.

Мальчишка

Сархад долетел до Вороньего замка к вечеру того же дня, с удивлением обнаружив, что дорога каждый раз всё легче и короче.

Влетел в главный зал через то самое окно, так и оставшееся разбитым. Бендигейд Вран ждал его, сидя за столом. Накрыто было на двоих.

– Котел Керидвен встречает тебя, – улыбнулся Увечный Король, показывая на второй кубок. – Сделал?

– Сделал, – не без гордости ответил Сархад, меняя облик и доставая меч. – Гляди.

– Лучше прежнего, а, Вороненок?

Тот пожал плечами:

– Что лучше – мясо или вино? Не сравнить. Они настолько разные…

Вран не ответил.

– Мой отец просил передать тебе поклон. Сказал, что ты вернул ему сына. А я от себя добавлю: мне – отца.

– Добрая весть, – кивнул Король-Рыбак. – А как с братом?

Сархад сел за стол и принялся за еду:

– Честно говоря, ему больше нравился я-прежний.

– Почему?

– Тогда он мог справиться со мной.

Вран расхохотался.

– Мальчишка отстал на тысячу лет, – Коварный отпил меда. – Чтобы поддерживать неизменность, надо понимать, что мир меняется, что в нем вечно только одно: перемены. И – меняться самому. А Гвейр стоит на месте и надеется, что всё будет стоять так же. Я справился с ним, сам того не желая.

– И что ты с ним сделал на сей раз? – приподнял брови Вран.

– Самое ужасное из возможного, – хитро прищурился Коварный.

– Ну?

– Низко поклонился, искренне поблагодарил и попросил ради меня сделать то, что он собирался делать мне назло!

– Ох и мерзавец же ты, Сархад, – с восхищением сказал Король.

– Стараюсь, – довольно улыбнулся тот.

Они стояли у Котла, в этот раз превратившегося в чашу из белого дерева, покрытого замысловатой резьбой сидхи. В Котле они видели Эссилт, сидящую у окна в Тинтагеле. Она глядела – легко догадаться, куда. На пустое окно в Зале Огня.

– Могу я слетать к ней, сказать, что жив?

– Ты нужен мне здесь. Попробуй дотянуться мыслью.

– А если не выйдет?

– Значит, плохо старался, – пожал плечами Бендигейд Вран.

«Эссилт, моя милая, добрая, славная Эссилт. Как мне сделать так, чтобы ты услышала меня?

Мое кольцо на твоем пальце – один раз оно уже помогло нам. Оно должно, обязано отозваться сейчас. Эссилт!»

Отраженная в Котле королева резко встрепенулась:

«Сархад?! Что с тобой? Где ты?»

«В Карбонеке, у Бендигейда Врана».

«У Котла Керидвен?»

«Да. И сейчас я смотрю на тебя. Улыбнись?»

Она послушалась и спросила:

«Что с тобой было? Я так испугалась…»

«Вран посылал меня за новым мечом».

«Это было опасно?»

«Очень. Вернее, это было просто невозможно. Ты спасла мне жизнь. Кто подсказал тебе пойти к Фросину?»

«Никто. Я так боялась за тебя. А он ведь помог нам однажды… Но – откуда ты знаешь, что я была у него?»

«От Врана. Эссилт, довольно об этом, всё позади. Я жив, меч создан, а тебе – поклон от Королевы сидхи».

«От кого?!»

«От моей матери. Она мне сказала, что благодарна тебе за то, что ты научила меня быть добрым».

«Спасибо».

«Ты меня еще долго не увидишь – теперь я Страж Котла, это на годы. А вот я смогу видеть тебя. И, обещай, что если с тобой что-то…»

«Сархад, что может случиться в мире людей? Тут тишина».

«Что ж, ты заслужила отдых, маленькая…»

– Почему ты не сказал ей про приглашение Гвенвледир? – поинтересовался Вран.

– Подслушивал?

– Просто слышал. Замок гудел от ваших мыслей.

– Не сказал… Понимаешь, мне в родном городе нечего делать. Я там чужой. А ей… я представил, что расскажу ей об этом белоствольном узорочье – и она будет мечтать о нем. Знаешь, она, хоть и человек, могла бы стать там – своей. Она была бы счастлива там. Это единственное место среди всех миров, где бы ей не грозила никакая беда… светлая греза, покой, красота… Впрочем, я замечтался. Ее земля – Корнуолл, она не оставит его. Пока не оставит. И сейчас рассказать ей о городе Белых Сосен – это жестокость, на которую я не способен. Я снова буду молчать и ждать.

– Пока ее не отринет мир людей?

– Да. Это неизбежно: люди – смертны, а она вряд ли умрет когда-либо.

– И ты вернешься в город Белых Сосен с ней?

– Возможно, мне придется отправиться туда с ней и Мархом. Но, мой Король, стоит ли говорить о столь дальних временах? Давай вернемся в настоящее. Итак, ради чего я рисковал жизнью, добывая ветвь? Объясни, наконец, чего ты хочешь от Стража?

Кромка легенды: Бендигейд Вран

В твоем прошлом было немало недобрых дел, Вороненок, только это уже не важно. Ненависть ты одолел в самом себе, а твое прославленное коварство – о да, это мощное оружие.

И, как всякое оружие, оно несет добро или зло, смотря по тому, в чьих руках оно и против кого направлено.

Теперь твое коварство послужит Котлу Мудрости.

Ты спрашиваешь, как обман может служить благу? Просто. На удивление просто. И при этом обман останется обманом, а благо – благом.

Скоро сюда придут многие. Очень многие. И большинству из них не должно быть входа в эту башню.

Напугай их, Сархад. Напугай чем угодно и как угодно. Ты был горазд на недобрые выдумки – так вспомни юность. Превзойди самого себя.

Пусть к Карбонеку пройдут только те, чье сердце бесстрашно.

Но это еще не всё, Сархад. Одни умчатся в страхе, с другими тебе придется вступить в бой. Запомни, мой Вороненок: ты вправе отказаться от боя лишь с теми, в ком ты будешь твердо уверен, что они должны быть допущены к Котлу Керидвен. К их Граалю. И – если я тебе велю прекратить схватку.

Остальных – ты задержишь силой.

Но помни: как бы ни был яростен ваш бой, ни одного противника ты не вправе поразить насмерть.

Страж Грааля не убивает людей.

Кромка миров: Мирддин Эмрис

Все мы видели священную Чашу. И все теперь хотят найти дорогу к ней. Но если они – хотят, то я ее ищу.

Нет земного пути в замок Карбонек. И через Страну Волшебства не придти туда. Я это вижу так же ясно, как человек – тропу под ногами. Всё-таки я сын Владыки Дорог.

Но если ни в одном из миров этого пути нет, то где он пролегает? Во времени? – в прошлом, в грядущем?

…не то.

Или этот путь скрыт в ком-то? Есть тот, кто способен добраться до Замка Великого Ворона… и тогда дорога туда откроется для всех? Так?

Похоже.

Тогда кто это?

Путь еще не проложен – и значит, он еще не вступал на путь поисков. Он – ребенок, несведущее дитя. Но он не человек, я это чувствую. Это упрощает дело: несведущих детей среди нас не много.

Осталась лишь мелочь: найти его и убедить сделать первый шаг.

Кромка игры: Король-Рыбак

Как тебе нравятся такие шахматы, Сархад? Не понимаешь, что в них особенного?

А ты попробуй сдвинуть хоть одну.

Вот именно.

Но скоро ты увидишь, как они будут двигаться сами.

Смотри: белых фигур всего две – Король и Воин. Я и ты. Черных – сколько угодно. Когда к нашему замку будут подъезжать те, кого к Котлу подпускать никак нельзя, – ты увидишь их число.

А вот если подъедет достойный – то белой фигурой станет он.

– Твои шахматы спят, – сказал Сархад. – Я вижу всадника в окно, но ни одна из фигур не движется.

– Хм, странно. Так быть не должно. Как он очутился здесь, если не ищет Котел?

– Я пойду встречу?

– Ступай.

Сархад вылетел из окна и приземлился позади гостя. Тот ехал на тощей лошадке, его одежда была сшита из немыслимых лоскутов.

– Ты кто? Что ты ищешь здесь?

Странный всадник обернулся. Он оказался совсем еще молодым юношей.

– Я Передур, сын Эвраука. И я ищу того, кто обучит меня искусству воина.

«Впусти», – услышал Сархад безмолвный приказ Врана.

Кромка детства: Передур

Я не хочу быть ребенком.

Но я пробыл им – сколько? Годы? Века?

Лес, мать и несколько слуг – иной жизни я не знал. Я бегал наперегонки с оленихами, считая их безрогими козами. Я носил шкуры и глядел на домотканое платье матери, как на роскошную одежду. Я ел хлеб из желудей и мог, догнав зайца, напиться его теплой крови.

Я не спрашивал, почему мы живем так. Я не знал иной жизни.

Пока однажды ни увидел их.

Они ехали на странных безрогих оленях. Они были высоки ростом и на удивление белокожи; совсем не такие, как низкие, смуглые слуги моей матери. Их одежда частью была из ткани, мягкой, как заячий мех, и тонкой, как молодая листва, а частью – твердой как лед и такой же блестящей. В руках они держали странные предметы, более всего похожие на ножи с рукоятью длиной в рост человека.

Я глядел на них и не мог оторваться.

– Вот этот молодой дикарь и есть сын Эвраука? – спросил один из них.

Я ответил, что не знаю никакого Эвраука, что я сын своей матери.

– Дело еще хуже, чем я думал, – сказал этот чудесный красавец. – Веди нас к ней. Бегом!

И я побежал, а их безрогие олени сначала отстали, но потом догнали меня.

– Еще быстрее можешь? – на скаку крикнул мне незнакомец.

Мы с ним помчались наперегонки, и у самого дома матери я обогнал его странного оленя.

– Посмотри, мама, какие чудесные существа к нам приехали! – закричал я.

Но моя мать совсем не обрадовалась им.

Они стали кричать и спорить, упоминая каких-то Эвраука, Бели и Ллира, союз и вражду Солнца и Моря… Я не мог понять, почему эти воины (так они назвали себя) не нравятся матери.

Потом они уехали, а я – я тайком от матери пошел по их следу. Я нашел себе безрогого оленя и узнал, что он называется конем, нашел одежду из ткани, чтобы хоть немного походить на тех воинов…

Сархад ввел юного Передура в зал. Вран сидел перед пустым столом, у которого на сей раз стояло три кресла.

– Итак, тебя зовут Передур, сын Эвраука? – спросил Увечный Король. – Садись за стол, поешь с нами.

Юноша послушался и, когда на столе стали появляться кушанья, воспринял это как должное.

Сархад удивился, но ничего не сказал. Лицо Врана было непроницаемо.

К мясу Передур был равнодушен, зато хлеб поглощал с жадностью.

– Никогда не ел подобного. Что это?

– Обычный хлеб, малыш, – ласково усмехнулся Король.

Коварный прищурился:

– Так ты, наверное, никогда не пил вина?

– А что это?

– Попробуй.

Вран укоризненно посмотрел на Сархада, но тот уже отдал юноше чашу. Передур осушил ее за пару глотков.

– Отведи-ка мальчика наверх, пусть выспится, – нахмурился Увечный Король.

Оставив юного гостя спать на ложе из шкур, Сархад спустился к Врану.

– Что это за невежливый щенок и зачем он нам нужен?

– Можешь считать его моим племянником.

– Кем?!

– Садись и слушай. Как ты знаешь, Дом Бели и Дом Ллира роднились много раз, и с каждым таким союзом надеялись положить конец векам вражды. И каждый раз… – Вран вздохнул.

Сархад понимающе промолчал.

– Имя Эвраука тебе должно быть ведомо, – продолжил сын Ллира.

Сидхи перебил:

– Властитель золота, земной брат небесного Бели. Золотой свет солнца и солнечный блеск золота. Я когда-то учился у Эвраука немного… погоди, этот щенок – его сын?!

– Он же назвал имя отца.

– Я думал – совпадение. Так сколько же лет… веков мальчишке?

– Вот и считай.

– Эвраука убили, когда я был в заточении.

– И я тогда был мертв, лежал голой костью под Каэр Ллудом. Знаю только, что Эвраук был убит родичами жены.

– Домом Ллира.

– Именно. И сам Златой, и шесть сыновей. А вдова, беременная, спаслась. Теперь ты знаешь, что стало с ней и ее ребенком.

– И что мы с ним будем делать?

– Вернем мальчику то, что задолжали его отцу. Он мечтает стать воином. Обучишь?

– Обучу, – пожал плечами Сархад. – А заодно и хорошим манерам. А то где ж это видано: сесть за стол и не узнать имен хозяев! Он, верно, считает, что это мы должны представляться ему?

Вран положил ладонь поверх его:

– Не надо. Пусть сам спросит о наших именах. А нет – так и уедет, не узнав их.

– Госпожа Керидвен, я с просьбой к тебе.

Древняя ведунья медленно поднимает голову.

– У нас с Королем теперь гостит юноша. Его племянник и сын моего учителя. Этот мальчик хочет стать воином. Я знаю, ты можешь дать нам коней и весь доспех. Прошу тебя.

– Не покидайте острова… – хрипло отвечает Керидвен.

– Спасибо, – кланяется Сархад.

– Это и есть боевой конь. Это узда. Седло. Стремена. Подпруга. Для начала научись…

– Это кольчуга. Шлем. Наручи. У людей еще есть щит, но я с ним биться не умею. По мне, большая неудобная деревяшка. Так что будешь учиться сражаться, как сидхи.

– Это лук. Это его плечи, это тетива. Натянуть сможешь? Хм, ты сильнее, чем я думал. Так, натягиваешь, прицеливаешься… Что ж, для первого раза неплохо.

– Конному бою? Рано тебе еще и мечтать о конном бое! Научись сначала, стоя на земле, у меня выигрывать хотя бы одну схватку из трех.

– Хорошо, что я не рыбу ловлю, – усмехается Увечный Король, вытягивая на берег свою сеть. – Вы своим звоном мечей кого угодно распугаете.

Ночь. Передур спит наверху, до полусмерти усталый и совершенно счастливый. Оба Ворона сидят у огня.

– Как тебе мальчик?

– Способный, но… боюсь, я учу его не тому. Совсем не тому.

– То есть?

– Я учу отбивать и наносить честные удары. Наносить – ладно, а вот отбивать… В первой же схватке на него нападут со спины. Не в первой – так во второй. Выстрелят из засады, ударят спящего…

– Так научи защищаться от этого. Что ты на меня смотришь? Это твой ученик, тебе и решать.

– Тогда завтра я расскажу ему много интересного о человеческом коварстве.

– А о не-человеческом? – улыбается Вран.

– Хм, зачем о нем рассказывать? – в тон отвечает Сархад. – Сам и увидит. Во всей красе.

– Так что, малыш, с сегодняшнего дня у нас не будет отдельно времени занятий и времени отдыха. Я буду нападать на тебя, когда мне вздумается. И – как мне вздумается. За едой. На спящего. Бить в спину. Понял?

– Да, учитель.

– Обычных упражнений это не отменяет. Но в тот момент, когда ты стреляешь из лука, я могу, например, ударить тебя кинжалом. Или еще что-нибудь. Ясно?

– Да. Но – неужели люди настолько бесчестны, учитель?

– И не-люди тоже. Для победы хороши все средства.

– И я, чтобы стать настоящим воином, должен научиться бить в спину?

– Это решать тебе. Одно я знаю точно: ты можешь быть самым честным или самым подлым, но твои враги будут бить тебя в спину. Так что учись отбивать такой удар.

Кромка легенды: Король-Рыбак

Похоже, Сархад сделает из этого юноши лучшего бойца изо всех, кого когда-либо знал Прайден.

Одного из лучших, уж это точно.

Мой Вороненок гоняет его так, что мальчик вечно напряжен, как боевая тетива. Днем и ночью. Бодрствуя и во сне.

Последние пять ночей подряд Сархад нападал на беднягу, едва тот заснет. Я сбился со счета, сколько раз за каждую ночь. А сегодня утром, когда они бились конными на копьях, Передур засыпал в седле – но отбивал удары!

Это было зрелище. Никогда не видел подобного. Он спал, измученный бессонными ночами, спал в бою – но тело отвечало само!

Сархад – и тот пришел в восторг. Расщедрился, дал мальчишке день отдыха. Бедняга как услышал – так повалился спать где стоял. Так и проспит до завтра.

…Погоди, Сархад, ты что?! Ты же обещал ему! Не надо, он ведь…

Н-да, Коварный, а мальчик-то тебе поверил… да и я сам.

Забыл, с кем имею дело.

Кромка сна: Передур

Два ворона.

Едва смежу веки, как вижу одно и то же: над нашим замком кружат два огромных ворона. У каждого размах крыльев – с это озеро.

Кто они? Мои хозяева, имен которых я не знаю?

Так устал, что не уснуть…

Только вороны грезятся.

Хотел бы я знать, кто эти двое. Но – как спросить? А сами – не говорят.

Они отец с сыном? Или два брата? Чертами совсем не похожи, но держатся одинаково. И почему старший велел младшему учить меня?

И почему – воро…

А? Учитель? Что, день отдыха уже кончился? Нет?

Просто всё как обычно?

Хорошо, что как обычно, а то так спать хочется…

– Мне его больше учить нечему, – сказал Сархад Врану. – Он отобьется от кого угодно и когда угодно. Он не перенял моего коварства, но врагов этого честного и наивного юноши мне заранее жаль.

– Да, учителем ты был беспощадным… или добрейшим, смотря как считать.

– Что делаем с ним дальше?

– Пусть едет куда захочет. Рано или поздно он попадет к Артуру.

– И мы не объясним ему, где он был? Не назовем своих имен? Не скажем, что его угощал Котел Керидвен?

– Нет.

– Но почему?

– Он всё это должен узнать сам. Завтра ты вернешь Керидвен коней и оружие. И он уедет.

– А что потом?

– Потом… он вернется сюда. Когда найдет ответы на те вопросы, что не решился задать.

– Вставай, малыш. Пора. Ты уезжаешь.

– Я… что?

– Уезжаешь отсюда. Покидаешь этот остров. Твое обучение закончено.

– Это… новая хитрость, учитель?

– Нет. Ты хотел стать воином – ты стал им. Теперь разыщи тех всадников, что приезжали к твоей матери.

– Я должен уехать? Сегодня?

– Да. На той самой лошади, на которой приехал сюда.

– Но она издохла за те годы, что я провел здесь!

– За эти дни? Она жива и даже слегка окрепла.

– Дни?!

– Именно. Коня и оружие я тебе подарить не могу – они не мне принадлежат. Но дам тебе совет: на нашем острове выбери себе ясень на древко копья. Наконечник ты найдешь потом, а вот лучшего древка не сыскать.

– Спасибо.

Кромка легенды: Передур

Странные здесь люди. Зачем вызывать на бой, если сам движешься так медленно? И биться почти не умеешь…

Или это такой вежливый способ подарить мне своего коня и доспехи?

Наверное, да. Иначе я совсем их не понимаю.

Тогда они очень щедры, эти люди.

Хотя доспехи у них хуже тех, что в Вороньем замке.

Но всё равно – спасибо за подарок.

– Взгляните на того глупца, что спит, сидя в седле! Сейчас он свалится.

– Кей, что тебе за дело до этого воина?

– Нет, он непременно свалится!

– Ну и что?

«Не свалится, хоть и спит, – подумал Гвальхмаи. – Он отлично держится».

Воины Артура охотились: к большому пиру в Лундейне нужно было много дичи.

– Да одного моего удара хватит, чтобы выбить его из седла!

– Кей, остановись! – крикнул Гвальхмаи, но поздно: тот поскакал к дремлющему в седле всаднику.

Никто не понял, что произошло, – а только Кей уже корчился на земле, держась за сломанную руку.

– Я проучу этого наглеца! – крикнул Гвидауг Гвир, пришпорил коня и… вскоре рухнул рядом с Кеем.

– Смерть дерзкому!! – послышались выкрики, но всех их перекрыл гневный голос Гвальхмаи:

– Эрлы, стойте! Что сделал вам этот воин, который даже и не проснулся? Лучше отвезите Кея и Гвира в наш лагерь, а я попробую разбудить этого странного всадника.

– И впрямь, зачем Гвальхмаи меч, когда он уболтает любого врага? – процедил Кей.

Кромка легенды: Гвальхмаи

Раненых увезли, а этот воин всё спит.

Он еще юноша – а так силен. Или – так искусен?

Его лицо мне смутно знакомо. Он похож на того мальчишку-дикаря, сына Эвраука. Родич? Но откуда?

Мать Передура тогда явилась в Лундейн, обвиняя нас, что мы увезли с собой ее сына. Я отправился на поиски… и не нашел. Это был первый случай, когда я, Гвальхмаи, не смог найти того, за кем поехал.

Мальчишка словно исчез из мира людей.

А может быть, именно это и произошло?

Мне ли не знать, как просто такое случается…

– Передур, сын Эвраука, очнись.

– А? Учитель, уже пора? ой…

Артуров воитель подъехал к нему вплотную:

– Я Гвальхмаи Могучее Копье, сын Гвиара. А ты – Передур?

– Да… Ты тот самый воин! Я еще обогнал твоего коня. Как я рад тебя видеть!

– Согласишься ли ты поехать за мной к королю Артуру?

– Конечно! Я мечтал об этом.

«Что ж, – подумал Гвальхмаи, – я всё-таки нашел тебя, сын Эвраука. Я сдержал слово и привезу тебя в Лундейн. Но искал я лесного дикаря, а нашел достойного воителя».

– Мой король, вот тот юноша, что спящим поверг двух могучих воинов.

Передур ожидал, что Артур будет выше всех, и очень удивился, когда навстречу ему встал не гигант и не силач, а человек среднего роста – однако с цепким, внимательным взглядом.

Юноша назвал себя.

– Передур? – переспросил Король и обернулся к Гвальхмаи: – Несколько месяцев назад вы говорили мне, что он мальчик, живет в лесу и никогда не видел даже коня!

– Именно так, государь, – ответил Могучее Копье. – Несколько месяцев назад он и был таким. А сейчас бьется спящим, и я не рискну выйти против него бодрствующего.

– А разве вас не учат биться спящими? – с удивлением спросил Передур.

– Он еще насмехается над нами! – крикнул Кей.

– Не думаю, – возразил Гвальхмаи. – Раньше он не знал, что такое конь, теперь не понимает других вещей.

– Подойди ко мне, сын Эвраука, – сказал Король. – Сядь здесь и расскажи, кто обучил тебя великому искусству воина?

– Государь, я не знаю.

– Не знаешь, у кого учился?

– Да.

– Он просто скрытничает!

– Подожди, Кей. Передур, мы искали тебя, когда твоя мать пришла сюда и рассказала о твоем побеге. Где ты провел эти месяцы?

– Государь, я не знаю названия этого замка. Я не знаю имен тех, кто там живет. И для меня там прошли – годы.

При этих словах Мирддин Эмрис, дремавший у огня, встал и потребовал:

– Расскажи всё, что можешь.

– Там жили двое, – послушно начал юноша. – Один учил меня воинскому мастерству, второй был хром, но каждое утро он ходил рыбачить. Он закидывал сеть, и, пока тащил ее, она казалась такой тяжелой, что едва вмещает улов, но всякий раз в ней не было ни единой рыбы…

– Мальчишка просто морочит нас!

– Кей, прекрати. Передур, мы слушаем тебя.

– Не знаю, для чего он рыбачил, потому что вся еда на столе появлялась сама собой.

– Святой Грааль! Котел Керидвен! – раздались крики.

– Котел? – откликнулся Передур. – Котел там был, да. Он то и дело менял облик, но всегда был прекрасен. Оба Ворона видели в нем все земли и деяния, какие пожелают.

– Оба кто? – переспросил Мирддин.

– Я так называл своих хозяев. Мне снилось, что огромные вороны кружат над замком…

Мирддин Эмрис вышел вперед:

– Вот тот посланец из Карбонека, которого мы ждали! Отныне проложен путь из Вороньего Замка в Лундейн. Открыта дорога к Котлу Керидвен. Ищите к нему путь, воины и эрлы, ибо теперь вам есть, что искать.

Смех и святость

Был вечер, один из многих и многих. Сархад и Бендигейд Вран сидели за ужином, на столе появлялись всё новые и новые яства, в кубках золотился мед.

Король-Рыбак почти не видел схваток Стража: днем, когда он вытягивал тяжеленную сеть, ему было не до стычек на берегу, а после не было сил добрести до окна – уж слишком болела нога.

Но Вран почти ничего не терял: Коварный с таким удовольствием рассказывал ему по вечерам о своих очередных противниках, что Королю это представало ярче, чем наяву.

– …В общем, – продолжал Сархад, – за это время я твердо выучил, чего люди боятся, но логики их так и не понял. Я не знаю, почему медведь, сквозь которого просвечивают деревья и дорога, в их глазах страшнее зверя из плоти и крови. Я бы испугался настоящего зверя, а призрак – он призрак и есть.

Сидхи прервался и занялся кушаньем из каких-то южных фруктов, названий которых он не знал, что никак не мешало ему считать это блюдо своим любимым.

Бендигейд Вран отложил окорок, который грыз, сделал добрый глоток меда и блаженно откинулся на спинку кресла.

– Возможно, дело в том, что людей сильнее страшит неизвестность. Медведь из мяса и костей – опасен, но от него знаешь, чего ждать. А что может сделать призрак? Они этого не знают.

– И я тоже, – хмыкнул Сархад. – Я этого так и не придумал. Они удирают от моих призрачных зверей так шустро, что мне уже надоело этим пользоваться. Скучно. Предсказуемо. Никакого азарта.

Он поднял пустую чашу, она наполнилась.

Коварный принялся пить вино маленькими глоточками, смакуя.

– И еще я заметил: люди очень боятся всего неправильного. Однажды я, смеха ради, приделал моему медведю крылья…

– Ворона? – нахмурился Король.

– Курицы, – скорчил гримасу Сархад.

– К плечам?!

– К ушам!

Вран захохотал. Эхо подхватило его грохочущий смех, башня загудела, будто в нее били из катапульт, кресло под огромным Королем угрожающе затрещало.

Отсмеявшись, Король-Рыбак вытер слезы, выступившие на глазах.

– Вот и мне понравилось, – ответил польщенный Сархад.

– И скольких ты распугал этим, гм, ушекрылым медведем?

– Только пятерых, на которых его выпустил. Я слишком уважаю себя, чтобы повторять удачную шутку дважды.

– Хм, – ободрительно изрек Вран и снова занялся окороком. Сархад повертел в пальцах сырое крылышко цыпленка, очищенное от кожи, обмакнул в какой-то острый соус и принялся обсасывать.

– А чего еще они боятся? – спросил Вран, когда от окорока остались одни кости.

– Я же говорю: всего неправильного и необычного. Однажды над дорогой по воздуху поплыла акула. А уж когда по тропе пополз осьминог!..

– Откуда ты знаешь морских обитателей?

– Так ведь в молодости я спускался в пучину Рианнедд. Пока числился в женихах у ее хозяйки. Там и насмотрелся.

– Ты молодец. Я знал, что ты изобретателен, но не думал, что настолько.

– Да я сам не думал, что быть Стражем Карбонека окажется так весело. Я и в молодости так не развлекался.

– Слава Стражу, – поднял чашу Бендигейд Вран.

– Слава Королю, – отвечал Сархад.

И, словно вторя им, за стенами замка затрубил рог.

Вызов.

Сархад скривился:

– Это неучтиво. Почему я не могу поужинать спокойно? Почему бы этому храбрецу ни подождать до утра?

Подумав, Коварный сделал в воздухе какой-то знак – и сумрак за стенами башни наполнился хлопаньем крыльев.

– Ты послал на него призраков?

– Нет, для них я должен сосредоточиться. Это сотня воронов из Кинверхина. Я хочу доужинать; мои птицы его прогонят.

Кромка игры: Увечный Король

Ты сделал ход, Сархад.

Сделал ход, не посмотрев на доску. И напрасно.

Вот Белый Воин. Вот Черный Воин и пешки вокруг него. Воин против Воина – привычная партия?

Нет.

Обычно твое лицо было у Белого Воина, Сархад. Сегодня – у Черного.

Знаешь ли ты, что черные пешки сейчас – это твои вороны? Знаешь ли ты, что их убивает этот воин?

Делай ход, Страж.

Сархад подбежал к окну.

Грай воронов был каким-то… неправильным.

Сидхи увидел, что конный воин бьет из лука его птиц, одну за другой. Несколько уже валялись на земле, пронзенные насквозь, прочие с гневным карканьем отлетели повыше.

– Он попадает в них! Как он смеет?! – яростно закричал Сархад, развернув крылья и бросаясь на незнакомца.

Тот не ожидал увидеть ворона-исполина, на миг замер, и Коварному хватило этого, чтобы сверху упасть на обидчика и сшибить его с коня.

Тот выхватил меч, Сархад сменил облик и обнажил своей.

Поединок был не в равном: человек сильнее, сидхи превосходил его ловкостью и быстротой. Меч из белого дерева многократно острее, но клинок человека мог сломать его, как простую палку.

У них было еще одно неравенство: человек стремился убить, а Сархад на это не имел права. И чем дольше длился их поединок, тем меньше он хотел бы это сделать, даже и не будь запрета.

Такого бойца Коварный еще не встречал. Спокойный. Уверенный. Хладнокровный. Невероятно искусный и очень выносливый.

Выносливый – по человеческим меркам.

Коварный, чьим преимуществом была быстрота, заставил его изрядно побегать. И нанес пару легких ран в незащищенное кольчугой тело: в сумерках преимущество было на стороне сидхи.

Была глубокая ночь, когда Сархад, отскочив шага на три, сказал:

– Довольно. Путь в Карбонек открыт. Входи. Только назови прежде свое имя.

Коварный кивнул в сторону замка – и по озеру, не управляемая никем, проскользнула ладья от замка к внешнему берегу.

– Почти как дома, – усмехнулся незнакомец, глядя на это. – Мое имя – Гвальхмаи.

– Сын Владычицы Озера?

– Он самый. А ты?

– Страж Вороньего замка, – уклончиво ответил Сархад. – Едем, Увечный Король ждет тебя.

Кромка легенды: Бендигейд Вран

Сын Ниневы, я слышал о тебе.

Благородное сердце.

Благородная речь.

Благородный клинок.

Взращенный на Авалоне и прославившийся на весь Прайден.

Твой сын был создан не для этого мира, а ты – воистину лучший из людей.

А человек не может быть лишен недостатков. Есть они и у тебя, как у всякого из вашего народа. Разница лишь в том, что дурной человек потакает своим слабостям, а ты – борешься с ними едва ли не отважнее, чем с врагами Прайдена.

Котел Керидвен ждет тебя. Или – сейчас уместнее было бы назвать его Святым Граалем?

Вот и третье кресло у нашего стола. Вот мед и яства для тебя. Входи, отдохни, отпразднуй с нами свою победу.

– Добро пожаловать в замок Карбонек, Гвальхмаи, – сказал Увечный Король. – Прости, что не встаю приветствовать тебя: рана не дает.

– Мой господин, – воитель склонился.

– Я хорошо знал твою могущественную мать, мой мальчик, но твоя слава превзошла ее.

Гвальхмаи поклонился еще раз.

– Сядь за стол с нами, мой мальчик. Или ты хочешь сперва перевязать свои раны?

– Это царапины, – отмахнулся Гвальхмаи.

Сархад за его спиной кивнул: именно так.

Воин Артура не заставил себя уговаривать и принялся за еду. Сидхи, усталый после неожиданного трудного боя, вытянулся в кресле и осушал чашу за чашей. Вран не донимал гостя расспросами, дожидаясь, пока тот утолит первый голод.

Но вопрос задал сам Гвальхмаи:

– Кто-нибудь уже был здесь?

– Только твой сын.

– Галахад? И… что?

Бендигейд Вран вздохнул:

– Отвечу тебе прямо. Он ушел от нас. Ушел к своему богу. Котел Керидвен предстал ему простой глиняной чашей, наполненной кровью. Ты лучше моего знаешь, что это.

Гвальхмаи кивнул, ответил:

– Он был слишком чист для нашего мира. Надеюсь, тот мир, куда он ушел, достаточно чист для него.

После паузы спросил:

– Где вы похоронили его?

– Нет, – ответил Король-Рыбак.

– Нет?

– У него нет могилы. Он вошел в зал Котла… или, вернее, Грааля, – и не вышел оттуда. Его бог забрал твоего сына во плоти.

Гвальхмаи тяжело вздохнул, одним глотком осушил чашу, с удивлением обнаружил, что она снова полна, осушил опять.

– Ты пустишь меня взглянуть на Грааль? На Котел Керидвен? – спросил он Увечного Короля.

– Не только взглянуть. Он исполнит любое твое желание.

Воитель покачал головой:

– Мое заветное желание недостойно. Его нельзя исполнять. Я люблю ту, кого любить не имею права. Нет на свете Короля благороднее, чем ее муж. Нет на свете женщины прекраснее, чем она.

– Поговорите без меня, – вдруг сказал Сархад, и резко отодвинув кресло, вышел прочь.

Кромка судеб: Бендигейд Вран

Всё правильно, Вороненок. Ты всё делаешь правильно.

Я тебе этого, разумеется, не стану говорить вслух – но ты и без слов почувствуешь мое одобрение.

Тебе будет легче.

Ты поистине великий лжец, Сархад. Ты потрясающе лжешь не только другим, а – самому себе.

Ты уверяешь себя, что не горишь желанием к той единственной женщине, которую ты полюбил.

Ты способен убедить в этом всех. Ее саму. Ее мужа. Своих отца и мать. Самого себя. Даже я поверил было.

Это мудро, Вороненок.

Так проще ей. Так легче тебе.

И если бы Гвальхмаи сейчас случайным словом не разбередил твою рану – я бы продолжал тебе верить.

Ты запер свою страсть, как зверя в клетку. Надежно запер.

Отлично, Вороненок.

Раньше ты одолевал других – смеясь и гордясь победами. Теперь ты одолел самого себя – и не это ли величайшая победа Сархада Коварного?

– Что случилось? – нахмурился Гвальхмаи. – Чем я обидел его?

– Ничем. Просто он, как и ты, считает, что ради счастья лучшей из женщин нужно отказаться от любви к ней.

– Он ведь из сидхи, – отвечал воитель Артура. – А сидхи не ведают, что такое честь. Им проще… Я предам своего короля и перестану уважать сам себя, если поддамся чувству, на которое не имею права.

– Да, законы человеческой чести непросто понять, – кивнул Вран и подумал, что Сархада и Гвальхмаи удерживают совершенно разные причины: сидхи боится обидеть любимую, а человек выше всего ставит верность своей чести. Говорить этого Рыбак не стал, спросив: – Тогда чего же ты хочешь от Грааля?

Кромка мечты: Гвальхмаи

Я – человек. Жрецы новой веры говорят, что человек – грешен.

Но меня воспитывали на Авалоне. И я скажу иначе: человек – несовершенен.

Ибо – человек.

И всякий мечтает о недоступном. Голодный – о еде. Слабый – о силе. Я мечтаю о совершенстве.

Нет, я не льщу себя надеждой когда-нибудь достичь идеала сам. Но – приблизиться к нему. Прикоснуться. Увидеть.

Твердо знать, что цель моих поисков существует, хоть и недостижима для меня.

– Что ж, – сказал Бендигейд Вран, – ступай к Котлу Керидвен. Надеюсь, ты найдешь то, что искал.

Гвальхмаи прошел в соседний покой, где алмазным блеском лучился Грааль – то ли Чаша, то ли Камень.

Двери закрылись за лучшим из воителей.

Король-Рыбак не хотел знать, каким будет заветное желание сына Ниневы и осмелится ли он высказать его.

Утро они с Сархадом, по обыкновению, проводили на берегу. Вран тянул невод, сидхи разговаривал со своими воронами-разведчиками.

Из замка вышел Гвальхмаи, бледный – явно не сомкнул глаз ночью – но посветлевший лицом. Счастливый.

– Спасибо вам, друзья мои, – тихо сказал он. – Спасибо за то, что пустили меня к Граалю.

– Нашел ли ты свою мечту? – спросил Увечный Король.

– Да. Она стоит того, чтобы ради этого жить. И умереть за нее не жалко. Я понимаю Галахада. Но я должен вернуться, чтобы сделать этот мир хоть немного чище, пусть даже я сам и далек от чистоты.

– Удачи тебе, Озерный Воитель.

– Удачи и вам, Хранители. Если я когда-нибудь решу уйти из мира людей – дозволите ли вы мне вернуться в Карбонек?

– Не мне решать, – нахмурился Сархад.

– Устанешь от людей – приезжай. Я буду рад тебе, – отвечал Бендигейд Вран.

* * *

…Сархад начинал скучать. В стремящихся к Котлу год от года гас боевой задор, и те из них, кто добирался до Карбонека, были усталыми, ищущими свой Грааль скорее уже по привычке. В своем долгом пути они терпели одну неудачу за другой, и если всё же оказывались в окрестностях Вороньего замка, то послушно пугались очередной выдумки Сархада. Редко-редко дело доходило до боя.

Впрочем, исход поединка был всегда неизменен – ни в одном из этих воителей Сархад не видел ни священного пыла Галахада, ни веры в мечту Гвальхмаи. У самых упорных была жажда обладания – властью, могуществом, знаниями… Таких Сархад рвал когтями или колол мечом, потому что слишком хорошо слышал, что всё, чего они жаждут, они хотят лишь для себя.

Теперь Сархад отлично умел сражаться против тяжелых людских мечей. Большинство воителей и близко не могло похвастаться выносливостью Гвальхмаи, и, когда пот начинал заливать им глаза, Сархад наносил одну или две раны, которые охлаждали пыл даже самых яростных.

Топот копыт. Одинокий всадник.

На дороге стал сгущаться черный туман – Сархад лепил из него, словно из глины, еще не зная, какую форму этому придать. Стало получаться что-то двуногое и козлорогое, и вдруг…

– Друст?! Ты? Каким ветром?!

Друст резко осадил коня, обернулся. Позади него стоял сидхи.

– Ты? Здесь?

Сархад подошел поближе:

– Ты когда-нибудь слышал о том, что Грааль хранится в замке Воронов?

– У тебя?

– У Бендигейда Врана. Но и я там не чужой.

– Ясно, – и потом сказал невпопад: – Ты о ней что-нибудь знаешь?

– Несколько раз видел в Котле Мудрости, – Сархад деликатно не стал уточнять, чему равняется это «несколько раз». – Она в Корнуолле. Ничего необычного. С мужем. Счастлива.

Друст молча кивнул. Потом спросил:

– Ты будешь со мною биться?

– Вроде должен, – пожал плечами Сархад.

– А… обойтись без этого нельзя?

– С чего такая неуверенность?

Друст покачал головой:

– Дело не в этом, хотя мне тебя, наверное, не победить…

– Так почему же ты не хочешь биться?

– А ради чего мне с тобой сражаться, Сархад?

– Чтобы пройти к Граалю.

– Рубиться за право увидеть мечту?

«Так, – подумал Сархад, – Это уже очень интересно. Похоже, мальчик поумнел».

– А зачем тебе Грааль?

Друст нахмурился, потом негромко ответил:

– Понимаешь, когда я его увидел, то мне показалось, что в нем, как в зеркале, отражаюсь я, – но не такой, как есть, а тот, каким я не смог стать.

– Хм, ты стал одним из лучших воинов в дружине лучшего из Королей. Этого мало?

– Ты ведь понимаешь, о чем я.

– Ты прав, я понимаю. Пойдем.

– Куда?

– В Карбонек, куда же еще? К Котлу Мудрости. К Святому Граалю.

– А… биться?

– Ты вроде говорил, что не хочешь со мной сражаться.

– Да, но ты сказал, что это необходимо.

– Ты просто слушал невнимательно. Я выразил сомнение в том, что должен это делать.

– Мой Король, это Друст, – сказал Сархад, вводя того в зал. – Он считает, что путь к мечте не прокладывают мечом.

Вран медленно кивнул – и в этом было одновременно приветствие и одобрение.

– Добро пожаловать в Вороний Замок, Друст, племянник Марха.

Воин низко склонился. Увечный Король чем-то напоминал дядю, но не чертами лица, а, скорее, неспешностью речи и силой, которая слишком велика, чтобы ее подчеркивать.

– Садись с нами, – Вран кивнул, и у стола появилось третье кресло. – Поешь, выпей. Поговорим.

Друст замялся, и Сархад, приподняв бровь, спросил:

– Ты опасаешься разделить со мной трапезу? Ты всё-таки считаешь, что рано или поздно мы сойдемся в бою?

Тот медленно покачал головой и мрачно ответил:

– Нам не из-за кого биться. Нам обоим она предпочла третьего.

Сархад промолчал. Он не ожидал увидеть былого соперника настолько смирившимся с безнадежностью.

Друст сел за стол. Появляющимся еде и напиткам он не удивлялся; ел молча, стараясь скрыть, что очень голоден. Вран смотрел на него с сочувствием, а Сархад – скорее с удивлением. Этот усталый человек ничем не напоминал гордого и дерзкого охотника из Стаи.

– Знаешь, я почти рад тебя видеть, – сказал он Сархаду.

Тот чуть не поперхнулся медом от такого.

– Когда-то я тебя почти ненавидел… Из-за нее.

– Не волнуйся, – утешающе сказал Коварный, – я тебя тоже когда-то почти ненавидел. И тоже из-за нее.

– …А сейчас я вспоминаю Муррей как самое счастливое время в своей жизни, – продолжал Друст, не услышав слов Сархада или не захотев отвечать на них. – Говорить с тобой – всё равно что вернуться туда.

– Так возвращайся в Муррей насовсем. Что тебе мешает? – не понял сидхи. – Уверен, Седой примет тебя с радостью.

– Я не вернусь к Седому, – опустил голову Друст.

– Почему?!

– Из-за Королевы. Он знал, что я ее люблю, он мог бы прямо сказать, что она любит не меня, а его…

– Эссилт?! Седого?!

– При чем тут Эссилт? Риэнис.

– Так, – вмешался Вран, – а ты не пробовал любить кого-нибудь кроме Великих Королев?

– Пробовал, – мрачно вздохнул Друст. – Несколько раз. Не вышло.

– Я бы спросил иначе, – Сархад встал. – Ты хоть раз пробовал любить женщину, а не самого себя? Ты хоть раз пробовал отдавать, а не брать?

Он ожидал вспышки гнева Друста и, в общем-то, нарочно злил его. Уж очень не нравилось ему нынешнее глубокое отчаянье былого соперника.

– Наверное, нет, раз ты так считаешь, – устало ответил Друст.

– Что с тобой случилось? – Сархада самого удивило, насколько его голос зазвучал участливо (Ворон и не знал, что способен на такое). – Что с тобой? При дворе Артура ты наверняка – один из самых лучших, ты прославлен множеством побед, в тебя влюблены самые прекрасные женщины, тебя чтит король… что не так?

