Рик Риордан

Испытания Аполлона

Книга 3. Горящий Лабиринт

Rick Riordan

THE TRIALS OF APOLLO: THE BURNING MAZE

Copyright © 2018 by Rick Riordan

All rights reserved

Серия «Испытания Аполлона»

© Оверина Ксения, перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Мельпомене, музе трагедии.

Надеюсь, ты собой довольна

Темное пророчество

Сгорят слова, что память подарила,

Едва луна над Дьяволом уснет.

Пусть оборотень собирает силы,

Иначе Тибр кровью изойдет.

На юг пусть солнце устремит свой ход

Сквозь путаницу к смерти и огню,

Владельца белого коня найдет —

Загадка волю обретет свою.

Смелее, Лестер, в западный дворец;

Деметры чадо корни обретет.

Укажет козлоногий удалец

Тот путь, где вражья обувь лишь пройдет.

Известны три – и Тибр перед тобой:

Тогда лишь, Аполлон, танцуй и пой.

1

Теперь Аполлон

крыса в Лаб…иринте

Нужна помощь. И крупончики[1]

Нет.

Я не желаю рассказывать эту часть истории. Это была самая отвратительная, унизительная, ужасная неделя за всю мою жизнь длиной в четыре тысячи лет с хвостиком. Трагедия. Катастрофа. Горе. От меня вы об этом не услышите.

Почему вы еще здесь? Уходите!

Увы, похоже, у меня нет выбора. Зевс, без сомнения, хочет, чтобы я поведал вам обо всем – это часть моего наказания.

Ему было мало того, что он превратил меня – божественного Аполлона! – в смертного подростка с прыщами и жирком и обозвал Лестером Пападопулосом. Ему было мало того, что мне пришлось отправиться в опасное путешествие, чтобы освободить пять великих древних оракулов от трех злобных римских императоров. Ему было мало даже того, что он отдал меня – когда-то любимого своего сына – в услужение нахальной двенадцатилетней полубогине по имени Мэг!

Вдобавок ко всему Зевс хочет, чтобы история моего позора сохранилась для потомков.

Отлично. Но я вас предупредил. На страницах этой книги читатель найдет лишь страдания.

С чего бы начать?

С Гроувера и Мэг, конечно.

Мы уже два дня шли по Лабиринту – перебирались через расселины, в которых зияла тьма, обходили ядовитые озера, проходили сквозь обветшалые торговые центры, где работали только лавочки с уцененными товарами для Хэллоуина да забегаловки с сомнительной китайской едой.

Лабиринт умеет сбивать с толку. Он как сеть капилляров под кожей людского мира соединяет подвалы, канализацию, забытые туннели по всему свету, нарушая законы времени и пространства. Можно запросто попасть в Лабиринт через канализационный люк в Риме, пройти десять футов, открыть дверь – и оказаться в учебном лагере для клоунов в Баффало, штат Миннесота. (Не спрашивайте. У меня травма.)

Я бы предпочел вовсе не соваться в Лабиринт. К несчастью, в пророчестве, которое мы получили в Индиане, было ясно сказано: «Сквозь путаницу – к смерти и огню». Веселуха! «Укажет козлоногий удалец / Тот путь…»

Да вот только наш козлоногий удалец, сатир Гроувер Ундервуд, похоже, не знал, куда идти.

– Ты заблудился, – сказал я в сороковой раз.

– Вовсе нет! – возразил он, не сбавляя хода.

На нем были мешковатые джинсы, зеленая, крашенная в технике «тай дай»[2] футболка, а козлиные копыта были упрятаны в специальным образом переделанные кроссовки «Нью Баланс 250». На кудрявую голову он натянул красную вязаную шапку. Понятия не имею, с чего он взял, что в таком виде больше похож на человека. Шапка почти не скрывала его рожек. Кроссовки по несколько раз на дню спадали у него с копыт, и я уже устал бегать за его ботинками, как собачка.

Он остановился на Т-образной развилке. Вправо и влево тянулись грубо высеченные в камне коридоры. Гроувер потрепал свою жиденькую бородку.

– Ну? – спросила Мэг.

Сатир вздрогнул. Как и я, он быстро усвоил, что Мэг лучше не злить.

Не то чтобы Мэг Маккаффри своим видом внушала ужас – нет. Она была низковата для своих лет и одета как светофор: зеленое платье, желтые легинсы и красные кеды – всё рваное и грязное, ведь нам не раз приходилось ползти по узким туннелям. В волосах, подстриженных «под пажа», запуталась паутина. Стекла ее очков-«кошечек» были страшно заляпаны: я не понимал, как она умудрялась в них хоть что-то разглядеть. В общем, ее можно было запросто принять за дошкольницу, которая выстояла в нелегкой борьбе за качели из автомобильной шины на детской площадке.

Гроувер указал на правый туннель:

– Я… я уверен, что Палм-Спрингс там.

– Уверен? – переспросила Мэг. – Так же как в прошлый раз, когда мы ворвались в ванную и застали там циклопа на унитазе?

– Я не виноват! – запротестовал Гроувер. – К тому же оттуда правильно пахнет. Вроде… кактусами.

Мэг втянула ноздрями воздух:

– Не чую я никаких кактусов.

– Мэг, – сказал я, – сатир наш проводник. Хотим мы того или нет, нам придется на него положиться.

Гроувер фыркнул:

– Спасибо за доверие. Кстати, сегодня еще не напоминал: я не просил, чтобы меня магическим способом призывали и переносили через полстраны – тоже мне счастье, проснуться на крыше вокзала в Индианаполисе на грядке с помидорами!

Держался он храбро, но глаз не сводил с одинаковых колец, украшающих средние пальцы Мэг, – вероятно, опасаясь, что она может превратить их в золотые изогнутые сабли и располосовать его как козленка на кабрито[3].

Узнав, что Мэг дочь Деметры – богини всего, что растет, Гроувер стал относиться к этой девчонке с бо́льшим опасением, чем ко мне, бывшему богу-олимпийцу. Жизнь несправедлива.

Мэг вытерла нос:

– Ладно. Просто я не думала, что мы будем бродить здесь целых два дня. Новолуние уже через…

– …через три дня, – перебил я ее. – Мы в курсе.

Может, вышло грубовато, но напоминать мне об остальных частях пророчества не стоило. Пока мы двигались на юг к следующему оракулу, наш друг Лео Вальдес на всех парах мчался на бронзовом драконе в Лагерь Юпитера – учебный лагерь римских полубогов в Северной Калифорнии, – чтобы предупредить его обитателей об огне, смерти и ужасах, с которыми им, вероятно, предстоит столкнуться в новолуние.

Я постарался смягчить тон:

– Будем верить, что Лео и римляне справятся с тем, что грядет на север. У нас же своя цель.

– И огонь, с которым нужно разобраться, – вздохнул Гроувер.

– В каком смысле? – поинтересовалась Мэг.

Гроувер ответил уклончиво – за два дня мы могли бы уже к этому привыкнуть:

– Лучше об этом не говорить… здесь.

Он нервно оглянулся по сторонам, словно у стен были уши, что вполне могло оказаться правдой. Лабиринт – живое строение. И, судя по запаху из некоторых коридоров, по крайней мере кишки у него точно имелись.

Гроувер почесал ребра.

– Я постараюсь вывести вас отсюда поскорее, ребята, – пообещал он. – Но у Лабиринта есть разум. В последний раз, когда я был здесь с Перси…

Лицо его погрустнело – так обычно случалось, когда он вспоминал о прошлых приключениях со своим лучшим другом Перси Джексоном. И я его понимал. Здорово иметь под рукой такого полубога, как Перси. К несчастью, колдовством призвать его на грядку с помидорами было не так просто, как нашего сатира.

Я положил руку Гроуверу на плечо:

– Мы знаем, что ты очень стараешься. Пойдем дальше. И если, принюхиваясь к кактусам, ты почуешь завтрак – скажем, кофе и крупончики с лимонно-кленовой глазурью, – будет просто отлично.

Мы повернули направо и пошли по туннелю за нашим проводником.

Вскоре коридор стал сужаться, и нам пришлось согнуться и пробираться по нему гуськом. Я занял место посередине – самое безопасное. Кто-то может упрекнуть меня в малодушии, но Гроувер был повелителем природы и членом Совета козлоногих старейшин. И вроде как он обладал великой силой, хотя при мне ни разу ею не пользовался. Что касается Мэг, то она не только мастерски владела двумя мечами, но и могла сотворить настоящее чудо из семян, которыми запаслась в Индианаполисе.

Я же день ото дня становился все слабее и беззащитней. После битвы с императором Коммодом, в которой я ослепил его божественным сиянием, я не мог призвать и крупицы своей прежней божественной силы. Пальцы утратили былую ловкость и с трудом находили нужные лады на грифе боевого укулеле. Я стал гораздо хуже стрелять из лука. Умудрился даже промазать, выстрелив в циклопа на унитазе. (Уж не знаю, кто из нас больше смутился.) Я все чаще просыпался в холодном поту от ужасов, приходящих ко мне во сне. Однако видения, вгоняющие меня в оцепенение, посещали меня все чаще и становились все ярче.

Я не говорил друзьям о своих тревогах. Пока.

Хотелось верить, что мне просто нужна перезарядка – и сила вернется. В конце концов, испытания в Индианаполисе едва не стоили мне жизни.

Но может быть, дело было в другом. Я был низвержен с Олимпа и приземлился в мусорный бак на Манхэттене в январе. Сейчас был март. Значит, я провел в человеческом обличье около двух месяцев. Возможно, чем дольше я остаюсь смертным, тем слабее становлюсь и тем сложнее мне будет снова стать богом.

Было ли так в прошлые два раза, когда Зевс изгонял меня на Землю? Не помню. Порой я не мог вспомнить даже вкуса амброзии, имен коней, запряженных в солнечную колесницу, и лица Артемиды – моей сестры-близнеца. (Раньше я сказал бы, что забыть ее лицо – настоящее счастье, а теперь мне ужасно ее не хватало. Но даже не думайте рассказывать ей об этом!)

Пока мы ползли по коридору, у меня в колчане жужжала, как телефон, поставленный на беззвучный режим, волшебная Стрела Додоны, которая рвалась наружу, чтобы дать мне очередной совет.

Я старался не обращать на нее внимания.

Последние ее советы оказались ужасной чушью. Хуже того: это была чушь на шекспировском языке, с таким количеством всевозможных «мя», «сие», «ибо» и «воистину», что мне становилось плохо. Никогда не любил 90-е годы. (В смысле 1590-е.) Я решил, что, может быть, посоветуюсь со стрелой, когда мы доберемся до Палм-Спрингс. Если доберемся…

Гроувер остановился на очередной развилке и принюхался: сначала к правому туннелю, затем к левому. Нос у него дрожал, как у кролика, почуявшего собак. Вдруг он завопил «Назад!» – и попятился. Коридор был таким узким, что сатир упал прямо ко мне на колени, из-за чего я грохнулся на колени к Мэг, которая, испуганно хрюкнув, упала на землю. Не успел я возмутиться, что групповой массаж – это не мое, как у меня заложило уши. Воздух стал невероятно сухим. На меня нахлынул резкий запах – примерно так пахнет свежий гудрон на аризонских автострадах, – и коридор перед нами с ревом пересекла стена желтого пламени, всплеск неистового жара, который исчез так же внезапно, как и появился.

В ушах затрещало… наверное, просто кровь хлынула в голову и закипела. Во рту было так сухо, что невозможно было даже сглотнуть. Я не понимал – дрожь бьет одного меня или моих друзей тоже.

– К… что это было?

Интересно, почему я бессознательно чуть не сказал «кто»? Эта вспышка почему-то показалась мне жутко знакомой. В запахе тягучего едкого дыма слышались миазмы ненависти, отчаяния и голода.

Вязаная шапка Гроувера дымилась. От него несло паленой козлиной шерстью.

– Это значит, – промямлил он, – что мы уже близко. Нужно спешить.

– А я что говорила? – буркнула Мэг. – Давайте слезайте! – И она дала мне коленом под зад.

Я с трудом встал – по крайней мере настолько, насколько это было возможно в низком туннеле. После огненной атаки кожа стала липкой. Впереди было темно и тихо, будто в коридоре никогда и не полыхало адское пламя, но я сотни лет управлял солнечной колесницей и прекрасно понимал, насколько жарок был тот огонь. Окажись мы у него на пути – и от нас не осталось бы ничего, кроме плазмы.

– Пойдем налево, – решил Гроувер.

– Хм, – засомневался я, – но ведь именно с этой стороны и появилось пламя.

– Это самый короткий путь.

– Может, вернемся? – предложила Мэг.

– Слушайте, мы почти дошли, – настаивал Гроувер. – Я чувствую. Но сейчас мы в его части Лабиринта. Если не поторопимся…

Криии!

Звук отдавался эхом позади. Мне хотелось верить, что это случайный шум, какой нередко можно услышать в Лабиринте: скрипит, качаясь на ржавых петлях, железная дверь, или просто свалилась в бездонный колодец игрушка на батарейках из хэллоуинского магазинчика. Но на лице Гроувера я прочел то, что и сам уже понял: это был крик живого существа.

КРИИИ! Теперь крик стал злее и значительно ближе.

Мне очень не понравились слова Гроувера «сейчас мы в его части Лабиринта». В «его» – это в чьей? Мне совершенно не хотелось поджариться, но крики за спиной вселяли настоящий ужас.

– Бежим, – сказала Мэг.

– Бежим, – согласился Гроувер.

И мы опрометью бросились по левому туннелю. Радовало только одно: он был немного шире и бежать от опасности по нему было куда удобней. На следующем перекрестке мы вновь свернули налево, а затем сразу направо. Перепрыгнув расселину, взбежали по лестнице и снова помчались по коридору – но преследователь не отставал.

КРИИИ! – доносилось из темноты.

Я знал этот звук, но ущербная человеческая память никак не могла его опознать. Это точно не кто-то симпатичный вроде маленького попугайчика или какаду. За нами гналось нечто демоническое – опасное, кровожадное и жутко злое.

Мы оказались в круглом зале, походившем на дно гигантского колодца. Вверх по изгибающейся кирпичной стене вился спиралью узкий выступ. Я не знал, что ждет нас наверху. Но другого пути не было.

КРИИИ!

Крик ударил по косточкам моего среднего уха. В коридоре позади нас эхом разносилось хлопанье крыльев – или просто птиц было так много? Эти создания сбиваются в стаи? Я встречал их прежде. Проклятье, я должен вспомнить!

– Теперь куда? – спросила Мэг. – Наверх?

Гроувер, разинув рот, уставился во тьму над нашими головами:

– Ничего не понимаю. Этого здесь быть не должно.

– Гроувер! – поторопила его Мэг. – Наверх или нет?

– Да, наверх! – крикнул он. – Наверх – это отлично!

– Нет, – сказал я, чувствуя, как от ужаса у меня по шее пробежал холодок. – Не успеем. Нужно перегородить коридор.

– Но… – нахмурилась Мэг.

– Волшебные ростки! – заорал я. – Скорее!

Вот что я скажу вам про Мэг: если нужно вырастить что-нибудь с помощью магии – это к ней. Порывшись в сумочках, прикрепленных к ремню, она достала пакетик семян, открыла его и бросила семена в туннель.

Гроувер схватил свирель и, чтобы помочь росткам, стал наигрывать веселую джигу, пока Мэг, плюхнувшись на колени и сосредоточенно хмурясь, колдовала над семенами.

Повелитель природы и дочь Деметры вместе составили дуэт суперсадовников. Из семян мигом появились стебли томатов. Они росли и, переплетаясь, замуровывали вход в туннель. Листья распускались с невероятной скоростью. И вот уже на стеблях набухли плоды размером с кулак. Туннель был почти запечатан, как вдруг сквозь щель между стеблями пролетело что-то темное, покрытое перьями.

На лету птица когтями задела меня по лицу, едва не лишив глаза. Крылатая тварь с победным криком сделала круг по залу и уселась на спиральный выступ в десяти футах над нами, устремив на нас круглые золотые глаза-прожекторы.

Сова? Нет, существо было вдвое больше любой из птиц Афины. Его перья блестели как черный обсидиан. Подняв кожистую красную лапу, оно раскрыло золотой клюв и черным толстым языком слизнуло с когтей кровь – мою кровь.

В глазах у меня помутилось. Колени стали резиновыми. Я смутно слышал шум, доносящийся из туннеля: злобные крики и хлопанье крыльев других демонических птиц, пытающихся прорваться к нам через помидорную стену.

Ко мне подошла Мэг со скимитарами в руках, она не сводила глаз с огромной темной птицы наверху.

– Аполлон, что с тобой?

– Стрикс, – произнес я название, которое наконец всплыло из глубин слабой человеческой памяти. – Это стрикс.

– Как его убить? – спросила Мэг, прагматичная, как всегда.

Я коснулся раны на щеке. Ни щеки, ни пальцев я уже не чувствовал.

– Это будет сложновато.

Гроувер взвизгнул, услышав, как стриксы с криками ударились о сетку из стеблей.

– Ребята, еще шесть или семь стриксов пытаются пробраться внутрь! Помидоры их не сдержат!

– Аполлон, отвечай быстро, – приказала Мэг, – что нам делать?

Я хотел подчиниться. Честно. Но не мог выдавить из себя ни слова. Мне казалось, будто Гефест, наш знатный стоматолог, только что выдернул мне зуб и я все еще не отошел от воздействия его веселящего нектара.

– Ес… если убьешь птицу – будешь проклята, – наконец проговорил я.

– А если ее не убивать? – спросила Мэг.

– Ну, тогда она в-выпотрошит тебя, выпьет твою кровь и сожрет плоть, – улыбнулся я, хотя подозревал, что в моих словах нет ничего смешного. – И не дай стриксу тебя поцарапать. Иначе парализует!

И в подтверждение своих слов я свалился набок.

Стрикс, сидевший над нами, расправил крылья и спикировал вниз.

2

Примотали как рюкзак

Скотчем к сатиру

Хуже. Утра. Не помню

– Стой! – завопил Гроувер. – Мы пришли с миром!

Птица на его увещевания не обратила внимания. Она бросилась в атаку и вцепилась бы Гроуверу прямо в лицо, если бы не Мэг со своими саблями. Стрикс увернулся, заметался вокруг клинков и, невредимый, уселся на выступ чуть выше, чем раньше.

– КРИИ! – гаркнул он, распушив перья.

– Что значит ты «должен нас убить»? – спросил Гроувер.

– Ты что, можешь с ним говорить?! – сердито посмотрела на сатира Мэг.

– Ну да, – кивнул Гроувер. – Это ведь живое существо.

– А почему же ты раньше не сказал нам, о чем он кричит?! – не унималась Мэг.

– Потому что раньше он просто вопил «крии!», – пояснил Гроувер. – А теперь его «крии» значит, что он должен нас убить.

Я попытался пошевелить ногами. Они словно превратились в мешки с цементом, что меня почему-то умиляло. Руки слушались, грудь не совсем онемела, но сколько продлится оцепенение, сказать было трудно.

– Может, спросишь у стрикса, зачем ему нас убивать? – предложил я.

– Крии! – гаркнул Гроувер.

Язык стриксов начал меня утомлять. В ответ птица разразилась тирадой из клекота и щелканья.

В это время оставшиеся снаружи стриксы с воплями бились о помидорную стену. Их черные когти и золотые клювы то и дело пробивались сквозь стебли, словно птицы желали накрошить помидоры для соуса пико-де-гальо[4]. Я понял, что самое большее минут через пять они прорвутся сквозь преграду и перебьют нас, – но их острые, как бритва, клювы были такими симпатичными!

– Стрикс говорит, что ему было велено выпить нашу кровь, сожрать нашу плоть и выпотрошить нас, и не обязательно в таком порядке, – заламывая руки, объяснил Гроувер. – Ему жаль, но это приказ самого императора.

– Дурацкие императоры, – проворчала Мэг. – Какого из них?

– Не знаю, – сказал Гроувер. – Стрикс называет его просто Крии.

– Ты понимаешь, когда он говорит «выпотрошить», – заметила она, – но не понимаешь имени императора?

Лично я был даже рад этому. Покинув Индианаполис, я много размышлял над Темным пророчеством, которое мы получили в пещере Трофония. Мы уже столкнулись с Нероном и Коммодом, и я начал с ужасом подозревать, кем может быть третий император, с которым нам предстояло встретиться. И сейчас убеждаться в своей правоте мне совсем не хотелось. Вызванная ядом стрикса эйфория начала отступать. Скоро меня сожрут живьем кровожадные мегасовы. И новых поводов, чтобы зарыдать от отчаяния, мне не требовалось.

Стрикс бросился на Мэг. Она отпрыгнула в сторону, так хлопнув пролетевшую мимо птицу по хвосту плоской частью клинка, что несчастная врезалась прямо в кирпичную стену и взорвалась облаком праха и перьев.

– Мэг! – воскликнул я. – Я же велел их не убивать! Теперь на тебе проклятье!

– Я ее и не убивала. Она покончила с собой, влетев в стену.

– Не уверен, что Мойры решат так же.

– Значит, мы ничего им не скажем.

– Ребят, – Гроувер указал на стебли, которые под напором когтей и клювов стремительно истончались, – если убивать стриксов нельзя, может, укрепим стену?

Он снова заиграл на свирели. Мэг превратила сабли в кольца и протянула руки к стене из помидоров. Стебли стали толще, корни остервенело цеплялись за каменный пол – но всё тщетно. Стриксов было стишком много, и они молниеносно разрывали новые стебли, едва те успевали появиться.

– Плохо дело. – Споткнувшись, Мэг отступила назад, на лице у нее блестели капельки пота. – Без земли и солнечного света большего нам не добиться.

– Ты права. – Гроувер поднял голову и, пробежав глазами по спиральному выступу, устремил взгляд во мрак. – Мы почти добрались. Если бы только успеть подняться, прежде чем стриксы прорвутся…

– Значит, полезем, – решила Мэг.

– Простите, – жалобно проговорил я, – тут вообще-то парализованный бог.

Гроувер, поморщившись, посмотрел на Мэг:

– Скотч?

– Скотч, – кивнула она.

Да хранят меня боги от героев со скотчем! Но скотч почему-то всегда оказывается у героев под рукой! Мэг достала из висящей на поясе сумочки моток клейкой ленты, усадила нас с Гроувером спиной к спине и, проведя ленту у нас под мышками, надежно прикрепила меня к сатиру словно туристический рюкзак.

Она помогла ему подняться на ноги, и меня замотало так, что в поле зрения мне попадали то стены, то пол, то лицо Мэг, то мои болтающиеся парализованные ноги.

– Э-э… Гроувер, – позвал я, – а у тебя хватит сил дотащить меня до верха?

– Сатиры прирожденные альпинисты, – просипел он.

Он забрался на узкий выступ, мои онемевшие ноги волочились по земле. Мэг следовала за нами, то и дело оглядываясь на стремительно истончающийся помидорный барьер.

– Аполлон, – попросила она, – расскажи мне о стриксах.

Я покопался в памяти, пытаясь обнаружить в этой каше хоть какие-то крупицы полезной информации.

– Это… птицы – предвестницы зла, – сказал я. – Если они появятся – жди беды.

– Да ладно! – съязвила Мэг. – Что еще?

– Ну, обычно их добычей становятся юные или слабые: младенцы, старики, парализованные боги… в общем, ты поняла. Стриксы плодятся в верхних пределах Тартара. Осмелюсь предположить, что домашние питомцы из них никудышные.

– Как нам от них отделаться? – спросила она. – Если их нельзя убивать, то как же от них избавиться?

– Я… я не знаю.

Мэг разочарованно вздохнула:

– Спроси у Стрелы Додоны. Может, она что-то знает. А я постараюсь выиграть немного времени.

И она побежала вниз.

Перспектива общения со Стрелой расстроила меня еще больше, но Мэг приказала мне, а ослушаться ее приказов я не мог. Потянувшись за спину, я нащупал колчан и вытянул из него свое волшебное оружие.

– Приветствую тебя, мудрая и всемогущая Стрела! – сказал я. (Немного лести в начале разговора еще никому не мешало.)

– ДОЛОГ БЫЛ СРОК, – нараспев ответила Стрела. – ДНИ И НОЧИ БЕЗ СЧЕТА Я ПЫТАЛАСЬ ДОЗВАТЬСЯ ТЕБЯ.

– Но прошло всего сорок восемь часов, – удивился я.

– ВОИСТИНУ, ВРЕМЯ ТЯНЕТСЯ ВЕЧНОСТЬ, ЕЖЕЛИ ТЕБЯ ЗАТОЧИЛИ В КОЛЧАН. ИСПРОБУЙ САМ – ИЗВЕДАЕШЬ, КАКОВО СИЕ.

– Ладно, – я едва удержался, чтобы не переломить древко Стрелы. – Что ты знаешь о стриксах?

– О ЧЕМ, О ЧЕМ, ГОВОРИШЬ, ДОЛЖНА Я ПОВЕДАТЬ ТЕБЕ? О СТРИКСАХ? ПОЧТО НАДОБНО МНЕ ГОВОРИТЬ О НИХ?

– Потому что мы скоро будем убиенны… убиты ими.

– ФИ! – затрещала Стрела. – НЕГОЖЕ ТЕБЕ ЛЕЗТИ В СИЕ ОПАСНОЕ ДЕЛО!

– По своей воле – ни за что, – ответил я. – Ну так что, можешь ли ты рассказать мне что-нибудь полезное о стриксах, о мудрое оружие?

Стрела зажужжала, явно пытаясь открыть Википедию. Она утверждает, что не пользуется Интернетом. Может, конечно, это и совпадение, но почему-то дельные советы она дает гораздо чаще, если рядом есть свободный Wi-Fi.

Пыхтя и хватая ртом воздух, Гроувер мужественно тащил мое жалкое смертное тело наверх, опасно балансируя на краю выступа. Мы поднялись уже на пятьдесят футов от пола: упадем – расшибемся в аккуратненькую лепешку. Внизу Мэг нервно шагала по залу, бормоча что-то себе под нос и вытряхивая семена из очередного пакетика.

Выступ уходил в темную бесконечность. Что бы ни ждало нас в конце пути (если у этого пути вообще есть конец), оно было скрыто во мраке. То, что Лабиринт не предоставил нам ни лифта, ни хотя бы приличных перил, было, на мой взгляд, откровенной нечуткостью. Как герои с ограниченными возможностями должны наслаждаться пребыванием в этой смертельной ловушке?!

Стрела Додоны наконец вынесла вердикт:

– СТРИКСЫ СУТЬ ОПАСНЫЕ ТВАРИ.

– И в который раз, – сказал я, – твоя мудрость разогнала мрак невежества.

