Джеймс Карс

Конечные и бесконечные игры

James P. Carse

FINITE

AND INFINITE GAMES

A Vision of Life as Play and Possibility

Copyright © 1986 by James Р. Carse Originally published by Free Press, a Division of Simon & Schuster, Inc., as the original publisher.

© Козырев A.B., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление.

Глава первая

Есть как минимум два вида игр

1

Существует как минимум два вида игр: одну из них мы могли бы назвать конечной, вторую – бесконечной. Суть конечной игры заключается в выигрыше как таковом, в то время как бесконечная игра ориентирована на собственное продолжение.

2

Надо учитывать, что в конечной игре условием всегда является выигрыш, который и является фактическим концом игры. Она заканчивается выигрышем одного из участников, который может быть выбран по соглашению всех участников игры, определен зрителями или судьями, однако он должен быть назван в любом случае, иначе игроки не достигают единственной цели конечной игры – ее окончания. Даже если игра по тем или иным обстоятельствам будет прервана, игроки не смогут признать игру завершенной, пока не появится единственный победитель.

Может возникнуть ситуация, в которой зрители и судьи будут не согласны с общим мнением участников игры при выборе победившего игрока. Даже если будет доказано, что победителем должен стать кто-то другой, игра не будет восстановлена, чтобы достичь иного результата, она просто не может быть возобновлена. Разве можно представить игроков, возвращающихся на поле, чтобы продолжить игру, если они уже убеждены, что игра закончилась?

Также конечная игра не может состояться, если не все игроки согласны в ней участвовать. Это принцип как конечной, так и бесконечной игры: кто бы ни захотел стать участником игры – это его свободный выбор. Тот, кто должен играть, играть не может.

3

Каждая конечная игра должна иметь свое начало и свой конец. Иными словами, для конечной игры характерны временные пределы, на которые конечно же должны быть согласны ее участники. Кроме того, в конечной игре необходимо определить пространственные и числовые границы, то есть игра должна проходить в определенных рамках со специально выбранными игроками.

В любом так называемом конечном столкновении просматриваются пространственные пределы: от простейших судебных споров и несогласий в органах управления до мировых войн. Например, во Второй мировой войне оппоненты пришли к соглашению не атаковать Хайдельберг и Париж и признали Швейцарию нейтральной стороной, стоящей вне конфликта.

Существуют и пространственные пределы победы, к которой стремится участник: если в процессе столкновения (к примеру, войны, а не простого варварского нападения) предполагается, что одна из сторон нанесет больший или более безосновательный ущерб, чем остальные, и при этом будет бороться за абсолютную победу наравне с другими игроками, то законность данного результата будет оспорена.

В Гражданской войне в США У. Шерман проигнорировал пространственные пределы в битве за Атланту и предпочел сжечь все военные запасы, которые нельзя было вывезти, вместо того чтобы окончательно разбить армию противника в бою. Уничтожения армии Худа не произошло: она была сильно ослаблена, но оставалась боевой силой, – поэтому победа полководца Шермана была признана неполной.

В конечных играх выделяются несколько видов числовых пределов: например, количество противоборствующих участников и количество членов каждой из команд. Несомненно, действует правило, что никто не должен принимать вынужденное участие в игре, но также существует закон, гласящий, что мы не можем играть сами с собой – в любой игре необходим соперник. Мало кто из желающих действительно может играть как за, так и против команды «Нью-Йорк Янкиз». Также невозможно стать электриком или агрономом просто потому, что ты захотел, без оценки твоих способностей и работы коллегами и конкурентами.

Игроки конечной игры не могут выбирать сами себя для участия в игре. Таким же образом, они не могут просто решить покинуть игру, или их соперники не имеют права отказываться играть с ними, если игра уже началась, иными словами, если выбор состоялся. Если игроки могут входить и выходить из игры, когда им вздумается, сложно будет определить единственного победителя, ведь победа присваивается игроками с их всеобщего согласия. Кто, например, выиграл Французскую революцию?

4

Существование всех видов пределов в конечной игре означает, что каждая игра проходит в определенное время, на определенном месте и с соответствующим составом игроков. При этом данные условия обозначаются внешними составляющими игры: если игра началась первого сентября 1939 года, мы равняемся на так называемое мировое время, основания к началу игры и предполагаемые результаты после ее завершения. Игроки должны соответствовать игре, а игра должна иметь свои пределы.

5

В игре есть только один победитель. Однако остальные участники могут быть ранжированы после победителя по окончании игры. В компании избирается только один генеральный директор. При этом неизбранные кандидаты могут занимать места заместителя генерального директора или начальников отделов и направлений.

Часто возникает ситуация, когда мы вступаем в игру, не ожидая, что достигнем максимального результата, однако, играя, мы потенциально претендуем на абсолютную победу.

6

Только в одном аспекте бесконечная и конечная игры идентичны: в бесконечной игре тоже невозможно заставить участвовать. Все остальные параметры двух типов игр значительно различаются.

Участники бесконечной игры не могут точно определить ее начало – в этом и нет необходимости. Никто не беспокоится об отсутствии временных границ игры. Наоборот, участники стремятся к постоянному продолжению игры – ее основная цель не заканчиваться – и максимальному вовлечению всех игроков.

В бесконечной игре нет пространственных и числовых лимитов. Нигде в нашем мире и истории вы не найдете границ бесконечной игры. Также отсутствуют пределы по количеству игроков – участвовать может каждый желающий.

Мы говорили о том, что конечные игры регулируются внешними обстоятельствами. В бесконечных играх принцип прямо противоположный – условия для них возникают «внутри». Бесконечная игра существует во времени, обусловленном самой игрой в процессе ее действия. Каждый этап бесконечной игры безграничен, и, тем самым, позволяет своим участникам открывать новые горизонты времени.

Именно поэтому невозможно сказать, как долго продолжается бесконечная игра, или даже, как долго она может продолжаться, так как обычно длительность определяется внешними мерами, что нарушает принцип бесконечной игры. Та же самая ситуация возникает с пространственными пределами – у бесконечной игры их нет, потому что игра может проходить в нескольких местах одновременно, без каких-либо ограничений их количества.

7

Бесконечная игра может включать в себя несколько конечных игр, но не наоборот – конечная игра не способна вместить бесконечную.

Если в бесконечной игре проводятся конечные игры, то участники бесконечной игры могут ориентироваться на свои победы и поражения в конечных играх, правда, рассматривая их как моменты бесконечной игры.

8

Конечные игры ограничены не только внешними пределами в виде времени, пространства и количества в различных их проявлениях, но и внутренними лимитами: тем, что игроки могут делать по отношению друг к другу. Такие внутренние лимиты называются правилами игры.

Для каждой конечной игры правила будут своими. Они определяются соответственно специфике самой игры.

Правила создают границы, в рамках которых игроки должны действовать в процессе игры: начинать игру за белой линией, платить все долги в конце месяца, устанавливать такие цены на услуги, которые будут доступны пациентам, ехать на машине с определенной стороны дороги.

В узком смысле правила не являются законами: они не принуждают игроков вести себя определенным образом, а лишь ограничивают их в свободе действий, оставляя свободу выбора. Несоблюдение данных ограничений ставит под угрозу исход игры как таковой. Правила конечной игры – это договорные ограничения, благодаря которым можно выбрать победителя.

9

Правила должны быть озвучены до начала игры, а игроки – согласны на их соблюдение. Если участник ознакомлен с соответствующими условиями и вступает в игру, значит, он неоспоримо принимает их.

Действие правил не определяется тем, что их принимает правительство страны, или по ним когда-то играли выдающиеся личности, или потому, что бог передал их людям через пророков Моисея и Мухаммеда. Правила вступают в силу, если участники принимают свободное решение играть по ним.

В нашей жизни нет таких правил, которым мы вынуждены подчиняться беспрекословно. Если бы такие существовали, то для них были бы разработаны собственные правила и так далее.

10

Если мы утверждаем, что правила каждой конечной игры уникальны, то становится логичным, что условия не могут меняться в процессе игры, иначе меняется сама игра. Данный аспект является одним из основных различий между конечными и бесконечными играми: правила бесконечной игры должны меняться в процессе ее действия. Все зависит от исходов конечных игр, включенных в бесконечную: если игроки бесконечной игры согласны, что она подвергается риску в случае выигрыша или проигрыша определенных участников в конечной игре, вводятся изменения.

Правила бесконечной игры меняются, чтобы избежать победы одного из участников, а также вовлечь как можно больше людей в процесс игры.

Как говорилось ранее, правила конечной игры являются определяющими условиями для выбора победителя. Что касается бесконечной игры, то ее правила созданы для того, чтобы участники согласились продолжать игру.

Исходя из этого, условия, принимающиеся в бесконечной игре, имеют другой статус по сравнению с правилами конечной игры. Они похожи на грамматику живого языка, в то время как в конечной игре – на правила дебатов. В первом случае важно благодаря правилам продолжать общение друг с другом, во втором – правила позволяют ограничивать речь каждого из участников. Грамматика необходима, чтобы участники беседы понимали смысл речи друг друга, тогда как правила дебатов – для продолжения самих дебатов.

11

Правила бесконечной игры могут меняться в любой момент, однако не все правила входят в категорию изменяющихся. Сами по себе правила создаются, чтобы сокращать риски остановки игры: участники бесконечных игр используют выбранные условия, чтобы «включать» все границы и преграды к продолжению игры в саму игру.

Частота и необходимость изменения правил игроками бесконечной игры определяется возникновением значительных препятствий их игре, например: физический износ, потеря материальных ресурсов, враждебное отношение к игре неучаствующих, или смерть.

Основной задачей является включение данных преград в саму игру для ее беспрерывного продолжения, даже если одной из этих преград является смерть. Да, такова суть бесконечной игры.

Поэтому можно сказать, что в случае бесконечных игр лимитов не существует вообще. Если все границы включаются в процесс, то границ у процесса просто нет.

Игроки конечной игры действуют в рамках ограничений, а участники бесконечной – играют с ограничениями.

12

Несмотря на то что в теории неотъемлемой составляющей конечной игры является участие игроков по собственному желанию и с возможностью выбора, часто случается, что играющие не знают о своей абсолютной свободе и воспринимают все свои действия как те, которые они должны выполнять. Есть несколько причин для такого мнения:

«Мы видели, что игроков для конечных игр выбирают». Никого не заставляют оставаться юристом, организатором состязаний родео или йогом кундалини после выбора данных ролей; каждая роль в любом случае будет существовать и изменяться с учетом ограничений и ожиданий окружающих людей. Конечно, есть давление по поводу поддержания определенного уровня игры, ведь разрешение на участие может быть отозвано. Мы не можем поступать как нам вздумается и при этом оставаться юристами или йогами, однако мы вправе завершить наше участие в игре в данных ролях, если нам этого больше не хочется.

«В конечных играх должны выигрывать, поэтому игроки выполняют каждое действие с целью победы». Все, что совершается без желания добиться максимального результата, не является частью игры. Игрокам конечной игры необходимо постоянно уделять внимание изменениям в ходе соревнований, что приводит их к мысли, что они кому-то обязаны делать каждый свой следующий шаг.

«Призы за победу абсолютно необходимы в жизни, без них она не имеет смысла». Есть такие игры, в которых само участие предполагает жизнь или смерть. Например, в рабстве или политической тирании отказ только от участия в требуемой роли может привести к ужасным страданиям или смерти.

Стоит согласиться, что даже в последнем приведенном примере любой принимающий в игре участие делает собственный выбор. Несомненно, цена отказа высока, но она установлена, и притесняющие осознают, что даже самые слабые из людей должны согласиться быть угнетенными. Если бы их целью были податливые куклы или машины, не нужно было бы создавать атмосферу страха и назначать цену участия – с этой стороны мнимые идеалы угнетателей были высмеяны Олдосом Хаксли (роман-антиутопия «О дивный новый мир»), Джорджем Оруэллом в изображении пролов (роман-антиутопия «1984») и Карелом Чапеком (научно-фантастическая пьеса «Россумские универсальные роботы»).

В отличие от бесконечных игр, конечные ограничены извне, однако оба вида игр похожи тем, что эти ограничения выбираются самим игроком – никто не заставляет нас принимать участие в конечной игре. Игровое пространство само по себе нам не навязывается. Поэтому можно сделать вывод, что все границы конечной игры созданы самим игроком.

13

В конечных играх между обусловленной необходимостью оставаться в игре и действительной свободой игрока покинуть игру в любое время лежит пропасть, и мы как участники конечных игр чаще всего просто закрываем глаза на данную свободу.

Такое маскирование свобод присутствует во всех конечных играх. Игроки намеренно забывают о, по сути, добровольной природе их игр, и, к сожалению, теряют какой-либо интерес к соревнованиям.

Уже с начального этапа игры каждая ее часть или позиция должна восприниматься с соответствующей осознанностью: игроки должны ощущать себя учителями, толстыми или худыми, матерями, а не быть ими. Однако мы делаем даже больше: мы заставляем других видеть в нас тех, чьи роли мы играем. Как говорил Бернард Шоу, проявлением актерского мастерства будет не та игра, в которой мы увидим женщину в роли Офелии, а такая сцена, в которой Офелия будет выступать в качестве этой женщины. Если актриса способна сыграть именно так, мы не будем видеть поставленные эмоции и слышать заученные слова, а наслаждаться искренними чувствами и речью. В определенной мере такая актриса не воспринимает себя играющей роль, но все равно показывает прорепетированные эмоции и с чувством говорит заученные строчки. Ее выступление, каким бы живым оно не было, поставлено, и все эти слова и состояния относятся к роли, а не принадлежат самой актрисе. В актерской профессии даже существует требование, что актер не должен ассоциировать себя с ролью. То, что актриса ощущает как человек, никак не стыкуется с чувствами Офелии, и не должно появляться в ее игре.

И конечно же такая актриса ни на секунду не оставит мысль, что она лишь играет роль. Она не забудет, что она специально скрывает свое истинное «я» для исполняемой сцены, что она сделала выбор именно здесь и сейчас жить, как Офелия. Мы также в качестве зрителей не забываем, что мы являемся зрителями. Даже если мы видим в актрисе Офелию, мы не сомневаемся, что в действительности это не она. Мы согласны на маскировку ее «я», мы не препятствуем ей играть эмоции, чтобы воздействовать на нас.

И мы не забываем, что позволяем актрисе делать то, что она делает.

То же самое происходит с любыми ролями. Матерью можно стать только по собственному желанию. И все принимающие эту роль, однако, должны относиться к ней осмысленно и временно ограничивать свою свободу, чтобы играть как следует данную роль. Слова, действия и чувства матери принадлежат роли матери, а не человеку, хотя многие сами начинают верить в собственные преобразования, не обращая внимания на явные отличия между ощущениями матери и своими собственными.

Здесь важен не тот факт, что можно избежать такого сокрытия себя и даже стоит это делать. Наоборот, никакая конечная игра не будет возможной без этого. Главным остается то, что мы можем захотеть завершить роль, и открыто признать, даже для самих себя, что мы сами хотим слиться с этой маской. Согласитесь, что талант актрисы в роли Офелии будет проявляться тогда, когда женщина попробует наглядно продемонстрировать, что она может дистанцировать себя от роли Офелии. Как только актриса покидает сцену, она покидает и свой персонаж, но не перестает быть актрисой, а просто выходит из своей роли, в которой поведение должно быть продуманным и прорепетированным. Начиная с какого момента мы сталкиваемся с тем, что мы живем одной жизнью, а играем другую, или даже другие, пытаясь сделать наши кратковременные забытые роли истинными, а долговременные забытыми?

Поэтому не сам принцип маскирования себя создает проблемы. Скорее тот факт, что такое сокрытие себя является противоречивым действием – наш собственный выбор на временное приостановление нашей свободы. Я не могу забыть тот факт, что я что-то забыл. Я могла бы скрыть свое «я» с таким успехом, что поверила бы в исполнение своей роли сама. Я могла бы убедить всех в том, что я Офелия. Но как бы правдоподобно это не выглядело, невозможно исключить противоречивость такого действия, как сокрытие себя. «Верить означает знать, что ты веришь, а знать, что ты веришь, значит не верить» (Сартр).

Сколько бы мы не скрывали себя, мы не сможем скрыть сам факт сокрытия, поэтому важно, насколько усердно мы будем стараться маскировать свое«я» икак далеко мы зайдем, чтобы остальные приняли нашу маску.

14

Исходя из того, что конечные игры могут быть сыграны внутри бесконечной игры, ее игроки не отказываются от своих ролей в конечных играх. Напротив, они вступают в конечные игры со всей соответствующей энергией и самоуверенностью, но они делают это без серьезности и ответственности конечных игроков.

Игроки бесконечных игр воспринимают конечные игры как абстрактные, поэтому не расценивают их как особо значимые, скорее, рассматривают их с иронией (термин «абстрактный» используется в значении, принятом Гегелем, как этап движения неразвившегося целостного, где данное целое названо словом «конкретный»). Они свободно используют маски в своем социальном взаимодействии, однако признаются самим себе и окружающим, что это лишь маски. Именно поэтому они видят каждого игрока конечной игры как играющего человека, а не как исполняемую роль.

Осмысленность в игре свойственна скорее ролям, или абстракциям, чем людям. Мы скорее будем больше следить за собой при полицейских, если увидим их в форме, выполняющими свои обязанности, чем когда они будут переодеваться в гражданскую одежду. Обдуманность связана с устоявшимися принципами и порядками, сложившимися где-то вне нашего воздействия. Мы хотим играть, если остальные вступившие в игру имеют выбор, если нельзя заранее предсказать, когда наши отношения с другими участниками закончатся, скорее даже, когда придется завершить такие отношения, если не будет принято решение их продолжать.

Участие в игре не предполагает заурядности и легкомысленности или такого поведения, как будто никакие из естественных событий не произойдут. Наоборот, играя и взаимодействуя друг с Другом, мы выступаем как свободные люди, поэтому сюрпризы являются неотъемлемой частью наших отношений. Все, что происходит, является естественной последовательностью событий. Не исключено, что именно чрезмерная внимательность к исполнению роли мешает непосредственному процессу игры, ведь такое проявление осмысленности – это страх получения непредсказуемой развязки из предполагаемых.

Неестественность в игре заставляет ее закончиться именно определенным образом. Если вы вступаете в игру, стоит быть открытым возможностям, чего бы вам этого не стоило.

Однако есть и такая форма игры, при которой участник полностью защищает себя от непредсказуемого развертывания событий; и неважно, что будет сделано (в определенных границах), никакого исхода не последует. Такое поведение не столько является игрой человека, сколько участием в процессе с безобидным пренебрежением социальными ограничениями. В бесконечных играх похожее положение вещей также не исключено, однако оно идет против принципа игры.

Когда участники бесконечных игр оставляют свою свободу, а не абстрактные требования роли для взаимодействия друг с другом, они являются конкретными людьми, играющими с конкретными людьми. Иначе говоря, бесконечная игра не может стать абстрактной, ведь она не является частью целого, выдающей себя за целое, скорее целостностью, которая понимает, что она целая. Нельзя предположить, в какую бесконечную игру сейчас играют, ведь правила бесконечной игры не зависят от конкретных исходов игры. Можно только сказать, что эти люди играют друг с другом таким образом, чтобы то, что они начали, не заканчивалось.

15

Поскольку конечная игра должна заканчиваться, а ее роли прописаны и исполняются для зрителей, стоит относиться к конечной игре как к театральной постановке. Конечно, сценарий наверняка не прописан полностью заранее, мы всегда можем отследить путь победителей и сказать, что они точно знали, как действовать и что говорить в процессе игры.

Так как суть бесконечной игры – не завершаться, держать будущее открытым, выбрасывать все прописанные действия, можно считать бесконечную игру драматической.

С драматической стороны, женщина выбирает быть матерью, с театральной – начинает играть роль матери.

16

В конечной игре правила соблюдаются для того, чтобы вообще играть, но сам процесс игры не состоит в том, чтобы только соблюдать правила. Правила конечной игры не составляют полного скрипта. Да, роль прописывается на основе правил, но она не идентична этим правилам. Скрипт – это скорее запечатление действительных взаимодействий игроков в виде действий или слов, поэтому он не может быть прописан заранее.

В любых реальных конечных играх роли создаются в процессе игры.

Таким образом, во время игры любая конечная постановка является драматической, ведь исход игры никому неизвестен. Именно непредсказуемость результата делает конечную игру настоящей. Театральной конечную игру делает понимание, что концовка все-таки будет.

Конечная игра является драматической только временно. Как только она закончена, мы можем проследить ее развитие и увидеть, что, хотя такая последовательность событий складывалась исходя из свободного выбора участников, иного результата быть просто не могло. Мы понимаем, что каждый шаг идеально встраивался во всю концепцию игры и приближал победу единственного достойного участника.

Иными словами, временная драматичность конечной игры заключается в намерении каждого игрока исключить драму из игры путем подвода игры к предпочтительному завершению. Любой участник конечной игры стремится стать Мастером Игры – быть настолько опытным в исполнении своей роли, чтобы ничто не смогло его удивить, а каждое движение было им предсказано еще в начале игры. Настоящий Мастер Игры играет так, как будто игра уже закончилась, и опирается на скрипт, каждое составляющее которого заблаговременно известно.

17

Неожиданность является важной составляющей конечных игр. Если мы не подготовлены к определенно возможным действиям оппонента, наши шансы проиграть возрастают.

То есть удивлять нашего оппонента значит приближаться к победе. Неожиданность в конечной игре выражает торжество прошлого над будущим. Знающий основные возможные шаги Мастер Игры обладает значительным преимуществом над неподготовленными участниками, которые не предполагают дальнейший исход событий.

Игрок конечной игры учится не только предсказывать разные сценарии развития, но и контролировать будущее, чтобы оно не меняло прошлое. Такое поведение участника конечной игры является проявлением его осмысленного отношения к роли со свойственной ему боязнью непредсказуемого исхода.

Участники же бесконечных игр продолжают играть с надеждой на столкновение с неожиданностями. Без них игра останавливается.

Непредсказуемость вынуждает конечную игру заканчиваться, хотя для бесконечной игры она является стимулом к ее продолжению.

В бесконечной игре непредвиденные обстоятельства означают победу будущего над прошлым. Для участников бесконечной игры в прошлом нет результатов, то есть они не предполагают, с чего там все начиналось. С каждым внезапным витком игры в прошлом обнаруживается новое начало. Именно поэтому будущее всегда удивительно и непредсказуемо, а прошлое постоянно модифицируется.

Участники конечной игры стараются избежать влияния будущего на изменение прошлого, ведь им нужно скрывать свои дальнейшие действия. Оппонент должен о став ать ся неподготовленным. Игроки конечной игры должны казаться предсказуемыми. Им необходимо прятать свою сущность, участвовать в игре, не принимая в ней участие, благодаря обманным методам: притворство, отвлечение внимания, фальсификация, вводящие в заблуждения действия, запутывание.

Что касается участников бесконечной игры, они готовы к неожиданностям в будущем, поэтому играют абсолютно открыто. Открыто не в смысле откровенно, а, скорее, восприимчиво. Им нет необходимости выводить на чистую воду оппонентов и выявлять неизменное «я» участника, вернее сказать, им нужно идентифицировать непрерывный рост, динамику развития данного «я», которая, несомненно, должна присутствовать. Участник бесконечной игры ожидает быть не только удивлен неожиданным поворотом событий, сколько изменен таковым, потому что непредсказуемость переворачивает не какое-то абстрактное прошлое, а прошлое самого игрока.

Чтобы противостоять сюрпризам игры, нужно набираться опыта, а для готовности встречать неожиданность необходимо быть развитым в интеллектуальном плане.

Развитость позволяет каждый раз находить в своем прошлом новый клад, потому что помогает увидеть незавершенность прошлых событий. Опыт же видит прошлое законченным, а будущее – требующим окончания. Интеллектуальная развитость ведет к постоянному исследованию себя, а опыт – к финальному самоопределению.

Опыт ведет к повторению завершенного в будущем. Развитость продвигает незаконченное в будущее.

18

В конечной игре выигрывают статусы.

Статус – это признание игрока остальными участниками игры победившим в конкретной игре. Статусность – черта общественная, она призвана нести какую-то оценку для окружающих. Я ожидаю, что ко мне будут относиться соответственно моему статусу, но я не опираюсь на мой социальный уровень в отношении к самому себе, если только я не воспринимаю себя как другого человека. Действенность статуса зависит от его понятности и обозримости для остальных людей.

19

Любая конечная игра может быть сыграна несколько раз, но каждый раз ее новое проявление будет уникально. Сыгранная определенными участниками в определенное время игра уже никогда не повторится.

Статусы безвременны, однако они имеют свое воздействие только пока их признают, поэтому игроки находят способы продлить их эффект. В храмах к потолку подвешивают головные уборы уже умерших кардиналов, чтобы память о них хранилась годами; на камнях навеки высекают факты о выдающихся событиях или зажигают в их честь вечный огонь.