– Всё так… – в голосе Друста была безысходная тоска. – Победы, женщины, почет… У Седого я был одним их многих, я и мечтать не смел сравниться с тем же Фейдаугом, уж не говорю о Вожаке, и именно поэтому я стремился перенять умения, научиться новому, превзойти даже самых могучих хоть в чем-то… А здесь – Гвальхмаи победит меня на мечах, я одолею его с копьем или луком, про остальных и говорить нечего.

Друст осушил свою чашу и продолжал. Видно было, что давно, очень давно ему некому выговориться – вот так.

– В ан-дубно против нас были такие твари, что в одиночку против них не ходил даже Вожак. А тут? Ну, видел я великанов, наводящих ужас на округу. Безмозглые туши – одна стрела в глаз и иди слушать славословия толпы оборванных жителей холмов, от которых, кстати, так легко не отобьешься, как от их подстреленного мучителя. Потом возвращаешься в Лундейн – и начинается то же самое, только зал почище и народу побольше. Хвалят, будто я совершил невесть что…

Друст сжал кулаки и почти прокричал:

– Почему, ну почему эти люди не умеют прилично стрелять из лука?!

– Потому, что у тебя лук из Аннуина, – веско ответил Сархад. – И стрелять ты учился – у Ллаунроддеда. Ты стреляешь нечеловечески хорошо. И не думай, что я тебя похвалил. Хочешь, посоревнуемся? – Коварный прищурился.

– Соревноваться – с тобой? Я еще не сошел с ума…

– Мудро говоришь, – усмехнулся Сархад. – Ну, а с женщинами тебе не везло так же, как с чудищами?

– От чудищ отбиться проще… – покачал головой тот.

– Поучился бы у Эссилт искусству отказывать. Знаешь, сколько властителей Аннуина не получило ее отказ – потому что они не осмелились просить ее разделить любовь?

– Догадываюсь… – вздохнул Друст. – А ты? Ты действительно не был ее любовником? Или тогда, с раскаленным железом, вы всё-таки устроили какую-то хитрость?

– За такие подозрения вы, люди, вызываете на поединок до смерти, – очень спокойно ответил Сархад.

– Прости. Я не хотел оскорбить ни ее, ни тебя. Но объясни мне – почему? Ведь каждому было видно, что она любит тебя!

– Иногда овладеть телом любимой женщины – это убить ее любовь к тебе, – негромко сказал сидхи.

Кромка судьбы: Друст

Любить, не смея признаться в этом не то что ей – себе.

Сегодня мне это кажется самым невероятным из умений сидхи: у них дух властен над телом, они могут совершить подобное.

Сегодня я не верю, что на это способен человек.

А ведь когда-то и я был таким…

В Ирландии – как давно это было! две, три жизни назад… – я ловил каждое прикосновение королевской дочери, но мне легко было молчать о своем чувстве: ведь она была суженой моего дяди.

Тогда я звал его отцом.

Тогда я видел в ней только его жену.

Тогда мысль овладеть ее телом мне показалась бы святотатством.

Тогда мне было легко молчать о своей любви.

А потом… море, безветрие, и – проклятый напиток, толкнувший нас на безумие.

Что нам дала эта любовь, кроме горя?!

Меня она лишила отца. Лишила королевства, которому я был готов служить до последней капли крови. Обратила в ничто всё, что я сделал для Корнуолла. Я теперь, при всей моей славе, – бездомный бродяга.

Да и Эссилт пришлось не легче.

Если бы этой любви не было в нашей жизни! Если бы мы не пили из проклятой чаши!

Если бы я смог отвезти Эссилт дяде, как должен был!!

– Так вот каково твое самое заветное желание, – улыбнулся Бендигейд Вран.

Стол с яствами исчез. Перед ними на высоком камне стояла золотая чаша, покрытая сложнейшей вязью орнамента.

За окнами уже стемнело, но зала была полна мягкого золотистого света от Котла Мудрости.

– Смотри, – сказал Вран.

Друст взглянул внутрь.

Котел был полон чистейшей воды, сквозь которую можно было различить чеканный узор на стенках.

– Смотри внимательнее, – молвил Увечный Король.

Рисунок смешался, и Друст увидел корабль, бегущий по морю. Штиль, невеста короля Корнуолла дремлет в шатре, Друст стоит на носу… Снова ветер, потом – вдали берега Прайдена, Тинтагел, Марх встречает их в гавани, Друст подает руку Эссилт и ведет ее к будущему мужу… И между невестой Короля и его племянником нет ничего, что им пришлось бы таить от своего повелителя.

– Так?! – гремит вопрос Врана.

– Да! – кричит в ответ Друст.

И – ослепительное золотое сияние. Зажмуриваешься, чтобы не ослепнуть.

Сархад, тяжело переведя дыхание, берет из воздуха чашу с медом и, подумав, вкладывает ее в руку Друста: тот потрясен настолько, что не догадается попросить о глотке крепкого хмеля.

Тот глотает содержимое, не очень понимая, что делает, и приходит в себя только от того, что хмельной мед обжигает ему горло.

– Что это было? – спрашивает он.

– Ты о чем? – Сархад пьет не спеша. – О Котле или о видении?

– О видении.

– Твоя мечта. Теперь она сбудется… когда-нибудь.

– Не совсем так, – Вран тоже пьет, причем на этот раз – прямо из горла древнего уродливого кувшина. – Теперь она сможет сбыться.

– Что это значит?

– Ты должен будешь снова привезти Эссилт Марху. И только от тебя будет зависеть, сумеешь ты это сделать или нет.

– Даже Котел Керидвен не может изменить прошлого, Друст, – говорит Сархад. – Но в будущем…

– Я понял. Спасибо вам.

– Нам-то за что? – улыбается Вран. – Ты смог миновать Стража – а до тебя это удалось лишь двоим. Ты смог назвать такое желание, которое Котел Керидвен исполнил. Ты всё сделал сам.

– Мы просто рядом стояли, – не без ехидства добавляет Сархад.

* * *

Затих топот копыт коня Друста, двое Воронов остались в башне одни.

Бендигейд Вран медленно дохромал до своего трона, сел, перевел дыхание от боли. Сархад встал рядом, опираясь о высокую спинку кресла. Спросил:

– Доволен, мой Король?

Вран устало кивнул. Потом проговорил:

– Послушай, Вороненок…

– Да?

– Я в долгу перед тобой. И не я один – весь Прайден.

– О чем ты? Это я…

– Не спорь! Если зовешь меня своим Королем – изволь внимать безмолвно и с почтением.

В ответ Сархад скорчил гримасу – она, конечно, была безмолвной, но почтительной ее никак нельзя было назвать.

– Так вот. Твоя служба Стражем заслуживает награды. Ты дал всем людям найти путь к их заветной мечте – но сам, каждый день видя Котел Керидвен, лишен права просить о сокровенном: ты не человек. Но человек – я. И я могу подойти к Котлу с твоей просьбой. Назови ее.

– Но, Вран…

– Считай это решением своего Короля, которому обязан повиноваться.

– Спасибо… – выдохнул Мастер.

– Итак? Самое заветное и самое невозможное?

Сархад, глядя в никуда, ответил:

– Провести вечность вместе с Эссилт. О ее любви не прошу: это либо невозможно, либо… я добьюсь сам. Но – быть рука в руке, в спокойном и теплом счастье. Не видеть испуга в ее взгляде, когда я дотрагиваюсь до нее. Не ощущать преграды между нами. Другом, возлюбленным, мужем – неважно, но – всегда рядом.

– Хорошо.

Вран с усилием встал, пошел к Котлу.

Кромка надежды: Сархад

Неужели? Неужели сбудется то, о чем я и мечтать не смел?

Знаю, что не сейчас. Знаю, что не скоро.

Мне никогда не понять Галахада, я не такой, как Гвальхмаи и Друст, – но не меньше этих двоих я достоин исполнения моей мечты. Как-никак я первым пришел к Котлу Керидвен, я проложил для них всех этот путь. Даже для святоши-Галахада, искренне считающего меня то ли бесом, то ли вообще несуществующим.

Моя награда – заслужена.

Что же не так?

От чего у меня такое чувство, будто происходит что-то неправильное?

Будто я совершаю чудовищную, недопустимую ошибку?

Великий Ворон подходит к Котлу, кладет руки на его золотые бока, покрытые чеканным рисунком.

Золото Котла медленно начинает светиться…

– Стой! – неожиданно для себя крикнул Сархад.

Враг отдернул руки, сияние померкло.

– Что случилось?

– Ты… ведь желание будет исполнено только одно, а у тебя есть свое!

– Мое?

Кромка мечты: Бендигейд Вран

О чем мечтает Увечный Король? Нетрудно сказать.

Да и угадать нетрудно.

О том, чтобы зажила вечно кровоточащая рана.

Рана, которую я получил в Ирландии, когда надеялся достичь мира меж Прайденом и Эрином.

Стремясь к миру, я получил войну, которой так хотел избежать.

С той поры прошли века… война иногда затихала, но не прекращается. И пока Остров Могущества и Остров Чародейства – враги, этой ране не зажить.

– Тогда и речи не может быть о том, чтобы исполнять мое желание! Твое – стократ важнее.

– Нет, Вороненок.

– Но почему? Судьбы двух стран – только это и достойно чуда Котла. Моя мечта по сравнению с этим…

– Ничего не стоит, так, Вороненок? Быстро же ты забыл о том, что твое желание просто встретиться с Эссилт обернулось благом всего Прайдена.

– Но… прекращение войны…

– Сархад, ошибки людей должны исправлять люди, а не чудо Котла.

– Но ты страдаешь из-за этой войны.

– Послушай, Вороненок. У людей дети часто совершают неверные поступки, и отцу это всегда больно. Но он не делает правильно за них, вместо них – иначе дети никогда не научатся делать что бы то ни было сами. Эрин и Прайден – такие же дети. Прекратить войну они должны сами. А не я за них.

– Но…

– Мне еще раз напомнить тебе, что, назвав меня своим Королем, ты признал за мной право решать за тебя?

Бендигейд Вран снова положил руки на Котел. Снова вспыхнул золотой узор чеканки.

Сархад смотрел на это, отделенный чертой, которую уже не дано переступить ни смертному, ни бессмертному. Он видел, как золотое сияние окутывает Врана, видел, как шевелятся его губы. Слов он не слышал, но знал их и так.

Он и Эссилт будут вместе. Вечно. Не скоро – наверное. А война Британии с Ирландией окончится только тогда, когда с вековым раздором справятся сами люди.

«Что со мной? Сказал бы мне кто еще несколько лет назад, что я буду ставить благо Прайдена выше своего счастья, я бы высмеял его! А теперь… но нет. Мне безразличен Прайден. Мне больно за Врана. Я не хочу, чтобы он страдал.

Но мое желание уже ничего не значит».

Сияние померкло.

– Ты безумец, – горько сказал Сархад.

– Ты не первый, кто считает так, – пожал плечами Вран. – Но мое безумие несколько веков защищало Прайден и от римлян, и от саксов. Посмотрим, что будет теперь.

Ворон к ворону летит

– …И тогда нам навстречу выехал воин. Мы никогда в жизни не видели такого кошмара! Доспехи его были проедены ржавчиной, кое-где – насквозь, поверх них развевался черный плащ – словно его трепал ураган, хотя не было ни ветерка. А страшнее всего был его конь… это был скелет, скелет лошади, и он мчался галопом на нас, словно боевой скакун! Мой Король, осудишь ли ты нас, что мы не вступили в бой с таким чудовищем?

Артур отвечал:

– Вот уже который из вас возвращается и рассказывает мне жуткие вещи о Черных Всадниках, преграждающих путь в Карбонек. Найдется ли среди вас хоть один, кто сокрушит этих воинов?

– Я! – вскочил Медрауд.

Морвран вздрогнул, но, встав, заговорил спокойно:

– Мой Король, прежде чем биться, неплохо бы сосчитать наших врагов. Пусть те, кто вступал в бой с Черным Всадником, скажут, как он выглядел, ибо думается мне, что это один-единственный всадник, легко меняющий обличье.

Артур кивнул, и Морвран обратился ко всем:

– Достойные эрлы и могучие воители, запомнили ли вы хоть что-нибудь в облике вашего врага? Какого он роста и сложения? Каков он на лицо – бородатый, бритый? Какого цвета его волосы?

– Волосы его были черными, – припомнил Гвартегид, – пряди по обеим сторонам лица блестели золотом…

– Они были заплетены в косы? – прищурился Морвран.

– Я не видел. Он был слишком далеко, когда…

– …когда вы помчались наутек, – язвительно заметил Кей.

Артур жестом приказал ему замолчать.

– Точно, у него косы. Я с ним долго бился, – вздохнул Гвиддлуг.

– Борода? – требовательно спросил Морвран.

– Нет, его щеки были чистыми. Как у мальчишки.

– И еще, – подал голос Тейти Хен, – он был на удивление узок в плечах.

Несколько голосов подтвердили это.

– И вы все бежали, как зайцы, от этого щуплого юнца на сдохшей кляче?! – не выдержал Кей.

– Насчет «юнца» ты заблуждаешься, – резко ответил Морвран. – Он постарше тебя веков на дюжину или больше.

– Ты знаешь, кто это? – напряженно спросил Артур.

– Я почти уверен, что это – Сархад Коварный, освободившийся из заточения. Он в очередной раз обманул всех: поклялся жить в мире с Аннуином, и ему поверили, хотя я предупреждал, что такому лжецу доверять нельзя ни в чем! И вот цена всем его речам о мире. Мой Король, я много веков знаю, на какие подлости он способен, я поеду с ним биться и на этот раз, надеюсь, убью его. Пора освободить Прайден от этого могущественного злодея!

– Хорошо. Морвран и Медрауд, отправляйтесь. И положите предел бесчинствам Сархада Коварного.

– Ты посмотри, какие гости к нам движутся! – сказал Бендигейд Вран, склонившись над шахматной доской.

Там поползли вперед две черные башни.

– Узнаешь, Вороненок?

Сархад вгляделся. Лицо молодого воина было смутно знакомо, но не понять, кого он напоминает; зато второй..!

– Какая встреча! Наконец-то он сам…

– Он воин Артура, помни об этом. А ты – Страж Котла Мудрости.

– Ж-жаль, – сквозь зубы процедил Коварный. Потом спросил: – А кто второй?

– Его сын. По духу – уж точно его. А по плоти – этого тебе даже Котел не расскажет. Моргауза сама не знает, то ли от Морврана она его родила, то ли от Артура.

– Ее родного брата?

– Именно. В общем, многообещающий юноша.

Сархад опустился на одно колено:

– Мой Король, разреши мне их убить. Только этих двоих. Они заслуживают смерти. Оба.

– Заслуживают, да, – негромко отвечал Увечный Король. – Кто как Морвран и его бастард недостойны жить? И кто был достоин жизни больше, чем моя сестра Бранвен и ее добрый малыш Гверн?

Он резко поднял голову и посмотрел на Сархада:

– Ради высшей справедливости ты можешь вернуть жизнь Бранвен и Гверну? Нет. Тогда почему ты считаешь, что можешь отнимать жизнь – ради высшей справедливости?

…Отражения Увечного Короля и Сархада в Котле Мудрости задрожали, сменились, и стало видно, как почти те же самые слова произносил? произнесет? некто очень похожий на Бендигейда Врана, хотя его слушатель ничем не напоминает Сархада.

– Слушай меня, Вороненок. На моих глазах был убит Гверн, и бритты с ирландцами ради справедливости бросились друг на друга. И до сих пор нет конца этой войне. А если бы я ради справедливости отомстил убийце своего сына? Что стало бы с Прайденом тогда?

– Я понял.

– Сархад, если мое слово для тебя хоть что-то значит, то поклянись мне, что будешь сражаться лишь для защиты – себя, близких, дома, страны. Но никогда – ради справедливости.

– Можно, я не буду клясться? – тихо спросил Мастер. – Я слишком хорошо умею нарушать клятвы.

– Да, Вороненок. Не клянись, – улыбнулся Вран. – И поспеши: твои враги уже близко.

Сархад хищно усмехнулся.

– Удачи тебе, Вороненок. Боюсь, тебя ждет нелегкая схватка.

– Боишься? – расхохотался Коварный. – Да я только на это и надеюсь! Мне до зевоты надоело распугивать храбрецов одним своим видом.

Кромка битвы: Сархад

Когда-то ты многому научил меня, друг мой Морвран.

Помнишь, как ты учил меня идти к цели, не замечая никого и ничего? Помнишь, как ты обучал меня искусству лгать? Как учил меня выслеживать врагов? Как учил притворному дружелюбию, такому полезному в той войне, где не блещут мечи? Как тщательно объяснял мне искусство обманных чар?

Помнишь?

Главное, что всё это помню я.

Обманные чары – это прекрасно. Всего одно легкое усилие воли – и все воины Артура видели мой меч стальным. Интересно, что тебе рассказали про Черного Всадника? Но одно я знаю точно: ничего про мой меч.

Меч из белого дерева остается с сидхи в миг превращения. А в эльфийском облике его нетрудно скрыть заклятием.

Ты твердо уверен, что я безоружен… Что тебе угрожают лишь когти и клюв Ворона.

Твои уроки, Морвран. Друг мой. Учитель мой.

Сегодня мы узнаем, хорошо ли Сархад усвоил твои наставления.

На этот раз Сархад не стал ничего выдумывать. Ни коня-скелета, ни тучи воронов, предшествовавших его появлению, ни пляски туманов, ни призрачных всадников, сквозь которых копье проходит, не причиняя вреда.

К своему бывшему другу и нынешнему врагу Сархад вышел просто. Не наводящий ужас Черный Всадник, а просто – Коварный.

И меч сокрыт под туникой.

– Ну здравствуй, Сархад, – усмехнулся Морвран. – Как говорят люди, тысячу лет не виделись.

– Соскучился? – приподнял бровь Мастер.

– Я обещал Артуру твою голову, – отвечал тот.

Коварный изумился:

– Артур верит твоим обещаниям?! Бедный мальчик… Как его, такого наивного, Королем-то избрали?

И тут Медрауд бросился на него.

В другой раз Медрауд, которого еще не называли Мордредом, не напал бы на безоружного противника, но Сархада он таким не считал, хоть у того и не было меча на поясе и брони на теле. Сын Морврана лучше лучшего знал: этому врагу нельзя верить ни в чем. Лгать для него всё равно что дышать.

Так что Мордред ударил, пока враг опрометчиво похваляется своей силой.

Сархад уклонился – в последний миг, так что Мордред невольно сделал шаг вперед, оставив врага сбоку и чуть сзади. Мгновенно Коварный вцепился ему в плечи – и сменил облик.

Огромный ворон расправил крылья и с добычей в когтях взмыл в небо.

Морвран взвыл.

– Давай, – расхохотался Сархад, – отбей его у меня! Боишься, что весь Аннуин будет опять смеяться над вами? Как же, двое на одного! Ну, чего ты стоишь?!

Кромка ненависти: Морвран

Я всегда добиваюсь своего.

Сархад, ты думаешь, я испугаюсь за сына? Если ты его сбросишь, я успею подхватить.

А если ты решишь его отпустить на условиях – это еще лучше.

Говорят, ты стал честным, а, Сархад? Честных я давлю меж пальцами.

Ты уже потерпел поражение – когда вышел против меня.

Ты уже мертв, глупец.

Ты не бился тысячу лет, ты просто-напросто разучился сражаться. Я легко убью тебя.

– Верни мне его, проси что угодно, только верни живым!

– Морвран, ты считаешь меня наивным? Единственное обещание, которое ты сдержишь, это – ударить мне в спину. Так что просто лови своего ублюдка. Пусть забудет вмешиваться в войны Древних!

Сархад разжал когти. Окровавленный Мордред рухнул вниз.

Морвран подхватил сына. Тот был жив, но беспощадно истерзан. Глубокие раны от когтей, сломано плечо, пара ребер.

– Ну, Морвран, – загремел голос Сархада из поднебесья. – Сразимся как Ворон с Вороном!

Тот принял вызов и взмыл в небеса. Человеческое оружие и латы были бессильны в схватке двух исполинских птиц, но Морвран гораздо больше полагался на свои когти и клюв, чем на меч и кольчугу.

Они сошлись, словно две тучи, одна – пронизанная молниями, другая – истинно кромешная тьма Авагдду. От взмахов их крыльев по земле проходились свирепые ветра, ломавшие деревья, выворачивавшие их с корнем.

Воздух почернел от вырванных перьев.

Кровавый дождь шел над Вороньим замком, вода в озере побурела и посолонела.

Противников уже невозможно было различить – две черные тучи слились в одну, огромную. День стал темнее ночи. От тошнотворного запаха крови невозможно дышать.

Ветер стонал меж стенами замка, а из поднебесья яростнее грома слышались крики бойцов.

Кромка горя: Керидвен

Кому мне желать победы из вас двоих? Кому?

Тому, кто был рожден мной, но отвернулся от меня, избрав путь гнева и обратив мудрость во зло?

Или тому, кто и рожден и взращен другой, но служит Котлу так верно, что я невольно хочу назвать его своим сыном? Его, не Авагдду.

Сархад, ты пощадишь Морврана, я знаю. Но он не пощадит тебя… рано или поздно он нападет опять.

И слово матери не удержит его.

За что я обречена видеть схватку сыновей?!

Сархад слабел. Тысячу лет назад он был превосходным бойцом, но тогда – не теперь.

И когда он с отчетливой ясностью понял, что силой на силу ему не одолеть Морврана, он резко пошел вниз.

Враг ринулся за ним, настиг почти у самой земли, вцепился когтями в спину… только это было его ошибкой.

Сархад сменил облик, гибкое тело сидхи выскользнуло из огромных когтей, и Коварный вскочил на ноги, одновременно выхватывая меч.

Один взблеск белого дерева – и гигантское правое крыло Морврана повисло безжизненно. Сидхи чуть с ног не сбило потоком крови.

Кромка победы: Сархад

И всё-таки, Морвран, ты непростительно наивен. Уж ты-то знал меня хорошо, как никто. Тебе было отлично известно, что у Сархада всегда на один клинок больше, чем видно.

Или не на один…

Да, конечно, ты сам помог Рианнон уничтожить мой меч. Конечно, я постарался, чтобы ты не узнал о новом. Но ты мог бы догадаться, что я не выйду на бой безоружным.

Ты лежишь у моих ног в луже крови. Вряд ли ты когда-нибудь возьмешь меч в правую руку. Сомневаюсь, что ты еще хоть раз взлетишь. Лишить Ворона полета – пожалуй, убить тебя было бы милосерднее.

Я хотел твоей смерти, но мне удалось большее.

Хорошо, что я дал слово не убивать тебя. Как бы я сейчас вернулся в замок Керидвен – убийцей ее сына?

Прощай, Морвран. Ты был мне другом, ты был мне врагом. Теперь ты – никто. Калека, достойный лишь презрения и жалости. Ползи отсюда вместе со своим Мордредом. Вы живучи, вы не умрете от этих ран.

И вам не понять, почему я вас пощадил.

– Жив, Вороненок! – Бендигейд Вран, хромая, поспешил к нему.

Сархад улыбнулся, но видно было, что он держится только на гордости.

– Окунись в воды озера. Эта вода заживит твои раны.

– Спасибо.

– Обопрись на меня. Пойдем.

– Но ты сам еле идешь!

– Ты когда-нибудь перестанешь спорить со своим Королем?

Они дошли до берега, Сархад вошел в воду – как был, в окровавленной одежде, сел, прислонившись к песчаному склону.

– Как хорошо…

На том берегу Керидвен хлопотала над сыном и внуком.

Мать есть мать.

Конец Черного Всадника

Сархад откровенно скучал. К Вороньему замку давно, уже очень давно никто не приезжал, так что обычные развлечения, они же служба, – кончились. Пару раз он пытался завести разговор с Увечным Королем о том, что не пора ли, дескать, отпустить Вороненка на волю… но тот отвечал неизменно: «Еще не все».

Будь Сархад волком – он бы выл от тоски. Но воющий ворон… – это было чересчур даже для него. Так что сидхи героически искал, чем бы заняться.

Летать по окрестностям не было ни малейшего желания: наступала осень, зарядил мелкий противный дождик, и никакой уважающий себя Ворон не полетел бы в эту мерзкую муть. Впрочем, воронов из Кинверхина Сархад не спрашивал: он отправил их следить за дорогами, а сам искал занятий в замке.

Самый простой выход из этого тоскливого тупика – устроить здесь мастерскую. Но Мастер отлично понимал: стоит ему взяться за любимую работу – и ничто не заставит его отвлечься. Хоть сам Артур явись к Котлу Мудрости.

По счастью, Бендигейд Вран пристрастил его к игре в шахматы.

Кромка судеб мира: Бендигейд Вран

В сущности, я и сам не знаю, что мы делаем: творим судьбу или получаем пророчества.

Мне известно лишь одно: в этих шахматах – грядущее. Короли, королевы, славные воители, толпы безымянных воинов…

Я не знаю, придумываем ли мы имена этим королям или прозреваем их.

Сегодня я играю белыми, Сархад. Моего короля будут звать Сердце Большого-и-Опасного Кота.

Странное имя, говоришь?

Да, странное. Но что-то в нем есть… что-то правильное. Может быть, я не слишком точно уловил, как оно будет звучать в грядущем.

Ты в ударе сегодня, Сархад, – мой король заперт словно в темнице. Похоже, я проиграл. Жаль. Этот Сердце Большого Кота мне казался многообещающим.

Погоди-ка… а если так, так и вот так? Твой король слишком рано счел себя победителем.

Мат, Вороненок.

– Хм, – сказал Сархад, вставая из-за стола, – интересно, в какой-такой темнице будет заперт этот Большой Кот?

– Не «Большой Кот», а Сердце Большого Кота, – наставительно поправил его Бендигейд Вран.

– Но всё-таки? Сердце, Печенка, Левая Пятка… как ни назови.

– Что ты спрашиваешь у меня? Вон Котел, загляни – и увидишь.

– А тебе не интересно? Сегодня ты выиграл ему свободу – неужели не хочешь узнать, кому ты сотворил такую судьбу?

Увечный Король вздохнул:

– Не знаю, Вороненок. Я пытался заглядывать в будущее – но оно слишком непохоже на тот мир, к которому я привык. Я мало что смог понять. Хочешь – попробуй сам. Котел ответит тебе. Но вот поймешь ли ты ответ…

Кромка виденья: Сархад

Я подошел к Котлу. Сегодня – серебряная чаша на узорчатой ножке, мне по грудь. Красивый орнамент.

Попытался думать о будущем. Об этом самом Большом Коте, то есть его Пятке… тьфу, Сердце.

Но, видно, шутки слишком мешают сосредоточиться. Я видел какие-то желтые пески… ничего похожего на Прайден. Что нашему королю делать в бесконечных желтых песках?

Меньше ёрничать надо, тогда и Котел шуток шутить не будет.

Но от Котла уходить не хотелось. Я стал просто смотреть… вода (или что в него налито?) колыхалась, одни непонятные картины сменяли другие, иногда я просто видел дно чаши и орнамент на нем…

А потом… это было больше, чем видение в Котле Мудрости. Это было вокруг меня, я был внутри этого, внутри – но это чудо было и во мне…

Кромка виденья: Бендигейд Вран

Что творится с тобой, Вороненок? Вокруг тебя струится серебристо-голубой свет, ограждая тебя прочнее, чем каменная стена.

Что открыл тебе Котел Керидвен?

Я вижу удивление на твоем лице… радость… улыбку…

Ты хорошо улыбаешься, Сархад. Жаль, что редко, слишком редко это бывает чистая улыбка, а не язвительная гримаса.

Но, кажется, в будущем ты станешь чаще радоваться, а не насмехаться?

Кромка грядущего: Сархад

Она идет по городу Белых Сосен. Не идет – бежит.

Счастлива как ребенок. Торопится увидеть сразу всё, немедленно, сейчас – хотя у нас времени сколько угодно.

У нас?!

Да, я с ней. Неудивительно: как бы иначе она попала в запретный город сидхи?

Хм, забавно смотреть на себя со стороны. У меня бывает такое щенячье-блаженное лицо? Хотя… если мы с ней окажемся дома, и она будет вот настолько рада – пожалуй, именно так я и буду смотреть на нее.

Дома? Мы вернемся – домой? Этот город, ненавидимый мною веками, станет домом? Мне? Нам?..

Она кажется частью его. Она – человек, но в столице сидхи она не чужая. Любимая, ты – впервые в городе Белых Сосен, но уже сродни ему, а я…

А я, кажется, тоже. И черные одежды впервые за сотни лет сменил на серебристые – правда, с черным рисунком, но хоть не выгляжу дырой в сложном узоре столицы сидхи.

Матушка? Ты обнимаешь Эссилт и называешь ее дочерью?

Неужели это будет?

– Ты хочешь узнать, будет ли это?

Хриплый старушечий голос. Керидвен.

– Госпожа моя…

Серебристая стена исчезает. И Грааль сейчас – уродливый медный котел со вмятиной на боку.

– Хочешь, – говорит Владычица Котла, – я отвечу тебе, что это: греза или грядущее?

– Госпожа…

– Хочешь?!

Но Сархад уже пришел в себя, он спокоен и собран, как обычно. Миг растерянности позади.

– Нет, – твердо. – Если это будущее, я хочу достичь его сам, своими силами, а не потому, что так суждено. Если же это – лишь моя греза, то… как знать, может быть, я смогу превратить ее в пророчество.

Молчание. Ворон, решительно:

– Нет. Я не хочу знать ответа.

Керидвен подходит к нему:

– Как же ты горд, Сархад…

Кромка вины: Сархад

Трудно смотреть в глаза матери врага. Матери былого друга.

В глаза старухи, назвавшей меня сыном.

Трудно смотреть в те глаза, что видели битву двух сыновей: родного и названного.

Простишь ли ты меня, госпожа?

Я не хотел биться с Морвраном… Лгу!

Да, глупо скрывать. Я хотел сразиться с ним. Но я бы напал на него иначе… не так, как всё произошло.

Или… не стал бы нападать? Сейчас в моей жизни слишком много дел и стремлений, чтобы посвящать ее мести.

Госпожа Керидвен, я не пытаюсь оправдаться, но… будь моя воля, я бы не искал боя с Авагдду.

– Я знаю, – тихо отвечает Керидвен. – Теперь знаешь и ты. Не напади он на тебя – мне не пришлось бы смотреть на ваш поединок.

– Прости меня…

– За что? Ты сохранил ему жизнь. Но больше ему никогда не взлететь.

– Владычица Керидвен, ради тебя я пощадил бы его, даже не будь я связан обетом Стража!

И в этот миг Сархад искренне верит в свои слова.

* * *

…Сархад стоял у выбитого им давным-давно окна и смотрел на облака. Те творили что-то непонятное: пышные кучевые неподвижно стояли вдали, а легкие и маленькие стремительно летели мимо них. Это сочетание покоя и порыва было странным. И красивым.

Холодный осенний ветер гулял по замку. Сархада он раздражал, не более, а вот Увечному Королю приходилось тяжело: рана разболелась, и Вран даже не каждый день выходил на свою рыбалку. Сидхи вообще не представлял, какая сила должна заставлять Короля снова и снова заходить в холодные воды озера за незримым уловом.

Вот и сегодня Вран сидел у растопленного очага (кстати, а кто его топит? кто рубит для него дрова? – Сархад этого никогда не видел), не в силах встать. Подле него стояла чаша с горячим питьем; питье было всегда горячим – и Коварный мысленно поблагодарил Котел Керидвен за такое простое и такое нужное чудо.

– Так ты говоришь: Пламень, потом Тьма, а теперь Свет? – закашлявшись, спросил Бендигейд Вран.

– Я?! Говорю?! – Сархад обернулся и непонимающе посмотрел на Короля.

– Ну, думаешь. Какая разница. Рассказывай.

– О чем?

– Хитришь, Вороненок. Ладно, я сам расскажу за тебя.

Кромка истины: Бендигейд Вран

Так ты говоришь, в начале был Пламень. Яростный и могучий; движение, для которого хоть миг остановки – страшнее смерти. Ты был молод, мой Вороненок, ты рвался действовать – и тебе некогда было задуматься ни о целях, ни о чем ином. Ты был готов уничтожить что угодно – дабы создать новое, так?

Я видел твою юность, Сархад. Твое страстное стремление изменить мир. Помнишь, как мы встретились первый раз – когда строили Хоровод Великанов?

Вот и мне этого не забыть.

Дерзкий гордец. Могучий и – слишком верящий в себя. Уязвимый в своей силе. Таким ты был. Ослепительный пламень… но всякому известно, что изжелта-белый огонь недолговечен.

Потом была тьма. Авагдду. Что может быть темнее?

Чем тебя притянул Морвран, Вороненок? Ты стал тогда слишком горд, чтобы одаривать своей дружбой других? Ты увидел в нем равного? Гордец ненадолго стал другом подлецу?

Морвран боялся тебя, Сархад. Ты не знал об этом? Догадывался?

Он предал тебя из страха.

Скажи ему спасибо, Вороненок, за это предательство. Иначе… кто знает. Ты мог бы стать таким, как он.

Ты прошел через Тьму. Ты обучился подлости и лжи. Ты стал Коварным. Твои жестокие проделки были для тебя забавой.

Ты научился у Морврана многому – по вашему бою видно, как хорошо ты выучил его уроки. Ты не перенял лишь одного: ты так и не научился радоваться чужой боли. Ты был насмешником, беспощадным, да, – но не мучителем.

Ты прошел сквозь Тьму, Сархад. И вышел с другой стороны.

Что же теперь, мой Вороненок? Любовь привела тебя к Свету?

Ты примирился с отцом и почти примирился с братом?

– Раньше я счел бы себя нынешнего слабаком… – задумчиво ответил Сархад.

– А сейчас? – нахмурился Увечный Король.

– Не знаю. Понимаешь, я не стал Светлым. Яростные стремления моей юности – они остались, а уж о коварстве что и говорить… Я победил Морврана подло, иначе это назвать нельзя. Но…

– Но?

– Я обрел покой. Я ошибался, когда думал, что покой – это бездействие. Покой – это как тишина в сердце урагана. Вряд ли я был бездеятелен с того дня, когда она впервые вошла в Зал Огня. Но гнев, ненависть, отчаянье – всё ушло. Мне светло и легко…

Бендигейд Вран понимающе кивнул.

– Но ведь я остаюсь Сархадом Коварным? Ведь я не утратил ничего из прежнего…

– Нет, не утратил, – улыбнулся Увечный Король. – Ты просто соединил все три Силы. Сущий пустяк. Еще одно невозможное, которое ты воплотил.

* * *

– Мой Король, мы не смогли его одолеть.

Морвран, которому отныне предстояло зваться Морвраном Одноруким, держался с мрачным достоинством.

– Неужели никто не в силах справиться с ним?!

– Мой Король, – встал Гвальхмаи, – я тоже бился с Сархадом. И я не думаю, что он так плох, как говорит Морвран. Да, он изувечил его и Медрауда – но они первыми напали на него. Любой из нас поступил бы… так же? Сомневаюсь, мой господин. Мы бы убили нападавших, а Сархад сохранил им жизнь. И если тот воин в черном доспехе, которого я встретил на пути в Карбонек, и есть Сархад, я, Гвальхмаи Могучее Копье, говорю: не должно объявлять войну этому бойцу!

– Гвальхмаи умеет красно говорить, – процедил Медрауд. – Наверное, он точно так же уболтал Черного Всадника, чтобы тот пропустил его в Карбонек!

Тот хотел гневно возразить, но поднялся юный Передур:

– Мой Король, я провел не один год в замке Карбонек. Я хорошо знаю его хозяев. Тогда никаких Черных Всадников там не было. И я – единственный из твоих воинов, кто не отправлялся еще на поиски Грааля. Посему я прошу отпустить меня. Если я встречу Черного Всадника – то, надеюсь, моя рука будет достаточно тверда, чтобы поразить его, если он заслуживает кары.

– Передур, ты мечтаешь о невозможном.

– Мой Король, это ничуть не менее невозможно, чем, уехав от матери в нелепом наряде на старой кляче, стать одним из твоих всадников.

– Одним из лучших, ты забыл добавить, – улыбнулся Король. – Ну что ж, удачи тебе.

* * *

Черный Всадник, если это был он, на сей раз явился пешим. На дороге стоял призрак в вороненой кольчуге, озеро и замок просвечивали сквозь него.

– Кто ты и что ты ищешь здесь? – голос был негромким, но шел со всех сторон.

– Я ищу замок Карбонек, где сокрыт Святой Грааль.

– Ты ищешь замок? – засмеялся призрак. – Замок ты нашел. Ступай прочь.

– Я хочу пройти к Граалю.

– Хоти, – привидение ехидно ухмыльнулось.

– Пропусти меня!

– Вот еще… – контуры фигуры поплыли, и вскоре Передура окружила стена, сложенная из черных камней. Всё такая же призрачная.

– Ты – Черный Всадник! – крикнул юноша. – Ты Сархад! Если ты не трус – выйди и сразись со мной!

– Ну что ж… – раздался голос из-за его спины. – Раз ты так хочешь биться со мною – изволь.

– Учитель, – изумился юноша. – Ты? Сархад – ты?

– Я. Ты мог бы давным-давно узнать мое имя. Я – Сархад Коварный, Сархад-Ворон и Черный Всадник – тоже я. Ты хотел сразиться со мной – что ж, нападай.

В руке у Сархада белел меч. Призрачная стена исчезла.

– Учитель, я… я не могу.

– Но я же воплощение жестокости, коварства и прочих пороков. Так, кажется, говорят у вас в Лундейне? Неужели ты не убьешь это чудовище?

Кромка истины: Передур

Когда я уже седлал коня, уезжая из Лундейна, ко мне подошел Гвальхмаи.

– Я не хочу отговаривать тебя от поездки, – сказал он, – но надеюсь, что ты не станешь биться с Сархадом. Дело не в его силе, не в том, что он сокрушил Морврана и многих других. Передур, он одолел десятки воителей – и не убил ни одного! Многих он просто напугал – победил, не нанеся им ран. Морврану очень хочется представить Сархада негодяем, но верить Морврану – это самая большая ошибка, которую ты можешь совершить в своей жизни.

– Учитель, – Передур припал на одно колено. – Прости меня. Я ошибался. Гвальхмаи был прав: я не должен был верить Морврану.

– Ах, вот в чем дело, – усмехнулся Сархад. – Тогда понятно, почему ты помчался убивать Черного Всадника. Ну что ж, пойдем.

– Куда? – не понял юноша.

– В замок. Не до ночи же мы будем стоять на дороге.

– Ты пропускаешь меня к Граалю? Просто так?

– Ну почему же «просто так»? Ты прошел испытание.

– Я?

– Из того, что ты легко выдержал его, не следует, что оно было легким.

Они вошли в башню, и едва Передур увидел Врана – припал к его ногам со словами:

– Дядя, прости меня!

– За что? – Увечный Король погладил его по голове.

– Тогда я вел себя так глупо… я даже не спросил об имени тех, кто был добр ко мне.

– Что ж, ты ошибался от ложной учтивости. А теперь?

– Теперь я знаю, что иногда надо следовать голосу сердца, а не законам вежливости.

– Добро, мальчик. Что ж, иди к Котлу. Пусть он исполнит твое самое заветное желание.

– У меня только одно желание, – пылко воскликнул Передур, – чтобы ты исцелился, дядя!

Зала заполнилась бело-голубым сиянием.

На возвышении возник Котел Кери… нет, пожалуй, сейчас это был Святой Грааль. Хрустальная чаша, блистающая чистейшим светом, воплощение счастья и добра.

Искры белого света окружили всех троих, и на миг показалось, что крови на бедре Короля-Рыбака нет.

Только на миг.

Исчезло сияние, хрустальная чаша превратилась в простую глиняную. И снова начала кровоточить рана Увечного Короля.

– Как же так? – спросил юноша.

– Грааль не выполняет желание немедленно. Но рано или поздно оно осуществится.

Кромка судьбы: Бендигейд Вран

Видишь, Сархад, я был прав, выбирая между своим и твоим желанием. За долгие века до моей смерти и за столетия после нее я убедился: если разум говорит, что поступок безрассуден, а сердце – что он единственно верен, – надо слушать сердце.

Эту истину понял даже Передур. Вот уж воистину – передурил. Надо бы сменить ему имя. Пусть уедет отсюда Персивалем.

Да и ты, Сархад, можешь лететь. Котлу больше не нужен Страж. Все, кто стремился к Святому Граалю, прошли этот путь. При нынешнем поколении людей сюда больше не придет никто. При грядущих – это уже не твоя забота.

Лети, Вороненок. Ты свободен от службы. И на прощание я сделаю тебе еще один подарок.

– Исполнишь еще одну мою просьбу?

– С радостью, мой Король. Какую?

– Эти шахматы – они удобны, но не нужны мне. Если кто-то приблизится к Карбонеку, я это увижу в Котле. А вот королю людей они будут полезны. Отнесешь подарок от Врана?

– Кому?

– Марху.

Сархад поднял на него изумленный взгляд:

– Спасибо.

Вран подошел к доске, расставил на ней фигуры:

– Передай Марху, пусть подумает над партией. Положение белых кажется безнадежным, но есть один путь к победе.

Сархад взглянул на фигуры: Король, Королева, Конь и Воин.

– Воин – Друст, а кто – Конь?

– Нет. Конь – Друст, а Воин – ты.

– Я смогу им помочь?

– А ты загляни в Котел. Там хорошо видно.

Сархад подошел к Котлу, на сей раз принявшему вид широкой плоской чаши на высокой ножке. Наклонился.

Отражение пробежало рябью, сменилось, и то, что Мастер увидел, заставило его в ужасе вцепиться в край чаши.

Он глядел долго, не отрываясь. Вран стоял рядом, наблюдая, как испуг на лице Стража сменяется надеждой, а потом – радостью.

Картины будущего пропали.

– Ты уверен, что всё случится именно так? – хрипло спросил Сархад.

– Так или примерно так, – кивнул Король-Рыбак. – Ты подарил девочке хорошее, очень хорошее кольцо.

Потом добавил:

– Только не рассказывай об этом ни ей, ни Марху. А то еще спугнем судьбу.

– Я и не собирался.

– Ну, прощай, Вороненок. Соскучишься – залетай в гости. Только окон больше мне не выбивай.

– Постараюсь.

Сархад спрятал шахматы и их столик в мешок, подаренный Нуддом, поклонился Увечному Королю – и взмыл в небеса.

Бендигейд Вран стоял у давно разбитого окна и думал: «Теперь у тебя будет новое прозвище. Ты был Сархад Коварный, ты стал – Сархад Коварный Страж».

Эндшпиль

Марх собирался на охоту и уже садился на коня, когда его внимание привлекло что-то неправильное в небе. Король поднял голову и обнаружил, что прямо к замку летит ворон, в несколько раз крупнее обычного… и людей эта птица не опасается совершенно.