– УМОЛКНИ, – продолжала Стрела. – ПТИЦ МОЖНО УМЕРТВИТЬ, ДА ТОЛЬКО НА УБИЙЦУ ИХ ПАДЕТ ПРОКЛЯТЬЕ, И ЯВЯТСЯ К НЕМУ НОВЫЕ СТРИКСЫ БЕЗ ЧИСЛА.

– Да-да. Что еще?

– Что она говорит? – спросил запыхавшийся Гроувер.

Мало того что поведение Стрелы меня страшно раздражало, так еще и слышать ее мог только я. Вот и получалось, что, разговаривая с ней, я не только выглядел как псих, но и был вынужден пересказывать своим друзьям все ее бредни.

– Она все еще гуглит, – ответил я Гроуверу. – О Стрела, может, попробуешь искать с логическими операторами: «стрикс+одолеть»?

– НЕ НАДОБНЫ МНЕ НИКАКИЕ УЛОВКИ! – загрохотала Стрела.

Прошло несколько мгновений, которых было как раз достаточно, чтобы напечатать «стрикс+одолеть».

– ПТИЦ МОЖНО ОТОГНАТЬ СВИНЫМИ ПОТРОХАМИ, – сообщила она. – ИМЕЕШЬ ЛИ ИХ?

– Гроувер, – заглянул я за плечо, – у тебя, случайно, нет свиных потрохов?

– Чего?! – Он повернулся, но я же был привязан к его спине, поэтому увидеть меня ему так и не удалось. – С чего бы им у меня быть? Я же вегетарианец!

Мэг вскарабкалась по выступу и догнала нас.

– Птицы почти прорвались, – сказала она. – Я пробовала другие растения. Пыталась призвать Персика… – от отчаяния ее голос срывался.

С того момента, как мы вошли в Лабиринт, она не могла призвать своего помощника – персикового духа, который был незаменим в битвах, но появлялся только там, где хотел, и только тогда, когда сам того желал. Может быть, Персик, как и помидоры, не слишком хорошо чувствовал себя под землей.

– Стрела Додоны, скажи еще что-нибудь! – заорал я прямо в наконечник. – Должно же быть еще что-то, кроме поросячьих кишок, что может отпугнуть стриксов!

– ПОГОДИ, – сказала Стрела. – ВНИМАЙ! АРБУТУС СГОДИТСЯ НА ТО.

– Арбуз что?! – заорал я.

Слишком поздно.

Прямо под нами стая стриксов, свирепо крича, пробила помидорную баррикаду и ворвалась в зал.

3

Стриксы – поганцы

Воистину, и

Погано теперь им

– Вон они! – закричала Мэг.

Серьезно, каждый раз, когда нужно было поговорить о чем-то важном, она молчала, как на допросе. Но стоило нам попасть в передрягу – она почем зря вопила «Вон они!».

Гроувер, проявив недюжинную силу, бросился вперед, таща за собой примотанное к нему мое безвольное тело.

Болтаясь за его спиной, я отлично видел стриксов, появившихся из мрака, их желтые глаза сверкали как монетки в мутном фонтане. Сколько их было – дюжина? Больше? Мы и с одним стриксом едва управились, и мне даже думать не хотелось о наших шансах выстоять против целой стаи, особенно теперь, когда мы, ковыляющие по узкому и скользкому выступу, превратились в весьма привлекательную добычу. Мне не верилось, что Мэг уговорит всех этих птиц покончить с собой, вмазавшись в стену.

– Арбутус! – завопил я. – Стрела сказала, что арбутус отгоняет стриксов.

– Это такое растение, – задыхаясь, проговорил Гроувер. – Кажется, оно мне как-то встречалось.

– Стрела! – позвал я. – Что такое арбутус?

– НЕ ВЕДАЮ! РОЖДЕНА БЫЛА В РОЩЕ – НО РАЗВЕ СИЕ ЗНАЧИТ, ЧТО Я САДОВНИЦА?!

Я с отвращением впихнул Стрелу обратно в колчан.

– Аполлон, прикрой меня, – Мэг сунула мне в руку одну из сабель и принялась копаться в своих сумочках, нервно поглядывая на приближающихся стриксов.

Какого именно прикрытия она от меня ждала, я не знал. Фехтовал я ужасно – даже когда не был примотан скотчем к сатиру и должен был сражаться с врагами, смерть которых не грозила проклятьем.

– Гроувер! – крикнула Мэг. – Что за растение – арбутус?

Она открыла первый попавшийся пакетик и высыпала семена в пустоту. Они взорвались, как нагретые зернышки кукурузы, выбросили листья и стебли, на которых появились клубни ямса размером с гранату. Растительные снаряды сбили нескольких птиц, стая испуганно заклекотала, но стриксы все напирали.

– Это клубни, – прохрипел Гроувер. – По-моему, арбутус – плодовое растение.

Мэг открыла второй пакетик и атаковала стриксов залпом из кустов, усыпанных горошинами зеленых ягод. Птицы легко обогнули ее снаряды.

– Виноград? – спросил Гроувер.

– Крыжовник, – ответила Мэг.

– Точно? – удивился Гроувер. – Форма листьев…

– Гроувер! – рявкнул я. – Хватит военной ботаники. Куда… ВНИЗ!

Благосклонный читатель, прошу тебя, рассуди, что на самом деле произошло в этот момент. Спрашивал ли я «Куда, вниз?!»? Разумеется, нет. Что бы там потом ни говорила Мэг, я просто хотел предупредить ее о стриксе, летевшем прямо ей в лицо.

И в том, что она не поняла моего предупреждения, я не виноват.

Я взмахнул саблей, пытаясь защитить свою юную подругу. Спасибо богам за мои кривые руки и отличные рефлексы Мэг – иначе не сносить бы ей головы.

– Прекрати! – крикнула она, отправляя стрикса в нокаут ударом второй сабли.

– Ты сама просила тебя прикрыть! – оправдывался я.

– Я не имела в виду… – Она вскрикнула от боли и споткнулась: на правом бедре у нее сочилась кровью свежая рана.

И тут нас поглотил яростный вихрь из когтей, клювов и черных крыльев. Мэг остервенело размахивала саблей. Стрикс нацелился мне в лицо, и его когти выцарапали бы мне глаза, если бы Гроувер не совершил нечто из ряда вон выходящее – он закричал.

Вы можете спросить: «А что же здесь странного? Если тебя окружили птицы, жаждущие впиться в твои внутренности, – самое время кричать».

Так и есть. Только звук, исходивший из уст сатира, не был обыкновенным воплем.

Он разнесся по залу как взрывная волна, разметав птиц, каменные стены затряслись, а меня охватил холодный безотчетный страх.

Не будь я примотан к сатиру скотчем, я бы бросился бежать. Я бы спрыгнул вниз с выступа, на котором мы стояли, – лишь бы спастись от этого звука. Но я был привязан, поэтому просто выронил саблю Мэг и зажал руками уши. Мэг, ничком упавшая на каменную дорожку, истекала кровью, ее тело под воздействием птичьего яда, похоже, начало неметь. Она сжалась в комочек и закрыла голову руками.

Стриксы умчались обратно в темноту.

Сердце бухало в груди. В крови кипел адреналин. Прежде чем я смог произнести хоть слово, мне пришлось сделать несколько глубоких вдохов.

– Гроувер, – проговорил я, – ты что, призвал панику?

Я не видел его лица, но чувствовал, как он дрожит. Он лежал на выступе, завалившись на бок, отчего я оказался повернут к стене.

– Я не собирался, – прохрипел Гроувер. – Годами ее не использовал.

– П-панику? – переспросила Мэг.

– Крик потерянного бога Пана, – объяснил я.

Одно упоминание этого имени опечалило меня. О, как чудно мы с богом природы проводили время в древности, танцуя и резвясь в заповедных местах! А порезвиться Пан умел. Потом люди уничтожили почти все заповедные места, и Пан исчез. Это все из-за вас, люди. Из-за вас боги лишаются самого хорошего.

– Я и не знал, что кто-то кроме Пана может пользоваться этой силой, – сказал я. – Как тебе это удалось?

Гроувер то ли всхлипнул, то ли вздохнул:

– Долго рассказывать.

Мэг закряхтела:

– Ну хоть от птиц избавились.

Я услышал, как рвется ткань: видимо, Мэг перевязывала ногу.

– Что-нибудь онемело? – спросил я.

– Ага, – пробормотала она. – Все, что ниже пояса.

Гроувер зашевелился в нашей липкой упряжи:

– Я в порядке, только сил почти не осталось. Птицы вернутся – а затащить вас наверх я не смогу.

И он не врал. Крик Пана отпугивал почти все живое, но это была сложная магия. Прибегнув к ней, Пан потом три дня отсыпался.

Под нами эхо разносило по Лабиринту крики стриксов. Казалось, страх в их воплях («Летим прочь!») постепенно переходил в смятение («А от чего мы улетаем?»).

Я попробовал пошевелить ногами. И, к своему удивлению, ощутил, как в носках шевелятся пальцы.

– Можете меня освободить? – попросил я. – Похоже, действие яда слабеет.

По-прежнему лежа, Мэг дотянулась до меня саблей и перерезала скотчевые путы. Мы оказались в прямом смысле припертыми к стенке: три потные, мрачные, жалкие наживки для стриксов в ожидании смерти. Клекот демонических птиц внизу стал громче. Скоро они вернутся, злые как никогда. В тусклом свечении клинков Мэг стало видно, что в пятидесяти футах над нами спиральный выступ упирается в глухой кирпичный потолок.

– Вот вам и выход, – сказал Гроувер. – Я был уверен… Этот колодец так похож… – он помотал головой, не в силах поведать нам, на что именно он надеялся.

– Я тут не умру, – проворчала Мэг.

Ее вид говорил об обратном. Сбитые в кровь костяшки, ободранные колени. Зеленое платье – подарок от матери Перси Джексона – было похоже на ткань с когтеточки для саблезубого тигра. Она оторвала левую штанину легинсов, чтобы перевязать рану на бедре, но кровь уже пропитала повязку.

Однако глаза ее дерзко сверкали. Стразы по-прежнему блестели в уголках ее очков-«кошечек». А я знал: пока эти стразы сверкают, сбрасывать Мэг Маккаффри со счетов рано.

Она принялась перебирать пакетики с семенами и, щурясь, читала названия:

– Розы. Нарциссы. Сквош[5]. Морковь.

– Не то… – Гроувер постучал кулаком по лбу. – Арбутус – это что-то вроде… цветущего дерева. Проклятье, я же знал!

Мне были знакомы такие проблемы с памятью. Я тоже должен был знать многое: слабые места стриксов, ближайший тайный выход из Лабиринта, личный номер Зевса, чтобы позвонить ему и молить о спасении. Но в голове у меня было пусто. У меня задрожали ноги – возможно, это значило, что скоро я снова смогу ходить, – но это меня не сильно порадовало. Бежать мне было некуда, разве что был выбор: погибнуть под потолком или на полу.

Мэг всё копалась в семенах:

– Брюква, глициния, пираканта, земляника…

– Земляника! – заорал Гроувер так громко, словно решил снова повергнуть нас в панику. – Вот оно! Арбутус – это земляничное дерево!

Мэг нахмурилась:

– Земляника не растет на деревьях. Род фрагария, то есть земляника, принадлежит к семейству розовых.

– Да-да, я знаю! – Гроувер махал руками, будто это помогало словам быстрее выскакивать изо рта. – Арбутус относится к семейству вересковых, но…

– О чем вы вообще говорите?! – возмутился я. Было такое ощущение, что они подключились к Wi-Fi, которым пользовалась Стрела Додоны, и скачивают информацию с какого-нибудь botany.com. – Нас вот-вот сожрут, а вы спорите о классификации растений!

– Земляника подойдет! – настаивал Гроувер. – Плоды арбутуса похожи на ягоды земляники. Поэтому его и называют земляничным деревом. Я как-то встретил арбутусовую дриаду, и мы долго об этом спорили. Кроме того, я спец по выращиванию земляники. Как и все сатиры из Лагеря полукровок!

Мэг с сомнением разглядывала пакетик земляничных семян:

– Ну, не знаю…

Внизу из туннеля вылетела дюжина стриксов, вопящих от ярости и желания выпотрошить своих жертв.

– ДАВАЙ СВОИХ ФРЭГГЛОВ![6]

– Не фрэгглы, а фрагария, – поправила Мэг.

– БЕЗ РАЗНИЦЫ!

Мэг открыла пакетик и вместо того, чтобы бросить семена в пустоту, принялась медленно-медленно сыпать их по краю выступа.

– Быстрее! – я потянулся за луком. – У нас есть секунд тридцать.

– Подожди, – Мэг вытряхнула последние семена.

– Пятнадцать секунд!

– Жди.

Мэг отбросила упаковку и положила руки на семена так, словно собиралась играть на фортепиано (что, кстати, у нее получалось так себе, хоть я и пытался ее научить).

– Ладно, – сказала она. – Давай.

Гроувер взял свирель и начал играть безумную версию песни «Земляничные поля навсегда» в трехдольном размере[7]. Я позабыл про лук, достал укулеле и подхватил мелодию. Я не знал, поможет ли это, но решил: если уж меня разорвут, пусть лучше это случится под звуки «Битлз».

Стриксы были совсем близко, когда семена взорвались словно фейерверки. Зеленые ленты взмыли над пропастью, прикрепились к стене напротив нас и превратились в стебли, натянутые ровно, как струны гигантской лютни. Птицы легко пролетели бы между стеблями – но они вдруг обезумели и, пытаясь обогнуть растения, начали на лету сталкиваться друг с другом.

А стебли всё крепли, на них распускались листья и цветы и поспевали ягоды земляники, наполняя воздух сладким ароматом.

Зал задрожал. Там, где растения касались камня, кирпичи трескались и крошились, давая им укорениться.

Мэг убрала руки с невидимых клавиш:

– Лабиринт что… помогает нам?!

– Не знаю! – ответил я, яростно играя минорный септаккорд фа. – Продолжай!

Волна зелени мгновенно захлестнула стены зала.

Не успел я подумать: «Ого, а как бы они тогда росли при солнечном свете!» – как вдруг купол над нами треснул словно яичная скорлупа, и мрак разрезали яркие лучи. Вниз посыпались камни, они сбивали птиц и рвали стебли (которые, в отличие от стриксов, тут же вырастали заново).

Стоило птицам попасть под лучи солнца – и они с воплями рассыпались в прах.

Гроувер опустил свирель. Я отложил укулеле. Мы в изумлении смотрели, как разрастаются стебли, пока у нас под ногами не образовался настоящий земляничный батут, полностью закрывший собой пропасть.

Потолок рассыпался – и мы увидели ярко-голубое небо. Нас обдало горячим, сухим, словно из духовки, воздухом.

Гроувер подставил лицо солнцу. Он шмыгнул носом, и на щеках у него заблестели слезы.

– Ты ранен? – спросил я.

Он посмотрел на меня. Тоска в его глазах сверкала ярче солнечных лучей.

– Запах земляники, – сказал он. – Как в Лагере полукровок. Столько времени прошло…

В груди у меня затеплилось незнакомое чувство. Я похлопал Гроувера по ноге. В Лагере полукровок – тренировочном лагере для греческих полубогов на Лонг-Айленде – я пробыл совсем недолго, но понимал, что он чувствует. Я подумал о своих детях – Кайле, Уилле, Остине: как они там? Мне вспомнилось, как мы вместе сидели у костра, распевали «Моя мамаша была Минотавром» и поджаривали маршмэллоу на палочках. Такую дружбу встретишь не часто, даже если живешь вечно.

Мэг привалилась к стене. Она была бледна и тяжело дышала.

Порывшись в карманах, я нашел поломанный квадратик амброзии, завернутый в салфетку. Припас я его не для себя. Смертный, вкусивший пищи богов, рискует внезапно воспламениться и погибнуть. Правда, я обнаружил, что Мэг амброзия была не очень-то по душе.

– Ешь, – я вложил салфетку ей в руку. – Тогда паралич пройдет быстрее.

Мэг стиснула зубы, словно готовясь завопить «НЕ ХОЧУ!», но, видимо, мысль о том, что она снова сможет ходить, заставила ее передумать, и она принялась за амброзию.

– А что там, наверху? – спросила она, хмуро глядя на голубое небо.

Гроувер вытер с лица слезы:

– Мы дошли. Лабиринт привел нас прямо к базе.

– К базе?

Узнать о том, что у нас есть база, было приятно. Я надеялся, что это безопасное укрытие, в котором будет мягкая постель и, может быть, даже кофеварка.

– Ага, – Гроувер нервно сглотнул. – Если, конечно, от нее хоть что-то осталось. Давайте-ка это выясним.

4

Добро пожаловать

Вот база: камни, песок и руины

Я камни назвал?

Друзья рассказали, что до поверхности я добрался.

Сам я не помнил.

Мэг была частично парализована, Гроувер полпути тащил меня наверх, и может показаться странным, что вырубился именно я. Но что тут скажешь? Тот фа-минорный септаккорд из «Земляничных полей навсегда» дался мне труднее, чем я думал.

Зато я отлично запомнил свои горячечные видения.

Передо мной возвышалась прекрасная женщина с оливкового цвета кожей, ее длинные рыжие волосы были заплетены в косу, которая короной лежала на голове, серое платье без рукавов было легким, как крылья мотылька. На вид ей было около двадцати, но ее глаза напоминали черные жемчужины: свой яркий блеск – защитную оболочку, скрывающую невыразимые печаль и разочарование, – они приобрели не за одно столетие. Это были глаза бессмертной, видевшей закат великих цивилизаций.

Мы стояли на каменной площадке, у наших ног простиралось нечто вроде закрытого бассейна, наполненного лавой. Воздух был так раскален, что едва не плавился. От пепла щипало глаза.

Женщина воздела руки в мольбе. Ее запястья охватывали раскаленные докрасна железные кандалы. Она была прикована к площадке оплавленными цепями, хотя горячий металл, похоже, не обжигал ее.

– Мне жаль, – сказала она.

Я откуда-то знал, что она говорит не со мной. Я смотрел на нее чужими глазами. Глазами того, кому она только что сообщила нечто плохое, даже ужасное, хотя я понятия не имел, что именно.

– Я бы спасла тебя, если б могла, – продолжала она. – И ее тоже. Но я не могу. Скажи Аполлону, что он должен прийти. Только ему под силу освободить меня, хотя это… – она захрипела, будто ей в горло воткнулся осколок стекла. – Семь букв. Первая «л».

«Ловушка, – решил я. – Правильный ответ – «ловушка»!

На мгновение я обрадовался: так бывает, когда смотришь телевикторину и знаешь ответ. «Если бы на месте участника был я, – думаете вы, – то выиграл бы все призы!»

А потом я понял, что мне совсем не нравится эта викторина. Особенно если разгадка – «ловушка». Особенно если эта ловушка – мой суперприз.

Образ женщины растворился в пламени.

Я понял, что нахожусь в другом месте – на закрытой террасе, с которой открывался вид на освещенный луной залив. Вдалеке, окутанная туманом, возвышалась знакомая темная громада Везувия, каким он был до того, как в 79 году н. э. извержение разворотило его вершину, уничтожило Помпеи и унесло жизни тысяч римлян. (Это все Вулкан. Неделя у него не задалась.)

Вечернее небо окрасилось в фиолетовый, словно кровоподтек, цвет; берег был едва виден в свете камина, луны и звезд. Пол террасы у меня под ногами украшала мозаика, блестевшая золотыми и серебряными плитками, – такое мог себе позволить далеко не каждый римлянин. Цветные фрески на стенах обрамлялись шелковыми тканями, которые стоили сотни тысяч денариев. Я понял, куда попал: на императорскую виллу, в один из дворцов удовольствий, которые на заре империи были в изобилии раскиданы по берегу Неаполитанского залива. Обычно такие дворцы в знак власти и богатства хозяев озарялись светом ночь напролет, но в этот раз факелы на террасе были потушены и завернуты в черную ткань.

В тени колонны стоял стройный молодой человек и глядел на море. Его лицо скрывала тень, но поза выдавала нетерпение. Скрестив руки на груди, он теребил белую одежду и ногой в сандалии стучал по полу.

На террасе появился второй человек. Бряцая доспехами и тяжело дыша, решительным шагом вошел коренастый воин. Лицо его скрывал шлем преторианского гвардейца.

Преклонив колено перед молодым мужчиной, он сказал:

– Все исполнено, принцепс.

– На этот раз наверняка? – прозвучал молодой резкий голос. – Мне больше не нужны сюрпризы.

Претор поперхнулся:

– Не сомневайтесь, принцепс.

Стражник вытянул вперед большие волосатые руки. В лунном свете блеснули кровавые царапины, словно чьи-то пальцы в отчаянии пытались разодрать его плоть.

– Чем ты его? – в голосе молодого человека звучало восхищение.

– Его подушкой, – ответил здоровяк. – Так было проще всего.

Молодой человек рассмеялся:

– Старый боров это заслужил. Я годами ждал его смерти, наконец он сыграл в ситулу, и у него хватит наглости выжить?! Нет уж. Завтра в Риме наступит прекрасное будущее.

Он сделал шаг, и лунный свет озарил его лицо – я знал его, но все бы отдал, лишь бы никогда его не видеть.

Это был худощавый и угловатый молодой человек, красивый на свой манер, только вот уши слишком оттопыривались. У него была коварная улыбка и добрые глаза барракуды.

Даже если ты не понял, кто он, любезный читатель, я уверен: ты с ним встречался. Это он тот школьный задира, который всегда выходит сухим из воды; тот, кто устраивает самые жесткие приколы, заставляет других выполнять за него грязную работу и умудряется оставаться ангелом в глазах учителей. Это он тот мальчишка, что отрывает лапки насекомым и мучает бродячих животных, но при этом смеется с неподдельной радостью – и вот ты уже почти поверил, что всё это лишь невинные шалости. Это он тот парень, который в храме крадет деньги с блюда для пожертвований, хотя местные старушки искренне считают его «таким приятным юношей».

Он именно такой человек, именно такой злодей.

И сегодня он приобрел новое имя, которое не предвещало Риму ничего хорошего.

Преторианец склонил голову:

– Славься, Цезарь!

Когда я проснулся, меня трясло.

– Как раз вовремя, – сказал Гроувер.

Я сел. В голове стучало. Во рту будто стрикс сдох.

Я лежал под навесом из синей полиэтиленовой пленки, прикрепленной к склону холма. Под нами была пустыня. Солнце клонилось к закату. Рядом спала Мэг, свернувшись в клубочек и положив руку мне на запястье. Это было мило, если бы я не знал, где перед этим побывали ее пальцы. (Подсказка: у нее в носу.)

Гроувер сидел неподалеку на здоровенном камне и пил воду из фляжки. Вид у него был усталый – значит, все то время, что мы спали, он нас охранял.

– Я вырубился? – спросил я.

Он бросил мне фляжку:

– Я-то думал, это я соня. Ты продрых несколько часов.

Я сделал глоток воды и потер глаза, мечтая стереть из памяти недавние видения: прикованная женщина в горящей комнате, ловушка для Аполлона, новый цезарь с дивной улыбкой юного социопата.

«Не думай об этом, – сказал я себе. – Не все сны сбываются».

И тут же добавил: «Да, только дурные. Как эти».

Я перевел взгляд на храпящую под навесом Мэг. На ноге у нее была свежая повязка, поверх изорванного платья надета чистая футболка. Я попытался отнять у нее руку, но она только сильнее в нее вцепилась.

– С ней всё нормально, – заверил меня Гроувер. – По крайней мере физически. Как только мы устроили тебя, она тут же уснула. – Он нахмурился. – Правда, она не хотела здесь оставаться. Место ей не понравилось. Порывалась убежать. Я испугался, не сиганет ли она обратно в Лабиринт, но потом убедил ее, что сначала нужно отдохнуть. Немного поиграл, чтобы она успокоилась.

Я огляделся, пытаясь понять, что же так расстроило Мэг.

Местность вокруг была едва ли симпатичнее Марса. (Я сейчас о планете, а не о боге, хотя и ту, и другого приятными не назовешь.)

Долину окружали выжженные солнцем охровые горы, яркими пятнами выделялись неестественно зеленые поля для гольфа, неподалеку зияли пыльные бесплодные пустыри и тянулись ряды домиков с белыми оштукатуренными стенами, красной черепицей на крышах и голубыми бассейнами во дворах. Вдоль улиц торчали пальмы без листьев – словно нитки в растрепанных швах. Асфальт на автостоянках блестел от жары. В воздухе висела бурая дымка, отчего казалось, что долина залита водянистым соусом.

– Палм-Спрингс, – понял я.

Я неплохо знал этот город в 1950-е годы. Точно помню, как устраивал вечеринку с Фрэнком Синатрой рядом вон с тем полем для гольфа – но теперь казалось, что это было в прошлой жизни. Наверное, потому, что так оно и было.

Теперь всё здесь было не таким уж приветливым: стояла ранняя весна, наступал вечер, но жара была невыносимой, было слишком душно и в воздухе пахло чем-то едким. Что-то здесь было не так, но непонятно, что именно.

Я огляделся: мы были на вершине холма; на западе, у нас за спиной, расстилалась дикая природа Сан-Хасинто, на востоке, под нами, раскинулся Палм-Спрингс. Внизу холм огибала гравийная дорога, по ней, проехав полмили, можно было добраться до ближайшего района, – но очевидно, в прошлом на нашем холме были куда более внушительные постройки.

На каменистом склоне возвышалось с полдюжины занесенных песком пустых кирпичных цилиндров диаметром примерно футов по тридцать, похожих на развалины сахарного завода. Они отличались по высоте и степени сохранности, но их верхушки находились вровень друг с другом, и я предположил, что перед нами гигантские сваи, служившие основанием для какого-то строения. Судя по усеивающим склон обломкам – осколкам стекла, обугленным доскам, почерневшим склеившимся кирпичам, – можно было предположить, что это строение сгорело много лет назад.

И тут я понял: из Лабиринта мы выбрались, по всей видимости, через один из этих цилиндров.

Я повернулся к Гроуверу.

– А что со стриксами?

Он покачал головой:

– Если кто из них и выжил, на дневной свет они не сунутся, даже если сумеют пробраться сквозь землянику: растения заполонили весь колодец, – он указал на дальний кирпичный цилиндр, откуда мы, наверное, и вылезли. – И вход, и выход здесь теперь заблокированы.

– Но… – я указал на руины, – ведь не это твоя база?

Я надеялся, что он скажет: «Нет, что ты, наша база вон в том милом домике с бассейном олимпийского размера, рядом с пятнадцатой лункой!» Однако ему хватило наглости радостно заявить:

– Да, это она. Здесь такая сильная природная энергия. Идеальное убежище. Чувствуешь жизненную силу?

Я взял обугленный кирпич:

– Жизненную силу?

– Вот увидишь, – Гроувер снял шапку и почесал между рогами, – когда такое творится, дриадам приходится спать до заката. Только так им удается выжить. Но скоро они проснутся.