Некоторые статусы наследуются, и если в наследнике течет кровь победителя игры, или есть иная ощутимая связь с ним, мы предполагаем, что лидеры продолжают свое существование в своих потомках. Однако наследникам приходится всячески доказывать эту связь: показывать родовой герб или вести себя, говорить, одеваться соответствующим образом.

Таков принцип функционирования общества: статусы должны быть приняты окружающими, и желательно продлевать их воздействие на людей.

20

С темой безвременности титулов также связан вопрос о понимании смерти: в обоих типах игр смерть играет значительную роль, однако по-разному воспринимается.

В конечной игре победа всегда приходит после окончательного шага, происходящего в рамках ограничений игры, который отсекает все возможности столкновения игрока с препятствиями на пути к выигрышу. Иными словами, в процессе данного окончательного движения оппонент участника умирает как игрок. Победитель «убивает» своего соперника, он становится неспособным далее продолжать игру.

Собственно говоря, жизнь и смерть сами по себе редко принимаются за ставки в конечной игре. Выигрывается статус, поэтому участник, не способный продолжать игру, не получает статус – он становится человеком, которому более не нужно уделять внимание. Смерть в конечной игре может считаться победой прошлого над будущим – предсказуемым событием.

Поэтому смерть в конечной игре никак не должна ассоциироваться с физическим покиданием тела – у нее вообще нет телесного проявления. Есть только два случая, когда смерть может рассматриваться со стороны судьбы тела: смерть в жизни и жизнь в смерти.

Смерть в жизни – это образ поведения в игре, при котором участник прекращает игру и больше не борется за титулы. Он прерывает все свои противостояния с оппонентами. Для некоторых (не все к этому склонны) смерть в жизни равна проигрышу – принятию статуса побежденного, отказу сохранить иной, более высокий уровень. Для остальных смерть в жизни является достижением, результатом духовного роста, при котором оставляются все признаки борьбы с миром, происходит освобождение от принципа статусности вообще. «Умри прежде, чем ты умрешь», – говорят суфии.

Жизнь в смерти может быть у уже победивших и имеющих статус (а статус безвременен), который не будет забыт после их смерти. Однако вечность статуса не является частью награды, скорее это необходимое условие для обладания полученным выигрышем. Победители живут вечно не потому, что их души не могут быть подвластны смерти, а в связи с тем, что их статус не может быть забыт.

Не души египетских фараонов прошли сквозь время, а все составляющие их роли в совокупности с материальными напоминаниями об их земном триумфе, в том числе похороненные с фараонами слуги, призванные сопровождать своего господина на том свете. Христианские святые не способны умереть не потому, что в их душах есть что-то «нерушимое», а из-за того что они боролись за свет и им удалось достичь «почести высшего звания Божьего во Христе Иисусе» (апостол Павел).

Солдаты приобретают жизнь в смерти, потому что они борются не за сохранение своей жизни, а за существование их нации. Защита только собственной жизни признается тяжким военным преступлением. Те же бойцы, кто погибает в битве с врагом, получают высшую национальную награду: память о них становится вечной. Даже неизвестные бойцы приобретают вневременные статусы защитников своей Родины.

В конечных играх участники достигают скорее не «загробной жизни», а «загробного признания», потому что существование их побед заканчивается, а признание остается.

21

Есть игры, где ставкой является жизнь и смерть.

Самые жестокие формы рабства предлагают участнику выбор между жизнью и принятием своей роли и смертью в случае отказа от игры. Однако в этом обмене есть что-то ошибочное. Раб скорее не получает жизнь, а отдает свою жизнь – существование, в котором он будет подчиняться превосходству хозяина. Жизнь раба является собственностью его господина, раб существует только как доказательство прежних побед хозяина. Раб может оставить свою жизнь себе только если откажется от нее. «Кто наслаждается жизнью, потеряет ее, а кто ненавидит свою жизнь в этом мире, тот сохранит ее для жизни вечной» (Иисус Христос).

Наверное, более современным примером такого выбора между жизнью и смертью будет принятие решения подвергнуться дорогим медицинским процедурам, чтобы излечиться от угрожающей жизни болезни. В этой ситуации участник откладывает свою жизнь, чтобы продлить ее. К этой категории также можно отнести тех, кто принимает решение соблюдать диеты и вести определенный образ жизни, чтобы дольше жить и оставаться молодыми – они ненавидят свою жизнь здесь и сейчас, чтобы полюбить ее позже; как и в случае с рабством, их жизнь даруют им другие люди: доктора, йоги и т. д.

Если участник конечной игры воспринимает жизнь как приз, смерть является символом проигрыша. Однако смерть не выбирается игроком, а наступает сама. Смерть приходит в качестве судьи, позора, показателя слабости. Для участника конечной игры смерть становится заслуженной. «Возмездие за грех есть смерть» (апостол Павел).

Если проигравшие умирают, то мертвые должны считаться проигравшими.

И здесь возникает противоречие: если выигрыш в конечной игре – это жизнь, то игроки в действительности не живут. Они борются за жизнь. А сама жизнь тогда является не игрой, а результатом игры. Участники конечной игры играют, чтобы жить, а не живут играя. И их жизнь заслуживается, вручается, предоставляется, выигрывается. Она не проживается. «Жизнь выступает только как средство жизни» (Карл Маркс).

Такие расхождения свойственны всем конечным играм. Так как смысл конечной игры заключается в ее окончании с присвоением победы одному из участников, каждая игра ведется, чтобы закончиться. Поэтому все конечные игры также являются играми против конечных игр.

22

Смерть для участвующих в конечных играх абстрактна, а не конкретна. Не весь человек, а лишь его абстрактная часть целого умирает, чтобы уйти в жизни или жить в смерти.

Это значит, что и жизнь для участников конечных игр является абстрактной. Если жизнь – это средство жизни, мы должны абстрагироваться от нее, но лишь ради победы над абстракцией.

Поэтому вечность – это победа над абстракцией. Это состояние ^воспроизведенной театральной постановки. Бессмертная душа – это душа человека, который, несмотря ни на что продолжает проживать предписанную роль. Она не может сделать выбор ни смерти, ни жизни. Бессмертие нельзя сыграть. Действия человека не могут продолжаться за пределами себя. В «загробной жизни» нет неожиданных моментов.

Конечно, бессмертие души – голой души, очищенной от всех черт личности, – не то, чего обычно желают, стремясь к бессмертию. Информация о том, что моя душа будет жить вечно, будет для меня не особо более волнительной, чем новости о том, что мой аппендикс будет навечно законсервирован в бутылке (Энтони Флю). Чаще всего пытаются сохранить социальную сущность, постоянное сокрытое «я».

Бессмертие – это состояние, в котором ощущаешь, что забыл то, что было забыто, учитывая, что в конечную игру мы вступаем по собственному желанию, такому необдуманному и несерьезному.

Поэтому бессмертие – это максимальная форма выражения противоположностей конечной игры: это жизнь, в которой жить нельзя.

23

Участники бесконечных игр умирают. Так как границы смерти всегда включены в игру и становятся ее частью, игроки умирают не в конце игры, а в ее процессе.

Смерть игрока в бесконечной игре драматична. Иначе говоря, игра не заканчивается с его смертью, скорее наоборот, смерть является одним из путей продолжения игры. Вывод: участник бесконечной игры играет не на собственную жизнь, не борется за нее, а живет для игры. Но мы также не выпускаем из виду, что игра подразумевает других людей, поэтому игроки живут и умирают для продления игры других участников.

Там, где игрок конечной игры борется за бессмертие, участник бесконечной ведет себя как смертный. Игроки выбирают быть смертными, потому что роль человека в бессмертной игре всегда будет драматичной: стремление к возможностям, к горизонту, неожиданностям, – туда, где ничто не прописано и заранее не решено. Это игра, требующая максимальной гибкости. До уровня, на котором игрок защищен от будущего, до построенных границ, когда участник больше не играет с другими, а только против других.

24

Смерть – это поражение в конечных играх. Она наносится ударом тому, чьи защитные барьеры ломаются и падают перед оппонентом. Конечный игрок умирает, как только соперник делает последнее движение к победе.

Хотя участники бесконечных игр выбирают быть смертными, они могут и не знать, когда придет смерть, но о них мы всегда скажем «они умерли вовремя» (Ницше).

Конечная игра является игрой за жизнь, и это осмысленно, бесконечная игра – игра ради удовольствия. Бесконечная игра сопровождается смехом. Не смехом над другими людьми, кто столкнулся с непредвиденным окончанием игры, а смехом вместе с другими, с кем вы пришли к осознанию, что желаемое неожиданно стало реальным. Смех не от того, что наши неожиданные успехи стали невозможными для окружающих, а над тем, что мы можем поделиться нашей внезапной удачей с другими.

Бесконечная игра парадоксальна по своей сути, так же, как конечная игра противоречива. Игроки в бесконечной игре участвуют не для себя, ведь суть игры в ее продолжении. Противоречие конечной игры заключается в нацеленности на окончание самой конечной игры, а парадокс бесконечной – в желании продлевать игру в других людях, то есть участие в игре принимается, только если окружающие согласны ее продолжать.

Игроки бесконечной игры проявляют себя лучше, когда их влияние на продолжение игры становится минимальным; они принимают участие в игре как смертные. И удовольствие, и смех, являющийся неотъемлемой составляющей бесконечных игр, связаны с тем, что мы учимся начинать то, что закончить не можем.

25

Если для участников конечной игры важны статусы, приобретаемые по мере окончания игры, то для игроков бесконечной игры не важно ничего, кроме имен.

Имена присваиваются так же, как и титулы или статусы. Люди не могут сами себе придумать имя, как и не могут себя титуловать. Однако, в отличие от звания, которое достигается по заслугам, имя дается при рождении, когда человек еще вообще не выполняет никаких значительных действий. Статусы даются в конце игры, имена – в ее начале.

Если человек распознается по своему титулу, внимание окружающих привлекает его завершенное прошлое в уже законченной игре, которая, таким образом, больше никогда не возобновится и не повторится. Звание автоматически выводит человека из игры.

Если человека узнают по его имени, окружающие видят скорее открытое будущее. Мы просто не знаем, чего ожидать. Окликая друг друга по имени, мы не следуем никаким скриптам, и допускаем возможность углубления отношений с человеком. То, что я не могу предугадать твое будущее, делает мое будущее непредсказуемым. Наше будущее общее. То, что было моим и твоим будущим, становится нашим. Мы готовим друг Друга к новому и неожиданному.

Статусы – это абстракции, имена же – конкретны.

Случается, что на имена игроков, признанных победителями, могут оказать влияние полученные статусы. Иногда нам приходится «очищать» наше имя от клеветы и слухов или отстаивать имя и честь нашей семьи. Имена даже могут стать титулами в своем глобальном смысле: Цезарь, Наполеон, «Иисус, имя выше всех имен» (апостол Павел). Когда имя Иисус воспринимается как статус, оно становится абстрактным, театральной ролью, человеком, с которым никак не разделить будущее, скорее, как Мастер Игры, в будущем которого мы живем по прописанным ролям, понимая, что все касающееся нас заранее предрешено. «Прежде нежели был Авраам, Я есмь», – говорил Иисус в Евангелии от Иоанна.

26

Статусы возвращают в прошлое, только там можно найти их неповторимое начало.

Статусы театральны. Каждому статусу подходит лишь определенная форма подачи и поведения. Такие звания, как Капитан, Миссис, Лорд, Господин, Профессор, Папа, заместитель Генерального секретаря, сигнализируют о необходимости не только соответствующего стиля обращения (почтения, уважения), но и содержания обращения (с адмиралом флота, окружным прокурором или Божьей Матерью можно говорить только о конкретных событиях на соответствующую титулу тему), а также манера обращения (рукопожатие, коленопреклонение, приветствие, молчание, отведение взгляда и т. д.).

Все эти три составляющие обращения дают понять, в каких областях титулованный игрок не принимает дальнейшего участия. Логично, что больше не удастся соревноваться с далай-ламой или чемпионом мира в тяжелом весе. Их титулы существуют в прошлом и не могут быть отвоеваны сейчас. Поэтому, признавая за игроками звания, мы завершаем все соревнования с ними в областях игры.

27

Статусы влиятельны. Окружающие становятся готовыми выйти из оппозиции и подчиниться воле человека в той области, где звание действует. А власть влечет за собой сопротивление. Сила не появляется там, где не противостоят как минимум два элемента. Любой из них при этом может стать более влиятельным. Если бы никто больше никогда не поборолся бы за звание бодхисаттвы или чемпиона по жонглированию жезлами штата Индиана, титулы стали бы «бессильными» – никто бы с ними не считался.

Сила влияния статусов подразумевает закрытую сферу и конечный период времени. Моя сила определяется стойкостью, которую я могу проявить в границах времени и пространства, данных мне. Вопрос состоит не в том, смогу ли я поднять десять фунтов вообще, а смогу ли я поднять груз в десять фунтов на высоту пять футов над землей за одну секунду, – или в рамках других пространственных и временных ограничений. Установка таких лимитов позволяет увидеть, насколько влиятельнее я могу быть по сравнению с другими.

Сила всегда определяется методом сравнения. По факту, это условие соревнований: как долго я смогу выстоять по сравнению с другими?

Сила может существовать только в конечных играх. Однако сложно определить точную степень силы до окончания игры, иными словами, до завершения выделенного периода времени. В процессе игры у нас не получится определить силу игроков, ведь если игра настоящая, ее исход будет непредсказуемым. Игрок, постоянно подталкиваемый своим, по-видимому, более сильным оппонентом, может ощутить незапланированный подъем энергии в конце игры и победить. В 1948 году американцы считали, что Гарри Трумэн является более слабым кандидатом, чем Томас Дьюи, однако лишь до последних часов президентских выборов, когда производился подсчет голосов.

Действительно говорить о силе человека – это говорить о том, чего человек уже достиг в одной или нескольких законченных играх. Видеть силу означает смотреть в прошлое.

Так как сила определяется только по завершении игры, человек побеждает не потому что он силен, – он выигрывает, чтобы стать сильным. Если игрок имеет достаточно силы, чтобы выиграть, до начала игры, – он вообще не участвует в игре.

Сильным можно стать только по мере обладания признанным статусом, то есть только после торжественного сокрушения оппонентов. Сила не принадлежит человеку, в чем состоит еще одно противоречие, присущее конечной игре: я показываю свою силу не в процессе игры, а по ее завершении. То есть я имею только ту силу, которую получил от других. Сила является наградой, аудитория наделяет ею по мере окончания игры.

Сила противоречива и театральна.

28

Вам может показаться невообразимым утверждение, что сила зависит от степени поклонения статусам. Сила является неотъемлемой характерной чертой реальности: мы постоянно сталкиваемся с преобладающими по силе обстоятельствами в рамках и вне рамок реальности. Все, начиная от изменений погоды и действий государств до неконтролируемых проявлений инстинктов и процесса старения, призвано доказывать нам, что мы лишь беспомощные жертвы обстоятельств, поэтому не обладаем силой. Исходя из этого, кажется, нельзя сказать, что сила театральна.

Однако театральная природа силы может опираться на ранее определенный принцип: тот, кто должен играть, играть не может. Это также можно сформулировать по-другому: никто не может привлекать нас к соревновательной игре, если мы не согласны взаимодействовать, если мы не вступаем в игру и не хотим победить. Сила измеряется только в сравнении, а сравнение существует в соревновании, условием которого, в любом случае, является взаимодействие. Если мы прислушиваемся к титулованным победителям, то лишь потому, что считаем себя проигравшими, принимаем свободное решение участвовать в розыгрыше власти.

Несомненно, существуют правительственные акты, природные события, или божественные действия, противостоять которым сложнее, чем остальным из той же области, но маловероятно, что мы посчитаем себя проигравшими по отношению к ним. Нас не могут «разгромить» наводнения, генетические заболевания или уровень инфляции. Они реальны, но мы ведь играем не против реальности, мы играем в рамках реальности. Мы не исключаем влияния погоды или генетических особенностей, но принимаем их как реальность – ограничения игры, в рамках которых мы будем действовать.

Если я принимаю смерть в качестве неизбежного события, я не веду борьбу с фактом смертности. Я соревнуюсь как смертный.

Все ограничения конечной игры являются ее самоограничением.

29

Сила существует только в конечной игре. Она не драматична, но театральна. Поэтому возникает вопрос: как участники бесконечной игры связаны с силой? Бесконечная игра драматична всегда, ее окончание бесконечно открыто. И ведь невозможно оглянуться назад, и оценить силу или слабость более ранней игры. Игроки добиваются не победы, в которой прошлое станет осмысленным на века, а продолжения игрового процесса, где прошлое будет постоянно модифицироваться. Игроки не действуют вопреки другим игрокам, а делают такие шаги, которые воодушевят остальных ответить и тоже сделать их собственный шаг.

Стоит подобрать термин, отличный от «силы», в его значении с точки зрения конечных игр. Давайте скажем, что игрок в конечной игре борется за силу, а в бесконечной – играет с преимуществом.

Сильный человек – тот, кто приводит прошлое к соответствующему исходу, решая все невыясненные вопросы. Эффективный, или имеющий преимущества, человек проводит прошлое в будущее, показывая, что ни одна из его проблем не поддается решению. Сила относится к тому, что уже произошло, эффективность связана с тем, что только случится. Сила конечна в своих размерах. Эффективность измерить сложно, потому что эта сущность открытая. Сила – это свобода внутри лимитов, а эффективность – свобода управлять данными лимитами.

Сила всегда будет относиться к небольшой группе выбранных людей. И кто угодно может быть эффективным.

Эффективность парадоксальна. Я не являюсь эффективным, если я могу принуждать других делать то, что я хочу, по результатам нашей с ними игры, а потому что я могу предложить им действовать так, как они хотят в процессе нашей с ними игры.

30

Любой желающий может стать участником бесконечной игры, так же как и любой может быть эффективным, однако не стоит предполагать, что сила не может стать частью бесконечной игры и тем самым негативно повлиять на течение дел. В бесконечной игре невозможно избежать или устранить нанесенный ущерб. Несмотря на то что игроки бесконечной игры эффективны, они не обязательно сильны, да и не стремятся обладать силой.

Бесконечная игра прерывается при любом появлении непоправимого ущерба или «зла». Она просто заканчивается. В полнейшей тишине.

Это не значит, что игрок уходит из жизни. Это не потеря человеческого голоса, это потеря тех, кто будет слушать.

Зло проявляется в завершении драмы жизни из-за того, что окружающие глухи к игроку, игнорируют его и не переводят игру на себя.

Есть такая тишина, которую можно услышать, даже от мертвых, даже от сильно притесненных. Многие из последствий такой тишины можно восстановить, вернуть воспоминания о забытом прошлом. Внимательные и преданные делу историки могут изучить многое из того, что было потеряно, и поэтому определить многие грядущие события.

Но существует такая тишина, которая никогда не будет и не может быть услышана. Так много зла остается скрытым под маской политики восстановления и действий по искуплению грехов. Когда европейцы высадились на североамериканском континенте, местное население разговаривало на десяти тысячах обособленных языках, каждый из которых имел свою самобытную поэзию, богатство историй и мифов, способов жить в гармонии с непостоянством окружающего природного мира. Многие из этих языков навеки замолчали, а их культура стала потерянной для тех, кто игнорировал сложившееся положение вещей.

Зло не заканчивает конечную игру. Игроки, даже те, кто играет на собственную жизнь, знают, что поставлено на карту игр, в которых они добровольно соглашаются участвовать.

Зло – не попытка поставить точку в игре другого участника в рамках принятых правил, а уничтожить его, независимо от правил. «Зло» не ведет к приобретению силы, а выражается только в ее проявлении. Это принуждение к признанию титула – здесь мы опять сталкиваемся с противоречием «зла», ведь нельзя заставить согласиться с важностью статуса. Гитлеровские захватчики не закончили свою борьбу с евреями и не добились титула, однако требовали рассматривать себя как титулованных без окончания игры. Такое могло быть достигнуто только в одном случае: если бы евреи замолчали, только если бы от них ничего больше не услышали. Они бы умерли в молчании, с их культурой, незаметно даже для тех, кто создавал институты и разрабатывал инструменты для их смерти.

31

Зло никогда таковым не признается. Наоборот, противоречие, присущее злу, проявляется в том, что зло появляется, когда его хотят избежать. «Единственный хороший индеец – это мертвый индеец» (Ф. Шеридан).

Зло вырастает из ошибочного мнения, что человеческую историю можно почистить, привести к разумному выводу. Зло действует так, будто может привести нас к победе через прошлое. Только зло рассуждает таким образом, что прошлое будет ценно, лишь если мы разберем его и приведем к определенному итогу. Именно зло придумало, что нация – это «последняя и лучшая надежда земли» (Линкольн). Проявлением зла является убеждение, что история завершится, например, с возвращением на гору Сион, в общество без классов или путем исламизации всех безбожников.

Твоя история мне не принадлежит. Мы живем вместе в общей истории.

Участники бесконечной игры понимают неотвратимую возможность появления зла. Но они не пытаются искоренить зло в окружающих, потому что само это действие может выступить как проявление зла и, тем самым, очередным противоречием. Единственная парадоксальная попытка выявить в себе зло приводит к тому, что зло принимает такую форму, будто мы пытаемся избежать зла, но в ином месте.

Зло – это не способ включения конечной игры в бесконечную, но ограничение всей игры для той или иной конечной.

Глава вторая

Невозможно играть одному

32

НИКТО НЕ МОЖЕТ ИГРАТЬ в игру в одиночку. Нельзя быть человеком, если ты один. Не получится быть личностью, если вокруг тебя нет общества. Мы не взаимодействуем с другими от имени себя, какие мы есть, но мы становимся собой в процессе взаимодействия с людьми.

В то же время и остальные проявляют свою подлинность в процессе отношений с нами. Мы не можем взаимодействовать с теми, кто не отвечает нам таким же взаимодействием. Поэтому наше существование в социуме неизбежным образом приобретает непостоянный характер, можно назвать его словом «жидкий». Это не значит, что мы живем в меняющемся окружении, однако наши жизни сами по себе «текучие». Так же, как и на распространенном изображении дзен, мы не камни, вокруг которых рябит окружающий мир, мы – это сама рябь.

И эти непрекращающиеся изменения не означают отсутствие системности, беспорядок; любая перемена – это фундамент нашего продолжения как человека. Только изменяющееся может двигаться дальше: по этому принципу живут игроки в бесконечных играх.

Гибкость нашего общественного, и поэтому личного существования является проявлением нашей неотъемлемой свободы: той самой свободы, которая скрывается в принципе «кто должен играть, играть не может». Несомненно, как мы видели, в случае конечных игр не предполагается изменяющихся границ и условий, иначе невозможно будет выбрать победителя. Но конечные игры продолжают основываться на добровольном выборе каждого участника вступать и продолжать игру. Иногда конечные игры возникают с целью обозначить конкретные точки социальной системы координат. Например, вы можете в действительности или притворно любить вашу страну – у вас на это есть соответствующие причины.

Именно гибкость нашей личности не совместима с осознанностью конечной игры. Из-за нашего непостоянства мы сталкиваемся с неизбежной проблемой: как сохранить баланс между желанием играть и получать удовольствие от игры, иными словами, как вписать все наши конечные игры в бесконечную.

Эта проблема обычно неверно интерпретируется, будто конечная игра несерьезна. Об этом говорилось ранее, что это только участие в процессе, даже игра вокруг игры, не имеющая никакого значения. Это игривость, развлечение, релаксация в прямом смысле этих терминов. Но в них обязательно проберется «серьезность»: отпуск генерального директора, как и тайм-аут для футбольной команды, является способом восстановить игрока для лучшей его борьбы с оппонентами в скором будущем. Даже неискренняя игривость детей ставится в рамки атлетической, художественной, образовательной сферы для подготовки ребенка к взрослым серьезным играм, где ему придется соревноваться.

33

Когда Бисмарк описал политику как «искусство создавать возможное», он конечно же имел в виду, что возможное необходимо найти в рамках утвержденных границ, в общественных реалиях. Он явно не говорил о том, что данное возможное «разрастается» до таких лимитов само по себе. Такая политика осмысленна, особенно учитывая то, что политики почти всех идеологий представляют себя миру как защитники свободы, делая то, что необходимо и даже неприятно для них, в стремлении к максимальному увеличению этого возможного. «Я должен изучить политику и войну, чтобы мои сыновья могли изучать математику и философию. Мои сыновья должны изучать математику и философию, географию, естественную историю, кораблестроение, навигацию, торговлю и сельское хозяйство, с тем чтобы дать своим детям право изучать живопись, поэзию, музыку, архитектуру, скульптуру, гобелены и фарфор» (Джон Куинси Адамс).

Интересы игроков бесконечной игры не пересекаются с вышеописанными взглядами, потому что участникам не нужно понимать, сколько свободы доступно им в данной реальности, так как это свобода только в банальном смысле; однако они заинтересованы в том, чтобы показать, как свободно они решили расположить эти конкретные границы вокруг их бесконечной игры. Они напоминают нам, что политические реалии не предшествуют, а, наоборот, вытекают из естественной текучести нашего существования.