Птица?!

Ворон резко снижался. Неправильного летуна заметили уже все, даже конюхи смотрели только на него. Замерли в ожидании – но добра или беды?

Пролетев черной молнией вниз, ворон ударился о землю и – встал.

– Прими гостя, король Марх.

– Сархад! Ты что творишь? Распугал всех моих людей…

Люди (именно люди, а не жители Аннуина и не полукровки) стояли, вытаращив глаза. Они нередко видели замковых брауни, луговых фэйри, других простецов Волшебной Страны – но не царственного сидхи в роскошном облачении. Он внушал восторг, смешанный с ужасом.

И неменьший ужас вызывал собственный король, говорящий с этим – как с равным.

Сархад наклонил голову и сказал укоризненно:

– Разве так встречают посланца Верховного Короля Прайдена?

– Ко-ого? – Марх невольно пробежал глазами вокруг, ища гонца от Артура. Через мгновение он понял, что Сархад говорит о себе. Еще через мгновение – каким королем он послан.

– Д-добро пожаловать в Тинтагел, Сархад… – Марх чуть было не добавил «Коварный», но решил, что такое прозвище лучше не упоминать.

Сидхи понял это:

– Меня теперь зовут Второй Меч или Коварный Страж. Оба прозвища мне по душе, так что выбирай любое.

Во дворе было оглушительно тихо. Даже ветер забился куда-то в угол и не смел громко вздохнуть.

Король повел своего гостя в замок, кивнув главному ловчему: поезжайте без меня, сегодня понадобится много дичи. Медир, сына Метредидда, способный подстрелить любого зверя или птицу, как бы далеко те ни были, отлично понял, от какого Верховного Короля прилетает такой гонец – и сколько эрлов соберется сегодня-завтра в Тинтагеле, чтобы услышать волю Бендигейда Врана.

И всех надо накормить досыта.

Они поднимались по лестнице, и можно было поговорить спокойно.

– С чем тебя послал Вран?

– Не сейчас. Вот соберешь своих эрлов, тогда всё расскажу.

– Но ведь хочется узнать поскорее, – улыбнулся Марх.

– Поскорее собирай, – пожал плечами Сархад.

Навстречу им бегом спускался сын кого-то из эрлов.

– Передай королеве: пусть придет ко мне. Скажи, что у нас за гость.

– Да, государь.

Юноша умчался, Сархад благодарно посмотрел на Марха.

– Я не так жесток, как ты, – отвечал тот на невысказанное.

– Мое послание касается короля, – покачал головой Сархад. – Я не вправе открывать его, пока не соберутся все.

– Хм. Не могу поверить, что ты кому-то служишь.

– Верховный Король Прайдена – это не «кто-то».

Они сидели в покоях Марха. Слуга открыл дверь, и – королева, ахнув, замерла на пороге.

Потом метнулась к Сархаду с одним-единственным словом:

– Жи-и-ив!

– Конечно, жив, – он мягко отстранился, потому что она была готова броситься ему на шею, а вести так себя при Мархе было и неразумно, и невежливо. – Твоими стараниями жив.

Король нахмурился:

– О чем вы?

– Тогда, два года назад… – обернулась Эссилт к мужу. – Но я сама не знаю, что произошло… Расскажешь? – это уже Сархаду.

– Прямо сейчас, – он улыбнулся. – Всё расскажу.

Он посмотрел на Марха:

– Когда приедут эрлы?

– Думаю, сегодня-завтра. Самые дальние доберутся по приграничью Аннуина.

– Ну что ж, – усмехнулся Сархад, – если без подробностей, то за это время можно успеть рассказать самое интересное.

Все трое уселись, слуга принес кувшин, кубки.

– Видите этот меч, – начал Сархад, обнажая клинок и кладя его перед ними. – Всё началось с того, что…

За рассказом они не заметили, как стемнело.

– И где ж мне устроить на ночь моего гостя? – спросил Марх. – Никогда мне не доводилось принимать сидхи.

– Не тревожься, – махнул рукой Сархад. – Ночь будет ясной, полетаю под звездами. Захочу спать – дуб найду.

– Ты простишь мне подобную неучтивость? – осторожно улыбнулся король.

– Будь я человек – не простил бы ни за что! – рассмеялся Коварный. – Люди, знаешь ли, плохо умеют спать на дубах.

Он встал, подошел к окну:

– Доброй ночи.

И – лишь черная тень ворона прорезала сумрачное небо.

…Марх привлек Эссилт к груди. Он очень хотел, чтобы жена провела эту ночь с ним. Король стыдился признаться сам себе в подозрениях, столь же безосновательных, сколь и страшных.

Эссилт не возражала – спокойная и счастливая. Она осталась с мужем, но Марх, сжимая ее в объятьях, чувствовал, что она сейчас мыслями совсем, совсем далеко.

Сархад не солгал: он действительно полетел к дубу. Вот только вряд ли на таком дубе можно было уснуть.

Фросин вылез из дупла и радостно прошамкал:

– Прилетел-прибежал, гордый нахал!

Сархад сменил облик и поклонился:

– Я тебе жизнью обязан. Чем мне отблагодарить тебя?

Карлик ответствовал:

– Все хрюшки – у подружки, а у врушки – нифигушки…

– Тебе нужна свинья? Ничем иным мастер-сидхи не может тебя отдарить?

– Глупая гордость! – скорчил рожу Фросин. – Держать дороги торными – дороже всего! Окрепло окно от огненных взглядов, прочно проложены дороги!

– Мое окно? Оно помогает тебе? Я помогаю, потому что смотрю в него?

Кромка Аннуина: Сархад

Я должен был догадаться.

Он – владыка перекрестков, для него стена между Прайденом и Аннуином – беда. Или не просто беда, а что-то гораздо худшее.

Марх старается держать дорогу в Аннуин открытой, но из-за Гвина может немногое. А я создал окно. Вечно открытое между двумя мирами. И никакой Гвин нам не страшен. Мы с Эссилт просто стерли границу. Мы говорим сколько угодно и когда угодно, как две деревенские хозяйки болтают через узенькую улочку.

Для Фросина наша болтовня – всё равно что вода для травы. Мы помогаем ему просто потому, что дерзко позабыли о границе миров.

Так вот почему он помог нам.

Что ж, я понял, чем могу отдарить его. Просто, как только вернусь в замок Рианнон, буду долго-долго разговаривать с Эссилт.

Просто. Как всё просто.

Хм, интересно, ведь я через свое окно могу увидеть любого в Аннуине и окрестностях. Что будет, если я попробую поговорить с самим Фросином?

– Прощай, Хозяин Перекрестков, – поклонился Сархад. – Я понял. Жертвы тебе принесут другие, а я – будь уверен, я стану держать свое окно широко открытым.

– Да ты, я гляжу, мудрости испил у Старого Ворона? Не тяжело ли похмелье после медов Керидвен?

– А я выпил всего каплю, – скорчил Мастер гримасу в ответ. – О похмелье спрашивай… Талиесина, что ли. Вот уж у кого, говорят, хмельной бред был!

Сархад поклонился еще раз, обернулся и полетел прочь.

Карлик, глядя ему вслед, пробормотал:

– Вырвался Ворон из вреда врак… и, верно, враз поверг врага…

* * *

…Сархад стоял перед троном Марха в главной зале Тинтагела. Перед ним восседал король с супругой (Эссилт была чуть испугана этой церемонией и потому выглядела бесстрастной и безразличной), вокруг расположились эрлы. Людей не было ни одного, хотя большинство собравшихся всячески скрывали свою принадлежность к Волшебной Стране. Что поделать, в мире людей не стоит пугать обитателей своей силой.

Там был Гилл Оленья Нога, способный перепрыгнуть самую большую пропасть, был и Гвадин Оссол, который мог растоптать гору и превратить ее в ровное поле, и брат его Гвадин Одейт, легко затаптывающий самый яростный огонь, и Хуарвар, сын Халуна, прозванный одним из трех бедствий Корнуолла – за то, что был один способен съесть всё, что приготовили на пышный пир. Был там и Ухтрид Фариф Драус, знаменитый своей рыжей бородой, был и Орел из Гверн-Абуи, и Дрозд из Килгори, и многие, и многие.

Но ни один из эрлов не мог сравниться с Вороном – ни природной силой, ни обретенной. Словно черная туча, в которой полыхают безгромные молнии, – таков был Мастер, и прежде, и ныне всегда остающийся собой. Царственный сидхи, облеченный могуществом рода и блистающий собственным мастерством.

– Марх, король Аннуина и Корнуолла, – голос Сархада заполнял всю залу, – мой повелитель, Верховный Король Прайдена Бендигейд Вран, властитель замка Карбонек и хранитель Котла Мудрости, поручил…

Послом он был впервые в жизни, и это оказалось очень забавно: говоришь со старым товарищем так, будто вы незнакомы. Перечисляешь титулы, будто они неизвестны. Полречи скажешь, пока сообщишь хоть что-то новое.

– …поручил мне, Сархаду по прозвищу Коварный Страж, старшему сыну короля сидхи Ллавиннауга…

Эрлы очень старались сохранить каменное выражение на лицах. Большинству это удалось. Но не всем.

Эту шутку Сархад придумал заранее. Он никогда в жизни не называл себя по отцу, так что далеко не все в Аннуине вообще знали, в каком именно родстве Коварный с королевским домом сидхи. Сейчас Ворон расчетливо достиг двух целей: сообщил о своем примирении с отцом и изрядно позабавился, глядя, как эрлы тщатся скрыть свое изумление.

Пожалуй, в этом перечислении титулов была своя прелесть. И своя новизна.

Однако пора было переходить к сути дела.

– …приветствовать тебя.

Марх встал.

– Для меня большая честь слова Бендигейда Врана, переданные столь высоким посланцем, как ты, Сархад сын Ллавиннауга.

(«Твое примирение с отцом – это большая радость для всех. Пусть весть разнесется по Аннуину».)

Ворон продолжал:

– Верховный Король благодарит тебя за многовековой труд на благо Аннуина и Корнуолла и шлет тебе дар.

Сидхи достал из поясного кошеля (тот самый подарок Нудда) сначала небольшой изящный столик на узорчатых ножках, потом шахматную доску, а затем вытряхнул на нее остатки содержимого. Фигуры рассыпались по полу, лишь несколько встали на доске.

Та самая партия, которую Рыбак предлагал Марху.

Король подошел поближе. Ему стало не до церемоний. Шахматы были изумительной работы, но Марх понимал, что Бендигейд Вран не стал бы присылать ему просто красивую вещицу.

– Это шахматы судьбы, – отвечал Сархад на невысказанное. – Спроси о том, что ждет любого короля любой страны, – и сыграй партию. Ты получишь ответ.

Марх медленно кивнул.

– Верховный Король хочет, чтобы ты доиграл вот эту. Черный король должен выиграть. Найди путь к победе, правитель Аннуина и Корнуолла.

– Как мне отблагодарить Бендигейда Врана за такой дар?

– Выиграв партию, – улыбнулся Сархад.

Марх вернулся на трон, и церемонные речи продолжились:

– Никогда еще не принимал я в своем замке гонца, знатностью превосходящего меня самого. Что может быть тебе наградой за это посольство, Сархад Второй Меч?

Сидхи не ожидал такого вопроса и сначала лишь отметил, что Марх оказал ему услугу, назвав и этим прозвищем… а потом Коварного осенило.

Напускная церемонность слетела с него, и Сархад сказал – напрямик:

– Ты хочешь наградить меня, король Марх? Тогда – сыграй со мной в эти шахматы. Узнаем наши судьбы – ты и я.

Пальцы Эссилт стиснули край вышитого покрывала.

Марх побледнел, но отвечал спокойно:

– Хорошо. Завтра утром я сыграю с тобой, Сархад Коварный… Страж.

Поздно вечером они стояли в этой зале вдвоем.

Ветер завывал за окном, некогда выбитом тем перстнем, что сейчас был на пальце Марха.

– Если тебе совсем не по душе эта игра… – начал было Ворон.

Конь резко перебил:

– Я сказал: мы сыграем! Король не берет назад данного слова!

– Просто так хочется знать, что ждет нас, – словно оправдываясь, проговорил сидхи.

– А ты играл раньше в эти шахматы? – как-то устало спросил Марх.

– Много раз.

– Они пророчат или творят судьбу?

– Я так и не узнал этого…

– Ясно…

– Послушай, – Сархад подошел к выбитому окну и заговорил решительно, потому что эти горькие недомолвки стали невыносимы, – я говорил вчера с Фросином.

– И что? – Марх тоже был рад сменить тему.

– Он мне сказал, что чем больше я буду смотреть в мое окно, тем лучше для дорог из мира людей в Аннуин.

– Он тебе сказал это?! Фросин?

– Прости, но всех его ужимок я не запомнил. Смысл был такой.

– И что же?

– Я подумал: вот это окно, твое – оно ведь тоже между мирами. У тебя кольцо-Путь. Попробуй посмотреть из него не на мое, а – на Аннуин. Должно получиться.

– Хм… попробую как-нибудь.

– А сейчас? Что мешает?

Марх взглянул на него с горечью и укором. Сархад отвечал:

– Нам же завтра не насмерть биться. Мы лишь откроем судьбу.

Король вздохнул:

– Если бы ты меня вызвал на бой до смерти, я был бы спокоен. Я твердо знал бы, кто из нас прав. А так…

Утро. Осенний холодок. В большом зале только двое. И шахматный стол.

– Кто ходит белыми?

– Ты гость, тебе начинать.

– Из меня странный белый король, но… ладно.

…Ход черным конем:

– Шах, Сархад.

Тот не стал трогать короля, и взялся за воина. Белый воитель пересек всю доску:

– Шах, Марх.

Тот приподнял брови:

– Ничья?

Сархад развел руками:

– Похоже, что именно так. Ничья.

Последнее слово Коварный произнес с особым выражением.

– Ты хочешь сказать: общая?

Сидхи ничего не ответил, лишь показал на доску: дескать, всё видно и так.

– Но по закону людей это невозможно.

– Есть законы и помимо человеческих.

– Но не в мире людей!

– О чем тревожиться? Мир людей – один из множества.

– Но она не согласится…

– Сейчас – да. Но разве я сказал, что предсказанное этими шахматами должно сбыться назавтра? У нас троих в запасе вечность; я подожду.

Подул ветер. В зале отчетливо запахло морем, и Марх прищурил глаза, вспоминая что-то.

– Знаешь, я рад, что не выиграл, – сказал Ворон. – Рад, что мне не быть твоим соперником. А брак втроем… похоже, это удел королей Аннуина?

– …Когда я был молод и Манавидан еще приходился мне отчимом, а не лютым врагом, тогда, – Марх вздохнул, – тогда мы жили в море, девы вод любили нас, мы любили их, и я и помыслить не мог, что между людьми возможно такое соперничество из-за женщин.

– Я не человек. И ты – тоже. Хоть и забываешь об этом.

– Мой отец был человеком.

Ворон подошел к Коню, положил руку на плечо:

– Послушай, я не Друст. И мне нужно гораздо больше, чем ему: любовь, а не безумные ночи тайком.

– Я знаю.

– Давай поговорим начистоту. Мы оба любим ее. Она любит нас обоих. Только она ни за что не признается в этом – ни мне, ни тебе, ни, главное, себе. Пока она королева людей – мне не на что надеяться. А вот потом… так что я буду ждать.

Он помолчал и добавил:

– Я слишком люблю ее и слишком уважаю тебя, чтобы тревожить ваш покой. Поэтому сегодня я улечу – и вряд ли вернусь в Тинтагел когда-нибудь.

– И тебя называют Коварным?! – выдохнул Марх.

Сархад улыбнулся:

– Когда у нас будет о-очень много времени, я тебе расскажу, за что меня называют Коварным. Расскажу не о том, что все видели, а – как оно было на самом деле, – он прищурился. – Но прежде возьму с тебя клятву, что ты не перескажешь этого Эссилт.

– Я не знаю никого добрее и благороднее тебя, – веско сказал король.

– За это спасибо Эссилт. И немного – Врану, – он улыбнулся, потом взгляд его скользнул в сторону: – Про окно не забудь.

– Да, я попробую. Ну что ж, – он кивнул в сторону окна, – увидимся.

– Непременно.

– Бранвен!

Та неслышно возникла.

– Сархад покидает нас. Проводи его к королеве, пусть попрощается.

Сархад изумленно посмотрел на Марха: ты доверяешь мне настолько, что позволишь проститься наедине?

Король кивнул: да, доверяю.

Бранвен распахнула дверь, Сархад вошел.

Эссилт уронила шитье на пол.

Сидхи улыбнулся:

– Я зашел попрощаться.

– Улетаешь?

Кивок:

– Прямо сейчас.

Он подошел к ней, взял за руки, снова улыбнулся:

– Ты дрожишь, как перепуганный птенчик.

– Чем кончилась ваша с Мархом партия?

– К нашему удовольствию – ничьей.

– Хорошо…

Он поднес ее руки к своему лицу:

– Не надо бояться, моя маленькая королева. Мы с Мархом отлично поговорили…

Он легко коснулся губами ее левого мизинца, как поцеловал бы пальчик ребенка:

– …мы с ним понимаем друг друга…

…безымянный палец…

– …как старые друзья.

…средний. Его губы задерживаются чуть дольше:

– Тебе нечего бояться…

…указательный – дольше, нежнее…

– …моя маленькая…

Губы сидхи ласкают указательный правой, средний… дольше, смелее…

Эссилт опускает глаза, ее щеки пылают румянцем. Душу рвет надвое: «Как он смеет?! – Как хорошо…»

Безымянный – Сархад осторожно проводит губами до ноготка, принуждая Эссилт разогнуть пальчик, и продолжает мягко целовать его, осмеливается чуть коснуться языком…

Королева вздрагивает, сжимается, но не отнимает рук. Ее тело в огне, каменный пол качается под ногами. «Этого не может быть! – Лишь бы не прекращалось…»

Сархад проводит кончиком языка между безымянным и мизинцем, чуть раздвигая их, осторожно целует ложбинку меж пальцами. На мизинце блестит черное кольцо. Его кольцо.

Эссилт жмурится, закусывает губу. Острое наслаждение прознает ее тело. Так не бывало ни с Друстом, ни с Мархом. «Что он делает со мной?!»

И Сархад останавливается. Правый мизинец он целует так же легко, как левый. Ни намека на страсть.

Эссилт открывает глаза. Глядит на Сархада с любовью и ужасом: «Продолжай, умоляю! – Предатель, ты обманул меня!»

Коварный чуть усмехается:

– Ты смотришь на меня с таким страхом, что мне очень легко улететь. Я обещал Марху больше не возвращаться в Тинтагел. Захочешь поговорить – гляди в окно.

Он отходит к подоконнику, превращается в ворона, взлетает.

Эссилт подбегает к окну, жадно цепляется взглядом за уменьшающуюся черную точку. «Вернись, забери меня с собой куда угодно! – Только посмей еще раз взглянуть на меня, негодяй!»

Кромка любви: Эссилт

Что он сделал со мной?

Что со мной? Что мне делать теперь?

Это и называется – измена?

Как хорошо… как сказочно хорошо…

Сархад, люби… предатель! Он обманул и меня, и Марха.

Вот теперь я – изменница? Неверная жена? С Друстом всё было иначе, а после того, что произошло сейчас…

Да, но – что произошло? И – произошло ли? Целовать руки – не преступление.

Но – так целовать!

Огонь по телу… не может быть преступлением то, что так прекрасно…

Ведь я люблю Марха. Только Марха. Я не изменяла, я не хотела, я не позволяла ему, я не знала…

– Бранвен, подай мне покрывало и плащ. Я хочу прогуляться.

Взглянув в сад, Марх увидел жену.

Опущенная голова. Стиснутые руки. Поникшие плечи. Словно она пытается заслониться от всего мира, спрятаться, скрыть то, что случилось.

Опять?!

Так было из-за Друста и вот – снова?!

Сархад солгал?!

Он был так убедителен, открыт, искренен… точнее, казался. Заставил Марха думать не как человек, и вот… Что он сделал с Эссилт, бедняжкой?!

И как он, Марх, оказался настолько глуп, что доверился тому, кого еще тысячу лет назад прозвали Коварным?!

– Бранвен!

– Что случилось, государь?

– Что случилось?! Это я тебя спрашиваю! ЧТО случилось?! Ты была там? Ты видела? Что он сделал?

– Кто?

– Сархад!

– Ничего…

– Как – ничего? Что он сделал с Эссилт?

– Попрощался… А что такое?

– Ты видела их прощание? Видела?

– Ну да. Я его привела, королева спросила, чем кончилась ваша партия, он ответил, что ничьей и что он рад этому. Потом он поцеловал ей руки, она почему-то испугалась, а он сказал, что ему легче улететь, раз она боится. И он улетел, а она пошла гулять в саду.

– И это всё?

– Да. Мой король, больше ничего не было.

Кромка отчаянья: Марх

За что мне это? За что?

Когда твой почти-сын берет силой твою жену, – это не самое страшное. Друста можно было отправить на войну, изгнать – и всё. Она не любила Друста; зелье – не в счет.

Чары зелья оказалось не так уж трудно превозмочь.

Но теперь – всё начинается с начала.

Хуже.

Она любит Сархада. Любит еще с Аннуина.

И он говорит об этом так спокойно, как о снеге зимой и солнце в небе. Он даже улетает, слишком хорошо зная, что своего не упустит.

Проклинать его, ненавидеть? – за что? За то, что вернул мне Эссилт, хотя любил ее уже тогда? За то, что не посягал на ее честь, хотя наверняка у него была не одна возможность?

Клясть Эссилт за эту любовь? За любовь, которую она таит от самой себя? За любовь, которой она сопротивляется всеми силами своей души?

Никто не виноват, никто не совершил недостойного поступка – а черное удушье сильнее прежнего сжимает мне горло.

За что мне это?!

За то, что король людей позволил превратить себя в человека?

Марх спустился в сад. Большая Сосна. Раньше сюда Друст вызывал королеву. Здесь Марх застал их.

Раньше… почти как раньше.

Эссилт, заметив его, ойкнула – и подбежала к мужу. Спрятала лицо у него на груди, словно умоляя закрыть ее, защитить, оградить…

Почти как раньше.

Марх прижал ее к себе и тихо спросил:

– Ты любишь его?

Раньше он никогда не задал бы такого вопроса.

Эссилт подняла голову и тихо ответила:

– Мой муж… мой старый, глупый муж… сколько раз я должна повторять, сколько раз я должна доказывать, что я люблю – тебя-а-а…

Потом была ночь. И было всё – и страсть, и нежность, и безумие, и счастье – тихое, спокойное счастье. Эссилт уснула, крепко прижимаясь к Марху, и…

…и ей снился Зал Огня, и Мастер у наковальни, и отражение в черном зеркале.

Бретонский бред

Переправа через Узкое Море была делом недолгим.

И вот – они больше не в Прайдене. Они на материке.

Всё как дома. За исключением того пустяка, что это совершенно другой мир. Мир Рима и саксов, мир бриттов, ушедших с Мериадоком и создавших здесь свою Британию – Бретань.

Мир, в котором можно начать жизнь сначала.

Первым делом Друст приказал подать ему кольчугу и велел всем надеть доспех.

– Но почему, господин? – спросил его юный Гаранвин. – Разве на нас собираются напасть? Или мы..?

Друст взял его за подбородок, вздернул голову мальчишки вверх:

– Намотай себе на усы, парень… а усы, хоть какие, но есть у тебя: когда воину понадобится кольчуга, у него не будет времени ее надеть.

* * *

Упования зыбки,

Качнулась земля из-под ног.

От ошибки к ошибке —

Неизбежен итог:

Берег радости близок

И бесконечно далек —

Только серой волною

Накроет белесый песок.

* * *

Друст смутно представлял себе, куда им ехать. Он знал только одно: на западе живут бритты. То есть потомки бриттов, женившиеся на здешних девушках. Ходили какие-то безумные легенды – о пошедшем на дно корабле с невестами для этих бриттов, о том, что они отрезали здешним женщинам языки, дабы их дети не переняли чужой речи… барды смаковали это на все лады, а Друст, памятуя о своей юности, отмел всё это как самые, гм, бардовские сведения.

Итак, на запад. К былым сородичам. С прочим разберемся по дороге.

Дорога оказалась более чем легкой. Привычные холмы, разве только одиноких менгиров больше… а уж не одиноких – и подавно больше.

На дальнем холме пара менгиров стояла, как врата. И из них вышел… Друст был готов поспорить, что вышел именно из них, а не поднялся по тому склону… – вышел исполинского роста бритт. Смуглый и темноволосый, как все чистокровные уроженцы Прайдена, он отличался от народа Альбы только ростом и полным отсутствием синих узоров на теле. На плече он держал огромную секиру.

Друст толкнул пятками коня, поспешив навстречу незнакомцу. Что-то неуловимо располагающее было в нем.

– Ты бритт? – прорычал исполин, спускаясь с холма и не дожидаясь, когда Друст приблизится.

– Да.

– Эт’хорошо, – выдохнул тот.

– Я Друст, сын Ирба. Племянник Марха, короля…

– Марха? Эт’хорошо! Он всё еще жив?

– Ну да.

– Эт’хорошо-о-о-о, – удовлетворенно изрек исполин. И осведомился: – А что сейчас… в Прайдене… вообще?

Как отвечать на такой вопрос, Друст не знал. Но отвечать было надо.

– Артур правит.

– Кто такой? – требовательно спросил незнакомец.

Друст растерялся и ответил очевидным:

– Верховный Король.

– Марх за него?

– Конечно.

– Эт’хорошо…

– Ты давно не был в Прайдене? – осторожно спросил Друст.

– Ты знаешь Максима… Максена? – отвечал исполин.

– Нет. Он погиб еще до моего рождения.

– Погиб?! Эт’хорошо! – гигант просто просиял.

«Сколько ж тебе лет… веков? – изумился Друст. – И где ты провел их?!»

– Могу я узнать твое имя? – рискнул спросить он.

– Конан. Конан Мериадок. Приспешники Рима называют меня Конан-Варвар.

– Ты – первый король Бретани?!

– Какой я король! – он вздохнул, будто зарычал. – Никогда не знаю, в каком времени и месте меня вынесет. Всё твоему дяде спасибо.

Друст не ответил.

– Что здесь сейчас происходит? – спросил Конан.

– Не знаю. Сам меньше дня тут. Слышал, что франки наседают с востока. Еще слышал, у них отличные мечи.

– Франки? – Друст ожидал услышать «Эт’хорошо», но исполин прорычал другое: – Интересно…

Разговаривая так, они направились на восток. Ради беседы с Конаном Друст был непрочь дать крюк, а Мериадоку было, кажется, всё равно, в какую сторону идти. Он просто двигался вперед.

Свита Друста осталась ждать в отдалении.

Конь сына Ирба шел шагом, Конан легко держался рядом.

Они миновали еще один менгир… и оттуда на них буквально выскочили длинноволосые воины.

Франки?

Размышлять над этнической принадлежностью этих бойцов было некогда.

Конан размахнулся секирой… одним из врагов стало меньше.

Друст рванул из-за плеча лук. В близкую схватку он не спешил: сейчас сын Ирба чувствовал себя почти как у Седого, где лучнику никак не место в первом ряду. Лишь бы хватило стрел.

Их хватило.

Отряд был небольшой, разведка. Одних сразила секира, других – стрелы, третьи удрали за менгир – и исчезли за ним, будто и не появлялись.

Бой был похож на сон, такой же стремительный. Только трупы, кровь на траве и секире Конана – это и убеждало в реальности случившегося.

Конан наклонился над мертвыми:

– Это и есть франки?

– Судя по тому, что я о них слышал, да.

– Эт’плохо… – выдохнул древний бритт. – Мечи у них хорошие. Забирай добычу, что стоишь?

– Но, – нахмурился Друст, – она принадлежит нам обоим.

– Зачем мне их железки? Отвезешь здешнему королю, порадуешь рассказом о гостях, – мрачно прорычал Конан.

– А ты? Ты не пойдешь со мной?

– Я б пошел, только ж меня…

– Послушай, я умею сворачивать. Со мной ты сможешь ходить по своей воле, а не мотаться по мирам, как щепка в реке.

– Эт’хорошо. Тогда пошли?

Друст не успел ответить. Конан шагнул… воздух у менгира странно замерцал, будто в знойный полдень – и через мгновение древнего бритта не было рядом. Ни в мире магии, ни на земле людей.

Сын Ирба вздохнул – тяжело признавать неудачу! – и принялся собирать франкские мечи. Своим воинам отдаст: негоже пропадать такому оружию.

И здешнему королю отвезет, как обещал Мериадоку.

* * *

Друст неспешно ехал на запад. Он хотел воочию увидеть бессчетные менгиры Карнака. Зачем? – сын Ирба не мог ответить. Это было больше, чем любопытство, но ясной цели он сам не знал.

Взошла луна. Маленький отряд двигался вдоль побережья. И тут по правую руку Друст увидел скалу, а на ней – было? не было? – замок, красотою подобный творениям сидхи. Гладь моря просвечивала сквозь него.

– Я должен увидеть это чудо!

– Господин, осторожнее! Там зыбучие пески.

Друст хмыкнул:

– Найдите высокое место потверже – и ждите меня там.

Умный конь, хоть и вяз в песке, но уверенно огибал коварные ямы, и вскоре под его копытами оказался камень. Друст спешился, пошел наверх. Вокруг были только дикие скалы, тропка к вершине, к святилищу древних людей, едва угадывалась под ногами. Но вот тропа обогнула утес, лунный свет брызнул в глаза – и тропа стала широкой лестницей, мощеной мозаичными плитами, по обе стороны поднялись стены с узорчатыми украшениями наверху, и на вершине снова стал виден лес шпилей волшебного замка.

Сын Ирба не испытывал ни страха, ни восторга от встречи с этим чудом. Только всё возрастающий интерес.

Луна зашла за тучу. Эльфийский замок пропал.

Друст пошел быстрее, очень надеясь, что ночь будет ясной.

Пока он поднимался, тучи то набегали, то расходились. Бритту этот исчезающий замок определенно нравился.

Наверху он был действительно чудом: шпили, арки, витражи, каменная резьба. Казалось, замок решил, что стены ему не нужны вовсе – аркады и окна сменяли друг друга, серебристые шпили пытались достать луну.

Очарованный его красотой, Друст забыл о времени и очнулся от гула… нет, рева прилива. Волны неслись, будто в бурю, стремительно превращая скалу в остров. Пенные брызги взмывали на высоту роста двух-трех человек. Такого смертоносного прилива сын Ирба прежде не видел.

Что ж, он вынужден остаться тут до вечера. Не беда.

Луна заходила. Стены эльфийского замка медленно таяли, уступая место святилищу из грубых камней. Друст прошел под исчезающей аркой, скользнул следом в мир магии. Там этот замок оставался таким же пустынным. Никого. Ни эльфа, ни духа. Тем паче – ни человека.

Спорить было бы невежливо: раз здешние жители не хотят показываться – он не станет беспокоить их.

Солнца здесь не было, царил серебристый сумрак. Друст бродил по гулкому замку, любуясь крестовыми сводами, изяществом колонн, изысканностью убранства.

И всё четче в его сознании возникал образ другого замка, человеческого. Этот замок стоит на стыке четырех королевств Бретани, и там его, Друста, ждет судьба.

Значит, дождаться отлива – и снова на запад.

Но не в Карнак. Древние менгиры подождут.

* * *

Бретань казалась Друсту беспредельной осенней хмурью. Небо здесь было серее, чем в Ллогре, туманы гуще, равнины – безрадостней. И если на севере любая мгла была лишь недолгим промежутком между сиянием солнца, блеском звезд или дымкой чар, то здесь бледное, чахлое солнце покорно уступало место хмари.

Спутники чувствовали настроение предводителя, ехали поодаль и переговаривались вполголоса.

Вдалеке показалась темная масса замка.

Тот самый? На стыке четырех земель, хотя и зовется столицей Предела Земли – Финистера?

Добрались?

Один из воинов подскакал к Друсту, вопросительно глянул, указав глазами за крепость.

Друст кивнул:

– Да, предупреди.

Воин умчался к твердыне Хоэля.

Та ли крепость, эта ли —

Разницы немного.

Дом скитальца истинный

Все равно – дорога.

Сложилось само собой. Друст мрачно усмехнулся – для него давно стало привычкой, что стихи приходили тогда, когда настроение было хуже обычного. Впрочем, а когда оно в последний раз у него вообще было, настроение? В любом случае – в замок нужно ехать: люди устали, ночь близится…

Едва одинокая фигура всадника исчезла в воротах, как замок, до того мирно задремывавший в серых сумерках, вспыхнул огнями – и не надо быть провидцем, чтобы угадать, какая суета поднялась внутри.

Друст хмыкнул – и милостиво придержал коня, давая бретонцам хоть чуть лишнего времени, чтобы подготовиться к встрече великого героя.

Из ворот замка вылетела кавалькада. Всего несколько ударов сердца – и предводитель бретонцев уже кружит рядом с Друстом, унимая коня.

– Мой отец и я счастливы приветствовать тебя в нашем замке, сир Тристан.

– Ты сын Хоэля?

– Я Каэрдин.

Что-то удивительно располагающее было в этом молодом командире. Спокойная уверенность без заносчивости, твердость без грубости, открытость без доверчивости. Полководец по праву рождения, он прошел больше битв, чем почти любой из его сверстников, и это сочетание радостной юности и спокойной зрелости притягивало к Каэрдину с первого взгляда.

Друст улыбнулся ему – быть может, первой искренней улыбкой за долгие годы.

– Я рад воспользоваться вашим гостеприимством.

Большая зала была освещена ярче, чем солнце светит в полдень. Герцог, его дочь, эрлы… или тут их называют баронами? – все собрались встретить живую легенду Британии. Друсту едва дали умыться и переодеться с дороги, и он уже жалел, что решил остановиться в замке под своим именем.

Наскоро приведя себя в порядок, он вышел к ним.

«Как невеста на смотрины», – мелькнула досадливая мысль.

Впрочем, нет. Ни одной невесте, будь она сто раз красавица, не доставалось таких восхищенных взглядов – что мужчин, что женщин. Если бы глазами можно было действительно поедать – от Друста остались бы лишь кости, да и те – раздробленные и высосанные.

– Я счастлив принимать великого героя Британии в своем замке, – возгласил Хоэль. – Изольда, дочь моя, поднеси нашему гостю вина.

«Так эта восторженная кукла еще и Изольда?» – с возрастающим раздражением подумал Друст.

Кромка легенды: Изольда Белорукая

Ты стоишь передо мной. Я протягиваю тебе рог, и твои пальцы невзначай касаются моих.

Ты – легенда. И ты – явь.

Я вижу тебя. Такого не может быть!

Но нет… я всегда верила, что может, может, может! Что изо всех Изольд на свете это случится именно со мной!

Сколько я себя помню, о тебе пели барды. О том, как ты служил Марку, как полюбил Изольду, как встретил другую Изольду и женился на ней.

Я еще девочкой играла в то, что это случится.

И вот – ты здесь.

Друст с учтивой улыбкой принял рог, осушил (хорошо хоть, его не почтили рогом исполинского быка с востока!), сказал в ответ что-то витиевато-вежливое. Изольда просияла, а Каэрдин чуть улыбнулся, извиняясь. И Друст решил для себя, что он останется в этом замке – потому что хочется, сбежав ото всех, поговорить с Каэрдином, поговорить о былых боях и будущих войнах, о Британии и Бретани, о Конане Мериадоке и нынешних франках… кстати, о франках можно не только поговорить, можно и отправиться в поход.

Тем временем снова поднялся Хоэль:

– Сир Тристан, мы столько слышали о тебе. Если бы мы стали рассказывать всё, что говорят у нас о твоих деяниях, этого хватило бы на месяц, а то и больше. И кого как ни тебя просить нам: поведай правду.

Тем временем слуги поставили перед Друстом олений окорок, и тот, отрезая ломоть, отвечал:

– Правда обо мне проста и бесхитростна: я родился в горах Шотландии около двухсот лет назад.

И тут он отправил кусок мяса в рот, втайне любуясь произведенным эффектом.

На следующий день он попросил Каэрдина придти к нему. Не очень-то вежливо, зато по делу.

– Вашими войсками командуешь ты, ведь так?

– Да.

– Тогда слушай. Чудесную историю про то, как я встречался с Конаном Мериадоком, я буду рассказывать твоему отцу и сестре вечером…

– Встречался с кем?!

– Я сказал: вечером! – рявкнул Друст. – И на нас свалились франки. Встреча была явно не без мороков, но битва – взаправдашной. И у меня есть для тебя подарок. Выбирай.

Он положил перед ним несколько франкских мечей.

Каэрдин присвистнул.

– У них такие – у всех?!

– А я откуда знаю? – честно ответил Друст.

– Дела́…

– Хочешь совет?

– Буду благодарен.

– Пока я тут у вас сказки рассказываю, пусти слух, что Тристрам (или как вы меня зовете) идет с вами на франков. И желающие посмотреть на меня – пусть приходят с дружинами, а?

Оба расхохотались.

– Воистину, сам Конан Мериадок послал нам тебя! – искренне воскликнул Каэрдин.

Кромка битвы: Друст

Никогда не участвовал в сражении армий. И не уверен, что хочу попробовать.

Один на один с врагом – вот это правильно.

Но не с войском же!

Хотя… если хороший лучник сидит в засаде, то ему всё равно, сколько врагов. Хватило бы стрел.

Н-да, где ты, юность? Где ты, Саксонская бухта?…

Собрать стрелы со всей Бретани? А самому спрятаться в менгирах? – уж там точно ни один франк меня не отыщет.

Стрелы, стрелы… где мне взять столько стрел?

Стоп.

А кто нам, собственно, делал стрелы? Он дал мне колчан когда-то. Сколько там было стрел – не помню, не считал, но вряд ли больше дюжины.

И всё! И они не кончались!

И он сказал, что его дары останутся со мной.

Так, попробую взять. Это ж не лук Ллаунроддеда, который где-то в Тинтагеле пылится.

От-тлично. Хоть здесь Седой не обманул.

Теперь осталось проверить, действительно ли неистощим его колчан.

– Каэрдин, я хочу пойти на разведку. И прошу тебя идти со мной.

– На разведку? Куда именно?

– Если б я знал ваши названия, я бы уж конечно ответил тебе! – усмешкой скривилось лицо Друста.

Бретонец промолчал, ожидая объяснений.

– Я пойду по менгирам. Места́ ты запомнишь.

– Хорошо.

Что означает «пойду по менгирам» – Каэрдин не вполне понял, но это и неважно: сир Тристан четко знает, что делает, так что не стоит задавать лишних вопросов.

Вот «пойдут по менгирам» – тогда сын Хоэля и увидит, что это такое.

Поначалу, чтобы сворачивать, Друст брал Каэрдина за руку, но тот на удивление быстро освоился – и дальше им было достаточно общего усилия воли.

За серый предрассветный час они проделали путь нескольких дней.

Молодой военачальник воспринял это как должное: ну, союзник из древних легенд, ну, ведет себя как в легенде – что тут такого? Всё правильно. Знай – запоминай места, где они выныривают в мир людей.

– А вот и наши гости, – тихо сказал Друст.

Этот край был восточнее Бретани, и Каэрдин порадовался, что войне не пройти по их землям. Он понимал, что перед ними не всё войско, а лишь один из отрядов – крупный, но не более того. Но когда на твоей стороне сир Тристан, то это ведь половина победы.

Вторую половину они добудут сами.

– Значит, так, – Друст взял его за плечи. – Стой у менгира. Не шевелись, что бы ни происходило. Потом поможешь мне вернуться.

Каэрдин кивнул.

Друст взял лук – откуда взял? миг назад на его плече не было оружия – выхватил из колчана – и колчана у него тоже не было! – первую стрелу, вторую, третью…

Словно зимний вихрь обрушился на равнину – так полетели на франков белые стрелы. Враги умирали, не успев проснуться, – а Тристан стоял у древнего камня и стрелял, стрелял, и Каэрдин сначала изумился, что стрелы в его колчане всё не кончаются, а потом поздно было удивляться, ибо ни один колчан в мире людей не вместит столько стрел, но это и правильно, ведь он не человек, и оружие его не люди делали, а франки подняли тревогу и мчатся сюда, только вот Тристану достаточно отступить за менгир – и длиннокосые воины пробежали мимо и не заметили, и ведь недаром велел не двигаться, а он продолжает их бить, ведь они, глупые, подставили ему спину…

Уцелевшие франки сделали единственно разумное: обратились в бегство.

Друст не собирался выходить из-под защиты менгира, так что враги оказались в безопасности, едва отошли на выстрел. Правда, они об этом не знали.

Но отпустить их – это даже лучше. «Расскажут…» – непрошено всплыло в сознании.

«Ты прав, дядя. Прав, как всегда».

Друст сел на землю, привалясь к камню. Уста-а-ал…

– Твоя разведка удалась? – негромко спросил Каэрдин.

– Вполне, – выдохнул бритт. – Вот так и поступим с теми, кто всё-таки осмелится выйти на бой.

– Ты сегодня уполовинил армию, с которой нам биться, – улыбнулся бретонец. – Наслушавшись этих беглецов, половина франков просто не пойдет на нас.

Друст устало кивнул.

…Потом была битва – и было ровно то же самое.

Друст не дал себе труда запоминать место сражения, расположение отрядов и прочие сугубо бретонские частности. Он просто вышел по менгирам в тыл к франкам – и принялся стрелять.

Враги предпочитали бежать на воинов Бретани, спасаясь от этого непостижимого и неодолимого белого шквала стрел.

Победа над франками превратила Друста из героя Британии – в героя Бретани. И поскольку все понимали, что франки через какое-то время могут вернуться в еще большем числе, то все правители Бретани мечтали об одном: привязать сира Тристана к этой земле. На торжество победы они съехались с дочерьми и прочими незамужними родственницами. Изольда Белорукая красовалась в лучших нарядах, расшитых собственными руками, и высокомерно поджимала губы, глядя на этот цветник невест. Дескать, вы что, не знаете, что Тристан может жениться только на Изольде?

Единственным, кто остался безучастен ко всебретонским смотринам, был сам Друст. А наилучшей подготовкой к новому сражению с врагом он считал не брачное ложе, а совещания с Каэрдином и прочими – в те часы, когда они все были трезвы, разумеется.

Торжества тянулись и тянулись, но как ни красовались невесты, а их отцы должны были удовольствоваться тем, что сир Тристан, похоже, намерен остаться в Бретани безо всякой женитьбы. И поскольку мощный союзник был им гораздо нужнее завидного зятя, то они покинули замок Хоэля без особых сожалений. А чувства их дочерей не интересовали никого.

Изольда же гордо вскинула голову, уверенная, что она в отчем доме одержала победу не меньшую, чем давеча всё бретонское войско.