Когда такое творится.

Я посмотрел на запад. Солнце только что зашло за горы. Небо было окрашено в насыщенные тона красного и черного, словно мы были в Мордоре[8], а не в Южной Калифорнии.

– А что случилось? – спросил я, не уверенный, что хочу услышать ответ.

Гроувер устремил печальный взгляд вдаль:

– Ты не смотришь новости? Крупнейшие лесные пожары в истории штата. А еще засуха, аномальная жара и землетрясения… – Он вздрогнул. – Тысячи дриад погибли. Еще тысячи впали в спячку. Даже будь это обычные природные катастрофы, это было бы ужасно, но…

Мэг закричала во сне. Она резко вскочила и растерянно заморгала. Паника в ее глазах говорила о том, что ее кошмары были страшнее моих.

– М-мы и правда здесь? – спросила она. – Мне не приснилось?

– Все хорошо, – сказал я. – Ты в безопасности.

Она замотала головой, губы у нее задрожали.

– Это вряд ли. – Она неловко сняла очки, словно так ей было легче смотреть на размытый пейзаж. – Я не могу быть здесь. Только не снова.

– Снова? – переспросил я. В голове всплыла строчка из полученного в Индиане пророчества: – «Деметры чадо корни обретет…» Ты что, здесь жила?

Мэг окинула взглядом руины и горестно пожала плечами. Что это значило – «Не знаю» или «Не хочу об этом говорить», – я не понял.

Вряд ли пустыня была подходящим домом для Мэг – девчонки с улиц Манхэттена, выросшей при дворе Нерона.

Гроувер задумчиво теребил бородку:

– Деметры чадо… Вообще вполне возможно.

Я уставился на него:

– В таком месте? Скорее уж чадо Вулкана. Или Феронии, богини лесов. Или даже Мефитис – богини ядовитых испарений. Но Деметры? Что будет выращивать здесь дитя Деметры? Камни?

Вид у Гроувера был обиженный:

– Ты не понимаешь. Вот познакомишься с ними…

Мэг выползла из-под тента и, пошатываясь, встала на ноги:

– Я пошла отсюда.

– Постой! – взмолился Гроувер. – Нам нужна твоя помощь. Хотя бы поговори с остальными!

Мэг застыла в нерешительности:

– С остальными?

Гроувер указал на север. Сидя я не видел, на что он показывает. Но, поднявшись, заметил выстроившиеся за руинами в ряд шесть белых «коробок» – сараи? Нет. Теплицы. Та, что стояла к руинам ближе всего, давным-давно оплавилась и рухнула – наверняка еще одна жертва пожара. Поликарбонатовые стенки и крыша второй рассыпались как части карточного домика. Но оставшиеся четыре выглядели невредимыми. Рядом с ними громоздились глиняные цветочные горшки. Двери были открыты. Растения изнутри напирали на прозрачные стены, пальмовые ветви напоминали огромные руки неведомого существа, пытающегося выбраться наружу.

Неужели что-то могло выжить в такой раскаленной бесплодной пустыне, да еще в теплице, где должно быть еще жарче? Мне совершенно не хотелось лезть в эти душные коробки и заработать приступ клаустрофобии.

Но Гроувер ободряюще улыбнулся:

– Уверен, все уже проснулись. Пойдем, познакомлю вас с бандой!

5

Врач-суккулент

Излечи мои раны

(только не пачкай!)

Вслед за Гроувером мы подошли к первой из уцелевших теплиц. Пахло оттуда как изо рта Персефоны.

Это не комплимент, если что. Мне доводилось сидеть рядом с мисс Весной на семейных ужинах, и она ничуть не стеснялась своего галитоза[9]. Представьте себе, как пахнет из бака, наполненного влажной мульчей[10] и экскрементами дождевых червей. Просто обожаю весну, ага.

Внутри теплицы раскинулось царство растений. Выглядело это жутковато, учитывая, что росли здесь по большей части кактусы. Место у входа оккупировал склерокактус размером с бочку с крекерами, растопыривший во все стороны желтые иглы-шампуры. В дальнем углу росло прекрасное дерево Джошуа[11], лохматые ветви которого подпирали крышу. У стены напротив цвела огромная колючая груша[12]: на дюжине уплощенных жестких стеблей красовались фиолетовые плоды, на вид очень вкусные – только вот на каждом было больше шипов, чем на любимой булаве Ареса. Металлические столы скрипели под весом других суккулентов: солероса, эскобарии, чолла и многих других, названий которых я не знаю. Стояла такая жара, и вокруг было столько шипов и цветов, будто я вернулся в 2003 год и попал на фестиваль «Коачелла», где выступал Игги Поп.

– Я вернулся! – объявил Гроувер. – И привел друзей.

Тишина.

Даже на закате здесь было так жарко и душно, что мне показалось: еще пять минут – и я умру от теплового удара. А я, между прочим, был когда-то богом солнца.

Наконец показалась первая дриада. На колючей груше появился пузырек хлорофилла. Он лопнул, высвободив зеленую дымку. Капельки собрались вместе и превратились в маленькую девочку с изумрудной кожей и торчащими в разные стороны словно иголки желтыми волосами. Она была в платье, сделанном из бахромы, только бахромой служили шипы кактуса. Взгляд у девочки был почти таким же колючим, как ее платье. К счастью, смотрела она не на меня, а на Гроувера.

– Где ты был?! – возмущенно спросила она.

– А… – Гроувер прокашлялся. – Меня призвали. С помощью магии. Я тебе потом все объясню. Смотри, я привел Аполлона! И Мэг – дочь Деметры!

Он произнес имя Мэг с таким пафосом, будто она была умопомрачительным призом в телешоу «Цена удачи»[13].

– Хм, – сказала дриада. – Думаю, дочерям Деметры к нам можно. Я Колючая Груша. Можно просто Груша.

– Привет, – еле слышно отозвалась Мэг.

Дриада, прищурившись, взглянула на меня. Памятуя о ее колючем платье, я надеялся, что обнимашек удастся избежать.

– Ты Аполлон – в смысле тот самый бог Аполлон? – спросила она. – Даже не верится.

– Порой и мне тоже, – признался я.

Гроувер обвел взглядом теплицу:

– А где остальные?

Как по команде на другом суккуленте лопнул пузырек хлорофилла, и появилась вторая дриада – крупная молодая женщина в муу-муу[14], будто сделанном из чешуек артишока. Вместо волос у нее на голове рос целый лес темно-зеленых треугольников. Лицо и руки дриады блестели, словно смазанные маслом. (Я внушал себе, что это масло, а не пот.)

– Ах! – вскрикнула она, заметив наш побитый вид. – Вы ранены?!

Груша закатила глаза:

– Ал, прекрати!

– Но они же наверняка ранены! – Ал, шаркая, вышла вперед и взяла меня за руку. Ее рука оказалась холодной и маслянистой. – Давайте я хотя бы залечу эти раны. Гроувер, почему ты не исцелил этих бедняжек?

– Я пытался! – стал оправдываться сатир. – Но у них слишком много травм!

Пожалуй, это могло бы стать моим девизом по жизни: «У него слишком много травм».

Ал провела кончиками пальцев по моим ранам, оставляя дорожки слизи. Ощущение не из приятных, но боль и правда утихла.

– Ты Алоэ Вера, – догадался я. – Я готовил из тебя целебные мази.

Она просияла:

– Он меня помнит! Аполлон меня помнит!

В дальнем углу комнаты из ствола дерева Джошуа появилась еще одна дриада – дриада-мужчина, а они встречаются довольно редко. У него была коричневая, как кора его дерева, кожа, длинные непослушные волосы оливкового цвета и наряд оттенка выцветшего хаки. Он походил на путешественника-первооткрывателя, только что вернувшегося из какой-то глуши.

– Я Джошуа, – представился он. – Добро пожаловать в Аэйталес.

В этот самый момент Мэг Маккаффри надумала грохнуться в обморок.

Спроси она меня, я бы сказал, что падать без чувств перед симпатичным парнем – никудышный прием. Сколько я ни пробовал, за тысячи лет жизни мне это ни разу не помогло. Но я хороший друг и подхватил ее прежде, чем она ударилась лицом о гравий.

– Бедняжка! – Алоэ Вера вновь осуждающе посмотрела на Гроувера. – Она совсем без сил, да еще и перегрелась. Ты что, гнал ее сюда без передышки?

– Она весь день проспала!

– Так, она обезвожена, – Алоэ положила руку на лоб Мэг. – Ей нужна вода.

Груша фыркнула:

– Как и всем нам.

– Отнесите ее в Цистерну, – распорядилась Ал. – Мелли уже должна была проснуться. Я приду туда через минуту.

Гроувер оживился:

– Мелли здесь? Они добрались?

– Прибыли сегодня утром, – сказал Джошуа.

– А поисковые отряды? – спросил Гроувер. – О них что-нибудь слышно?

Дриады встревоженно переглянулись.

– Новости невеселые, – ответил Джошуа. – Пока вернулась только одна группа, и…

– Прошу прощения, – взмолился я. – Уж не знаю, о чем вы говорите, но Мэг вообще-то тяжелая. Куда мне ее отнести?

Гроувер вздрогнул:

– Точно. Прости, я вас провожу. – Он закинул левую руку Мэг себе на плечи, разделив со мной ее вес, а затем посмотрел на дриад: – Ребята, давайте все соберемся на ужин в Цистерне? Нужно многое обсудить.

– Я передам в другие теплицы, – кивнул Джошуа. – Гроувер, а ты обещал нам энчилады. Три дня назад.

– Помню, – вздохнул Гроувер. – Я достану.

Вдвоем мы вытащили Мэг из теплицы. Пока мы несли ее по склону холма, я решился задать Гроуверу вопрос, который не давал мне покоя:

– Дриады едят энчилады?

– Конечно, – обиженно ответил он. – А ты думал, они питаются исключительно удобрениями?

– Ну… да.

– Предрассудки, – проворчал он.

Я понял намек и сменил тему.

– Мне кажется – или Мэг упала в обморок, потому что услышала название этого места? – спросил я. – Аэйталес. Если мне не изменяет память, на древнегреческом это значит «вечнозеленый».

Странно называть так место посреди пустыни. Хотя это не более странно, чем то, что дриады едят энчилады.

– Это слово было вырезано на старом пороге, – объяснил сатир. – Мы мало что знаем о руинах, но, как я уже сказал, это место пронизывает природная энергия. Те, кто жил здесь и построил теплицы… они знали, что делают.

Вот бы и мне знать.

– Разве дриады не родились в этих теплицах? Они не помнят, кто их посадил?

– Большинство были слишком малы, когда дом сгорел, – сказал Гроувер. – Кто-то из старых растений может знать больше, но они все впали в спячку. А кого-то… – он кивнул в сторону разрушенных теплиц, – уже нет с нами.

Мы почтили молчанием память погибших суккулентов.

Гроувер повел нас к самому большому из кирпичных цилиндров. Судя по его размеру и по тому, что он располагался в самом центре руин, я решил, что это остатки центральной опоры разрушенного здания. На уровне земли по окружности колонны были сделаны прямоугольные отверстия, похожие на окна средневекового замка. Через одно из таких отверстий мы втащили Мэг внутрь и оказались в помещении, сильно напоминающем колодец, в котором мы сражались со стриксами.

Крыши не было: над головой виднелось небо. Спиральный выступ вел вниз всего на двадцать футов, где, к счастью, упирался в дно. Посреди грязного пола словно дырка гигантского пончика блестел темно-синий водоем, охлаждающий воздух, так что находиться здесь было весьма приятно. Вокруг пруда лежали спальные мешки. Ниши в стене были заполнены цветущими кактусами.

Роскошью Цистерна не блистала – ничего общего с обеденным павильоном в Лагере полукровок или со Станцией в Индиане, – но, войдя внутрь, я тут же почувствовал себя лучше. Я был в безопасности. Я понял, что пытался мне втолковать Гроувер. Это место было наполнено умиротворяющей энергией.

Мы дотащили Мэг до самого низа, причем ни разу не уронили ее и сами не упали, что, по-моему, уже большой успех. Когда мы устроили ее на одном из спальных мешков, Гроувер оглядел комнату.

– Мелли? – позвал он. – Глисон? Вы тут, ребята?

Имя «Глисон» смутно отозвалось в памяти, но, как обычно, ничего определенного вспомнить я не сумел.

На растениях не появились пузырьки с хлорофиллом. Мэг перевернулась на бок и пробормотала во сне… Что-то про Персика. И тут на краю пруда начала сгущаться белая дымка. В конце концов она приняла форму изящной женщины в серебристом платье. Темные волосы парили вокруг нее, словно она плыла под водой, и открывали ее заостренные ушки.

На одном плече у нее была лямка слинга, в котором спал семимесячный малыш с копытцами на ножках и крохотными козлиными рожками на голове. Пухлой щечкой он прижимался к ключице матери. Изо рта крохи как из рога изобилия текли нескончаемые слюни.

Облачная нимфа (а это, конечно, была она) улыбнулась Гроуверу. Её карие глаза покраснели от недосыпа. Женщина прижала палец к губам, призывая нас не будить ребенка. И правильно. Маленькие сатиры в таком возрасте громкие и неугомонные и могут сгрызть за день несколько консервных банок.

– Мелли, у вас получилось! – прошептал Гроувер.

– Гроувер, дорогой! – Она взглянула на спящую Мэг, а затем кивнула в мою сторону: – Ты… Ты он?

– Если ты спрашиваешь, Аполлон ли я, то боюсь, что да.

Мелли поджала губы:

– До меня доходили слухи, но я не верила. Бедненький. Как ты?

В былые времена я бы поднял на смех любую нимфу, дерзнувшую назвать меня «бедненьким». Конечно, тогда нимфы редко проявляли ко мне такую чуткость. Обычно они от меня убегали. Забота Мелли так тронула меня, что к горлу подкатил ком. Мне захотелось положить ей голову на свободное плечо и выплакаться.

– Я… я в порядке, – выдавил я. – Спасибо.

– А твоя спящая подруга? – спросила она.

– Думаю, она просто свалилась от усталости. – Хотя я сомневался, что в случае с Мэг дело только в этом. – Алоэ Вера сказала, что скоро придет и позаботится о ней.

– Ладно. – Вид у Мелли был встревоженный. – Я прослежу, чтобы Алоэ не переусердствовала.

– Не переусердствовала?

Гроувер кашлянул:

– А где Глисон?

Мелли окинула взглядом комнату, словно только сейчас заметила, что этого самого Глисона рядом не было.

– Не знаю. Мы приехали вместе, а днем я заснула. Он собирался пойти в город, купить все необходимое для лагеря. Который час?

– Солнце уже село, – ответил Гроувер.

– Он уже должен был вернуться, – Мелли замерцала от волнения и стала такой прозрачной, что я испугался, как бы ребенок не упал сквозь ее туманное тело прямо на землю.

– Глисон твой муж? – догадался я. – Сатир?

– Да, Глисон Хедж, – кивнула Мелли.

И я начал смутно припоминать его – сатира, который вместе с героями-полубогами был на «Арго II».

– Ты помнишь, куда он пошел?

– По пути сюда, под холмами, нам встретился магазин военных товаров. А он любит такие магазины, – Мелли посмотрела на Гроувера. – Он, наверное, просто увлекся, но… Может, вы поищете его?

И тут я понял, что Гроувер Ундервуд, скорее всего, страшно измотан. Глаза у него были еще краснее, чем у Мелли. Плечи поникли. Свирель бессильно болталась на шее. В отличие от Мэг и меня, он не спал с прошлой ночи, которую мы провели в Лабиринте. Он призвал панику, чтобы спасти нас, а потом весь день охранял нас, дожидаясь, когда проснутся дриады. Теперь же его просили снова отправиться в путь, чтобы найти Глисона Хеджа.

И все же он собрался с силами и улыбнулся:

– Без проблем, Мелли.

Она чмокнула его в щеку:

– Ты лучший повелитель природы из всех!

Гроувер покраснел:

– Присмотри за Мэг Маккаффри, пока нас не будет, ладно? Пошли, Аполлон. Пройдемся по магазинам.

6

То и дело огонь

Суслики треплют нервы

Обожаю пустыню

Даже если тебе четыре тысячи лет, жизнь может преподать урок. Например: никогда не ходи по магазинам с сатиром.

Магазин мы искали целую вечность, потому что Гроувер все время отвлекался. Остановился поболтать с юккой[15]. Объяснил дорогу семейству сусликов. А неожиданно почуяв запах дыма, таскал меня за собой по пустыне, пока мы не нашли на дороге незатушенную сигарету.

– Так и начинаются пожары, – сказал он и с важным видом уничтожил окурок – то есть попросту его проглотил.

По-моему, в радиусе мили от нас не было ничего, что могло бы загореться. Я был абсолютно уверен, что камни и земля не горят, но спорить с тем, кто ест сигареты? Увольте. И мы снова отправились на поиски магазина военных товаров.

Наступила ночь. Горизонт на западе светился: это было не привычное оранжевое сияние светового загрязнения, а зловещий красный огонь бушевавшего вдалеке адского пламени. Из-за дыма не было видно звезд. Прохлады ночь тоже почти не принесла. В воздухе по-прежнему стоял резкий и странный запах.

Я вспомнил огненную волну, которая едва не испепелила нас в Лабиринте. Тот жар был живым – обиженным и злобным. Было легко представить, как такие волны бушуют под пустыней, проносятся сквозь Лабиринт, превращая земли смертных в безлюдные пустоши.

Мне вспомнился сон о женщине в оплавленных цепях, у ног которой плескалась лава. И хотя память меня подводила, я был уверен, что видел Эритрейскую Сивиллу – следующего оракула, которого мы должны освободить от власти императоров. Что-то мне подсказывало, что ее держат в самом центре… того, что создает эти подземные пожары. Так что встреча с ней не сулила ничего хорошего.

– Гроувер, – сказал я, – в теплице ты что-то говорил про поисковые отряды?

Он бросил на меня быстрый взгляд и с трудом сглотнул, будто тот злосчастный окурок застрял у него в горле.

– Самые крепкие сатиры и дриады месяцами прочесывали пустыню… – Он задумчиво посмотрел на дорогу. – У нас ведь не так много следопытов. Из-за огня и жары по-настоящему воплотиться способны только духи кактусов. Пока живыми вернулись немногие. Что с остальными… неизвестно.

– А что они ищут? – спросил я. – Источник огня? Императора? Оракула?

Копыта Гроувера были спрятаны в ботинки, поэтому он все время скользил и спотыкался на посыпанной гравием обочине.

– Это звенья одной цепи. Иначе не может быть. Пока ты не рассказал мне об оракуле, я ничего о нем не знал, но если император где его и спрятал, то точно в Горящем Лабиринте. А Горящий Лабиринт и есть источник всех наших проблем.

– Ты имеешь в виду тот самый Лабиринт?

– Вроде того. – Нижняя губа Гроувера задрожала. – Под Южной Калифорнией простирается сеть туннелей, мы думаем, что это часть большого Лабиринта, но с ней что-то не так. Словно она… заражена. Словно ее лихорадит. Пожары объединяются, набирают силу. Иногда они сливаются друг с другом и выплескиваются на поверхность – вон, смотри! – Он указал на юг.

На склоне ближайшего холма, в четверти мили от нас, из земли вырвался столб желтого огня и устремился к небу словно пламя на кончике сварочной горелки. А затем он вдруг исчез, и напоминала о нем лишь горстка оплавленных камней. Я представил, что бы случилось, если бы я стоял там, когда фонтан пламени вырвался из земли.

– Так быть не должно, – сказал я. Ноги у меня подкашивались, как будто это я, а не сатир, шел в маскировочных ботинках.

Гроувер кивнул:

– У нас в Калифорнии и так было полно проблем: засуха, глобальное потепление, загрязнение окружающей среды – короче, как обычно. Но это пламя… – Он помрачнел. – Это магия, которую мы не понимаем. Я провел здесь почти год, пытаясь отыскать источник жара и уничтожить его. Уже стольких друзей потерял… – В его голосе звучала горечь.

Я знал, что такое терять друзей. За прошедшие века я потерял много смертных, которые были мне дороги, но в тот момент я подумал не о человеке, а о грифонице Элоизе. Она погибла, защищая свое гнездо и всех нас, когда на Станцию напал император Коммод. Я вспомнил ее хрупкое тело, ее перья, рассыпавшиеся прахом на грядке в саду, устроенном Эмми на крыше…

Гроувер встал на колени и сомкнул ладони вокруг кустика каких-то сорняков. Листья начали крошиться.

– Слишком поздно… – пробормотал он. – Когда я был искателем и пытался найти Пана, у меня по крайней мере была надежда. Я думал, что разыщу Пана, и он спасет нас. А теперь… бог природы мертв.

Я взглянул на сверкающие огни Палм-Спрингс и попытался представить Пана в подобном месте. Природе с лихвой досталось от людей. Неудивительно, что Пан ослаб и ушел из жизни. То, что осталось от его духа, он завещал своим последователям – сатирам и дриадам, – возложив на них обязанность защищать природу.

Как по мне, идея была ужасной. Как-то раз я уехал в отпуск и оставил сферу музыки на попечение своего ученика Нельсона Риддла[16]. Когда через пару десятков лет я вернулся, то обнаружил, что в поп-музыке откуда-то взялись слащавые скрипки и бэк-вокал, а по телевидению в прайм-тайм показывают, как Лоренс Велк[17] играет на аккордеоне. Да чтоб я еще раз… Никогда!

– Пан бы гордился тобой, – сказал я Гроуверу. Но и сам понял, как жалко это прозвучало.

Гроувер встал:

– Мои отец и дядя погибли, разыскивая Пана. Было бы здорово, если бы нам хоть кто-нибудь помог продолжать его дело. Людям все равно. Даже… – Он замолчал, но я догадывался, что он хотел сказать: «Даже богам все равно».

И надо признать, он был прав.

Боги не стали бы горевать по грифону, по горстке дриад или по очередной погибшей экосистеме. «Чего-чего? – подумали бы мы. – Да побоку!»

Но чем дольше я был смертным, тем сильнее страдал даже от малейшей утраты.

Как же бесит быть смертным!

Мы обошли огороженный забором поселок и направились к магазинам, неоновые вывески которых сверкали вдалеке. Я внимательно смотрел под ноги, гадая, не вырвется ли из-под земли столб пламени и не превратит ли он меня в Лестера фламбе[18].

– Ты сказал, что все связано, – вспомнил я. – Думаешь, это третий император создал Горящий Лабиринт?

Гроувер оглянулся по сторонам, словно из-за пальмы мог выскочить император в страшной маске и с топором наперевес. Но если я правильно угадал, кто он, может, этого и стоило опасаться.

– Да, – кивнул он, – но мы не знаем как или почему. Мы даже не знаем, где его база. Пока ясно только, что он не сидит на одном месте.

– А… – Я осекся, боясь задать вопрос. – Вы знаете, кто он?

– Мы знаем лишь, что он пользуется монограммой «N.H.», – сказал Гроувер. – «Neos Helios».

В мой позвоночник будто впились острые зубы суслика.

– Это по-гречески. Значит «новое солнце».

– Да, – согласился Гроувер. – Не похоже на имя римского императора.

Не похоже, подумал я. Но это один из его любимых титулов.

Я решил ничего не говорить, тем более когда вокруг темно и рядом со мной лишь издерганный сатир. Расскажи я сейчас все, что знаю, мы с Гроувером могли запросто не выдержать и зарыдать друг у друга на плече – вышло бы очень неловко, да и делу бы не помогло.

Мы вошли в ворота, на которых красовалось название района – «Дезерт-Палмс»[19] (неужто они заплатили тому, кто придумал им это имя?), – и направились к ближайшей торговой улице, освещенной огнями забегаловок и автозаправок.

– Я надеялся, что Мелли и Глисон узнали что-то новое, – сказал Гроувер. – Они были в Лос-Анджелесе с несколькими полубогами. Я думал, может, им удалось выследить императора или отыскать сердце Горящего Лабиринта.

– За этим они и прибыли в Палм-Спрингс? – спросил я. – Чтобы поделиться информацией?

– И за этим тоже.

Судя по тону Гроувера, у Мелли и Глисона был и другой – куда более мрачный – повод приехать. Но допытываться я не стал.

Мы остановились на большом перекрестке. На другой стороне проспекта находился склад-магазин под светящейся красной вывеской «ВОЕННОЕ БЕЗУМИЕ МАРКО». На стоянке виднелся только один автомобиль – старенький желтый «Форд Пинто», припаркованный у входа.

Я снова посмотрел на вывеску. И тут же понял, что там было написано вовсе не «МАРКО», а «МАКРО». Наверное, я слишком долго тусовался с полубогами и заразился от них дислексией.

Посещать место, которое обещало «военное безумие», мне совсем не хотелось. И что это за «макро»: макропредставление, или макрос, как в программировании, или… что-то другое? Почему из-за этого слова в мои нервы опять вгрызаются невидимые суслики?

– Похоже, закрыто, – безразлично заметил я. – Наверное, это не тот магазин.

– Нет, – Гроувер указал на «Пинто». – Это машина Глисона.

Ну конечно, это его машина, подумал я. Разве можно было ожидать иного, с моей-то удачей?

Мне хотелось сбежать. А еще мне совсем не нравились кровавые отблески вывески на асфальте. Но Гроувер Ундервуд провел нас через Лабиринт, и после разговора о потерянных друзьях я не мог допустить, чтобы ему пришлось столкнуться с новой утратой.

– Ну что ж, – проговорил я, – пошли искать Глисона Хеджа.

7

Оптом семье

Покупай пиццу, а не

Осколочные гранаты

Трудно ли отыскать сатира в магазине военных товаров?

Как выяснилось, весьма непросто.

Магазин «Военное безумие Макро» был огромен: один за другим в бесконечность тянулись ряды стеллажей, заставленных товарами, от которых отказались бы любые уважающие себя войска. У входа стоял гигантский ящик с ярко-фиолетовой вывеской «ПРОБКОВЫЕ ШЛЕМЫ! КУПИ ТРИ – ПОЛУЧИ ОДИН В ПОДАРОК!». Возле одного из рядов высилось занятное сооружение из баллонов с пропаном – елка, украшенная гирляндами из шлангов для паяльных ламп. Над ней висел плакат с надписью «ПРАЗДНИК ВСЕГДА С ТОБОЙ!». На четверть мили вдаль уходили два ряда стеллажей, забитых камуфляжной одеждой всевозможных расцветок: коричневой – для пустынной местности, зеленой – для леса, серой – для зимы, а также ярко-розовой – на тот случай, если вашему спецотряду нужно будет проникнуть на день рождения маленькой принцессы.