Это не значит, что участники бесконечных игр политически разъединены, – парадоксальная и неправильно интерпретируемая позиция, – скорее, они являются политиками без вступления в политику. Политика имеется или существует – значит, имеется свод правил, благодаря которым человек нацелен дойти до желаемого конца; человек политичен (в объясненном ранее смысле) – он перерабатывает правила в попытке избежать общественного конца, то есть поддержать естественную текучесть существования человеческого рода.

Быть политичным в рамках бесконечной игры никаким образом не означает не принимать во внимание ужасные условия, в которых живут многие люди, изменение которых будет концом более масштабной политики. Участники бесконечной игры могут многозначительно кивать на знаменитое высказывание Жан-Жака Руссо: «Человек рожден свободным, а повсюду он в оковах». Они могут видеть, что мечты о свободе универсальны, что воины сражаются за нее, герои умирают, чтобы ее защитить, а песни пишутся в память о ее достижении. Но в концепции игрока бесконечной игры, касающейся политических дел, элемент преднамеренности и самовольности, так легко скрывающийся в условиях общественного кризиса, выделяется в особой мере. Поэтому даже война и героизм проявляются полностью со своими противоречиями. Ни одна нация не может вступить в войну, пока не найдет другую, согласную на условия конфликта. Поэтому каждая сторона должна взаимодействовать с другой: прежде чем я смогу иметь врага, я должен убедить моего оппонента признать меня врагом. Я не буду героем, если только я не смогу найти кого-то, кто будет угрожать моей жизни или будет хотеть отнять мою жизнь. Когда войны и акты героизма кажутся необходимыми, нельзя забывать, что это только видимость – лишь завеса над сложными маневрами, с помощью которых антагонисты начинают конфликт друг с другом.

Поэтому для участников бесконечной игры политика является лишь формой проявления театрализованности. Это исполнение ролей перед аудиторией, по прописанному скрипту, последняя сцена которого известна заранее всем исполнителям. Например, США не столько проиграли войну в Юго-Восточной Азии – они потеряли свою аудиторию. Несомненно, основные разочарования были связаны с отсутствием торжественного финала: возвращением героев, парадов, церемониальных захоронений – сцен, ожидание которых ведет многих на войну в первую очередь.

Участники бесконечных игр стараются не принимать стороны в политических распрях именно из-за неизбежной театральности политики – если и принимают, то несерьезно. Вместо этого они драматично вступают в социальные конфликты, пытаясь предложить участникам и зрителям чувство непрерывности и открытости игры, а не финальные героические сцены. Такими действиями они как минимум стараются привлечь внимание других политических участников не к тому, что, на их взгляд, они должны делать, а скорее к тому, почему, по их мнению, им необходимо это сделать.

В своих собственных политических действиях бесконечные игроки проводят границу между обществом и культурой. Общество они понимают как сумму всех отношений, которые находятся в рамках общественных лимитов, а культуру – как все, что мы решаем делать друг с другом в результате нашего свободного выбора. Если общество – это то, что, как человеку кажется, он должен делать, то культура «это царство переменной, свободной, но не обязательно универсальной сущности, из всего, что не может заставить нас принять обязательную власть» (Букхардт).

Понимание бесконечным игроком общества не стоит смешивать, скажем, с природными инстинктами или любой другой формой несвободной активности. Общество полностью остается в пределах нашего добровольного выбора, примерно так же, как в конечной игре нет препятствии к выходу с поля, какой бы тяжелой и дорогой данная игра ни была для игрока. Общество появляется только в тех областях деятельности, которые принято считать важными.

Примерно так же, как бесконечная игра не может быть частью конечной игры, культура не может быть аутентичной, если она существует в рамках общества. Конечно, здесь всегда действует стратегия самого общества: необходимо создать и содержать культуру, как будто она принадлежит только нам. Такая ограниченная культура может даже одобряться и поддерживаться обществом, принимая вид открытой деятельности, но на самом деле нацеленной на сохранение общественных интересов – как социализм в Советском Союзе.

Поэтому общество и культуру нельзя считать оппонентами друг друга. Общество больше похоже на составляющую культуры, не прекращающую развивать собственные противоречия, принимающую продуманные до деталей попытки скрывать, что организаторы свободны и организованны, попытку забыть, что мы сознательно решили забыть наш выбор вступить в ту или иную игру и продолжать ее.

34

Если мы считаем, что все, связанное с обществом, люди делают под предлогом необходимости, стоит также воспринимать такую деятельность как единую конечную игру, включающую любое количество более мелких игр в своих границах.

Наше необъятное общество состоит из разнообразных игр – и все они каким-либо образом связаны, поскольку нацелены на конечное социальное ранжирование. Школы – это виды конечной игры, они определяют уровни игроков и присваивают статусы. В свое время полученные там награды ранжируют игроков в дальнейших играх, более высоких по статусу: можно думать о престижных колледжах только после профессиональных школ, а потом человеку будут доступны только определенные профессии и так далее. Нет ничего необычного в том, что семьи считают себя участниками соревнований в более широких конечных играх, для которых они подготавливают участников, нацеленных на достижение значимых общественных титулов.

Как разновидность конечной игры, в обществе есть числовые, пространственные и временные пределы. Мы принадлежим государству, и это прописано в нашем гражданстве, границы отечества неприкосновенны, а наше прошлое незыблемо и постоянно.

Сила граждан в обществе определяется их рангами в сыгранных и продолжающихся играх. Общество хранит память о своих победителях. Для общественного строя эта функция «памяти» крайне важна. Большие бюрократы появляются только из-за необходимости различать и следить за бесчисленными правами граждан в их обществе.

Сила же общества зависит от его победы над другими обществами в еще больших конечных играх. И здесь самой ценной будет память о героях, погибших в победных битвах против других обществ. Героев проигранных битв при этом не увековечивают. У Фоха есть памятник, зато Петей оказался его не достоин; Линкольн, а не Дэвис Джефферсон; Ленин, но не Троцкий.

Власть в обществе укрепляется и растет в зависимости от силы общества. Победы его граждан могут быть защищены государством, только если общество как одно целое будет сильным по отношению к другим обществам. Обеспокоенные поддержанием постоянного статуса своих достижений должны работать над постоянством целого, в котором они существуют и играют. Одной или даже несколькими формами такой обеспокоенности является патриотизм (шовинизм, расизм, сексизм, национализм, регионализм) – это составляющая общественной игры.

Так как сила общества по самой своей природе патриотична, конечные игроки заботятся о росте силы в рамках общества для укрепления силы самого общества. Поэтому в интересах общества находится мотивация граждан на соревнования внутри, на определение как можно большего количества призов, чтобы победители были теми, кто с большей вероятностью способен защитить свое общество как целое от конкурентов.

35

С другой стороны стоит культура – как бесконечная игра. У нее нет границ. В ней может участвовать каждый желающий – в любое время и в любом месте.

Общество тщательно поддерживает временные пределы, поэтому оно воспринимает свое прошлое как неизбежный ход событий, его история находится в пределах между определенным началом (основатели общества всегда особо выделяются в истории) и определенным концом (его победы постоянно предсказываются в официальных источниках, например, «каждому по потребностям от каждого по способностям»). Однако культуру нельзя заковать в рамки временных лимитов, ее прошлое – не судьба, а история, которая в узком смысле конечно же когда-то началась, но это начало остается открытым. Культура – это творение смертных, тех, кто не считается с необходимостью скрываться от неожиданностей и неопределенностей. Они живут силами своего видения этого мира, они избегают власти и с удовольствием играют границами.

Общество – это стихия власти и силы. Оно театрально, все роли в нем прописаны. Отклонения от скрипта видны сразу, они антисоциальны, поэтому запрещаются обществом различными санкциями. Пресечение любых отклонений обществом вполне логично: если бы человек не подчинялся общепринятым законам общества, они бы модифицировались, какие-то были бы исключены совсем, что означало бы, что победители прошлых игр больше недостойны церемониальных признаний их статуса, а значит, и силы, – как представители царского рода в России после революции.

Общество должно избегать изменений в правилах большинства игр, которые оно в себя включает. Аккредитация образовательных учреждений, лицензирование торговых организаций, подтверждение парламентом назначений на должности, инаугурация политических лидеров – это те составляющие большого общества, которые позволяют своим гражданам соревноваться в конечных играх внутри малых обществ.

Касаемо культуры, отклонения – ее суть. Все, действующие по отрепетированным ролям, повторяющие прошлое в той или иной степени, бедны и непризнанны в культурной области.

Девиации могут варьироваться: не все расхождения с прошлым культурно значимы. Любая попытка изменить составляющую культуры таким образом, по сравнению с прошлым, чтобы «отрезать» прошлое вообще, незначительна для культуры. Важнее такие изменения, которые позволяют посмотреть на уже сложившиеся традиции с нового ракурса, увидеть в знакомом новизну, оценить наше пребывание по-новому, – и при этом оставаться такими же.

Культурные изменения не возвращают нас в прошлое, они продолжают уже начатое и еще не законченное. Общественные соглашения настаивают на повторении завершенного прошлого сейчас и в будущем. Общество осознанно и серьезно относится к необходимости, где культура является основой бесконечных вариаций реальностей. Общество абстрактно, культура конкретна.

36

В конечные игры можно сыграть снова, в них можно играть неограниченное количество раз. Несомненно, победители конечных игр навсегда остаются победителями игр, проведенных в определенное время, однако действие их титулов зависит от частоты повторений конечной игры. Мы вспомним победу футбольной команды в игре, только если футбол не исчезнет насовсем по прошествии десятилетия.

Как мы видели, в связи с тем, что бесконечные игры нельзя подвести к концу, они не могут повторяться. Неповторимость культуры – ее характеристика. Симфония Моцарта, известная под названием «Юпитер», не будет создана снова, так же как и автопортреты Рембрандта не удастся нарисовать второй раз. Общество хранит эти работы как достижения тех, кто смог одержать победу в своих играх. Культура же не рассматривает эти работы как результаты борьбы, только как переходные моменты постоянного соревнования – самой культуры. Культура продолжает то, что Моцарт и Рембрандт обозначили в своих работах: настоящее, отклоняющееся от норм, включающее оригинальное или девиантное относительно существующих в их время традиций. Демонстрация своей оригинальности позволяла им быть уникальными и подталкивала других творцов к преодолению традиций и созданию своих собственных шедевров.

Просто потому что в бесконечной игре есть правила, в культуре есть традиции. И поскольку в бесконечной игре условия свободно согласовываются и свободно меняются, культурные традиции также обладают этими свойствами.

Лучше даже считать, что не у культуры есть традиции, а культура является самой традицией.

Общество для своего самосознания должно забывать то, что оно забыло, а именно, что общество всегда является частью культуры. Пусть граждане уверяют себя, что их личные границы были поставлены кем-то другим, и у них просто нет выбора. Одно дело, когда люди решают быть американцами, другое – воплощать собой саму Америку. Общественное мышление всегда спокойно разрешает первое, и никогда – последнее.

Один из самых действенных способов для граждан убедить себя в чем-то – это распределение собственности. Людей меньше интересуют те, кто обладают общественной собственностью на самом деле, или то, каким образом данная собственность распределяется, – важен именно факт ее существования. Чтобы объяснить особенность воздействия собственности, необходимо обратиться к одной из составляющих конечных игр. Конечный игрок выигрывает статус. Статус – это признание другими игроками победителя конкретной конечной игры. Я не могу титуловать сам себя. Статусы театральны, они требуют, чтобы аудитория приняла их и соответствующим образом относилась к ним. Сила привязывается к титулам, поскольку люди, признающие статусы, также принимают тот факт, что соревнование, в котором статус был присвоен, больше не повторится. Обладание званием является общим соглашением игроков, что данная игра навсегда завершена.

И важно, чтобы каждый статус был на виду, и чтобы он мог сослаться на соревнование, в котором был присвоен. Значение собственности состоит в том, чтобы сделать наши звания видимыми. Собственность символична. Она показывает окружающим те области, в которых наши победы более неоспоримы.

Собственность можно украсть, но вор не станет ее обладателем. Нельзя украсть право собственности. Статусы безвременны, то же самое можно сказать о данном праве. Время от времени нации будут вступать в войны с претензиями на право владения землей, распределение земель, уходящее корнями далеко в прошлое. Статусы можно наследовать, а когда наследнику также переходит и собственность, он, несомненно, становится обладателем «выражения» статуса, которым бывший владелец защитил свой титул (право наследия можно юридическим образом отозвать, если показать, что наследник не достоин им обладать).

А вор и не пытается украсть титул. Он не берет то, что кому-то принадлежит. Он не соревнуется со мной за вещи, предназначенные мне по статусу, скорее, за статус этих вещей. Он надеется украсть титул потому, что вещи, на которые я претендую, никому не принадлежат, и их можно забрать. Плут Чарльза Диккенса учил Оливера: «Если ты не будешь таскать носовые платки и часы, все равно их стащит кто-нибудь другой. От этого плохо будет тем, у кого их стащат, и плохо будет тебе, и никто на этом деле не выгадает, кроме того парня, который эти вещи прикарманит, а ты имеешь на них точь-в-точь такое же право, как и он».

37

Есть причина, оправдывающая необходимость общества, – его роль в присваивании и подтверждении статусов собственности. «Причина, по которой люди создают общество, – сохранность их собственности», – говорил Джон Локк.

Когда мы спрашиваем, как эта защита собственности будет осуществляться государством, мы ожидаем, что общество собирается применять силу. Здесь появляется дилемма. Действительно, всегда есть способы защититься от вора путем применения силы, однако никакое принуждение не справится с тем, чтобы Артфул Доджер действительно принял статус джентльмена из-за платка, лежащего в его кармане. Пока молодой хулиган добровольно не согласится признать этот титул, он будет оставаться вором. Этот же принцип распространяется и на общество в целом: не будет создано никаких эффективных мер для титулования победителей в обществе, в котором все оппоненты не приняли всеобщее соглашение, что статусы собственности могут относиться только к действительным победителям, получившим собственность вместе со званием.

Никакая сила не повлияет на такое соглашение. В действительности дело обстоит наоборот: именно соглашение устанавливает силу. Только те, кто соглашается на законы общества, видят в них ограничения, то есть руководство к действию или бездействию, а не то, чему следует противостоять.

Те же, кто ставит под сомнение существующие принципы присвоения статусов в обществе, не считают назначенных на должности в органах принуждения сильными и обладающими властью, рассматривают таковых как оппонентов в борьбе, в которой нужно определить, кто сильнее. Выигрывает не тот, кто силен, силу получает тот, кто выиграл.

Только благодаря самообману люди признают, что подчиняются закону из-за того, что он всевластен, по факту, закон является таковым только потому, что люди так считают. Мы ускоряемся на автомобильных развязках не потому, что загорается нужный цвет, а когда появляется сигнал.

Иными словами, значительная степень ответственности ложится на плечи собственников. Законы, защищающие их собственность, будут действовать только тогда, когда они вынуждают окружающих себя соблюдать, то есть в них должна возникнуть театральность, убеждающая оппонентов жить по существующему сценарию.

38

Театральная составляющая собственности имеет, по сути, сложную структуру, так что владельцы собственности прикладывают значительный труд, чтобы обладать ею постоянно. Учитывая тот факт, что имущество символично, и окружающие в этом убеждены, то есть люди видят в собственности титулы владельца, полученные в прошлых победах, на собственников ложится двойное бремя.

● Во-первых, они должны показать, что количество их имущества соразмерно трудностям, с которыми они сталкивались в процессе игры. Собственность должна рассматриваться как компенсация за понесенные потери.

● Во-вторых, им нужно донести до окружающих, что вид их имущества соответствует характеру соревнований, в которых была добыта победа. Собственность должна быть использована и рассматриваться с точки зрения употребления.

39

Собственность компенсируется в соответствующих размерах, когда владельцы могут показать, что они ее заслуживают – они потратили не больше, чем приобрели. То, что человек отдал в процессе игр другим, и то, что он получил от других путем присвоения статуса, должно быть эквивалентным друг другу.

Если игрок не может доказать соответствие между полученным в качестве приза благом и рисками, угрожающими в процессе его достижения, или даже талантом, моральными силами, потраченными на игру, в скором времени он столкнется с проблемой, связанной с получением статуса. Чаще всего обворовывают богатых, их облагают налогами, они подвержены разделу имущества, как будто то, что у них есть, – это не настоящая компенсация и, следовательно, они не обладают полным правом собственности.

Чтобы получить полную компенсацию за потраченную в борьбе за статус энергию, нужно восстановить ее до первоначального состояния, до ее количества перед игрой.

Имущество – попытка восстановить прошлое. Она возвращает игроку состояние «до игры». Компенсируется, в первую очередь, количество времени, потраченное (и, следовательно, потерянное) в процессе соревнований.

Однако это стремление вернуть прошлое наигранно, театрализовано, и может подействовать только тогда, когда собственность будет очевидна для зрителей. Собственность должна занимать видное место. Она должна располагаться там, где ее видят. То есть необходимо, чтобы она существовала в такой форме, чтобы люди могли обратить на нее внимание. Наша собственность должна вторгаться в жизнь другого человека, стоять на его пути, вынуждая его хотеть с ней соревноваться. Собственники обычно имеют большие владения и свободу действий в обществе. В то же время имущество богатых влияет на увеличение количества и ограничение возможностей менее имущих. Бедные, как правило, не выходят за выделенные географические границы, потому что за их пределами они – чужие.

В игре ставкой собственников является, скорее, не их имущество, а его способность влиять на аудиторию, его символичность. Увидят ли зрители, что это просто компенсация за усилия и опыт, потраченные в игре?

40

Есть и второе театральное требование, выпадающее на долю собственников. Как только они начинают уделять внимание тому, как много они потеряли ради получения того, что имеют, для них становится необходимым потребить то, что они выиграли, и таким образом, чтобы возместить потери. Принцип такой ситуации заключается в том, что мы не можем оправдать себя тем, что мы имеем то, что нам не нужно или мы лишь планируем использовать. Человек зарабатывает деньги не для того, чтобы просто убирать их подальше от себя, туда, где они будут защищены от любых возможных трат.

Потребление – это обдуманная деятельность. Человек не потребляет имущество путем его уничтожения – мы могли бы просто сжечь заработанные деньги, – а только используя собственность по ее назначению.

Потребление является такой деятельностью, которая противопоставляется форме участия в соревновании, благодаря которой статус был выигран. Это процесс, который признается зрителями: он убеждает окружающих, что титул собственника не может быть оспорим.

Чем более влиятельными мы считаем людей, тем меньше ожиданий у нас по поводу их действии, ведь их сила уже доказана их прошлыми достижениями. По завершении спортивных соревнований считается нормальным поднимать победителей на плечи, проходить с ними по полю так, как будто они беспомощны – такой контраст сразу заметен, ведь эти люди только что показали свою физическую развитость и кипящую энергию. Монархи и признанные божества передвигаются на церемониальных видах транспорта, очень богатых людей везут в повозках и лимузинах.

Потребление – деятельность, настолько далекая от доходного труда, что принимается как способ досуга, даже как проявление лености и праздности. Мы показываем окружающим, что добились успеха тем, что ничего не делаем. Таким образом, чем больше мы воздерживаемся от труда, тем больше мы демонстрируем, в первую очередь, сами себе, что мы являемся победителями прошедших игр. «Заметное воздержание от труда становится нормальным показателем хорошего денежного состояния и авторитетности, и наоборот, так как применение производительного труда относится к бедности и выражает подчинение, оно распознается обществом как несоответствующее высокому статусу» (Т. Веблен).

Подобно тому, как компенсация ущерба привлекает внимание, занимая какое-то место, потребление измеряется тем, насколько долго по времени оно длится. Собственность должна не только вторгаться в жизни других людей, она должна делать это продолжительно. Количество нашего имущества можно измерить относительно того времени, пока мы остаемся на виду, требуя от окружающих корректировки их свободы движения в рамках наших пространственных пределов.

У богатых простая цель – сделать так, чтобы они были на виду, чтобы этот интерес разрастался с каждым новым поколением, получающим такое завещание, которое позволит не потратить все богатство достаточно быстро. Они реализуют свои взгляды в том, что организовывают и наделяют правами общественно важные учреждения, возводят шикарные здания в честь своего имени.

Победители небольших игр более низкого ранга не обладают собственностью, имеющей временную ценность (способной долго не портиться), – то, что они имеют, быстро износится и испортится. А в честь тех людей, чьи победы общество забывать не хочет, строятся памятники и возводятся вечные монументы в самом сердце столицы: чаще всего они занимают большое пространство, портят обстановку на дорогах, стоят на пути прохожих.

Для бесконечных игроков вполне очевидно, что благосостоянием не столько можно обладать, сколько изображать его присутствие.

41

Если одной из причин объединения в союзы и общества является защита собственности и если собственность должна защищаться не силой, а театральностью, тогда общества становятся сильно зависимыми от своих «артистов» – тех, кого Платон называл «поэтами» (poietai): рассказчиков, создателей, скульпторов, любых имеющих оригинальные идеи людей и т. д.

Конечно же не будет такого джентльмена, который обнаружит в своем кармане руку Артфула Доджера, пока она прикована наручником к руке защитника закона. Но любая политика, основанная на удержании силы, получается настолько опасной, что для каждого потенциального преступника требуется офицер полиции – это способ быстрыми темпами создать социальный хаос.

Некоторые общества проповедуют веру в то, что они могут избежать воровства, если будут обеспечивать всех своих членов, в том числе воров, необходимым количеством собственности – такой принцип закладывается в законы о социальном обеспечении. Но вряд ли Артфула Доджера можно убедить, положив ему в карман монету, в том, что он больше не является законным претендентом на мои монеты.

Более эффективная политика, которую создаст общество, сможет убедить воров больше не участвовать в игре за собственность в своей роли (роли воров) ради того, чтобы стать зрителями, лишь обозревающими театр благосостояния и богатства. По этой причине они обращаются к навыкам своих «поэтов» – тех, кто может разыграть отношения собственности, а значит, и все внутренние структуры каждого общества.

Социальные теоретики знают, что такая театрализация должна быть осмыслена. Без положенного серьезного отношения не будет культуры, а общество без культуры станет слишком серым и безжизненным, чтобы продолжать существовать. Чем бы был нацизм без своих музыкантов, графических художников, дизайнеров, без Альберта Шпеера и Лени Рифеншталь? Даже строгая авторитарная суть республики Платона была бы «наполнена множеством ненужных более вещей, например, всех видов художников и охотников, многие из которых увлекаются музыкой, кто-то – формами и цветами; актерами, танцорами, производителями всех типов средств, даже таких, что призваны делать женщин более красивыми» (Платон).

Если богатство и силу можно сыграть, то значительное богатство и великая сила должны быть сыграны блестяще.

42

Теоретики – специалисты по теме социума не подозревают, что так называемые «поэты», иными словами, креативность как таковая, очень важны для общества; они также недооценивают их опасность, ведь «художники», вероятнее всего, запомнят то, что было забыто, – что общество является лишь частью культуры.

Общества сами относятся к своим «поэтам» двояко. Управляющие инстанции в Советском Союзе не считали, что все подлинное изобразительное искусство должно соответствовать принципам социалистического реализма, но верили, что всегда можно найти произведения искусства, описывающие социалистические идеи: художники, чьи работы не учитывают общепризнанных идей, должны быть наказаны, что не повлияет на целостность искусства. Платон знал, что гении не будут полностью подстраиваться под режим, но говорил, что должны существовать «общие направления, которые поэты соблюдают в своей работе, и эти границы пересечь они не смогут».

Самая напряженная и имеющая наиболее значительные последствия битва общества разворачивается не с другими обществами, а с культурой – она существует внутри общества, она полностью его объемлет. Столкновения с другими обществами – это способ сдерживать свою культуру. Сильные общества не заставляют своих «поэтов» молчать и не отправляют их участвовать в войне – они вступают в войну, чтобы «заглушить» своих художников. Изгнание и казнь могут заглушить гениев совсем, однако их можно просто переключить на восхваление национальных героев путем их субсидирования или лестных отзывов. Александр и Наполеон брали с собой в битвы поэтов и ученых и, тем самым, избавляли себя от необходимости репрессий, а также привлекали еще больше зрителей к своему триумфу.

Еще один способ защитить общество от культуры – это рассматривать гениев как производителей собственности, что ведет за собой повышение ценности «потребления» искусства или обладания им. Мы знаем, что огромные коллекции произведений искусства и самые большие музеи в мире создаются очень богатыми людьми или обществами, переживающими периоды национального подъема. Все основные музеи в Нью-Йорке названы именами богачей: Карнеги, Фрик, Рокфеллер, Гуггенхайм, Уитни, Морган, Леман.

Роль этих музеев – не защищать искусство от людей, а наоборот, людей от искусства.