Легенда с браком

Они ехали по лесной дороге. Изольда сердилась всё сильнее: прогулка, от которой она ждала… чего? – она и сама не знала, но ведь ждала! – эта прогулка грозила окончиться ничем. Ну, проехались. Ну, поговорили…

Ведь с ней – он, живая легенда, а в жизни он еще прекраснее, чем в любых песнях… и что?

Друст, в свою очередь, тоже кусал губы. Зачем он согласился сопровождать эту глупую девчонку, изо всех сил пытающуюся обратить на себя его внимание? Досада жгла его. Хотелось сказать на ухо коню одно-два слова и галопом умчаться, да так, что никто не догонит… лишь посреди дороги оборвутся следы копыт, будто по воздуху ускакал конь.

Отчаянно хотелось свернуть… и неважно, что станется с этой разнаряженной куклой, которую он бросит посреди леса.

Важно. К сожалению, важно. Бросить ее – навсегда утратить расположение ее брата. А Каэрдином Друст дорожил. Ради него и согласился оказать любезность его кукле-сестрице… ну и скукотища. Она еще и ест его глазами… дырку проглядит.

«Ну и зачем была эта поездка?!» – с совершенно одинаковой досадой думали оба. Если бы они знали, как созвучны сейчас их мысли! Если бы хоть один осмелился выразить раздражение вслух!

Но нет, они старательно прятали чувства… чтобы те прорвались самым неожиданным образом.

Конь Изольды наступил в лужу, поскользнулся, девушка с трудом удержалась в седле и раздраженно сказала, отряхивая намоченный подол:

– Эта вода смелее, чем когда-либо был Тристан!

Друст поставил коня поперек дороги, спросил, недобро щурясь:

– Так ты считаешь меня недостаточно смелым?

– Да! – с вызовом крикнула она.

– И ты хочешь, чтобы я был смелее? – он продолжал щуриться.

Изольда на миг ощутила страх, но не долее:

– Да! – она вздернула подбородок.

– Ладно, – усмехнулся британец.

Он спешился, подошел к ней, снял ее с седла и… совершенно не обращая на нее внимания, стал привязывать обоих коней к дереву.

Изумление и гнев Изольды были настолько сильны, что он ощутил их, не оборачиваясь.

– Я не хочу потом ловить наших коней по всему лесу, – соизволил объяснить Друст. – Пойдем.

– Куда?

– Поищем мягкий мох, как поют в песнях. Это действительно удобно.

Его равнодушие сменилось яростной страстью за какой-то миг.

Он повалил ее и овладел ею так грубо и жадно, будто у него тысячу лет не было женщины… или словно он был захватчиком, а она – добычей посреди еще горящего города.

Она кричала бы – то от восторга, то от боли, но он губами зажимал ей рот. Не целовал – а именно зажимал рот, не позволяя вырваться и звуку.

Что это было? страсть? похоть? досада? ярость?

Наконец он оставил ее в покое и встал, приводя себя в порядок.

Изольда лежала на земле, не в силах пошевелиться.

– Я люблю тебя… – проговорила она.

Друсту понадобилось усилие, чтобы не ответить «Ну и что?»

Вместо этого он спросил с холодной усмешкой:

– Я был достаточно смел?

– Я люблю тебя… – жалобно повторила Изольда.

– И что мне теперь с тобой делать? – нахмурился он.

Кромка совести: Друст

Можно оставить всё, как есть. Она не проболтается – она не так глупа. Ну, будет иногда бегать ко мне… или вот так уезжать кататься.

Почему бы и нет? Глупая, наивная девчонка. Получила то, что хотела.

Мне нужен Каэрдин. Мой единственный друг. Я спокойно останусь здесь, с ним… а эта глупышка – ну что ж, она будет рядом со мной.

И все довольны.

Что не так?!

Она не проговорится. Или выкрутится с историей о насильнике… которого как раз и убил великий Тристан.

Так что же?!

Мне эта любительница смелости не нужна.

Мне нужен ее брат. Сотни любовниц не заменят настоящего друга. Да что – сотни! Одна-единственная женщина… Риэнис… и ее Волк… предатель. Лжец.

Изольда не проговорится.

Она мне не нужна. Я ничем не обязан ей.

Ничем!!!

– Встать можешь? – хмуро проговорил Друст. – Или мне придется нести тебя?

– К-куда?

– До ближайшего охотничьего домика.

Она смотрела на него с испугом и надеждой.

– Значит, так, – он всё сильнее хмурился. – Мы скажем, что ты упала с лошади. Застряла в стремени. Тебя протащило по дороге. Запомнила?

Она кивнула.

– Потом я поеду к твоему брату. Расскажу ему правду. Пра-авду! – рявкнул он, пресекая вопросы и протесты. – Ложь прибережешь для отца, а Каэрдина я уважаю и лгать ему ни намерен.

Он посмотрел на нее, перепачканную землей и кровью. Девчонка с расширенными от дурацких чувств глазами.

«И почему я повелся на такую глупую подначку?!»

Друст прикрыл глаза. Перед его мысленным взором было другое женское лицо… и еще одно – совсем другое.

– Проклятье, похоже, мне придется на тебе жениться, – дернул он углом рта.

Изольда беззвучно вскрикнула. Слова «проклятье» она не заметила.

Кромка совести: Друст

Проклятье, но ведь она бы не проболталась!

Почему я должен жениться на ней?! Только потому, что у меня не хватит сил солгать ее брату?!

Ладно… поздно. Раньше надо было думать…

Это заб-бавная шутка судьбы: из-за меня вторая Изольда обречена на бездетность. Только теперь бездетным мужем быть мне.

Но тогда я хоть любил… а сейчас?

Впрочем, уже неважно.

Может быть, оно и к лучшему. Что бы я передал сыну? неверие в жизнь? Разочарованность в самых великих подвигах, которые не дают ни радости, ни счастья… ничего, кроме пустой славы – горячащей разум юнцов, но приедающейся с годами… с веками.

Каэрдина он нашел без труда, даром что охота умчала того в глушь.

– Что-то случилось? – спросил сын короля, видя озабоченного друга.

– Твоя сестра упала с лошади. Зацепилась ногой в стремени. Всё обошлось, но… испугалась и вообще.

Что-то было не так. Каэрдин было ужаснулся за Изольду – но потом понял: нет. Не то.

Друст кивнул на невысказанное.

– Я женюсь на ней. Просто… прошу тебя: повтори про падение с лошади. А я поеду в замок, привезу ей новое платье.

– Где она?

– Знаешь домик с резными кукушками? Там еще кромлех в полусотне шагов.

Каэрдин кивнул, потом спросил:

– Но с ней всё в порядке?

– Просто устала, – усмехнулся Друст. – Было от чего.

– Она любит тебя, – с укором сказал Каэрдин, став сейчас очень похожим на свою сестру.

– Я знаю, – кивнул бритт. – Может быть, именно поэтому я и женюсь. Знаешь, она ведь умная девочка. Она бы не проболталась.

– Ты ее совсем не любишь?

Друст молча покачал головой.

– Другая Изольда? – тихо спросил бретонец.

– Не Изольда. Другая.

Вздохнул и добавил:

– Но это уже неважно.

* * *

Через несколько дней всю Бретань облетела долгожданная весть: Тристан попросил у Хоэля руки его дочери. Этому предшествовало какое-то приключение в лесу… но не успели бароны понимающе усмехнуться, как еще одна новость развеяла все подозрения: свадьбу назначили через полгода.

– Рукоделия твоей дочери достойны славы по обе стороны Узкого моря, – сказал Друст. – И я не вижу причин лишать ее возможности надеть на свадьбу самый прекрасный наряд изо всех, которые она может сотворить.

Изольда вскочила:

– Я с большей радостью вышью наряд для тебя!

– В этом нет надобности, – ответил Друст холоднее, чем хотел бы. – Я привез с собой платье из Британии.

И чтобы хоть немного смягчить свой равнодушный ответ, добавил:

– Мне будет приятнее видеть тебя в блистательном одеянии, чем наряжаться самому.

Эти полгода были для Изольды самым… волнующим? радостным? ужасным? – временем в жизни. Всё сразу.

Тристан был рядом – учтиво-приветливый, и от каждого обращенного к ней слова Изольда расцветала. Ее жених ничем не напоминал лесного насильника…

Ничем.

Тристан ни на миг не оставался с ней наедине. Хуже: кажется, он делал всё, чтобы исключить любую возможность этого. Дочь Хоэля отлично понимала, что он прав, что нельзя давать пищу сплетням, но – как часто, скача по лесу вместе с женихом и свитой, она хотела повторить слова о «смелой воде»!

Все дни она проводила за шитьем и вышивкой, окруженная своими восторженными дамами, не устававшими превозносить изысканность ее узоров и тонкость работы.

Все дни… но были еще и ночи. Ночи, полные жгучего желания. Произошедшее в лесу – как случившееся вчера… сегодня, сейчас! Хотелось презреть все приличия и побежать к Тристану в одной рубашке, но – честь говорила «Не давай пищу слухам», а сильнее чести ее удерживало смутное понимание, что Друст отправит ее назад ни с чем.

Изольда забывалась жарким сном и ждала брачной ночи.

Свадьба была солнечным весенним днем. Зимняя непогода осталась позади, природа сияла обновленной красотой, люди улыбались – и нынешние торжества были для всех предвкушением веселья Бельтана.

Все жители Финистера были счастливы так, будто этот праздник ждал их семьи. Хоэля уважали, Каэрдина любили – и родство легендарного Тристана с ними было для бретонцев всё равно что принятие героя в собственную семью.

А для женщин – от едва разумных девочек до старух – свадьба Изольды, дождавшейся Тристана, была зримым доказательством того, что песни бардов – правда, что мечты сбываются, если терпеливо ждать и не соглашаться на меньшее; мечты сбываются, и самое невозможное счастье становится из наивной веры – судьбой.

Кромка прошлого: Эссилт

Я слышала, ты женишься в Бретани. Хорошая новость. Значит, прошлое действительно осталось позади.

Значит, ты теперь свободен от меня.

Ты наконец смог исцелиться от былого безумия. От страшных чар Манавидана.

Я желаю тебе счастья, Друст. И большего, чем счастье: душевного тепла. Надеюсь, твоя будущая жена сможет тебе его подарить. Марх научил меня: любовь – это не главное в браке. Главное – умение заботиться друг о друге.

И вот этого я желаю тебе и твоей Изольде всем сердцем.

Было бы неловко послать тебе на свадьбу какой-то подарок. Но я надеюсь, моя мысль дотянется до тебя.

Мое пожелание сбудется.

* * *

Эту суму Друст не развязывал много лет. Кожаные ремешки затвердели, не желали поддаваться.

Друст полоснул по узлу кинжалом – и бело-серебряная ткань заскользила на пол.

Почти невесомая. Нежное, мягкое прикосновение.

Друсту до слез отчетливо вспомнился тот день, когда он впервые надел это. Бельтан. Танец. И – она. Та, кого Рифмач назвал «другой Изольдой».

Сколько лет назад это было? Четыре? Пять? В мире людей не замечаешь бега времени, зато каждый день, проведенный в лесу Муррей, отчетлив в памяти.

Друст надел аннуинский наряд, расправил волосы.

Бретонцы так хотят, чтобы в их семью вошла живая легенда. Пусть поймут, что он может только снизойти до них, не более.

Дочь Хоэля мнит себя «другой Изольдой». Сегодня она поймет, что опоздала.

На сущий пустяк: на век.

Когда он вышел к Хоэлю и бретонцам, те ахнули. Никакие легенды о Тристане, даже самые фантастические, никакие рассказы самого Друста не давали им почувствовать настолько явно, что он – древний нелюдь. Ну, получеловек. Что не меняет дела.

Бретонцы ощутили себя детьми, которым позволили заглянуть в мир взрослых, жителями лесного болота, которых удостоил визитом эрл. И когда, окруженная своими дамами, в залу вошла Изольда в самом лучшем из своих нарядов, она рядом с Друстом казалась не более чем крестьянкой в грубо сшитом балахоне.

Дочь Хоэля закусила губу, чтобы не разрыдаться.

Друст подал ей руку и повел к королевскому столу.

Свадебный пир начался, но веселье было натужным.

Он не придет.

Предрассветный сумрак превратил мир в черно-белый.

Слезились после бессонной ночи глаза. Что-то болело в груди.

Хотелось броситься из окна и разбиться о камни двора.

Он не придет.

Нет, не так. Он не пришел.

Это – уже свершившееся. Уже прошлое.

За что?!

За то, что отдалась ему, – не помня себя от любви? Разве за это наказывают – так жестоко?!

Затихли последние всплески пьяного гула в пиршественной зале. Ему на смену поднимался гомон во дворе – голоса челяди, перестук… чего-то.

Они все живут как жили. Кормят скотину, прибираются после вчерашнего, готовят еду… а ей хочется броситься из окна.

Она этого не сделает. Она не так глупа, чтобы всему замку дать увидеть свой позор. Чтобы потом вся страна болтала о том, почему дочь Хоэля покончила с собой наутро после свадьбы.

Нет.

Она сейчас ляжет и притворится спящей.

Она придумает что-нибудь – и когда придут слуги, она расскажет им что-то… что-то очень убедительное. Она не станет лгать: Тристан не был с ней. И простыни девственно чисты: она не стала женщиной в эту ночь.

Не в эту ночь.

Она расскажет… что-нибудь. Придумает. Не подаст вида.

– Госпожа…

– А, Энид? – она старательно потягивается, будто ее разбудили. – Уже утро?

– Да, уже…

Служанка осекается, увидев белые простыни. Вопрос замирает у нее в горле.

Супруга Тристана повелительно шепчет:

– Тссс!

«Проклятье! Я так ничего и не придумала… придется прямо сейчас».

– Господин не…

– Молчи! Энид, я скажу тебе правду, если ты поклянешься молчать!

– Госпожа, я…

– Если ты проговоришься, я прикажу казнит тебя! Нет, я даже не успею приказать: он сам убьет тебя!

Этот экспромт оказался более чем удачен: служанка оцепенела от любопытства.

Но вот что ей сказать теперь?

Кромка лжи: Изольда

Энид, он мне рассказал. Когда-то давно…

Хорошее начало для сказки! Когда мир еще был юн, когда Тристан еще не был великим…

Когда Тристан еще не был великим воителем, ему надо было сразить чудище.

Точно! Дело было в чудище.

И это чудище было…

Откуда я знаю, какими были его чудища! Он хоть бы что рассказал!

…было ужаснее всего, что можно представить. И тогда он пошел к чародею, и тот…

Что сделал чародей и при чем тут сегодняшняя ночь?!

…тот дал ему могущественный меч. Только этим оружием можно было поразить дракона.

Ага, это был дракон. Запомню.

Но чародей сказал, что меч этот поразит дракона только если Тристан даст обет…

Обет… обет…какой?!

…обет, когда женится – не дотрагиваться до жены, пока не поразит еще…

Сколько? Дюжину? Нет, маловато…

…еще две дюжины столь же могучих чудищ. А если он не сделает этого, то…

То?!

…то его раны раскроются, хлынет кровь, и он погибнет…

В страшных муках.

Уф. Поверила. Дуреха.

Лишь бы не проболталась. А хоть бы и проболтается… теперь уж позору не быть.

Изольда повелительным жестом отослала служанку.

Села у зеркала, попыталась причесаться.

Гребень то и дело застревал в волосах, она рвала его, он падал на пол из ослабевших после бессонной ночи пальцев.

Дочь Хоэля твердила себе, что всё хорошо, что главное – не допустить позора, раз уж иного она изменить не может.

Главное – честь принцессы.

Главное, главное, гла…

…Всё-таки сначала она опустила засов на двери. Никто не войдет. Никто не увидит.

Она вцепилась зубами в собственный рукав. Из глаз лились слезы, тело сотрясалось в рыданиях – но: ни звука.

Никто не должен знать.

Если сказать ему о долге мужа – он равнодушно пожмет плечами.

Если упасть ему в ноги, умолять, твердить о любви – он брезгливо отвернется. Или отодвинет ее сапогом, будто она – мерзкая мохнатая гусеница.

Она ничего не может изменить.

Только – терпеть. И не подавать виду.

И даже рыдая от отчаянья – всхлипывать тихо, чтобы никто даже случайно не услышал ее горя.

* * *

…От скуки есть давнее, отлично проверенное лекарство: обучение воинов. Тренировки, изматывающие тело (хотя, казалось бы, куда дальше совершенствоваться?) и не дающие плесени тоски вползти в душу.

Опыт «Саксонской бухты» оказался донельзя кстати.

Впрочем, различие было слишком явственно: там железная цепь приказов была единственным, что удерживало воинов от неповиновения и неизбежно следующего за ним безумия от безделья, а здесь каждый боец, хоть седой командир, хоть безусый новобранец был готов исполнить любой приказ прославленного Тристана. Исполнить с радостью.

И от этого великому и славному Тристану хотелось выть. Или наотмашь ударить… кого-нибудь. Или подняться на башню и сигануть оттуда на камни двора.

Взгляды, которые бросала на Друста его так называемая жена, только ухудшали дело. Хотя, казалось, хуже некуда.

Они с Каэрдином теперь часто уезжали на охоту: и польза, и удовольствие. Кабаны, волки и олени стали самыми грозными из противников бретонских воинов: слава непобедимого Тристана разогнала всех врагов надежнее любых войск.

Друст яростно гнал коня сквозь подлесок за роскошным оленем, которого хватит на целый пир, а его рога послужат достойным украшением… рога послужат… его рога… рога…

Реальность сдвинулась. Прошлое смешалась с настоящим, будто время заблудилось, как путник в лесу, и побежало по уже пройденной тропе.

Дубы приветливо покачивали кончиками ветвей, подлесок учтиво разбегался, освобождая дорогу, поляны почтительно стелили зеленый ковер под копыта коня.

Олень исчез, сверкнув на прощание золотом рогов… или померещилось?

Друст спешился. Он никогда не был здесь, в этом лесу – но отлично понимал, куда завел его олень.

Всё было незнакомо – но привычно.

Привычнее, чем мир людей. Это сын Ирба почувствовал сразу же.

И мнилось: сейчас на том краю поляны расступятся кусты и выйдет она, и одного ее прикосновения будет достаточно, чтобы он обратился в коня и помчал ее так, как она пожелает…

Но Риэнис здесь не было, да и быть не могло: ей не дано одолеть море. Зато появились другие девы, похожие и непохожие на тех, что обитают в лесу Муррей. Смешливые и учтивые одновременно, они окружили его, единственного живого Летнего Короля по обе стороны Пролива, они робко пытались ласкать его, они жадно искали его внимания – так, как…

…как воины в замке искали внимания великого Тристана.

Невеселая усмешка прорезала лицо Друста.

Но нежные чаровницы Волшебной Страны знали свое дело, и противостоять их ласкам было почти невозможно, да и незачем. Друст ринулся в пучину любви.

Так человек в отчаянье осушает чашу за чашей.

* * *

Месяц шел за месяцем, а внезапное пристрастие Тристана к охоте не ослабевало. Он всегда возвращался с добычей, невзирая ни на осенние дожди, ни на зимние холода, – но отсутствовал слишком долго. Уезжал он всегда один, ни сокольничих, ни доезжачих; попытки Каэрдина сопровождать его с недавних пор разбивались о спокойный отказ.

Пытались тайно следовать за ним… и всегда великий Тристан умудрялся свернуть куда-то: только был здесь – и вот никого, и следов коня не найти.

За пару месяцев тщетной слежки замок смирился с новой странностью северного героя.

Точнее, смирилось большинство.

«Отчего печальна ты, дева лесная? Круглый год не вянет венок цветов на твоей голове, нежнее журчания ручья твой голос, светлее солнца улыбка твоя. Отчего же поникли цветы, смолкла твоя речь, сошла улыбка с губ?»

Певца пригласили к королевской дочери, Изольда и ее дамы вышивали, как обычно.

«Оттого, певец, печальна я, что человек пришел в наши края. Расступилась перед ним стена колючего подлеска, склонились перед ним ясени, открылись ему сердца лесных дев. Он же принес в наш мир человеческую радость – и человеческую горесть».

Такого прежде Изольда никогда не слышала. Новая, незнакомая песня заставила замереть ее иголку.

«Как же может человек заставить вас печалиться по-людски? Затанцуйте его, развеселите его нездешним смехом, навсегда он забудет мир людей, навсегда забудет он, как тревожить вас людскими чувствами».

«Нет у нас власти над ним, певец. Он король наш, мы его покорные слуги».

«Как может человек властвовать над вами, бессмертными?»

«Превыше жизни он, и превыше бессмертия. Был он Королем Лета, отдал свою жизнь дальним северным землям. Но так много в нем жизни, что не стал он тенью в свите Вечной Королевы.

Был Летним Королем он, отдал свою любовь Владычице. Но так много в нем любви, что с нами всеми готов он делиться ею».

Изольда тихо ойкнула, будто укололась. Но игла давно была забыта в ткани. Другое острие, стократ более острое, пронзило ее сердце: острие догадки.

Острие ревности.

А певец, вдохновенный, продолжал:

«Если любви его хватает на всех, то отчего же ты печалишься?»

«Оттого я печальна, что в каждой из нас ищет он облик своей Королевы. Оттого я печальна, что с ним изведали мы людские чувства».

Недошитый ковер соскользнул с колен дочери Хоэля, но она не заметила. Закусив губу, Изольда слушала певца, и в его песни были страшные улики и обвинение в измене тому, кто обесчестил ее дважды – до свадьбы и после. И что с того, что о позоре никто не знает?!

«Светлы волосы его, словно лучи полуденного солнца. Словно могучая волна прилива, катится впереди его слава. Как лесной пожар, жжет нас его любовь. Как мотыльки на свет, летим мы к нему… и пусть сожжет он нас огнем человеческой страсти, но изведаем мы счастье, доступное прежде лишь смертным».

– Ты так чудесно поешь, что заслушаешься, – с любезной улыбкой изрекла супруга Тристана, жестом велев одной из дам подать ей оброненное шитье. – Где ты выучил такую чудесную песнь? Я прежде не слыхала ничего подобного.

– О светлая госпожа моя, – отвечал певец, – дерзну ли я сказать, что эту песнь сложил я сам? Эти слова пригрезились мне в шелесте тростников у реки, когда утренний ветер качал их. И дева, печалующаяся о человеческой любви, почудилась мне так явно, будто она сидела передо мной, как ты сейчас.

Изольда сняла с пальца перстень:

– Вот тебе за песню.

– Госпожа моя, я лишь облек в слова то, что слышал.

Губы супруги Тристана чуть дрогнули в усмешке:

– От кого бы ты не услышал эту повесть, я награждаю тебя за то, что ты спел ее мне.

Кромка ревности: Изольда

Дигон, говорят, твой отец не был человеком. Молчи, не отрицай. Я всё равно знаю, что это правда.

Сослужи мне службу – и я щедро награжу тебя. И о том, кто ты на самом деле, не узнает никто, кроме меня и моего брата. Но он и так знает это.

Ты выследишь одного человека, Дигон. Одного… не совсем человека. Ты узнаешь, куда он уходит… куда он уходит из мира людей.

Только будь осторожен: ему нетрудно заметить тебя.

Да. Да, ты прав. Речь идет о моем муже.

Я хочу знать, где он пропадает все эти месяцы. Да! Да, будь он проклят. Да, я хочу знать, на кого он меня променял!

Но, Дигон, если ты произнесешь хоть звук…

…вот именно. Только мне, и потом – Каэрдину.

– Брат.

Изольда Белорукая сидит, опустив глаза долу. Пальцы теребят вышитый рукав. Смущение на бледном лице.

– Что с тобой, сестра?

– Я… мне стыдно признаться…

– В чем? Что ты сделала?

Она качает опущенной головой. Тихо, робко:

– Ничего…

– Тогда почему ты стыдишься?

Она поднимает на него глаза. Полные слез.

– Тристан…

– Что?

Каэрдин опускается перед ней на корточки, стирает слезы с ее глаз, как когда-то в детстве.

– Ну, не плачь, моя маленькая сестренка. Что случилось? Рассказывай.

Она силится сдержать слезы, но не может:

– Тристан… Он никогда… ни разу…

– «Ни разу» – что? – переспрашивает Каэрдин и невольно краснеет, поняв ответ на свой же вопрос. И тут же, едва не сорвавшись на крик: – Ни разу – за всё это время?!

Изольда глотает слезы и кивает.

– Хорошо, я поговорю с ним, но…

Она качает головой и указывает рукой вглубь покоя. Только что там никого не было – но вот от стены отделяется тень, обретает плоть, знакомый облик…

– Дигон?! Почему ты здесь? Как ты..?

– Я здесь по приказу госпожи, – кланяется полуэльф. – Я знаю, где пропадает Тристан. Объятья дев Волшебной Страны ему дороже любви супруги и твоей сестры.

– Позор-р… – шепчет Каэрдин. Пальцы королевского сына сжимают меч, он гневно вскидывает взгляд на Дигона, но тот успевает ответить прежде, чем был задан вопрос:

– Да. Я провожу тебя.

Каэрдин послушно следовал за полуэльфом, не особо обращая внимание, куда и как его ведет Дигон. Знает дорогу – и ладно. Всё равно этот путь человеку не запомнить… так зачем присматриваться к дороге?

Они ведь идут прочь из этого мира. Прочь из мира живых.

То, что сейчас творилось в душе сына Хоэля, было точь-в-точь как при известии о гибели товарища в битве: рвется связь – и еще не можешь осознать, что того, кто был частью твоей жизни еще вчера, теперь нет.

«У меня больше нет брата».

С такой мыслью легко миновать границу мира живых.

«Я верил тебе – а ты лгал мне. Ты был мне как брат – и предал нас».

Каэрдин шел за Дигоном, и спроси сына Хоэля, что тот намерен сделать с Друстом, когда найдет того, Каэрдин бы не ответил. Убить – вряд ли получится, даже будь они в мире людей, а ведь в стране волшебства у Друста преимущество… и не одно, наверное. Увещевать? – бессмысленно. Предателей не увещевают. Посмотреть в глаза… это ли та кара за позор, которой ждет от брата Изольда? – а чего она ждет, кстати?..

Листва на деревьях становилась гуще, сочнее – из ранней весны они входили в лето. В другой раз Каэрдина это удивило бы, но сейчас всё было неважно.

На поляне плясали несколько девушек и высокий светловолосый эльф, одетый в серый килт. Нелюдь двигалась с легкостью тумана – да и казалась прядями тумана, лишь принявшими облик, похожий на человеческий.

В их танце не было ни веселья, ни радости, они летели по-над травой, повинуясь той силе, которая сплетает узоры из облаков в небе, из ветвей деревьев, из стеблей трав.

Танец замедлился, эльф посмотрел на Каэрдина… сквозь него. В этом взгляде не было ничего живого: ни удивления от того, что явились незваные гости, ни интереса, ни недовольства. Так человек скользит глазами по привычному виду за своим окном. Подумаешь, сын людского короля явился… эта мелочь не заслуживает и мига внимания.

Под серым взглядом этих глаз – именно так, серым взглядом, равнодушным в своей вечной бесстрастности, – Каэрдину стало жутко.

Несколько бесконечно долгих мгновений эльф смотрел сквозь Каэрдина, а когда тот понял и узнал его – то было поздно.

Девичьи руки повлекли его в живой узор танца, эти руки были тонкими, нежными и холодными, и противиться им было труднее, чем сдвинуть скалу, и от этого неспешного эльфийского танца кровь побежала по жилам быстрее, чем от самой отчаянной пляски, и душа полнится восторгом, а тело движется само, и не остановиться, и не замедлить движений, и хитросплетения рук и тел сродни соитию, только прекраснее, и наслаждение захлестывает, и ничего подобного не испытать со смертной женщиной, и не для смертных такое счастье, и всё случившееся вмещается между двумя ударами сердца, только от удара до удара пройдут века и тысячелетия, и тело движется в танце, но сердце разучилось биться, и дыхания больше нет, а есть только легчайшее движение теней, и ты тень, и свободен от тела, свободен от жизни, от всего человеческого, у тебя нет ни отца, ни матери, ни сестры, и не было никогда, и можно скользить через миры, и узор танца – единственная реальность, им можно оплести всю землю… землю…

…родную землю.

* * *

– Ну вот какого одноногого фомора? – мрачно осведомился Друст.

– Одноногого кого? – не понял Каэрдин.

– Неважно, – скривился внук Рианнон. – Ладно, ты не хотел уходить. Я бы отпустил тебя; что я, зверь, что ли? А меня было зачем вытаскивать?

– Куда вытаскивать?

Воины стояли на огромной крутизне. Внизу простирались равнины, едва видные в дымке вечернего сумрака. В густо-голубом небе проступали первые звезды.

Ничего подобного на равнинах Бретани не было – да и быть не могло.

– На границу, – изволил объяснить Друст. – Когда сгустится туман – пойдем домой.

Он провел руками по лицу, словно сгоняя дрему, и горько проговорил:

– Ну зачем я-то тебе понадобился?! Ушел бы сам. Что, думаешь, не смог бы? Еще как смог! Ты и сейчас меня на себе потащишь!

– Друст. Пожалуйста. Ты говоришь о чем-то, понятном только тебе. Объясни.

Кромка миров: Друст

Мне нечего делать в мире живых. И я хотел уйти.

Вернее, не совсем так. Не было «хочу» – «не хочу». Я просто с каждым разом уходил всё дальше, и однажды бы просто не вернулся.

Я бы остался еще на годы живым щитом Бретани. Вернее, не я, а мое имя.

А я бы нашел покой – здесь, в мире чародейства.

Ну, сгинул бы – по меркам мира людей. Вы бы меня хватились через полгода, не раньше.

А ты, Каэрдин, так любишь свою землю, что не просто разорвал узор чародейского танца: ты еще и меня с собой вернул к людям.

И сейчас мы с тобой можем пойти куда угодно – но выйдем в человеческой Бретани.

Когда-то (глупец! наивный мальчишка!) я просил Марха вывести меня в мир людей. Сейчас судьба скорчила гримасу: ты вернул меня против воли.

Но довольно болтать. Пойдем. Туманы уже густы.

Если мы не послушаемся их – они нас всё равно вытянут в мир людей. Только вот я не рискну предположить, в каких временах мы окажемся. А Бретань на сотни лет раньше или позже тебя вряд ли порадует.

– А где Дигон? – спросил Каэрдин.

Друст равнодушно пожал плечами:

– Где-то. Он же полуэльф… был.

– Он умер?

– Он вернулся к своему народу. Мы, полукровки, принадлежим тому народу, которому близки. Я внук богини, мой отец прожил то ли сотни, то ли тысячи лет – но я человек. А он был полуэльфом. Этим всё сказано.

– Друст. Куда нам идти?

– Не задавай глупых вопросов. Иди домой. Остальное сделается само собой.

Каэрдин чуть задумался. Ему с удивительной отчетливостью представился ряд неимоверно высоких менгиров неподалеку от родного замка. Только теперь это были не просто камни, воздвигнутые тысячи лет назад неизвестно кем, это был узор путей, перекресток множества дорог, ведущих в самые разные миры. Или – из этих миров к людям.

Туман сгустился. Каэрдин чуть улыбнулся, качнул головой – и пошел вперед с той уверенностью, с какой ходил по родному замку. Друст со вздохом последовал за ним.

Здесь была та же ночь. Ясная, звездная. Пряди тумана отползли к менгирам и исчезли между ними. Как в дверь ушли.

Каэрдин оглядывался, словно впервые видел эти места. Друст терпеливо ждал.

– Где мы, как ты думаешь? – спросил бретонец. – В смысле времени?

– Думаю, ночь назавтра. Ну, в день после того, как ты отправился выслеживать меня. Кто тебя отправил, кстати?

Невысказанным и равно понятным им обоим осталось: «Будь тебе самому интересно, где меня носит, тебе достаточно было задать вопрос».

– Сестра.

Каэрдин взъерошил волосы: после всего произошедшего возвращаться к человеческим заботам было всё равно что заставлять себя ползать вместо бега. Но надо.

– Друст, я теперь понимаю тебя. Я сам… ни с одной из смертных женщин не может быть подобного. Моя сестра – никто для тебя. Еще вчера я бы осуждал тебя за это, сегодня… – покачал головой. – Но, Друст, она же не виновата.

– Ладно, – он кивнул.

– Понимаю, ты не можешь ее любить, ты любишь другую Изольду…

– При чем тут Эссилт! – досадливо поморщился Друст.

– Не ее? Но все барды поют…

– А ты им веришь! Каэрдин, это твоя сестра считает каждое сказание правдой, но ты-то!

Тот посмотрел в глаза другу:

– Но ведь ты любишь другую. В волшебных танцах ты топишь тоску разлуки. И в песнях бардов о тебе и другой Изольде есть правда. Ты бежал за море от этой любви. Друст, я, наверное, не имею права спрашивать – но я всё это вижу.

– Какой ты умный, – скривился бритт. – Хорошо, я расскажу. Пойдем домой, как раз на дорогу этой истории и хватит.

Кромка прошлого: Друст

Я должен был умереть. Когда прошли годы, я это понял. Да и барды рассказали. Объяснили: то, что было со мной, называется «стать Летним Королем». А он потому и Летний, что к осени он умирает.

Я тогда ничего этого не знал. Я просто любил ее. Я просто был счастлив – как никогда в жизни.

«Никогда в жизни». Тогда, с ней я уже и был – вне всего людского. И когда она оставила меня – я не вернулся в жизнь всё равно.

Мое тело движется, я дышу, сердце стучит – но всё кончилось той осенью.

Почему она нарушила вечный закон? Зачем оставила мне этот призрак существования?

Я не знаю.

Я должен был после пика счастья рухнуть в небытие… или куда там уходят Летние Короли? Вместо этого меня оставили в болоте жизни. Так крестьяне оставляют в поле последние колосья в жертву богам – но несжатый колос ждет худшая участь, чем его срезанных собратьев: он просто сгниет. Из его зерен не выпекут хлеб. Разве повезет – и они прорастут.

Я жертва нарушенного обряда. Это, поверь, гораздо хуже, чем погибнуть под ножом беспощадного жреца. Жнеца.

– Она богиня? – тихо спросил Каэрдин.

– Больше. Она – вся жизнь Прайдена.

– Как я завидую тебе…

Друст пожал плечами.

– Нет, послушай меня, – заговорил сын Хоэля. – У меня были женщины, и когда-нибудь я женюсь на сестре или дочери какого-нибудь важного союзника нашего королевства. Но я любил и люблю только одну – нашу землю. Иногда мне кажется, что я люблю ее как женщину. Раньше я думал – глупости в голову лезут, а теперь понял: у тебя именно это и было. Только с твоей землей.

Друст помрачнел:

– У меня нет моей земли. Земель отца я не знал, Корнуолл перестал быть мне домом, у Артура я был просто воин, здесь – чужеземец. Риэнис – да, она земля, но я люблю в ней женщину.

Каэрдин промолчал, боясь обидеть Друста словами о том, что жить без родной земли – это, наверное, самая большая утрата, которая только и может быть.

Кромка любви: Каэрдин

Моя госпожа.

В мире людей ты – легенда песней бардов, героиня зимних рассказов. Но вот – я побывал в твоем мире. Мой названный брат – возлюбленный твоей сестры.

Значит, всё, что мне грезилось, – всё это существует. Где-то.

Ты не снизойдешь до меня. Кто я такой? Не король, не герой, не внук богини, не сын бессмертного. Мне никогда не сжать тебя в объятиях – но это и неважно.

Только дети считают, что счастливая любовь должна быть взаимной.

Я счастлив любовью к своей земле.

В мире людей я не король, в Волшебной Стране – не твой возлюбленный, но всё это ничего не значит. Ты – моя, земля Бретани. А я – твой.

И для другой любви в моем сердце нет места.

* * *

Друст вошел в покой жены.

– Все вон, – негромко приказал он.

Дамы Изольды торопливо собрали шитье и, толкаясь в дверях, выбежали. Дочь Хоэля, окаменевшая от гнева и испуга разом, с вызовом смотрела на мужа.

Друст медленно и аккуратно затворил дверь, опустил засов. Обернулся. Сложил на груди руки.

– Итак?

Она сделала вид, что не поняла вопроса.

– Значит, посылаем слуг выслеживать мужа.

Ей хотелось крикнуть: «Если б ты действительно был мне мужем – я бы не посылала!» – но ледяной тон вопроса Друста заставлял ее молчать.

– Так ты слуг не напасешься.

– Что с Дигоном?!

Друст пожал плечами:

– Во всяком случае, ты его больше не увидишь. Он не вернется в мир живых.

– Ты убил его!

Друст удивленно приподнял брови:

– Я считал тебя всё же умнее. Ты отлично знаешь, куда и зачем я отправился. Дигон попал туда же. Ему там понравилось.

Он подошел к ней (Изольда невольно встала, прижала шитье к груди, словно это могло защитить ее) и спросил, прищурив глаза:

– Так ты жалуешься брату, что я пренебрегаю тобой? Хорошо, больше жаловаться ты не будешь.

…было больно. Так же больно, как тогда в лесу.

* * *

Теперь неизвестно где стали пропадать оба. Друст и Каэрдин уезжали на несколько недель, возвращаясь веселые и довольные, иногда смеющиеся над одним им понятной шуткой. По восточной границе Бретани пошли новые легенды – о призрачных воителях, способных за одну ночь одолеть отряд франков, о духах земли, стерегущих ее границы, о неистовом веселье нелюди…

Друст и Каэрдин на два голоса уверяли Хоэля, что ездят исключительно на охоту. Добычу они действительно привозили. Иногда.

Погоду и время года они не удостаивали вниманием. Могли зимой уехать одетыми по-летнему. Могли вернуться сухими в ливень.

Год описал круг, и снова близился Бельтан.

Кромка чуда: Каэрдин

На Бельтан мы увидим ее – госпожу нашей земли.

Я это знаю так же ясно, как могу распознать грязный след франков.

Она выйдет к нам… то есть к Друсту. Это он избранник богинь, не я.

Кто она? Каким именем мне назвать ее? Эпоной? Или…

Явится ли она белой кобылицей?

Увижу.

Быть смертным и увидеть богиню – это уже величайшее счастье.

Мечтать о большем просто смешно.

Друст снова облачился в аннуинские одежды; Каэрдин, у которого наряда из снегов и туманов не было, остался равнодушен к смене платья.

Названные братья вошли в кромлех и свернули.

По ту сторону их приветливо встречали друзья, соратники и возлюбленные. Веселая нелюдь повлекла их дальше, глубже в мир волшебства.

Здесь всё было залито золотым светом, словно времена года решили сыграть шутку и Бельтан облачился в ослепительно-рдяный убор осени. Молодая листва деревьев сияла, каждый лист светился сам по себе – и в этом оглушительном свете стояла Она.

Друст и Каэрдин на миг замерли в восхищении.

Потом Друст сделал шаг вперед.

Эпона остановила его удивленным взглядом:

– Не ты. Король.

– Но я и есть Летний Король.

– Король Бретани. Мой Король.

– Я? – изумленно выдохнул Каэрдин.

– Конечно.

– Но король – мой отец.

Эпона улыбнулась:

– Разве он защищает меня? Разве он любит меня? Разве он пришел сюда заключить священный брак?

Оба воина не верили своим ушам.

– Мне неважно, кто из вас король в мире людей. Здесь – ты. Я ждала тебя.

Она протянула руки – и Каэрдин бросился к ней.

Мрак и Пламень

Он сам не взялся бы сказать, что это – злость или тоска. Бретань ему постыла, как нелюбимая жена. Каэрдин… еще совсем недавно они были равны, почти равны – и преимущество было на стороне Друста. Теперь же Эпона слишком ясно дала понять им, кто один и кто другой. Наследник, уже ставший священным королем, – и наемник, которому хорошо заплатили: дочкой нынешнего короля и дружбой будущего.

И ведь Каэрдин ничего, совершенно ничего не сделал, чтобы быть избранным богиней! Он просто родился в этих краях. Всё остальное не имеет значения – и слава, и умения, и чародейная сила. Каэрдин – наследник, а Друст – никто.

Сын Ирба понял, что не может больше оставаться здесь. Приступы гнева накатывали и сходили, как бурный прилив, но тоска – она не слабла. И Друст, не сказав никому и ничего, отправился на север.

В Корнуолл. В его страну. В единственное место на свете, которое он называл родиной.

Он сел в какую-то рыбацкую лодку, попытался управиться с веслами – но вскоре забыл о них. Странствовать по морю было ничуть не сложнее, чем бродить лесными тропами по грани миров: надо было просто поймать нужную… песнь? Да, пожалуй, это было самое точное слово. Найти песнь – и ладья скользит по ней, и можно отпустить весла, и нет разницы между штормом и штилем, и это всё равно что стрелять из лука, только тут посылаешь не стрелу, а лодку, а ты сам – острие этой стрелы, и скоро достигнешь цели…

Только теперь Друст понимал, как он мальчишкой сумел добраться до Ирландии. Точно так же. Но тогда он не осознавал этого, и хорошо, что не осознавал: он бы испугался и перекрыл бы путь.

Зато сейчас он не боится. Лодка скользит по грани миров, и нет дела ни до течений, ни до ветров, ни всего, что угрожает кораблям людей.

…В глуби моря Манавидан всколыхнулся – так, что где-то заштормило. Друст, плывущий в Корнуолл?! Манавидан давно уже счел, что ему не удастся поквитаться с пасынком за давнюю обиду, – и вдруг прошлое возвращается, да еще и само собой? И не нужно ничего делать, этот мальчишка сам научился плыть по грани миров, и хорошо правит, мерзавец, ловко, будто всю жизнь только тем и…

…впрочем, он же внук Рианнон. Такой рано или поздно обязан овладеть этим искусством.

Вмешиваться Манавидан не собирался, но на всякий случай проверил, действенно ли его заклятье. То самое, наложенное силой девичьей крови: любая рана, нанесенная Друстом, окажется смертельной. Будь это хоть царапина.

Заклятье никуда не делось. Пребывание Друста в Корнуолле могло оказаться интересным.

Оч-чень интересным.

Больше всего Манавидана забавляло, что сам он не приложил и капли усилий, чтобы отправить Друста повидаться с Мархом. Жеребенок всё сделал сам.

Кромка прибоя: Друст

Так вот как выглядит эта бухта с моря. Вблизи я проплывал еще тогда, а вот издалека вижу впервые. Поселок разросся, дома на скалах. Конечно, ведь для людей прошло больше века.

Здесь не пристать незамеченным. Придется править западнее, там был удобный спуск к воде.

…всё у меня отняли. Даже мою Саксонскую бухту.

Жаль, что я не погиб тогда. Это было бы проще.

…Я тогда считал, что лишился всего. Наивный мальчишка! У меня тогда была родина. У меня тогда было мое дело, мои воины… не служба неизвестно какой стране неизвестно зачем. У меня была любовь, а не наряженная дурочка-жена. У меня был отец… мы искренне считали, что ненавидим друг друга, а мы были нужны друг другу. Он помчался спасать меня, когда напали саксы, – а мне в битве его имя было боевым кличем. Я был тогда готов умереть за него.