Над каждым проходом висели указатели: «ХОККЕЙНЫЙ РАЙ», «ЧЕКИ ДЛЯ ГРАНАТ», «СПАЛЬНЫЕ МЕШКИ», «МЕШКИ ДЛЯ ТРУПОВ», «КЕРОСИНОВЫЕ ЛАМПЫ», «ПАЛАТКИ», «ДЛИННЫЕ ОСТРЫЕ ПАЛКИ». В дальнем конце магазина, до которого было не меньше полдня пути, был развернут огромный желтый плакат с надписью «ОГНЕСТРЕЛЬНОЕ ОРУЖИЕ!!!».

Я посмотрел на Гроувера – в резком свете люминесцентных ламп он казался еще бледнее.

– Начнем с походного снаряжения? – предложил я.

Он бросил взгляд на витрину с острыми кольями радужной расцветки, и уголки его рта поползли вниз:

– Насколько я знаю, страсть тренера Хеджа – пистолеты и ружья.

И мы устремились к земле обетованной под названием «ОГНЕСТРЕЛЬНОЕ ОРУЖИЕ».

Освещение в магазине было слишком ярким, и мне это не нравилось. Не нравилась мне и музыка, грохочущая из динамиков, и кондиционеры, из-за которых в магазине было холодно, как в морге.

Немногочисленные консультанты не обращали на нас внимания. Один молодой человек наклеивал стикеры с пометкой «Скидка 50 %» на биотуалеты фирмы «Порта-Пук™»[20]. Другой работник, уставившись в пустоту, стоял столбом возле кассы. Может, от скуки он впал в нирвану. Все сотрудники были одеты в желтые жилетки, а на спине у них красовался логотип «Макро»: улыбающийся римский центурион, показывающий знак «о’кей».

И логотип этот мне тоже не нравился.

В передней части магазина на возвышении стояла будка управляющего, похожая на пост тюремного часового. Там, за плексигласовым стеклом, сидел человек, по размерам и силе не уступающий быку. Лысая голова его сверкала, вены на шее вздулись, а рубашка едва не лопалась на мускулистых руках. Мужчина сдвинул косматые белые брови, из-за чего казалось, будто он чем-то встревожен. Он проводил нас взглядом и улыбнулся, отчего у меня по коже побежали мурашки.

– Нам лучше уйти, – шепнул я Гроуверу.

Он посмотрел на управляющего:

– Здесь нет монстров – я бы их точно почуял. Этот мужик человек.

Слабое утешение. Многие из тех, кого я терпеть не мог, были людьми. И несмотря на это, я пошел дальше за Гроувером.

Он оказался прав: Глисона Хеджа мы нашли в отделе с огнестрельным оружием. Насвистывая, он набивал тележку оптическими прицелами, ершиками для чистки ствола и прочей ерундой.

Стало ясно, почему Гроувер зовет его тренером. Хедж был в ярко-синих спортивных шортах из полиэстера, выставлявших напоказ его мохнатые козлиные ноги, красной бейсболке, надетой между небольших рожек, и белой рубашке-поло. На шее у него висел свисток, словно в любой момент его могли позвать судьей на футбольный матч.

Судя по его высушенному солнцем лицу, он был старше Гроувера, но угадать возраст сатира – задачка не из простых. Они взрослеют в два раза медленнее людей. Я знал, что Гроуверу около тридцати земных лет, но по меркам сатиров ему всего шестнадцать. Значит, тренеру могло быть от сорока до ста человеческих лет.

– Глисон! – позвал Гроувер.

Тренер обернулся и расплылся в улыбке. В его тележке также оказались колчаны, ящики с боеприпасами и упакованными в пластик связками гранат с наклейкой «РАЗВЛЕЧЕНИЕ ДЛЯ ВСЕЙ СЕМЬИ!!!».

– Привет, Ундервуд! – воскликнул он. – Ты как раз вовремя! Помоги-ка мне погрузить пару наземных мин.

Гроувер вздрогнул:

– Наземных мин?

– Да это просто пустые корпусы, – сказал Глисон, указывая на жестянки, по виду напоминающие фляги, – но думаю, мы можем начинить их взрывчаткой и вернуть в рабочее состояние! Тебе какие больше нравятся: модели времен Второй мировой или войны во Вьетнаме?

– Э-э… – Гроувер схватил меня и толкнул вперед. – Глисон, это Аполлон.

Глисон нахмурился:

– Аполлон… в смысле настоящий Аполлон? – Он смерил меня взглядом. – Всё даже хуже, чем я думал. Парень, тебе нужно пресс подкачать.

– Спасибо, – вздохнул я. – Какая свежая мысль.

– Я бы мог привести тебя в форму, – задумчиво проговорил он. – Но сначала помогите мне определиться. Осколочные мины натяжного действия? Противопехотные мины «Клеймор»? Что думаете?

– Я думал, ты пошел за припасами для лагеря.

Глисон удивленно изогнул бровь:

– Это и есть припасы для лагеря. Если мне с женой и ребенком придется жить чуть ли не на улице, ютиться в этой Цистерне, я хочу быть уверен, что вооружен до зубов и окружен минами нажимного действия! Мне надо семью защищать!

– Но… – Я посмотрел на Гроувера, который покачал головой, словно говоря: «Даже не пытайся».

Тут, дорогой читатель, ты, возможно, удивился: «Аполлон, почему ты против? Глисон Хедж прав! Зачем возиться с мечами и луками, если можно убивать чудовищ с помощью наземных мин и пулеметов?»

Увы, когда нужно противостоять древним силам, современное оружие действует в лучшем случае ненадежно. Когда происходит нечто сверхъестественное, механизмы современных человеческих пистолетов и бомб дают сбой. Взрывчатка может оказаться действенной, а может и вовсе бесполезной, обычные боеприпасы, скорее всего, только разозлят монстров еще больше. Кое-кто из героев, правда, пользуется огнестрельным оружием – вот только снаряды для него должны быть изготовлены из магического металла: небесной бронзы, имперского золота, стигийской стали и так далее.

К несчастью, такие материалы довольно редки. Магические пули вещь капризная. Один выстрел – и они самоуничтожаются, а вот меч, выкованный из волшебного металла, прослужит тысячи лет. Так что атаковать горгону или гидру беспорядочными пулеметными очередями просто-напросто непрактично.

– Думаю, ты уже набрал достаточно всяких припасов, – сказал я. – Да и Мелли волнуется. Тебя не было целый день.

– Да я же совсем недолго! – возразил Хедж. – Постой-ка. А который час?

– Уже стемнело, – ответил Гроувер.

Тренер Хедж удивленно заморгал:

– Серьезно?! Твою же шайбу! Наверное, я слишком долго выбирал гранаты. Что ж, ладно. Думаю…

– Прошу прощения… – раздался голос у меня за спиной.

Кто-то тоненько взвизгнул – может, это был Гроувер. Или я – кто теперь разберет? Обернувшись, я увидел, что к нам незаметно подкрался лысый верзила из будки управляющего. Даже не знаю, как ему это удалось – ведь в нем было метра два роста и весил он, наверное, за сто тридцать килограммов. С ним были два работника зала, которые равнодушно смотрели в пустоту, зажав в руках этикет-пистолеты.

Менеджер улыбнулся, подняв косматые брови и обнажив зубы, переливающиеся всеми цветами мрамора для могильных плит.

– Извините за беспокойство, – сказал он. – К нам не часто заходят знаменитости, так что я… я должен удостовериться. Вы ведь Аполлон? То есть… тот самый Аполлон?

Похоже, он спал и видел, как бы встретиться со мной. Я взглянул на своих друзей-сатиров. Глисон кивнул. Гроувер отрицательно замотал головой.

– А если бы я и впрямь оказался Аполлоном?

– О, тогда все покупки за наш счет! – воскликнул менеджер. – И мы бы расстелили красную ковровую дорожку!

Это было подло. Я всегда питал слабость к красным дорожкам.

– В таком случае – да, – подтвердил я. – Я Аполлон.

Менеджер взвизгнул – примерно так же завизжал Эриманфский вепрь, когда я всадил стрелу ему в крестец.

– Так и знал! Я ваш большой поклонник! Меня зовут Макро. Добро пожаловать в мой магазин! – Он взглянул на своих работников: – Принесите красный ковер, чтобы мы закатали в него Аполлона. Но сначала обеспечим быструю и безболезненную смерть сатирам. Какая честь!

Работники подняли этикет-пистолеты, чтобы пометить нас как товары для распродажи.

– Стойте! – завопил я.

Работники замешкались. Они были совсем близко, и я заметил, что они похожи: одинаковые сальные темные космы, одинаковые стеклянные глаза, одинаковые неестественные позы. Может, это были близнецы, а может – у меня промелькнула жуткая мысль, – они просто сошли с одного конвейера.

– Я… хм… э-э… – сказал я, блистая красноречием даже перед лицом смерти. – А если я не Аполлон?

Улыбка Макро слегка потускнела:

– Что ж, тогда придется убить тебя за то, что ты меня разочаровал.

– Ладно, я Аполлон, – согласился я. – Но нельзя же убивать своих покупателей. Владельцы военных магазинов так не поступают!

За моей спиной Гроувер боролся с тренером Хеджем, который отчаянно пытался голыми руками вскрыть семейную упаковку гранат, склоняя на все лады защитную упаковку.

Макро прижал к груди мясистые руки:

– Я знаю, это ужасно грубо. Примите мои извинения, Владыка Аполлон!

– Значит… ты нас не убьешь?

– Как я уже сказал, я не убью вас. У императора на вас свои планы. Вы нужны ему живым!

– Планы, – повторил я.

Терпеть не могу планов. Они напоминают мне о всяких неприятных вещах вроде жутко опасных атак и тех собраний, которые Зевс проводил раз в столетие, чтобы наметить наши цели на будущее. И еще об Афине.

– Н-но друзья мои, – забормотал я. – Вы не можете убить сатиров. Ведь бога такого статуса, как я, просто нельзя закатывать в красный ковер без свиты!

Макро посмотрел на сатиров, которые все еще вырывали друг у друга запакованные гранаты.

– Хм, – сказал менеджер. – Простите, Владыка Аполлон, но, видите ли, это, вероятно, мой единственный шанс вернуть себе расположение императора. И я уверен, что сатиры ему не нужны.

– Хочешь сказать… что ты впал в немилость?

Макро вздохнул. И начал закатывать рукава, словно готовясь к трудной и неприятной работе – например, убийству сатиров.

– Боюсь, что так. Сам я точно не просил, чтобы меня изгоняли в Палм-Спрингс! Увы, принцепс очень серьезно относится к службе безопасности. Мои войска слишком часто выходили из строя, и он отправил нас сюда. А вместо нас теперь эти жуткие стриксы, наемники и ушастые. Представляете?

Я не то что не представлял – я вообще не понимал, о чем он говорит. Ушастые?!

Я снова взглянул на двух работников: они по-прежнему стояли на месте, подняв этикет-пистолеты, глазели в пустоту, а лица их оставались такими же бесстрастными.

– Они автоматоны! – догадался я. – Это бывшие императорские воины?

– К несчастью, да, – ответил Макро. – Но они полностью боеспособны. Когда я доставлю вас императору, он наверняка поймет это и простит меня.

Он успел закатать рукава до локтей, и я увидел старые белые шрамы, словно его руки много лет назад расцарапала несчастная жертва…

Я вспомнил сон об императорском дворце, претора, преклонившего колено перед новым императором.

Слишком поздно я вспомнил имя этого претора:

– Невий Суторий Макрон[21].

Макрон улыбнулся своим роботам:

– Ушам своим не верю: Аполлон меня помнит! Какая честь!

Но роботы не выразили никакого восторга.

– Ты убил императора Тиберия, – сказал я. – Задушил подушкой.

Мои слова, похоже, смутили Макрона:

– Ну, он был уже практически мертв. Я просто ускорил дело.

– И ты сделал это для… – ледяное буррито, слепленное из ужаса, упало мне в желудок, – нового императора. Neos Helios. Так это он.

Макрон горячо закивал:

– Именно! Несравненный Гай Юлий Цезарь Август Германик! – Он развел руки в стороны, словно ожидая аплодисментов.

Сатиры прекратили драку. Хедж все еще жевал пачку с гранатами, но даже сатиру такой толстый пластик оказался не по зубам.

Гроувер попятился, преградив работникам магазина путь тележкой:

– Г-гай кто? – Он взглянул на меня: – Аполлон, что это значит?

Я нервно сглотнул:

– Это значит пора бежать. Сейчас же!

8

Взорвали кой-чего

Как, ничего не осталось?

Мы нашли что взорвать

Уж что-что, а делать ноги сатиры обычно мастера.

Только вот Глисон Хедж не был обычным сатиром. Он выхватил из тележки ершик для оружия и с воплем «СДОХНИ!» бросился на тяжеловеса-менеджера.

От неожиданности замерли все – даже автоматоны, – что, скорее всего, и спасло жизнь Хеджу. Я схватил сатира за шиворот и потащил его назад в тот самый момент, когда работники магазина открыли огонь и над нашими головами засвистели ярко-оранжевые ценники со скидками.

Пока я волок Хеджа вдоль стеллажей, он умудрился яростным пинком швырнуть тележку прямо под ноги врагам. И тут же стикер этикет-пистолета задел мою руку: было больно, будто меня ударила разъяренная титанида.

– Осторожно! – заорал Макрон своим слугам. – Мне нужен целый Аполлон, а не пятьдесят процентов от него!

Глисон уцепился за полку, схватил выставленный на ней образец макроновского самовоспламеняющегося «коктейля Молотова™» («КУПИ ОДИН – ПОЛУЧИ ДВА В ПОДАРОК!») и с боевым кличем «Подавитесь!» бросил его в наших преследователей.

Макрон взвизгнул, когда «коктейль Молотова» упал прямо в кучу коробок с боеприпасами, высыпавшихся из тележки Хеджа, и – реклама не обманула – тут же загорелся.

– Наверх – и дёру!

Хедж схватил меня за талию, закинул к себе на плечо, как мешок с футбольными мячами, и, с ловкостью горного козла перепрыгивая с полки на полку, взобрался на самый верх стеллажа, а затем перескочил на другой ряд – и в ту же минуту позади нас взорвались ящики с патронами.

Мы приземлились на кучу свернутых спальных мешков.

– Шевелись! – крикнул Хедж, как будто я бы сам не догадался.

Я ковылял за ним, в ушах звенело. В секции, из которой мы выбрались, раздавались грохот и вопли, словно Макрону пришлось бежать по раскаленной сковородке, усыпанной кукурузными зернами.

Гроувер куда-то запропастился.

Добежав до конца ряда, мы напоролись на очередного консультанта с этикет-пистолетом.

– Ки-я! – Хедж ударил его ногой.

Боковой удар ногой вообще штука трудная. Даже Арес, бывало, падал и ломал копчик, когда, тренируясь, выполнял его у себя в додзё[22] (зацените видео «Арес-лузер»: в прошлом году этот ролик стал вирусным на Олимпе – и нет, выложил его в Сеть вовсе не я).

К моему удивлению, тренер Хедж исполнил прием мастерски. Он ударил продавца копытом по лицу и начисто снес ему голову. Безголовый автоматон рухнул на колени и упал навзничь, в шее у него искрились провода.

– Ого! – восхитился Глисон, разглядывая копыто. – Похоже, воск для копыт «Железный козел» и правда работает!

Взглянув на обезглавленного консультанта, я вспомнил о блеммиях из Индианаполиса, которые теряли головы с завидным постоянством, но времени углубляться в воспоминания об ужасах прошлого не было – нужно было разбираться с ужасами настоящего.

Позади нас раздался голос Макрона:

– Ну, что вы теперь натворили?

Менеджер, с ног до головы перемазанный копотью, стоял в дальнем конце ряда, на его желтой жилетке было столько дырок, что она напоминала дымящийся кусок швейцарского сыра. Но похоже – такой уж я везучий, – он не пострадал. За его спиной виднелся еще один консультант, не обращающий никакого внимания на то, что его железная голова горит.

– Аполлон, – недовольно проговорил Макрон, – нет смысла драться с моими автоматонами. Это же военный магазин-склад. У меня в подсобке еще пятьдесят таких же.

Я посмотрел на Хеджа:

– Давай-ка выбираться отсюда.

– Ага. – Хедж схватил с ближайшей полки крокетный молоток. – Пятьдесят – это даже для меня многовато.

Обогнув отдел с палатками, мы принялись петлять по «Хоккейному раю», пытаясь добраться до выхода. Где-то за стеллажами Макрон кричал:

– Взять их! Не желаю, чтобы меня снова заставили покончить с собой!

– Снова? – пробормотал Хедж, ныряя под руку манекена-хоккеиста.

– Он служил императору, – тяжело дыша и едва поспевая за ним, объяснил я. – Были старыми друзьями. Но – ффух! – император ему не доверял. Приказал арестовать его – ффух! – и казнить.

Мы остановились в конце ряда. Глисон заглянул за угол, высматривая противников.

– И что, поэтому Макрон покончил с собой? – спросил Хедж. – Вот болван! Зачем же он снова служит этому императору, если тот велел его убить?

Я вытер пот, заливающий мне глаза. Серьезно, почему тела смертных так сильно потеют?

– Думаю, император вернул его к жизни, дал ему второй шанс. У римлян странные представления о преданности.

Хедж крякнул:

– Кстати, о преданности: а где Гроувер?

– Если он не идиот, то на полпути к Цистерне.

– Не, – нахмурился Хедж. – Не верю, что он бы так поступил. Что ж… – Он указал вперед, где за стеклянными раздвижными дверями виднелась автостоянка. Желтый «Пинто» тренера стоял в соблазнительной близости – полагаю, слова «желтый», «Пинто» и «соблазнительный» впервые оказались в одном предложении. – Готов?

Мы бросились к дверям.

Но двери не поддались. Я врезался в стекло и тут же отскочил. Глисон попытался разбить дверь крокетным молотком, испробовал пару ударов Чака Норриса, но даже намазанные «Железным козлом» копыта не оставили на стекле ни царапины.

– Вот это да! – раздался позади голос Макрона.

Я обернулся, стараясь не заскулить. Управляющий стоял в двадцати футах от нас под подвешенной к потолку надувной лодкой, на носу у которой красовалась надпись «ОКУНИСЬ В СКИДКИ!». Я начинал понимать, почему император приказал взять Макрона под стражу и казнить. Несмотря на внушительные размеры, у него был настоящий талант незаметно подкрадываться к людям.

– Это стекло выдержит даже взрыв бомбы, – сказал Макрон. – Продается у нас в отделе совершенствования противорадиационных укрытий – только вряд ли вам это поможет.

Из-за стеллажей появились консультанты в желтых жилетках и направились к нам: десяток одинаковых автоматонов, некоторые из них были замотаны в пузырчатую пленку, будто только что выбрались из подсобки. Они подошли ближе и встали неровным полукругом за спиной Макрона.

Я натянул лук и выстрелил в Макрона, но у меня так сильно дрожали руки, что стрела пролетела мимо цели и со звучным «хлоп!» угодила прямо в лоб завернутому в пленку автоматону. Робот, похоже, этого даже не заметил.

– Хмм, – скривился Макрон. – А ты и правда смертный. Видно, правильно говорят: «Не встречайся с богами. Тебя ждет разочарование». Надеюсь, того, что от тебя осталось, хватит волшебной подруге императора для работы.

– Т-того, что от м-меня осталось? – запинаясь, переспросил я. – В-волшебной п-подруге?

Я ожидал от Глисона Хеджа чего-нибудь хитроумного и героического. Наверняка в карманах его шорт припрятана мини-базука. Или, может, свисток у него волшебный. Но при взгляде на Хеджа стало ясно, что он растерян и подавлен не меньше моего. Но так нечестно! Быть растерянным и подавленным – моя прерогатива.

Макрон хрустнул костяшками:

– Обидно конечно. Моя преданность куда больше, чем ее, но жаловаться мне не стоит. Когда я приведу вас к императору, меня ждет награда! Моим автоматонам дадут второй шанс, они станут личными стражниками императора! А что потом, мне неинтересно. Пусть чародейка забирает тебя в Лабиринт и колдует!

– К-колдует?

Хедж поднял крокетный молоток.

– Уложу скольких смогу, – прошептал он мне. – Найди другой выход.

Я оценил его порыв. К несчастью, я сомневался, что сатир сможет выиграть для меня много времени. К тому же мне совсем не хотелось возвращаться к той доброй, страдающей от недосыпа облачной нимфе Мелли с новостями о том, что ее мужа убили завернутые в пузырчатую пленку роботы. Ох, из меня так и лезла эта чуткость смертного!

– Кто эта чародейка? – спросил я. – И что… что она собирается со мной сделать?

Губы Макрона растянулись в холодной фальшивой улыбке. Я и сам в былые времена частенько так улыбался, когда жители какого-нибудь греческого города молили меня о спасении от чумы, а мне приходилось сообщать им: «Ой, простите, я наслал на вас чуму, потому что вы мне не нравитесь. Хорошего дня!»

– Скоро узнаешь, – пообещал Макрон. – Когда она сказала, что ты сам придешь к нам в ловушку, я не поверил – но вот ты здесь. Она предвидела, что тебе не справиться с Горящим Лабиринтом. Ну что ж. Группа «Военного безумия», убейте сатиров и задержите бывшего бога!

Автоматоны двинулись вперед.

В тот же миг я заметил красновато-зеленовато-коричневое пятно под потолком – тень, похожая на сатира, спрыгнула с ближайшего стеллажа, зацепилась за светильник и влетела прямо в надувную лодку, подвешенную над головой Макрона.

Не успел я крикнуть «Гроувер Ундервуд!», как лодка обрушилась на головы Макрона и его слуг, окунув их в скидки по-настоящему. Гроувер выскочил из лодки с веслом в руках и завопил:

– Быстрее!

Поднятая им суматоха дала нам пару мгновений, но двери были заперты и бежать можно было лишь в глубь магазина.

– Отлично сработано! – хлопнул Хедж Гроувера по спине, когда мы неслись по отделу с камуфляжной одеждой. – Я знал, что ты нас не бросишь!

– Да, вот только тут вообще ничего природного нет, – пожаловался Гроувер. – Ни растений. Ни земли. Ни естественного света. Как нам сражаться в таких условиях?!

– Пушки! – предложил Хедж.

– В том отделе пожар, – сказал Гроувер, – скажите спасибо «коктейлю Молотова» и коробкам с боеприпасами.

– Проклятье! – выругался тренер.

Когда на пути нам попался стенд с товарами для боевых искусств, глаза Хеджа загорелись. Он быстро сменил крокетный молоток на нунчаки:

– Другое дело! Ребята, вы что хотите: сюрикэны или кусаригама?

– Я хочу смотаться отсюда! – ответил Гроувер, потрясая веслом. – Тренер, хватит планировать атаку! Ведь у вас семья!

– Думаешь, я не знаю?! – зарычал тренер. – Мы пытались жить мирной жизнью у Маклинов в Лос-Анджелесе. И посмотри, что из этого вышло.

Я понял, что уехать из Лос-Анджелеса их заставили серьезные обстоятельства, и не зря Хедж говорит об этом с такой горечью, но пока мы бежали от врагов по военному магазину, задавать вопросы было не с руки.

– Давайте поищем другой выход, – предложил я. – Поспорим об оружии ниндзя на бегу.

Такой компромисс, похоже, устроил их обоих.

Мы промчались мимо надувных бассейнов (они-то как затесались среди военных товаров?), завернули за угол и увидели впереди – в дальнем углу магазина – двустворчатые двери с надписью «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА».

Гроувер и Хедж припустили вперед, а я бежал следом, задыхаясь и едва за ними поспевая. Где-то рядом загремел голос Макрона:

– Тебе не уйти, Аполлон! Я уже позвонил Коню. Он с минуты на минуту будет здесь!

Коню?!

Почему это слово отозвалось в моем теле жутким си-мажорным аккордом? Я пытался найти ответ в своих смутных воспоминаниях, но ничего не вышло.

Первое, о чем я подумал: может быть, «Конь» – это такой псевдоним? Вдруг императору служит какой-нибудь злой борец в черном атласном плаще, блестящих шортах из спандекса и шлеме в виде конской головы?

Затем я подумал: а почему это Макрон может позвонить и вызвать подкрепление, а я не могу? Средства коммуникации, которыми пользуются полубоги, уже который месяц глушили магией. Телефоны ломались от короткого замыкания. Компьютеры плавились. Почта Ириды и волшебные свитки не работали. Однако нашим врагам ничего не стоило кинуть друг другу эсэмэску вроде «Аполлон у меня. Ты где? Помоги его прихлопнуть!».

Это было несправедливо.

А справедливо было бы вернуть мне силу бессмертного, чтобы я разорвал наших врагов на мелкие кусочки.

Добравшись до двери с табличной «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА», мы бросились внутрь и оказались в подсобке, соединенной с погрузочной площадкой. Комната была заполнена автоматонами в пузырчатой пленке, которые стояли молча и неподвижно, как толпа, собравшаяся на новоселье Гестии. (Она, конечно, богиня домашнего очага, но организовывать вечеринки совсем не умеет.)

Глисон и Гроувер, не обращая внимания на роботов, кинулись к рулонной двери, закрывающей выход на площадку, и потянули ее вверх.

– Заперто. – Хедж вдарил по двери нунчаками.

Я выглянул в зал через крохотное пластиковое окошко на дверях служебного входа. Макрон и его слуги мчались к нам.

– Бежим или остаемся тут? – спросил я. – Нас сейчас снова загонят в угол.

– Аполлон, твой ход! – гаркнул Хедж.

– Ты о чем?

– Какие козыри у тебя в рукаве? Я бросил «коктейль Молотова». Гроувер свалил на них лодку. Теперь твоя очередь. Может, божественный огонь? Было бы очень кстати.

– Нет у меня в рукаве никакого божественного огня!

– Остаемся, – решил Гроувер и бросил мне весло. – Аполлон, запри двери.

– Но…

– Просто не впускай сюда Макрона!

Гроувер, видимо, взял у Мэг пару уроков уверенности в себе. Я тут же подчинился.

– Тренер, – продолжал Гроувер, – сможешь сыграть открывающую песнь для двери на площадку?

Хедж крякнул:

– Сто лет такого не играл, но попробую. А ты что будешь делать?

Гроувер посмотрел на выключенных автоматонов:

– Кое-что, чему научился у своей подруги Аннабет. За дело!

Я подставил весло под ручки дверей, а затем подтащил ко входу шест для тетербола[23] и подпер им двери. Хедж схватился за свисток и начал насвистывать «Артиста эстрады» Скотта Джоплина[24]. Вот уж не думал, что свисток может быть музыкальным инструментом. И выступление тренера Хеджа меня в этом тоже не убедило.

Тем временем Гроувер сорвал пленку с ближайшего автоматона. Он стукнул костяшками по лбу робота, и раздался глухой звон.