43

Культура приступает к активному воздействию на общество не тогда, когда ее «поэты» начинают воспевать противоположные принятым обществом принципы, а когда они игнорируют вообще все границы государства и пытаются вернуть аудиторию в игру – не в соревнования, а именно в процесс, позиционирующий себя как игру.

Общество можно сбить с толку, но не выдающейся оппозицией существующему строю, а полным отсутствием чего-либо осмысленного и серьезного. Скорее, генералы будут противостоять войне, чем «поэты» будут воспевать войну как проявление культуры.

Если искусство используется против общества или его политики, оно больше не выступает как бесконечная игра, потому что становится нацеленным на финал. Такое искусство – не пропаганда, а высшая степень оценки героев. Как только война или любая другая деятельность общества включается в бесконечную игру «поэтов», она начинает либо высмеиваться, либо изображаться как бессмысленная (таким же образом, как красота является бессмысленной), и появляется особый риск того, что статус солдата по окончании войны не будет признан обществом, то есть нивелируется сама суть этой борьбы.

44

Культура сама по себе является произведением искусства, поэтому все участники культурного процесса могут считаться «поэтами», художниками, композиторами, рассказчиками. Только они создают не действительное, материальное, а создают возможности. Развитие культуры, появление ее новых веяний никогда не заканчивается. Продукты, работы, артефакты не являются ее финалом. Творчество – это преемственность, оно продолжает себя в других людях. «Художники создают не объекты, а на основе объектов» (О. Ранк).

Искусство не будет искусством, если только оно не пробуждает творчество в своих зрителях. Кто бы ни был хозяином произведений искусства, он не владеет искусством.

Творчеством владеть невозможно. Так как искусство никогда не станет имуществом, имущество никогда не будет искусством – в качестве собственности. Благодаря имуществу внимание уделяется статусам, обращается к уже произошедшему. Однако искусство – драматично, имеет открытое начало, смотрит вперед и не может прийти к концу.

Поскольку творчество не бывает завершенным, но всегда преемственно, у культуры нет четкого списка тех видов деятельности, которые она в себя включает. Мы не являемся художниками, если обладаем особыми способностями или владеем оригинальной техникой исполнения. Искусство не прописывает роли для своих участников. Творчество можно найти везде, однако его в то же время не существует. Человек должен удивляться его возникновению, оно не появляется по расписанию. Мы не следим за тем, что делают художники, нам интересно, что делают люди и как их действия создают искусство.

Нельзя научить творить. Вы не станете художником, если у вас будут определенные навыки или техники, потому что в творческой деятельности можно использовать любые знания и методы. Креативность будет доступна только тем, кто готов к неожиданностям. Вы не пойдете в школу, чтобы научиться быть творческим, вы станете учиться только если уже являетесь носителем творчества.

Поэтому поэты не вписываются в общество: конечно же там есть место и для них, но они не воспринимают это место как свое. Они видят именно существующие роли, театральность, стиль и позы, метафизику и оторванность от жизни.

45

Принятие факта, что общество является составляющим культуры, не ведет за собой уничтожение или изменение общества, только лишь способствует устранению его осознанной необходимости.

У бесконечных игроков тоже есть правила, просто они не забывают, что эти правила – форма соглашения игроков, а не требование к ним. Поэтому культура – это не просто беспорядок. Участники бесконечной игры никогда не понимают культуру как совокупность всего, что они выбирают индивидуально, но как конгруэнтность всего, составляющего культуру. Поскольку не существует конгруэнтности без ее принятия, вся культурная конгруэнтность находится в постоянном движении и изменении. Например, как только началось Возрождение, оно начало меняться. Действительно, Ренессанс не только неизменное понятие в истории и культуре, но и время конгруэнтной эволюции.

Исходя из этого, можно утверждать, что там, где общество определяется по его границам, культура ограничивается лишь горизонтом.

Границы – явление, свойственное оппозиции. Это место встречи противоборствующих сил. Там, где нет противопоставления, нет и границ. Невозможно пересечь границу, если ты не пытаешься сопротивляться.

Поэтому патриотизм – это желание отстоять силу общества путем увеличения его силы – то есть воинственность. Без общества не будет и призов, без соперников не будет общества, патриотам нужно создать себе врагов прежде чем требовать защиты от них. Патриоты могут развиваться только там, где ограничения четко определены, опасны и отслеживаются врагом. Поэтому дух патриотизма всегда ассоциируется со сферой войны или иных видов международного конфликта.

Потому что патриотизм – это желание содержать все другие конечные игры внутри себя, то есть охватить все горизонты в пределах одной границы, что является по своей сути злом.

Горизонт – феномен видения. Горизонт можно увидеть, это просто точка, за которой мы не увидим уже ничего. В самом горизонте ничего нет, но он ограничивает видение, потому что открывается всему, что лежит вне его. В действительности видение ограничивается неполнотой этого видения.

Горизонта невозможно достичь. Это не линия, не место, не выделенное поле; его расположение всегда относительно картины, на которую мы смотрим. Идти к горизонту равноценно созданию новых горизонтов. Поэтому к горизонту невозможно приблизиться, хотя при узком спектре видения горизонт располагается ближе.

Со стороны горизонта мы никогда не находимся где-то, ведь он передвигается вместе с нами. Мы можем быть где-то, только отвернувшись от горизонта, заменив видение оппозицией, объявляя, что место, на котором мы стоим, вечно – священное место, святая земля, тело истины, принцип неприкосновенности заповедей. Быть где-то значит абсолютизировать время, пространство и число.

Каждый шаг бесконечного игрока нацелен на приближение к горизонту. Каждый шаг конечного игрока – внутри границ. Поэтому каждый момент бесконечной игры – новое видение, новый спектр возможностей. Ренессанс, как и любой гениальный культурный феномен, не был попыткой прорекламировать то или иное видение. Его представители хотели найти те видения, которые позволили бы обнаружить еще большее количество видений.

Тот, кто живет, ориентируясь на горизонт, никогда нигде не находится, однако он всегда в пути.

46

Так как культура является горизонтальной, она не ограничена временем или пространством.

Если эпоха Ренессанса была культурой, она не закончилась. Кто угодно может ее продолжить, если привнесет новое видение. Это не значит, что повторится то, что уже было. Войти в качестве участника в культуру – не скопировать действия других, а сделать что-то вместе с другими.

Именно поэтому, вступая в игру, каждый новый человек принимает существующее положение и одновременно меняет его. Каждый новый носитель языка изучает его и влияет на его изменения. Каждое новое воспроизведение традиции создает новую традицию, например, семья, в которой родился ребенок, была семьей и до его появления, но стала иной по мере своего увеличения.

Взаимность таких изменений не влияет на время. Тот факт, что Ренессанс начался в XIV или XV столетии, не связан с его способностью менять наши горизонты видения мира. Такое взаимное влияние может происходить как вперед, так и назад: любой человек, на которого повлияла эпоха Ренессанса, сдвигает горизонты самой эпохи. Любая культура, которая продолжает влиять на наши взгляды, одновременно продолжает развиваться с каждым новым случаем такого воздействия.

47

Культура – это не то, что создают люди, а то, что они делают друг с другом, поэтому мы можем утверждать, что культура возникает, когда люди решают быть людьми. Такими людьми, которые принимают правила путем общего согласования, определяют моральные ценности, находят способы коммуникации друг с другом.

Собственно говоря, Ренессанс – это вообще не эпоха, это люди, к тому же люди без границ, и поэтому без врагов. Ренессанс ничему не противодействует. Те, кто не относятся к этой эпохе, не могут ей противодействовать, потому что встретятся только с приглашением стать частью этого периода.

Бывает такое, что культура вступает в сопротивление процессу подавления ее выражений, такое может происходить даже в языковой сфере. Это стандартная стратегия общества, опасающегося роста культуры в рамках его границ. Но такая стратегия обычно не приводит к успеху, потому что воспринимает творческую деятельность (сочинение) как продукт (поэму) этой деятельности.

Общества сознательно стараются разграничить мысли и их авторов, поэмы и поэтов. Общество абстрагируется в своих взглядах, но наделяет силой отдельные идеи, будто они появились сами по себе, независимо от людей, даже если идеи абсолютно уникальны и не имеют аналогов в прошлом. Общество устраивало бы, если бы идеи просто возникали из воздуха и ни к кому не могли бы быть отнесены, иначе мыслители могут их менять. Абстрактная мысль – рожденная не мозгом конкретногочеловека, – это метафизика. Метафизика общества – это его идеология: теории, которые позиционируют себя как продукт, произведенный теми или иными людьми. У Ренессанса идеологии нет.

Раз метафизики нет, людям не угрожает опасность, даже если их общество просто запугивают, меняют или даже уничтожают. Государственные манипуляции, законы, функции исполнительной власти, реализуемые людьми в обществе (путем узурпаторства или злоупотребления властью) или людьми вне общества (относящимися к другим обществам), не могут повлиять на решение людей быть людьми, группы людей быть народностью.

Народу нечего защищать. А людям нечего и некого атаковать. Невозможно быть свободным, соревнуясь с другим. Широта моей свободы не зависит от ограничений, или потерь, твоей свободы. И с другой стороны, моя свобода никогда не является свободой от общества, а для общества твоя свобода подтверждается моей.

У людей нет врагов.

48

Для ограниченного и направленного общества враги необходимы, конфликт неизбежен, а война вероятна.

Война – это не проявление безжалостности, это провозглашенное соревнование между ограниченными обществами, иначе, государствами. Если у государства нет врагов, значит, у него нет границ. Государство должно создавать для себя угрозы, чтобы быть точно определенным для окружающих. Люди становятся более внимательными и послушными по отношению к общественным конечным структурам, если над ними нависает постоянная угроза войны: «Так же как ветра оберегают море от грязи, причиной которой застои, так и коррупция в государстве становится результатом продолжающегося, ''вечного”, мира» (Г. Гегель).

Войны необходимы не только для того, чтобы защитить себя, но и для самоопределения нации.

Если конечный игрок проявляет желание вступить с другой нацией в войну, он проявляет себя как бесконечный игрок, желающий избежать столкновений внутри нации.

Если люди как бесконечные игроки не могут пойти войной против других людей, они могут выступать против войны в любом государстве, гражданами которого являются. С одной стороны, их поведение как оппозиционеров напоминает игру конечных игроков: они позиционируют себя как противники существования государства. Однако их стратегии вызваны совершенно иными причинами. Конечные игроки воюют против государств, потому что они отстаивают свои границы, бесконечные игроки – потому что они создают эти границы.

Стратегия конечных игроков состоит в том, чтобы разбить государство путем убийства тех, кто его образовал. Бесконечные игроки, однако, понимают войну как столкновение двух государств, потому что врагами государства могут быть только государства. «Иногда можно уничтожить Государство, не убивая ни одного из его членов. Война, следовательно, не дает никаких прав, которые не были бы необходимы для ее целей» (Ж.Ж. Руссо). В случае бесконечных игроков, если есть возможность вести войну без единой жертвы, можно бороться только без жертв вообще.

Основную сложность для бесконечных игроков составляет не тот факт, что приверженность конечных игроков к войне выражается в убийстве людей. Наоборот, участники конечных игр истинно сожалеют, что приходится уничтожать себе подобных, и стараются делать это как можно меньше. Проблема заключается в том, что такая война скрывает в себе противоречие всей конечной игры. Победа в войне может стать такой же разрушительной, как и проигрыш, так как границы теряют свою определенность, в решающей схватке государство теряет свою идентичность. Примерно как было в случае Александра: он был расстроен, узнав, что у него больше не осталось врагов, – конечные игроки сожалеют о своих победах, если срочно не находят себе новой опасности. В стратегии конечного игрока война, нацеленная на конец всех войн, только разжигает мировую войну.

Стратегия бесконечного игрока горизонтальна. Он не пытается найти для себя мнимых врагов, применяя силу и жестокость, – всего лишь выражая мнение и создавая «поэзию». Он приглашает вступить на какой-то путь. Он не хочет сойтись в схватке, наоборот, в попытках вернуть государство и его границы в игру, его инструментами являются смех, проницательность и неожиданность.

Любые границы могут быть сломаны, если мы принимаем, что это только наше представление, а не реальные ограничения, которые можно увидеть.

49

Платон предполагал, что некоторых «поэтов» могут изгнать из Республики, потому что они обладают достаточной властью, чтобы противостоять стражам общества. Поэты могут сделать так, что войну будет невозможно начать – если только они не будут воздействовать на общество историями, согласующимися с «общим направлением», по которому следует государство. «Поэты», не учитывающие метафизику и политические принципы, могут избегать войн, потому что способны показать тем самым стражам, что все, что кажется необходимым, может быть только вероятным.

По Платону, «поэты» опасны: они так хорошо умеют копировать, что их крайне сложно раскрыть, – что истинно, а что придумано. Реальность нельзя изобрести, но ее можно открыть посредством разума, и согласно Платону, все поэты призваны служить только разуму. Роль поэтов должна состоять в том, что они окружают жителей Республики искусством, причем таким, которое «с раннего детства приучит их к любви, к сближению и гармонии с красотой разума». Использование в трудах Платона слова «врасплох» свидетельствует о желании Платона оставить завесу метафизики неизменной. Те, кого ведут к разуму, не должны знать об этом. Их нужно привести к нему, не давая возможность выбора. Платон просит своих «поэтов» не созидать, а вводить в заблуждение.

Истинные «поэты» могут вести человека так, что он не будет подозревать, что ведом. «Поэты» – это собирательное название для всех тех, кто создает. Они не стараются передать свое искусство в общество, чтобы сделать его реальным, они изображают реальность таким образом, чтобы людям казалось, что это искусство.

Платон тоже был художником, он был «поэтом». Он создал Республику, теорию форм и идею Добра. Однако, бесконечный игрок, рациональный метафизик, он выступал и как конечный игрок, великий Мастер Игры философии, поэт, при этом полностью осознававший, что все это акт игры: он приглашал последователей не воспроизводить истину, а применять его изобретения в своей собственной «пьесе», изменяя ее и тем самым устанавливая преемственность своего искусства.

50

Можно найти метафизиков в раздумьях, однако нельзя найти метафизиков в их мыслях. Когда мы разделяем метафизику и метафизиков, мы получаем абстракцию, мертвую тень от чьего-либо когда-то живого действия. Это не то, что человек говорит, а то, что он уже сказал.

И когда идеи метафизики начинают наиболее успешным образом воздействовать на человека, они оставляют внимающего им в трепетном молчании.

Метафизика говорит о реальном, но она абстрактна. Творчество – это переработка реальности («поэзия»), но оно конкретно. Продукт творца («поэма») отделен он творца («поэта») – и произведение становится метафизичным. А раз оно становится таковым, голос творца больше в нем не отзывается, «поэма» становится объектом изучения, смотрят именно не на процесс ее создания, а на нее как на предмет труда. Однако этот объект нельзя изучить, можно только рассмотреть действие по его созданию. Разделение «поэмы» и «поэзии» – это принцип театральности.

«Поэты» не умеют убивать, они умирают сами. Метафизика не может умереть, она убивает.

Глава третья

Я сам себе творец

51

Я сам себе творец, «поэт», сочиняющий предложения, которыми я говорю, и производя действия, которые совершаю. Это я, не мой разум, кто думает. Это я, не моя воля, кто действует. Это я, не моя нервная система, кто чувствует.

Когда я говорю как творец, я произношу слова впервые. Повторение сказанного похоже на то, как будто говорит кто-то другой в другое время и в другом месте, не я, даже если слова повторяю я сам. Быть автором речи значит произносить подлинные слова, в первый и последний раз.

Когда я перестаю быть творцом и разговариваю с вами как другой человек, я также не являюсь вами и нахожусь там, где вас нет. Я обращаюсь к вам как к зрителям и не ожидаю, что вы будете отвечать мне как творцы.

Гамлет не читал, когда говорил, что читает слова, также и мы не действуем, когда выполняем действие, и не думаем, когда производим мысли. Собака, которую учат пожимать руки, не пожимает руку. Робот может произнести слова, но не может сказать их вам.

Так как ваш собственный творец драматичен, он парадоксален по всем принципам бесконечной игры: вы можете иметь то, что имеете, только если продемонстрируете это остальным. Ваши губы могут производить звук слов, которые вы произносите, но, если вы не оставите их полностью для собеседника, они никогда не станут словами, а значит, вы ничего не говорите. Слова погибают со звуком. Разговаривая со мной, ваши слова становятся моими и меняются так, как я хочу. Как творец ваших слов, вы теряете авторство на них. То же самое происходит с мыслями. Вы считаете мысли своими, но вы не придумываете сами мысли, только их содержание. Вы не можете осмысливать больше мыслей, чем делать действий. Если вы не говорите слова и они погибают в своем звучании, вы похожим образом не думаете о том, что остается продуктом мысли или может быть переведено обратно в мысль. В процессе мышления вы делитесь своими мыслями, пытаясь привести их в ту форму, в которой они были образами в вашей голове.

Парадоксы творца напрямую приводят нас непосредственно к динамике открытой взаимности, потому что если вы являетесь творцом того, что вы мне говорите, я – творец того, что я слышу в том, что вы говорите. То, что вы подлинно говорите, я могу слышать только подлинно.

Когда звук сходит с ваших губ, я впитываю звук в свое ухо. Каждый из нас передал другому то, что было передано в обратную сторону.

Но это не значит, что беседа бессмысленна. Наоборот, это беседа, порождающая беседу. Когда от творца слов отказываются, слова становятся не подлинными, а повторяющимися. Повторять слова – даже наши собственные – значит запирать их в их собственном звуке. Маскированная речь – это речь, которую человек держит таким образом, как будто забыл, что он ее создатель.

Говорить, или действовать, или мыслить подлинно означает стирать границы самого себя. Иными словами, покидать территорию личности. Ум творца не заполнен мыслями, но он является их производителем, а также центром видения.

Этот центр поля зрения, однако, признается таковым, когда мы видим, что поле включает в себя подлинные центры других полей видения.

Я не могу видеть, что вы видите. И это происходит потому, что я не могу видеть, что вы видите, что я вообще могу видеть. Понимание того факта, что вы – неповторимый центр вашего собственного видения, параллельно с открытием того, что я – центр моего.

52

Будучи творцами, которыми мы являемся, мы не смотрим, мы видим.

Смотреть на что-то значит смотреть в границах лимитов этого чего-то. Я смотрю на то, что выделяется на фоне остального. Но у вещей нет своих собственных ограничений. Ничто само себя не ограничивает. Морские чайки, кружащие над невидимыми течениями, кот на моем столе, сирена движущейся где-то далеко «скорой помощи» не различаются на фоне окружающего мира, они и есть окружающий мир. Чтобы на это все смотреть, я должен понимать, что я хочу в них видеть. Я не смотрю на морскую чайку со стороны чайки, летающей рядом, – я просто видел в ней пример для этой книги. Наверное, я решил сказать о них, потому что природа и море не так далеко от меня; я мог просто искать объект для воспроизведения его на холсте или в стихотворении. Смотреть значит искать. То есть ставить ограничения.

«У природы нет набросков. У воображения есть» (У. Блейк).

Если смотреть на что-то, что находится внутри своих ограничений, увидеть можно только сами границы. Каждая новая школа живописи является новой не потому, что содержащееся в ней сейчас игнорировалось кем-то раньше, а потому, что основатели новой школы видели ограничения, созданные прошлыми художниками, которые сами этих ограничений не замечали. Они работали внутри набросков, которые придумали, новые художники же переработали их воображение.

Смотреть – это пространственное действие. Это значит обозревать одну вещь за другой в границах местности – как будто со временем их все можно увидеть. Например, области академического знания являются такими территориями – со временем все в выбранной области становится понятным и определенным – каждая составляющая оказывается на своем месте. К примеру, механика и риторика, в физике можно доказать все, тайны биологии раскрываются просто с удивительной скоростью. И становится сложным найти то, на что еще можно посмотреть.

А когда мы переносим свой взгляд на видение, мы не теряем поверхностного очертания обозреваемого предмета. Видеть – не значит прерывать процесс того, как мы смотрим. Скорее, мы перемещаемся на подлинную территорию, где мы осознаем, что не наше воображение творит в рамках границ области, а границы создают сами себя. Физик, который видит что-то в своей сфере, говорит с нами на языке физики и предлагает увидеть, что те вещи, которые мы вроде как видели, вовсе не вещи. Как только мы узнаем о новых ограничениях от такого специалиста, мы учимся не только искать то, о чем думаем, но также и видеть способы, как мы используем лимиты области. И здесь физика становится «поэзией».

53

Быть творцом самого себя не означает оживлять себя. Как источник происхождения самого себя я не причина самого себя или продукт моего собственного действия. Но также я и не продукт действия кого-либо иного. Мои родители могли хотеть иметь ребенка, но они не могли хотеть меня.

Я – результат того, что происходило в моем прошлом, и изменений моего прошлого. «То, что происходило в моем прошлом» находится в причинной преемственности с прошлым. Такие отношения можно объяснить научным образом: я могу называться результатом точного генетического воздействия. Дата и место моего рождения – производные причинной необходимости, я не принимал участие в решении какого-то из вопросов. Никто иной также не может быть ответственным за такие обстоятельства. Если я понимаю мое рождение по условиям причин и следствий, я принимаю, что его абсолютного начала не существует. Мое рождение не отмечается ничем, кроме произвольной точки в непрерывном процессе. Конечно же здесь нет ничего нового, только типы изменений, присущие всем знакомым законам природы.

Если говорить терминами только причинно-следственной теории, я не могу сказать, что был рожден, я должен сказать, что я возник как этап процесса воспроизведения. Этот процесс – не что иное, как повторение того, что уже существует. С другой стороны, рождение – это прерывание. Оно начинается само в себе, может быть вызвано ничем. Не стоит и говорить: «я был воспроизведен в эту дату и в этом месте». Говорить «Я был рожден» значит принимать, что я – беспричинная точка отсчета в непрерывной сущности, абсолютное начало, не являющееся понятным и объяснимым для разума.

Так как такой феномен, как рождение, ничего не повторяет, он не является результатом прошлого, а только уже приступившей к своему развертыванию драмой. Рождение – это событие, происходящее в непрерывной истории семьи, даже истории культуры. Рождение уникально, и это утверждение доказывается тем, как рождение вносит драматизм в конфликт с театрализованностью в истории культуры и семьи.

С театральной точки зрения мое рождение – это отрепетированное событие. Я рожден как очередной член моей семьи и моей культуры. Ответ на вопрос «кто я» уже был тысячи раз предоставлен в плане своего содержания и характера повествования. С драматичной точки зрения мое рождение – это разрыв этой повторяющейся последовательности, событие, которое должно изменить смысл прошлого. В этом случае, характер повествования определяется тем, кто я. Со стороны драмы, каждое рождение – это рождение творца.

Драма, продолжающаяся в то время, когда я родился, движется к новым возможностям, ведь в ней родился творец! Конечно же рождение – это драма, однако уже заселенная конечными игроками, которые уже стараются забыть, уже играют для того, чтобы не вылетать из игры. Если я рождаюсь и присоединяюсь к культуре семьи, я также становлюсь продуктом и гражданином ее политики. Первый свой раз я переживаю конфликт между театральным и драматическим, я чувствую давление: мне нужно найти отведенную мне роль: старшего сына, любимой дочери, наследника чести семьи, мстителя за потери.

Каждая из этих ролей конечно же предполагает скрипт, который человек может репетировать всю свою жизнь, намеренно забывая, что это только выученная роль. Такой человек «должен повторять полученный материал как получаемый опыт, вместо того, чтобы видеть в нем, как предпочел бы представитель естественных наук, воспоминание произошедшего в прошлом» (3. Фрейд). Это проявление того творца в нас, который знает, что прошлое прошло и должно быть не навеки замурованным, а открытым для переосмысления.

54

Запрет прошлому быть прошлым может быть основным источником проблем конечных игроков. У конечной игры всегда есть аудитория, причем та, которой конечный игрок хочет показать себя как победителя. То есть для него важно не только существование зрителей, но и их желание признавать кого-то лидером.

Таким же образом, как статусы победителей являются бессмысленными, если окружающие не способны их обозревать, существуют антистатусы, которые не предназначаются для зрителей вообще. Как будто на нас смотрит выбранная нами аудитория, но при этом забывает нас – речь идет о проигравших, ведь если победители имеют видимые статусы и как бы живут во времени, то проигравшие – навеки остаются в прошлом.

Как только мы вступаем в конечную игру – как серьезные игроки, не просто для того, чтобы получить удовольствие, – мы предстаем перед аудиторией с осознанием того, что имеет антистатусы невидимости. Мы чувствуем необходимость доказать зрителям, что мы не те, кем считаем себя, потому что они нас такими принимают, или, точнее, мы не были теми, кем, как нам казалось, видели нас зрители.