Теперь я не знаю, за кого мне жить.

В сумерки Друст проскользнул в свою бухту. «Свою»… насмешливое слово. Бухта давно уже стала чужой. Только старые укрепления остались прежними. Они заросли так, как один молодой командир когда-то хотел. Только теперь эти деревца, пустившие корни между корнями, были не старательно высаженными, а взаправдашними. Знаком векового запустенья.

Друст вошел в западную башню. Как ни странно, запас стрел там был свежим.

«Ждут нападения? или просто традиция?»

Эти новые стрелы – не очень-то хорошие, их делали рыбаки, а не воины, – были единственным своим в этой чужой бухте.

Приближаться к длинному дому не хотелось. Не потому даже, что люди увидят, узнают… узнают?! Кто его узнает здесь?! Для них прошел век с лишним, здесь живут внуки и правнуки тех, кто воевал с саксами!

Интересно, а потомки Датара живут здесь до сих пор? Род не пресекся? И чтят ли внуки могилу храброго воина?

Кромка миров: Друст

Когда-то Динас провел нас сюда коротким путем от Тинтагела. Мне тогда было проще одному сразиться с сотней саксов, чем пройти по кромке миров.

Тогда. Но не сейчас.

В Бретани мне не было разницы, по какому миру ходить. А здесь?

Прежний страх сжимает сердце, словно я до сих пор не умею менять облик. И не достает духу ступить в туман. Боюсь заблудиться.

Смешно! – я вдруг боюсь.

Однако это никуда не годится. Так мне придется идти в Тинтагел по миру людей. Хм, быстрее будет вернуться к лодке и доплыть, пусть и вокруг всего Корнуолла.

А если попробовать в конском облике? Дядя, когда-то ты мне именно сюда прислал в подарок белого коня. Случайно? Вряд ли. Ты хотел, чтобы я научился менять облик?

Я научился.

И попробую домчаться до Тинтагела короткой дорогой.

Белый конь призраком промчался через деревню… другую, еще одну. Он был так стремителен, что казался сгустком тумана.

Ночь еще не кончилась, а впереди уже темным силуэтом вознесся в небеса Тинтагел.

Друст остановился. Сменил облик.

Его сердце защемило. Он вернулся домой… но он стал чужаком, изгоем, объявленным вне закона. Встреча с дядей (с отцом!) была бы ему смертным приговором.

Но не смерти боялся Друст. Ей он был бы и рад. Он боялся ненависти – в том единственном месте в мире, которое он любил.

Кромка судьбы: Друст

Неприкаянным, непокаянным,

Мало обретя, утратив много,

Бывшим сыном, гостем нежеланным

Возвращаюсь к твоему порогу.

Отчий дом, твои родные стены

Мне тепла не сыщут неужели?

А в ответ: «Нет срока у измены.

Нет Тристану места в Тинтажеле!»

Прокрасться в сад. Свернуть. Вот и Большая Сосна. Можно запеть… да что толку. Эссилт не придет.

Динас когда-то объяснял, что ее приводило только заклятье Манавидана. Правда? Нет?

Какая разница…

Итак ясно – звать былую возлюбленную нет смысла.

Не попасться бы на глаза королю… убьет, не выслушав.

И от этой мысли в Друсте снова всколыхивается гнев. Почему, по какому праву король будет карать?! Тем более, если в своей измене он, Друст, не виновен?!

Племянник Марха тенью скользил по замку, ловко держась на грани миров. Он слушал, о чем говорили эрлы, и с радостью узнал, что король сейчас в отъезде. Давно и далеко.

Некого бояться.

Но почему, почему я должен бояться?!

Прокрасться в покои королевы не составило труда. Эту дорогу он помнил слишком хорошо.

Выйти из-за колонны – как когда-то.

…Она вышивала. Его появления она не заметила.

Она одна. Тем лучше.

Бесшумен шаг по каменным плитам. Она не понимает, что он здесь.

Она изменилась? Постарела? Мы не молодеем…

Выдохом:

– Эссилт…

Она вскочила в испуге (кресло упало), отшатнулась как от прокаженного:

– Ты?!

Друст недобро сощурил глаза:

– Не ждала?

Ужас былой возлюбленной был для него горше любых оскорблений. И закипавший было гнев прорвался. Он для нее – чудовище? Тот, кого можно лишь бояться? Отлично! Он и будет таким.

Она смотрела на него расширенными от страха глазами. И – Друст ощутил тот азарт, который гонит хищника за отчаянно удирающей добычей. Даже если зверь не голоден.

– Друст, – жалобно проговорила она, – пожалуйста, не надо.

– Ты – моя, – властно ответил он. – Ты всегда была моей. Марх может в этом сомневаться, но ты-то знаешь.

В ее глазах стояли слезы. Но оба понимали: Эссилт не станет звать на помощь. Лучше насилие, чем позор.

Друст шагнул к ней.

Она вскинула руки к лицу, словно пытаясь защититься. Его это только распаляло.

…И меньше всего она думала о черном кольце на правом мизинце.

– И как же это понимать, Друст? – раздался резкий голос с порога.

Сын Ирба замер. Он знал, что Марха нет в Тинтагеле, что король не может вернуться.

Что этого просто не может быть.

Друст медленно обернулся.

В дверях стоял – Сархад.

– Откуда?! – Друст и Эссилт невольно крикнули это одновременно.

Коварный чуть усмехнулся:

– Моя госпожа забыла о кольце, которое я ей подарил. Я услышал, что с ней беда, что она зовет на помощь. Пролететь из окна в окно недолго…

– Прибежал спасать от меня свою любовницу? – зло спросил Друст.

Сархад не ответил. Даже не пошевелился. Но Друста бросило на пол – словно от удара наотмашь.

– Вон, – сквозь зубы процедил сидхи.

Друст встал, утер кровь из носу, больше размазывая, чем стирая:

– Да кто ты такой, чтобы мне приказывать?

Он выхватил меч.

– Друст, нет! – зазвенел отчаянный крик Эссилт.

Только это уже ничего не могло изменить.

Друст замахнулся, но Сархад парировал удар.

Меч внука Рианнон сошелся с протуберанцем огня. Друст отскочил, опаленный.

Сархад небрежно поигрывал огнем между ладоней.

– Еще хочешь? – поинтересовался сидхи. – Или ты получил ответ на вопрос, кто я?

Он кинул комок огня к ногам Друста. Пламя поднялось с ревом.

– Не надо!!! – завизжала Эссилт.

Сархад пожал плечами, поманил к себе огонь, как подманивают ручного зверя. Снова пристроил его на ладони.

– Что ты хочешь? – выдохнул Друст. Его одежда местами почернела и дымилась.

– У нашего народа, – наставительно изрек сидхи, – овладеть женщиной, которая тебя не любит, считается столь же противоестественным, как у вас, людей… впрочем, неважно. Я хочу, чтобы ты навсегда покинул Корнуолл. Немедленно.

Друст сжал губы, но промолчал. Спорить с сильнейшим было бы глупо.

Коварный поперекидывал огонь из руки в руку и продолжил:

– Я не стану брать с тебя слово, что ты никогда не вернешься сюда. Я тебе ни на волос не верю. А вот ты мне поверишь…

Друст гневно сверкнул глазами.

– Поверишь, да. Тебя до побережья проводят вороны из Кинверхина. Милейшие пташки, ты убедишься. Без приказа не тронут никого. Просто чудо, что за птички. Да, да, ты меня правильно понял. Они при случае заклюют тебя насмерть. Если ты еще хоть раз осмелишься ступить на берег Корнуолла. Хоть в мире людей, хоть в Аннуине.

– Тебе не проще меня убить? – хмуро осведомился Друст.

Сархад насмешливо поклонился:

– Не проще. Во-первых, этого не хочет госпожа. А во-вторых, Бендигейд Вран научил меня, что к врагам надо проявлять милосе-е-ердие…

Ухмылка Коварного недвусмысленно означала: «Самый изощренный способ мести – это оставить в живых».

Кромка судьбы: Сархад

Это так по-человечески, Друст: лгать не другим, а себе.

Когда ты лгал? – в Карбонеке, Граалю? Или сейчас?

Сомневаюсь, что Граалю можно солгать. Значит, ты был честен, когда говорил, что хотел бы освободиться от этой любви?

Тогда какого ж лысого фомора тебя сейчас понесло в Корнуолл?

Слишком трудно быть честным? Слишком трудно признаться себе, что в прошлое не вернуться? Слишком трудно сказать: меня не любят?

Говорить с тобой об этом – бессмысленно. И не мое дело – учить тебя жизни.

Я просто больше не дам тебе придти к Эссилт.

Сархад с нарочитой учтивостью посторонился, пропуская Друста.

Тот кусал губы, но – должен был подчиниться. Оказаться сожженным заживо совсем не хотелось.

Тишину наполнило хлопанье крыльев. Эссилт удивленно огляделась – но воронов видно не было.

– Не в этом мире, – улыбнулся Коварный. – Наш красавец полюбил короткие дороги, и вороны его проводят там.

Сархад подошел к Эссилт, провел рукой по ее волосам, прижал к себе:

– Всё хорошо. Он больше никогда не вернется. Будь уверена.

Но в ответ она напряглась, попыталась отстраниться, освободиться – словно он держал ее силой.

– Ты что? – непонимающе спросил сидхи, разжимая руки.

Она отбежала на несколько шагов, сжалась, не смея поднять на него глаз.

– Эссилт?! Ты… ты считаешь, что я – ничем не лучше Друста?!

Она решительно покачала головой, но головы не подняла и не произнесла ни слова.

– Вот, значит, как ты обо мне думаешь?!

Ее страх внезапно пробудил в нем азарт охотника, хищника, увидевшего добычу. Наброситься, схватить… и ей уже не вырваться, сопротивляйся или нет. И сколько можно унимать тот огонь, что жжет изнутри, если она всё равно считает его этим, и она – вот, трепещущая и вожделенная… Ведь она давным-давно ждет его, ждет, чтобы он наконец сделал первый шаг, и своим испугом только призывает, и не его она боится, а своего желания…

Сархад закусил губу – по подбородку скатилась капля крови.

– Женщина, да ты кого угодно сведешь с ума! – рявкнул он.

Эссилт сжалась, как от удара.

– Бранвен! – негромко приказал сидхи.

Его голос едва ли можно было расслышать даже в соседнем покое, но он и не собирался кричать. Бранвен услышит то, что совершенно не нужно орать на весь замок.

Та прибежала – и вместе с ней Динас. Его, конечно, не звали – но лишним он не будет.

– Где сейчас носит Марха? – осведомился Сархад.

– Он отправился объехать страну…

– Яс-сно. Ладно. Найду, – хмыкнул он себе под нос. Потом обратился к Бранвен: – Прикажи нагреть воды, пусть эта умница выкупается. Отмокнет, разнежится. Поняла?

Бранвен кивнула.

– Потом пусть выбирает платье. Долго-долго. Украшения. Чтобы не думала ни о чем другом. Весь день, до самого приезда Марха. Ясно?

Она снова кивнула и сидхи сказал громко: – К вечеру король будет здесь.

– Но… – побледнел Динас, – а как же Гвин?

– Разберемся, – хмыкнул Сархад.

– Но, – не унимался тот, – он же сын самого Нудда…

– Пра-а-авда? – насмешливо протянул Коварный. – Спасибо, а я-то не знал!

– Сархад – ученик Нудда, – едва слышно объяснила Эссилт. Осмелев, она подняла глаза: – Сархад, но Гвин очень опасен…

Тот растянул губы в линию:

– Я тоже очень опасен. Ты сама, кажется, считаешь именно так?

Эссилт снова поникла и сжалась.

Сархад в два шага пересек покой, подошел к ней, стиснул ее подбородок – до боли, заставил поднять голову, посмотрел в глаза:

– Ты думаешь, мне будет трудно справиться с Гвином? Трудно привести сюда Марха? Так вот знай, что это будет мелочь по сравнению с тем, что мне сегодня пришлось выдержать из-за тебя. Вран прав: проще победить сотни врагов, чем самого себя!

Хотя Сархад говорил спокойно, он сейчас был по-настоящему страшен.

– Прости, – пролепетала Эссилт.

Но Коварный ее уже не слушал. Лишь шум крыльев Ворона за окном.

* * *

Марха он нашел без труда – так зверь находит путь по запаху. А такой могучий король, как Марх – он оставляет в мире магии след не менее ясный.

По счастью, сын Рианнон сейчас был в дороге. Ворону не пришлось распугивать слишком много людей своим появлением и превращением.

– Сархад? Что…

– Надо поговорить, – коротко бросил сидхи. – Немедленно и с глазу на глаз.

Марх кивком головы отправил свиту прочь, спешился.

– Что стряслось?

– В Тинтагеле был Друст.

– Он…?

– Тише. Да. Я успел вовремя.

– И… что ты с ним сделал?

– Велел моим воронам проводить его до дому.

– Ты не убил этого негодяя?! Не прикончил его на месте?!

– Ма-арх… ты забываешь, что это не мой сын. Это ты вправе карать и миловать его. Если бы это был мой отпрыск, я… не знаю, как бы я поступил. Но распоряжаться жизнью чужого наследника…

– Он не унаследует Корнуолл!

– Это ваши дела, – развел руками сидхи.

– И где он сейчас?

– По дороге на юг. Свернуть он, – Сархад мечтательно улыбнулся, – не сможет. И задержаться – тем более.

– Спасибо.

– Эссилт ждет тебя. Поспеши к ней. Девочка ничего не соображает от ужаса.

– Но…

– Тебя смущает Гвин? Марх, нас двое. Неужели не справимся? – он улыбнулся.

– Но Гвин…

– Только не рассказывай мне, что Гвин – сын Нудда. Твой Динас уже сообщил мне эту удивительную новость.

Против воли король тоже улыбнулся.

– Марх, в юности я века провел, учась в подземельях Нудда. Поверь… – и вдруг Сархад осекся, просиял, как ребенок, которому подарили самую лучшую в мире игрушку… и высвистел замысловатую трель.

Прошло мгновение – и Коварный расхохотался. Заливисто и зло.

Кромка мироздания: Друст

Я проваливаюсь… куда? почему? Вороны мчатся вниз, и я падаю вместе с ними. Это смерть?!

Но это не бездна. Мы летим сквозь земную плоть, сквозь скалы и подземные воды, мимо мастерских кобольдов и гномов, мимо спящих чудищ, вниз, вниз, в недра мира.

Почему?

Снова дорога под копытами. Вороны мчат вперед, и не отстать от них.

Мы скачем сквозь камень?! Сквозь толщу гор, лишь изредка проносясь по пещерам – мрачным, огненным, прекрасным подземным дворцам…

Не остановиться и на миг. Не оглянуться. Не перевести дыхание. Всё это похоже на безумный сон. Некогда испугаться уродства тварей преисподней. Некогда удивиться подземным чудесам.

Огонь! Куда вы несетесь, сумасшедшие птицы?! Там впереди – море огня!

Нет. Уже не впереди. Я скачу по нему – а языки пламени лижут мне ноги. Они похожи на руки – десятки и сотни огненных рук, тянущихся из геенны… хотят ухватить, утянуть на дно!

Вперед!

Вороны, помогите! Если только вам не приказано оставить меня погибать здесь.

Море огненных рук. Жадных, алчных, цепких рук…

Вперед!

Лучше любые чудища, чем это…

Воздух? Менгиры? Бретань? Неужели…

– Ты что сделал? – настороженно спросил Марх.

– Цел твой Друст, – с довольном выражением лица отвечал Сархад. – Жив и невредим.

– Тогда что за пакость ты учинил?

Коварный слегка посмеивался:

– Я всего лишь помог ему добраться до Бретани еще чуть-чуть побыстрее. Не плыть всю ночь по морю, а – прямиком.

– То есть? – нахмурился Марх.

Сархад от недоброй радости только что не облизывался по-кошачьи:

– То есть подземельями Нудда. Не краем, не кромкой, а через самое сердце. Я там, – он мечтательно вздохнул, – молодость проводил. После благости родного города – это было такое счастье. Этот мрак, этот пламень… я именно там и выучился с огнем играть.

Он еще раз вздохнул, и маска злой радости на миг сошла с его лица.

Потом он снова усмехнулся и добавил:

– Но, знаешь, Марх, окажись я там не по своей воле, я вряд ли бы был рад этому.

Кромка отчаянья: Друст

Бретань. Вот я и вернулся. Быстро же… особенно обратно.

Лучше бы Сархад убил меня. Впрочем, это смешно – ждать от Сархада милосердия.

Съездил на родину, н-да. Повел себя как дурак. Второй раз за эти годы. То с Изольдой, теперь – с Эссилт.

В какого-то мальчишку превратился. Таким глупцом в детстве не был.

Со стыда сгореть.

И теперь мне уж точно нет дороги назад. Не думаю, что Сархад разболтает всем, но дядя-то узнает.

…вот и всё, что у меня осталось. Чужая страна, в которой я – никто. Родич наследника. Ха! Чужая, безразличная мне женщина, которую я называю женой. Бывший друг – теперь тоже чужой. Что меня связывает с ним?

Что меня связывает с жизнью?

Зачем она мне?

Ни близких, ни родины, ни любви. Одна слава.

О да, славе Тристана позавидует кто угодно. Только – зачем она? Слава, которая переживет века… Века… века я прожил и сам. И чем дольше живу, тем меньше вижу смысла в этом.

Что ж, остается только один выход. Тот, который всегда есть у настоящего бойца.

Марх отдал эрлам необходимые распоряжения. О причине своего немедленного отъезда сказал кратко: «Я должен вернуться в Тинтагел».

Король пытался унять расходившееся сердце. Он не боялся Гвина, не страшился за свою жизнь – на удивление, он был уверен в успехе. Просто таких отчаянных приключений в его жизни не было уже… в общем, давно.

Марх не сомневался: всё получится. Точнее, безоговорочно верил Сархаду. Если тот сказал, что вдвоем они пройдут, – значит, пройдут.

Усомниться сейчас в Сархаде – все равно что не верить в холод снега и жар огня. По крайней мере, для Марха это было так.

Эрлы уехали. Конь и Ворон остались одни.

– Ну, – улыбнулся Коварный, – рискуем?

Марх, с юношески горящими глазами, не нашел в себе сил на ответ – и просто кивнул.

Облик они сменили одновременно.

Марх уже и забыл, каково это: мчаться по грани миров. Свобода и ощущение собственного могущества, не-человеческой силы опьянило его. Так радуется воин, надолго прикованный ранами к постели и теперь заново обретший способность сражаться.

Марх снова стал Королем Аннуина – не в человеческом смысле, не тем, кто в ответе за Страну Волшебства (этим он не переставал быть ни на миг), а Королем как средоточием магической силы, тем, для кого вся волшебная мощь Аннуина – всё равно что пальцы собственных рук, кто может с полным правом сказать: Аннуин – это я.

Кромка Аннуина: Сархад

Вот усядусь сейчас тебе на спину, и будет шутка в духе нашего друга Фросина: вороной конь и конный ворон.

А ты красив в конском облике, Марх. Теперь я понимаю, почему Эссилт любит тебя. Ты не меньше моего способен на бешеный порыв… просто ты очень ловко притворяешься человеком. Даже меня обманул…

Мы похожи с тобой. Только в твоей жизни было меньше ошибок.

Но еще больше ты похож на Врана. Теперь я вижу: ты подлинный Король Аннуина.

Та-ак. Это уже не только я вижу.

На мчащихся Коня и Ворона дохнуло могильной затхлостью – словно не было бескрайней равнины и бьющего навстречь ветра, словно их окружал душный сырой склеп, и нет сил скакать и лететь, и отчаянье сковывает сердце…

На миг кажется, что единственная движущаяся точка в этом сумраке – это бледный всадник на белом коне, скачущий им наперерез.

– Ма-а-арх! мар-Рк-кРРРк! впеРРРед! – крик Ворона разрывает могильную тишину, словно гром, насмерть бьющий нечисть.

Ворон, будто черная стрела, разит Гвина… сейчас его когти разорвут бледного властелина преисподней… но тот в последний миг ускользает, словно провалившись сквозь землю.

Не «словно». Сквозь землю.

«Испугался?»

Сархад удивлен. Всё оказалось слишком просто. Подозрительно просто.

Марх скачет во весь опор, Бледный Всадник исчез… неужели было достаточно разок пугнуть?

Но тут пузырем нарыва вспухает земля под копытами вороного жеребца.

Марх не удержался на ногах и рухнул. Над разверзшейся землей показался Гвин, его вздыбленный конь бил в воздухе копытами, а сам Бледный уже занес копье для удара…

…копье вспыхнуло, сгорев раньше, чем Гвин успел его бросить.

Бледный закричал от боли в обожженной руке.

Этого мгновения хватило вороному жеребцу, чтобы подняться и поскакать прочь.

Гвин исчез… но тут уже Сархад был начеку. Едва под копытами Марха начала вздыматься земля, Ворон снова ударил заклятьем – и бугор вспыхнул.

Пламя лизнуло ноги вороного Коня – не причинив ему вреда. А вот под землей раздался новый вопль боли.

Кромка Аннуина: Сархад

Мой огонь не причиняет вреда Марху.

Тогда всё очень просто: окружить его кольцом огня. Пусть скачет через бегущее вокруг него пламя. И Гвин ему не страшен.

Гм… правда, «просто» не означает «легко». Держать это движущееся пламя, не ослабляя ни на миг… и не отдаляя ни на локоть… ладно, мелочи жизни. Потом отдохну.

Зато красиво! Черный конь во весь дух скачет посреди пламени. Сам – словно черный протуберанец в этом мчащемся костре. Ради такого зрелища стоит вытерпеть многое.

…А Гвин, стало быть, не ладит с отцом – если заклятья подземного пламени так больно язвят его. Надо будет потом отблагодарить Нудда… без его науки я бы сейчас вряд ли одолел бы этого Блеклого. Впрочем, я и так не одолел. Прогнал только.

Давай быстрей, Марх! Знаю, ты и так гонишь во весь опор. Но – быстрей! Моих сил уже не хватает на этот огонь…

Они буквально вывалились в мир людей.

Упали на траву. На севере темнела башня Тинтагела.

Какое-то время просто лежали, тяжело дыша, вымотанные этой скачкой, но еще больше – страхом гибели.

– Я тебе обязан жизнью, – хрипло проговорил Марх.

– А я обязан жизнью Эссилт, – то ли прокашлял, то ли прокаркал в ответ Сархад. – И что теперь? Будем считаться, кто когда кого и от чего спас?

– Не сердись.

– Я не сержусь, я злюсь.

Марх встал, улыбнулся:

– Пойдем в Тинтагел, отдохнешь.

– Ноги моей больше в Тинтагеле не будет!

– Сархад?

– Марх, я не желаю терпеть оскорбления! – резко выдохнул тот.

Сказать, что Марх опешил, – не сказать ничего.

– Кто посмел..?

– Эссилт, кто же еще!

– ?!

– Она боится, что я поведу себя как Друст, что я воспользуюсь ее слабостью… понятно, для чего! В Аннуине она целые дни проводила со мной – наедине, между прочим. И с прикованным, и со свободным. А здесь – сжимается от ужаса. И ты еще спрашиваешь, почему я не пойду в Тинтагел?!

Марх осторожно перевел дыхание: было бы невежливо показать Сархаду, что у тебя камень с души свалился.

– Так что иди к ней, – закончил Сархад уже спокойно, – а я как-нибудь потом через окно поболтаю. Хоть окна она не боится…И почему мир людей так портит умных женщин?

Король не смог сдержать улыбки.

Кромка времен: Сархад

Рианнон. Моя Рианнон.

А я – твой. Навсегда. Нас связывает слишком многое: любовь, ненависть, вражда, ложь… Такую связь не разорвать, как не разорвать голыми руками полосу металла. Но из металла можно выковать… скажем, ожерелье. И из всего того, что было меж мною и тобой, из прекрасного и жуткого, из достойного и дурного, из всего этого не пора ли создать последнюю нашу связь?

Связь на все грядущие века: крепкую дружбу.

У тебя были – и будут – другие и мужья, и любовники. Мне нет места среди них. Но вот если ты рассоришься с очередным – тогда… о, тогда всё искусство Сархада Коварного к твоим услугам.

Рианнон, моя Рианнон, признайся сама себе: дело не в том, что я люблю другую. Просто ты давно уже не любишь меня. Не хочешь отпускать? – ну так я и не стремлюсь покидать твой замок. Здесь прошло две трети моей жизни, и это были нехудшие века.

Я остаюсь твоим мастером.

Я и сейчас кую для тебя.

Гладкое серебро и капля горного хрусталя. Ни огней самоцветов, ни хитросплетений узора. Всё просто и искренно, как слеза – которая, бывает, скатится по щеке старого человека, если он начнет вспоминать прошлое.

Я много лгал тебе, Рианнон. Но на заре нашей любви я был честен. Честен я и сейчас.

Давай отпустим былое.

Кромка времен: Рианнон

Никто не виновен, мой милый. С тобою

Мы горечи чашу до дна осушили.

За рану – ударом, за горе – бедою

По давнему счету сполна заплатили

Обман за обман. За измену измена.

Предательству стало коварство наградой.

За миг – от оскала к улыбке блаженной.

Все так и должно быть. Но больше – не надо.

Никто не виновен.

Путь к победе

Кромка жизни: Друст

Ты когда-то сказал, что я всё равно вернусь к тебе. Я не поверил. А ты был прав.

Ты никогда не ошибаешься.

Меня ничто не держит в мире людей. И серый килт – твой подарок – снова на моих бедрах. Полотнище без единой полосы узора, привязывающего к стране, земле, народу.

Я не человек. Я не из их мира. Я чужак, заблудившийся между мирами.

Есть лишь одно место, где я дома, – лес Ночных Елей. Я чужд и людям, и нелюди. Не чужд лишь Стае.

Седой! Вожак! Серебряный! Всё сбылось по твоему слову. И я говорю: приди и возьми меня.

Менгиры окутались туманом, белый сумрак сгустился, обретая облик огромного белого волка… человека.

Седой небрежно привалился к менгиру и проговорил:

– «Приди и возьми», хм. Что ты, девица, что ли – брать тебя?

– Вожак, я…

– Ты решил погибнуть. Мысль вполне человеческая – но при чем здесь я?

– Но ты же сам говорил…

– Ты действительно хочешь меня уверить, – Седой прищурился, – что ты не понимаешь разницы между «биться» и «погибнуть»?

– Но я…

– Ты ищешь смерти. Так найди ее – для себя. Но не для моих охотников, которые встанут с тобой плечом к плечу. Найди смерть себе – но не беду тем сотням людей, которые окажутся жертвами ан-дубно, если строй моих охотников будет прорван.

– Ты же обещал!

– Я? Обещал? Ты умеешь говорить забавные вещи: тогда я лгал, теперь я обещал…

– Ты гонишь меня?

Белый Волк холодно посмотрел на него:

– Когда хочется мяса – надо есть мясо, а не хлеб. Когда хочется погибнуть в бою – надо идти и погибать. Стая здесь не при чем.

И не слушая возражений или упреков Друста, Седой растаял, будто был сгустком тумана.

* * *

По Бретани ходят легенды об Анку.

Точнее, ходит сам Анку – и если спросить, как он выглядит, то всякий ответит, что Анку – бродячий скелет и толкает впереди себя телегу. Только вот незадача: гораздо чаще рассказывают, что Анку то у какой-то женщины молока попросит, то переночевать ему крестьяне дадут, а то он и вовсе на свадьбе повеселится. Нешто скелета с телегой не распознают бретонцы?!

Друста эти легенды интересовали мало, и он не собирался искать странствующий скелет ни с телегой, ни без нее. Он знал главное: встреча с Анку – это предвестье смерти.

Вот сын Ирба и пошел – навстречу смерти.

От менгира к каирну и от каирна к кромлеху бродил он, не очень обращая внимание, по какому из миров идет. Так пес выслеживает добычу, положившись не на зрение, а на чутье.

И в вечерние сумерки, когда жемчужно-серое небо сияло, как драгоценность, вправленная в черненую оправу древесных ветвей; в тот час, когда стихает дневной шум, еще не сменившись пугающими шорохами ночи, когда мир не подвластен ни суете, ни тайне, когда наступает недолгий час покоя, – вот тогда Друст услышал вдалеке скрип телеги и понял, что нашел того, встречи с кем любой бретонец постарался бы избежать.

Друст пошел навстречу Анку.

Обличьем тот был схож с крестьянином, но сын Ирба ощущал исходивший от него холод небытия. Телега, которую Анку толкал впереди себя, выглядела пустой, но Друст понимал: это лишь видимость. И – не рискнул бы узнать, что там на самом деле.

– Ну и чего тебя принесло? – изрек Анку вместо приветствия.

– Я ищу смерти.

– Впрячься в мою телегу, что ли, решил, Конь? – добродушно усмехнулся нелюдь. – Я не откажусь, но вот согласишься ли ты?

– Но ведь ты приносишь людям смерть!

Анку скривился и раздельно произнес:

– Л-Ю-Д-Я-М. А тебя мне куда девать, полубог?! Моя телега под тобой проломится.

– Но разве…

– В тебе жизни – еще на пару тысяч лет хватит. Такой кус мне не по рту.

– Но ведь ты можешь…

Анку оставил телегу, присел на придорожный валун, кивнул Друсту – дескать, садись на соседний:

– Я не знаю, что наболтали обо мне люди…

Кромка смерти: Анку

Я не знаю, что болтают обо мне люди. Да и знать особо не хочу.

Я не приношу смерти. Почти никогда.

Я лишь прихожу к тем, чья смерть рядом.

Люди – они такие: они в последний миг мечтают о том, что им бы еще хоть день пожить!.. Вот я их и предупреждаю – за день. А то и за целую неделю.

Успеют детишек отправить к родне… да мало ли что еще они успеют за день, зная, что он – последний.

А если пирогом угостят, или молоком напоят, или на свадьбе у них повеселюсь – то могу им подарить и быструю смерть вместо долгой. Отчего ж не отблагодарить?.. Доброта за доброту.

Так и брожу – от деревни к деревне.

В замках мне делать нечего. Не мои там люди. Не мои смерти. Как предугадать смерть воина? Я ж не пророк – шальные стрелы высматривать.

– И ты мне не поможешь?

Анку пожал плечами:

– Твоя смерть. Твой путь.

Друст прикусил губу:

– Мне кажется: бросься я на меч – он сломается.

– Очень может быть, – кивнул нелюдь.

Анку встал, взялся за телегу, медленно покатил ее вниз, в долину.

Друст пошел рядом с ним:

– Хоть посоветуй, а?

– Ступай к Шагающим Камням. Там ищи ответ.

– Спасибо.

Друст обернулся конем и поскакал на запад. Анку же продолжил спуск: следовало предупредить вон ту молодку, чтобы она отправила дочку к ее бабушке, потому что этой хижине завтра сгореть, а срок жизни девочки еще далеко не иссяк.

Кромка миров: Друст

Бесконечные ряды камней – до самого моря. Они врыты в землю века, тысячелетия назад, они стоят не шелохнувшись, и само время обломало о них зубы.

Они недвижнее гор – и всё-таки они Шагающие.

Вот я и добрался сюда.

Надо было ехать в Карнак без задержек. Стоило находить и терять друга, жениться на нелюбимой, проходить через торжества и унижения… чтобы просто оказаться здесь на несколько лет позже.

Несколько… Сколько? Не помню. Вся жизнь в Бретани – как тяжелый сон.

Пора просыпаться.

Смерть – это пробуждение от жизни.

С моря шел туман. Каменные великаны бродили в нем… то есть, конечно, стояли, но отделаться от ощущения, что они движутся, было невозможно.

Друст шел вдоль рядов менгиров, иногда сворачивал, иногда – сворачивал, не боясь оказаться за сотни лет и миль от сегодняшнего дня.

В шуме моря и посвисте ветра он искал ответ на свои вопросы.

И находил.

«Дело героя – подвиг. Я не знаю для героя другого дела».

– Неправда! в подвигах нет смысла. Я устал от этих бесконечных побед!

Ветер подхихикивал:

«В жизни, знаешь ли, всегда есть место подвигам».

Друст сменил облик и скакнул через ряд – менгиров? миров?

Туман вздохнул сочувственно:

«Мальчики, вы хотите воевать – по-геройски…»

– Да не хочу я этого!!

«Герой должен быть один», – снова вздохнул туман.

– Не хочу я быть героем! Что мне делать?!

И мгла древних времен отвечала:

«Если один победит тысячу врагов, а другой – самого себя, то второго назову я победителем в битве».

Кромка смерти: Друст

Победить самого себя. Эту бессмертную плоть, не желающую поддаваться ранам, которые погубили бы любого человека.

Просто приказать себе: не сопротивляйся яду, что проник в рану.

Сотни, тысячи людей усилием воли гонят смерть прочь из собственного тела. Те, чья воля подобна стали, – выживают. Мне же нужно сделать обратное.

Стать хозяином самому себе.

Подчинить это упрямое тело.

И то, что было бы поражением для любого человека, станет победой для меня.

– Как это произошло?! – Каэрдин не мог поверить в случившееся и клял себя за то, что остался в замке. Но он и помыслить не мог, что всепобеждающий Друст может быть ранен, ранен серьезно… Что? при смерти?!

Не ведающий поражений Тристан лежал на носилках. Каэрдин подошел, попытался заговорить, ободрить… и после пары фраз, ушедших в пустоту, понял, что его друг не станет бороться за жизнь. И дело не в ране.

Воины, привезшие его, не смели поднять глаз и цедили слова по одному. Болото, жуткие рассказы крестьян о чудовище, Тристан, уехавший в одиночестве, запрет отряду следовать за ним… ничего необычного. Ничего – кроме страшного, немыслимого исхода схватки.

Весть разнеслась по замку.

Сбежались все. Потом расступились перед Изольдой – она завыла, запричитала над мужем.

Тот скривился.

Каэрдин заметил, что боль смертельной раны Друст терпел, не меняясь в лице, – и поспешил увести сестру.

* * *

Эссилт прячет лицо на груди Марха:

– Друст умирает. Он зовет меня.

Зовет. Еще Эссилт не вернулась из Муррея, а уже пошли песни о том, как к умирающему Тристану поспешила Изольда, чтобы разделить с ним смерть – так же, как прежде делила любовь.

Королю было известно могущество песен, которые о тебе слагают годами. Веками.

– Что ты собираешься делать?

– Я поеду. Не могу не поехать. Это всё равно что не дышать.

– В Бретани тебя ждет смерть.

– Может быть. Я не знаю. Но если я не поеду – то в день его смерти я умру здесь.

– Я не отдам тебя смерти!

– Но меня уже взяла легенда. Она сильнее нас – тебя, меня, Друста.

– Быть сильнее Друста нетрудно! Я не отпущу тебя в Бретань – на гибель. Это мое последнее слово.

– Мой король, ты забыл легенду о Тристане и Изольде. Легенду о любви, которая сильнее смерти. Предание о том, что даже смерть не сможет разъединить любящих.

– Бредни Рифмача!..

– Послушай меня, мой муж. Мой любимый, мой единственный. Мой старый глупый муж… – Эссилт чуть улыбнулась. – Прости Рифмачу его песни. Простим ему придуманную легенду. Он солгал, назвав имя того, кого Изольда любит превыше жизни; но он был честен и прав в главном – моя любовь к единственному была и будет превыше смерти. Смерть отступит. Живой или мертвой – я вернусь к тебе.

– Я не отпущу!

– Если не отпустишь – я умру всё равно. День в день с Друстом. Но что будет со мной потом – я не знаю.

– Отпустить тебя на верную смерть, чтобы…

– Чтобы не произошло чего-то более страшного. Непредпетого.

– Эссилт, нет! Никогда и ни за что!

– Ты кричишь, ты гневаешься? Значит, ты уже согласен?

– Нет! Я сказал – нет! Даже не надейся уговорить меня!

Кромка прибоя: Марх

Корабль стоит у причала. Переброшены сходни – для королевы.

Почему я отпускаю тебя?

Как ты смогла меня уговорить?

Сам не понимаю.

Я привычно осматриваю корабль: всё ли готово к пути. К пути – куда? На смерть?!

Почему за смертью надо плыть в Бретань? Почему с неизбежным нельзя встретиться в Корнуолле? Или посреди моря?

Потому что так хочет моя Эссилт?

Королева спускается к причалу. Мантия, корона, наряд… всё как положено. Моя девочка плывет на смерть – а мы привычно заботимся о достойном прибытии королевы Корнуолла в Бретань.

Как ты прекрасна, Эссилт. Я помню, как ты спускалась на этот причал юной девушкой. Тогда я еще не знал, что ты чудеснее всех женщин на свете. Тогда ты была юным солнцем, радостно волнующим душу. Теперь твоя красота – иная. Годы и века изменили тебя – они не отняли совершенства ни лица, ни тела, но дали большее – свет души. Наивная ирландская принцесса уступила место живой богине… И твоя красота сейчас – тепло закатного солнца.

Дай последний раз полюбуюсь на тебя. Последний раз обниму. Последний раз поцелую – и неважно, что при всех: больше мне никогда ни касаться твоих губ. Ты мне снова обещаешь вернуться.

Ты не вернешься.

Корабль медленно уменьшался вдали, а Марх всё стоял на берегу. К нему тихо подошел Динас:

– Помнишь, как ты вручал морю Друста?

– Не смей! – резко развернулся Марх, и сенешалю на миг показалось, что король ударит его. – Не смей упоминать этого предателя! Мало ему было бесчестной жизни, так он даже смертью своей..!

– Я не о том, – примирительно ответил Динас. – Тогда не было никакой надежды увидеть Друста живым, но ты был прав, отпуская его по волнам.

– Лучше бы он погиб тогда, – пробурчал Марх под нос.

– И ты никогда не увидел бы Эссилт?

– Ладно. Ты прав. Так ты считаешь, что сейчас есть надежда?

– Ты. Ты считаешь так, мой король. Иначе ни за что бы не позволил Эссилт уплыть.

Кромка смерти: Эссилт

Ты зовешь. Я слышу это всё отчетливее.

Море – твой союзник, внук Рианнон. Когда-то море отдало меня тебе. Теперь – снова.

Некогда ты хотел разделить со мною любовь и жизнь. Но у тебя не достало сил удержать меня. Теперь ты зовешь разделить с тобою смерть. Но и в смерти ты не станешь сильнее.

Я приеду. Я переступлю порог вместе с тобой. Но твоей не стану. Как не была твоей при жизни.

Мне жаль тебя, Друст. Легенда говорит, что я умерла? умру? – от любви к тебе. А что будет на самом деле? Почему так важно, чтобы мы вдвоем покинули мир живых?

Всё было в точности как в легенде: корнуолльский корабль то ли под белым, то ли под черным парусом, златокудрая королева, спешащая к умирающему Тристану, испуганный шепот бретонцев, никогда не видевших женщину такой красоты, жена умирающего, в испуге уступающая место у смертного ложа героя. Не было лишь прощального поцелуя, с которым Изольда Ирландская должна пасть мертвой на тело Тристана.

И – двое мертвых, о чьей смерти от любви друг к другу барды стали петь задолго до.

* * *

Две тени умерших. Они не видят, как живые рыдают над их телами, готовя остывшую плоть к погребению.

Друст и Эссилт еще могут взглянуть в глаза живым, услышать их голоса, обратиться к ним и даже быть услышаны.

Могут. Но – зачем им теперь говорить с живыми?

Не делая и шага, эти двое уходят в призрачный мир. Теряются очертания предметов, всё тонет в серой дымке. Нет облика – только лица. Только взгляды.

Взгляды, полные любви некогда – но не сейчас.

Кромка небытия: Друст

Ты здесь?! Но почему? Зачем?

Только не рассказывай мне про смерть от любви – не поверю.

Звал? Я?! Что за глупости? Зачем мне было звать тебя?

Безрассудная женщина, ради непонятно чего оставившая мужа! Ну и как теперь тебя вернуть к нему?!

И серое ничто начинает светиться и бликовать гранями чистейшего хрусталя, словно Друст и Эссилт очутились внутри огромного сверкающего камня. Или – Чаши.

Друст вспоминает собственные слова: «Если бы я мог привезти Эссилт Марху». Королеве Корнуолла вспоминать нечего, но она просто знает: вот то, ради чего она поспешила в Бретань.

– Вернуть тебя Марху? Но как?! Между нами море! Бестелесным духам не одолеть даже тоненький ручей, а эту огромную воду не осилить и в вечность.

Какой насмешкой кажется сейчас дар Котла Керидвен.

Кромка смерти: Марх

Ты мертва. Я это знаю.

Потом приедет вестник из Бретани и сообщит мне. Быть может, бретонцы привезут в Тинтагел твое тело.

Как будто это что-то изменит!

Ты умерла там – за морем. Тебе не вернуться в Корнуолл даже духом. Умри ты здесь – мы с тобой остались бы вместе. Живой и мертвая.

Но ты умерла там. И мы разлучены навсегда.

Как мне быть теперь – я не знаю. Нет сил жить.

Серое удушье отчаянья.

Кажется, именно этого много веков назад хотел добиться Манавидан.

– Друст, выход должен быть! Если Котел Керидвен сулил тебе отвезти меня Марху, значит – это возможно!

– Но как мы одолеем море?

– Это знаешь ты, не я. Ты знаешь эту страну, ее богов, ее Древних. Кто-то непременно подскажет нам, как вернуться в Прайден.

– Богов и Древних? Эпона?.. Ну что ж, попробую поговорить с ней.

…И они скользят по миру теней, по тропам, недоступным не только смертным, но и тем, кто связан любым телом. И недоступное живым открывается их взору: деревья, чьи ветви сплетаются в мерном узоре, птицы, чьи шеи связаны узлами, звери, чьи ноги растут из спины, а лапы сплетаются с крыльями, клювы – с когтями, хвосты и шеи закручиваются так, что не разобрать, где кончается один зверь и начинается другой… или это птица?

Или это не ноги и не шеи, а рога оленя?

Араун?!

– Араун? Ты здесь? Но как?! – восклицает Эссилт.

Кернунн качает рогатой головой:

– Араун – мой сын. А ты – та самая человеческая королева Аннуина? Вести о тебе дошли до нас.

– Кто? – подается вперед Друст. – Кто смог пересечь границу вод?

– Ты удивляешь меня, Охотник Аннуина, – отвечает Кернунн. – Ты же отлично знаешь, кто способен пересечь любую границу.

– Седой… ну конечно! А я-то собирался просить о помощи Эпону…

– Эпона не поможет вам ничем. Она точно так же разлучена со своей сестрой, как я – со своим сыном. А вот Седой бывает везде – потому что ан-дубно древнее земель и морей, богов и Древних. И если вы хотите вернуться в Прайден – спрашивайте путь у Седого Волка.

Здесь, в мире богов, Друст и Эссилт снова обретают свой облик. Охотник в сером килте и королева в белизне снега и золотом свете.