– Отлично, небесная бронза, – заключил Гроувер. – Должно сработать!

– Что ты задумал? – спросил я. – Перековать их на оружие?

– Нет, включить их и заставить выполнять наши приказы.

– Они не станут помогать нам! Они же собственность Макрона!

Кстати, о преторе: Макрон как раз пытался выломать дверь, так что весло и шест для тетербола грохотали на всю подсобку.

– Брось, Аполлон! Прекрати усложнять мне жизнь!

Гроувер освободил от пузырчатой пленки второго автоматона.

– Во время битвы за Манхэттен, – сказал сатир, – когда мы сражались с Кроносом, Аннабет рассказала нам, как можно обойти программы автоматонов.

– Это касается только памятников на Манхэттене! – возразил я. – Каждый мало-мальский бог это знает! Думаешь, эти истуканы станут тебе служить, услышав последовательность команд «Дедал двадцать три»?!

Вдруг словно в одной из жутких серий «Доктора Кто» завернутые в пленку автоматоны встали по стойке «смирно» и повернули лица ко мне.

– Есть! – радостно воскликнул Гроувер.

А вот мне было не до веселья. Я только что активировал кучу железных продавцов, которые должны были броситься на меня, а не выполнять мои приказы. Я понятия не имел, откуда Аннабет узнала, что команды Дедала подействуют на любого автоматона. Впрочем, после ее реконструкции у меня во дворце на Олимпе теперь прекрасная акустика и система «звук вокруг» в ванной, так что не стоит удивляться ее сообразительности.

Тренер Хедж продолжал свистеть рэгтайм Скотта Джоплина. Но дверь не реагировала. Макрон и его роботы так напирали на мою самодельную баррикаду, что шест для тетербола едва не выскакивал у меня из рук.

– Аполлон, скажи что-нибудь автоматонам! – велел Гроувер. – Теперь они ждут твоих приказов. Скажи: «Выполнять план «Фермопилы»!»

Не люблю, когда мне напоминают о Фермопилах. Много смелых прекрасных спартанцев пало в той битве, защищая Грецию от персов. Но я сделал, как было велено:

– Выполнять план «Фермопилы»!

В это мгновение весло и шест для тетербола отлетели в сторону, а меня швырнуло прямо в толпу новых металлических друзей.

Макрон с двенадцатью слугами ворвались в комнату. Он встал передо мной, с каждой стороны его прикрывали шесть роботов.

– Это еще что такое?! Аполлон, ты не можешь активировать моих автоматонов. Ты за них не заплатил! Группа «Военного безумия», хватайте Аполлона! Разорвите сатиров! И заткните этого мерзкого свистуна!

От мгновенной смерти нас спасло два обстоятельства. Первое: Макрон допустил ошибку, когда дал автоматонам столько приказов сразу. Любой маэстро подтвердит: дирижеру нельзя одновременно велеть скрипкам ускорить темп, литаврам ударять не так громко, а духовым играть крещендо. Иначе выйдет настоящая симфоническая катастрофа. Бедные солдаты Макрона должны были сами решить, с чего им начать: хватать меня, разорвать сатиров или заткнуть «свистуна». (Я бы на их месте с удовольствием разобрался со свистуном.)

Каково было второе обстоятельство? Вместо того чтобы слушаться приказов Макрона, наши новые друзья-консультанты приступили к выполнению плана «Фермопилы». Они пошли вперед, взялись за руки, окружив Макрона и его слуг, которые неловко пытались обойти своих собратьев-роботов и в замешательстве натыкались друг на друга. (Эта сцена вновь напомнила мне новоселье у Гестии.)

– Прекратите! – верещал Макрон. – Приказываю вам прекратить!

Но он сделал только хуже. Автоматоны, слушающиеся Макрона, замерли, и Дедаловы ребята быстро взяли отряд Макрона в плотное кольцо.

– Да не вы! – крикнул Макрон слугам. – Вы-то не останавливайтесь! В бой!

Но это ему не особенно помогло.

Дедаловы ребята окружили своих собратьев и сжали их в крепком объятии. Несмотря на внушительные размеры и силу, Макрон оказался зажат в середине, и ему оставалось лишь без толку извиваться и толкаться.

– Нет! Не могу… – Он выплюнул кусок пузырчатой пленки. – На помощь! Нельзя, чтобы Конь видел меня в таком положении!

Внутри у Дедаловых ребят что-то загудело, будто мотор дал сбой. Из щелей между их шеями и телами появился дым.

Как и всякий разумный человек, увидев, что роботы задымились, я отступил назад:

– Гроувер, а в чем суть плана «Фермопилы»?

Сатир судорожно сглотнул:

– Ну, они должны оставаться на позиции, чтобы мы успели отступить.

– Чего же они тогда дымятся? – спросил я. – И почему начали светиться красным?

– О нет, – Гроувер закусил нижнюю губу. – Они, наверное, перепутали план «Фермопилы» с планом «Питерсберг».

– А это значит…

– Возможно, они хотят пожертвовать собой, устроив мощнейший взрыв.

– Тренер! – завопил я. – Свисти громче!

Я бросился к двери, подцепил ее пальцами снизу и потянул вверх изо всех своих жалких человеческих сил. Начал неистово насвистывать вместе с Хеджем. И даже принялся отбивать чечетку – ведь всем известно, что она усиливает действие музыкальных заклинаний.

Позади нас Макрон визжал:

– Горячо! Горячо!

Одежда на мне стала неприятно теплой, как бывает, когда сидишь слишком близко к костру. После встречи с огненной стеной в Лабиринте мне совсем не хотелось попасть в крепкие объятия автоматонов или пасть жертвой взрыва в этой комнатушке.

– Тяни! – вопил я. – Свисти!

Гроувер присоединился к нашему отчаянному свисту в стиле Джоплина. Наконец дверь поддалась и, возмущенно заскрипев, поднялась на несколько дюймов над полом.

Крики Макрона стали совсем нечленораздельными. Шум и жар напомнили мне о тех мгновениях, когда солнечная колесница готова была сорваться с места и взмыть в небеса, знаменуя величие и силу солнца.

– Быстро! – крикнул я сатирам. – Вы, оба, наружу!

По-моему, это был весьма героический поступок, хотя, если честно, я очень надеялся, что они возразят: «О нет, что ты! Боги вперед!»

Ничего подобного. Сатиры пролезли под дверью и стали придерживать ее, пока я старался протиснуться в узкую щель. К несчастью, я попал в безвыходное положение – а все из-за треклятого жирка на талии. Короче говоря, я застрял.

– Аполлон, скорее! – вопил Гроувер.

– Я пытаюсь!

– Втяни бока, парень! – заорал Хедж.

У меня никогда не было личного тренера. Богам не нужно, чтобы на них кричали и стыдили их, заставляя что-то сделать. И, будем честны, вряд ли кто-то согласится на такую работу, зная, что его шандарахнет молнией, рискни он надавить на клиента, которому лень сделать пять лишних отжиманий.

Но на этот раз я был даже рад, что на меня накричали. Вопли тренера послужили хорошим стимулом – и мне наконец удалось вытолкнуть свое дряблое смертное тело из-под двери.

Едва я встал на ноги, как Гроувер заорал:

– Вниз!

Мы спрыгнули с погрузочной площадки, и стальная дверь, которая явно уступала по крепости стеклянным дверям на входе, взорвалась позади нас.

9

Звонок за ваш счет

От Коня. Принять?

Не-е-е-е-е

Вот мерзость!

Ну почему, объясните мне, я постоянно оказываюсь в мусорном баке?!

Правда, надо признать, что на этот раз мусорный бак спас мне жизнь. Несколько взрывов, прогремевших в «Военном безумии Макро», сотрясли пустыню так, что крышки вонючего железного ящика, в котором мы оказались, загрохотали у нас над головами. Потные, дрожащие, мы едва дышали и, съежившись среди мешков с мусором, слушали, как по баку стучат падающие обломки – снаружи бушевал настоящий ливень из кусков дерева, штукатурки, стекла и спортивного инвентаря.

Целую вечность спустя, когда я наконец собрался сказать что-то вроде «Вытащите меня отсюда!» или «Меня сейчас стошнит», Гроувер зажал мне рот рукой. В темноте его было почти не видно, но я заметил, что он яростно мотает головой и смотрит на меня круглыми глазами, словно предупреждая об опасности. Тренер Хедж тоже напрягся. Ноздри у него трепетали, будто он учуял нечто похуже, чем мусор.

А потом я услышал, как по асфальту зацокали копыта: кто-то приближался к нашему укрытию.

Раздался низкий голос:

– Ну вот, просто отлично.

Какое-то животное обнюхало край нашего бака, вероятно пытаясь учуять выживших. То есть нас.

Я, как мог, старался не расплакаться и не намочить штаны. Кое-что из этого мне все-таки удалось. Сами догадайтесь, что именно.

Крышки бака остались закрытыми. Наверное, мусорная вонь и дым от горящего склада скрыли наш запах.

– Большой К? – проговорил тот же голос.

– Да. Это я.

Так как я не слышал того, кто ему отвечал, я решил, что незнакомец говорит по телефону.

– Не, тут все разнесено в хлам. Не знаю. Макрон, наверное… – Он замолчал: видимо, его собеседник выдал гневную тираду. – Знаю, – сказал незнакомец. – Может быть, ложная тревога, но… Чтоб его! Полиция смертных!

Стоило ему это сказать, как вдалеке послышались звуки сирены.

– Может, мне тут все прочесать? – предложил незнакомец. – Проверить руины на холме?

Хедж и Гроувер встревоженно переглянулись. Речь явно шла о нашем убежище, где сейчас находились Мелли, малыш Хедж и Мэг.

– Знаю, ты считаешь, что уже принял меры, – сказал незнакомец. – Но слушай, опасаюсь я этого места. Да говорю же тебе…

На этот раз я различил слабый голосок того, кто разорялся на том конце провода.

– Хорошо, К, – согласился неизвестный. – Да. Юпитеров комбез, да успокойся ты! Я просто… Ладно. Ладно. Возвращаюсь.

По тому, как он раздраженно вздохнул, я понял, что разговор окончен.

– Парень доведет меня до колик, – громко проворчал незнакомец.

Что-то ударилось о стенку мусорного бака прямо у моего лица. И некто, цокая, ускакал прочь.

Прошло несколько минут, прежде чем я осмелился пошевелиться и посмотреть на сатиров. Все молча согласились, что нужно выбираться из мусорки, пока мы не умерли от удушья, теплового удара и вони моих штанов.

Снаружи все было усыпано дымящимися кусками покореженного металла и пластика. Магазин-склад представлял собой обугленную коробку, и в нем все еще бушевало пламя, от которого в ночное закопченное небо столбом поднимался дым.

– К-кто это был? – спросил Гроувер. – По запаху вроде всадник, но…

Гремя нунчаками, тренер Хедж предположил:

– Может, кентавр?

– Нет. – Я положил руку на помятый железный бак, на боку которого красовался четкий отпечаток подкованного копыта. – Это был конь. Говорящий конь.

Сатиры уставились на меня.

– Все кони умеют говорить, – сказал Гроувер. – Просто они говорят по-лошадиному.

– Погоди. – Хедж, нахмурившись, посмотрел на меня. – Хочешь сказать, ты понял, о чем он говорил?

– Да, – подтвердил я. – Этот конь говорил по-английски.

Они ждали моих объяснений, но я не мог выдавить из себя ни слова. Теперь, когда опасность миновала и уровень адреналина у меня в крови понижался, меня захлестнуло холодное и тяжелое отчаяние. Если у меня и теплилась надежда на то, что я ошибаюсь насчет личности нашего нового врага, теперь от нее не осталось и мокрого места.

Гай Юлий Цезарь Август Германик… как ни странно, это имя носили несколько известных древнеримских императоров. Но повелитель Невия Сутория Макрона? Большой К? Neos Helios? Единственный римский император, владеющий говорящим конем? Это мог быть только один человек. Ужасный человек.

За листьями растущих поблизости пальм засверкали мигалки полицейских автомобилей и машин «Скорой помощи».

– Нужно уходить, – сказал я.

Глисон взглянул на разрушенный магазин:

– Да. Подойдем ко входу, посмотрим, уцелела ли моя машина. Жалко, что никаких припасов для лагеря у нас теперь нет.

– У нас есть кое-что похуже. – Я судорожно вздохнул. – Имя третьего императора.

После взрыва на желтом «Форде Пинто» 1979 года выпуска не осталось ни царапины. Ну еще бы. Такую ужасную машину может уничтожить разве что апокалипсис. Я сидел сзади в новых ярко-розовых камуфляжных штанах, которые мы подобрали среди обломков, и был в таком ступоре, что едва заметил, как мы подъехали к «Энчиладас дель Рей» и накупили кучу наборов комбо – хватило бы, чтобы накормить целую ораву природных духов.

Вернувшись к руинам на холме, мы собрали совет кактусов.

Столпившиеся в Цистерне дриады пустынных растений – Дерево Джошуа, Колючая Груша, Алоэ Вера и многие другие – старались не поранить друг друга колючками своих нарядов.

Мелли суетилась вокруг Глисона: то осыпала его поцелуями и восхищалась его храбростью, то давала ему тычка и причитала, что он решил оставить ее вдовой и матерью-одиночкой. Малыш, которого, как я узнал, звали Чак, уже проснулся и пребывал не в лучшем настроении: когда Глисон взял его на руки, он принялся пинать отца копытцами в живот и дергать его за бороду пухленькими пальчиками.

– Нет худа без добра, – убеждал жену Хедж. – Зато мы привезли энчилады, и к тому же я раздобыл потрясные нунчаки!

Мелли возвела очи горе, вероятно, желая вернуться к тем прекрасным временам, когда она была незамужней облачной нимфой.

Мэг Маккаффри пришла в себя и выглядела так же, как обычно, разве что немного блестела после первой помощи, которую оказала ей Алоэ Вера. Мэг сидела на краю прудика, болтала босыми ногами в воде и то и дело поглядывала на стоящего неподалеку в задумчивости Джошуа, который отлично смотрелся в хаки.

Я поинтересовался ее самочувствием – ведь я очень заботливый, – но она лишь отмахнулась, заявив, что с ней все отлично. Думаю, ей просто было неловко при мне пялиться на Джошуа, но, заметив ее влюбленные взгляды, я не мог не закатить глаза.

«Подруга, да с тобой все понятно, – хотелось мне сказать. – У тебя же все на лице написано. Похоже, ты втрескалась в дриаду, поэтому нам надо срочно поговорить».

Однако мне не хотелось, чтобы она заставляла меня отвешивать самому себе оплеухи, и я промолчал.

Гроувер раздал всем энчилады. Сам он ничего не ел – а значит, сильно нервничал, – только ходил вокруг пруда, барабаня пальцами по флейте.

– Ребята, – наконец сказал он, – у нас проблемы.

Никогда бы не подумал, что Гроувер Ундервуд может стать настоящим лидером. И все же, когда он заговорил, все остальные духи природы слушали с большим вниманием. Даже малыш Чак притих и повернулся к Гроуверу, словно слушать сатира ему было даже интереснее, чем пинаться.

Гроувер рассказал обо всем, что случилось с момента нашей встречи в Индианаполисе. Он во всех подробностях описал наше путешествие по Лабиринту, упомянув провалы, ядовитые озера, внезапно вспыхнувший огонь, стаю стриксов и спиральный выступ, который привел нас к этим руинам.

Дриады тревожно оглядывались по сторонам, будто опасались, что Цистерну могут вот-вот заполонить демонические совы.

– Ты уверен, что нам ничего не угрожает? – спросила невысокая полная девчонка с приятным акцентом и красными цветами в волосах (может быть, эти цветы росли прямо у нее на голове?).

– Не знаю, Реба. – Гроувер посмотрел на меня и Мэг. – Ребята, это Ребуция, но можно просто Реба. Пересажена из Аргентины.

Я приветливо помахал девочке. Никогда до этого не встречал аргентинских кактусов, но зато я просто обожаю Буэнос-Айрес. Если вам не довелось танцевать танго с греческим богом в «Ла Вентана» – считайте, вы никогда его не танцевали.

– Не думаю, что раньше здесь был выход из Горящего Лабиринта, – продолжал Гроувер. – Сейчас он заблокирован. Мне кажется, Лабиринт решил нам помочь и привел домой.

– Помочь? – Колючая Груша оторвалась от сырной энчилады. – Ты сейчас о том Лабиринте, который своим огнем уничтожает весь штат? О Лабиринте, где мы который месяц безуспешно бродим в поисках источника этого огня? О Лабиринте, в котором сгинуло с десяток наших поисковых отрядов? Что же тогда будет, если Лабиринт решит не помогать нам?

Дриады, соглашаясь с ней, зашумели. Некоторые даже ощетинились – в буквальном смысле.

Гроувер поднял руки, призывая всех к спокойствию:

– Да, мы все волнуемся и переживаем. Но Горящий Лабиринт – только часть большого Лабиринта. И теперь мы по крайней мере знаем, зачем император его создал. Он сделал это из-за Аполлона.

Духи кактусов, все как один, уставились на меня.

– Давайте проясним, – едва слышно проговорил я. – Я не виноват. Скажи им, Гроувер. Скажи своим замечательным… колючим друзьям, что я не виноват.

– Вообще-то вроде как виноват, – кашлянув, не согласился тренер Хедж. – Макрон говорил, что Горящий Лабиринт – это ловушка для тебя. Наверное, все дело в этой оракульной штуковине, которую ты ищешь.

Мелли переводила взгляд с мужа на меня и обратно:

– Макрон? Оракульная штука?

Я рассказал о том, что Зевс в качестве наказания заставил меня скитаться по всей стране и освобождать оракулы – а все потому что он ужасный отец.

Хедж поведал всем о наших веселых приключениях в «Военном безумии Макро». Когда он слишком увлекся описанием тамошних наземных мин, его перебил Гроувер.

– Короче, мы взорвали Макрона, – подытожил он, – римлянина, который служил императору. Он говорил о колдунье, которая хочет… ну, не знаю… наложить злые чары на Аполлона, наверное. И она помогает императору. Поэтому мы решили, что они спрятали следующий оракул…

– Эритрейскую Сивиллу, – уточнил я.

– Да, ее, – кивнул Гроувер. – Мы считаем, что ее держат в центре Горящего Лабиринта – используют ее как приманку для Аполлона. А еще у них есть говорящий конь.

Мелли была мрачнее тучи, что вполне нормально для облачной нимфы:

– Все лошади говорят.

Гроувер пересказал все, что мы слышали, сидя в мусорном баке. А потом рассказал, почему мы там оказались. А потом – что я обмочил штаны, и поэтому теперь на мне ярко-розовые камуфляжные брюки.

– О-о-о, – все дриады закивали, словно именно этот вопрос не давал им покоя.

– Может, вернемся к более насущным делам? – взмолился я. – У нас с вами общая цель! Вы хотите погасить подземный огонь. Мне нужно отыскать Эритрейскую Сивиллу. Но чтобы решить обе эти задачи, нужно пробраться в самое сердце Горящего Лабиринта. Там мы найдем источник огня и Сивиллу. Я… я просто знаю, что они там.

Мэг пристально смотрела на меня, будто раздумывала, что бы мне такого приказать, чтобы я вконец опозорился. Прыгнуть в пруд? Обнять Колючую Грушу? Найти подходящую к штанам рубашку?

– Расскажи про этого коня, – наконец сказала она.

Я получил приказ. Деваться было некуда:

– Его зовут Инцитат.

– И он говорит, – подхватила Мэг. – Так, что люди его понимают.

– Да, хотя обычно он говорит только с императором. Только не спрашивай, как он это делает. Или откуда он взялся. Я не знаю. Это волшебный конь. Император ему доверяет, возможно, больше, чем кому-либо. Когда он в древности правил Римом, то одевал Инцитата в пурпур, как сенатора, и даже хотел сделать его консулом. Говорят, император был безумен, но это неправда.

Мэг, ссутулившись, склонилась над водой, словно желая отгородиться от всего. Императоры для нее больная тема. Воспитанная при дворе Нерона (хотя «воспитание» не то слово, правильно было бы упомянуть «ужасное обращение» и «газлайтинг»[25]), она предала меня в Лагере полукровок, приведя в ловушку Нерона, а потом нашла меня в Индианаполисе – обо всем этом мы никогда толком не говорили. Я ни в чем не виню бедняжку. Честно. Но доказать ей искренность моих дружеских чувств, убедить ее довериться кому-то после всего, что Нерон с ней сделал, было так же сложно, как заставить дикую белку взять угощение с руки. Малейший шум – и она убежит, или укусит тебя, или и то, и другое. (Я понимаю, что сравнение не вполне адекватное. Мэг кусается куда больнее белки.)

Наконец она проговорила:

– В пророчестве была строчка «Владельца белого коня найдет».

Я кивнул:

– Инцитат принадлежит императору. Может, «принадлежит» не совсем верное слово. Инцитат – это правая рука человека, который считает себя законным правителем запада Соединенных Штатов: Гая Юлия Цезаря Германика.

В этот момент дриады должны были разом вскрикнуть от ужаса, зловещая музыка на фоне тоже не помешала бы. Но единственным зловещим звуком был хруст, с которым малыш Чак грыз пенопластовую крышку, оторванную от коробки с отцовским обедом.

– Этот Гай… Он что, очень известный? – спросила Мэг.

Я перевел взгляд на темный пруд. Лучше бы Мэг приказала мне прыгнуть туда и утопиться. Или заставила меня надеть рубашку в тон к моим ярко-розовым штанам. Я готов был вынести любое наказание, лишь бы не отвечать на этот вопрос.

– Император больше известен под своим детским прозвищем, – сказал я. – И это прозвище он, кстати, терпеть не может. Он вошел в историю как Калигула.

10

Славный малыш:

Крохотные сапожки

И улыбка маньяка

Знакомо ли тебе имя «Калигула», дорогой читатель?

Если нет, то ты счастливчик.

У всех дриад в Цистерне колючки встали дыбом. Мелли ниже пояса превратилась в едва заметный туман. Даже малыш Чак чуть не подавился куском пенопласта.

– Калигула?! – у тренера Хеджа задергался глаз, так же как в тот момент, когда Мелли грозилась отобрать у него оружие ниндзя. – Ты не ошибся?

Если бы. Мне бы очень хотелось сказать им, что третьим императором оказался милый старина Марк Аврелий, или благородный Адриан, или бедолага Клавдий.

Но Калигула…

Даже у тех, кто мало что знал о нем, имя «Калигула» вызывало в воображении самые страшные, самые порочные картины. Правление этого императора было более кровавым и злодейским, чем времена владычества Нерона, который рос в страхе перед своим свирепым дядей Гаем Юлием Цезарем Германиком.

Калигула – олицетворение убийства, пыток, безумия, бесчинств. Калигула – жуткий тиран, по сравнению с которым меркнут все остальные жуткие тираны в истории. Калигула, у которого репутация была хуже, чем у «Эдсел»[26], «Гинденбурга»[27] и «Чикаго Блэк Сокс»[28] вместе взятых.

Гроувер вздрогнул:

– Мне никогда не нравилось это имя. Что оно вообще значит? Убийца сатиров? Кровопийца?

– Сапожок, – ответил я.

Непослушные оливковые волосы Джошуа встали дыбом, что, по всей видимости, очень впечатлило Мэг.

– Сапожок? – Джошуа оглянулся, вероятно, задумавшись, не прослушал ли он какую-то шутку.

Но никто не смеялся.

– Да.

Я припоминал, каким хорошеньким был маленький Калигула в сшитом специально для ребенка облачении легионера, когда он сопровождал своего отца Германика в военных походах. Ну почему в детстве все социопаты – само очарование?!

– Это прозвище он получил в детстве – так его звали отцовские солдаты, – объяснил я. – У него были махонькие легионерские сапожки – калиги, – и воинам казалось это уморительным. Вот его и прозвали Калигулой – Ботиночком, Пинеткой, Сапожком: переводи как нравится.

Колючая Груша вонзила вилку в энчиладу:

– Да наплевать, пусть его зовут хоть Лапуля-Симпампуля. Как нам его победить и вернуться к нормальной жизни?

Остальные кактусы зашумели и закивали. Я начал подозревать, что колючие груши в мире кактусов – главные подстрекатели. Если их соберется много – оглянуться не успеешь, как они устроят революцию и положат на лопатки все царство животных.

– Нужно действовать осторожно, – предупредил я. – Уж что-что, а заманивать врагов в ловушку Калигула умеет. Знаете старую поговорку «Дай дураку веревку, а он уж найдет где повеситься»? Вот они – методы Калигулы. Ему нравится, что его считают безумцем, но это просто маска. Он вовсе не сумасшедший. Но при этом абсолютно безнравственный, он еще хуже, чем…

Я осекся. Чуть было не сказал «чем Нерон» – но как я мог заявить такое прямо в лицо Мэг, все детство которой было отравлено Нероном и его альтер-эго Зверем!

«Осторожно, Мэг, – говорил ей Нерон. – Веди себя хорошо, иначе разбудишь Зверя. Я люблю тебя всем сердцем, но Зверь… Я очень расстроюсь, если ты выкинешь какой-нибудь номер и навлечешь на себя беду».

Не знаю, можно ли измерить степень его низости и злодейства.

– В общем, – продолжил я, – Калигула умен, терпелив и очень подозрителен. Если Горящий Лабиринт – это какая-то хитроумная ловушка, часть большого плана, то вывести его из строя будет непросто. Даже найти его, не говоря уж о том, чтобы победить, будет весьма затруднительно.

Мне хотелось добавить: «А может, и не стоит его искать. Может, лучше бежать без оглядки».

Но дриадам это было бы не под силу. Они пустили здесь корни – в прямом смысле слова, – они привязаны к земле, на которой растут. Такие, как Реба, тут редкость. Мало кто из духов природы выживет, если растение пересадят в горшок и поместят в новую среду. Даже если все собравшиеся здесь сумеют убежать из Южной Калифорнии и спастись от огня, тысячи других дриад останутся и сгорят.

Гроувер вздрогнул:

– Если хотя бы половина из того, что я слышал о Калигуле, правда… – Он замолчал, видимо, осознав, что все смотрят на него и ждут его реакции, чтобы решить, паниковать им или нет. И мне, например, совсем не хотелось оказаться среди толпы мечущихся и вопящих кактусовых дриад. К счастью, Гроувер сохранял спокойствие. – Непобедимых не существует, – объявил он. – Их нет среди титанов, гигантов или богов и уж тем более среди римских императоров, которых называют Сапожками. Этот гад хочет иссушить и уничтожить Южную Калифорнию. Засуха, жара и огонь – его рук дело. Мы обязаны найти и остановить его. Аполлон, как Калигула умер в первый раз?