Как и во всей конечной игре, из такой необходимости вырастает противоречие. В качестве конечных игроков, мы не вступим в игру с достаточным желанием победить, если только мы сами себя не убедим, опираясь на мнение зрителей по поводу того, что мы были намерены доказать. Иными словами, если мы сами назовем себя проигравшими, какими нас будут видеть зрители, у нас не появится достаточного желания, чтобы победить. Чем более негативно мы себя оцениваем, тем с большим рвением мы боремся за негативные суждения остальных. Результат проявляется в противоречии совершенству: доказывая зрителям, что мы были неправы, мы доказываем себе, что права была аудитория.

Чем больше в нас видят победителей, тем больше мы считаем себя проигравшими. Именно поэтому добившиеся особых призов редко обретают их и выходят на пенсию. Лидеры, особенно знаменитые, должны повторять, что они победители. Роль нужно проигрывать снова и снова. Статусы должны отстаиваться перед новыми кандидатами на победу. Никому никогда не хватает благосостояния, оказываемой чести, аплодисментов. И наоборот, обозримость наших побед только расширяет спектр наших неудач в невидимом прошлом.

Сила прошлого так важна для конечной игры, что нам приходится искать способы запоминать, что мы были забыты, чтобы поддержать нашу готовность соревноваться. На поверхности любого серьезного конфликта лежат унижающие нас воспоминания: «Помни Аламо!», «Помни Мэн!», «Помни Перл-Харбор!». Из-за таких воспоминаний Америка вступала в несколько войн. Оскорбленный однажды Афинами, великий персидский император Дариус снова и снова вел войны, чтобы убрать голос из его головы, говоривший: «Сир, помните афинян».

Действительно, лишь держа в памяти то, что мы забыли, мы можем проявлять себя в соревнованиях в достаточной степени, чтобы иметь возможность забыть, что мы забыли основной принцип игры: тот, кто должен, не играет.

Сколько бы мы не действовали как творцы самих себя, мы будем позволять прошлому быть прошлым. Творцы в нас способны избавить нас от злости, потому что используют, как это называл Ницше, «способность забвения», – не способ отрицать прошлое, но переделать его благодаря нашей оригинальности. А потом мы забываем, что нас забыли зрители, и помним, что мы забыли, что имеем свободу в игре.

55

Если в культуре, в которую нас привносят путем нашего рождения, всегда существуют люди, кто побуждает нас превращать нашу жизнь в театр тем, что показывают нам только повторяющееся прошлое, в ней также есть и те (обычно это те же самые лица), кто учит нас быть готовыми к неожиданностям. В присутствии таких людей мы впервые видим в себе творцов.

Они не дают нам способностей творить и не развивают в нас эти способности. Источником творчества никогда не является внешняя среда, так же как ребенок никогда не станет гением. Творец появляется по мере прикосновения – парадоксального феномена бесконечной игры.

Другой человек не прикасается ко мне, если расстояние между нами свелось к нулю. Меня коснутся, только если я отвечу изнутри – спонтанно, подлинно.

Вы не способны прикоснуться ко мне из вашего внутреннего центра, из центра вашего творчества. Прикосновение всегда взаимно. Вы не прикоснетесь ко мне, если я не прикоснусь в ответ.

Противоположное прикосновению действие – передвижение. Вы передвигаете меня к месту, которое уже предвидели и даже подготовили путем внешнего воздействия на меня. Это этап, который становится успешным, только если я передвигаюсь, а вы остаетесь стоять на своем месте. Меня можно довести до слез, если я увижу хорошо поставленное выступление, прочитаю душераздирающую газетную статью или буду доведен до бешенства политическими байками и рассказами о героических достижениях, – но в каждом описанном случае меня передвигают по заложенной формуле, заготовке, которая при этом не влияет на того, кто выполняет действие, у них ведь на созданное ими иммунитет. Вот когда сами постановщики доводят себя до слез своим же представлением, а не как их выступление, они теряют свою силу, становятся театрально неопытными.

Это означает, что мы можем быть перемещены только теми людьми, которые изображают из себя кого-либо, только если мы – не мы сами, а те, кем мы быть не можем.

Когда ко мне прикасаются, ко мне прикасаются как к настоящему, подлинному, под всеми театральными масками, завесами, и в то же время я меняюсь изнутри, – тот, кто ко мне прикасался, тоже меняется. Нас нельзя изменить внешней оболочкой. В самом деле, весь внешний дизайн приобретается через прикосновение. Кто бы нас ни трогал и кого бы мы ни трогали, обе стороны нельзя застать врасплох (этот феномен непредсказуем – отражение кроется в безумии или «тронутости»).

Мы можем двигаться только через наши завесы. Нас трогают через наши маски-завесы.

56

Суть прикосновения можно лучше понять по тому, как бесконечные игроки понимают такие сущности, как исцеление и половое различие (также: сексуальность, влечение).

Когда к вам прикасаются, человек действует изнутри, поэтому и вы отвечаете всем своим нутром. Ваша полнота как человека – это целостность, или ваше здоровье (в английском языке слово здоровье «health» и здоровый «healthy» происходит от слова «hale» или «whole» целый). Иными словами, прикасающийся всегда лечится или даже вылечивается, выздоравливает.

Конечного игрока может не интересовать факт возможности излечения, приведения себя в целостность, он заботится о своем исцелении, приведении в действие. Лечение позволяет мне играть, исцеление восстанавливает меня как соперника в одной или нескольких играх.

Исцеляющие врачи должны абстрагировать людей и видеть в них функции. Они лечат болезнь, не человека. И люди умышленно представляют себя как функции. Лечащие практики принимают значительные масштабы и стоят приличных сумм, потому что раскрывают людей как функции или, скорее, их набор. Быть больным – быть неспособным выполнять функции, что, в свою очередь, значит не быть готовым конкурировать в предпочитаемых играх. Это вид смерти, невозможность заслуживать статусы. Болезнь делает нас невидимыми, у нее всегда привкус смерти: либо она приводит к реальной смерти, либо смерти игрока как соперника. Опасность болезни равна опасности проигрыша.

Никогда нельзя быть больным полностью. Болеть может какая-то ограниченная часть нашего организма, лишая ее нормального функционирования. Не рак делает меня больным, лишь то, что я не могу работать, бежать, глотать. Потеря функциональности, препятствие деятельности не может уничтожить мое здоровье само по себе. Я слишком тяжелый, чтобы летать, хлопая руками, но в то же время я не жалуюсь на то, что болею из-за большого веса. Однако, если бы мне хотелось стать моделью, танцором или жокеем, чрезмерный вес стал бы моей болезнью, и я решил бы проконсультироваться с доктором, диетологом или иным специалистом, чтобы вылечиться.

Когда я выздоравливаю, я восстанавливаюсь в своей целостности так, что моя личная свобода не страдает от потери функции. То есть болезнь не должна быть устранена до того, как я смогу ее вылечить. Я не свободен в той степени, в которой я могу преодолевать проблемы со здоровьем; лишь настолько, насколько успешно я могу включить мои нарушения в игру. Я могу быть исцелен от болезни, я могу быть вылечен своей болезнью.

Лечение возможно при взаимном прикосновении. Так же как я не могу сам к себе прикоснуться, я не могу сам себя вылечить. Однако лечение не предполагает специалистов, лишь тех людей, кто может взаимодействовать с нами изнутри себя и кто готов быть вылечен тоже.

57

Влечение (сексуальность) для бесконечного игрока тоже полностью является вопросом прикосновений. Нельзя прикоснуться, не вызывая влечения.

Поскольку сексуальность (влечение) – это драма происхождения, то она позволяет полностью выразить себя как творца другого человека. Это создает сложности для политических идеологий. Подлинное влечение столь же опасно, как и художественное выражение для общества, и метафизик влечения может предложить два значительных решения: рассматривать влечение как процесс размножения или относиться к нему как к области чувств и поведения.

Воспроизводство – процесс, ориентированный на наши тела, однако работает он автономно. Как и любой другой природный процесс, это феномен причинно-следственной продолжительности, которая не имеет ни точного начала, ни конца. Поэтому мы не можем сказать, что мы инициируем какой-то процесс путем совершения действия сами. Мы можем только плыть по течению, потому что результат появляется лишь когда у пары родителей совпадают все условия. Никто не зачинает ребенка, ребенок появляется при соединении спермы и яйцеклетки. Не мать дает жизнь ребенку, мать – это место, где ребенок зарождается.

Метафизика влечения, примеряемая к вышесказанному, может создать границу вокруг влечения, при проведении которой творцы в родителях останутся за ее пределами. Некоторые христианские богословы говорят: единственным окончанием полового акта может быть размножение. Но такая метафизика не учитывает появление творца в ребенке. Поэтому богословы также говорят, что концом рождения ребенка является приведение людей в Царство Божие. Иными словами, метафизически понимаемая сексуальность не имеет ничего общего с нашим существованием как личности, поскольку она рассматривает людей как выражение сексуальности, а не сексуальность как выражение личности.

Второй способ скрыть подлинность влечения – это считать его чувством или линией поведения. В обоих случаях оно не поддается обозрению. Даже если это проявление сексуальности находится в нас, мы можем смотреть на нее извне, оценивая ее так, как будто она принадлежит не нам. Мы спрашиваем себя и друг друга, является ли определенное поведение приемлемым или желаемым, мы сомневаемся, правильно ли мы отвечаем на наши чувства или чувства других людей. С этой точки зрения влечение можно рассматривать как социальный феномен, который выстраивается и развивается согласно ведущей идеологии. Те, кто восстают против сексуальности, нарушители табу, не ослабляют такую идеологию, а укрепляют ее в качестве правил конечной игры.

Это удобное предположение, что сексуальные несоответствия нарушают правила. Однако здесь заложено более тонкое понимание. Они выступают не против самих правил, а участвуют в конкурентной борьбе посредством этих правил. Сексуальная привлекательность эффективна только в той степени, в которой кто-то является оскорбленным ею. Порнография привлекательна лишь потому, что открывает что-то запретное, что-то, что в иных ситуациях увидеть нельзя. При этом в ней обязательно есть враждебность, шок и насилие.

Происхождение сексуальности является тайной. Именно поэтому она становится областью, в которой люди проявляют свои обиды, где участники применяют стратегию враждебности при столкновении. Игроки конечной сексуальности не только требуют проявления оскорбленных чувств при сопротивлении тех, кто отказывается присоединяться к игре, они хотят активной оппозиции и тех, кто участвует.

Нечестность в процессе влечения со стороны одного игрока рождается, если другой игрок ведет себя как незаинтересованный, показывает свой страх или отвращение к первому. Мастер Игры в проявлении влечения в рамках конечной игры воспринимает такое поведение не как попытки не вступать в сексуальную игру, а как ее составляющую. То есть мое равнодушие или отвращение к вашей сексуальности становится в вашей мастерской игре сексуальным безразличием или отвращением. Если я внезапно заинтересовываюсь вашей игрой, но при этом остаюсь холодным по отношению к вам внутри вашей игры, то я по факту становлюсь вашим соперником. Это сюжет стандартного романа или голливудской истории: безразличная девушка, побежденная пылким мальчиком.

Осмысленность этой игры проявляется в уникальной природе приза – мы хотим не просто победить другого в сексуальном плане, а заполучить побежденного конкурента. Это единственная конечная игра, в которой призом является поверженный оппонент.

Сексуальные статусы, как и все другие титулы, имеют материальное проявление. Однако только в сексуальных соревнованиях сами люди становятся собственностью. В рабстве или наемном труде мы владеем не людьми (рабами) или рабочими, а продуктами их труда. К данной ситуации подходит фраза Маркса о том, что люди должны быть абстрагированы от своего труда. Однако в процессе влечения люди становятся абстрагированными от самих себя. Соблазненный противник представляется общественности таким образом, чтобы они признали триумф соблазнителя. Сексуальные столкновения сложны: в них распространено такое поведение, когда партнеры играют двойную игру, в которой выступают и победителями, и побежденными, при этом каждый из них является показателем силы другого.

Общество старается выступать как мастер управления и регулирования влечения не тогда, когда оно пытается устанавливать стандарты сексуального влечения, а когда оно создает общественные институты для закрепления титулов, говорящих о сексуальном завоевании. Такие институты разнообразны так же, как сжигающие сами себя вдовы на похоронах своих мужей или требующие «разместить» супруга на как можно более обозримое место при его инаугурации на должность высокого чиновника.

Конечная сексуальность – это форма постановки, в которой расстояние между людьми сокращается до нуля, но прикосновений друг к другу не бывает.

58

Так как влечение является драмой подлинности, для общества оно становится источником, а не производным. Поэтому не стоит считать общество в какой-то степени регулятором конечной сексуальной игры. Скорее, наоборот: конечное влечение изменяет общество. Мы принимаем на себя роли, подготовленные именно обществом, лишь в ограниченном количестве. Гораздо чаще мы вступаем во взаимодействие по нашим половым ролям (например, мы с большей долей вероятности будем относиться к королю как к отцу страны, чем к отцу как королю семьи). Обществу приписывают функцию регулятора, однако более вероятно, что половое разделение использует общество, чтобы регулировать само себя.

Это означает, что общество практически не играет никакой роли ни в том, чтобы вызывать, ни в том, чтобы предотвращать сексуальную напряженность. Но оно пытается регулировать сексуальную напряженность во всех своих структурах. Общество становится большим полигоном для испытания моделей полового разделения, привитых в семье. Оно является местом, той аудиторией, где мы доказываем родителям и всем остальным, что мы не те, кем, как мы думали, они нас считали. Здесь акцент в этих отношениях делается не на том, что наши родители думали о нас, а на том, что мы думали, что они думают. Поэтому наши родители становятся аудиторией, которая легко переживает свое физическое отсутствие или смерть. Более того, по той же причине они становятся аудиторией, окончательное одобрение которой мы никогда не сможем получить.

Как говорил 3. Фрейд, «цивилизованные люди всегда недовольны». Мы не становимся неудачниками в цивилизации, а становимся цивилизованными, как неудачники. Коллективным результатом этого стойкого чувства неудачи является чувство негодования, распространенное в разных цивилизациях. Крайне чувствительные к воображаемой аудитории, мы легко можем быть обижены другими цивилизациями. И действительно, даже самые могущественные общества могут быть притеснены слабыми: Советский Союз Афганистаном, Великобритания Аргентиной, США Гренадой и т. д.

Поэтому единственным реальным революционным действием является не свержение отца сыном, что лишь усиливает существующие модели обиды, а восстановление творческого сексуального различия. Отнюдь не случайно в истории Америки случилось так, что единственная успешная попытка граждан добиться окончания международной войны (Вьетнамская война) происходила параллельно с сексуальной революцией. Однако цивилизация смогла быстро оправиться от негативных последствий, переключив внимание революционеров на новую сексуальную политику, где происходило одно из острых общественных противостояний того времени. Но проявление общественного противостояния в этой сфере привело не столько к изменению положения женщин в общественной национальной структуре, сколько к пониманию важности сексуальности, как творчества. Существует еще один способ формирования общества – перевод сексуальной напряженности в экономику, где обладание собственностью является главным желанием индивида. Сексуальное, половое столкновение – единственная конечная игра, в которой призом победителя является проигравший, и наиболее желаемой формой такого владения становится признание обществом права собственности на человека, который добровольно это признает. Остальные формы не так распространены. Истинная ценность моей собственности, по сути, зависит не от ее денежной ценности, а от ее эффективности в победе. Это дает мне возможность стать Мастером Игры в конечной игре по взаимодействию с людьми.

Самая серьезная борьба – это борьба за сексуальную собственность. Из-за этого начинаются войны, планируются грандиозные битвы, разрабатываются новые стратегии, а в итоге – гибнут люди. Однако тот, кто побеждает, тот выигрывает империю, состояние и славу, а проигравшие в любви проигрывают во всем.

59

Так как конечное, иными словами, скрытое влечение проявляет себя как одно или несколько сопротивлений, в которых участники хотят победить, важным здесь являются финальные сцены. Как и любая конечная игра, она длится дольше из-за «жульничества». Обычно люди не выражают свои сексуальные желания открыто, а скрывают в жестах, стиле одежды, показном поведении. Кроме того, искушение инсценируется, прописываются роли, подготавливаются костюмы, требуемые ответы продумываются, сценарии разных поворотов событий предугадываются. У умелых соблазнителей паузы и остановки применяются специально, разрабатываются особые условия. Соблазнение продумывается до последних деталей, чтобы победить жертву. Время истекает, игра заканчивается, все, что остается, – это воспоминания моментов, иногда стремление к их повторению. Однако отказы уже не будут повторяться. Как только человек выиграл или проиграл в определенной конечной игре, игра не возобновляется. Достижения не могут быть снова использованы. Любовники лелеют яркие воспоминания о необычных моментах, но одновременно с этим они помнят о невозможности повторения. Возникает желание новизны в любви: новые позы, употребление наркотиков во время секса, использование экзотической обстановки, привлечение дополнительных партнеров. В конце концов просто поиск новых моментов, которые потом могут существовать только в воспоминаниях.

Как и во всех конечных играх, цель завуалированной сексуальности – изжить себя.

60

По другую сторону стоит бесконечная игра, в которой игроков не интересует соблазнение или насильственное ограничение свободы другого человека до заранее определенных игрой рамок. Бесконечные игроки находят возможности выбора во всех аспектах влечения. Например, как в себе, так и в остальных, они распознают желание ребенка соперничать за внимание мамы, но в то же время видят, что в образцах полового поведения нет ни психологических, ни социальных предпосылок. Тот, кто останавливает свой выбор на соперничестве с Другим человеком, может также решить и играть с партнером вместе. Сексуальная сфера – это не ограниченная область, а горизонтальный феномен для бесконечных игроков. Поэтому нельзя сказать, что бесконечный игрок гомо- или гетеросексуален, что он убежденный холостяк, изменщик или верный. Каждое из этих определений предполагает границы, области, стили игры. Бесконечные игроки не играют в рамках лимитов, они играют с лимитами. Их интересует не сила, а видение.

В своей сексуальной игре бесконечные игроки позволяют другим быть собой. Открывая других, они позволяют открываться и себе. А будучи открытыми, они изучают и другого человека, и себя. В процессе изучения они растут. А учатся они не сексуальности, а тому, как быть более открытым изначально, творцом своих действий, как быть целостным. Сексуальные обязательства игроков исходят изнутри, они не имеют стандартов, идеалов, показателей успеха или неудач. Ни оргазм, ни зачатие не являются целью игры, хотя могут быть ее частью.

61

В бесконечной сексуальности ничего не утаивается. Сексуальное желание проявляется как сексуальное желание, поэтому никогда не является обдуманным. Удовлетворение никогда не является достижением, а действие – продолжением отношений, именно поэтому оно доставляет удовольствие. Недостаток удовлетворения никогда не воспринимается как проигрыш, только как момент, который нужно учесть и использовать в дальнейшей игре. Бесконечные игроки могут, а могут и не создавать семьи. Руссо говорил, что «единственным необычным человеческим институтом является семья, которая требуется природе, но на какое-то время». Руссо ошибался. Семья не образуется по велению природы или по любой другой необходимости. Семьи могут создаваться только по собственному выбору. Семьи в бесконечной игре отличаются тем, что они сами подразумевают свое появление. Эта бесконечная игра – продолжающаяся работа по снятию занавесов. Отцовство и материнство – роли, которые люди берут для себя добровольно, но всегда с элементами игры. Родители в таких семьях намерены дать понять своим детям, что все они играют культурную, а не общественную роль, что такие роли являются только ролями, а они – реальные, конкретные люди, которые стоят за этими ролями.

Поэтому дети учатся на примере родителей. Они понимают, что могут иметь семьи, только если захотят этого, это будет общим решением, чтобы быть действительно семьей.

62

Сексуальность в бесконечной игре не фокусируется на теле и его частях. У бесконечных игроков нет «частных частей». Они не считают, что на их телах есть секретные зоны, которые можно показать или сделать доступными другим только за определенные заслуги. Они делают доступными не свои тела, а свою личность, если считают нужным. Парадокс бесконечной сексуальности заключается в том, что, рассматривая сексуальность как выражение лица, а не тела, она становится полностью воплощенной игрой. Это становится драмой прикосновения. Победа в сексуальной конечной игре – это перенесение игры в тело. Если я принимаю участие в такой игре, я обращаюсь к тебе как к телу, в бесконечной игре я обращаюсь к тебе в твоем теле.

Бесконечные любовники имеют соответствующие друг другу ожидания, они не раскрывают что-то замаскированное, они открывают для себя то, что и так на виду. Сексуальное участие – это поэзия свободных и подлинных людей. Они взаимодействуют с другими людьми и их ограничениями, а не закрывают себя и другого в своих и чужих границах. При этом они рассчитывают на трансформацию, через которую и преображаются. Бесконечные игроки ожидают изменений и получают их в своем развитии.

Глава четвертая

Конечная игра существует в границах мира

63

Конечная игра существует в границах мира. Сам факт того, что конечная игра должна быть временной и территориально ограниченной, и это предполагает, что существует что-то за пределами этой игры. У любой конечной игры есть внешняя сущность, лежащая за ней. Границы не имеют смысла, если ограничивать нечего, если не существует чего-то большего: более широкого пространства, продолжительного времени, большего количества возможных участников.

В конечной игре нет ничего, что способно само определить, в какое время игра должна состояться, кто играет и где она проходит.

Правила конечной игры указывают на все вышеперечисленные пределы на временную, пространственную и числовую природу игры. Например, игра, которая продлится шесть минут, будет проведена на площадке в сто ярдов с двумя командами по одиннадцать человек. В правилах не могут быть определены дата, время, место и особые участники. В них не говорится о том, что необходимы команды профессионалов, составленные из определенного количества людей, которые получают заработную плату определенного размера и играют в конце каждого сезона в национальных соревнованиях. Например, в правилах о медицинской практике или об исполнении обязанностей епископа в Риме не прописывается, кто должен участвовать в этих «играх», но обозначается, какие черты и навыки необходимы, хотя в них нет списка конкретных имен.

Миром организовывается только ссылка на игру, без которой все остальные ее условия не имеют смысла. Такая ссылка абсолютна.

Что бы ни происходило в игре, события относятся к этой ссылке, а по такой абсолютной ссылке понятно, к какому миру принадлежат и ради какого мира существуют границы игры.

Довольно ожидаемо, что кандидат выиграет президентские выборы, если получит несколько тысяч голосов после десятимесячной кампании. Абсолютно нормально быть шестнадцатым Президентом США, однозначно выделенным обществом из остальной части мира прописанными границами в 1860 году.

Мы не сможем понять, что значит быть победителем конкурса, если не впишем игру в абсолютные измерители мира этой игры.

64

Мир – это аудитория. И если мы даем такое определение миру, то автоматически мир становится не всем, а тем, что подразумевается как всё.

Аудитория состоит из людей, которые следят за соревнованиями, не принимая в них участие.

Нет того, кто может четко ограничить состав зрителей. Никакое выражение силы не создаст мир. У мира должен быть свой независимый и самовозникающий источник. «Мир миров» (Хайдеггер). Кто должен быть миром, миром быть не может.

Количество людей, которое должно входить в зрительский состав, неважно. Так же как и время, и место, в котором зрители появляются. Временные и пространственные пределы конечной игры должны быть абсолютными – в соответствии с аудиторией, иначе миром. Но где, когда и кого включает аудитория – не является нужным и важным. Мы не говорим: «я был в мире, или составе аудитории 22 ноября 1963 года», – скорее, – «я вылезал из машины, думал, что бы приготовить на ужин, и услышал, что президента подстрелили». Аудитория идентифицируется по обозреваемому ею событию, а не по людям, которые в нее входят.

Границы зрительного зала неважны, но имеет значение сплоченность зрителей. Они должны быть целостным организмом, связанным своим желанием следить за тем, кто выиграет соревнования, проходящие перед ними. Все, для кого это желание стоит не на первом месте, не являются аудиторией для игры, и такие люди не включены в мир этой игры.

Между конечной игрой и ее миром существует сильная взаимосвязь – взаимность. Конечной игре необходима аудитория, перед которой будет разворачиваться действие, а аудитория должна быть в едином порыве поглощена этой игрой. Для конечных игроков нужен их мир, чтобы он показал им их самих, одновременно с этим миру нужна театральная постановка конечной игры, чтобы оставаться миром. Персонаж Джордж Элиот Гранкур «не думал о ругани для достижения восхищения окружающих», но это чувство незаинтересованности, в такой же мере, как и желание, должно было иметь объект, на который оно было направлено – мир зрителей, полный восторга и зависти: если вы с холодностью относитесь к улыбающимся людям, такие обязательно будут в аудитории и, несомненно, будут улыбаться».

65

Количество миров неопределенно.

66

Взаимное влияние игры и мира оказывает еще одно более глубокое воздействие на участников. Игроки нуждаются в изменении предполагаемой оценки себя (они думают, что о них думают хуже или лучше, чем они есть), и это проявляется в продуманности конечной игры, однако нет никаких условий, чтобы зрители физически присутствовали при проведении игры, потому что сами игроки и являются зрителями. Примерно как в конечной игре сексуальности, где отсутствие или смерть родителей не влияет на решимость ребенка доказать им их неправоту.