Друст сжимает рукоять кинжала из белого дерева:

– Седой! Вожак! Серебряный Волк! Приди, я прошу тебя. На тебя наша единственная надежда!

И – ничего не произошло.

– Он придет потом? – спросила Эссилт, скрывая свой испуг.

– Не знаю, – честно ответил Друст. – Последний раз мы с ним расстались не слишком хорошо. И предпоследний – тоже.

Надеясь на встречу с Седым и возвращение в Прайден, Эссилт оставалась чужда жителям здешней Волшебной страны, а Друст сейчас ни на шаг не отходил от былой возлюбленной. Так что они бродили вдвоем под серым небом, не ведающим ни солнца, ни луны. Поля, холмы, овраги, кое-где перелески с желтеющей, краснеющей, буреющей листвой. Где-то совсем голые ветви, где-то еще летняя зелень и почти везде – бледное золото листвы. Иногда всё вокруг затягивал серебристый туман.

Тишина, покой. Светлая печаль уходящего времени.

– Хорошо, что здесь сейчас осень, – сказал Друст. – Летом Седой не выходит из Аннуина. А сейчас начались охоты. Он может придти.

– Я понимаю.

– Я зову его. Но я не слышу ответа.

– А если попробовать добраться самим? Ты ведь знаешь, как пройти по ан-дубно.

– Ты не понимаешь, что говоришь! В одиночку идти через ан-дубно – это безумие. Это страшнее смерти!

– Но почему? Если ан-дубно – это мир твоих страхов? неужели ты боишься так многого?

– Он? – переспросил Седой, усаживаясь на неизвестно откуда взявшуюся корягу. – Он боится не то что многого, а почти всего.

– Вожак!

Седой приподнял бровь:

– Я тебе понадобился, и ты немедленно признал меня Вожаком. Убедительно.

– Прости, но… нам никто не поможет, кроме тебя.

– Я не гожусь в спасители. В твои спасители – тем более.

– Но Эссилт должна вернуться к мужу!

– Пусть возвращается. Не вижу препятствий.

– Я? – ойкнула Эссилт. – Я могу сама вернуться в Корнуолл?

– Сархад подарил тебе Кольцо-Путь. Сколь мне известно, он и пользоваться тебя научил.

– Но я не знаю дороги…

– Трудно знать дорогу, которой не существует, – усмехнулся Белый Волк. – Просто иди домой. Перед ан-дубно ты не трепещешь, ты пройдешь им, сама не заметив как.

– А… Друст?

– На твоем месте я бы отправился без него. Он слишком многого боится. В древнем хаосе он – опасный спутник. Не защитник и проводник, а наоборот.

Друст побледнел, сжал кулаки.

Седой сочувственно глянул на него: дескать, ничем не могу помочь, – и растворился в тумане.

– Ну что же ты? – почти крикнул Друст. – Седой тебе сказал: иди, тебе ан-дубно не опасно.

– Друст, – она положила руку ему на плечо, – если тебя ничто не держит в Бретани, то пойдем вместе.

– Я же всего боюсь!

– Пожалуйста, не надо. Давай вернемся вдвоем.

Эссилт не могла найти слов, чтобы объяснить свою твердую уверенность в том, что они должны, обязаны пройти через вместе через мир древнего ужаса.

– Послушай, – нахмурился Друст. – Я сердит на Седого, Седой сердит на меня, но… он редко ошибается. Может быть, не ошибается никогда. Без меня твой путь будет спокойнее.

– И дар Котла Керидвен не воплотится?

– Обойдусь и без этого дара. Эссилт, иди одна.

– Нет.

Друст сменил облик, Эссилт вскочила на спину белому коню – и тот поскакал в самую гущу тумана.

Когда серая мгла рассеялась, конь и его всадница оказались в глубоком ущелье. Таких высоких скал они не видели никогда в жизни.

Дорога под копытами была на удивление ровной и гладкой для гор, так что Друст скакал вперед, не обращая внимания на боковые тропы. Они круче, каменистее – так зачем сворачивать туда, если есть такой удобный путь?

«Это совершенно не похоже на ан-дубно, каким я его видел всегда, – удивлялся сын Ирба. – Похоже, легче странствовать по собственным страхам, чем по чужим. Ничего ужасного в этих горах нет. И дорога превосходная».

И тут оная превосходная дорога свернула за утес, и Друст с Эссилт оказались в тупике.

Кромка небытия: Друст

Назад! Назад, пока не поз…

Поздно.

Ущелье исчезло. Со всех сторон нас окружают высоченные скалы.

Коню не взобраться по ним и на десяток локтей, а человеку? Можно попробовать.

Странно: хотя мое человеческое тело мертво, но здесь, в ан-дубно, оно у меня такое же, как при жизни.

Эссилт, подожди внизу. Я попробую найти тропу.

В очередной раз ободрав ладони в кровь, Друст сполз вниз.

– Не думал я, что после смерти можно так рассадить руки, – буркнул он. – Дела наши плохи. Твое чудодейственное кольцо ничем не поможет, а?

– Я… постараюсь.

Она попыталась представить себе Тинтагел и Марха, сосредоточилась, как учил ее Сархад, – и к их с Друстом радости очертания утесов стали меняться.

Кромка судьбы: Друст

Рано обрадовались. Дороги не было и нет. Просто у скал теперь появились лица.

Мужские лица, похожие друг на друга. От небольших – на валун, до огромных – во всю скалу. И чем-то они мне знакомы…

Да это же я!

Со всех сторон глядят мои собственные лица. И нам не пройти через них. Через меня.

Что ты хочешь сказать мне, ан-дубно? Что это я держу в темнице нас обоих? Что это я лишил нас пути в Корнуолл? Что это я – преграда меж Мархом и Эссилт?

Что ж, преисподняя, ты в чем-то права. Итак, пока я дорожу собой, нам нет спасения? – это ты хочешь мне сказать?

Эссилт, садись мне на спину. Я знаю, как выбраться отсюда.

Белый конь разбежался – и ударил копытами ближайший каменный лик. Скала осыпалась, будто была грудой песка, – и застыла под копытами Друста прочной ступенью.

Что делать дальше – было яснее ясного. Друст бил по собственным лицам, и Эссилт могла только догадываться, чем это было для него и что он уничтожал в себе самом.

Из скал получалась лестница. Ступень за ступенью Друст возводил ее.

Верхняя ступень. Горный тупик остался внизу. Впереди – опять серый сумрак ан-дубно.

– Проведешь? – спрашивает Друст, меняя облик.

– Конечно. Теперь это так просто.

Кромка судьбы: Эссилт

Вернуться в Корнуолл – для этого нужно меньше, чем шаг. Один вздох. Одно биение сердца. Одно желание.

Быть рядом с тем, кого люблю.

Нет, не так.

Еще дороже другое: чтобы я перестала быть той черной птицей, что разделила названных сына и отца.

Я хочу, чтобы пропасть, которая возникла между ними из-за меня, – исчезла.

Я хочу, чтобы Корнуолл снова стал домом для нас троих.

Кромка судьбы: Друст

Сквозь туман проступают изъеденные непогодой утесы.

Такие знакомые!

Мы дома.

Мы преодолели море, даром что я боялся…

…нет!

Мы же почти в Корнуолле, так откуда налетела буря?!

Мне не выплыть в этих волнах! Они выше скал!

Я захлебнусь, мы утонем оба!

Как отец…

Рианнон! Ты тогда спасла меня, так спаси теперь ее! Спаси, умоляю! Эссилт не в чем не виновата!

Спаси ее, б… богиня!

Но призывы были тщетны. Туман обернулся волнами, поднимающимися до неба – если только было здесь подобие неба. Призрак корнуэльского берега смыло.

И белый конь бился в этих валах, беспомощнее новорожденного жеребенка.

Бился отчаянно и зло, проклиная Рианнон самыми последними – неужели действительно последними?! – словами.

Эссилт едва уворачивалась от очередного шквала. Ее одежды, отяжелевшие от воды, в любой миг могли утянуть ее в пучину, королева отчаянно цеплялась за гриву белого скакуна – а море бушевало, и спасения не было, и неоткуда было ждать его, потому что никакие боги и богини, никакие магические кольца, как бы ни были они сильны, ничто не поможет против ан-дубно, затягивающего тебя в водоворот кошмара, непреодолимого с детства.

Кромка небытия: Друст

Белая лошадь, мчащаяся по-над волнами. Только это может спасти Эссилт!

Рианнон, неужели ты не?!

Но я сам – я сам белый конь. Плевать, могу или не могу – я должен! Я скакал по тучам как по скалам, и вон они, тучи, над нами. Я могу допрыгнуть до них! Никто не поможет нам с Эссилт, кроме меня.

И если тучи тверже камня, то и волны! Можно скакать по волнам. Отец не мог – он не был оборотнем.

Но я могу!

И белый конь поскакал по морским валам. Его копыта высекали бело-серебряные брызги? искры? – из волн, как из камня. Он крошил океан, сокрушал его, растаптывал – мстя за отца, рассчитываясь за страх, десятилетиями терзавший его душу и изломавший судьбу.

Тот, кто был способен ударами копыт размозжить собственное каменное лицо, теперь с удвоенной яростью топтал волны.

Манавидан корчился от боли.

И – бежал.

Море исчезло.

Под копытами Друста заклубились тучи… а после исчезли и они.

Серый сумрак межмирья.

Друст сменил облик, протянул Эссилт руку:

– Пойдем. Осталось рассчитаться лишь с одним долгом.

Они шагнули в мир людей – прекрасные в своей юности, теперь уже – в вечной. Словно два столпа света встали они неподалеку от Тинтагела. Ослепительная белизна прошедших через смерть сгущалась, свет обретал облик, облик – плоть… но Друсту и Эссилт сейчас не было дела до этого.

Не оборачиваясь, они шли вперед и рука об руку вступили в Тинтагел.

При виде их затихли все. Для людей они были призраками, сияющими и прекрасными, плывущими по-над полом. Для не-людей Друст и Эссилт всего лишь освободились от человеческой плоти, словно раненый боец наконец исцелился и снял докучные лубки и повязки.

Они вошли в тронный зал.

Их ждали.

Друст поклонился:

– Дядя, я привез тебе твою жену, как обещал.

Эссилт подбежала к Марху:

– Нам пора.

Прямо из стены верхом на священной свинье выехал Фросин:

– Пора приотдохнуть праведному, – изрек он.

Следом за ним вылетел сокол, сменил облик:

– Прощай, отец.

– Остаётесь?

– Крекс-фэкс-сакс! – отвечал Фросин. – Смертен Артур, сгинет, осмелеют сво… э-э, восточные соседи. Присмотрю за ними.

– Мы останемся, отец, – кивнул Перинис.

– И я останусь, – тихо сказал Динас. – Покуда высится Тинтагел, я не покину его. А покуда я его не покину – ему стоять в обоих мирах.

– Пойдем, – тихо сказала Эссилт, подавая руку мужу.

Динас протянул Друсту его арфу. Ученик Ллаунроддеда заиграл – так, как некогда в юности мелодией прокладывал пути. Сейчас он торил свою последнюю дорогу: магия Аннуина уходила в Аннуин.

Друст шел первым, за ним – Марх и Эссилт, Бранвен и рыжебородый Ухтрид, Гилл Оленья Нога и обжора Хуарвар, и многие другие из старейших эрлов. И после всех, смутными тенями, то ли в людском облике, то ли в зверином, следовало священное стадо. Свиньи Аннуина привычно шли за одним из трех величайших свинопасов Прайдена.

Там, где Друст и Эссилт вышли в мир людей, там теперь росли два куста терновника – высокие, выше человеческого роста, покрытые белыми цветами так густо, что листвы не видно. Они склонили друг к другу отягченные соцветьями ветки, и эта белоснежная арка ждала тех, кто уходил навсегда.

Уже не живых и потому – бессмертных.

Марх подмигнул Эссилт:

– Представляешь, что про это потом насочиняют барды? «И выросли из могил Тристана и Изольды два куста, и сплелись, чтобы вовек не…»

– Ой, – тихо сказала королева.

Они вошли в серый сумрак межмирья. «А как же Гвин?» – отстраненно подумал Марх.

Бледного Охотника он уже совершенно не боялся: ведь убить можно только живого. Свою уязвимость Марх оставил по ту сторону цветущей арки.

Неожиданно рядом послышалось знакомое хрюканье, и вместо жуткого Гвина явился Фросин.

– Ты же сказал, что остаешься? – удивился Марх.

– А я и остался, – отвечал Фро… или нет, сейчас скорее Мирддин. – Уходящие прошли аркой. А я – в объезд. Я просто провожаю. И хочу тебе кое-что показать. Обернись.

Король Марх обернулся – и увидел Гвина. Послушно рысящего в конце их длинной колонны.

– Он уходит в легенду вместе с вами, – сказал Мирддин.

– Уходит в легенду?

– А ты этого еще не понял? Марх, арка, которую создали эти двое – это новые врата миров. Им быть открытыми вечно… ну, во всяком случае, на пару тысяч лет хватит наверняка. Ты победил, Марх. Ты проиграл все битвы, – Владыка Дорог хитро прищурился, – но победил в главном: легенда о Тристане и Изольде не даст закрыться вратам мира людей и страны волшебства.

– Так всё было недаром?

– А то! – хмыкнул Фросин, скорчив рожу. – Я те так скажу, Конь: света ты не заслужил, покоя – тем более. Покой был бы тебе самым возмутительным наказанием! Ты заслужил отдых. Активный такой отдых на пенсии.

– На чем?

– Узнаешь! – карлик ударил свинью пятками и ускакал.

Сумрак уступал место зелени. Облик деревьев становился отчетливее, свет – ярче, листва – веселее. Они входили в лес Муррей.

Здесь царило лето.

Араун поклонился пришедшим:

– Добро пожаловать, Марх, добро пожаловать. Отдохни – хотя на отдых и немного времени.

– А что потом?

– Бендигейд Вран ждет тебя.

– Ждет?!

– Конечно. Или вам не о чем поговорить друг с другом?

Рианнон улыбнулась, гордая сыном.

Кромка вечности: Седой

Люди любят всё делать трижды. Два раза ты звал меня, Друст, и дважды получал отказ. На третий раз отказа не будет.

Жаль, я потерял отличную приманку, какой ты был живым. Но ученик Ллаунроддеда был и остается прекрасным лучником. А это немало.

Ты почти вернулся в Стаю, Друст. Почти. Потому что сначала ты вернешься к ней. Я не слепой, я вижу: Риэнис была твоей единственной любовью.

Пока осень теплая – у вас есть время.

С первыми заморозками я жду тебя.

Кромка счастья: Сархад

Ты больше не будешь бояться себя. Бояться любви. Теперь преград меж нами нет.

Я беру тебя за руку – и ты не вздрагиваешь. И Марх не хмурится.

Ты улыбаешься светло и ласково. Терзания остались в прошлом.

Я не торопился раньше, Эссилт, – и теперь, когда у нас впереди вечность, я не стану торопиться тем более.

Мы вместе. Навсегда. И никакое слияние тел не заменит нам того чувства, которое связало нас крепче, чем заклятье Фросина некогда держало меня. То, что называем любовью мы, сидхи. То, что так редко называют любовью люди. Самое большее, что может соединить мужчину и женщину, уже есть у нас с тобой. Хотя… в любовных играх я кое-что смыслю. Подозреваю, что гораздо больше Марха.

Но это – потом.

* * *

Друст обернулся конем и умчал Риэнис, а прочие расселись на поляне.

Сейчас здесь было лето. Похоже, теперь ему тут быть вечно: смену времен года приносила сюда Эссилт, пока была живой.

Можно было позвать из лесу несколько ходячих пней и прочих существ, покрытых корой, – они бы с удовольствием сложились в троны для владык Муррея. Тем более, что и звать не надо – вон, по опушке толпятся.

Это можно сделать, но не хочется. Торжественный праздник будет позже, и будет царственное величие, и будет блеск корон… но потом.

Сейчас – просто сесть на траву. Просто – старые друзья встретились. И можно улыбаться – не благосклонно и милостиво, а искренне.

Эссилт сидела между Мархом и Сархадом, оба держали ее руки в своих. «Вот уж действительно – отдала руку обоим!» – мысленно усмехнулся Марх.

И это было правильно, и больше не о чем тревожиться.

«Но как же Рианнон? – мелькнула мысль у Эссилт. – Бедная, она же так ревновала… Каково ей смотреть на нас!»

Впрочем, Белая Королева отнюдь не выглядела ни разгневанной, ни даже опечаленной. Ее лицо было светлым, счастливым – и это делало его много красивее, чем прежде.

«Я рада за нее, но – отчего?»

Ответ на эту загадку изволил явиться сразу же: зашевелился, расступаясь, густой подлесок, из него вышли два белых оленя, а между ними шел – Рифмач.

Снова молодой.

– Я счастлив приветствовать вас, – сказал он.

«Так вот каким голосом он говорит!»

– Да, – отвечала Рианнон на незаданный вопрос, – он вернулся ко мне.

– И это еще одна любовь, преодолевшая преграды, которые казались нерушимыми, – улыбнулся Араун.

Рифмач сел подле Рианнон, настраивая арфу.

– Они скорее исключение, – нахмурился Седой, отвечая Арауну. – И редкое исключение. От любви больше вреда, чем пользы. Побеждает тот, кто сумел стать выше любви.

– Да неужели! – вскинулась Рианнон.

– Разумеется, – отвечал Белый Волк. – Посмотри на этих двоих, – он кивнул на Эссилт и Сархада, – если бы они дали волю страсти, что было бы со всеми нами?! Нет, они смогли подняться над любовью – и вот именно поэтому мы сейчас и торжествуем победу. А Друст любил, себя от любви не помнил – и это чудо, что он хоть как-то выбрался! Что ни говори, а любовь – самое опасное, мешающее и вредное изо всех чувств.

– Я не согласен, – отвечал Марх. – Я любил Эссилт еще прежде чем…

– Именно, – перебил Седой. – Ты любил не женщину, а будущую королеву. Это другое. И отвергал любовь… кто у тебя был до нее?

– Может быть, вы путаете любовь и страсть? – заметил Сархад, осторожно гладя ладошку Эссилт.

Вожак покачал головой:

– От страсти меньше вреда, если она не трогает душу. Я говорю именно о том высоком чувстве, которое воспевают барды. О том, что вы двое себе не позволили. Любовь – это река, которая сносит плотины верности и долга. А у тебя, – он кивнул Марху, – они были слишком прочными. Так что не спорь!

– В мире есть только два мнения: твое и неправильное? – усмехнулся Ворон.

– Вожак, который сомневается, это мертвый Вожак, – улыбнулся в ответ Волк, невольно показав клыки.

Марх долго молчал, и потом заговорил негромко:

– Седой, ты говоришь: верность превыше любви. Ты прав, но… так можешь жить ты, мог жить я, но – не большинство людей. Я скажу иначе: превыше любви – забота. Ты прав: любовь – это огонь, который горит в тебе самом. Это пламя сожжет тебя, да, – если ты не обогреешь им другого. Я не знаю большей беды, чем любовь, не ставшая заботой.

Марх невольно глянул в сторону, куда ускакал Друст.

Эссилт опустила веки в знак согласия.

Потом она спросила:

– Рифмач, а что думаешь ты?

Но тот лукаво улыбнулся и, как встарь, показал знаками, что не смеет произнести ни слова.

ЗДЕСЬ КОНЧАЕТСЯ ВЕТВЬ ВОЗВРАЩЕНИЯ

Изнанка вышивки

Примечания, составленные при моральной (и аморальной) поддержке злобного карлика Фросина

Если вам доводилось читать роман с кучей примечаний в конце книжки, то вы знаете: заглядывание в примечания только мешает. Поэтому мой совет: не отвлекайтесь на всё это. А во-о-от потом, если возникнет желание узнать, что из чего и как тут сделано, – милости прошу.

Собственно, идея написать сие широковещательное приложение возникла, когда еще на этапе черновиков два человека высказались в том смысле, что у них любимым героем кельтской мифологии стал Сархад.

От такого комплимента мне стало плохо. И настолько, что это превратилось в огромный довесок к книге.

Дело в том, что в свободное от написания романов время я немножко преподаю. И преподаю как раз мифологию. И когда мне студенты на экзамене преподносят очередную истину по принципу «тысячелетняя мудрость, автор жив», то я им с чистой совестью ставлю двойку.

Оказаться в роли такого ж автора – это для меня несовместимо с честью препода.

Так что – вот пишу. Честно и по пунктам: где кельтский миф, где авторский вымысел.

Я же, извините, не ставила целью беллетризовать легенды Уэльса. Я писала наглую отсебятину по мотивам «Тристана и Изольды», всё честно, без подвохов. И играть с кельтскими сказаниями я имею полное право.

Только не надо мою отсебятину считать мифами!

Начнем с Марха и Рианнон. Имя «Марх» действительно означает «Конь» и с христианским именем «Марк» оно было отождествлено значительно позже. В ранних версиях «Тристана и Изольды» у Марха-Марка еще… конские уши.

Рианнон действительно уэльская богиня, действительно белая лошадь или всадница на белой лошади.

Всё так. Но вот родство между Рианнон и Мархом – это уже… да-да-да, мое. По кельтским текстам он не имеет к ней ни малейшего отношения.

…есть такая книжка. Тоненькая, но чтобы осилить – нужно несколько лет упорного чтения. «Мабиногион» называется. Сборник уэльских легенд. Так вот, мне думается, что теперь вы эту книжку найдете (что в наше интернетное время более чем просто) – и осилите с первого раза. Даже не «осилите», а легко и с удовольствием прочтете. Потому что почти всё уже будет знакомо.

Приступаем, что ли, к постраничным примечаниям?

Сразу скажу, к первой ветви их особо много, потом полегче пойдет.

К песни «Кромка прибоя»

Манавидан… могучий сын Ллира… был принужден обучать людей этим ремеслам. – Манавидан – бог моря в уэльских мифах, муж Рианнон. Историю их скитаний по миру людей вы найдете в третьей ветви «Мабиногиона». Отчасти она изложена здесь – в «Ветви чар».

Придери и был моей тревогой. И вот он мертв! Убит Гвидионом. – Придери (имя означает «тревога») – сын Рианнон от смертного короля, Пуйла. Подробно эта история рассказывается далее. Ну и в «Мабиногионе», разумеется, – на все четыре ветви. Поскольку в оригинале Рианнон – не мать Марха, то и Придери ему не брат.

Гвидиона от Аннуина мне не отличить. – Да, я понимаю, что столько названий сразу – это тяжело, но придется потерпеть. Аннуин – мир волшебства в валлийской мифологии. Рианнон в оригинале с Аннуином не связана.

Ху Кадарн пришел… в Прайден. – Прайден, или, точнее, Инис Придейн, «Остров Могущества» – кельтское название Британии. Собственно, отсюда слово «Британия» и возникло. Кто такой Ху Кадарн… давайте подождем с этим до середины ветви? А то и так три примечания на два предложения выходят.

…хлынули воды Ворруда, отрезав наш остров от иных земель. – Кто хорошо учил в школе географию, тот знает, что когда-то Британия была частью материка. Под словом «Ворруд» понимают то мифические морские бездны, то банальный Ла-Манш.

…Дал Риады, дальней северной земли. – Дал Риада – весьма своеобразное «пиратское королевство», расположенное на островах, соединяющих северную Ирландию с западной Шотландией. Число «королевств» там, как нетрудно догадаться, постоянно варьировалось. Иногда в Дал Риаду входили и берега «главных» островов.

К песни «Кабан»

Они строили кромлехи, возводили менгиры, сооружали длинные курганы… – Исключительно для тех, кому лень лезть в справочник по археологии: менгир – это вертикальный камень-мегалит, кромлех – круг менгиров, длинный курган – много-много каменных плит, образующих коридор, камеру (лучше всего круглую, но бывает и просто торец с жертвенником или погребением), и всё это каменными же плитами перекрыто. Еще есть каирн – в Британии и Бретани это каменный круг, перекрытый плитами и засыпанный землей. А вообще, если эти термины встретились вам впервые, то поройтесь… в Интернете, что ли. Оно того стоит! На всякий случай сообщаю, что самый крупный кромлех – это Стоунхендж. Возведены все они были примерно три тыщи лет назад, кем и зачем – по сей день совершенно непонятно (хотя толпы эзотериков всё, конечно, достовернейше знают).

Я – часть этой земли. – Образ Динаса, сенешаля Корнуолла, возник в средневековье в результате неправильной понятой фразы. Слово «динас» означает «город, обнесенный стеной».

Корнуолл всегда был частью скорее Аннуина, чем мира людей. – Кельты делили мир на «светлую», то есть человеческую, и «темную», то есть магическую часть. В русифицированном переводе – Альба и Думнония. Так вот, Думнония – это кельтское название то ли Корнуолла, то ли Девона, то ли их обоих. И народ, живущий там, именовался думнониями. Тот же корень – и в слове «Аннуин», и в «ан-дубно».

От равнин Ллогра… От полной чудес Кимры – устье Северна. – Ллогр – древнее название восточной и центральной Англии, Кимра – древнее название Уэльса. Северн – главная река Уэльса, граница между ним и Корнуоллом.

Хоровод Великанов – Стоунхендж. См. выше про менгиры. Версия строительства, изложенная здесь, – полностью авторская, хотя в ней и действуют подлинные герои кельтских мифов. С именами «строителей» разберемся позже.

В Прайдене королем может стать тот, кто выдержит схватку с одним из Великих Кабанов. – Заметим, не только в Прайдене, но и в Эрине, то есть Ирландии. Это общекельтский обычай, по-разному отразившийся в многочисленных сказаниях.

Градлон – вполне реальный персонаж легенд. Э-э-э, в смысле – вполне мифологический, но кельтский, а не мною придуманный. Король подводного Исса, отец стервы Дахут.

Лосось из Ллин-Ллиу и все остальные – упомянуты в «Мабиногионе» как старейшие животные, мудрые, но главное их достоинство – чрезвычайно древний возраст. То, что они эрлы и наставники короля – уже моя отсебятина. Ну неприлично же таким красивым персонажам пропадать без роли в сюжете!

Его шерсть отливала серебром. Смертоносный зверь… – В «Мабиногионе» есть совершенно жуткий текст «Килох и Олвен». Он набит мифологическими именами, как бочка селедкой, и читать его… гм, сложно. Даже раза с четвертого. Зато цити-и-ировать… выбирать из него героев, что третьего плана, что для эпизода, что для одного упоминания… мрр! Короче, Гругин – оттуда. Со всем своим серебром, крыльями и прочим антуражем. И он действительно имеет прямое отношение к испытанию на воцарение.

Тот, кого Рианнон и Араун лишили власти. – У кельтов короля наделяли властью друиды – и, соответственно, могли и лишить ее.

Тинтагел – Всё, что сказано здесь про Тинтажель, – чистая отсебятина. Огромной башней он не был, хотя позже кельты строили башни. Те руины, которые исправно посещаются толпами туристов, – это вообще не замок. Это монастырь, от которого осталось полторы стены. Но кого, черт побери, интересует такая правда?!

У тебя есть дочь, Градлон. Отдай Дахут мне в жены… – Вы не поверите, но это подлинная легенда. В оригинале Марх (именно в исконном, конском, образе и с кельтским, а не библейским именем) домогается Дахут, и она, бедняжка, бежит от него. Ну, изобразить Марха насильником – у меня не вышло при всем уважении к кельтским мифам.

…вернуть в Аннуин стадо священных свиней – Я не буду пересказывать здесь «Мабиногион» (ветвь четвертая – «Мат, сын Матонви»), история похищения Гвидионом священных свиней у Придери изложена в «Между» на все лады и не один раз. Я просто успокаиваю читателя: всё, что касается Гвидиона, Придери, стада – всё строго по первоисточнику, даж с минимумом художественных украшений, за исключением истории Хен Вен. Эта замечательная свинья действительно бежала, но не от Гвидиона, и ее бегство описано в «Триадах Британии». Колл сын Коллфевра – ее пастух; согласно «Триадам», он – третий из величайших Свинопасов, даром что выглядит не величественно. Первый из оных величайших – Придери, а кто второй – узнаете в свое время, хе.

К песни «Вечный Ворон»

Бендигейд Вран – Или Бендигейд Бран. Но «Бран» значит «Вран», в смысле «ворон», так что проще дать имя в переводе. Сын Ллира и брат Манавидана. Исполин: на своих плечах переносит войско через море. Убит в Ирландии. Потом Манавидан со спутниками приносят его голову в Британию… Словом, «Мабиногион», ветвь вторая «Бранвен, дочь Ллира». Забегая в «Ветвь возвращения»: замок «Карбонек» – таки в переводе «Вороний», Увечный Король легенд о Граале – это христианизированный образ Бендигейда Врана. И легенда о том, что череп Врана был погребен под Лондоном, чтобы охранять Британию, а король Артур от гордыни выкопал его, – это тоже правда. В смысле, тоже по источникам.

«Бендигейд» – «Благословенный». В христианское время Врану приписывалось аж крещение Британии, но изначально, видимо, благостью Врана была магическая защита Острова.

Мир людей… да пожалуй что и Аннуин – лишь прах под копытами двух Быков. – У кельтов (кстати, отнюдь не только у них) два исполинских быка символизировали небеса и подземный мир. В Ирландии это Бурый и Белорогий (см. «Похищение Быка из Куальнге). Нинниау – сын небесного бога Бели. Мотив царственной пахоты на этих двух быках – также по источникам.

…горькую повесть о сестре нашей Бранвен, чье сердце раскололось от горя – См. «Мабиногион», ветвь вторая. Здесь пересказана достаточно подробно.

Дом Ллира и дом Бели – они всегда были недругами. – Ллир считается морским божеством (в основном из-за сына – Манавидана), Бели – солнечным. Вражда этих двух родов здесь си-и-ильно преувеличена. Да, строго говоря, и двух родов не было, настолько часты были браки между потомками того и другого. Резались эти потомки между собой не по принципу «Монтекки и Капулетти», а просто все против всех.

История захвата власти Касваллауном – строго по «Мабиногиону».

Причиной моей гибели был мой собственный брат. Но не по отцу, а по матери. Не из дома Ллира, а из дома Бели. Долго рассказывать… – Опять-таки, см. «Мабиногион», ветвь «Бранвен». И все боги вам в помощь, чтобы разобраться в этой родословной.

Говорят, над героями Эрина часто летают птицы, скованные золотой цепью попарно. – И не только говорят, но и пишут. Почти во всех ирландских сказаниях.

Рогатый Король Араун – Что у кельтов владыка иного мира изображался мужчиной с оленьими рогами – это общеизвестно. Однако такие рога конкретно у Арауна – мой домысел. У нас нет сведений о его облике.

Мало мне было Пуйла, который в день свадьбы точно так же невольно пообещал меня в жены моему врагу! – «Мабиногион», ветвь первая.

Эудаф, сын Карадауга – персонаж из «Мабиногиона», но там он не предпринимает никаких попыток вернуть себе власть.

И ты, его старший брат, наследуешь его земли. – Боюсь, историки побьют меня за это чем-то тяжелым. Такой формы наследования у кельтов не было, это перенос наших представлений о переходе власти. Но в «Видении Максена» Эудаф выведен как один из уэльских правителей. Надо же было как-то объяснять, откуда у него взялось королевство, которое никак не принадлежало его предкам!

К песни «De bella Britanicae»

De bella Britanicae – «О британской войне» (латынь).

…эта сила несет с собой Законы. Они ей – вместо богов. – Художественный пересказ трактата Цицерона «О законах», посвященного как раз вопросам религии. Подробности – чуть позже.

Так и записать… – Цезарь свои «Записки» не писал в буквальном смысле. Он их диктовал. И именно поэтому мог одновременно писать и разговаривать. Но вот как при этом он умудрялся еще и читать – для меня загадка! Истинно великий человек.

Альба – Шотландия, по ней остров называли Альбион. Кстати, у Шекспира в «Лире» герцог Албанский – таки из Альбы, а отнюдь не из Албании.

Кассивелаун… откуда я знаю, какие буквы там удвоенные?! – Правитель Британии именуется «Кассивелаун» в римских хрониках и «Касваллаун» – в уэльских сказаниях. Подозреваю, что латинское написание таки правильнее. А учитывая наличие племени катувеллаунов – похоже, что это и не имя вовсе, а просто обозначение вождя.

Я собираю вас – буйные ветры всех сторон света. – При первой высадке Цезаря в Британии его заставило отступить не столько сопротивление бриттов, сколько буря, грозившая кораблям.

…Дрем, сын Дремидида. – Ты же видишь весь Прайден, от Пенгваэдда в Корнуолле до Пенн-Блатаон. – О «Килох», без конца и без края… Очередная цитата из столь полезного текста.

Лотиан – область на юго-востоке Шотландии.

Эти обряды у них может совершать даже тот, кто открыто смеется и над богами, и над обрядами, кто издевается над всем священным. Но и насмехаясь, он проводит все обряды в срок – чтобы крепла их империя. – Здесь, гнусным произволом автора, Касваллаун обнаруживает поразительное знание трактата Цицерона «О законах», цитируя латинский текст почти дословно. Цицерон, сам будучи авгуром (то есть одним из верховных жрецов государства), в рекомом трактате высмеивал абсолютно все формы жреческой деятельности. И публиковал ведь, не стыдился. А прирезали сего достойного римского оратора, что характерно, совсем не за это…

Ан-дубно, столь активно упоминаемое далее, это вообще не образ кельтской мифологии. Само название – этимология слова «Аннуин», означает «не мир», то есть не мир людей. Здесь превращается в отрицание всякого бытия, чистый хаос. К дубам никакого отношения не имеет, но этимологически родственно русскому слову «дно».

…вороной конь взвился на дыбы – способность Марха оборачиваться конем – всецело на моей совести. В оригинале ему положены только конские уши и никаких превращений.

Остров Скай – вполне реальный остров. О Скатах и обучении героев у нее – читайте ирландские сказания, цикл Кухулина. Имя Скатах означает «тень».

Все воители, что пытались сразить свою тень, поражали самих себя. – И не-воители – тоже. Это универсальный миф: встреча со своей тенью, своим двойником – губительна. Так что известная сказка Шварца «Тень» – самая счастливая версия данного сюжета. Ну и здесь всё кончается тоже неправильно благополучно.

…всей одежды на нем – килт – Увы мне: сие есть жуткий, просто возмутительный анахронизм. Килт – очень поздняя одежда шотландцев… но он настолько сроднился с их образом, что ни вы, ни я уже не можем себе представить того, кто родился в горах Шотландии, одетым иначе. На самом деле пикты носили неантуражные рубаху и штаны… только я вам этого не говорила, вы этого не слышали, и вообще – этого примечания здесь нет!

В утешение могу добавить, что Ирб – лицо мало-мальски историческое, во всяком случае, в списке пиктских вождей он упомянут, равно как и сын его Друст (правивший, согласно хроникам, сто лет, вот так-то).

То синие от вайды круитни, то рыжие скотты. – Скотты – это как раз ирландские пираты. Они так успешно позахватывали Альбу, что превратили ее в Scotland и даже возник клан Скотт, из коего и был сэр Вальтер. Круитни, которых римляне называли «пикты», то есть «раскрашенные», из-за боевых узоров, – это древнейшее население Британских островов.

Я хорошо помню Мейрхиона, рыжего пирата. – Марх действительно называется сыном Мейрхиона, но никаких сведений о том, кто был по национальности его отец, – нет.

…самый верный способ обезопасить себя от пиратов – это завести своего. – Да, это перефразированная цитата из Шварца.

Из вереска напиток забыт давным-давно… – Ну, тут уж указывать источник цитаты мне кажется каким-то неуважением к читателю. Кстати, в оригинале напиток назван «вересковым элем», но не будем рушить добрый старый стереотип.

Ты помнишь Андрогея? – Сей персонаж выведен у Гальфрида Монмутского («История бриттов») как сволочь, предавшая Касваллауна. Родство его с Враном – исключительно мое хулиганство, поскольку сходство как имени, так и характера с Андредом ну просто невозможно не обыграть.

Андрогей решил, что ему самое место на троне Верховного короля. И Цезарь обещал сделать его бренином – в уплату за предательство. – Так по Гальфриду. Андрогей ведет активную переписку с Гаем Юльевичем на тему «Я тебе – предательство, ты мне – корону». Главы 61–65 «Истории бриттов».

…он убедил Цезаря захватить Флур. – Отсебятина, примиряющая две версии – предательство Андрогея и похищение жены Касваллауна. Вторая – по «Мабиногиону»: Флур увезена на материк, и Касваллаун спешит освободить ее, в коем предприятии погибает.

Но Цезарь… так спешил, что даже увел из Прайдена все войска и не наложил дань. – В исторической действительности всё примерно так и было. С ма-а-аленькой поправкой на то, что Цезарю важно было исключить Британию из числа союзников Галлии (уточним, что Британия была, кажется, единственным союзником). Короче, целью Гая Юлия был не захват земель и не обретение дани, а достижение окончательной и бесповоротной победы над Галлией. Начхать ему было на островные земли… сколь не обидно сие для самосознания бриттов.

К песни «Гибнущие бессмертные»

Вот только это трофеи Цезаря, а не Августа. В мире людей такое – то ли подлость, то ли нелепость. – Октавиан Август действительно устроил такой триумф.

…чтят Августа выше всех прочих богов. – И такое тоже взаправду было. Августа при жизни провозгласили богом (что характерно, больше «снизу», в порыве благодарности за мирную жизнь).

И зовется теперь Цимбелин – на римский лад. – Любопытно, что в одноименной пьесе Шекспира Цимбелин выведен противником Рима. Но примирить исторические данные с шекспировской отсебя… э-э-э, творческой мыслью – это уже оказалось слишком сложно.

А вдруг и Август – не вечен? Вдруг и он умрет как человек? – Октавиан Август прожил 77 лет, из них правил 41 год. Так что поколению римлян он и впрямь казался бессмертным.

Каратак – лицо историческое и, возможно, реальный потомок Касваллауна. Во всяком случае, он был вождем племени катувеллаунов.

…какой облик принимали силуры и ордовики в то, свое время, когда весь мир был в их власти. – Тут причудливым образом сплетаются история людей – с историей нашей планеты, сиречь с палеонтологией. Берем любой справочник по палеонтологии, листаем глубже, глубже, в аж палеозойскую эру. И лицезрим там периоды «ордовик» и «силур». Всякие там трилобиты-аммониты, кистеперая рыба как грядущий венец эволюции.

Дело в том, что в то время, когда палеонтологическая наука стремительно развивалась и каждый великий ученый мог назвать аж целый период как захочет, в Британии был сущий культ кельтики. Вот и как откопают в Уэльсе новый, прежде еще не описанный период палеозоя, – так и назовут в честь немеркнущей славы кельтского племени.

Они не растят хлеб, не пасут скот. Они просто бродят по своим землям. – Реальные силуры и ордовики (которые племена, а не палеозойские периоды!) действительно вели сильно бродячий образ жизни, но скотоводством всё-таки занимались.

Но как скала не может убежать от кайла, врубающегося в ее плоть, так и ордовики оказались еще более беспомощны перед магией римлян. – Силуры и ордовики действительно были разбиты войсками Клавдия.

Он сам вошел в племя ордовиков… – Берем справочник по палеонтологии и находим: Карадокский уровень в Ордовикском периоде. Угадайте, в честь кого был назван.

Нет, у меня решительно голова кругом от этого кельтского палеозоя! Людей не было, но кельты были, ага.

К песни «Поражение Победы»

…даже слонов притащили. – В хрониках подробно описана история восстания Боудикки, а я здесь достаточно точно придерживаюсь источников. Кровавые подробности, извините, опускаю – очень страшно.

Ее упоминают лишь вместе с тобой. – И в научных текстах – тоже. Об Андрасте известно только то, что ей поклонялась Боудикка, во время восстания принося ей в жертву знатных римлянок, пытаемых изощренным образом.

Прокуратор Дециний, самими же римлянами названный Катом… – Его действительно звали Кат Дециний; Catus по-латыни. Волею случая «кат» по-украински означает «палач».

…явилась Победа ко мне. – Имя «Боудикка» означает «Победа».

В огне корчатся священные рощи наши. – В это время Гай Светоний Паулин разгромил крупнейшее бриттское святилище друидов – на острове Мона у северных берегов Уэльса.

Словно из котла, куда кидают трупы воинов, чтобы заставить их биться вновь… – Такой котел описан в «Мабиногионе», ветвь вторая.

…чужеземные воины, символ которых – крылатый конь… Пегий? пес? что-то такое. – Пегас был эмблемой II Августова легиона. Этот легион не принял участия в войне с Боудиккой, испугавшись численного преимущества бриттов.

Есть такая богиня – Дисциплина. – Таки да. Культ Дисциплины был введен императором Адрианом в I веке. Особенно почиталась в легионах, что совершенно не удивительно.

И склонится Виктория перед ней. – В правление королевы Виктории (1819–1901) образ Боудикки (в латинской транскрипции – Боадицеи) будет весьма почитаем. В Лондоне ей установят весьма выразительный памятник, который здесь и описан сколь возможно точно.

К песни «Навал на вал»

Вал Адриана отрезал Альбу от Ллогра. – Вал Адриана посмотрите на карте, а я здесь замечу, что образ великой Стены, защищающей королевства от дикарей, – это никак не китайские влияние, а сугубо британское представление. Причем в некоторых романах-фэнтези (не только у Мартина!) такая стена не перешеек перекрывает, а тянется себе и тянется… видимо, у британцев генетически сохранилась бо-о-ольшая вера в мощь Стены.

…есть грозное животное с рогом на носу. Его кожу беспрестанно клюют птицы… и иногда до крови. – Зверь зовется черный носорог, и птички-симбионты его действительно обклевывают до крови.

Я слышал, что где-то далеко на юге был город, стенами которому служила храбрость его воинов. – Так пишут о древней Спарте. Где и когда Марх успел ознакомиться с трудами античных авторов, а также с трактатом Клаузевица, который упрощенно излагает… ну, это осталось неизвестным. Можно предположить, что в курганах была обширная библиотека.

Да, здесь перешеек вдвое уже, чем у Великой Стены. – Ширина Британии от моря до моря в районе вала Адриана – 73 мили, вала Антонина – 39 миль.

Построить стену в гуще островов! О чем думал их командир?! – Одного взгляда на карту хватает, чтобы в полном изумлении повторить сей риторический вопрос Марха. Лет двадцать назад ходила шутка: «Каково соотношение между планом по валу и планом по качеству на картине Айвазовского ‘Девятый вал’?» Так вот, применительно к валу Адриана и валу Антонина эта шутка еще уместнее.

Септимий Север. – Ударение – Севе́р. Даты жизни в справочнике посмотрите, коли охота будет. А заодно и очень красивый бюст.