Я попытался вспомнить. Как обычно, жесткий диск в моем человеческом мозгу отказывался выдавать информацию, но я смутно припомнил темный туннель, преторианских гвардейцев, которые окружили императора, окровавленные кинжалы у них в руках.

– Был убит собственной стражей, – сказал я, – и поэтому теперь он наверняка стал еще подозрительнее. Макрон говорил, что император постоянно меняет состав личной охраны. Сначала он заменил преторианцев автоматонами. Теперь вместо них – наемники, стриксы и… ушастые? Понятия не имею, кто это.

Одна из дриад обиженно фыркнула. Взглянув на ее белые тонкие волосы, белую бороду и большие вытянутые уши, покрытые иголками, я решил, что это Чолла[29].

– Ни один приличный обладатель больших ушей не станет служить такому злодею! Какие еще слабости у него есть? Не может быть, чтобы у императора их не было.

– Точно! – согласился тренер Хедж. – Может, он боится козлов?

– Или у него аллергия на кактусы? – с надеждой в голосе спросила Алоэ Вера.

– Насколько я знаю, нет.

Дриады огорчились.

– Вы упомянули пророчество из Индианы, – сказал Джошуа. – Может, в нем есть какая-нибудь подсказка?

Судя по его тону, он сильно сомневался в существовании такой подсказки. И я его не виню. «Пророчество из Индианы» звучит совсем не так солидно, как «Дельфийское пророчество».

– Я должен отыскать «западный дворец», – ответил я. – Наверное, имеется в виду база Калигулы.

– Только никто не знает, где она, – проворчала Груша.

Может, мне просто показалось, но я заметил, как Мелли и Глисон встревоженно переглянулись. Я ждал, что они что-нибудь скажут, но этого не случилось.

– Еще в пророчестве говорится, – продолжал я, – что мне нужно выпустить на волю «загадку». Как я понял, это значит, что я должен освободить Эритрейскую Сивиллу из плена императора.

– Получается, эта Сивилла любит загадки и кроссворды? – спросила Реба. – Я тоже их люблю.

– Этот оракул изрекает пророчества в форме загадок, – объяснил я. – Иногда что-то вроде кроссворда. Или акростиха. Еще в пророчестве было сказано, что Гроувер приведет нас сюда. И что через несколько дней в Лагере Юпитера произойдет нечто ужасное…

– Новолуние, – прошептала Мэг. – Оно совсем скоро.

– Да, – я постарался не показать своего раздражения.

Мэг, похоже, хотела, чтобы я умел одновременно находиться сразу в двух местах – и это не составило бы никакого труда, будь я богом Аполлоном. А вот смертный по имени Лестер и в одном-то месте выживал с трудом.

– Была еще одна строчка, – вспомнил Гроувер. – «Тот путь, где вражья обувь лишь пройдет». Может, это как-то связано с сапожками Калигулы?

Я представил себе, как пытаюсь втиснуть свои лапы шестнадцатилетки в древнеримскую военную обувь, сшитую для ребенка. У меня даже пальцы на ногах заныли.

– Надеюсь, что нет, – ответил я. – Но я уверен: если мы освободим Сивиллу из Лабиринта, она нам поможет. Хотелось бы получить побольше информации, прежде чем я брошусь сражаться с Калигулой лично.

А вот чего бы мне еще хотелось: вернуть себе божественную силу; собрать все огнестрельное оружие из «Военного безумия Макро» и отдать его армии полубогов; получить от моего отца Зевса письмо, в котором он бы извинился и пообещал никогда больше не превращать меня в человека; ну и еще принять ванну. Но, как говорится, Лестеру выбирать не приходится.

– Итак, мы вернулись к тому, с чего начали, – сказал Джошуа. – Тебе нужно освободить оракула. Нам нужно потушить огонь. Для этого нам всем нужно пройти Горящий Лабиринт, но никто не знает как.

Глисон Хедж прокашлялся:

– Может, кое-кто и знает.

Впервые в истории сатир оказался в центре внимания стольких кактусов.

Чолла погладила пушистую бородку:

– И кто же этот кое-кто?

Хедж посмотрел на жену, словно говоря: «Тебе слово, милая».

Мелли пару мгновений смотрела в небо, вероятно, вспоминая беззаботную молодость, когда она была свободным облачком.

– Многие из вас знают, что мы жили у Маклинов, – сказала она.

– Пайпер Маклин – дочь Афродиты, – пояснил я.

Я помнил ее – она была одной из семи полубогов на борту «Арго II». Кстати, я собирался повидать ее и ее парня, Джейсона Грейса, и спросить, не хотят ли они победить злого императора и освободить оракула вместо меня.

Постойте. Забудьте, что я сказал. Я, конечно же, имел в виду, что попрошу их помочь мне сделать все это.

Мелли кивнула:

– Я работала личным секретарем мистера Маклина. Глисон оставался на хозяйстве и ухаживал за малышом, и, кстати, отлично с этим справлялся…

– Да-да, я такой, – кивнул Глисон, разрешая малышу Чаку погрызть цепь от нунчаков.

– А потом все стало плохо, – вздохнула Мелли.

Мэг Маккаффри склонила голову набок:

– Что случилось?

– Долго рассказывать, – ответила нимфа таким тоном, что подтекст был очевиден: «Если я расскажу, то превращусь в грозовую тучу, залью вас слезами и испепелю молниями». – Главное, что пару недель назад Пайпер приснился сон о Горящем Лабиринте. Она думала, что сможет добраться до его центра. И она отправилась туда с… тем парнем, Джейсоном. – С тем парнем. Интуиция, которая наконец заработала, подсказывала мне, что Мелли не очень-то нравится Джейсон Грейс – сын Юпитера. – Когда они вернулись… – Мелли замолчала, ее нижняя часть закрутилась облачным штопором. – Они сказали, что у них ничего не вышло. Но мне кажется, это не все. По словам Пайпер, внизу они обнаружили нечто… что их потрясло.

Каменные стены Цистерны заскрипели и задрожали под воздействием ночной прохлады, и казалось, что так они отвечают на слово «потрясло». Я вспомнил, как мне приснилась Сивилла в оплавленных цепях, которая извинялась перед кем-то за то, что принесла дурные вести: «Мне жаль. Я бы спасла тебя, если б могла. И ее тоже».

С кем она говорила? С Джейсоном? С Пайпер? С ними обоими? Если это так и если они на самом деле нашли оракула…

– Нужно поговорить с этими полубогами, – решил я.

Мелли опустила голову:

– Я не могу отвезти тебя туда. Если вернусь… это разобьет мне сердце.

Хедж переложил малыша Чака на другую руку:

– Может, я…

Мелли выразительно посмотрела на него.

– Да, я тоже не смогу пойти с вами, – пробормотал Хедж.

– Я вас отвезу, – вызвался Гроувер, хотя он был совершенно измотан. – Я знаю, где живут Маклины. Только… э-э… может, подождем до утра?

Дриады явно почувствовали облегчение. Их колючки больше не торчали в разные стороны. Лица снова позеленели от хлорофилла. Может, Гроувер и не решил их проблемы, но он дал им надежду – или по крайней мере ощущение, – что мы можем что-то изменить.

Я смотрел на оранжевое, затянутое дымкой небо над Цистерной. И думал о пожарах, бушующих на западе, и о том, что происходит на севере в Лагере Юпитера. Сидя на дне колодца в Палм-Спрингс, будучи не в силах помочь римским полубогам и даже узнать, что с ними происходит, я понимал, как чувствуют себя дриады, привязанные к месту, вынужденные с отчаянием наблюдать, как пожары подступают все ближе и ближе.

Мне не хотелось лишать дриад надежды, но я почувствовал, что должен их предупредить:

– Это еще не все. Возможно, скоро вам здесь будет уже не спрятаться.

Я пересказал им то, что Инцитат говорил Калигуле по телефону. И нет, я и представить себе не мог, что когда-нибудь буду кому-то пересказывать подслушанный разговор говорящего коня с мертвым римским императором.

Алоэ Вера задрожала, и несколько целебных треугольников упало с ее головы.

– К-как они узнали про Аэйталес? Они сюда никогда даже не совались!

Гроувер поморщился:

– Не знаю, ребята. Но… судя по тому, что говорил конь, именно Калигула давным-давно разрушил это место. Он сказал что-то вроде: «Знаю, ты считаешь, что уже принял меры. Но я опасаюсь этого места».

Темное, как древесная кора, лицо Джошуа стало еще темнее:

– Это какая-то бессмыслица. Даже мы не знаем, что здесь было.

– Здесь был дом, – сказала Мэг. – Большой дом на сваях. А цилиндры… раньше это были опоры со встроенной системой геотермального охлаждения, через них поступала вода.

Дриады снова ощетинились. Но стояли молча, ожидая, что еще скажет Мэг.

Она поджала мокрые ноги и стала еще больше похожа на испуганную белку, готовую в любой момент ускакать прочь. Я вспомнил, что, едва мы оказались здесь, она порывалась сбежать. Она предупреждала, что здесь может быть опасно. В памяти всплыла еще одна строчка пророчества, о которой мы пока не успели поговорить: «Деметры чадо корни обретет».

– Мэг, – я старался говорить как можно мягче, – откуда ты столько знаешь об этом месте?

В ее взгляде одновременно читались напряжение и вызов, словно она не знала, зарыдать ей или броситься на меня с кулаками.

– Это был мой дом, – ответила она. – Аэйталес построил мой папа.

11

Руки прочь от бога

Если в памяти жуть

И если руки в грязи

Нельзя так поступать.

Нельзя заявить, что твой папа построил загадочный дом в священном для дриад месте, а затем вскочить и убежать, ничего не объяснив.

Но, естественно, Мэг именно так и поступила.

– Увидимся утром! – крикнула она, обращаясь непонятно к кому. И побежала к спиральному выступу, все так же босиком, хотя ей пришлось пробираться сквозь толпу из двадцати разных кактусов. И нырнула в темноту.

Гроувер окинул взглядом оставшихся:

– Хм, ну что ж, хорошее получилось собрание, всем спасибо. – И тут же провалился в сон и захрапел, еще не коснувшись земли.

Алоэ Вера встревоженно посмотрела на меня:

– Может, мне стоит пойти к Мэг? Наверное, ей потребуется еще алоэ.

– Я к ней схожу, – пообещал я.

Духи природы принялись убирать оставшийся после ужина мусор (дриады очень добросовестно относятся к таким вещам), а я отправился на поиски Мэг Маккаффри.

Она сидела на краю дальнего цилиндра, в пяти футах над землей, и неотрывно смотрела в уходящую вниз шахту. Уловив аромат земляники, просачивающийся сквозь трещины в камне, я понял, что именно через этот колодец мы выбрались из Лабиринта.

– Я за тебя волнуюсь, – сказал я. – Может, спустишься?

– Нет, – ответила она.

– Ну еще бы, – пробормотал я.

И я полез наверх, хотя лазание по стенам не было одним из моих талантов. (Да кого я обманываю! В нынешнем состоянии у меня вообще не было никаких талантов.)

Я уселся рядом с Мэг на краю, свесив ноги в бездну, из которой мы сбежали… Неужели это и вправду было сегодня утром? В темноте я не мог разглядеть сеть из переплетенных стеблей земляники, но сильный запах ягод посреди пустыни казался чем-то очень странным. Удивительно, как нечто столь обычное в новых обстоятельствах может стать необыкновенным. Ну, или как в моем случае: потрясающий бог вполне может стать весьма заурядным.

В ночном мраке цветной наряд Мэг потускнел, и теперь она выглядела как светофор, горящий серым цветом. Из носа у нее текло, и поэтому он поблескивал в темноте. За тусклыми линзами очков виднелись слезы. Она покрутила на пальце одно золотое кольцо, затем другое, словно пыталась поймать волну на старом радиоприемнике.

Денек у нас выдался тяжелый. Мне нравилось молча сидеть рядом с Мэг, я вообще сомневался, выдержу ли новую жуткую трактовку пророчества из Индианы. Но эти подробности были необходимы. Прежде чем уснуть, я должен был удостовериться, что мне ничего не угрожает: особенно не хотелось бы, проснувшись, обнаружить у себя перед носом морду говорящего коня.

Нервы Мэг были напряжены до предела. Я хотел было схватить свою юную повелительницу и заорать «ДАВАЙ РАССКАЗЫВАЙ!», но решил, что это может ее обидеть.

– Хочешь поговорить? – ласково спросил я.

– Нет.

Ничего удивительного. Даже в лучшие дни Мэг не особенно жаловала разговоры по душам.

– Если Аэйталес – это действительно место из пророчества, – сказал я, – если здесь твои корни, нам стоит об этом знать… чтобы остаться в живых.

Мэг посмотрела на меня. Она не приказала мне прыгнуть в земляничную яму, не приказала даже закрыть рот. Вместо этого она сказала «Смотри» и схватила меня за запястье.

Я привык к видениям – каждый раз, когда смертные нейроны перенапрягались, стараясь обработать весь мой божественный опыт, я погружался в воспоминания о давно минувшем. На этот раз всё было по-другому. Я оказался не в своем прошлом, а в воспоминаниях Мэг Маккаффри, и видел происходящее ее глазами.

Я очутился в одной из теплиц в те дни, когда растения еще не разрослись так буйно. На металлических полках ровными рядами стояли глиняные горшки с крохотными кактусами, оснащенные цифровым термометром и влагомером. Под потолком размещались шланги для орошения и фитолампы. Было тепло, но не слишком, в воздухе стоял запах свежевскопанной земли.

Под ногами хрустел влажный гравий, я следовал за отцом – отцом Мэг, – проверяющим, все ли в порядке с растениями.

Я смотрел на него глазами маленькой девочки, снизу вверх, и видел, как он мне улыбается. Мне – Аполлону – он был уже знаком по другим видениям: это был мужчина средних лет, с темными вьющимися волосами и широким носом, усыпанным веснушками. В прошлый раз я наблюдал за тем, как в Нью-Йорке он вручил Мэг розу – подарок от ее матери, Деметры. Я видел, как он, мертвый, лежал на ступенях библиотеки, его грудь была то ли изрезана ножом, то ли изодрана зубами какого-то животного – в тот день Нерон стал отчимом Мэг.

В сегодняшнем видении мистер Маккаффри, идущий по теплице, выглядел немного моложе, чем в прошлый раз. Прислушавшись к чувствам Мэг, я понял, что ей в то время было около пяти лет – именно в этом возрасте они с отцом оказались в Нью-Йорке. Но на этот раз мистер Маккаффри казался куда счастливей и беззаботней. Глядя на него глазами Мэг, я чувствовал, как ее переполняют радость и умиротворение. Папочка был рядом. Жизнь была прекрасна.

Зеленые глаза мистера Маккаффри сверкнули. Он взял горшок с малышом-кактусом и опустился на колени рядом с Мэг.

– Я назвал его Геркулес, – сказал он, – потому что ему по силам что угодно! – Он согнул руку, напрягая мышцы, и зарычал: – РРРРР! – что очень рассмешило малютку Мэг.

– Ирклис! – повторила она. – Покажи еще растения!

Мистер Маккаффри вернул Геркулеса на полку, а затем поднял палец словно фокусник.

– Погляди-ка! – Он сунул руку в карман джинсовой рубашки и протянул Мэг сжатый кулак. – Попробуй разожми.

Мэг попыталась разогнуть его пальцы:

– Не могу!

– Можешь. Ты очень сильная. Ну-ка постарайся!

– Рррр! – зарычала девочка.

На этот раз ей удалось разжать его руку. На ладони у отца лежало семь шестиугольных семян, каждое размером с монетку. Внутри каждого семечка мерцал огонек, отчего они походили на флотилию крохотных НЛО.

– Ух ты! – восхитилась Мэг. – Можно я их съем?

Отец засмеялся:

– Нет, доченька. Это особенные семечки. Наша семья пыталась создать такие семена, – он тихонько присвистнул, – с очень давних пор. А когда мы их посадим…

– Что будет? – Мэг слушала отца затаив дыхание.

– Они превратятся в нечто очень необычное, – ответил папа. – Станут даже сильнее, чем Геркулес!

– Давай посадим их прямо сейчас!

Отец взъерошил ей волосы:

– Еще рано, Мэг. Они не готовы. Но когда придет время, мне понадобится твоя помощь. Посадим их вместе. Обещаешь помочь?

– Обещаю, – ответила она с искренней серьезностью пятилетнего ребенка.

Видение изменилось. Мэг, шлепая босыми ногами по полу, зашла в прекрасную гостиную в Аэйталесе, ее отец стоял у изогнутой стеклянной стены и рассматривал ночные огни Палм-Спрингс. Он говорил по телефону, повернувшись спиной к Мэг. В это время ей полагалось спать, но ее что-то разбудило: то ли приснился кошмар, то ли она почувствовала, что папочка расстроен.

– Нет, я не понимаю, – говорил он в телефонную трубку. – Вы не имеете права. Это место… Да, но мои исследования нельзя… Это невозможно!

Мэг тихонько подошла поближе. Ей нравилось в гостиной. Не только потому, что отсюда открывался чудесный вид, но и потому, что было приятно ходить босиком по гладкому паркету – ровному, прохладному и блестящему. Было похоже, будто вместо пола в гостиной настоящий лед, по которому можно плавно скользить. Ей нравились растения, которые росли у папочки на полках, и те, которые помещались в огромных горшках, расставленных по всей комнате: кактусы с разноцветными цветами, деревья Джошуа – настоящие живые колонны, поддерживающие крышу, вросшие в потолок и распластавшие по нему паутину мохнатых веток и зеленых метелок. Мэг была еще слишком мала и не понимала, что обычно деревья Джошуа так не растут. То, что растения переплетаются друг с другом и поддерживают дом, было для нее обычным делом.

А еще Мэг нравился большой круглый колодец посреди комнаты – папочка называл его Цистерной, – он был обнесен решеткой, чтобы никто туда случайно не упал. Благодаря колодцу в доме было прохладно, каждый чувствовал себя здесь в покое и безопасности. Мэг обожала сбегать по спиральному пандусу вниз и сидеть на краю прудика, болтая ногами в холодной воде. Правда, папочка ее все время предупреждал: «Долго в воде не сиди! А то превратишься в растение!»

Но больше всего она любила большой стол, за которым папочка работал, – ствол мескитового дерева, которое росло прямо из пола, изогнулось и снова вросло в пол. Его дуга, напоминающая кольцо морской змеи, поднявшееся над волнами, была идеальных размеров, чтобы служить настоящим столом. Сверху ствол был гладким и ровным – лучше столешницы и не придумаешь. Три дупла расположились так удобно, что из них вышли отличные полки для мелочей. Прямо из стола росли веточки с листьями, образуя замечательную подставку для компьютерного монитора. Как-то раз Мэг спросила, не было ли дереву больно, когда папочка делал из него стол, но он рассмеялся в ответ:

– Нет, доченька, я бы никогда не обидел дерево. Оно само захотело стать моим столом и поэтому приняло такую форму.

Это тоже не показалось пятилетней Мэг странным: обращаться к дереву как к человеку было для нее в порядке вещей.

Но сегодня Мэг стало неуютно в гостиной. Ей не нравилось, что папочкин голос дрожал. Подойдя к столу, она обнаружила, что вместо привычных пакетиков с семенами, рисунков и цветов на нем лежит стопка бумаг – напечатанные на принтере письма, толстые пачки скрепленных документов, конверты, – и все они были желтого, как одуванчик, цвета.

Читать Мэг не умела, но письма ей не понравились. Было в них что-то важное, властное и злое. Желтый цвет резал глаз. Совсем не такой славный цвет, как у настоящих одуванчиков.

– Вы не понимаете, – говорил папочка в трубку. – Это работа всей моей жизни, но дело даже не в этом. Мы шли к этому веками. Тысячелетиями… Мне без разницы, кажется вам это безумием или нет. Вы не можете просто…

Он обернулся и замер, увидев Мэг у стола. Лицо его исказилось: сначала на нем отразилась злость, затем страх и беспокойство, но в конце концов он вымученно улыбнулся и сунул телефон в карман.

– Привет, солнышко, – проговорил он срывающимся голосом. – Тебе не спится? Мне тоже.

Он подошел к столу, сгреб с него одуванчиковые бумаги и, засунув их в дупло, протянул Мэг руку:

– Сходим в теплицы?

Видение снова изменилось.

Это было смутное, обрывочное воспоминание: Мэг была одета в свой любимый наряд – зеленое платье и желтые легинсы. Эта одежда ей очень нравилась: ведь папочка говорил, что в таком виде она похожа на их друзей из теплицы – такая же подрастающая симпатяшка. Спотыкаясь в темноте, она бежала за папочкой к машине, в рюкзаке у нее лежало только любимое одеяло, потому что папочка велел ей собираться скорее. Им пришлось взять только то, что можно унести с собой.

Пройдя половину пути, Мэг остановилась, заметив, что в теплицах горит свет.

– Мэг, – сказал папа голосом, хрипящим, как гравий у них под ногами. – Пойдем, доченька.

– Но как же Ирклис? – спросила она. – И остальные?

– Мы не сможем взять их с собой, – ответил папочка, стараясь сдержать слезы.

Мэг раньше не видела, как отец плачет. Ей показалось, что земля уходит у нее из-под ног.

– А волшебные семена? – не унималась она. – Мы посадим их там… куда едем?

Сама мысль о том, чтобы уехать куда-то, казалась ей дикой. Аэйталес был ее домом, другого она не знала.

– Нет, Мэг, – казалось, папочка едва может говорить. – Они могут вырасти только здесь. А теперь…

Он оглянулся и посмотрел на дом, который поддерживали массивные каменные колонны. В окнах горел золотой свет. Но что-то было не так. По холму скользили тени: люди в темной одежде или существа, похожие на людей, окружали дом. Над головой тоже мелькали, закрывая крыльями звезды, мрачные тени.

Папочка схватил ее за руку:

– Нет времени, доченька. Нам нужно бежать. И поскорее.

Последнее воспоминание Мэг об Аэйталесе было таким: она сидела на заднем сиденье в машине отца, прижав лицо и ладони к стеклу, и не отрываясь смотрела на освещенные окна. Не успели они спуститься с холма, как их дом взорвался и исчез в огне.

Я схватил ртом воздух и резко вернулся в реальность. Мэг отпустила мою руку.

Я изумленно смотрел на нее, но перед глазами еще все плыло, и я испугался, как бы не свалиться в земляничную пропасть.

– Мэг, как тебе…

Не отрывая глаз от мозоли на руке, Мэг ответила:

– Не знаю. Просто захотелось.

Как обычно – в этом вся Мэг. Но воспоминания, в которые она меня погрузила, были такими мучительными и яркими, что у меня заныло в груди, словно я получил разряд от дефибриллятора.

Как Мэг удалось показать мне свое прошлое? Да, сатиры могут устанавливать эмпатическую связь со своими близкими друзьями. Такая связь была у Гроувера Ундервуда с Перси Джексоном, и поэтому, как утверждал сатир, ему порой непонятно, с чего до смерти хотелось блинчиков с черникой. Может, у Мэг появилась подобная способность из-за того, что она была моей повелительницей?

Этого я не знал.

Зато я знал, что Мэг страдала гораздо больше, чем показывала. Ужасы в ее жизни начались еще до смерти отца. Они начались здесь. Эти руины – все, что осталось от ее мирной жизни.

Мне захотелось ее обнять. И уж поверьте, такое желание возникало у меня не часто. За подобный порыв можно было получить локтем по ребрам или эфесом меча по носу.

– Ты… – я на мгновение замолчал. – Ты с самого начала помнила обо всем этом? Тебе известно, над чем здесь работал твой отец?

Она равнодушно пожала плечами, а затем взяла пригоршню песка и принялась сыпать его в колодец словно семена.

– Филлип, – сказала Мэг, будто только сейчас вспомнила это имя. – Моего папу звали Филлип Маккаффри.

Это имя напомнило мне о македонском царе, отце Александра. Он был искусным воином, но при этом ужасным занудой. Не интересовался ни музыкой, ни поэзией, ни даже стрельбой из лука. У него на уме были одни фаланги. Скукотища.

– Филлип Маккаффри был замечательным отцом, – проговорил я, стараясь скрыть звучащую в голосе горечь. Моего отца трудно было назвать замечательным.

– От него пахло мульчей, – вспомнила Мэг. – По-хорошему.

Понятия не имею, чем отличается хороший запах мульчи от плохого, но я вежливо кивнул.

Я посмотрел на теплицы – они едва виднелись на фоне красно-черного ночного неба. Филлип Маккаффри, похоже, был талантливым человеком. Возможно, ботаником? Смертный, которого благословила богиня Деметра. Как бы иначе он сумел создать Аэйталес – место, пропитанное природной силой? Что же он делал и что имел в виду, когда сказал, что его семья работает над этим уже тысячи лет? Люди редко измеряют время тысячелетиями. Для них знать имена прабабки и прадеда уже большая удача.

Но самое главное: что случилось с Аэйталесом? И почему? Кто выгнал Маккаффри из дома и заставил их бежать на восток, в Нью-Йорк? К сожалению, ответ у меня был только на последний вопрос.

– Это сделал Калигула, – сказал я, указав на руины на холме. – Вот что имел в виду Инцитат, когда говорил, что император принял меры.

Мэг с каменным лицом посмотрела на меня:

– Мы это выясним. Завтра. Ты, я, Гроувер. Отыщем этих ребят – Пайпер и Джейсона.

Стрела завибрировала у меня в колчане, хотя я не был уверен, Стрела это или просто я дрожу.

– А если Пайпер и Джейсон не знают ничего полезного?

Мэг отряхнула руки от песка:

– Они ведь из семерки? Друзья Перси Джексона?

– Ну… да.

– Тогда они должны знать. Они помогут. Мы найдем Калигулу. Обшарим Горящий Лабиринт, освободим Сивиллу, прекратим пожары – в общем, разберемся со всем.

Меня поражало, как красноречиво и четко она умеет формулировать наши задачи.

Хотя лично меня не прельщала мысль обшаривать Горящий Лабиринт, даже если мы заручимся поддержкой двоих сильных полубогов. В Древнем Риме тоже были сильные полубоги. И многие из них пытались одолеть Калигулу. Все они погибли.

Я все время вспоминал видение, в котором Сивилла просила прощения за дурные вести. С каких пор оракулы стали извиняться?

«Я бы спасла тебя, если б могла. И ее тоже».

Сивилла настаивала на том, что я должен прийти ей на помощь. Только я мог освободить ее – но при этом я должен попасть в ловушку.

Никогда не любил ловушки. Они напоминают мне о моей давней влюбленности в Бритомартиду. Ох, сколько раз по милости этой богини я оказывался в ямах-ловушках для тигров!

Мэг развернулась:

– Я пойду спать. И тебе советую. – Она спрыгнула на землю и пошла по склону к Цистерне.

Мэг не приказывала мне идти спать, и я еще долго сидел на краю, глядя вниз, в земляничную бездну, и слушая, как хлопают крылья вестников беды.