Игроки в конечной игре становятся враждебно настроенными наблюдателями игры в самом ее процессе.

Я не могу быть конечным игроком без выступления против себя самого.

Такое же противоречие возникает и в аудитории. Когда зрители забывают о том, что они выступают зрителями, они становятся настолько увлеченными происходящим, что теряют ощущение нереальности, что становятся частью игры и начинают воспринимать себя наравне с игроками. Они, как и игроки, выигрывают и проигрывают. Из-за этого зрители воплощают внутри своей группы ту же политику неудовлетворенности, которая заставляет игроков показывать, что они не те, кем, по их мнению, их считают окружающие.

Такая же динамика наблюдается среди зрителей. Когда аудитория в достаточной степени перестает считать себя аудиторией, и наблюдатели конечной игры становятся настолько поглощены своим поведением, что забывают про дистанцию между собой и игроками. Они чувствуют, что тоже, как и участники, должны выиграть или проиграть. Поэтому в зрительном зале тоже ощущается чувство обиды, которое мотивирует игроков показывать, что они не те, кем их считают зрители, насколько им кажется. А зрители также пытаются опровергнуть это суждение.

Если мы спросим, где аудитория находит зрителей для себя, то увидим, что все зрительные залы склонны к разделению: на каждой стороне конфликта есть зрители-партизаны. Поскольку конфликт проходит в рамках взаимодействия в процессе игры, зрители объединяются, но такое объединение включает в себя и оппозицию аудитории самой себе.

Мы не станем миром, если не будем делиться и выступать против самих себя.

67

Конечная игра появляется до образования мира, в театральном смысле, но она возникает в рамках времени. Так как у нее есть пределы – начало и конец. Конечный игрок расходует время внутри определенных миром временных границ. Оно утекает.

У конечной игры нет своего собственного времени, она существует во времени мира. Аудитория выделяет игрокам определенное количество времени на победу или проигрыш.

Если игра заканчивается раньше предоставленного периода времени, зрители расстраиваются, но остается свободное время, чтобы продумать стратегии на будущее. Если победа затягивается, время улетает быстрее. Свобода выбора становится более ограниченной, поэтому к выбору подходят с большей внимательностью. Ошибки катастрофичны.

Мы вспоминаем наше детство и юность как «время жизни», богатое возможностями, только потому что нам кажется, что там все еще остается столько путей, ведущих к успешному исходу. Года проходят, и ценность стратегически правильного выбора в соревнованиях повышается. Ошибки детства, кажется, имеют меньше негативных последствий, чем ошибки во взрослой жизни.

Для конечных игроков в нас свобода. Свобода – это функция времени. Нам нужно время, чтобы быть свободными.

Трата времени всегда относится к тому, что не заканчивается, является вечным. Победы зависят от времени, однако статусы безвременны. Титулы не стареют и не умирают. Точки отсчета всей конечной истории – это чьи-то триумфы, которые больше никогда не забудутся: появление престола Давида, рождение Спасителя, путешествие в Медину, битва при Гастингсе, Американская, Французская, Русская, Китайская и Кубинская революции.

Время делят на периоды в театральной игре. Промежуток времени между открытием и закрытием эпохи, эры – это постановка между открытием и закрытием занавеса. Это не то время, которое проживают, а то время, за которым наблюдают и игроки, и зрители. Периодизация времени предполагает, что зритель находится вне рамок игры: он может увидеть и начало, и конец одновременно.

Исходом конечной игры является прошлое, наступления которого ждут. Кто бы ни играл для достижения определенного исхода, желает конкретного прошлого. Соревнуясь за будущий приз, конечные игроки борются за заслуженное прошлое.

68

Бесконечный игрок не «потребляет» время, а генерирует его. Бесконечная игра драматична, и у нее нет предписанного исхода, время в ней проживается, а не обозревается.

В качестве бесконечного игрока человек не может быть молодым или старым, потому что он не живет во времени Других игроков, – а старость и молодость относительны. Для времени бесконечного игрока нет внешних измерителей. Время не проходит. Каждый момент жизни – это начало.

Начало не периода времени, а события, которое представляет время в его конкретном качестве. Для бесконечного игрока нет таких понятий, как час времени. Есть час любви, день скорби, сезон обучения, период работы. Бесконечный игрок не начинает деятельность с целью занять период времени работой, скорее, уделить работе время. Работа для бесконечного игрока – это не способ провести время, а путь использования возможности. Это не попытка присутствовать там, где этого ждут, и защититься от непредсказуемого будущего, это движение в сторону этого будущего, которое, в свою очередь, имеет свое будущее.

Бесконечные игроки не могут сказать, как много они сделали по своей работе, в любви, в ссоре, а только как много еще не сделано. Они не волнуются по поводу достижения конца работы, а думают о том, что произойдет по мере их нынешних действий.

Для конечного игрока свобода – это функция времени. Нам нужно время, чтобы быть свободными. Для бесконечного игрока время – это функция свободы. Мы свободны иметь время. Конечный игрок вписывает игру во время. Бесконечный игрок включает время в игру.

69

Бесконечные игроки могут проводить любое количество конечных игр, и с тем же успехом они могут становиться зрителями любой игры. Однако, будучи в составе аудитории, они осознают, что являются только зрителями. Они смотрят и видят, но не участвуют.

Бесконечная игра невидна для конечного зрителя. Такие наблюдатели смотрят на окончание игры, ждут его, следят за тем, как игроки могут довести игру до конца, завершить все, чтобы ничто не оставалось незавершенным.

Если цель конечной игры состоит в том, чтобы завоевать титулы за их безвременность, и, таким образом, вечную жизнь для себя, суть бесконечной игры заключается в парадоксальном взаимодействии с темпоральностью, которое Майстер Экхарт назвал «вечным рождением».

Зрители ищут способ сократить время, подчинить его себе, и кажется, что скоро его найдут. Конечные игроки стоят перед бесконечной игрой как перед произведением искусства, смотрят на него, слагают про него «поэмы».

Если, однако, зрители видят «поэзию» в работе, они сразу же перестают за ней наблюдать, становятся участниками. Они видят себя во времени, осознавая, что оно остается незаконченным, понимая, что то, как они понимают эту «поэзию», само по себе является «поэзией». И когда их провоцирует творец произведения искусства, они открывают своего собственного творца, просто хватаясь за эту возможность, начиная делать то, что сами не ожидали.

Цель конечной игры – достичь статусов и безвременности, иными словами, вечности для себя. Сущность бесконечной игры – в парадоксальном взаимодействии с темпоральностью, которое Майстер Экхарт называл «вечным рождением».

Глава пятая

Природа – область молчания

70

Природа – область молчания. У самой природы нет голоса, да ей и нечего сказать. Мы наблюдаем молчание природы как абсолютную противоположность мира людей.

Мастер Игры в нас абсолютно спокойно относится к этому безразличию природы. В действительности же мы воспринимаем эту тишину как препятствие, приглашение посоревноваться. Если природа не обеспечит дом для нас, вообще ничего нам не предоставит, мы сами очистим и организуем себе место. Мы воспринимаем природу как оппонента, который должен быть покорен ради цивилизации. Мы считаем самым большим достижением современного общества развитие технологий, позволяющих нам контролировать капризы природы.

Наши действия в отношениях с природой принимают форму постановки театрального представления. Как любой Мастер Игры мы терпеливы и внимательны к малейшим намекам в поведении нашего оппонента, чтобы максимально под готовить себя и не столкнуться с неожиданностями. Как охотники, преследующие свою добычу, мы научились копировать природные процессы, поджидая момент, когда мы сможем овладеть ими до того, как они исчезнут. Природа покоряется лишь тому, кто сам подчиняется ей (Ф. Бэкон). Как будто бы если мы выучим ее секреты и прочитаем заранее подготовленные роли, мы научимся сами направлять игру в нужное нам русло. При таком варианте сюрпризов осталось бы мало.

В основе нашей борьбы с природой лежит предположение, что глубоко внутри себя природа содержит структуру, порядок, который в конечном счете понятен человеческому пониманию. Поскольку эта неотъемлемая структура определяет способ изменения вещей и сама по себе не подвержена изменениям, мы говорим о том, что природа является законом, повторяясь по вполне предсказуемым шаблонам. И мы пытаемся расшифровать и объяснить, как определенные процессы повторяют сами себя по открытым нами законам. Описание – это вид системы понятий и категорий, в которой мы рассказываем, почему дела должны идти именно так, как они идут. Все законы, расписанные в таком объяснении, смотрят назад на окончание или завершение последовательности. Мы считаем, что в любом описании, где есть возможность предсказать необходимость исхода прошедших событий, можно открыть и возможности будущих ситуаций. То, что можно объяснить, можно и предсказать, если мы знаем изначальное событие и законы, по которым происходит действие. Предположение – это объяснение, сделанное заранее, еще до начала игры.

У природы нет своего внутреннего творца из-за этого беспрекословного подчинения законам. Иногда люди думают, что величайшим открытием человека может быть способность совмещения структуры природного порядка и структуры человеческого разума, что приведет к абсолютному пониманию природы. Вечная загадка мира – это его познаваемость (А. Эйнштейн).

Иными словами, у природы нет голоса, но при этом ее голос не отличается от нашего. Таким образом мы можем говорить о невысказываемом.

Люди считают, что достигнув этого понимания, мы можем считать, что наша современная цивилизация превзошла утерянные и утраченные цивилизации Древнего мира. Нашим великим навыком является фиксирование шаблонов, по которым игра повторяется, даже если речь идет о случайности. Менее успешные цивилизации взывали к сверхъестественным силам, чтобы защитить себя от природных катастроф. Но как оказалось, боги их игнорировали или говорили неправду – истина заглушала их.

71

Молчанию богов свойственно ироничное противоречие. Если мы говорим от имени молчаливого (природы), мы слышим свой голос как голос природы, но нам необходимо выйти за границы природы для этого. Для физики и химии говорить о природе – это одно дело, но если этим наукам нужно говорить вместо природы, ситуация меняется. Никакой химик не будет называть химию самой по себе химической, потому что наши разговоры не могут быть о предмете химии и о процессе химии одновременно. Если говорить о процессе, который сам по себе является частью большего процесса, то что-то обязательно будет упущено или сокрыто от говорящего, причем на постоянной основе. Чтобы нас понимали, необходимо выйти из процесса и говорить о нем объективно, беспристрастно, без какой-либо его оценки. Ирония возникает именно здесь: требование беспристрастности все еще остается разумным, но мы говорим, что боги должны участвовать в нашей борьбе с природой. И мы лишаем богов их собственных голосов и даем им наши. И всё это мы говорим от лица сверхъестественного разума, сил и внешней власти природы.

Мы не замечаем этой иронии, пока продолжаем скрывать от самих себя очевидное: природа не позволяет собой владеть. Принцип Ф. Бэкона работает в обе стороны: если нам нужно покориться, чтобы подчинять, то наше превосходство будет выражаться только в подчинении. Не бывает неестественных действий (в английском языке «nature» – природа и «natural» – естественный – однокоренные слова). Ничто не может быть сделано против природы, а тем более вне ее. Поэтому невежество, которого мы могли бы избежать, неотрывно наблюдая за природой, настигает нас снова. То, что мы, по нашему мнению, читаем в природе, мы в природу сами вписываем. В процессе познания природа отвечает на наши вопросы, но ее ответы зависят не только от ее устройства, но и от нашего способа постановки вопросов (В. Гейзенберг).

72

Мы говорим не об обычном невежестве, не о том, что мы могли бы знать что-то, но не знаем, а о самой глубинной форме невежества: то, что разум просто не может понять.

Без масок, осознавая непреодолимое ограничение любой нашей попытки увидеть, мы возвращаемся к идеальной тишине природы. Это настолько полная, завершенная тишина, что мы даже не сможем узнать, о чем она и что означает. И познавая эту тишину, мы учимся понимать, что между природой и тем, что мы думаем и говорим, нет ничего похожего. И эта тишина противоречива, это молчание совсем не отупляет нас, оно является незыблемым условием для самого возникновения разума. Природа становится источником образного мышления, потому что сталкивает нас с абсолютными различиями.

Образное представление – это сопоставление похожего и непохожего, в котором они никогда не могут перейти в состояние друг друга. Метафоричность требует несводимости, невозмутимого равнодушия сторон друг к другу. Сокол может быть «дофином дневного света», только у дневного света не может быть дофина, если он вообще не связан с дофинами.

Метафоричность лежит в основе и языка, ведь неважно, о чем идет речь, он остается языком, абсолютно отличным от того, о чем он говорит. Это значит, что мы никогда не сможем найти сокола, только слово «сокол». Говорить, что существует сокол, а не «сокол», значит предполагать, что мы знаем, что это такое, что мы можем видеть его полностью, т. е. говорить как сама природа.

Невысказанность природы есть сама возможность языка.

Наши попытки взять власть над природой, быть Мастерами Игры в нашем противостоянии с ней – это попытка лишить себя языка. Это нежелание принять природу как «природу». Это то же самое, что оглушить самих себя до метафоры, сделать природу чем-то настолько понятным, чтобы она, по сути, стала продолжением необходимых нам и желанных разговоров. Охотник убивает не оленя, а метафору оленя – «оленя». Убийство оленя – это не поступок против природы, это поступок против языка.

Убивать значит довести до молчания, которое останется молчанием. Это сокращение непредсказуемой жизненности до предсказуемой массы, трансформация незнакомого в известное. Это избавление себя от заботы о своем ином проявлении.

Учителя физики смотрят на объекты в рамках границ, изученных физикой, те же, кто видят лимиты, которыми они ограничивают пространство вокруг объектов, преподают «физику». Для них физика – это «поэзия».

73

Если природа – это область невысказываемого, история – сфера высказываемого. По факту, мы не можем говорить о том, что само по себе не является историческим. Студенты-историки , как и студенты- природоведы, верят, что найдут что-то объективное, непосредственные описания событий. Они смотрят на жизнь других, отмечают моменты, в которых она была ограничена временными условиями. Но никто не смотрит на само время, да и не может смотреть, даже если это собственный возраст, без того, чтобы посмотреть извне этого возраста. За пределами истории для таких обозревателей спрятаться негде, как и нельзя найти преимуществ за пределами природы.

История – это гениальная драма, и постоянно возникающие неожиданности в ней заставляют нас вписывать ее в какие-то границы, перелистывать ее в поисках шаблонов для понимания повторений в будущем. Иногда историки говорят о трендах, циклах, течениях, силах, как будто стараются описывать природные события. Такими действиями они лишают себя истории, смотрят с перспективы вечности, верят, что любая изучаемая история относится к кому-то, а не к ним самим, а каждый процесс наблюдения направлен на историю, но не является историческим сам.

Именно поэтому выдающиеся историки отклоняют предположение наблюдателей природы, что процесс наблюдения является природным явлением. Историки, принимающие себя как исторических личностей, вообще отказываются что-либо объяснять.

Такая история самопознания сочетается со способом дискурса, который называют повествованием.

Как и объяснение, повествование отвечает за последовательность событий и приведение истории к концу. Однако нет такого требования, который делал бы такие условия обязательными. В подлинной истории нет таких законов, которые вообще рассматривали бы обязательным хоть какое-то действие. Пояснения позволяют поместить все возможности в контекст необходимого, в повествовании все необходимые условия включаются в контекст возможного.

Объяснение может содержать в себе какую-либо степень неизвестности, но оно не связано со свободой в ее широком понимании. Мы ничего не объясняем, когда говорим, что люди делают, вне зависимости от того, что они делают, ведь это их решение заниматься такой деятельностью. Что касается повествования, в нем причинности нет места вообще. Истории не получится, если мы покажем, что они делают то, что делают, потому что так получилось – причины лежат в генетике, социальных обстоятельствах, влиянии богов.

Пояснения подходят к проблемам с точки зрения их конечности. В повествовании поднимаются вопросы, которые не рассматриваются как конечные: они не заканчиваются так, как они должны, а так, как получилось. Объяснения указывают на необходимость дальнейшего расследования. Повествование предлагает нам переосмыслить то, что, как мы думали, мы знали.

Молчание природы – это возможность языка. Язык – это возможность истории.

74

Хорошие объяснения оцениваются так не потому, что кто-то хорошо говорит. Та сущность, смысл которой объясняется, не является субъектом истории. Если я объясняю тебе, почему холодная вода тяжелее и опускается на дно емкости, а лед всплывает на поверхность, я не утверждаю, что мои объяснения будут правдивыми только сейчас и не позже.

Объяснение является истинным всегда и в любое время.

Однако то, что я захотел объяснить именно это, именно вам, именно в это время и в этом месте, – историческое событие. Это событие, повествование о нашем отношении друг к другу. Поэтому должна быть причина для разговора такого содержания. Объяснения не являются актом щедрости со стороны говорящего, просто потому что лед всплывает. Я ничего вам не могу объяснить, если только я вначале не обращу ваше внимание на несостыковки в ваших знаниях, в понимании связей между объектами или на аномальные проявления, которые нельзя объяснить никаким законом. А вы не услышите моих объяснений, пока не признаете себя ошибающимся.

Многие из таких обвинений конечно же незначительны, они требуют довольно небольших поправок, не ставя под сомнение сами взгляды полностью. Основные столкновения возникают, однако, когда вопрос настолько серьезен, что не сможет быть решен одним аргументом или подробным объяснением. В таком случае возникает необходимость совершенного окончания разговора или беседы. Человек не перейдет из манихейства в христианство или не сменит течение ламаркианизма на дарвинизм благодаря простой корректировке взглядов. Настоящее изменение не произойдет без выбора новой аудитории, то есть нового мира. Все, что когда-то было знакомым, теперь будет выглядеть абсолютно по-новому.

Изменения театральны, и в них не уделяется внимание тому, каков уровень у выбора при переходе из одного состояния в другое. Например, радикальные изменения скрывают от себя же применяемый уровень тирании. Августин, самый знаменитый человек, поменявший свои взгляды в древности, задумался о том, что глубоко погряз во лжи разного рода, но не был поражен тем, что существует так много истин. Его изменение было не переходом из объяснения в повествование, а от одного объяснения к другому. Когда

Августин пересек линию и перешел из язычества в христианство, он вступил в пространство истины, выходящей за пределы прежнего состояния.

Объяснение дает плоды, только если сопротивляющийся слушатель признает свою ошибку. Если вы не услышите моего объяснения, пока ставите под сомнение вашу правду, вы не услышите его и если согласитесь с тем, что вы не правы. Объяснения – это враждебное столкновение, в котором один из оппонентов должен «переманить» на свою сторону другого, «победить» его. В нем абсолютно так же присутствует чувство обиды и притеснения как в любой конечной игре. Я буду давить тебя своими объяснениями, потому что я должен показать, что я не ошибаюсь, как, как мне кажется, другие считают.

Кто бы ни выиграл в этом столкновении, борьба идет за истинное знание. Знания приходят к человеку – вот таков результат данного сопротивления. Победители получают неотъемлемое право высказывать какие-либо утверждения, и их должны слушать. В тех областях, где состоялась игра, победители будут обладателями знания, которое уже никто не сможет оспорить.

Однако знания похожи на собственность. Они должны быть опубликованы, высказаны или любым другим способом переданы другим людям, которые не могут их не учитывать. Они должны быть символичными, подтверждать конкурентные способности своего владельца.

Знания и имущество стоят так близко, что их часто считают непрерывными. Те, кто получает статус обладателя знаний, считают, что им также должна перейти часть собственности, а те, у кого есть имущество, думают, что вместе с ним получат долю знаний. Ученые требуют более высоких зарплат для более высоких результатов, а производители сидят на университетских советах.

75

Хорошее объяснение должно забывать о молчании природы, но оно также должно навязывать тишину своим слушателям, иначе успеха не состоится. Принужденная тишина – первая ступень в победе Мастера Игры.

Выигрывая статус, мы выигрываем привилегии, у нас появляется право произнести «речь магистра». Это самая большая честь, которая может быть оказана обладателю этого титула. Мы считаем, что первое, что должен сделать победитель, – сказать речь. Первым действием проигравшего тоже может быть речь, но в ней будет выражаться уступка победителю, заявление, что дальнейшего соперничества не состоится . Такая речь является обещанием проигравшего замолчать.

И такое молчание – тишина послушания. Проигравшим нечего сказать, хотя у них и нет тех, кто бы их слушал. У покоренных и победителей, по сути, одинаковые желания, одно направление мысли, они абсолютно не способны сопротивляться, поэтому они не являются «иными» по сравнению с победителями.

Победители не разговаривают с побежденными, они говорят от их лица. Мужья говорят за жен в конечной семье, родители за своих детей, короли – за королевство, правители – за государство, служители церкви – за церковь. Поэтому титулы, как титулы, ни с кем не могут говорить.

Суть магистерской речи – выразить силу победителя. Быть сильным значит подчинить чьи-то слова. Только магистерской речью можно сберечь символичность собственности победителей. Назначенные на должности имеют привилегии вызывать полицию, призывать армию, заставлять узнавать эмблемы.

Сила богов строится на их высказываниях. «Sicut dixit dominus» (так говорит Господь) всегда является сигналом к ритуальному молчанию. Речь Бога о своей силе может быть настолько выразительной, что становится тождественной: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог».

Перед Богом нам сказать нечего, так же как и перед победителем, потому что других больше не волнует, что мы можем сказать. Проиграть в игре значит подчиниться, стать послушным значит потерять своих слушателей. Тишина покорности – это тишина, которую нельзя услышать. Это тишина смерти. Поэтому требование такой тишины, подчинения – это по своей сути зло.

Молчание природы – это возможность языка. Покоряя природу, боги дают ей свои голоса, но рассматривая природу как оппонента, они переводят всех своих слушателей на сторону оппонента. Отрицая молчание природы, они требуют тишины покоренных. Невыразимость природы становится невыражением языка.

76

Бесконечная речь – это способ дискурса, призванного постоянно напоминать нам, что природа невыразима. Она не претендует на правду, появляясь благодаря творцу в говорящем субъекте. Поэтому бесконечная речь говорит не о чем-то, она всегда говорит кому-то. Это не команда, а посыл, и полностью относится к самому разговору.

Этот язык не придает ему статус метафоры. Метафора в нем нигде не выделяется. Мы никогда и нигде не найдем «королевство дофина дневного света». Роль метафоры заключается не в том, чтобы привлечь наш взгляд к тому, что в ней выражается, скорее к тому, что в нее не включено, и даже не может нигде существовать. Метафора горизонтальна, она напоминает нам, что видение человека всегда ограничено.

Дискурс говорящего в конечной игре заключается в том, что предшествует этому высказыванию, что уже описано, поэтому существует то, о чем говорят, или нет, становится неважным, речь продолжается.

Что касается речи бесконечного игрока, дискурс можно найти в том, что будет после слов, и значительным становится именно существование самой этой речи.

Конечный язык существует в своей полноте до того, как кто-то начнет говорить. Вначале – язык, потом – мы, которые учимся на нем говорить. Бесконечный язык существует только тогда, когда на нем говорят. Он возникает только тогда, когда мы начинаем на нем говорить. В этом смысле бесконечный дискурс возникает из абсолютной тишины.

Речь конечных игроков отрепетирована, а голос поставлен. Им нужно понимать, как лучше использовать язык и знать это заранее. Бесконечным игрокам вначале необходимо увидеть, что с их языком делают слушатели, только потом они смогут понять, что они сказали. Речь бесконечного игрока не нацелена на то, что слушатель увидит то, что ему уже известно. Говорящий хочет поделиться видением, которое он не смог бы создать, если бы не получил реакции слушателя.

Слушатель и оратор понимают друг друга не потому, что у них есть одна и та же база знаний, и не потому, что их образ мыслей схож, а потому, что они знают «как продолжать» взаимодействовать друг с другом (Л. Витгенштейн).

77

Адресованность, обмен реакцией между слушателем и говорящим, бесконечная речь основываются на процессе восприятия на слух и не заканчиваются покорным молчанием слушателя, они продолжаются в отзывчивом молчании оратора. В этой тишине сама речь не умирает, это та тишина, в которой речь рождается.

Бесконечный оратор не говорит вместо кого-либо, он никому не доверяет свой голос, он получает голос от других. Поэтому бесконечные ораторы не обращаются к миру как к аудитории, не говорят перед миром, а представляют себя как аудиторию, разговаривая с другими. Конечная речь информирует другого человека о мире ради того, чтобы быть услышанным. Бесконечная речь создает мир о другом человеке ради того, чтобы быть понятым.

Именно по этой причине боги, в той мере, в какой они говорят как владыки этого мира, по-магистерски, говорят перед этим миром и поэтому не в состоянии изменить его. Такие боги не могут создать мир, но могут быть только творениями мира – только идолами. Бог не может создать мир и быть в нем учителем. Религии, которые считают Божественность главенствующим элементом всякий раз, когда есть возможность проявить силу, ошибаются. Даже если они выступают как монотеисты, они все равно поклоняются идолам (С. Вейл).