Приходит Северус к Альбусу и хочет его убить… Глупости какие-то лезут в голову. Что я – болтливая кумушка из селения к югу от Антонинова вала… – Эдинбург расположен чуть южнее перешейка, где был вал Антонина. Полагаю, поклонникам Альбуса (а тем паче Северуса!) известно, кто там живет.

Кернунн. – Букв. «Рогатый», кельтский антропоморфный бог с оленьими рогами. Подписанный портрет высечен на Столпе Корабельщиков, а самое известное изображение – на котле из Гундеструпа, где он сидит в окружении диких животных. Атрибут Кернунна – кольцо (в руке или на рогах), и это практически всё, что мы о нем знаем достоверного.

Gallia omna divisa est in partes tres – «Галлия в целом разделена на три части» – первые слова «Записок о Галльской войне» Цезаря.

А ножи? а зубы?! Или вы уже остались без зубов?! – Это почти прямая цитата из фильма «Остров сокровищ» 1937 года. От Стивенсона там оставили немного, зато сюжет оказался посвящен героической борьбе ирландского народа за свободу. Песня про «свободное, гордое племя» – из него же. Шедевр в некотором роде… если оценивать вне связи с романом.

…сломлен хребет римского зверя в поединке с великими стражами нашей земли. – Марх преувеличивает: ХХ легион будет расформирован лишь спустя 85 лет, в 296 году. Конечно, для легиона, основанного еще в 31 г. до н. э., это не особо большой срок, но всё-таки стоило бы быть точнее и скромнее.

Медью текут пряжки легионеров, гибнут в огне сотнями кабаны и единороги, переставая быть воплощением римской доблести и становясь лишь каплями расплавленного металла. – Кабан был символом Двадцатого легиона, единорог – Двадцать Второго. Знаки легиона чеканились на пряжках воинов.

Август был убит. – Септимий Север действительно скончался в Эбораке в 211 году. Он был первым римским императором, кто умер в Британии. Видимо, британский климат стал вреден для здоровья южан…

Разумеется, с его смертью отнюдь не настал конец римскому владычеству в Британии. Впереди еще почти два века до того дня, когда последние легионеры покинут остров. Но всё-таки поражение (то есть, извините, победа… конечно-конечно, победа) Септимия Севера в Шотландии была началом конца.

К песни «Яростный Ясень»

Марх? Неужели ты? – Кончились тексты, написанные на основе хроник, начинается очередной виток отсебятины. Разумеется, нет никаких оснований связывать короля Марха из легенды о Тристане и Изольде с «Битвой Деревьев». Мирддина это касается тем более. Самое смешное, что это касается и… Арауна! В тексте песни «Битва Деревьев» просто сказано о «трех великих». Ну то есть полный простор для фантазии…

Это важно в Бельтан? Или в Лугнасад? – Вы это наверняка знаете, но на всякий случай: Бельтан приходился, условно говоря, на первое мая и был праздником начала лета. В ночь на Бельтан – Вальпургиеву в средневековье – всяческая любовная свобода была не просто разрешенной, а прям-таки обязательной.

Лугнасад – условно 1 августа, праздник урожая.

Меня зовут Ллиан. – Персонаж совершенно вымышленный и поднесенный Либерис в подарок.

Каэр-Невенхир. Крепость Небес. – Так в оригинале названо место этой битвы.

Мирддин – бриттский бог дорог, и в «Мабиногионе» считается сыном Морврана. Подробнее о Морвране – в примечаниях к «Пробуждению» («Ветвь чар»). В «Триадах острова Британии» Мирддин назван одним из трех искусных бардов (два других – Талиесин и Мирддин Эмрис, более известный как Мерлин).

Из тех трех капель лепит Гвидион нового негодяя: слугу своего Талиесина. – Таки это корректно изложенный эпизод из «Истории Талиесина», включаемой в «Мабиногион». Если не очень понятно – возьмите первоисточник или подождите до «Ветви возвращения».

…Талиесин, всюду трубящий о своем могуществе, – если бы похвальба обращалась в оружие, он был бы неодолим. – Судя по приведенным в русском издании «Мабиногиона» текстам, приписываемым Талиесину, скромность действительно не входила в число его достоинств. Та же «Битва Деревьев» наполовину состоит из самовосхвалений сего барда. К слову, в начале сказания Талиесин говорит о цепочке своих превращений, которую почему-то стали считать цепью перевоплощений на индийский лад… сделав из этого еще более мудрый вывод, что кельты верили в реинкарнацию. Сия концепция теперь растиражирована так, что спорить с ней уже нет сил.

Гвидион, Аметон и Гофаннон – эти три брата могут представать как создатели трех ремесел: пастух Гвидион, пахарь Аметон, кузнец Гофаннон. Хитрость Гвидиона не нуждается в доказательствах, кузнец – существо, склонное к темной магии, а вот пахарь оказывается единственным честным из братьев.

Аметон, брат мой, мы объединим наши силы, мы сотворим и обрушим на них чудищ невиданных, таких, что содрогнутся земля и небеса! – Все «спецэффекты» здесь изложены строго по кельтскому сказанию, но есть серьезное «но». В валлийском тексте говорится, что Талиесин всех монстров «видел», то есть не указано, на чьей стороне они были. Видимо, предполагается, что их (жабу с когтями, змея с сотней жизней и пр.) насылали «великие» из Аннуина. Но верить на слово приемному сыну Гвидиона я не стала – и у меня вышло то, что вышло. Уж больно неприятный товарищ Гвидион и уж больно любит магией баловаться…

Шагни, ног не имевшее! – …и пошли эти деревья шагать по мировой литературе. И в «Макбет» к Шекспиру зашли (рационализированные до состояния пиломатериалов!), и у Толкиена по «Властелину Колец» прогулялись.

Утихают леса Прайдена. – В валлийском сказании нет ни слова о том, как деревья унялись… и унялись ли вообще.

…нигде не найти Мирддина. – Бегство Мирддина и последующая смена облика – полная отсебятина. Здесь от кельтского бога – только имя, профессия и родословная.

Мы убьем его, если пронзим язык! – Это индоевропейский миф о победе кузнеца (братьев-кузнецов) над Владыкой Нижнего Мира, принимающего облик кабана (свиньи).

«А вот победы я что-то не вижу». – Внимательное чтение «Битвы Деревьев» оставляет именно такое впечатление. Перечислены монстры, но нет ни слова об их уничтожении, вскользь упомянуто, что были сражены «три великих», но никакого описаниях из разгрома… На фоне многострочных самовосхвалений Талиесина – всё это выглядит очень подозрительно (если воспринимать валлийскую поэму как текст, а не как миф, где враг уничтожен по умолчанию).

За стенами обычного уэльского дворца – ллиса – барабанил осенний дождь, и в колоннаде – невадде – слуги торопливо покрывали стропила соломой: какой же пир под дождем? – Валлийские дворцы представляли собой небольшое здание, окруженное колоннадой, которую в непогоду перекрывали.

…сын жены моего деда. – Дон, мать Гвидиона, была женой Бели Небесного, который является отцом Нудда – владыки подземного мира. Таким образом, Гвин приходится Гвидиону некровным племянником и по законам этикета должен здороваться первым.

Кто с первого раза понял их родственные связи – поздравляю.

Взять хоть ту историю с нашим дядей Матом… – см. «Мабиногион», ветвь четвертая.

…он заставил Киледира съесть сердце его отца Нейтона! И почему он не дал своей сестре Крейддилад выйти за Гуитира? – Мне очень жаль, но в «Мабиногионе» (в многославном «Килохе») эти леденящие душу истории лишь упомянуты. Так что мы не знаем, почему же Гвин был против брака своей сестры.

Самайн – главный кельтский праздник, начало зимы и Новый Год. Отмечался в новолуние, спустя примерно месяц после осеннего равноденствия (по нашему календарю – ближайшее к 1 ноября), позже был отождествлен с Хэллоуином. Да вы и сами его, небось, отмечаете.

К песни «Мир во время войны»

…Бледного Охотника. – Имя «Гвин» означает «Белый». Это может быть как белизна существ иного мира, так и бледность смерти.

Гвин неодолим для нас. Смирись. – Согласно «Мабиногиону», Гвин был поставлен сторожить демонов Аннуина, причем возложил на него эту высокую миссию непосредственно христианский бог.

«Если бы я знала вчера, то, что знаю сегодня – крикнула Белогривая, – я бы сама вонзила тебе нож в сердце!» – Легенда о Там Лине, ставшем возлюбленным королевы эльфов и оставившем ее ради смертной, принадлежит к числу самых известных шотландских сказаний. И, естественно, никакого отношения к Рианнон в оригинале не имеет. Единственное, что роднит шотландскую героиню с Рианнон, – цвет. Обе с полным правом именуются Белыми Королевами.

Беляночка. Гвен. – Согласно Бедье, мать Тристана зовут Бланшефлер, то есть Белый Цветок.

К песни «Сети слов»

Конец сказки. Начало войны. – История прихода Магна Максима в Британию изложена по «Мабиногиону».

Андред, сын Эудафа. – Привязка Андреда к Эудафу держится на честном слове. М-дя, на честном слове Андреда… короче, она держится только на том, что Андред обязан быть хоть каким родичем Марха (племянником в оригинале) и якобы наследником.

Я Конан Мериадок. Я племянник предателя Эудафа. Я хочу биться против римлян. – В разных источниках Конан (Кинан) Мериадок называется племянником или сыном короля, отдавшего дочь в жены Максену. С Максеном Конан или в союзе, или его враг (в зависимости от политической ориентации беспристрастного хрониста)… и только в одном, кажется, источники сходятся: бритты, ушедшие с Конаном на материк, осели в Арморике, называвшейся с той поры Бретанью, то есть маленькой Британией. Также сему достойному историческому деятелю мы обязаны как Конаном-Варваром, так и отважным хоббитом Мериадоком… а также другим хоббитом у еще более современного автора – потомком Мериадока, заслуженно прозванным читателями Хоббитом-Варваром.

Но с рассветными лучами на холме появился он – Конан. Или его двойник из иных миров. – Здесь цитируется один из рассказов Говарда, но не про Конана, а из «Пиктского цикла». Впрочем, герой там от Конана-Варвара отличается в основном именем.

Максену вовсе не нужен Прайден. Он хочет стать правителем там, в их Риме. Надеюсь, он свернет там себе шею! – В борьбе за императорскую власть Магн Максим потерпел поражение и был казнен в 388 году.

«Извини, король Фелагунд, мы глубоко уважаем твои клятвы, но – мы хотим жить на своей земле, а не отдавать ее врагам. И ты нам не указ, а твои клятвы – не наш долг!» – Ну, фулюганю. Извините.

К песни «Теплая тишь»

…лишь тени былой мощи легионов, а скоро не останется и этого. – Магн Максим покинул Британию в 384 году, последние римские войска были выведены из Британии в 410 году.

«И поведу их я, чтобы они били тех, кого надо, а не друг друга и всех подряд». – Мне сказали, что «Трудно быть богом» сейчас знают гораздо хуже, чем в годы нашей юности. Так что я уточню на всякий случай, что это слова Араты Горбатого.

Один человек-сказитель обронил фразу: «Они живут в большом ладу и доживут, пожалуй, до любви». Он был мудрым, этот сказитель. – …и звали его И.С. Тургенев. Цитата из «Отцов и детей» неточная.

Мы обязательно доживем до любви, Гвен. – Вам наверняка это известно, но напомню на всякий случай: «В былые времена царствовал в Корнуэльсе король Марк. Проведав, что его враги на него ополчились, Ривален, король Лоонуа, переправился через море ему на помощь. Служил он ему и мечом, и советом, как то сделал бы вассал, и служил столь верно, что Марк наградил его рукою сестры своей, красавицы Бланшефлер, которую Ривален полюбил несказанной любовью». Начало «Романа о Тристане и Изольде» по версии Ж. Бедье. Хороший был человек Жозеф Бедье! – написал свой вариант романа, куртуазно назвал его реконструкцией пра-варианта, чему мы и радуемся второй век…

Он человек был, человек во всем… так говорили о нем барды. Или скажут… или не о нем… неважно. – Слова Гамлета об отце.

Многие вожди Севера возводят свой род к Ху Кадарну, он был прародителем королей. – Ху Кадарн («Пес Могучий») – действительно мифический прародитель бриттов. С ним связано несколько вариантов легенды о том, как он осушил воды потопа: или одолев морское чудище Адданка, или пропахав борозду на Нинниау и Пейбиау. Словом, от того или иного потопа Ху Кадарн действительно спас Прайден, но, говоря о его гибели при этом, Ирб сильно преувеличивает.

Что до Сархада, то о нем мы поговорим в «Ветви чар». Пока же запомните просто, что героя с таким именем в «Мабиногионе» нет. И в других кельтских текстах – тоже.

К ветви измены

В примечаниях к «Кабану» я обещала сказать, кто же второй из трех величайших свинопасов Британии. Так вот, в «Триадах» им назван Друст. Но легенда, излагаемая там, слишком невнятна, так что пришлось сочинять свою. Запомните, прошу вас: нет кельтских сказаний о возвращении свиней в Аннуин. В оригинале – вот как похитил их Гвидион, так и конец сказки. А всё, изложенное здесь о Друсте и священном стаде, имеет к кельтской мифологии такое же отношение, какое морская свинка – к морю и свиньям.

Ровно то же отношение к источникам – и у истории воспитания Друста, и у его сражения с саксами.

А вот что с источниками связано, да еще как (не считая главной линии, но тут комментарии, надеюсь, излишни), – это гибель Ирба в волнах. Как пишут умные исследователи «Романа о Тристане и Изольде», главным героям всегда враждебно море. Что я и поняла буквально. Говоря высоким научным слогом, «актуализация метафоры».

И, как ни странно, очень-очень связана с источниками погоня Марха за Друстом и Эссилт. Это вообще один из самых филологических моментов в романе, хоть при подготовке к экзамену по зарубежке используй! И это – один из тех эпизодов, который и задуман был одним из первых, да и написан тож. Дело в том, что миры, которые им открываются в Самайн, – это первоисточники сюжета «Тристана и Изольды». Самайновский хаос таков, что почему бы книге и не встретиться со своими пра-вариантами?

К песни «Волна»

…пикси или ниски могут быть очень опасны – Если вы не знаете, что это за существа, то запомнить очень просто. Пикси… писки… правильно, нечто писклявое. Эльфячесть мелкокрылая, короче. Ниски… низкие… вообще-то это подводные лошади, выглядят совершенно как наземные, только очень любят уходить к себе под воду с незадачливым всадником.

Друст, сын Ирба – В разных источниках его именуют Друстом, Друстаном или Дристаном. Русское благозвучие не оставляло мне выбора… Его отец в шотландских генеалогиях – Ирб, Эрб, Серб (вот так!), в «Мабиногионе» – Таллух. Выбирала я опять-таки по благозвучию.

К песни «Снежный и Галкоед»

свинью… ее шкура – светло-серая – Это не буйство фантазии автора, не мифический образ – а самая что ни на есть реальность: порода шерстистых свиней была широко распространена в Англии в конце XIX века и существует по сей день. Очень удобно: зверюшки не мерзнут зимой и вообще более неприхотливы.

Брауни – нечто вроде нашего домового, мелкое (во всех смыслах) лохматое существо.

Ллаунроддед – В «Триадах» Ллаунроддед – один из Трех великих пастухов, пасший стадо Нудда, в котором была двадцать одна тысяча коров. Его связь с холодом, севером, равно как и музыкой – увы, в валлийских текстах ничего этого нет.

…у дальних восточных народов лучшие из героев натягивают на лук несколько дюжин тетив. – У главного героя киргизского эпоса «Манас» лук был с пятьюдесятью тетивами. Анекдот про арфу с одной струной и полный колчан смычков – явно не про него!

Галлкоэд, и ты здесь? – Галлкоэд Гофининад просто упомянут в «Килохе», о нем из кельтских текстов неизвестно ничего.

«Я слышал эту историю, когда был молод. Тогда я прилетал каждый день точить когти об огромный валун, а ныне он сточен до основания». – Орел из Гверн-Абуи действительно произносит в «Мабиногионе» эту фразу, но по совершенно другому поводу.

В своих пещерах они выводили силуэты исполинских коров… – …так повлиял Ллаунроддед на искусство палеолита, ага. А если без шуток, то именно эти бесчисленные палеолитические коровы и превратили кельтского пастуха в самого древнего из персонажей этой книги. Сорок тысяч лет – возраст даже для сидхи, согласитесь!

К песни «Опасный свинопас»

…о том, в кого Мат превратил и Гвидиона, и его брата – Эту малоприличную историю вы найдете в «Ветви чар» – и в четвертой ветви «Мабиногиона».

К ним подъехал Талиесин… – Не желаешь – поступай как хочешь! – Исторический Талиесин жил в VI веке, а детство Друста приходится на конец IV века (при всей условности привязок событий романа к истории).

Арианрод – сестра и возлюбленная Гвидиона. Их история – четвертая ветвь «Мабиногиона», а здесь – песнь Рифмача в «Ветви чар».

…в новую сияющую твердыню. Каэр-Гвидион – «Крепость Гвидиона», так именовали Млечный Путь в Уэльсе.

Сотни и тысячи путников будут ясными ночами высматривать на небе Каэр-Арианрод. Северную Корону. – Аналогично – валлийское название созвездия.

…он пошел по залу, здороваясь со всеми, – а его борода всё тянулась и тянулась, обкручивая столбы… Когда этот рыжий наконец сел, то оказалось, что его борода обмотана вдоль всех колонн – Персонаж из «Мабиногиона», и зовут его Ухтрид Фариф Драус.

К песни «Заморский морок»

Она была дочерью ирландского короля. Точнее, короля Мунстера – южной пятины Ирландии. А еще точнее – одного из двенадцати королей Мунстера. – Ирландия разделена на четыре части: Ульстер – север, Коннахт – запад, Мунстер – юг, Лейнстер – восток, которые тем не менее именуются пятинами (центр – Тара – это только сакральная столица, но не отдельная территория).

…в сопровождении своей подруги Бранвен – Имя, позже превратившееся в «Бранжьену», «Брангвейну» и т. п., восходит к «Бранвен». Эта героиня легенды – тезка той самой Бранвен, сестры Бендигейда Врана.

Ку Рои – его описание дано в тексте достаточно внятно, и добавить к этому нечего. Мунстер по природе своей – область, где царит хаотичная, дикая магия, и в образе Ку Рои это воплощено в максимальной степени.

Лапа дракона. Тинтагел стоит на его правой лопатке. – Описание утеса совершенно достоверно, ни капли вымысла. Найдите фото Тинтажеля и полюбуйтесь. Забавный факт: о Корнуолле как о драконе я писала до того, как увидела фото утеса-Лапы, а позже на радостях опубликовала фото и фрагмент своего текста… после чего лицезрела в заметках людей, побывавших в Тинтажеле, что, дескать, существует местная легенда про окаменевшего дракона. В общем, мне всё-таки довелось оказаться автором «древней легенды».

Фоморы – ирландские «титаны», с которыми боги то роднились, то вели войны. Отличительная черта фоморов – принадлежность к обоим мирам сразу, отчего в мире людей они выглядят одноглазыми, однорукими и одноногими.

…клич «Отомстим за Гверна!» – Гверн был сыном короля Ирландии Матолха и Бранвен, сестры Бендигейда Врана. Он был убит, и его гибель привела к страшному сражению между бриттами и ирландцами, поскольку каждая сторона считала другую виновной в его смерти. В этом сражении Бендигейд Вран получил смертельную рану. См. «Мабиногион», ветвь вторая.

Южный берег. Из воды торчат жуткие обломки скал – Скалы вполне реальны (и действительно находятся у побережья Мунстера), в легендах Морвран к ним никакого отношения не имеет, Сархад – тем более.

Мархальт – такая форма имени встречается у Мэлори в «Смерти Артура» и уж больно красиво смотрится рядом с именем «Марх». Обычно сего героя именуют Морольтом.

Манавидан… Ведь ты был тогда в Мунстере, когда погиб твой брат, Бендигейд Вран. Ведь ты сам привез его голову в Прайден – подробности см. в «Мабиногионе», ветвь третья. Отчасти пересказано в «Ветви чар».

…к вечеру никакого наследника у Марха не будет. То есть будет, конечно. Им снова стану я. – На каком основании Андред считает себя наследником Марха – тайна сия велика есть.

К песни «Ирландский узор»

…к морю всегда нужно подниматься, долго идти на зеленый холм, который потом, словно ножом отрезанный, обрывается хищными сколами скал – таков реальный ландшафт Мунстера, как утверждает Либерис. А ей всяко виднее: она там живет.

…на севере, в Ульстере, фоморов боятся так, что даже песни складывают, какие они ужасные. – И самое главное из этих сказаний зовется «Битвой при Маг Туйред». Если еще не читали – включите в список обязательной литературы.

Диоруйнг – имя взято из совершенно постороннего сказания, без какого-либо намека – просто потому, что мне кажется очень красивым.

Самый надежный курах потонет – курах – это кожаная ладья, основное средство передвижения между Ирландией и Британией в то время.

…одна из белых овец вошла в ручей и – выбралась на противоположный берег черной… – Такая отара и ручей описаны в «Мабиногионе», сказание «Передур, сын Эвраука».

Адданк, морской змей! – Рептилия, также известная по «Передуру». В «Триадах» упоминается, что Адданка одолел лично Ху Кадарн.

…всё погибло, но одна змейка выжила. Она питалась заклятьями, как плотью… – Версия происхождения Адданка полностью вымышленная.

К песни «Над всей Ирландией безоблачное небо»

Перефразированное «Над всей Испанией…» Надеюсь, вам известно, какую мрачную роль сыграла эта фраза в сравнительно недавней истории Европы.

Людям вообще свойственно быть наивно уверенными в том, что сегодня вечером ничего интересного произойти не может. – Хоть цитата и не прямая, но, думаю, вполне узнаваемая?

Отныне любая рана, нанесенная тобой, окажется смертельной. – В некоторых версиях легенды Тристану действительно приписывается такая магическая черта.

…хребет. Огромные позвонки выступают из земли. – И такая цепь камней тоже есть неподалеку от реального Тинтажеля.

табуны ниски и кельпи – кельпи примерно такая же водяная лошадь, как и ниски.

К песни «Птенец лилий»

– Я жду ребенка, госпожа. – Но это же невозможно… – прошептала Эссилт. – Ведь – только от королевы и если брачная ночь была первой… – Бездетность Эссилт-Изольды как-то надо объяснять… да и вообще отсутствие детей в здешних браках.

– Я поручу вам девушку… и когда вы окажетесь в безлюдном месте, вы оставите ее там. – Эпизод «Бранжьена отдана рабам» входит в большинство версий романа.

…с первыми лучами солнца малыш Перинис возвестил миру о том, что еще одним принцем-чародеем стало больше. – У Бедье Перинис – верный слуга Изольды. Как у меня он умудрился превратиться в сына Марха – я и сама не поняла. Впрочем, при таком пернатом имени – как не оказаться принцем?!

К песни «Осаждать – не осуждать»

Они не властны над собой – три года. – У Беруля и в некоторых других версиях романа оговаривается этот срок действия любовного напитка.

Три года минуют, а что потом? – Есть в этом нечто далекое от мифологии, но очень близкое к житейской правде: первые три года супружества – это сущее черт-те что, впору приписывать всем на свете демоническим силам зло-коварное вмешательство. И если трехлетний кошмар благополучно преодолен, то дальше уже гораздо легче.

Гуртейн – кельтская форма имени полуисторического персонажа, известного как Вортигерн. Именно он призвал саксов в Британию, дабы уладить внутренние проблемы. Саксы охотно стали прибывать, прибывать, прибывать… и проблемы Британии из внутренних стали внешними. Хенгист – один из вождей «союзных» саксов.

К песни «Пираты Саксонского моря»

– Так, – сказал Друст, поставив две кружки пива на стол, – это наши два утеса. – Да, я цитирую знаменитый фильм. Только чугунка картошки в древней Британии не было, поэтому приходится обходиться селедками.

…оборотень, как все морские – Кто узнал цитату – тот молодец.

Уйти в Чертог Мертвых Героев, к Водану – с великой славой. – В культуре германских народов посмертная слава ценится гораздо больше, чем победа в бою.

– Ты оборотень! – рявкнул высокий сакс. Видимо, так он хотел выразить презрение. – У германских народов колдовство считается сугубо женским делом. Обвинение в колдовстве есть обвинение в… гм, ученые деликатно называют это «женовидностью». Назвать сие качество более откровенным словом я не решусь.

К песни «Королевино лето»

Гелливик давно заброшен. Там правит Ухтрид Фариф Драус – тот самый рыжий бородач, любитель обматывать столбы бородой… – вполне по «Мабиногиону».

Мы соберем в Гелливике славную компанию… даже Ллаунроддед не удержится… – в «Мабиногионе» Ллаунроддед назван в числе рыцарей Круглого стола. Равно как и вся прочая магическая нелюдь.

К песни «Черный вихрь»

Бугибус, черный ус, Нуарон, кости вон… – У Бедье говорится, что карлик Фросин властью бесов Бугибуса и Нуарона стал сведущ в злокозненной магии и, соответственно, помог королю Марку поймать Тристана с королевой. Сделал всё это Фросин, естественно, по приказу Андреда, Деноалена и прочих. Каким образом здесь из эпизодического отрицательного персонажа получился один из главных и какой-то подозрительно, гм, неотрицательный – загадка. Остается лишь развести руками: невиноватая я, он сам пришел!

…взывают к заточенному хозяину три сотни воронов из Кинверхина – в отличие от хозяина и его заточения, три сотни воронов из Кинверхина в валлийской мифологии существовали. Кто здесь назван хозяином этих воронов – вы узнаете совсем скоро, а с сами воронами встретитесь в «Ветви возвращения».

Красноухие псы Аннуина – эта магическая свора встречается в «Мабиногионе» на первой же странице.

Снова завыл, захохотал ветер, будто сотня бродяг и нищих кривлялись и издевались, отвратительно гогоча. Королеве казалось, что она окружена этим сбродом, и некуда бежать, и не вырваться… – Ну да, вот и всё, что осталось здесь от истории с прокаженными.

Пора расплачиваться, кх-красавчик, – прокаркал Фросин… – Отсюда и до самого конца книги поступки Фросина определяются не кельтскими текстами и не моим вымыслом, а только его собственной волей. Любые совпадения со сказаниями любых народов – на совести Фросина (при обнаружении таковой). Кромка легенды – Далее Марх гонит их по легендам и текстам, которые считаются источниками «Романа о Тристане и Изольде»: «Изгнание сыновей Уснеха», «Кано, сын Грантана», «Преследование Диармайда и Грайне», «Повесть о Байле Доброй Славы».

О Ворон, Ворон, кто мне раздобудет… – Карло Гоцци, «Ворон». Когда неплохое фэнтези писали в XVII веке в виде пьесы, это – памятник мировой литературы и обязательно к изучению студентами. Когда ровно то же самое пишут сейчас – это чтиво для некультурных. Извилисты пути истории литературы.

Ну что, Ворон? Рискнем? Встретимся? Поговорим о роке? Ты снова полетишь против ветра, не сомневаюсь. – Даю честное волшебное, клянусь ушами Хен Вен, присягаю на «Мабиногионе», что прочла «Отблески Этерны» спустя два года после окончания основной работы над «Между» и кроме этого монолога Фросина здесь нет ни строчки, возникшей под влиянием Веры Камши. Сходство Сархада с Алвой меня поразило в самое сердце, но еще больше – практически идентичная ситуация с Королем, Королевой, Великим Воителем и Молодым Героем (в «Ветви чар»). Это действительно случайное совпадение. Идеи носились в воздухе.

Поединок Гвина и Гуитира близится к концу. – См. примечание к «Яростному ясеню».

Бедный бледный белый бес убежал, бедняга, в лес… Долго по лесу он бегал, репой с редькой пообедал… – Фрагмент мнемонических стишков, известных сто лет назад каждому гимназисту: во всех этих словах писалась не «е», а «ять».

К ветви чар

Начнем с главного.

Умоляю, запомните! – ни у одного кельтского народа, ни в одном кельтском тексте не было героя по имени Сархад! (Нет, я понимаю, вы поверили Коварному на слово… хотя вас две ветви подряд предупреждали: ему верить нельзя.) Другое дело, что герой-Ворон – это вполне кельтский персонаж, да и во всем остальном он вполне соответствует законам уэльских легенд… он мог бы быть, но – вот незадача! – его не было.

Но Сархад – это еще ладно. А вот Седой…

Это, друзья мои, образ не просто авторский – он еще и не кельтский. Не было у кельтов почитания волка. Ворон был, Кабан был, Кони – табунами, а Волк был у германцев. Увы и упс.

Отчего ж тогда Седой так на сердце ложится? А потому, что это таки центральный персонаж мифологии, тока вот не кельтской и даже не германской, а мифологии современного мегаполиса. У нас то и дело всколыхивается прямо-таки культ белых волков… чай, сами знаете.

Стая его – не придумана, такие «волчьи союзы» были много где. У славян, кстати, тоже.

Короче, Седой – образ обобщенный, но точно не кельтский. Потому и кельтского имени у него нет.

Под стать ему Риэнис. Имя… почти вымышленное. То есть корень со значением «королева» там просматривается, но… но… но… Богиня-Мать в чистом виде. Образ универсальный, отголоски его есть везде, но не более того.

Ее союз с Седым – это уже не обобщение мифов, это отсебятина.

Араун – тоже практически весь на моей совести (при обнаружении таковой). Сыном Кернунна он не может быть хотя бы потому, что между этими двумя мифологическими образами пролегает море и более тысячи лет (Кернунн – античных времен и континентальный, Араун – средневековый и валлийский). Рога Арауна вырастают прямохонько из современной около– и псевдокельтской живописи.

Томас Лермонт (Томас Рифмач) – лицо историческое, но жил он в тринадцатом веке, а никак не в пятом-шестом, где протекают события мира людей. С другой стороны, кто мешает поэту, который уже попал в Волшебную страну, оказаться в ней за восемь веков до собственного рождения? Даты – это такие мелочи…

Говоря короче, эта ветвь – мир видений, и проще фиксировать те детали, которые взяты из реальных текстов, чем на каждом шагу повторять: это фантазия, это отсебятина, не верьте, не верьте, не верьте…

К песни «Шаг за»

В причудливом танце сошлись Рогатый Король и Владычица Земли. – Когда я писала эти строки, я ничего не знала о Викке (а сейчас и рада бы не знать, да некуда деться). Я не подозревала, что образ этого брака, образ вымышленный, хотя и бесконечно дорогой моему сердцу, в Викке считается прям-таки древней мифологией.

Что сказать… если мифы сочиняют, значит, это кому-нибудь нужно. Если я сочиняю как фэнтези то же, что чуть раньше сочинили как реконструкцию мифа, значит, я попала в мотив, востребованный современной культурой. Мифа о таком браке… не то, чтобы «нет» – поговорите с любым из виккан, и вы убедитесь: он есть, он еще как есть… просто к древней мифологии он имеет то самое отношение, которое шашлык имеет к жизни овец. Вкусный шашлык, чего уж там.

Что же в древности? Говоря словами классика: «Не суждено, чтобы сильный с сильным Соединились бы в мире сём». Был Рогатый Бог – и брал в жены смертных женщин. Была Великая Мать – рожала сыновей, рожала от сыновей, сыновей потом кушала. Ужас, в общем.

…и ниски, и келпи, и самые страшные – бугганы. – Различные виды водяных лошадей. О ниски и кельпи см. в примечаниях к песни «Волна». Бугганы – кровожадные монстры в виде коня, выходящие из реки и поедающие скот. И это в лучшем случае. В худшем – девушек.

К песни «Зимний мех»

Аккуратно расправил на снегу серое полотнище, собрал его в складки посредине… Пропустил пояс под складками ткани и лег на собранный килт, запахивая его края на себе. – Именно так – лежа – килт и надевается по правилам.

Взять того же Пуйла – он полюбил Риэнис с первого взгляда и целый год? век? – смотря как считать, – отворачивался от нее. – Согласно «Мабиногиону» (ветвь первая), Пуйл, обменявшись с Арауном обликом, год не прикасался к его жене (у валлийцев безымянной). Причины скорой смерти Пуйла в «Мабиногионе» никак не обозначены.

…топи и черного пса. Жуткую зверюгу. У нас в Корнуолле о таких говорили, что скот околевает от воя этой собаки. – Сэр Артур Конан Дойль отнюдь не придумал свою Собаку, он лишь творчески обработал легенды Девоншира (где, собственно, и поместил замок Баскервилей).

К песни «Черный Пламень»

Сархад, «плата за оскорбление чести» – С именем Сархада (действительно переводящимся древним понятием «вира») оказался сущий анекдот: в кельтском слове ударение – на первый слог, а во-о-от с ударением на второй оно превращается в имя или фамилию тюркскую. И распространенную фамилию, ага.

Но всё это мелочи по сравнению с тем, что сию фамилию носила некая недавно[4] скончавшаяся азербайджанка, одна из старейших жительниц нашей планеты. При такой фамилии – еще и нечеловеческое долголетие?! В позапрошлом веке Сархада заносило на Кавказ?!

Но шутки в сторону. Проще всего переводить имя героя современным словом «Расплата».

Диурнах и Ллидеу уже давно не те отчаянные юнцы, какими я их знал – Сархад не знает, что Ллидеу Серебряный Смех погиб еще раньше, чем Сархад был заточен, Диурнах убит (или вскорости будет убит) Морвраном во время охоты короля Артура на исполинского кабана. О гибели Диурнаха рассказывается в «Килохе».

…люди на все лады толковали легенды о том, что Золотой Олень помог унести Деву-Солнце в преисподнюю… – Перечислять народы, у которых есть такие сказания, очень долго. Ну, возьмите индийскую «Рамаяну» для примера.

…меня уже звали Коварным. Кователем. – Эти слова действительно родственные по происхождению, поскольку кузнец всегда считался магом. Слово «коварство» когда-то означало работу и изделия кузнеца (ср. «ткачество»).

К песни «Отражение»

Тогда возьми вон тот серебряный кинжал и срежь им три самых длинных волоса со своей головы. – Согласитесь, просить три пряди – это чересчур.

К песни «Гроза»

Ты был и остаешься моим вождем. Мой Вледиг. – Титул «Вледиг» у кельтов был скорее почетным прозвищем, чем обозначением реальной власти. Любому знатоку обычаев ясно: Сархад не сумел одолеть кабана – так какой же из него король?!

К песни «Песни лета»

Прекраснейшая из женщин на белой лошади – и бубенцы ее сбруи негромко звенят в такт шагам. – Как и Там Лин, Томас Рифмач (Томас Лермонт) становится возлюбленным королевы эльфов, отличающейся от Рианнон только тем, что у Рианнон имя есть, а у королевы из легенды – нету имени, увы.

…Только ныне рядом ты, славный менестрель. – Оно, конешшшно, менестрели и рыцари, идущие под венец, – жуткий анахронизм (да и к тому же экспансия германской культуры!), но давайте простим стихам это?

Всем ведь известно, как обратили брата нашего Гилфайтви в олениху, свинью и волчицу и родил он от тебя олененка, поросенка и волчонка! – Ох, вечно у Рифмача художественные неточности! Поросенка родил не Гилфайтви от Гвидиона, а наоборот, ибо Мат придал Гвидиону его истинный облик: свиньи.

Дважды лишил Гвидион силы дядю своего, короля Мата. – Подробности – в «Мабиногионе», ветвь четвертая.

Рога нынешних сохатых тогда сгодились бы лишь молодняку. – Автор не знает, как это перевести на высокое эльфийское наречие, но краткоживущие люди, избравшие профессию палеонтолога, зовут сего ископаемого оленя – мегацерос. Интересующие да залезут в любой справочник по палеонтологии, дабы узнать подлинный размер рогов Арауна. В общем, королевских рогов должно быть много!

Дальнейший рассказ Арауна тоже содержит в себе больше фактов из истории земель и народов, нежели легенд.

Белая всадница, ты едешь шагом – но и самый быстрый посланец не догонит тебя. – Вполне узнаваемо пересказано начало первой ветви «Мабиногиона».

Так пели птицы Рианнон тем семи воинам, что спаслись из Ирландии. – В основе этой песни Рифмача – эпизод из «Бранвен», однако в валлийском сказании ряд деталей существенно отличается.

Оставил Манавидан подводные чертоги, живет он у Придери в Дифеде, будто король людей. – Далее излагается третья ветвь «Мабиногиона», но, как всегда у Рифмача, весьма вольно. В кельтском оригинале причина скитаний Манавидана, Рианнон и Придери – не ее хитрость, а козни врага.

К песни «Выбор»

– Ты спрашиваешь меня о богах, Эссилт? – автор на всякий случай напоминает, что мнение героев может отличаться от его собственного.

…священные изображения белой лошади – Британия любит использовать склон холма для масштабной картинки. Самая древняя Белая Лошадь выложена близ Уффингтона (Оксфордшир) примерно тридцать веков назад. Самая молоденькая – Черхилл (Уилтшир), 1780-го года создания. Древнейшая настолько высокохудожественная, что некоторые считают ее волкодавом, а у сравнительно современной основное достоинство – ее юный возраст. Всё-таки наскальный (гм, нахолмный) рисунок восемнадцатого века – редкость в цивилизованном мире.

Он спустится на дно морское, он полетит за облака… – Кто не узнал цитату – я не виновата!

Жили два короля, добрый и злой. Злой соблазнил жену доброго, а она ради него погубила мужа. И злой тогда ее убил, потому что если жена предала одного мужа, то предаст и другого… – В очень сжатом виде изложена коллизия сербского сказания о родителях Кралевича Марко, главного героя эпоса южных славян.

Ху Кадарн? Ты? Могучий Пес? Ты – из прародителей и защитников людей? По твоему имени наш остров зовут Инис Кедайрн?! – О Ху Кадарне и Инис Кедайрне – строго по «Мабиногиону» (см. также примечание к песни «Теплая тишь»), а его отождествление с Седым… ну, я уже говорила в самом начале. Недаром Седой – единственный из героев, кто не носит кельтского имени.

К песни «Мороки»

три сына Нейтона – Гуистил, Рин и Ллидеу – Эти три сына Нейтона упоминаются в многоименном «Килохе», но больше о них не известно ничего, как и о Грудлоине Горре. К Ллидеу, другу Сархада, сын Нейтона отношения не имеет.

К песни «Снова черный вихрь»

…я вложил в него еще и свою ненависть. – Ага, всю свою силу, всю ненависть, злость и прочие отрицательные качества вложил он в это кольцо.

…в мешке одна за другой исчезают вещи, которые и в пустой-то едва ли поместятся… – Такие мешки (или ларцы) в кельтской мифологии встречаются регулярно.

К песни «Пробуждение»

Он один из властителей подземного мира и так страшен обликом, что любой человек умер бы, едва взглянув на его. – В отличие от Сархада, Морвран – подлинный герой кельтских мифов. Его имя состоит из корней со значением «смерть» (или «море») и «ворон», про ужасный облик – уже сказано. В «Мабиногионе» черты Морврана – уродство, злоба и сила; коварство ему в кельтских текстах не свойственно.

К ветви возвращения

Слияние легенды о Тристане и Изольде с легендой о короле Артуре произошло настолько давно, что бедному автору остается принять это как факт и только решать вопрос, каков тот Артур и тот Круглый Стол: в блестящих латах и страусячьих перьях позднего рыцарства? в свиной коже доспеха, железе и копоти времен войн с саксами? в скудости валлийского быта и разгуле магии «Мабиногиона»?

По первому пути идет большинство книг и практически всё кино (рыцарь в турнирном доспехе и конь в парадном облачении, передвигающиеся по лесам без малейшего намека на оруженосцев и обоз, неустанно радуют наши сердца!); по второму пути прошествовали глубоко чтимые Мэри Стюарт и Мэрион Бредли; я же рискнула сделать несколько робких шагов по третьему пути.

Что ж, отсебятины в этой ветви меньше и почти вся она связана с Сархадом (а чего еще от него ожидать?!), но даже и Коварный пару раз оказывается подчинен законам валлийской легенды.

Посему примечания здесь всё больше похожи на обычные научные сноски. Разве что страница «Мабиногиона» не указана – но кого в наше интернетное время интересуют номера страниц?..

К песни «Замшелые камни»

…Мирддин Эмрис – еще его называли Мерлином и поговаривали, что он – сын того самого Мирддина. – Во многих кельтских сказаниях говорится, что волшебник Мерлин, он же Мирддин Эмрис, – сын бога дорог Мирддина

Эйгр – дочь Анлауда Вледига – в валлийских генеалогиях Эйгр (Игрейна) называется дочерью Анлауда Вледига. В «Мабиногионе» ее сестра Голеудидд названа матерью Килоха, о коем см. далее.

Горлойс, ее муж, попросил меня о том, о чем не говорил прежде ни один человек: скрыть ее в Тинтагеле. – Отчаянная попытка примирить две главные британские легенды. История об Артуре, зачатом в Тинтажеле, возникла независимо от «Тристана и Изольды». А поскольку Тристан – это один из славнейших рыцарей Артура, то – мы получаем, что одновременно Тинтажель принадлежит герцогу Горлойсу и королю Марку. И они владеют этим замком, нисколько не мешая друг другу, ага. Это ж только в физике два предмета не могут занимать одно и то же пространство одновременно, а у нас не физика, у нас кельтика…

Словом, если у Мерлина была проблема, чтобы Утер, идя к Эйгр, не встретился с Горлойсом, то мне пришлось решать другую задачу: чтобы Утер при этом не встретился с Мархом!

Среди племен круитни есть коранейд… Те, кто способен различить самый тихий звук… – Такое племя действительно упомянуто в «Мабиногионе».

На том острове боги не только рождались, но и погибали. А еще – там поклонялись огромному подводному быку. – И называется этот остров – Крит.

Чтобы спеть про тебя и Сархада, нужен поэт посильнее меня, госпожа. Быть может, один из моих потомков сложит сказание о вас. – А что, здесь надо что-то пояснять?!

…лишился братьев… Анед и Атлем, кони-оборотни, как и я. Они были много, много старше. Дети то ли солнца, то ли ветра. – Персонажи валлийской мифологии, но они, гм, – такие же «сыновья Рианнон», как и Марх. Это индоевропейская пара Коней-близнецов, главные помощники людей. Они действительно связываются с символикой солнца, а миф о них зафиксирован по меньшей мере три тысячи лет назад.

Беременная Голеудидд была безумна, родила в свином закуте, сына назвала Маленький Кабан. – До сего момента – всё строго по «Мабиногиону».

…в Гвинедде у человеческой женщины родился сын от одного из Великих Кабанов. – А вот это уже… нет, я бы не стала это называть фантазией, это скорее реконструкция мифа. Имя Килоха связано со валлийским названием кабана.

Мало кто из бриттов видел Небесного и Подземного Быков – а в Ирландии, говорят, эти чудища ходили по земле, принимая самые разные обличья. – См. «Похищение Быка из Куальнге», глава «О ссоре двух свинопасов», с тем отличием, что там оба Быка воплощают силу земли.