12

О Пинто, Пинто!

Почто ты желтый аки рвота?

Спрячусь сзади

О боги-олимпийцы, неужто вам было мало моих страданий?!

Путешествия из Палм-Спрингс в Малибу в компании Мэг и Гроувера было уже достаточно. Нам пришлось ехать в обход бушующих пожаров и стоять в утренних пробках в Лос-Анджелесе – и от этого стало еще хуже. Но неужели обязательно было отправлять нас туда на автомобиле Глисона Хеджа – горчичном «Форде Пинто» 1979 года?!

– Вы что, издеваетесь? – возмутился я, увидев, что мои спутники вместе с Глисоном стоят у авто. – Неужели у кактусов не нашлось машины получше… в смысле не нашлось другой машины?

Тренер Хедж сердито посмотрел на меня:

– Слушай, приятель, сказал бы лучше спасибо. Это же классика! Мне эта машина от дедушки досталась. И она в отличном состоянии, так что если разобьете, мало вам не покажется!

В последнее время дела с автомобилями у меня шли не очень: солнечная колесница рухнула в пруд в Лагере полукровок; «Приус» Перси Джексона застрял между стволами деревьев в саду на Лонг-Айленде; а еще мне пришлось трястись по улицам Индианаполиса в «Мерседесе», которым управляли три демонических фруктовых духа.

– Будем беречь ее как зеницу ока, – пообещал я.

Тренер Хедж объяснил Гроуверу, как найти дом Маклинов в Малибу.

– Думаю, Маклины еще там, – задумчиво проговорил он. – По крайней мере я на это надеюсь.

– Ты о чем? – спросил Гроувер. – Где же им еще быть?

Хедж закашлялся:

– Короче, удачи! Увидите Пайпер – передавайте привет. Бедняжка…

Сказав это, он побежал вверх по склону.

В «Пинто» пахло нагретым полиэстером и пачулями, и на меня нахлынули воспоминания о том, как мы с Траволтой танцевали диско. (Забавная подробность: на итальянском его фамилия значит «ошарашенный», но, поверьте, он сам всех ошарашивает своим парфюмом.)

Гроувер сел за руль, потому что Глисон только ему согласился доверить ключи. (Грубиян.)

Мэг сидела спереди, закинув ноги в красных кроссовках на приборную панель, и для забавы выращивала бугенвиллею, ростки которой обвивались вокруг ее лодыжек. Похоже, она была в хорошем настроении, несмотря на вчерашнее погружение в трагические события из детства. А вот со мной было все наоборот. Стоило вспомнить обо всем, что она пережила, как на глаза наворачивались слезы.

К счастью, сидя сзади в одиночестве, я мог вдоволь наплакаться.

Мы двигались на запад по магистрали Интерстейт 10[30]. Когда мы проезжали Морено-Валли, я не сразу заметил странность: вокруг все должно было потихоньку зеленеть, но пейзаж оставался бурым, жара стояла изнуряющая, а воздух был сухим и дурно пах, словно пустыня Мохаве забыла, где ее границы, и простиралась теперь до самого Риверсайда. Небо на севере затянула красная дымка, будто полыхал весь лес в национальном парке Сан-Бернардино.

Когда мы доехали до Помоны и застряли в пробке, наш «Пинто» уже трясся и хрипел, как бородавочник, которого хватил тепловой удар.

Гроувер взглянул в зеркало на «БМВ», который почти уперся нам в бампер.

– А «Пинто», случаем, не взрываются, если им кто-нибудь врежется в зад? – спросил он.

– Разве что иногда, – ответил я.

В те времена, когда я управлял солнечной колесницей, поездка в горящем автомобиле была для меня привычным делом. Но после слов Гроувера я постоянно оглядывался назад, мысленно приказывая «БМВ» отвязаться.

А еще мне хотелось нормально позавтракать (а не затолкать в себя холодную вчерашнюю энчиладу). Я бы стер с лица земли целый греческий город, пообещай мне кто-нибудь за это бадью кофе и, скажем, возможность убраться куда подальше от того места, куда мы направлялись.

Мысли уводили меня все дальше от реальности. Не знаю, был ли это сон наяву, навеянный вчерашними видениями, или сознание бунтовало против того, что меня запихнули на заднее сиденье «Пинто», – но из глубин памяти всплыл образ Эритрейской Сивиллы.

Теперь я вспомнил ее имя: Герофила, «подруга героев».

Я увидел залив и родину Сивиллы – город Эритры, на месте которого однажды возникнет Турция. Обдуваемые ветром со всех сторон золотые холмы, поросшие хвойными деревьями, охватывали город полукругом и спускались к синим холодным водам Эгейского моря. В небольшой лощине возле входа в пещеру пастух в шерстяной домотканой одежде стоял на коленях рядом с женой, наядой источника, что бил неподалеку. Наяда должна была вот-вот разрешиться от бремени. Опущу подробности и скажу только вот что: когда роженица, закричав, наконец вытолкнула ребенка из утробы, первым звуком, который издала новорожденная девочка, был не плач, а пение – своим дивным голоском она выводила строки пророчеств.

Естественно, я не мог пройти мимо такого. С этого мгновения Аполлон стал покровителем малышки. Я благославил ее и сделал одним из моих оракулов.

Я вспомнил, как молодая Герофила скиталась по Средиземноморью, желая поделиться своей мудростью. Она пела всякому, кто желал слушать, – царям, героям, жрецам моих храмов. И всем им с трудом удавалось записать строки ее пророческих стихов. Представьте, что вам нужно запомнить сразу все песни из «Гамильтона»[31], не имея возможности перемотать пленку к началу, – и поймете, каково им приходилось.

Просто у Герофилы было слишком много советов. А голос ее так завораживал, что слушателям было трудно уловить каждое слово. Не она решала, что и когда петь. И она никогда не повторяла то, что уже было сказано. Так что нужно было схватывать все на лету.

Она предсказала падение Трои. Предвидела свершения Александра Великого. Она подсказала Энею, где основать колонию, которая однажды станет Римом. Но прислушивались ли римляне ко всем ее советам? Скажем, к таким: «Остерегайтесь императоров», «Не увлекайтесь гладиаторскими боями» или «Тоги – это вовсе не стильно»? Нет. Не прислушивались.

Девятьсот лет Герофила скиталась по земле. Она старалась помочь каждому, но, несмотря на то что я благословлял ее и временами посылал ей букеты, участь провидицы все больше угнетала ее. Все, кого она знала в юности, умерли. Она видела, как рождались и гибли цивилизации. Жрецы и герои слишком часто говорили: «Погоди, что? Повтори, пожалуйста. Сейчас, только карандаш возьму».

Она вернулась в Эритры, к холму своей матери. Источник иссяк столетия назад, вместе с ним исчез и дух ее матери, но Герофила поселилась в пещере неподалеку. Она помогала всем, кто приходил искать ее мудрости, но голос ее отныне изменился.

Никто больше не слышал ее прекрасного пения. Не знаю, в чем было дело: то ли она разуверилась в собственных силах, то ли пророческий дар стал ее проклятием. Герофила говорила сбивчиво, пропуская важные слова, которые слушателям приходилось додумывать. А порой голос и вовсе покидал ее. В отчаянии она выцарапывала строки на сухих листьях, и чтобы уловить смысл пророчества, просителям нужно было самостоятельно расставлять его части в нужном порядке.

В последний раз я видел Герофилу… да, это было в 1509 году н. э. Я уговорил ее выйти из пещеры и в последний раз посетить Рим, где Микеланджело писал ее портрет на потолке Сикстинской капеллы. Вроде бы ее почитали за какое-то давнее смутное пророчество, в котором она предсказала рождение Иисуса из Назарета.

– Ну, не знаю, Майкл, – сказала Герофила, сидя рядом с ним на лесах и рассматривая неоконченный портрет. – Очень красиво, но руки у меня не такие… – она замолчала. – Одиннадцать букв, первая «м».

Микеланджело прижал кисть к губам:

– Мускулистые?

Герофила кивнула.

– Я исправлю это, – пообещал Микеланджело.

А потом Герофила вернулась в свою пещеру навсегда. Признаю, я упустил ее из виду. Я решил, что она исчезла, как и многие древние оракулы. А теперь оказалось, что она здесь. В Южной Калифорнии, в плену у Калигулы.

Все-таки мне стоило и дальше посылать ей букеты.

Я был невнимателен к ней и теперь должен был исправить свои ошибки. Герофила все еще была моим оракулом, как Рейчел Дэр в Лагере полукровок и дух несчастного Трофония в Индианаполисе. Даже если меня ждет ловушка, я не мог оставить ее, закованную в раскаленные кандалы, в комнате, залитой лавой. Мне стало казаться, что, может быть – только может быть, – Зевс был прав, когда отправил меня сюда разбираться со всеми бедами, причиной которых я стал.

Я тут же отмел эту мысль. Нет. Он наказал меня совершенно несправедливо. И все же брр! Что может быть хуже, чем признать правоту отца?!

Гроувер вез нас по северной части Лос-Анджелеса, через пробки, в которых мы ползли с той же скоростью, что и мысли Афины во время мозгового штурма.

Не подумайте, что я предвзято отношусь к Южной Калифорнии. Если забыть о пожарах, буром смоге[32], землетрясениях, угрозе затопления, жутких пробках, здесь есть и кое-что хорошее: музыкальная индустрия, пальмы, пляжи, погожие деньки, симпатичные люди. И все же я понимаю, почему Аид разместил главный вход в Подземный мир именно здесь. Лос-Анджелес притягивает людей, поглощенных желаниями, – сюда стекается множество мечтателей, грезящих о славе. Затем они терпят крах, умирают, а их души исчезают в небытии, затянутые в его воронку, словно вода, стекающая в трубу из раковины.

Видите? Я вполне беспристрастен!

Я то и дело поглядывал на небо, надеясь увидеть Лео Вальдеса, летящего на бронзовом драконе Фестусе. И чтобы он тащил за собой огромный баннер с надписью «ВСЁ ПУТЕМ!». Конечно, до новолуния оставалось еще два дня – но вдруг Лео уже успел завершить свою спасательную операцию? Тогда он мог бы приземлиться на автостраде, сообщить нам, что таинственная угроза, нависшая над Лагерем Юпитера, миновала. А затем приказать Фестусу испепелить стоящие впереди машины, чтобы мы двигались побыстрее.

Увы, бронзовый дракон над нами не парил, а если бы он и прилетел, мы вряд ли бы его заметили. Само небо было бронзового цвета.

Мы тухли на Тихоокеанском шоссе уже лет двадцать, и я решил поговорить:

– Гроувер, а ты лично знаком с Пайпер и Джейсоном?

Гроувер покачал головой:

– Это странно, понимаю. Они довольно давно в Южной Калифорнии, да и я тоже. Но из-за пожаров у меня ни на что не хватало времени. У Джейсона и Пайпер были квесты, учеба и другие дела. В общем, как-то не срослось. Но Тренер говорит, что они… милые.

Мне показалось, что вместо «милые» он хотел сказать что-то другое.

– Нам есть о чем беспокоиться? – спросил я.

Гроувер забарабанил пальцами по рулю:

– Ну… они многое пережили. Сначала искали Лео Вальдеса. Потом были другие квесты. А затем начались трудности у мистера Маклина.

Мэг оторвалась от плетения бугенвиллеи:

– У отца Пайпер?

Сатир кивнул:

– Он ведь известный актер. Тристан Маклин – знаете такого?

От радости у меня даже мурашки по спине побежали. Тристан Маклин был невозможно хорош в «Царе Спарты». И в фильме «Джейк Стил 2: Возвращение Стила». Для смертного у него просто обалденный пресс.

– И какие у него трудности? – поинтересовался я.

– Похоже, ты не читаешь светскую хронику, – сказал Гроувер.

Увы, так оно и было. Пока я был смертным, освобождал оракулов и сражался с римскими императорами, страдающими манией величия, у меня совсем не было времени следить за голливудскими слухами.

– Скандальное расставание? – предположил я. – Иск на установление отцовства? Какую-нибудь гадость в «Твиттере» написал?

– Не совсем, – ответил Гроувер. – Давайте просто… посмотрим, как идут дела, когда будем на месте. Может, не все так плохо.

Он сказал это таким тоном, как будто на самом деле думал, что все очень плохо.

В Малибу мы приехали к обеду. От голода и укачивания мой желудок выворачивало наизнанку. Я, который мог целыми днями летать в солнечной «Мазерати», укачался. Это Гроувер виноват. Он все время давил копытом на газ.

Однако наш «Пинто» не взорвался, и мы добрались до дома Маклинов без приключений.

Стоящий поодаль от извилистой дороги особняк на Оро-дель-Мар, 12, вплотную примыкал к скалистым утесам и был обращен окнами к Тихому океану. С улицы можно было разглядеть лишь покрытую белой штукатуркой стену, окружающую дом, кованые ворота и красную глиняную черепицу на крыше.

Это место могло бы сойти за храм уединения и дзенского спокойствия – если бы не припаркованные рядом грузовики с вещами. Ворота были открыты нараспашку. Какие-то крепкие ребята таскали в грузовики диваны, столы и предметы искусства. У ворот из стороны в сторону ходил человек, весьма потрепанный и чем-то ошеломленный, будто только что переживший автокатастрофу, – Тристан Маклин.

Волосы у него были длиннее, чем в кино. Блестящие черные локоны спадали на плечи. Он поправился и уже не был похож на холеного безжалостного убийцу из «Царя Спарты». Его белые джинсы были покрыты пятнами сажи, у черной футболки порвался воротник, а лоферы напоминали пару картофелин, передержанных в духовке.

Было очень странно, что он – настоящая звезда – стоит у своего дома в Малибу, а рядом нет ни охраны, ни личного секретаря, ни восторженных поклонников, ни даже толпы папарацци, готовых на все ради скандального снимка.

– Что с ним случилось? – удивился я.

Мэг, прищурившись, посмотрела на мужчину через лобовое стекло:

– Выглядит вроде нормально.

– Нет, – настаивал я, – он выглядит… как обычный человек.

Гроувер заглушил мотор:

– Пойдем поздороваемся.

Увидев нас, мистер Маклин остановился. Его темно-карие глаза смотрели как-то рассеянно:

– Вы друзья Пайпер?

Я не знал, что сказать. Из меня вырвались какие-то булькающие звуки – в последний раз такое со мной случилось, когда я познакомился с Грейс Келли[33].

– Да, сэр, – ответил Гроувер. – Она дома?

– Дома… – проговорил Тристан Маклин задумчиво, будто это слово показалось ему неприятным и бессмысленным. – Проходите внутрь, – он махнул рукой куда-то в сторону особняка. – Думаю, она… – Он замолчал, увидев, как двое грузчиков несут большую мраморную скульптуру сома. – Идите. Не важно.

Я не понял, к кому он обращался – к нам или к рабочим, но его расстроенный голос встревожил меня даже больше, чем вид.

Пройдя по саду, мимо скульптур и сверкающих фонтанов, мы вошли в огромные лакированные двери из дуба и оказались в доме.

На полу сияла терракотовая плитка. На светло-кремовых стенах виднелись бледные участки – еще недавно здесь висели картины. Справа была роскошная кухня, от которой пришла бы в восторг даже Эдезия, римская богиня пиров. Перед нами простиралась огромная комната с тридцатифутовым потолком, который поддерживали кедровые балки, здоровенным камином и раздвижными стеклянными дверями – выходом на террасу с видом на океан.

К сожалению, комната была пустой – здесь не было ни мебели, ни ковров, ни произведений искусства. Только провода свисали со стены да в углу приютилась метла с совком.

Столь великолепная комната не должна пустовать. Она была похожа на храм без скульптур, музыки и золотых подношений. (Ах, зачем я извожу себя такими сравнениями!)

У камина сидела девушка с кожей медного цвета и темными волосами, постриженными «каскадом», и перебирала бумаги. Заметив ее оранжевую футболку из Лагеря полукровок, я решил, что это и есть Пайпер, дочь Афродиты и Тристана Маклина.

В огромной пустой комнате наши шаги отдавались эхом, но Пайпер не подняла головы. Возможно, все ее внимание занимали бумаги, а может быть, она приняла нас за грузчиков.

– Я вам опять мешаю? – пробормотала она. – Уверена, что камин мы перевозить не будем.

– Кхм, – кашлянул я.

Пайпер взглянула на нас. Разноцветные радужки ее глаз блестели на свету, как дымчатые призмы. Она поглядела на меня так, будто не понимала, что перед ней такое (о боги, мне знакомо это чувство!), а потом точно так же посмотрела на Мэг. Затем она перевела взгляд на Гроувера и удивленно разинула рот.

– Я… я тебя знаю, – сказала она. – Ты был на фотографиях у Аннабет. Гроувер! – Она вскочила на ноги, бумаги рассыпались по терракотовой плитке. – Что случилось?! У Аннабет и Перси все хорошо?!

Гроувер попятился, что было вполне естественно, учитывая неистовый взгляд Пайпер.

– Все нормально! – ответил он. – По крайней мере, я так думаю. Я вообще-то… э-э… давненько их не видел, но мы с Перси эмпатически связаны, так что я бы узнал, если бы что-то случилось…

– Аполлон. – Мэг присела, подняла несколько бумаг и нахмурилась еще больше, чем Пайпер.

Мой желудок окончательно вывернулся наизнанку. Как же я сам не заметил цвет документов?! Всё – конверты, отчеты, деловые письма – было цвета желтых одуванчиков.

Мэг прочла надпись на бланке:

– «Финансовая компания «N.H.». Отдел Триумвирата…»

– Эй! – Пайпер вырвала документ у нее из рук. – Это не для чужих глаз. – Тут она посмотрела на меня, словно вспоминая о чем-то. – Постой-ка. Она назвала тебя Аполлоном?!

– Боюсь, что так, – я неуклюже поклонился. – Аполлон – бог поэзии, музыки, стрельбы из лука и других важных вещей – к вашим услугам. Хотя на моих ученических правах написано «Лестер Пападопулос».

Пайпер недоуменно заморгала:

– Чего?

– А это Мэг Маккаффри, – продолжал я. – Дочь Деметры. Она не хотела совать нос в чужие дела. Просто мы и раньше видели подобные бумаги.

Пайпер перевела взгляд с Мэг на Гроувера. Сатир пожал плечами, словно говоря: «Добро пожаловать в мой кошмарный сон».

– Расскажите-ка все по порядку, – велела Пайпер.

Я как смог вкратце пересказал ей все: как был низвергнут на Землю, отдан в услужение Мэг, освободил оракулов Додоны и Трофония и путешествовал с Калипсо и Лео Вальдесом…

– С ЛЕО?! – Пайпер крепко схватила меня за руку, и я испугался, что останутся синяки. – Он жив?!

– Больно! – заскулил я.

– Извини. – Она отпустила мою руку. – Рассказывай все про Лео. Живо.

Я принялся рассказывать, испугавшись, что иначе она захочет – в прямом смысле – вытащить информацию у меня из головы.

– Вот же факел недоделанный! – проворчала она. – Мы его месяцами искали, а он просто взял и заявился в лагерь?!

– Да, – подтвердил я. – Уже собралась очередь из желающих ему врезать. Можем записать тебя на следующую осень. Но сейчас нам нужна твоя помощь. Мы должны спасти Сивиллу от императора Калигулы.

Лицо Пайпер было напряженным, как у жонглера, пытающегося удержать в воздухе пятнадцать разных предметов.

– Так и знала, – пробормотала она. – Так и знала, что Джейсон от меня скрывает…

Тут в дом вошли полдюжины грузчиков, переговариваясь по-русски.

Пайпер нахмурилась.

– Поговорим на террасе, – сказала она. – Обменяемся плохими новостями.

13

Оставьте плиту

Мэг с ней играет

И мы такие «БА-БАХ!»

О дивный вид на океан! О волны, бьющиеся о скалы внизу, и чайки, парящие в небе над нами! О здоровенный потный грузчик, развалившийся в кресле и читающий эсэмэски!

Когда мы вышли на террасу, мужчина поднял на нас глаза. Он насупился, неохотно встал и потащился в дом, оставив на обивке кресла большущее пятно пота.

– Будь у меня по-прежнему рог изобилия, – сказала Пайпер, – закидала бы этих ребят глазированными окороками.

У меня пресс свело судорогой. Как-то раз я взбесил Деметру, и мне прилетело запеченной свининой из рога изобилия… Но это совсем другая история.

Пайпер вскарабкалась на ограду и, зацепившись ногами за перила, уселась на ней лицом к нам. Похоже, она забиралась туда сотни раз и уже не боялась высоты. Далеко внизу, у подножия деревянной зигзагообразной лестницы, виднелась узкая полоска пляжа под скалами. Лезть на перила к Пайпер мне не захотелось. Высоты я не боялся, а вот плохое чувство равновесия очень даже пугало. Гроувер покосился на залитое потом кресло – больше мебели на террасе не было – и предпочел в него не садиться. Мэг потопала к встроенному газовому грилю из нержавеющей стали и принялась крутить ручки. Я прикинул, что минут через пять она точно нас взорвет.

– Итак. – Я оперся на перила рядом с Пайпер. – Ты знаешь о Калигуле.

Ее глаза из зеленых стали карими – я словно увидел, как с годами меняет цвет древесная кора.

– Я подозревала, что кто-то стоит за всеми нашими проблемами – Горящий Лабиринт, пожары, вот это всё, – она указала на пустую комнату за стеклянными дверями. – У Врат Смерти нам пришлось сразиться со многими злодеями, желавшими выбраться из Подземного мира. И то, что за «Триумвират холдингс» стоят злые римские императоры, вполне логично.

Я прикинул, что Пайпер должно быть лет шестнадцать, как и… нет, я не мог сказать «как и мне». Попробуй я мыслить такими категориями, мне бы пришлось сравнивать ее атласную кожу с моими прыщавыми щеками, ее точеный нос – с гадкой картошкой на моем лице, плавные изгибы ее тела – с моими: только у меня все изгибалось не там и не так, как нужно. И тогда я бы завопил: «НЕНАВИЖУ ТЕБЯ!»

Она была совсем юной, но на ее счету было множество битв. Она сказала «У Врат Смерти» таким будничным тоном, каким ее одноклассники могли бы сказать «У Кайла в бассейне».

– Мы знали о Горящем Лабиринте, – продолжала она. – Глисон и Мелли рассказали. Они говорили, что сатиры и дриады… – Она указала на Гроувера. – Ведь не секрет, что вам нелегко приходится: пожары, засухи. А еще мне кое-что снилось. Ну, вы знаете, как это бывает.

Мы с Гроувером кивнули. Даже Мэг отвлеклась от опасных экспериментов с кухонной техникой и понимающе хрюкнула. Все мы знали, что, стоит полубогам уснуть, как их настигают пророческие видения и предзнаменования.

– В общем, – сказала Пайпер, – я подумала, что мы сможем отыскать центр Горящего Лабиринта. Решила, что тот, кто портит нам жизнь, скрывается именно там и мы сумеем отправить его или ее обратно в Подземный мир.

– Говоря «мы», ты имеешь в виду… – спросил Гроувер.

– Джейсона. Да.

Она произнесла его имя упавшим голосом – со мной было то же самое, когда мне приходилось называть имена Гиацинта или Дафны.

– Между вами что-то произошло, – догадался я.

Она сняла с джинсов невидимую пылинку:

– Трудный выдался год.

«Кому ты это говоришь!» – подумал я.

Мэг зажгла одну из конфорок, которая вспыхнула синим пламенем как ракетный двигатель:

– Вы типа расстались?

Очень похоже на Мэг: задавать бестактные вопросы дочери Афродиты, разводя огонь прямо перед носом у сатира.

– Не играй с конфорками, – мягко попросила Пайпер. – И да, мы расстались.

– Неужели? – заблеял Гроувер. – Но я слышал… я думал…

– Что ты думал? – голос Пайпер оставался абсолютно спокойным. – Что мы всегда будем вместе, как Перси и Аннабет? – Она посмотрела на пустой дом, но в ее взгляде не было тоски по утраченным вещам – скорее она представляла себе, что в этих комнатах все переделано. – Всё меняется. Люди меняются. У нас с Джейсоном и началось все довольно странно. Гера задурила нам мозги и заставила верить, что в прошлом мы встречались, хотя ничего такого не было.

– Да, – сказал я. – Очень похоже на Геру.

– Мы сражались в войне с Геей. Потом месяцами искали Лео. Потом попытались учиться, и когда я наконец обрадовалась передышке… – Она замолчала и всмотрелась в наши лица, словно осознав, что собирается без утайки рассказать что-то очень личное людям, которых едва знает. Я вспомнил, как Мелли называла ее бедняжкой, и то, с какой неприязнью нимфа произносила имя Джейсона. – Короче, – снова заговорила Пайпер, – всё меняется. Но у нас все в норме. Он в норме. Я в норме. По крайней мере… была в норме, пока не началось всё это. – Она указала на гостиную, через которую рабочие несли к выходу матрас.

Я решил, что больше нельзя игнорировать слона в комнате[34]. Вернее, слона на террасе. Вернее, слона, который был бы на террасе, если бы грузчики не вынесли его с остальной мебелью.

– Так что все-таки случилось? – поинтересовался я. – Что написано в одуванчиковых бумагах?

– Вот в таких, – добавила Мэг, вытащив из висящей на поясе сумочки сложенное письмо, которое она, по всей видимости, прихватила в комнате.

Для дочери Деметры эта девочка была слишком вороватой.

– Мэг! – возмутился я. – Это не твое!

Когда речь идет об украденной корреспонденции, я реагирую остро. Как-то раз Артемида, покопавшись в моей почте, нашла пару-тройку пикантных писем от Лукреции Борджиа[35] – и потом дразнила меня несколько десятилетий.

– Финансовая компания «N.H.», – настаивала Мэг. – «Neos Helios». Это ведь Калигула?

Пайпер еще крепче вцепилась в деревянные перила:

– Избавься от него. Пожалуйста.

Мэг бросила письмо в огонь.

Гроувер вздохнул:

– Я мог бы его съесть. Вышло бы экологичней, к тому же канцтовары хороши на вкус.

Пайпер натянуто улыбнулась.

– Остальные отдам тебе, – пообещала она. – А что до содержания писем – скука смертная. Всё про что-то юридическое, финансовое и ля-ля-ля в том же духе. Суть в том, что мой папа разорен. – Она удивленно взглянула на меня. – Неужто ты не заглядывал в светскую хронику? Не видел ни одной журнальной обложки?

– И я спросил у него то же самое, – сказал Гроувер.

Я взял на заметку, что нужно зайти в ближайший магазин и закупиться литературой на кассе.

– Я жутко отстал от жизни, – признал я. – Так когда все началось?