Бог может создать мир, только если будет слушать и понимать.

Если бы боги адресовали нам свои мысли, они бы не пытались привести нас к молчанию через свою речь, скорее давали бы нам говорить через свое молчание.

Противоречие конечной речи в том, что она заканчивается, если ее услышали. Парадокс бесконечной речи – она продолжается только потому, что ее слышат. Конечная речь заканчивается молчанием по ее завершению. Бесконечная речь начинается при обнаружении тишины.

78

Рассказчики не меняют своих слушателей. Они не переносят их в область высшей истины. Игнорируя сущность истины и лжи, они предлагают слушателям только видение. Процесс рассказа не связан с борьбой, в нем не побеждают и не проигрывают. Рассказ нельзя подчинить. Вместо того чтобы сталкивать двух знающих людей, рассказчики приглашают нас отклониться от линии знания к линии обдумывания, от ограниченного взгляда к горизонтальному способу наблюдения.

Бесконечные ораторы – это платоновские «поэты», ищущие свое место в истории. Рассказчики оставляют свой отпечаток в истории не тогда, когда их рассказ полон анекдотов о реальных людях, или если они предстают в качестве персонажей своих историй, а лишь тогда, когда в их речи мы начинаем видеть наши жизни. Если их рассказы прикасаются к нам. Когда то, что мы воспринимаем как случайную последовательность событий, неожиданно обретает драматическую форму открытого повествования.

Повествование всегда имеет структуру, или иначе, сюжет. В хорошей истории эта структура выглядит как судьба, как неизбежный суд, погружающий своих ничего не подозревающих героев в метафизическую случайность, которая исключает для них возможность выбора. Судьба возникает не в качестве ограничения нашей свободы, наоборот, как ее проявление, и свидетельствует о том, что выбор в причинно-следственном подходе является следствием. Воплощение вашей свободы не может прервать реализацию моей свободной воли, но может определить контекст, в рамках которого я смогу действовать свободно. Вы не можете сделать выбор за меня, но вы можете, в широком смысле этого слова, повлиять на то, каким будет мой выбор. Хорошие истории воплощают драму этого глубокого соприкосновения, происходящего между двумя свободными людьми, и это истинно сексуальные драмы, поражающие нас чарами своего происхождения.

Миф об Эдипе является одним из многих сексуальных сюжетов мировой сокровищницы культуры Запада, который рассказывает о драматической связи судьбы и происхождения. Однажды Эдип убивает Лая в порыве ярости, не ведая, что тот был его отцом. Амбиции, гордость и похоть привели его к браку с женой убитого – конечно же он не знал ее подлинной личности. Мы могли бы сказать о том, что это судьба, могли бы прочитать эту историю как акт своеволия, ведущий к следующему такому же действию. Эдип решил стать Мастером Игры, исполняя движения времени, – однако не о времени здесь идет речь. Эдип ничего не способен закончить. Даже сам акт ослепления, означающий своего рода заключительный жест, только приводит его к еще большему невидению, непониманию. Эдип видит не то, что боги сделали с ним, а то, что он сделал. Он узнает, что то, что было его видением, ограничено, что он смотрел, но не видел. Его ослепление – это открытие, и, как и все в этом сюжете, оно самооткрывается. Только столкнувшись в конце с самим собой, Эдип оказался способным снять маску. Конец его истории – это начало. Исторической эту легенду делает не то, что Эдип видит, а то, что как мы понимаем, он видит. Мы становимся слушателями, которые видят, что мы слушаем и поэтому участвуем в уже более широкой драме. Здесь ничего не объясняется. Но мы понимаем, что многое еще только предстоит объяснить.

79

Поскольку мы знаем, что наша жизнь имеет характер повествования, мы также знаем, что это за повествование. Если бы я знал всю историю своей жизни, я бы перевел ее обратно в объяснение. Это как если бы я был аудиторией для самого себя, видя начальную и заключительную сцены в то же время, как если бы я мог видеть свою жизнь во всей ее полноте. При этом я буду исполнять его, а не жить им. Если бы такое произошло, я бы играл свою жизнь, а не жил. Социальные теоретики склонны считать, что они знают историю цивилизации. Они могут написать свою финальную сцену триумфа или поражения. Именно с помощью такого исторического мышления открытые законы поведения, которым соответствуют люди, становятся сценариями поведения, которым они должны подчиняться.

Настоящие рассказчики не знают своей собственной истории. К чему они прислушиваются, так это к своей поэзии, через нее они понимают, что с каждым завершением возникает возможность для нового открытия. Они не умирают в конце истории, т. е. в процессе игры. Неизвестно, знают ли они вообще полные истории друг друга? Основная работа историков состоит в том, чтобы раскрыть все культурные термины, показать непрерывность процесса там, где возникло предположение, что что-то закончилось, напомнить, что ничья личная жизнь, ни локальная культура не может быть известна человеку в той же степени как «поэма», с ними можно только ознакомиться, также как и с «поэзией».

Историки становятся бесконечными ораторами, когда видят и понимают, что все, что начинается в свободе, не может закончиться необходимостью.

Глава шестая

Мы подчиняем природу нуждам общества

80

Мы подчиняем природу нуждам общества. Контроль природы растет по мере роста наших способностей предсказывать исходы природных событий. Предсказания могут считаться объяснениями в обратном порядке, поэтому они могут быть такими же агрессивными. Способность предугадывать развертывание событий – пик развития Мастера Игры, потому что без этого навыка затрудняется осуществление контроля над оппонентами. То есть наше доминирование над природой направлено не на достижение каких-либо экологических результатов, а, скорее, социальных.

Небольшая группа физиков, используя вычисления самых известных абстракций, обнаружила последовательность субатомных реакций, которая привела их прямо к созданию ядерной бомбы. И действительно, успешное испытание этой бомбы доказало, что предположения физиков оказались верны. Однако правда состоит и в том, что бомба была взорвана не для того, чтобы доказать их правоту, люди использовали ее, чтобы иметь возможность контролировать поведение миллионов других людей и решить окончательно некоторые политические проблемы.

Этот пример показывает, что невозможно властвовать над природой, но наши попытки скрывают наше желание управлять друг другом. Здесь возникает вопрос, что произойдет в культурном плане, если мы откажемся от стратегии проявления силы по отношению к природе?

Мы можем охарактеризовать альтернативные взгляды на природу следующим образом: наше восприятие природы как враждебного Другого, чьи действия способны причинить вред нашим интересам, привело нас к созданию «машин», в то время как результатом обучения тому, чтобы себя дисциплинировать и помещать внутри себя самые глубокие, но распознаваемые природные образцы, стал «сад».

Термин «машины» употребляется в широком смысле как технологии – способ привлечения внимания к их механической рациональности. Технологические устройства вначале возникают в воображении одаренных инженеров и ученых, и это удивительно, однако сами технологии больше не воспринимаются нами как особые. Но бомба настолько механистична, насколько неандертальская вага – каждый из этих инструментов измеряет причинные и следственные влияния.

«Сад» – не ограниченный забором участок рядом с домом или на окраине города. Но в нашем понятии «сад» находится внутри. Место роста, максимальной стихийности. Заниматься садом в глубинном смысле – это не хобби, не увлечение, это работа по созданию культуры, которая будет способна реагировать на любые изменения в природе. «Садоводы» очень внимательны к самым глубинным природным последовательностям, законам, по которым она живет, но знают, что большая часть таких закономерностей никогда не будет им доступна. «Садоводство» – это горизонтальная деятельность.

«Машины» и «сад» не полностью противоположны друг другу. Технологии могут быть частью сада так же, как и конечные игры могут быть сыграны внутри бесконечной игры. Вопрос не в том, чтобы оградить «машины» от «сада», а в том, не угрожают ли эти две сущности интересам друг друга. Мы знаем, что садоводство с использованием техники более производительно, однако, если лучше присмотреться, такое сочетание в большей степени использует природу, чем стимулирует ее развитие.

81

Самое заметное различие между машинным миром и садом состоит в том, что одна сторона существует благодаря силам извне, другая же – посредством энергии, зарождающейся внутри себя.

Несомненно, есть суперсложные машины, например, космические корабли, способные поддерживать свое состояние, параллельно выполняя предписанные сложные функции с отменным качеством, на протяжении месяцев. Но никакая машина, изобретенная на данный момент, не обладает источником возникновения чего-либо незаложенного в ее функционал, чего-то неожиданного и спонтанного. Машина конструируется, ее заправляют, ее обслуживают.

Несомненно, в садоводстве мы можем использовать такое количество химикатов и технических приспособлений, что будем «выращивать» еду, «производить» ее. Но это только наше мнение. Все еще не найден способ, как можно стимулировать натуральный рост продуктов изнутри самой природы. Применение удобрений, разного рода веществ не зарождает рост, а принуждает его возникать, – а рост может быть только естественным. Нельзя произвести и сконструировать растение. Конечно же мы «заправляем» природный рост тем, что обеспечиваем плодородную почву, необходимые минералы и питательные вещества, но растение должно потребить и использовать это топливо само, силой своей жизнеспособности. Машина зависит от своего создателя, обслуживающего персонала, поставок топлива и его потребления. У машины нет ни малейшего следа существования спонтанности или жизненной энергии. Жизненную силу нельзя дать, ее можно только найти.

82

У природы нет внешнего проявления, однако нет и внутреннего. Она не делит сама себя на части, поэтому не может выступать ни за, ни против себя. Она неспособна на внутреннее противостояние живого и неживого внутри нее, на большую или меньшую естественность. Например, использование сельскохозяйственных ядов конечно же убьет те организмы, против которых они используются, но такое воздействие негативно повлияет на способность природы зарождать неожиданное. Такое действие не будет противоестественным, природа из-за него не меняется. Единственное изменение состоит в том, что нам приходится переучиваться, чтобы соблюдать природный порядок.

Наша свобода по отношению к природе состоит не в том, что мы можем ее менять, у нас нет власти над природными феноменами. Мы можем менять себя. Мы абсолютно свободны создавать такую культуру, которая объяснит, что жизненные силы нельзя принудить к появлению или дать кому-то, их можно только обнаружить. С теми образцами, по которым в природе зарождается спонтанность, нужно не просто считаться, их необходимо уважать.

Хотя «природный порядок» или «естественный порядок» – это распространенное понятие, в нем есть что-то большее, чем то, как мы его понимаем. Это не порядок в природе, а та минимальная доля спонтанности, на которую способна природа и с которой мы можем столкнуться. У природы нет внешнего, нет внутреннего, она не может выступать оппонентом сама себе, ее невозможно двигать неестественным влиянием, у нее нет порядка в нашем понимании, и она абсолютно безразлична ко всему, что связано с культурой.

Ее развитие зарождается внутри, она является сама собой. Ее источники отличаются от наших стимулов к движению. Природа не хаотична, если в ней нет порядка. Хаос и порядок описывают восприятие природы культурой – тот уровень, на котором природная способность к зарождению спонтанности совпадает с проявлением культурного самоконтроля. Ураган, или чума, или перенаселенность земли будут считаться хаотичными для тех, чьи культурные ожидания пострадали от этих катастроф, и упорядоченными для тех, чьи ожидания укрепились благодаря произошедшим катаклизмам.

83

Парадокс нашего восприятия природы состоит в том, что чем больше культура уважает безразличие природы ко всему, тем более творчески она будет порождать спонтанность в ответ. Чем чаще мы будем напоминать себе, что мы не можем оказать неестественное влияние на природу, тем больше наша культура будет использовать свою свободу, чтобы в ней появлялись неожиданности и непредсказуемые повороты событий.

Человеческая свобода – это не свобода над природой, это свобода быть естественным, иными словами, отвечать на спонтанности природы своей собственной спонтанностью. Мы свободны проявлять свою естественность, но мы свободны не по своей природе, а благодаря культуре, благодаря истории.

Наше отношение к природе противоречиво, и чем более решительно мы пытаемся прийти к согласию с нашими собственными проявлениями, тем мы более подвержены ее безразличию, и тем более уязвимыми мы становимся для ее незримых сил. Чем больше силы мы проявляем по отношению к природе, тем более беспомощными мы оказываемся перед ней. Нам нужен только месяц, чтобы вырубить тропические леса, которые создавались природой десятки тысяч лет, но нам не справиться с восстановлением пустыни, которая возникнет на его месте. Эта пустыня, несомненно, не менее естественна, чем лес.

84

Подобного рода противоречия проявляются более явно в случае с машинами. Мы используем технологии, чтобы увеличить наши силы, больше контролировать природные феномены. Для работы техники нужно, чтобы человек давил пальцем на кнопку с необходимой силой, и следя за этими нормами, команда рабочих может проложить шестиполосные трассы через горы и густые леса. Или заполнить болотистые местности для того, чтобы построить торговые центры.

Машина значительно помогает человеку в выполнении таких задач, а также дисциплинирует его. Ее можно считать дополнительными руками и ногами рабочего, а рабочий может рассматриваться как продолжение машины. Все технологии, особенно очень сложные механизмы, нуждаются в операторе, сидящем на выделенном для него месте и выполняющем функции, механически настроенные для выполнения функционала машиной. То есть использовать машину для контроля равно положению, в котором человек находится под контролем машины.

Чтобы управлять машиной, нужно действовать как машина. Используя машину для выполнения недоступных нам действий, мы обнаруживаем, что делаем то, что делает машина.

Конечно же технологии не превращают нас в машины, когда мы управляем ими, – мы сами проявляем себя как механизмы, чтобы совершать действие. Машины не забирают у нас нашу способность к неожиданному поведению, мы прячем ее на время, отказываемся от нашей оригинальности. Не существует какого-то стиля по управлению машиной. Чем более производительным является механизм, тем больше он ограничивает, а скорее даже поглощает нашу уникальность в процесс управления собой.

Действительно, стиль управления машиной вообще никак не связан с ее оператором, только с самым механизмом. Рекламщики и производители говорят о своих продуктах, как будто вложили в них эту особенность. Большинство потребителей продуктов «стилизованы» – их деятельность и вкусы подчиняются определенным стандартам. В совершенном противоречии нам настоятельно рекомендуют купить «стилизованную» вещь, потому что все остальные тоже ее приобретают, – нас просят выразить свою универсальность путем отказа от нее.

Мы внедряем технологии и верим в то, что мы можем расширить свою свободу, однако мы только сокращаем ее. Мы используем механизмы против себя.

85

Машины противоречивы в ином смысле. Примерно так же, как мы используем их против себя, мы используем их и против машин. Механизм – это не способ что-то сделать, это препятствие на пути исполнения действия.

Когда мы применяем технологии, чтобы достичь необходимого, мы не можем получить желаемое, пока не закончим с механизмом, пока не откажем себе в механических способах достижения намеченной цели. Цель технологии – ликвидировать себя, остановиться, затихнуть, стать невидимым, пропасть.

Например, мы покупаем автомобиль не для того, чтобы владеть механизмом. Мы покупаем не сам механизм, а то, что можем иметь путем его использования: возможность быстро передвигаться из одного места в другое, объект зависти окружающих, защиту от погоды и т. п. Точно так же радио создано для того, чтобы «пропасть» как оборудование и стать звуком. Хорошее радио не будет привлекать к себе внимание, будет работать так, как будто мы сами присутствуем рядом с источником звука. Мы смотрим не фильм и не телевизор. Мы смотрим внутрь: что находится в нем, в телевизоре, в фильме, но раздражаемся, если оборудование дает о себе знать, если фильм не сфокусирован или картинка неисправна.

Когда механизмы работают превосходно, они перестают присутствовать как механизмы – как и мы вместе с ними. Радио и фильмы позволяют нам посещать такие места, в которых нас нет и которые не могут оказаться рядом с нами. Более того, механизмы могут быть завесами. Они прячут от нас наше бездействие, которое мы воспринимаем как высокоэффективное действие. Мы уверяем себя, что, удобно устроившись на автомобильном кресле, скрывшись от любого неприятного нам изменения погоды, поднимая и опуская наши ноги на дюйм или два, мы действительно куда-то путешествуем.

Такое путешествие проходит не через знакомые нам места, а в местах нам принадлежащих. Мы не отходим от места нашей посадки, мы двигаемся вместе с ним. Из нашей гостиной – в автомобиль, сиденья в котором не особо отличаются от наших кресел в доме, далее в зал ожидания в аэропорту, потом – в самолет, где нам обеспечена мебель не хуже. Мы «берем» все наше с собой, покидаем дом, не выходя из него. Быть везде как дома значит нейтрализовать то место, где мы находимся.

Мы пытаемся сократить время на передвижение: приезжая настолько быстро, насколько возможно, мы не чувствуем, что покидали какое-то место вообще, что и время, и пространство нас не коснулось, – как будто они принадлежат нам, а не наоборот.

В машине мы не едем куда-то, а приезжаем. Автомобили не делают наше путешествие возможным, они делают возможным то, что мы достигаем пункта назначения без самого путешествия.

Механизмы театральны. Передвижение – всего лишь смена декораций. Оценить такое путешествие как хорошее можно будет, если машины защитят нас от всего неудобного: других путешественников, каких-либо вещей, в чьи города и жизни мы путешествуем. Мы можем видеть, будучи невидимыми, передвигаться, ни к кому не прикасаясь. Никто не прикасается и к нам.

Когда нужна эффективность, технологии для коммуникации позволяют нам поселить чьи-то истории, чей-то опыт в нашем доме, но наш дом при этом не меняется. Если нужна производительность, технологии для путешествий позволяют нам проходить по следам истории других людей, не покидая домашнего комфорта, но без модификаций этих историй.

Когда нужно быть наиболее эффективным, механизмы никак ни на что не влияют.

86

Есть и другая сторона противоречивости механизмов. Мы используем технологии против себя, против самих машин и против окружающих нас людей.

Я не могу использовать машины один. Я не говорю с телефоном, я говорю с человеком по телефону. Я слушаю кого-то по радио, еду навестить друга, высчитываю деловые транзакции. В той степени, в которой моя связь с вами зависит от оборудования, связывающая нас среда делает каждого из нас продолжением себя. Если ваша деловая активность не может быть отражена в цифрах моим компьютером, я не могу работать с вами. Если вы живете не там, куда я могу к вам доехать, чтобы увидеться, я найду другого друга. В каждом случае ваши отношения со мной зависят не от моих потребностей, а от потребностей моих машин.

Управляя машиной, мы управляем как машина, а в этом случае мы не просто еще и взаимодействуем друг с другом как машины, мы оперируем друг другом как машинами. И если технологии становятся наиболее эффективными, если не оказывают эффекта, то взаимодействие между нами считается отличным, если ничего не происходит.

Ни в каких больше сферах машины не проявляют в большей мере свою заложенную враждебную сущность, чем в самой постановочной из них – в войне. Все виды оружия созданы для воздействия на других, при этом так, чтобы их влияние не распространялось на владельцев оружия. Другие должны привлекаться к ответственности за находящиеся под нашим контролем технологии. Оружие – это сущность конечных игр, созданная таким образом, чтобы не доводить их до максимального уровня, а сразу устранять ее. Цель не выиграть игру, а закончить ее.

Убийцы не становятся победителями, они – соперники, которые не могут иметь оппозицию, игроки вне игры, живые противоречия.

В особенности это относится к воздушному электронному оружию нашего века, в котором оператор только нажимает на кнопочки, рычажки, работает с компьютерными данными и никогда с самим невидимым оппонентом. Современные технологии убийств настолько пустые в своей драматичности, потому что предназначаются для уничтожения врагов, когда их еще даже не видно. Убийцы достигают крайней формы убеждений: не той, что «врагов не видно, потому что они враги», а той, в которой «они враги, потому что они невидимы».

В таком инструментальном выражении смерти есть своя логика – она приводит нас к убийству невидимого, потому что оно невидимо. Самое жестоко действующее копье или меч поднимается над атакующим, потому что нельзя проявлять сочувствие к независимому существованию другого – ведь другой может быть не другим. Я настаиваю на том, что основное условие нашей дружбы – ваше постоянное и безропотное использование телефона, поэтому я ожидаю, что оружие в моей руке будет работать без того, чтобы искать кого-то, кто сможет этому противостоять. У убийц нет предположений о том, что они живут в открытом мире, что их истории не закончены, что их свобода – это всегда свобода с другими, не над ними, что не их видение ограничено, а то, на что они смотрят.

Технологии, позволяющие совершать убийства на огромных расстояниях, стали чрезвычайно изощренными, но это не развивает в культурном плане их высококвалифицированных операторов и не делает их лучше по сравнению с махающими дубинами первобытными людьми. Они становятся просто слепыми, в такой степени, в которой не были слепыми даже первобытные люди. Абсолютная победа чувства обиды над пониманием. Мы будучи невидимыми убиваем невидимое.

Не все, кто использует механизмы, убийцы. Но если мы используем технику, чтобы попытаться ответить на безразличие природы таким же безразличием к природе, мы начинаем становиться безразличными к людям, что приводит к великим преступлениям века, совершенным самыми цивилизованными нациями.

87

Безразличие к природе приводит к использованию машин, безразличие природы выражается в создании сада. У каждой культуры есть свои способы ведения садоводства: поощрение проявления спонтанности в других через собственный пример, уважение источника, отказ перевода источника в ресурс.

Садоводы не убивают животных. Они ничего не уничтожают. Фрукты, семена, овощи, орехи, злаки, травы, цветы, ягоды – все собирается тогда, когда становится зрелым, когда сбор урожая сочетается с желанием садовода высокой и продолжительной жизнеспособности сада. Уборка урожая уважает источник, оставляет его способным к новому рождению.

Животных нельзя собрать как урожай. Они созревают, но не зреют. Их убивают не тогда, когда они завершают свой жизненный цикл, а тогда, когда они находятся на его высшей стадии. Конечные садоводы переводят сельское хозяйство в бизнес, «выращивают» или «производят» животных – или мясные продукты, – как самые настоящие механизмы. Животноводство – это наука, способ контроля над ростом. Она предполагает, что животные ей принадлежат. Ее источник становится нашим ресурсом. Территорию для крупного рогатого скота ограничивают, чтобы предотвратить такое передвижение животных, которое могло бы «сделать жестким» их мясо. Гусей прибивают к полу и насильно кормят, как машины, пока они не смогут быть убиты ради их откормленной печени.

В то время как технологии предназначены для изменения работы, без изменения оператора, садоводство меняет людей. Один человек учится водить машину, другой – ехать как машина, а третий становится садоводом.

Держание сада не нацелено на окончание. Успешный сбор урожая не является концом для существования сада, лишь его фазой. Как знает каждый садовод, жизнеспособность сада не заканчивается на сборе выращенного. Просто принимает иную форму. Садоводы не «умирают» зимой, а начинают готовиться к следующему сезону.

Садоводам нравится разнообразие, непохожесть, спонтанность. Они понимают, что изобилие стилей находится в интересах жизнеспособности. Чем более сложным является органический состав почвы, тем больше у нее способностей к изменению, и тем она более «энергичная» и «полная жизни». Рост способствует росту.

То же самое происходит в культуре. Бесконечные игроки понимают, что энергия культуры связана с разнообразием ее источников и различий, которые она содержит внутри себя. Уникальность и возможность удивлять не подавляются в людях проявлением силы других людей. Гений в вас стимулирует гения во мне.

Человек управляет машиной настолько эффективно, что она исчезает, уступая место результатам, в которых машина не принимала участие.

Другой человек возделывает сад настолько креативно, что все источники воспроизведения жизни в саду проявляются в урожае, дают место продолжению, в котором мы играем активную роль.

88

Сады не завершают свое существование после сбора урожая – эта игра не играется для достижения конца. Человек никогда не доходит до какого-то пункта назначения, занимаясь своим садом.

Сад – это место, в котором можно обнаружить рост. У него есть его собственный источник изменений. Человек не привносит в него что-то новое, он выходит в сад в ожидании увидеть изменения, а значит, он готов к ним. Рост может появиться только из роста. Настоящие родители не смотрят на то, что их ребенок растет определенным образом по предпочтительным шаблонам или прописанным истинам – они понимают, что сами растут вместе с их ребенком. Если характер одного из родителей подлинно драматичен, он абсолютно меняется изнутри, как и ребенок развивается, в первую очередь, в глубинах своего внутреннего мира. Например, через обучение, совместную работу, любовь к близким.

В саду мы открываем для себя, что такое реальное путешествие. Мы не отправляемся в сад, а путешествуем через него.

У подлинного путешествия нет пункта назначения. Путешественники идут куда-то, но постоянно открывают для себя, что находятся где-то в ином месте. Так как садоводство – это не способ подчинять безразличие природы своей воле, а скорее, увеличивать чью-то способность к спонтанности, чтобы реагировать на пренебрежение капризами и на непредсказуемость природы; мы не воспринимаем природу как последовательность меняющихся декораций, а смотрим на себя как на путников.

Природа не меняется: у нее нет внешнего и внутреннего проявлений. Поэтому нельзя путешествовать сквозь нее. Любое путешествие – это изменение внутри путешественника, поэтому путешественник всегда находится где-то в другом месте. Путешествовать значит расти.