До конца монолога Артура – всё вполне по источникам.

Турх Труйт – не просто исполинский кабан… у других народов так зовут бога, творящего мироздание. – Такая точка зрения действительно есть в науке, но она спорна.

Как мне рассказать тебе об этой охоте, девочка? – она была ужасна… – Рассказ об охоте на Турха Труйта дается по «Килоху» – достаточно точно, но с бо-о-ольшими сокращениями.

Артур… не выследит Кабана без помощи… Гвина! – Такой эпизод действительно есть в «Килохе».

К песни «Раскаленным железом»

Глеулвид Гафаэлфаур ныне зовут меня. – Его зовут именно так – разумеется, в великом и ужасном «Килохе».

Морвран, Морской Ворон – см. примечание к «Пробуждению» («Ветвь чар»).

…столь странным было здешнее собрание: один воин мог ходить по деревьям, как по траве и т. д. – Цитирую… да, вы уже догадались, какой текст. Конечно, «Килоха». Вот таким представлялся двор Артура до того, как по легенде прошлась церковная цензура.

славнейший Гвальхмаи – под именем Гвальхмаи в мабиноги действует герой, позже известный как Ланселот.

…воин, всклокоченные волосы которого торчали, словно рога оленя. – Морвран описан в мабиноги именно так.

Мену, сын Тейргваэдда – этот великий волшебник фигурирует и в «Триадах», и в уже полюбившемся читателю «Килохе». Одна беда: ему не присуще сие умение. Но переносить ко двору Артура Мата, сына Матонви (дядю Гвидиона) – мне показалось худшим, чем приписать чародею чужую чудесную способность.

Королева Изольда хочет нас всех обмануть! Она смеется над священным судом и над клятвой, которую сейчас произнесет! – у Бедье Изольда действительно оправдывает себя хитростью.

К песни «Не наследник»

Если рассудок и жизнь дороги вам, держитесь подальше от торфяных болот. – Угу, угу.

Эти болота людьми недаром называются депрешшшшшн. – Depression – по-английски и «низменность», и, сами понимаете, «депрессия».

Щенков рождает трясина. Вместо молока им – болотная вода. Как только он хлебнет ее – станет тварью. – Хотя легенды о собаках болот Девона – подлинные (см. примечание к песни «Зимний мех»), подробности вскармливания «щенков Баскервилей» – это уже отсебятина.

К песни «Король-Рыбак»

Бендигейд Вран, тяжело хромая, тянул сеть. – Образ Увечного Короля из легенд о Граале действительно восходит к Бендигейду Врану. Название замка «Карбонек» происходит от «корвин» – «ворон».

…выкопал мою голову из-под холма: дескать, он сам – великий король и сам будет Прайден защищать. – Согласно валлийским легендам, Артур поступил именно так и именно по этой причине. Дальше он (хоть в истории, хоть в легендах) успешно отражал саксов, а после его гибели Британия, оставшаяся без магической защиты, пала под натиском с востока.

А я по его милости снова тело обрел, будь оно неладно. – Обретение Враном тела ни в каких легендах не встречается, это очередная попытка поженить валлийские сказания с рыцарскими романами.

В Эрине похожий Котел воскрешал мертвых. Жуткое было зрелище – навек онемевшие воины с застывшими лицами, живое оружие. На счастье, мой брат Эвниссиэн бросился в тот Котел и уничтожил его. – «Мабиногион»: «Бранвен».

Так что такое Котел Керидвен на самом деле? – Написано превеликое множество научных и популярных трудов о том, как из образа кельтского котла изобилия возникает Грааль рыцарских романов.

На склонах холмов из камней выкладывают очертания лошади и щедро поливают известью. Так было. Так делают. Так будет, спустя века и тысячелетья. – Белая лошадь Черхилла, см. примечание к песни «Выбор» в «Ветви чар».

Одна из трех богинь-Кобылиц. Они поделили между собой три земли: Эпона на юге, Маха на западе, Рианнон в Прайдене. – Образы этих трех кельтских богинь действительно родственны.

Правду говорить легко и приятно, так? – И цитировать классика тож легко и приятно.

К песни «Золотые искры»

Ты, конечно, теперь герой, но зачем же окна бить? – И стулья ломать тоже не надо.

Моего сына недаром назвали Авагдду – Кромешной Тьмой. – Морвран действительно носил это прозвище.

Морвран… стал бы достойным Хранителем Котла. – История колдовского напитка Керидвен была рассказана Мирддином (в песни «Яростный ясень»). В «Истории Талиесина» Керидвен просто хочет исправить характер сына; идея сделать из него Хранителя Котла – это уже от меня.

К песни «Сквозь туман»

…наши мечи сделаны из ветви Белого Древа. Каждый сидхи получает такую ветвь один раз в жизни. – История со вторым мечом Сархада никаких источников не имеет, что в целом, что в деталях. Могу я посочинять на досуге, не опираясь на «Мабиногион» как на костыль?!

(Это было написано в 2007-м году и пусть останется без изменений. Тем вкуснее будет следующее примечание.)

Я подбежал к Кольцу, коснулся его – и в этот миг ветвь – палец?! – с треском обломилась. Я едва успел вцепиться в нее – и полетел вниз. – Ну вы же сами говорили, что оно так похоже на Кольцо Всевластья!

А теперь серьезно. Совсем серьезно.

Спустя много лет после не только завершения работы над «Между», но и выхода первого издания, я подготовила большой курс по шаманизму. И среди прочего изучали мы там рассказ нганасанского шамана Дюхадие Костеркина – его видения о получении шаманского дара.

И я ойкнула. Чего и вам желаю, держите большую цитату:

«Когда я поднял голову вверх, увидел на вершине дерева много разных людей от всякого племени…

Голоса сказали мне: «Предназначено иметь тебе бубен (обейчайку бубна) из ветвей этого дерева».

Как я заметил, оказывается, лечу вместе с птицами озер. Как только я стал отдаляться от земли, хозяин дерева закричал мне: «Оторвалась и падает моя ветка (т. е. дерева), возьми и сделай из нее бубен и будет он служить тебе в продолжение всей твоей жизни»…

Действительно, я увидал падающую ветку и поймал ее налету.

Так же, как и мне, хозяин дерева роздал ветки, кроме одной, всем людям, находившимся на вершине дерева. Он сказал при этом, в человеческом образе по самую грудь высунувшись из корней дерева: «Одну ветку не отдам шаманам, оставлю ее для обыкновенных людей. Пусть они из нее строят себе жилища и делают все необходимое. Я есмь дерево, делающее всех людей способными к жизни»».

У меня нет слов.

Я четверть века изучаю мифологию – и не знаю другого сюжета, где бы герой благополучно обламывал Мировое Древо (растущее! не поверженное!) на артефакты. Тем паче, чтобы так с Древом поступали все аналогичные герои.

Я не знаю сюжета, где бы ветвь Мирового Древа надо было удержать налету.

Я не знаю, что мне делать с таким совпадением.

К песни «Город Белых Сосен»

Имена Гвейра и Ллавиннауга – как всегда, из «Килоха», причем Гвейр приходится Ллавиннаугу сыном. Ничего более про них в «Мабиногионе» не сказано.

А о моих страданиях во льду сложили песни. – Да, хулиганю. А что, нельзя?

К песни «Мальчишка»

Напугай их, Сархад. Напугай чем угодно и как угодно… Пусть к Карбонеку пройдут только те, чье сердце бесстрашно. – Сархад Страж – очередной виток отсебятины, но, думаю, довольно логичной и вписывающейся в легенду.

Я Передур, сын Эвраука. И я ищу того, кто обучит меня искусству воина. – История Передура (позже известного как Персиваль или Парцифаль) излагается по одноименному сказанию в «Мабиногионе».

Эвраук был убит родичами жены… И сам Златой, и шесть сыновей. А вдова, беременная, спаслась. – Имя Эвраука действительно содержит корень со значением «золото». О том, кто и почему убил Эвраука и его сыновей, «Мабиногион» умачивает.

Обучу, – пожал плечами Сархад. – Вы не поверите, но вот это – по «Мабиногиону»! Конечно, имени Сархада там нет, но говорится, что Передур обучался воинскому искусству у брата Короля-Рыбака в замке Карбонек.

Я знаю, ты можешь дать нам коней и весь доспех. – Опять-таки по «Мабиногиону» Передур получает коня и оружие от некоей «ведьмы».

«Не свалится, хоть и спит, – подумал Гвальхмаи. – Он отлично держится». – В «Мабиногионе», а позже в «Парцифале» – наш герой отбивается от рыцарей Артура, будучи погружен в грезы о любимой.

…зачем Гвальхмаи меч, когда он уболтает любого врага? – Согласно «Триадам Британии», Гвальхмаи был одним из трех воителей, которым никто не мог отказать в просьбе.

Отныне проложен путь из Вороньего Замка в Лундейн. – Классический ход для эпоса: первый раз проложить путь из иного мира в мир людей – более чем сложно, но потом по ней могут ездить самые обычные люди.

К песни «Смех и святость»

Мое имя – Гвальхмаи. Сын Владычицы Озера… – В классической артуриане Ланселота будут по инерции звать Озерным, но его отношение к Владычице Озера забудется.

Только твой сын. Галахад… – В общем-то, анахронизм. Имя «Галахад» – производное от «Гвальхмаи», так что Галахад всё-таки сын рыцаря по имени Ланселот.

Друст?! Ты? Каким ветром?! – Авторским произволом, и только. Ни в одной из легенд Тристан не обретает Грааль.

К песни «Ворон к ворону летит»

Медрауд – Мордред классической артурианы, но в валлийских текстах он – сын Морврана.

Моргауза сама не знает, то ли от Морврана она его родила, то ли от Артура. – Попытка примирить две версии легенды.

Ради высшей справедливости ты можешь вернуть жизнь Бранвен и Гверну? Нет. Тогда почему ты считаешь, что можешь отнимать жизнь – ради высшей справедливости? – Мне лень давать точные цитаты; вы же всё равно поняли, откуда они.

К песни «Конец Черного Всадника»

У меня только одно желание, – пылко воскликнул Передур, – чтобы ты исцелился, дядя! – По роману «Парцифаль» Вольфрама фон Эшенбаха, XIII век.

Вот уж воистину – передурил. Надо бы сменить ему имя. Пусть уедет отсюда Персивалем. – Очередная попытка примирить валлийское сказание и классическую артуриану. Разумеется, в оригинале имя «Передур» никакого отношения к дурости не имеет.

К песни «Эндшпиль»

Эндшпиль – финал шахматной партии, когда у соперников остается крайне мало времени на обдумывание ходов.

А я создал окно. Вечно открытое между двумя мирами. – Забавный факт: в том, реальном Тинтажеле, от которого осталось полторы стены, таки сохранилось окно. И, разумеется, половина туристов считают необходимым запечатлеть его на фото. Хорошее такое окно, выразительное. И века ему нипочем…

Там был Гилл Оленья Нога, способный перепрыгнуть самую большую пропасть… и т. д. – Ну куда ж мы без «Килоха»-то?

К песни «Бретонский бред»

Ходили какие-то безумные легенды – о пошедшем на дно корабле с невестами для этих бриттов, о том, что они отрезали здешним женщинам языки, дабы их дети не переняли чужой речи… – Такие легенды действительно есть, как раз в связи с Конаном Мериадоком.

…скалу, а на ней… – замок, красотою подобный творениям сидхи. – Речь идет о знаменитом острове Сен-Мишель, святилище на котором было действительно с древнейших времен. Описание жуткого прилива – совершенно достоверно, да и «эльфийский замок» там стоит – правда, в нашем мире это готический собор. И он взаправду нереально красив.

…темная масса замка… На стыке четырех земель, хотя и зовется столицей Предела Земли – Финистера. – Этот замок (ныне – город) есть на самом деле и по-французски действительно зовется Карэ, как и назван у Бедье. Он находится ровнехонько посредине Бретани, так что «гавань Карэ», куда приплывает корабль Изольды под белым/черным парусом, – это такая шутка в стиле Сархада. Для доверчивых кельтолюбов, не ставших кельтоведами.

Правда обо мне проста и бесхитростна: я родился в горах Шотландии около двухсот лет назад. – Друст явно рисуется и приписывает себе лишний возраст: ему и полутора-то веков нету. Спасибо, хоть про четыреста не наврал.

Тристрам (или как вы меня зовете)… – Такая форма имени встречается у Мэлори в «Смерти Артура».

К песни «Мрак и Пламень»

Тогда какого ж лысого фомора тебя сейчас понесло в Корнуолл? – В кельтской мифологии отсутствие волос – один из признаков мага. Поэтому «лысый фомор» – не ругательство, а вопрос о том, какие магические силы заставили совершить поступок.

…эй, постойте, вы что, восприняли это примечание всерьез?!

К песни «Путь к победе»

Анку то у какой-то женщины молока попросит, то переночевать ему крестьяне дадут, а то он и вовсе на свадьбе повеселится. – Всё строго по народным легендам. Анку – самый известный персонаж бретонской мифологии; предвестник смерти, но не причина ее. В последние годы, под влиянием са-а-авсем не кельтской культуры, Анку начинают воспринимать как типичное мертвяцкое страховидло, – даже обидно за древнего духа!

Бесконечные ряды камней – до самого моря. Они врыты в землю века, тысячелетия назад, они стоят не шелохнувшись, и само время обломало о них зубы. – Менгиры Карнака – это крупнейший в мире комплекс мегалитов.

Смерть – это пробуждение от жизни. – Наглый плагиат из «Войны и мира» Льва Толстого; по странному совпадению, тоже ближе к концу.

«Дело героя – подвиг. Я не знаю для героя другого дела»… «Если один победит тысячу врагов, а другой – самого себя, то второго назову я победителем в битве». – Менгиры Карнака были очень образованными. Они цитируют: Я. Голосовкера «Сказания о титанах», М. Горького «Старуха Изергиль», Г. Л. Олди «Одиссей, сын Лаэрта», а также знают название романа Г. Л. Олди «Герой должен быть один» (видимо, сам роман прочесть поленились). Последняя цитата – изречение Будды из «Дхаммапады», середина первого тысячелетия до нашей эры. Менгиры Карнака тогда уже стояли и заучивали индийскую мудрость, несмотря на значительное расстояние от западной Франции до южной Индии.

…света ты не заслужил, покоя – тем более. – И цитаты поэтому тоже не будет.

«Вот уж действительно – отдала руку обоим!»… И это было правильно… – Сложный вопрос, насколько терпимо относилось реальное кельтское общество к многомужию, но кельтская литература и мифология была в сем отношении настолько «за», что слухи о подобных браках дошли аж до Древней Руси и в «Повести временных лет» нам спокойно сообщается, что в «Британии несколько мужей с одной женою спят».

ЗДЕСЬ КОНЧАЕТСЯ ИЗНАНКА ВЫШИВКИ

декабрь 2005 – февраль 2010;

декабрь 2013 – февраль 2014;

декабрь 2018 – март 2019

Послесловие дочери

Мне шесть лет, и мы с мамой идем на занятия. По дороге она рассказывает мне историю о волшебстве, приключениях и любви, о Мархе и Эссилт, которых я тогда не сравнивала с Марком и Изольдой. Мы стоим около школы, где тогда училась я, а в свое время – мама, и вдоль здания с двух сторон от аллеи растут старые высокие темные липы. Мама рассказывает о колоннах зала Огня и говорит, что основой для их образа были именно эти липы. И тогда мне кажется, что я вижу знакомую аллею в первый раз, а деревья, которые я видела каждый день, манят и пугают своим величием.

Это ощущение переплетения волшебного мира и мира людей пронизывает всю поэму «Между». Волшебный мир (в первую очередь – Аннуин) завораживает своей красотой, и красота – главная ценность этого мира. Там одинаково ценны спокойствие Седого и страсть Риэнис, ярость битвы и счастье любви, ведь они прекрасны. Но волшебный мир статичен, чем теснее герой связан с волшебным миром и чем слабее – с миром людей, тем меньше его характер меняется.

Мир людей проще, и время чувствуется там сильнее. Люди смертны, но именно они способны менять свой характер. И отношения людей сложнее, напряженнее, чем отношения в волшебном мире.

В очень интересной ситуации находятся главные герои романа – Марх, Эссилт и Друст. Они связаны и с миром людей, и с волшебным миром, при этом каждый из них своей родиной считает мир людей. И поэтому, хотя они и бессмертны (а это черта волшебного мира), психология у них человеческая: характер каждого из них серьезно меняется на протяжении романа.

Но может ли существо из волшебного мира изменить себя по собственному выбору? Может ли отказаться от статичности волшебного мира не из-за более тесной магической связи с миром людей, а благодаря своему характеру? Да, может. Именно это и произошло с Сархадом – четвертым главным героем романа (и единственным из главных героев, у кого нет прототипа в классической легенде о Тристане и Изольде). Но Сархад – герой-бунтарь: еще в юности он противопоставил себя волшебному миру. Сначала он «сражался» с красотой Аннуина: был жесток и циничен вопреки «правилам игры» в Аннуине, где даже ярость или страсть ведут к гармонии мира. На первый взгляд, во время заточения его бунт сошел на нет, но на самом деле он просто изменил форму. Если раньше силы Сархада уходили на противостояние красоте, то теперь они стали уходить на противостояние неизменности волшебного мира. То есть изначально эта «борьба против неизменности» не имела никакого отношения к миру людей: когда она началась, Сархад еще даже не познакомился с Эссилт. И всё же связь Сархада с этим миром зародилась именно тогда, и она помогла ему понять Эссилт при их встрече. Сархад принял ее стремление вернуться к мужу – притом, что в волшебном мире верность играет гораздо меньшую роль. Он помог ей, хотя любил ее сам, – то есть поступил человечно.

То есть получается, что Сархад ушел и от своих ошибок, и от недостатков волшебного мира – и это без кровной связи с людьми, только благодаря силе духа и характера. Именно это и привлекло в нем Бендигейда Врана, верховного короля людей.

Интересно, что в романе есть герой, противоположный Сархаду. Это Ирб. Несмотря на то, что он близок миру людей и ярко прописан, он не меняется. Ирб живет только благом своей земли – Сархад противостоит родине. Ирб действует незаметно – Сархад ярок и ценит в себе яркость. Ирб добивается своего малыми средствами, зачастую просто словами – Сархад стремиться совершить невозможное.

«Между» – не только книга о двух мирах, но и вариация на тему легенды о Тристане и Изольде, близкая к ней по сюжету, но очень далекая от нее по духу. Так, в легенде рассказывается о влюбленных, которых разлучали самые разные события, и чаще всего – действия Марка. Но здесь важно, что для препятствия героев легенды – это, в первую очередь, внешние обстоятельства, а не их собственные ошибки. В «Между» всё иначе: главная битва для каждого из героев – битва с собой. Победить колдовскую страсть. Понять измену жены и увидеть за ней любовь. Принять чужой выбор. Именно так сражаются главные герои, и победа в этой битве оказывается ценнее побед в долгих войнах, а поражение лишает смысла прошлые подвиги.

Ярче всего это проявилось в истории Марха. От него, короля Корнуолла и Аннуина, ждали многого: военных побед, возвращения священного Стада, создания дороги для магии в мир людей. Но победы выходят слишком поздними, Стадо возвратил не он, и связь между мирами не наладить из-за Гвина. Отношения с Эссилт очень легко могли бы стать очередной неудачей: они начались с того, что она изменила супругу. Марх человек гордый, а его супруга предала его еще до первой встречи. Но вместе с Эссилт – там, где поражение, казалось, наступило сразу – он одерживает свою главную победу. Он помогает ей сначала победить заклятие, затем раскрыть собственные магические силы – и они поднимают силу Корнуолла, а потом создают легенду – тот самый мост между мирами. И всё это получается только благодаря способности Марха понять Эссилт.

Там, где не помогли магия и доблесть, оказались сильны забота и человечность. Всё же Марх был человеческим королем Аннуина – и его победа была победой человека, хотя от него ждали победы сына Рианнон, победы мага и воина.

Но иногда даже лучшие качества Марха играли против него – привели к разрыву с Друстом. Приемный сын привык чувствовать от отца поддержку, привык, что его поймут, простят и помогут решить проблемы – и позволял себе предавать Марха, а вместе с тем и себя. А сам Марх судил племянника по себе: ждал от него той же верности долгу, которой привык следовать сам.

Интересно, что отношения Марха, Эссилт и Сархада напоминают отношения главных героев романа Чернышевского «Что делать» – Веры Павловны, Лопухова и Кирсанова. В обоих романах любовный треугольник муж-жена-друг сначала пытаются разрешить уходом друга, а после неудачи герои находят непривычный для современной морали способ разрешения конфликта. И тот, и другой найденный способ утопичен: все герои благородны, и, хотя в отдельности их характеры реалистичны, встреча троих настолько сильных и достойных личностей возможна далеко не всегда.

Но даже в утопии не выходит полностью избежать историй о падении личности. Именно такой оказалась история Друста – история человека, который почти потерял себя оттого, что позволил себе идти за своими, далеко не всегда достойными, чувствами. В начале пути его трудно назвать слабым человеком: он живет долгом Корнуолла и не ищет личной славы. Перемены в его характере начинаются после заклятия Манавидана: он поддается своей страсти и забывает о долге перед Мархом. Но при этом уже тогда его любовь к Эссилт не взаимна: в их романе зовет Друст и только Друст, а Эссилт вынуждена идти на его зов. Друст счастлив и влюблен – Эссилт тяготится чарами.

Друст возвращается к себе в Саксонской бухте, но повторяет свои ошибки, когда снова видит Эссилт. Он попадает в лес Муррей, где встречает свою главную любовь – Риэнис. Но когда он узнаёт, что Седой и Риэнис давно любят друг друга, он чувствует себя уязвленным. На первый взгляд, он ждет он богини человеческого отношения к миру. Но на самом деле всё сложнее: он не принимает не только Риэнис, но и Седого. Он ждет от Седого заботы о себе, внимания к своей жизни – всего того, что ему давал Марх. Друст привык, что его выделяют. Но вдруг он оказывается одним из: одним из охотников Седого, одним из летних королей Риэнис. И он не может этого простить обоим. Друст не искал личной славы – но настолько привык к особенному отношению к себе, что не просто воспринимал его как данность, но даже не замечал его. И в Аннуине он оказался не готов принять: есть те, кто важней его. Именно это он позже не простит Каэрдину, когда того полюбит Эпона.

Друст возвращается в мир людей – и оказывается в одиночестве. Он потерял доверие близких людей, а слава сама по себе ему не нужна. Он ищет начальную точку своего падения, и находит: слабость перед чарами Манавидана. И с этими мыслями он приходит к Граалю.

Но его глубокий, искренний порыв играет с ним злую шутку: он не побуждает Друста изменить себя, а успокаивает его совесть. Он расслабляется и позволяет эгоизму и похоти вести себя до конца жизни. И только смерть оказывается для него достаточным потрясением, чтобы он начал расти над собой. Друст преодолевает себя, и в конце пути для него появляется надежда.

Друст – менестрель, арфист. Свой главный подвиг – возвращение священного Стада Аннуина – он совершает не сражаясь, а лишь играя на арфе. И пение для него – знак внутренней чистоты, достоинства. В начале романа, пока он следует своему долгу, он поет много, песня – его главное оружие. Во время любви к Эссилт его способность творить постепенно уходит. В Саксонской бухте, когда он осознаёт свои ошибки, к нему возвращается стремление играть, а Хен Вен приносит ему арфу. В лесу Муррей, когда Друст снова теряет себя, он не играет и не поет. Интересно его отношение к творчеству в Бретани: он начинает слагать стихи. С одной стороны, в Саксонской бухте он испытывал отвращение к пению без арфы, а теперь он оказывается способен на похожее. В это же время он совершает те поступки, к которым испытал бы точно такое же отвращение раньше. Но при этом его стихи – знак того, что возвращение Друста к себе-менестрелю, к себе-настоящему возможно.

Противоположность пути Друста – путь Эссилт. Он постепенно теряет себя – она находит дорогу к себе. Учится понимать свои силы, расти над собой и не терять себя, не идти на сделки с совестью и при этом не бояться пересматривать свое отношение к миру. Эссилт начинает свой путь девочкой, во многом живущей наугад, – использует свои чары по наитию, слышит мир и боится его. Медленно, с трудом и иногда болью, Марх разрушает в ней этот страх – перед своей изменой, перед незнакомым миром, перед самой собой. И Эссилт делает первый шаг навстречу себе: наполняет своей силой Корнуолл.

Эссилт попадает в Аннуин, где встречается с Сархадом. Там она учится проявлять силу своего характера – неброскую, даже как будто бы мягкую. Вместе с тем она максимально последовательна в своих поступках и решениях: делает всё, чтобы вернуться к Марху. Интересно, как ее отношения с Мархом перекликаются с отношениями с Сархадом. Казалось бы, обе ситуации похожи: в незнакомом мире рядом с Эссилт оказывается любящий ее мужчина, который понимает ее и заботится о ней. Но если во время встречи с Мархом Эссилт была лишь испуганной девочкой, то Сархад помогал сильной, знающей себя, но мягкой и искренней женщине; во время встречи с Мархом Эссилт только шла за ним, а при встрече с Сархадом собственные цели определяет только она сама, а Сархад помогает ей. И если в отношениях с Мархом он помогает ей найти себя, то в отношениях с Сархадом – наоборот: Эссилт ведет Сархада к нему самому. Благодаря Марху Эссилт перестала жить для себя и стала королевой Корнуолла, и позже благодаря самой Эссилт Сархад перестал жить для себя и стал служить Прайдену. Эссилт как будто передала Сархаду то, что дал ей Марх. Ярче всего достоинства Эссилт, ее рост как личности проявились в сцене испытания раскаленным железом. Она осознаёт себя королевой, и оскорбление, нанесенное ей, она считает оскорблением Корнуолла. Теперь она до конца понимает свои силы и возможности, идет на серьезный риск и выходит победительницей.

«Между» завораживает своим языком. Вязь из слов, основанная на аллитерации – повторении одинаковых или однородных согласных, становится знаком чар, знаком отражения волшебного мира в мире людей и их словах. Узор из слов – как будто отблеск вечного стремления волшебного мира сплести в прекрасный узор разум и чувства, страшное и возвышающее, создать узор из самой жизни. И люди, и не-совсем-люди призывают эту силу, этот мир в своих чарах. Помню, как мама показывала мне только что написанный эпизод скачки Марха по Корнуоллу в первой главе. Тогда она рассказывала мне о том, что такое аллитерация и внутренняя форма, описывала, как сквозь слова «то по теснинам тверди, то по топям, то по тайным путям» слышится слово «топот» и быстрый, скачущий ритм, и я весело проговаривала эти фразы почти вслух.

Язык «Между» – это еще и постоянные отсылки, скрытые (а иногда и почти совсем не скрытые) цитаты. Они становятся знаками двух персонажей, далеко не похожих друг на друга – Ирба и Фросина. Ирб – персонаж, не подвластный времени. И шутки о событиях будущего, иногда горькие, иногда утешающие, согревают не только Марха, но и читателя. Но, пожалуй, ярче всего игра слов у Фросина. Фросин – ложный облик, маска Мирддина, и его непонятная, и вместе с тем полная намеков речь – отражение мудрости, скрытой под уродливым обликом. При этом Мирддин – бог дорог. И время, связи прошлого и будущего, связи разных миров для него – часть силы. Ирб смотрит на время извне, оно как будто течет рядом с ним – Фросин стремится быть во всех временах и мирах.

Сплетаются магия и судьбы живых людей, сплетаются слова и образы. И сквозь этот узор проходит история о любви, заботе и силе духа, история, полная веры в людей.

Заянфель

Примечания

1

После каждого тома даже примечания есть – такие «серьезные», что их хочется перечитывать отдельно.

2

Здесь и далее до конца книги автор рифмованных стихов – Либерис.

3

Стихи Натафеи (Натальи Фейгиной).

4

Написано примерно в 2010 году.

Content

Альвдис Н. Рутиэн
Между
Поэма в прозе по мотивам кельтской мифологии Британии

Альвдис и ее «Между»

Ветвь битвы Марх, сын Мейрхиона

Кромка прибоя

Кромка прибоя: Манавидан

Кромка отчаянья: Рианнон

Кабан

Кромка берега: Динас

Кромка миров: Динас

Кромка чар: Лосось из Ллин-Ллиу

Кромка чар: Сова из Кум-Каулойд

Кромка чар: Орел из Гверн-Абуи

Кромка чар: Олень из Рединфре

Кромка чар: Дрозд из Килгори

Кромка победы: Марх

Кромка судьбы: Марх

Кромка миров: Марх

Кромка чар: Марх

Кромка битвы: Араун

Кромка чар: Гругин

Кромка времен: Динас

Вечный Ворон

Кромка Аннуина: Марх

Кромка мира: Бендигейд Вран

Кромка мира: Бендигейд Вран

Кромка мира: Бендигейд Вран

Кромка мира: Бендигейд Вран

Кромка мира: Марх

Кромка судьбы: Марх

Кромка моря: Дахут

Кромка волн: Дахут

Кромка времен: Бендигейд Вран

Кромка времен: Бендигейд Вран

Кромка легенды: Бендигейд Вран

Кромка беды: Рианнон

Кромка беды: Марх

De bellae Britanicae

Кромка яви: Марх

Кромка берега: Касваллаун

Кромка берега: Гай Юлий Цезарь

Кромка битвы: Касваллаун

Кромка торжества: Касваллаун

Кромка судьбы: Касваллаун

Кромка судьбы: Касваллаун

Кромка легенд: Араун

Кромка теней: Марх

Кромка тени: Марх

Кромка яви: Скатах

Кромка берега: Марх

Кромка времен: Ирб

Кромка прошлого: Ирб

Кромка сила: Ирб

Кромка судеб Прайдена: Ирб

Гибнущие бессмертные

Кромка поражения: Ирб

Кромка бытия: Ирб

Кромка битвы: Марх

Кромка бытия

Кромка битвы: Марх

Кромка битвы: Каратак

Кромка времен: Араун

Кромка битвы: Каратак

Поражение Победы

Кромка ненависти: Марх

Кромка мудрости: Прасутаг

Кромка битвы: Боудикка

Кромка смерти: Прасутаг

Кромка битвы: Боудикка

Кромка битвы: Марх

Кромка битвы: Гай Светоний

Кромка поражения: Бендигейд Вран

Кромка торжества: Виктория

Кромка леса: Гай Светоний

Кромка миров: Марх

Навал на вал

Кромка победы: король Марх

Кромка истории: Марх

Кромка победы: Марх

Яростный Ясень

Кромка миров: Араун

Кромка мести: Мирддин

Кромка битвы: Марх

Кромка ярости: Гвидион

Кромка риска: Араун

Кромка риска: Араун

Кромка поражения: Гвидион

Кромка поражения: Араун и Марх

Кромка памяти: Мирддин

Кромка досады: Аметон

Мир во время войны

Кромка беды: Араун

Кромка миров: Марх

Кромка отчаянья: Марх

Кромка сумерек: Рианнон

Кромка Аннуина: Рианнон

Кромка чар: Рианнон

Кромка осуждения: Араун

Кромка ревности: Рианнон

Кромка тревоги: Рианнон

Кромка сумерек: Там Лин

Кромка власти: Рианнон

Кромка свободы: Там Лин

Кромка заклятия: Рианнон

Кромка усилия: Там Лин

Кромка гнева: Рианнон

Кромка насмешки: Там Лин

Кромка ярости: Рианнон

Кромка мира людей: Рианнон

Кромка туманов: Марх

Кромка тумана: Ллиан

Сети слов

Кромка власти: Магн Максим

Кромка власти: Деноален

Кромка времен: Марх

Кромка любви: Марх

Кромка войны: Марх

Теплая тишь

Кромка мира: Марх

Кромка нежности: Марх

Кромка любви: Ирб

Кромка памяти: Марх

Кромка памяти: Ирб

Кромка памяти: Марх

Кромка памяти: Ирб

Кромка памяти: Ирб

Ветвь измены Друст, сын Ирба

Волна

Кромка жизни: Ирб

Кромка судьбы: Друст

Кромка бытия: Манавидан

Кромка миров: Рианнон

Кромка горя: Марх

Снежный и Галкоед

Кромка миров: Динас

Кромка игры: Друст

Кромка магии: Колл

Кромка миров: Ллаунроддед

Кромка чар: Ллаунроддед

Кромка магии: Колл

Кромка прошлого: Колл

Кромка меча: Ллаунроддед

Кромка времени: Колл

Кромка песни: Друст

Кромка миров: Колл

Кромка риска: Друст

Опасный свинопас

Кромка тепла: Друст

Кромка времен: Марх

Кромка судьбы: Марх

Кромка риска: Колл

Кромка риска: Колл

Кромка досады: Гвидион

Кромка победы: Друст

Кромка тревоги: Аметон

Заморский морок

Кромка судьбы: Динас

Кромка горя: Рианнон

Кромка миров: Марх

Кромка прибоя: Гругин

Кромка скал: Андред

Кромка смерти: Деноален

Кромка ужаса: Марх

Кромка заклятия: Марх

Кромка заклятия: властители Аннуина

Кромка надежды: Марх

Кромка прибоя: Марх

Кромка бреда: Друст

Кромка

Ирландский узор

Кромка прибоя: Эссилт

Кромка очага: Диоруйнг

Кромка яви: Друст

Кромка моря: Эссилт

Кромка любви: Эссилт

Кромка любви: Друст

Черно-белая кромка: Эссилт

Кромка легенд: Эссилт

Кромка битвы: Друст

Кромка берега: Друст

Кромка берега: Друст

Кромка верности: Друст

Над всей Ирландией безоблачное небо

Кромка мести: Манавидан

Кромка предательства: Друст

Кромка прибоя: Марх

Кромка прибоя: Друст

Кромка судьбы: Эссилт

Кромка моря: Марх

Кромка гибели: Друст

Кромка миров: Марх

Кромка прошлого: Бранвен

Кромка судьбы: Марх

Кромка ненависти: Друст

Кромка предательства: Друст

Птенец лилий

Кромка Аннуина: Бранвен

Осаждать – не осуждать

Кромка Аннуина: Марх

Кромка судьбы: Марх

Кромка страха: Эссилт

Кромка судьбы: Марх

Кромка гнева: Марх

Кромка ужаса: Эссилт

Кромка черной ревности: Друст

Кромка любви и ненависти: Друст

Пираты Саксонского моря

Кромка берега: Друст

Кромка берега: Друст

Кромка берега: Дахут

Кромка берега: Друст

Кромка берега: Друст

Кромка берега: Друст

Кромка памяти: Друст

Кромка бытия: Друст

Кромка смерти: Друст

Кромка бытия: Марх

Кромка мира: Друст

Кромка судьбы: Марх

Королевино лето

Кромка судьбы: Марх

Кромка семьи: Марх

Кромка счастья: Марх

Кромка беды: Динас

Кромка мироздания: Эссилт

Кромка судьбы: Друст

Кромка миров: Араун

Кромка миров: Эссилт

Кромка миров: Марх

Кромка судьбы: Друст

Кромка осени: Марх

Кромка отчаянья: Друст

Кромка будущего: Марх

Кромка семьи: Марх

Кромка миров: Перинис

Черный вихрь

Кромка прибоя: Деноален

Кромка игры: карлик Фросин

Кромка заклятья: Фросин

Кромка судьбы: Фросин

Кромка Аннуина: Друст

Кромка Аннуина: Марх

Кромка Аннуина: Марх

Кромка Аннуина: Деноален

Кромка Аннуина: Марх

Кромка Аннуина: Друст

Кромка судьбы: Марх

Кромка судьбы: Друст

Кромка легенды: Марх

Кромка легенды: Марх

Кромка игры: Фросин

Кромка легенды: Марх

Ветвь чар Эссилт, дочь Ангеррана

Шаг за

Кромка леса Муррей: Эссилт

Кромка леса Ночных Елей: Друст

Кромка бытия: Друст

Кромка бытия: Седой

Кромка видения: Эссилт

Зимний мех

Кромка леса Ночных Елей: Седой

Кромка облика: Друст

Кромка Аннуина: Араун

Кромка чуда: Эссилт

Кромка ревности: Рианнон

Кромка тоски: Эссилт

Кромка отчаянья: Марх

Кромка битвы: Друст

Бурелом

Кромка мести: Фросин

Кромка облика: Кабан

Кромка смерти: Фейдауг

Кромка смерти: Деноален

Кромка убийства: Марх

Черный Пламень

Кромка огня: Эссилт

Кромка огня: Эссилт

Кромка судьбы: Сархад

Кромка памяти: Сархад

Кромка огня: Эссилт

Кромка решения: Эссилт

Кромка свободы: Сархад

Кромка весны: Араун

Кромка чуда: Эссилт

Кромка чуда: Эссилт

Кромка памяти: Сархад

Кромка судьбы: Рианнон

Кромка памяти: Сархад

Кромка небытия: Седой

Кромка льда: Друст

Отражение

Кромка судьбы: Эссилт

Кромка творения: Сархад

Кромка видения: Сархад

Кромка памяти: Сархад

Гроза

Кромка леса Ночных Елей: Друст

Кромка памяти: Лоарн

Кромка грозы: Араун

Кромка любви: Сархад

Песни лета

Кромка миров: Рианнон

Кромка миров: Рифмач

Кромка миров: Рианнон

Кромка миров: Рифмач

Кромка бытия: Араун

Кромка любви: Рианнон

Кромка ночи: Эссилт

Кромка любви и песнь седьмая

Выбор

Кромка бытия: Араун

Кромка ревности: Друст

Кромка счастья: Риэнис

Кромка судьбы: Араун

Кромка гнева: Друст

Кромка одиночества: Седой

Кромка прошлого: Араун

Кромка прошлого: Ху Кадарн

Кромка понимания: Эссилт

Мороки

Кромка осени: Друст

Кромка памяти: Грудлоин Горр

Кромка ревности: Рианнон

Кромка леса Ночных Елей: Седой

Разбитое

Кромка творения: Сархад

Кромка свободы: Сархад

Кромка судьбы: Араун

Кромка смерти: Друст

Снова черный вихрь

Кромка силы: Эссилт

Кромка ревности: Друст

Кромка ревности: Рианнон

Кромка памяти: Сархад

Кромка творения: Эссилт

Кромка миров: Эссилт

Кромка судьбы: Сархад

Пробуждение

Кромка гнева: Марх

Кромка судьбы: Перинис

Кромка силы: Сархад

Кромка надежды: Марх

Кромка счастья: Марх

Кромка расставания: Седой

Ветвь четвертая Сархад, сын Ллавиннауга

Замшелые камни

Кромка времени: Эссилт

Кромка памяти: Марх

Кромка надежды: Марх

Кромка сострадания: Эссилт

Кромка гнева: Марх

Кромка счастья: Марх

Кромка ревности: Друст

Кромка прошлого: Марх

Кромка памяти: Марх

Кромка гнева: Друст

Раскаленным железом

Кромка ненависти: Морвран

Кромка пламени: Эссилт

Кромка игры: Сархад

Кромка смятения: Рианнон

Кромка счастья: Эссилт

Кромка счастья: Марх

Кромка заботы: Эссилт

Кромка ревности: Марх

Не наследник

Кромка миров: Фросин

Кромка горизонта: Перинис

Кромка болот: Мирддин

Кромка депрессии: Перинис

Кромка судеб: злобный карлик Фросин

Король-Рыбак

Кромка судьбы: Бендигейд Вран

Кромка решения: Сархад

Кромка надежды: Сархад

Кромка чуда: Бендигейд Вран

Кромка силы: Бендигейд Вран

Золотые искры

Кромка счастья: Сархад

Кромка мироздания: Сархад

Кромка памяти: Сархад

Кромка ревности: Рианнон

Кромка памяти: Сархад

Кромка горя: Керидвен

Кромка усталости: Марх

Сквозь туман

Кромка: Сархад

Кромка: Сархад

Кромка: Сархад

Кромка миров: Эссилт

Кромка миров: Эссилт

Кромка: Сархад

Кромка: Сархад

Кромка: Сархад

Город Белых Сосен

Кромка миров: Сархад

Кромка семьи: Сархад

Кромка меча: Сархад

Кромка ненависти: Гвейр

Кромка ненависти: Гвейр

Кромка судьбы: Ллавиннауг

Кромка семьи: Сархад

Кромка города Белых Сосен: Сархад

Мальчишка

Кромка легенды: Бендигейд Вран

Кромка миров: Мирддин Эмрис

Кромка игры: Король-Рыбак

Кромка детства: Передур

Кромка легенды: Король-Рыбак

Кромка сна: Передур

Кромка легенды: Передур

Кромка легенды: Гвальхмаи

Смех и святость

Кромка игры: Увечный Король

Кромка легенды: Бендигейд Вран

Кромка судеб: Бендигейд Вран

Кромка мечты: Гвальхмаи

Кромка судьбы: Друст

Кромка надежды: Сархад

Кромка мечты: Бендигейд Вран

Ворон к ворону летит

Кромка битвы: Сархад

Кромка ненависти: Морвран

Кромка горя: Керидвен

Кромка победы: Сархад

Конец Черного Всадника

Кромка судеб мира: Бендигейд Вран

Кромка виденья: Сархад

Кромка виденья: Бендигейд Вран

Кромка грядущего: Сархад

Кромка вины: Сархад

Кромка истины: Бендигейд Вран

Кромка истины: Передур

Кромка судьбы: Бендигейд Вран

Эндшпиль

Кромка Аннуина: Сархад

Кромка любви: Эссилт

Кромка отчаянья: Марх

Бретонский бред

Кромка легенды: Изольда Белорукая

Кромка битвы: Друст

Легенда с браком

Кромка совести: Друст

Кромка совести: Друст

Кромка прошлого: Эссилт

Кромка лжи: Изольда

Кромка ревности: Изольда

Кромка миров: Друст

Кромка прошлого: Друст

Кромка любви: Каэрдин

Кромка чуда: Каэрдин

Мрак и Пламень

Кромка прибоя: Друст

Кромка миров: Друст

Кромка судьбы: Друст

Кромка судьбы: Сархад

Кромка мироздания: Друст

Кромка отчаянья: Друст

Кромка Аннуина: Сархад

Кромка Аннуина: Сархад

Кромка времен: Сархад

Кромка времен: Рианнон

Путь к победе

Кромка жизни: Друст

Кромка смерти: Анку

Кромка миров: Друст

Кромка смерти: Друст

Кромка прибоя: Марх

Кромка смерти: Эссилт

Кромка небытия: Друст

Кромка смерти: Марх

Кромка небытия: Друст

Кромка судьбы: Друст

Кромка судьбы: Эссилт

Кромка судьбы: Друст

Кромка небытия: Друст

Кромка вечности: Седой

Кромка счастья: Сархад

Изнанка вышивки Примечания, составленные при моральной (и аморальной) поддержке злобного карлика Фросина

Послесловие дочери

Примечания