Настоящие путешественники не преодолевают дистанции, а открывают их для себя. Не расстояние создает путешествие, а путешествие делает возможным появление расстояния. Его нельзя измерить мерами длины между объектами, лишь действительным различием между ними. Например, в Чикаго и Атланте вокруг аэропортов есть мотели, но они так мало отличаются от мотелей рядом с Токио и Франкфуртом, что все дистанции между ними растворяются из-за их похожести. То, что действительно отдалено друг от друга – обязательно непохоже. Подлинным путешествием будет не прохождение через сотни разных стран с одной и той же парой глаз, а видение одного и того же места через сотни разных пар глаз (М. Пруст).

Садовод, чье внимание всегда обращено к спонтанному проявлению природы, приобретает дар видеть различия. Он всегда наблюдает за появлением самых маленьких изменений в растущем растении, или в составе почвы, в изменяющейся популяции насекомых и земляных червей. Садовник как родитель видит любые проявляющиеся особенности развития, как учитель видит знаки, указывающие на улучшение навыков и даже мудрости своих учеников. Сад, семья, классная комната – любое место, где люди могут собраться по какому-то поводу, будет рождать бессчётное количество вариаций, каждая из которых будет указывать на большие изменения. Но для подлинных садоводов эти модификации не являются развлечением в театре. Они драматично открывают себя обновленному будущему.

Поэтому с теми, кто ищет изменений, кто видит землю как источник, кто поощряет подлинность в других людях, кто не готовится укрываться, а готовится встречать сюрпризы «я путешествовал далеко в Конкорд» (Г. Торо).

89

Механизмы требуют силы, причем это воздействие должно быть оказано на них извне, но такие силы должны быть потребляемыми. Если мы рассматриваем природу как ресурс, то в первую очередь, как ресурс силы. По мере того как мы применяем машину, природа все больше воспринимается нами как резервуар необходимых материалов, таких, которые нужно потребить, и желательно дешево.

Природа нераздельна, она не может быть использована против себя. Поэтому, мы не потребляем ее. Мы просто перестраиваем наши общественные модели таким образом, что сокращается наша возможность давать творческий ответ существующим способам возникновения спонтанности. Можно обозначить это более простыми словами, используя социальное выражение: мы создаем мусор. Несомненно, мусор не является неприродным. У общественного мусора нет характера, он тоже природа, но такая, которую общество больше не может применять в своих целях.

Общество воспринимает свой мусор как неудачу, но необходимость, потому что мусор является естественным последствием его деятельности, оставшимся после того, как мы перевели необходимые общественные товары в категорию доступных. Но мусор – не совсем результат того, что было нами сделано. Это все-таки то, что мы сделали. Отходы плутония не являются косвенными производственными ядерной промышленности, это продукт конкретной отрасли.

90

Мусор ничем не скрыт. Как только мы понимаем, что стоим среди отходов, на секундочку, наших собственных, мы также осознаем, что сами выбрали оставлять за собой именно такой мусор, да и вообще выбор производить отходы как таковые. Мусор открыт, поэтому мы убираем его. Уносим его туда, где он не будет попадаться нам на глаза. Мы даже находим незаселенные местности, где отходы можно утилизировать, либо просто заполнять территории мусором, пока они не станут необитаемыми. Процветающее общество будет энергично использовать природные ресурсы, соответственно, производить огромное количество мусора, и его пустые территории скорыми темпами переполнятся им, угрожая превратить само место проживания общества в мусорную пустошь.

Мусор не имеет масок, и он не просто отвозится подальше от нашего взгляда, а объявляется своего рода антисобственностью. Никто им не владеет. Одной из составляющих противоречия феномена мусора является то, что если мы воспринимаем природу принадлежащей нам, в скором времени мы начинаем не относить ее ни к кому. Мало того, что никто не имеет мусор в собственности, никто и не хочет считать его своим. Вместо того чтобы соревноваться за право владения этими продуктами, мы боремся за избавление от них. Мы скидываем их на других, менее способных от них избавиться.

Мусор накапливается в трущобах, сточные воды стекают на землю, воздушные кислоты пролетают сотни миль и оседают на землях бессильных, тех, кто не сможет предотвратить их «захоронения» в атмосфере. Тысячи квадратных метров сельскохозяйственных земель были обложены мусором из-за многолетних строек магистралей, были затоплены плотинами, в которых скапливалась вода, в дальнейшем используемая для вымывания мусора из отдаленных городов.

Мусор – это антисобственность, которая достается только проигравшим. Это эмблема отсутствия титула.

Мусор открыт, он продолжает проявлять себя в качестве отходов, наших отходов. Если мусор – это результат нашего безразличия к природе, это также и проявление, в котором мы ощущаем безразличие природы. Отходы – это напоминание, что общество является частью культуры. Мы смотрим на мусорные горы, в которые мы превратили нашу среду обитания, и ясно видим, что природа – не такая, какой мы хотели бы ее видеть, а общество проявляет себя именно так, как мы желаем.

Результат данного противоречия таков: чем больше общество производит мусора, тем более открытым он становится для обозрения, что ведет к тому, что общество с большей энергичностью будет отрицать, что оно вообще производит мусор, и тем более, что отходы должны быть утилизированы, спрятаны, проигнорированы.

91

Так как попытка контролировать природу в более глубоком своем проявлении является попыткой контролировать Других, ожидаемо, что общество намного менее терпеливо к культурам, которые проявляют безразличие к социальным целям и ценностям. Эта параллель повторяется и позволяет нам понять, что общество, производящее природный мусор, создает и человеческий.

Люди-мусор – это люди, в которых больше не нуждаются как в ресурсах по каким-либо причинам, они становятся апатридами (негражданами). Их тоже нужно убирать от человеческих глаз: в гетто, трущобы, лагеря, пенсионные дома, отдаленные территории, стратегические деревни, массовые захоронения – во все возможные места изоляции, желательно необитаемые. Мы живем в такое время, когда Мастера Игры смогли породить миллионы таких «лишних людей» (С.Л. Рубинштейн).

Люди не становятся лишними сами по себе, так же как и природный мусор не создает себя сам. Именно общество решает, какие люди станут мусором. Человеческие отходы – это не груз неудач на плечах общества, это косвенный результат его соответственной деятельности, то есть его прямо произведенный продукт. Европейские поселенцы на американском и африканском континентах не сталкивались с популяциями нежелательных людей: они создавали таковых из-за соблюдения своих самых важных и необратимых принципов.

Строго говоря, люди-мусор не существуют за пределами общества. Они ему не враги. Никто не пойдет против них войной, как против другого общества. Они не создают альтернативное угрожающее общество, они лишь закладывают основы открытой культуры. Они «очищены» от общества, а общество само очищает себя от них.

92

Когда общество открыто, то мы видим, точнее хотим видеть, что оно является видом культуры, а природа больше не формируется и вписывается в тот или иной набор социальных, общественных целей. Вглядываясь в природу, мы обнаруживаем, что ее единственное лицо – это лик творца, и только как творцы мы способны ее хоть частично постигнуть.

Мы видим источник природы истинной, когда мы находим этот источник в себе.

Мы отказываемся от всех попыток объяснить природу, если видим, что это невозможно, если наше собственное происхождение не может быть установлено как факт. Мы созерцаем инаковость природы, видя ее через собственную.

93

Для бесконечного игрока, который видит подлинность, природа абсолютно иная. Он не может ничего прочитать в ее лике. Природа показывает не только свое безразличие к существованию человека, но и отличие от него.

Природа не создает для нас дом. Хотя мы и становимся садоводами в ответ на ее безразличие, природа сама по себе ничего не делает, чтобы нас покормить. В еврейских и исламистских мифах Бог обеспечивает людей садом, но не занимается, и даже не может заниматься садоводством за них. Это просто сад, которому мы способны ответить, за который мы можем быть ответственны. Наша ответственность состоит в том, чтобы замечать ее разнообразие и отдельные, не зависящие друг от друга, существа. Нам пришлось придумать названия животным, чтобы отделить одно от другого. Этот сад не был механическим, как устройство, автоматически производящее для нас еду. Мы тоже не машины. В этом мифе Бог вдохнул в нас жизнь, но для ее продолжения нам нужно дышать самим.

Однако наша ответственность за сад не значит, что мы можем делать сад из природы, как и не можем завладеть «поэмой». Сад – это не то, что мы имеем, над чем мы возвышаемся как боги, это «поэзия», восприимчивость к разнообразию, видение различий, приводящих к существованию новых различий. «Поэт» радостно страдает от других, непохожих, ничего не сокращает, ничего не объясняет, ничем не владеет.

Мы стоим перед гением природы в молчании. Говорить об этом нельзя, есть возможность говорить только как она. И если я говорю как гений, как истина, как естество, я не говорю за гения. Я не могу дать свой голос его другим людям без отрицания их источника, их особенности. Если я так сделаю, я перестану отвечать другим людям, перестану нести ответственность. В моем сценарии нет никого и ничего.

Природа бездомна, безразлична к людскому существованию, но бесконечному игроку она способна открыться как гений драмы.

Глава седьмая

Мифы создают объяснения, но не принимают их

94

Мифы создают объяснения, но не принимают их. Там, где объяснения переводят невысказанное в сферу высказанного, мифы заново вводят молчание, которое делает возможным новое зарождение дискурса.

Разъяснения создают острова, даже континенты порядка и предсказуемости. Но эти территории сперва открываются путешественниками, чьи жизни выражаются в повествовании открытий и риске. Они открывают эти места, когда отправляются в мифические путешествия. Когда позже менее отважные поселенцы приезжают, чтобы разобраться в деталях, обжить эти территории, они ощущают, что все эти твердые знания не уничтожают миф, а растекаются в его границах.

Открытия Николая Коперника были одними из самых выдающихся, потому что проектировали порядок на небесах, и до него это не удавалось никому. Многие думали, а некоторые все еще продолжают думать, что его утверждения на тему истины развеяли мифы, которые держали человечество в замешательстве. Однако Н. Коперник рассеял не мифы, а другие объяснения. Мифы находятся в другом месте, и чтобы найти где, не нужно ориентироваться на факты из работ ученого – достаточно взглянуть на то, как он эти факты определял. Знание – это результат хорошего объяснения, однако мысль, которая позволила нам продвинуться к знанию – это история.

Коперник был путешественником, он ходил с сотней пар глаз, осмеливался взглянуть на все, что уже было ему знакомым, в надежде на новое видение. В этом рассказе мы слышим древнюю сагу об одиноком страннике, перегрине, кто рискует всем ради возникновения неожиданности в его жизни. Несомненно, в каком-то месте он останавливался осмотреться, а закончил свое путешествие как Мастер Игры, сведя все к ограниченным фактам. Но наиболее глубоко в его жизни отзывается путешествие, которое создало возможность для знания, где незнание повлияло на успех путешествия.

Этот миф не принимает объяснения, которые сам вызывает. Это можно видеть в отчаянности, с которой мыслители прилагают усилия, чтобы перекроить знакомое и создать более масштабное видение. Действительно, вся культура определяется не тем, как часто эти мыслители открывают новые континенты знаний, а тем как часто они отправляются в путешествия, чтобы их искать.

Культура не может быть сильнее, чем самый сильный миф.

95

История становится мифом, если ее пересказывают, настойчиво передают ради нее самой. Если я рассказываю историю, чтобы укрепить мой аргумент или развлечь аудиторию, я не делаю это ради нее, для такого результата необходимо рассказать историю просто потому, что она история. Такая особенность есть у хороших историй: слушать их и учить их – значит становиться их повествователями.

Обычно нашей первой реакцией на историю является желание рассказать ее кому-то, – и чем лучше история, тем сильнее это чувство. Мы будем готовы потратить значительное время, вытерпеть неудобства и организовать ситуацию таким образом, чтобы можно было ее пересказать. Похоже на то, как будто история сама ищет способы себя воспроизвести, а мы лишь являемся ее агентами. Мы сами не выходим на поиски историй, скорее, истории находят нас для себя.

Великие истории не наблюдают и ждут, когда у бесконечной игры появляется аудитория. Если я слышу историю, я вхожу в ее размерность. Я населяю ее пространство во время рассказа. Поэтому я не понимаю историю со стороны моего опыта, наоборот, мой опыт приходит с ракурса этой истории. Истории, содержащие в себе прочную основу мифов, через опыт прикасаются к творцу, гению, истинности в каждом из нас. Но опыт – это результат, а не причина такого воспроизводящего прикосновения. До того времени, пока мы не сможем рассказать о том, что с нами приключилось, с нами ничего не происходило.

Не теория 3. Фрейда о бессознательности привела его к Эдипу, а миф об Эдипе, сформировавший тот стиль, с которым он слушал своих пациентов. Он писал: «Теория инстинктов – это наша так называемая мифология». Как и теория бессознательного, вытекающая из нее, и супер-эго, и само эго. Эта мифология обладает такой поэтичностью, что смогла изменить не только наше понимание опыта, но и сам опыт. Кто из нас не знал о кризисе эго, об отвлекающих нас нежелательных мыслях, о тревожности от более полиморфно воплощенной сексуальности? Такие примеры не описываются Фрейдом как бесстрастным ученым, они могут быть приведены только Фрейдом – мифическим мечтателем.

Мифы могут создавать как личный, так и коллективный опыт. Целые цивилизации вырастают из историй – они не могут родиться ни из чего другого. Не исторический опыт евреев наполняет Тору смыслом. Тора – не просто описание создания Земли и ранней еврейской жизни, это теория инстинктов, описание психики представителей буржуазии начала XX столетия. Тора – это не история еврейского народа, а то, что сделало иудаизм историей.

Мы рассказываем мифы ради самих мифов, ведь они истории, настаивающие на том, что они истории, и на том, чтобы мы их рассказывали. Мы начинаем жить благодаря их прикосновению. Как бы серьезно мы ни относились к мифам как к инертной поэме, ни придавали им метафизические значения, они восстанавливаются из своей возникающей жизнеспособности. Когда мы хотим обнаружить смысл в истории, мы берем свой смысл, чтобы смотреть именно на него.

Мифы – как магические деревья в саду культуры. Они вырастают не на, а из молчания природы. Чем больше мы отделяем эти деревья от их плодов или обрезаем их по понравившемуся нам дизайну, тем более внушительными и плодотворными они становятся.

Мифы, которые рассказывают ради мифов, – это не истории со смыслом, то истории, которые создают смысл.

96

Рассказчики становятся метафизиками и идеологами, если они приходят к пониманию, что полностью знают историю людей. Такая история театральна, ее начало и конец понятны и видны. Психоаналитик, который пытается обнаружить миф Фрейда в своих пациентах, накладывает фильтр, который ничего не пропускает из того, к чему психоаналитик не готов.

Отношения в психотерапии становятся горизонтальными только тогда, когда оба, и пациент, и терапевт, считают, что миф Фрейда никак не влияет на смысл того, что между ними происходит, но допускают возможность того, что их отношения станут совсем новой историей. Миф Фрейда не повторяется в таком отношении, он раздается в нем отголоском. Те евреи, кто претендуют на землю обетованную, опираясь на Божественное обещание, те христиане, которые верят, что русские – это та самая адская армия, предсказанная в библейских пророчествах о конце света, повторяют Библию, но не резонируют с ней.

Такое происходит, только если миф звучит в нас. Он звучит во мне, если я слышу его голос во мне, а не как мой. Я не резонирую, когда цитирую Джереми, если я говорю как Джереми, лишь тогда когда Джереми говорит так, что его речь прикасается с подлинным голосом во мне. Речь жителей Нью-Йорка резонирует не потому, что они говорят как жители Нью-Йорка, а потому что, когда они говорят, мы слышим жителей Нью- Йорка в их голосах.

Резонанс мифа стирает очевидное различие между историей, рассказанной одним человеком другому, и историей о том, как они говорят и слушают друг Друга. С одной стороны находится ваша история о Мухаммеде, с другой – история о вашем повествовании о Мухаммеде. Обычно мы ограничиваем историю словами говорящего, но таким образом мы цитируем историю, а не рассказываем. Если история будет иметь отношение к вам, вы не просто будете ее пересказывать как историю о Мухаммеде. Я почувствую прикосновение и отреагирую всем своим естеством. Что-то начинается. Прикасаясь ко мне, вы тоже чувствуете прикосновение. Между нами что-то начинается. Наше отношение друг к другу драматично. Эта драма возникает из рассказа истории Мухаммеда, наша история резонирует с его историей, а его история с нашей.

Когда рассказывают мифы, и они продолжают звучать в повествовании, они доходят до нас звучащими очень ярко. Громкие истории и истории процесса рассказа звучат глубоко. Их сила проявляется в их возможности пригласить нас в свою драму. В этой драме можно найти историю всех голосов, эхо из тысяч источников нашей культуры. Поэтому мифы совсем невозможно разгадать, только услышать внутри бесконечной игры, в которой правила – это структура повествования, в которой можно участвовать неограниченному количеству людей, в любое время вступить в эту драму, не закрепляя ее сюжетную линию, не заканчивая игру, никогда не играя финальную сцену. В таких историях многое может быть сказано о завершении, о смерти, но такие рассказы будут снимать пелену неизвестности со смерти и ее наступления, эти рассказы будут подхвачены течением игры и понесут ее подальше от конечной точки.

97

Мифы, вошедшие в резонанс, теряют автора. Даже когда священные тексты записываются человеком, представляющим себя как пророк или евангелист, люди считают, что эти слова сказаны впервые тому, кто их запечатляет, а не относятся к самому рассказчику. Моисей получил закон, а не сочинил его. Мухаммед услышал Коран, а не диктовал егосам. Христиане не читали Марка, лишь Евангелие от него. Индусы понимают их самые авторитетные тексты, веды, чтобы быть услышанными (санскр. «шрути» – услышанное), и литературу, вытекающую из вед, чтобы быть созданными (санскр. «шрити» – запомненное).

Евангелие больше не услышать нигде, кроме как от тех, кто сам его слышал. Конечно, я могу услышать жителей Нью-Йорка в вашем голосе, но я не вижу возможности услышать сам Нью-Йорк. Миф не существует сам по себе. Таким же образом, у него нет видимого происхождения. Кого бы мы могли назвать первым жителем Нью-Йорка?

Миф – это самая высокая форма нашего внимания к речи друг друга, она предлагает тишину, чтобы речь говорящего была слышна. Поэтому умение слушать больше ценится религией, чем умение говорить. Fides ex auditu (вера от того, что услышал). «Истинная вера приходит от слышания Слова Божьего» (апостол Павел).

98

Обратная сторона резонанса – это амплификация. Хор является единым выражением голосов, резонирующих друг с другом; громкоговоритель – это усиление единственного голоса, ведущее за собой исключение всех остальных голосов. Колокол резонирует, пушка амплифицирует. Мы слушаем звон колокола, мы оглушены пушкой.

Когда звук единственного голоса усиливается, становится невозможным услышать любые другие голоса. Мы улавливаем, что говорят по громкоговорителю не потому, что речь какая-то особенная. Магистерская речь – это усиленная речь, она создает тишину. Громкие слова равносильны командованию, поэтому такая речь сама хочет поскорее закончиться настолько предельно и быстро, насколько возможно. Усиленный голос хочет послушных действий со стороны слушателей и немедленного окончания их разговоров. С громкоговорителем невозможно устроить беседу.

Идеология – это амплификация мифа. Это предположение, что с начала и до конца истории люди знают, что добавить больше нечего. История должна послушно подчиняться идеологии, жить по ее законам. Например, европейские воины регулярно плавили колокола, чтобы производить пушки из полученного металла; метафизики нашли смысл своих мифов и выразили эти значения без повествовательных резонансов. Сами по себе мифы считаются в наше время ложными или курьезными, поэтому их лучше не замечать, если не запрещать сразу.

Идеологи заботятся о том, чтобы спрятать хоровую природу истории, чувство, что это симфония очень разных, даже противоположных голосов, каждый из которых делает возможным существование другого.

99

Если мифы действительно «провоцируют» возникновение объяснений, правдой является и то, что конечная цель определения – уничтожить миф. Дело не в том, что наличие колоколов в церквях и городских ратушах Европы приведет к созданию новой пушки, а в том, что пушки вообще отливаются для того, чтобы заглушать колокола. Это очередное противоречие конечной игры является самым значительным: нужно играть так, чтобы все нужное для игры было уничтожено.

Громкоговоритель, успешно заглушая все остальные голоса, а с ними и все возможности беседы, не воспринимается, то есть теряет свой голос и становится просто шумом. Как бы нам ни хотелось выступить единственно говорящим, мы не смогли бы быть им. Юлий Цезарь изначально искал власти в мире, потому что ему нравилось использовать очень опасный стиль в политике, распространенный для республик. Но он играл в игру так хорошо, что уничтожил всех своих оппонентов, и это не позволило ему найти действительно опасный бой. Он не мог сделать того, для чего искал власти. Его слово стало неотразимым, поэтому он больше не смог говорить ни с кем, и его изоляция была полной. Мы также можем сказать, что этот человек искал смерти (Р. Сайм).

Следствием предположения, что все объяснения призваны навеки делать мифы немыми, является факт, что даже если мы найдем людей, глубоко преданных объяснениям и идеологии, то всякий раз, когда игра будет приобретать серьезность военного действия, мы также обнаружим людей, обеспокоенных мифами, потому что они не могут забыть, что вообще забывали. Мифы, которые нельзя забыть, настолько они резонируют с парадоксом тишины, что становятся источником размышлений нашей культуры и нашей цивилизации.

Это мифы, которые мы легко можем обнаружить и назвать, но смысл которых будет постоянно от нас ускользать, и это всегда совершенно простые истории. Примером может стать Авраам. За его долгую жизнь у него родилось только двое детей, и один из них был незаконным, но ему было обещано, что его потомки будут такими же бесчисленными, как звезды на небесах. Все три основные религии Запада считаются детьми Авраама, хотя каждая старалась сделать себя единственной и последней в семье. Для таких ситуаций есть громкая фраза: пронумерованы как звезды на небесах. Это миф о будущем, которое всегда имеет будущее, в нем нет никакого конца. Это миф о горизонте.

В мифе о просветлении Будды заложен тот же парадокс, та же провокация на объяснения, однако решается этот вопрос по-другому. Это история простого смертного, который пускается в духовные поиски освобождения от всех форм рабства, включая необходимость сообщать об этом освобождении другим, без какой-либо божественной помощи. Совершенная неописанность этого события породила огромный поток литературы на множестве языков, который и не собирается останавливаться на достигнутом.

Возможно, христианский миф был повествованием, самым тревожным для идеологического разума. Как и у Авраама, и Будды, история крайне проста: о Боге, который слушает, становясь одним из нас. Это Бог «освобожденный» от Божественности, отказался от всякой привилегии командовать и «обитал среди нас», «чтобы не обслуживаться, а служить», «быть всем для всех людей». Но мир, в который он пришел, его не принял. Они, без сомнения, предпочли Бога в магическом проявлении, командира, идола, театрального режиссера своих собственных конечных взглядов. Они не ожидали получить бесконечного слушателя, который радостно принимал их непохожесть на себя, делился с ними своим голосом через тишину чуда, исцеляющую и святую метафору, в которой есть все, что нужно сказать.

Эти христиане оглушили сами себя до резонанса их собственного мифа, и протащили свои машины убийства через сад истории, но они все равно не убили миф. Опустошенная, освобожденная Божественность, превращенная ими в Мужа Скорбей, повела за собой незаконченность истории, чтобы восстанавливать голоса замолкших.

100

Миф об Иисусе – это образец, в нем нет ни капли необходимости. Нет такого мифа, который был бы нужен. Нет такой истории, которую должны рассказывать. В рассказах нет такой правды, которую необходимо раскрыть, которую кто-то должен услышать. Отсутствие необходимости в мифе – это одна из составляющих мифа об Иисусе. Это повествование о слове, которое становится плотью, о языке, который вступает в историю; повествование о слове, ставшем плотью и ушедшем из этого мира, об истории, которая вошла в язык. Слушающий этот миф не может подняться над историей и произнести вечные истины о ней.

Бесконечные игроки необязательно должны быть христианами. Они и не могут быть христианами всерьез, так же как и буддистами, мусульманами, атеистами, жителями Нью-Йорка – осмысленным образом ими быть не получится. Все эти титулы лишь игровые абстракции, просто театральные выступления ради удовольствия.

Бесконечные игроки – несерьезные актеры в любой конечной истории, но счастливые «поэты» в бесконечной истории, которая продолжает происходить из-за того, что не может завершиться.

101

Существует только одна бесконечная игра.

Content

Джеймс Карс
Конечные и бесконечные игры

Глава первая Есть как минимум два вида игр

Глава вторая Невозможно играть одному

Глава третья Я сам себе творец

Глава четвертая Конечная игра существует в границах мира

Глава пятая Природа – область молчания

Глава шестая Мы подчиняем природу нуждам общества

Глава седьмая Мифы создают объяснения, но не принимают их