– Точно не знаю, – ответила Пайпер. – В этом была замешана Джейн, она была секретарем отца. И его финансовый менеджер. И бухгалтер. И агент. Эта компания – «Триумвират холдингс»… – Пайпер развела руками, словно речь шла о стихийном бедствии, которое невозможно было предвидеть. – Они потрудились на славу. Они, должно быть, потратили годы и десятки миллионов долларов, стараясь уничтожить все, что было у моего отца: его счета, активы, хорошее отношение киностудий. Все пропало. Когда мы наняли Мелли… она справлялась на «отлично». Именно она заподозрила неладное. Она пыталась помочь, но было уже слишком поздно. А теперь папа не просто разорен – все гораздо хуже. Он по уши в долгах. Ему нужно заплатить налоги – это миллионы долларов, – а он даже не подозревал об этих налогах. Хорошо, если его хотя бы не посадят в тюрьму.

– Какой ужас! – воскликнул я.

Это было искренне. Если мы никогда больше не увидим пресс Тристана Маклина на большом экране – это же сущий кошмар. Но у меня хватило такта не сказать об этом его дочери.

– Сочувствия ждать особо не от кого, – продолжала Пайпер. – Видели бы вы ребят из моей школы! Ухмыляются да сплетничают за глаза. Ну, даже больше, чем обычно: «Ой, хнык-хнык! Были три дома – да сплыли!»

– Три дома? – переспросила Мэг.

Уж не знаю, что в этом удивительного. Большинство малых богов и знаменитостей, с которыми я знаком, владеют дюжиной особняков, не меньше. Но Пайпер отчего-то смутилась.

– Я понимаю, что это звучит нелепо, – проговорила она. – Нам пришлось отдать три машины. И вертолет. К концу недели у нас заберут этот дом и самолет.

– У вас есть самолет. – Мэг кивнула, словно этот факт ее вовсе не удивил. – Круто.

Пайпер вздохнула:

– Мне плевать на вещи, но вот бывший смотритель парка, который служит у нас пилотом, лишится работы. Мелли и Глисону пришлось уехать. Как и всем, кто работал в доме. Но больше всего… я волнуюсь за папу.

Я проследил за ее взглядом. Тристан Маклин брел по гостиной, разглядывая пустые стены. Мне больше нравилось, когда он играл героев. Роль несчастного человека ему не подходила.

– Он еще не до конца пришел в себя, – сказала Пайпер. – В прошлом году его похитил гигант.

Я содрогнулся. Побывать в плену у гигантов – большая травма. Как-то, несколько тысяч лет назад, двое гигантов похитили Ареса, и с тех пор он изменился навсегда. До этого случая он был вредным нахалом. А после стал вредным и нервным нахалом.

– Удивительно, что он не сошел с ума, – отметил я.

Уголки ее глаз дрогнули.

– После того как мы вырвали его из лап гиганта, мы напоили его зельем забвения. Афродита сказала, что только так можно ему помочь. Но теперь… Ну в самом деле, сколько же страданий способен вынести один человек?!

Гроувер стянул с головы шапку и горестно уставился на нее. Может, он преисполнился благоговения, а может, просто проголодался.

– И что вы собираетесь делать?

– У нашей семьи осталась недвижимость, – объяснила Пайпер, – рядом с городом Талква, в Оклахоме. Участок коренных чероки. В конце недели мы в последний раз сядем в наш самолет и улетим домой. Похоже, в этой битве твой злой император победил.

Мне не нравилось, когда императоров называли моими. А еще мне не понравилось то, каким тоном Пайпер произнесла слово «домой» – будто уже смирилась с тем, что проведет остаток жизни в Оклахоме. Не подумайте, что я плохо отношусь к этому штату. Мой приятель Вуди Гатри[36] был родом из Окимы. Только вот смертные из Малибу нечасто считали переезд в Оклахому признаком успеха.

К тому же мысль о том, что Тристану и Пайпер придется перебраться на восток, напомнила мне о видениях, которыми вчера ночью со мной поделилась Мэг: одуванчиковые бумажки с юридическим ля-ля-ля, лишившие их крова, то, как они вынуждены бежать из горящего дома в Нью-Йорк. Из огня Калигулы – да в полымя Нерона.

– Нельзя, чтобы Калигула победил, – сказал я Пайпер. – Ты не единственная его жертва среди полубогов.

Она секунду помолчала, пытаясь вникнуть в смысл моих слов. А затем удивленно взглянула на Мэг, будто увидела ее впервые:

– Ты тоже?

Мэг отвернулась от газовой конфорки:

– Да. Мой папа.

– Что случилось?

Мэг пожала плечами:

– Это было давно.

Мы подождали, но Мэг вела себя как Мэг.

– Моя юная подруга не любит долгих рассказов, – пояснил я. – Но с ее разрешения…

Мэг не приказала мне заткнуться или спрыгнуть с террасы, и я пересказал Пайпер все, что увидел в памяти Маккаффри.

Когда я закончил, Пайпер спрыгнула с перил. Она подошла к Мэг и, прежде чем я успел предупредить: «Осторожно, она кусается больней, чем дикая белка!» – обняла ее.

– Мне так жаль, – Пайпер поцеловала Мэг в макушку.

Я с ужасом ждал, что в руках Мэг вот-вот сверкнут золотые сабли. Но вышло иначе: оторопев на мгновение, Мэг обмякла в объятиях Пайпер. Они еще долго стояли так: Мэг вздрагивала, а Пайпер крепко ее обнимала, будто вызвалась стать главной утешительницей среди полубогов и решила, что ее проблемы куда менее важны, чем проблемы этой девочки.

Наконец, всхлипнув/икнув, Мэг отстранилась и вытерла нос:

– Спасибо.

Пайпер посмотрела на меня:

– И давно Калигула мешает полубогам жить?

– Несколько тысяч лет, – ответил я. – Он и два других императора не возвращались в наш мир через Врата Смерти. Они вообще не покидали мир живых. По сути, они стали малыми богами. И тысячелетиями строили свою тайную империю – «Триумвират холдингс».

– Но почему мы? – спросила Пайпер. – Почему именно сейчас?

– Что касается тебя, – сказал я, – то я могу только догадываться. Вероятно, Калигула не хочет, чтобы ты стояла у него на пути. Если отвлечь тебя отцовскими трудностями, ты не будешь представлять угрозу, особенно в Оклахоме, вдали от владений Калигулы. Что же до Мэг и ее папы… Не знаю. Он работал над чем-то, что показалось Калигуле угрозой.

– Он хотел помочь дриадам, – добавил Гроувер. – Судя по тому, где он работал и строил теплицы, иначе быть не может. Калигула погубил человека природы.

Таким злым я Гроувера еще не видел. Думаю, «человек природы» – высшая похвала, которой смертный когда-либо удостаивался от сатиров.

Пайпер устремила взгляд к волнам на горизонте:

– Значит, вы думаете, что всё связано. Калигула готовится к чему-то: избавляется от всех, кто может представлять угрозу, создает Горящий Лабиринт, уничтожает духов природы…

– Берет в плен Эритрейского оракула, – добавил я. – Как приманку. Для меня.

– Но что ему нужно? – спросил Гроувер. – Какова его цель?

Отличные вопросы. Но имея дело с Калигулой, нужно понимать, что ответы тебе вряд ли понравятся. Скорее всего, услышав их, ты разрыдаешься.

– Я бы спросил у Сивиллы, – сказал я, – если кто-то из вас знает, где ее найти.

Пайпер поджала губы:

– А. Так вот зачем вы приехали.

Она посмотрела на Мэг, затем на газовый гриль, вероятно, прикидывая, что будет более опасным: отправиться с нами в квест или остаться здесь со скучающей дочерью Деметры.

– Мне нужно вооружиться, – сказала Пайпер. – Съездим кое-куда.

14

Бедросян

Бедросян быстроногий

В штанах для йоги

– Давайте без критики, – предупредила Пайпер, возвращаясь из своей комнаты.

Но я и не думал ее критиковать.

Боевое облачение Пайпер оказалось невероятно стильным: белые «конверсы», рваные джинсы в обтяжку, кожаный ремень и оранжевая футболка из лагеря. С одной стороны в ее волосы было вплетено перо – перо гарпии, если я не ошибся.

На ремне у нее висел кинжал с треугольным лезвием, похожий на паразониум – короткий меч, которым пользовались греческие женщины. Гекуба, будущая царица Трои, щеголяла таким, когда мы встречались. И хотя оружие это было скорее ритуальным, на остроте клинка это не сказывалось. (Да, Гекуба была слегка вспыльчива.)

На другом боку… Ага. Я заподозрил, что именно по этой причине Пайпер так смутилась. К ее бедру был пристегнут миниатюрный колчан, набитый небольшими, в фут длиной, дротиками с оперением из чертополохового пуха. Кроме рюкзака за плечом у нее висела четырехфутовая трубка из бамбука.

– Духовая трубка! – воскликнул я. – Обожаю их!

Я, конечно, не эксперт по стрельбе из духового оружия, но духовая трубка – все же приспособление для стрельбы: изящное, сложное в обращении и очень коварное. Как мне его не любить!

Мэг почесала шею:

– Это грецкая штука?

Пайпер рассмеялась:

– Нет, не грецкая. Черокская. Эту для меня когда-то давно сделал дедушка Том. Ему очень хотелось научить меня с ней обращаться.

Борода Гроувера задергалась, будто решила сбежать у него с подбородка, как какой-нибудь Гудини[37].

– С таким оружием обращаться непросто. У моего дяди Фердинанда тоже была духовая трубка. Ты хорошо стреляешь?

– Есть куда расти, – призналась Пайпер. – Мне еще очень далеко до кузины из Талква: она чемпион племени. Но я тренируюсь. Когда мы с Джейсоном в прошлый раз были в Горящем Лабиринте, – она хлопнула рукой по колчану, – они пригодились. Вы и сами увидите.

Эти слова не вызвали у Гроувера бурного восторга. Я разделял его беспокойство. В руках неопытного стрелка духовая трубка может быть куда опаснее для его союзников, чем для врагов.

– А твой кинжал? – спросил Гроувер. – Это и в самом деле…

– Катоптрис, – с гордостью ответила Пайпер. – Когда-то он принадлежал Елене Троянской.

– У тебя кинжал Елены Троянской?! – вскрикнул я. – Где ты его нашла?

– Лежал в сарае в лагере, – пожала плечами Пайпер.

Мне хотелось рвать на себе волосы. Я помнил тот день, когда Елене подарили этот кинжал на свадьбу. Великолепный клинок в руках самой прекрасной женщины, когда-либо ступавшей по земле. (Пусть миллиарды других женщин не обижаются. Вы очаровательные, я вас всех люблю.) А Пайпер нашла это исторически значимое, мастерски сработанное могущественное оружие в сарае?!

Увы, с течением времени всё, даже самые важные вещи, превращается в хлам. Интересно, ждет ли меня такая судьба? Может, через тысячу лет кто-нибудь откопает меня в сарае и скажет: «Смотрите-ка! Это же Аполлон, бог поэзии. Попробую отполировать его, авось пригодится».

– А клинок все еще показывает будущее? – спросил я.

– Ты и про это знаешь, да? – Пайпер покачала головой. – Видений не было с прошлого лета. Не связано ли это с тем, что тебя вышвырнули с Олимпа, мистер Бог Прорицаний?

Мэг фыркнула:

– Обычно именно он и виноват.

– Эй! – возмутился я. – Так, ладно, Пайпер, куда конкретно мы поедем? Если у вас забрали все машины, боюсь, нам снова придется лезть в «Пинто» тренера Хеджа.

Пайпер ухмыльнулась:

– Думаю, мы найдем кое-что получше. За мной!

Она вывела нас на улицу. Мистер Маклин опять был там и растерянно мерил шагами двор, опустив голову, словно искал потерянную монетку. Его взлохмаченные волосы стояли торчком оттого, что он то и дело нервно взъерошивал их.

Неподалеку обедали грузчики, откинувшие задний борт грузовика и разместившиеся в кузове. Ели они с фарфоровых тарелок, которые, скорее всего, еще недавно стояли на кухне у Маклинов.

Мистер Маклин взглянул на Пайпер. Похоже, ни кинжал, ни духовая трубка его ничуть не смутили.

– Собралась погулять?

– Я ненадолго, – Пайпер поцеловала отца в щеку. – Вернусь вечером. Не отдавай им спальные мешки, хорошо? Мы с тобой можем поспать на террасе. Будет здорово.

– Ладно, – он рассеянно погладил дочь по руке. – Хорошо вам… позаниматься?

– Ага, – подтвердила Пайпер. – Мы будем заниматься.

Ну как можно не любить Туман?! Можно выйти из дому, обвесившись оружием, в компании сатира, полубогини и пухляша, бывшего раньше богом-олимпийцем, – но магия Тумана убедит вашего смертного отца, что вы все студенты, которые решили позаниматься вместе. Так и есть, папуля. Нужно разобрать пару математическихя задачек о траектории полета дротика при стрельбе по движущейся мишени.

Вместе с Пайпер мы перешли дорогу и оказались у ближайшего соседского дома. Этот особняк дал бы сто очков вперед любому монстру Франкенштейна. Тосканская плитка, современные окна, викторианские фронтоны – всё кричало: «У меня куча денег, а вкуса нет! ПОМОГИТЕ!»

На изгибающейся полукругом дорожке, ведущей к дому, стоял белый «Кадиллак Эскалейд», из которого вылез коренастый мужчина, одетый по-спортивному.

– Мистер Бедросян! – позвала Пайпер.

Мужчина подпрыгнул и испуганно повернулся к Пайпер. Несмотря на спортивную футболку, плохо сидящие штаны для йоги и кричащие беговые кроссовки, на заядлого спортсмена он похож не был. Пот по нему не стекал, да и дыхание не сбилось. Жидкие волосенки лежали у него на голове словно мазок черной блестящей масляной краски, нанесенный рукой истинного мастера. Он нахмурился, и все черты его лица сдвинулись в центр, скучковавшись вокруг ноздрей.

– П-пайпер, – запинаясь, проговорил он, – что ты…

– Будьте добры, одолжите нам, пожалуйста, ваш «Эскалейд», – улыбнулась Пайпер.

– Э-э, вообще это…

– …не проблема? – подсказала Пайпер. – И вы с радостью дадите мне его на целый день? Чудесно!

Лицо Бедросяна исказилось. Он едва сумел выдавить из себя:

– Да. Конечно.

– Тогда можно мне ключи?

Мистер Бедросян кинул ей брелок и опрометью бросился в дом, перебирая ногами так быстро, как позволяли его обтягивающие штаны для йоги.

– Круто, – присвистнула Мэг.

– Что ты сделала? – спросил Гроувер.

– Она его заворожила, – объяснил я, по-новому оценивая Пайпер Маклин и гадая, стоит ли мне восхищаться или бежать со всех ног вслед за Бедросяном. – Это редкий дар, встречающийся у детей Афродиты. И часто ты одалживаешь у мистера Бедросяна машину?

Пайпер пожала плечами:

– Он был ужасным соседом. К тому же у него есть с десяток других машин. Поверьте, он не сильно пострадал. Да и я чаще всего возвращаю то, что одалживаю. Чаще всего. Ну что, поехали? Аполлон, можешь сесть за руль.

– Но…

Она улыбнулась жуткой и очаровательной улыбкой, которая говорила: «Я ведь могу тебя и заставить».

– Я поведу, – сказал я.

Мы уселись в Бедросянмобиль и поехали на юг по живописной дороге вдоль побережья. Размером «Эскалейд» почти не уступал разработанному Гефестом огнедышащему танку-гидре, поэтому я неотрывно смотрел на дорогу, пытаясь не задеть мотоциклистов, то и дело возникавших у нас под боком, почтовые ящики, малышей на трехколесных велосипедах и остальные дурацкие помехи.

– Мы заедем за Джейсоном? – спросил я.

Пайпер, сидящая рядом, опустила дротик в духовую трубку:

– Да нет, не нужно. К тому же он сейчас на занятиях.

– А вот ты нет.

– Я переезжаю – ты что, забыл? Со следующего понедельника я пойду в школу в Талква. – Она подняла духовую трубку, словно это было не ружье, а бокал с шампанским. – «Тигры», вперед!

Почему-то иронии в ее словах совсем не чувствовалось. И снова я задумался: почему она так легко смирилась со своей судьбой и готова была, поддавшись напору Калигулы, отказаться от той жизни, которая была у них с отцом здесь? Но раз уж она держала в руке заряженное оружие, спрашивать об этом я не стал.

Мэг просунула голову между спинками наших сидений:

– Нам не нужен твой бывший парень?

От неожиданности я резко крутанул руль и чуть не сбил какую-то бабушку.

– Мэг! – возмутился я. – А ну сядь как следует и пристегнись. Гроувер… – Я взглянул в зеркало и увидел в зубах у сатира полоску серой материи. – Гроувер, хватит жевать ремень! Ты подаешь дурной пример.

– Извини, – сказал он и выплюнул ремень.

Пайпер взъерошила волосы Мэг и легонько толкнула ее назад:

– Отвечу на твой вопрос: нет. Мы справимся и без Джейсона. Я проведу вас в Лабиринт. В конце концов, это было мое видение. Этим входом пользуется сам император, так что он должен привести нас прямо в центр, где он держит вашу Сивиллу.

– А что вы видели там в прошлый раз? – поинтересовался я.

– Все как обычно в Лабиринте: ловушки, коридоры, меняющие направление. Были какие-то странные существа. Стражники. Трудно всё описать. А еще был огонь. Много огня.

Я вспомнил видение о Герофиле, которая стояла, воздев скованные руки, посреди заполненной лавой комнаты и просила у кого-то прощения.

– Так вы не видели оракула? – спросил я.

Мы проехали почти полквартала, а Пайпер все молчала и только глядела на океан, то и дело мелькавший между домами.

– Я не видела, – наконец ответила она. – Но был момент, когда мы с Джейсоном ненадолго разделились. А теперь… я сомневаюсь, рассказал ли он мне обо всем, что с ним случилось. Уверена: он что-то скрыл от меня.

Гроувер наконец застегнул многострадальный ремень:

– Но зачем ему тебя обманывать?

– Это хороший вопрос, – сказала Пайпер. – А еще это причина, по которой нам не стоит брать его с собой в Лабиринт. Я хочу сама все выяснить.

Мне показалось, что Пайпер тоже кое-что скрывает: сомнения, догадки, переживания – а может, и правду о том, что случилось с ней самой в Лабиринте.

Ура, подумал я. Лучший способ придать остроты и без того опасному квесту – включить в него двух полубогов, которые в прошлом были парой, а теперь в разладе и, возможно, утаивают что-то друг от друга (и от меня).

Пайпер велела мне ехать в деловой центр Лос-Анджелеса.

Я посчитал это дурным знаком. Выражение «деловой центр Лос-Анджелеса» всегда казалось мне оксюмороном вроде фраз «горячее мороженое» или «военное образование». (Да, Арес, это подкол.)

Районы Лос-Анджелеса так и расползаются во все стороны. Деловой центр здесь просто не нужен, как в пицце не нужны кусочки манго. Да, конечно, среди унылых серых правительственных зданий и магазинов с закрытыми витринами пробивались и признаки делового центра. Пока мы петляли по улицам, я заметил новые многоквартирные дома, модные магазины и пафосные отели. Но как по мне, здесь это смотрелось ничуть не уместней, чем макияж на лице римского легионера. (А я пытался их красить, поверьте.)

Мы остановились рядом с Гранд-парком, который был вовсе не грандиозным, да и парком я бы его не назвал. Через дорогу от нас возвышался восьмиэтажный улей из стекла и бетона. Помнится, несколько десятилетий назад я уже бывал здесь – разводился с Гретой Гарбо. Или то была Лиз Тейлор? Вылетело из головы.

– Городской архив? – спросил я.

– Да, – кивнула Пайпер. – Но внутрь нам не надо. Припаркуйся вон там, где можно стоять пятнадцать минут.

Гроувер наклонился к нам:

– А если мы не вернемся через пятнадцать минут?

Пайпер улыбнулась:

– Я уверена, что работники штрафстоянки прекрасно позаботятся о машине мистера Бедросяна.

Выйдя из машины и следуя за Пайпер, мы подошли к зданию сбоку. Пайпер приложила палец к губам, призывая к тишине, и жестом велела нам заглянуть за угол.

Мы увидели протянувшуюся на целый квартал бетонную стену высотой фута двадцать три, в которой виднелись непримечательные серые двери. Я решил, что это служебные входы. Напротив дверей, примерно в половине квартала от нас, стоял весьма чудно́го вида стражник.

Это был коренастый здоровяк с необыкновенно большими руками. Несмотря на теплую погоду, он был в черном костюме и галстуке. На голове у него было намотано что-то вроде огромной арабской куфии из мохнатой махровой ткани, которая ниспадала ему на плечи и свисала до середины спины. Но самым странным было не это. Он вполне мог оказаться охранником какого-нибудь нефтяного магната из Саудовской Аравии – но зачем ему стоять здесь, возле ничем не примечательной железной двери? И почему все его лицо покрывает белый мех, который точь-в-точь похож на материю его головного убора?

Гроувер понюхал воздух и потянул нас обратно за угол.

– Он не человек, – прошептал он.

– Молодец, возьми с полки пирожок, – шепнула в ответ Пайпер, хотя я не понимал, почему мы шепчемся: ведь странный парень стоит довольно далеко, а на улице шумно.

– Кто он такой? – спросила Мэг.

Пайпер проверила дротик в духовой трубке:

– Хотела бы я знать. Но если этих ребят не застать врасплох, повозиться с ними придется ох как долго.

– Ребят? – переспросил я.

– Ага. – Пайпер нахмурилась. – В прошлый раз их было двое. И мех у них был черный. Уж не знаю, чем этот от них отличается. Но за этой дверью вход в Лабиринт, так что нам придется с ним разобраться.

– Мои мечи понадобятся? – поинтересовалась Мэг.

– Только если я промахнусь, – Пайпер несколько раз глубоко вдохнула. – Готовы?

Я понял, что ответ «нет» ее не устроит, поэтому кивнул вслед за Гроувером и Мэг.

Пайпер вышла из укрытия, подняла духовую трубку и выстрелила.

Дротик пролетел пятьдесят футов – мне кажется, это предел возможного, – но Пайпер попала. Дротик воткнулся стражнику в левую ногу.

Он посмотрел на странный предмет, торчащий у него из бедра. Оперение дротика идеально сочеталось с его белым мехом.

«Ну отлично, – подумал я. – Мы просто его разозлили».

В руках у Мэг вспыхнули золотые мечи.

Гроувер нащупал свою свирель.

– Погодите, – сказала Пайпер.

Стражник наклонился вбок, будто город накренился вправо, а он пытался поймать равновесие, – и рухнул без сознания на тротуар.

Я удивленно вскинул брови:

– Яд?

– Особый рецепт дедушки Тома, – подтвердила Пайпер. – А теперь пошли. Сами увидите, что по-настоящему странного в нашем мохнатомордом друге.

15

Гроувер свалил

Сатир умен

А Лестер не очень

– Кто он такой? – спросила Мэг. – Он прикольный.

Я бы, конечно, прикольным стражника не назвал.

Он лежал опрокинувшись на спину, в полубессознательном состоянии, на губах пузырилась пена, глаза двигались под полуприкрытыми веками.

На каждой руке стражника было по восемь пальцев. Это объясняло, почему издалека они казались такими большими. Судя по размеру его черных кожаных ботинок, на ногах у него тоже было по восемь пальцев. Стражник выглядел молодо, по человеческим меркам это был скорее подросток – вот только все его лицо, за исключением лба и щек, покрывал густой белый мех, сродни тому, что растет на грудке у терьеров.

Но особенно выдающимися были его уши. То, что я принял за головной убор, развернулось и оказалось двумя овальными мягкими хрящами, по форме напоминающими человеческие уши, но размером с пляжные полотенца – я сразу понял, что в школе беднягу дразнили Дамбо. В его слуховые каналы мог бы запросто проскочить бейсбольный мяч, хотя они так заросли волосами, что Пайпер хватило бы этого материала на оперение для полного колчана дротиков.

– Ушастый, – вспомнил я.

– Да ладно?! – издевательски переспросила Мэг.

– Да нет же, я имею в виду, что это, наверное, один из ушастых, о которых говорил Макрон.

Гроувер попятился:

– Существа из личной стражи Калигулы?! Обязательно было нанимать таких страшил?!

Я обошел молодого гуманоида кругом:

– Только представьте, какой у него слух! А какие аккорды он смог бы сыграть на гитаре – с такими-то руками! И почему я прежде ничего не слышал об этих созданиях? Из них бы вышли лучшие на свете музыканты!

– Хм, – задумчиво протянула Пайпер. – Не знаю насчет музыки, но сражаются они превосходно. Двое таких чуть не прикончили нас с Джейсоном – а нам доводилось биться с кучей разных монстров.

Стражник вроде как был безоружен, но я не сомневался, что он крепкий боец. Если восьмипалый ударит кулаком – мало не покажется. Но зачем же делать из таких дивных созданий вояк?..

– Невероятно, – пробормотал я. – После четырех тысяч лет жизни я все еще узнаю что-то новое.

– Например, что ты тупой? – предположила Мэг.

– Нет.

– А, так ты уже знал об этом?

– Ребята, – прервал нашу перепалку Гроувер. – Что будем делать с ушастым?

– Убьем его, – сказала Мэг.

Я сердито посмотрел на нее:

– Не ты ли говорила, что он прикольный? И что все живое заслуживает шанса вырасти?

– Он служит императорам, – ответила она. – Он монстр. И просто вернется в Тартар – разве не так?

Мэг вопросительно взглянула на Пайпер, но та с подозрением оглядывалась по сторонам.

– И все-таки странно, что здесь только один стражник, – задумчиво проговорила Пайпер. – И почему такой молодой? Я думала, после того как мы в прошлый раз проникли сюда, они усилят охрану. Разве что…

Она не закончила, но ее мысль была ясна: разве что они сами хотят, чтобы мы вошли.

Я вгляделся в лицо стражника, скорчившегося под воздействием яда. И почему оно так напоминает мне пушистую собачью грудку? Из-за этого убивать его совсем не хотелось.

– Пайпер, а как именно действует твой яд?

Она присела рядом со стражником и вытащила у него из ноги дротик.

– Судя по тому, что было с другими ушастыми, он надолго его парализует, но не убьет. Это разбавленный яд кораллового аспида, смешанный с особыми травами.

– Напомни, чтобы я никогда не пробовал твой травяной чай, – пробормотал Гроувер.

Пайпер усмехнулась:

– Можно просто оставить ушастого здесь. Как-то жестоко отправлять его в Тартар.

– Пфф! – фыркнула Мэг.

Похоже, она была не согласна, но все же взмахнула своими мечами, превратив их в золотые кольца.

Пайпер приблизилась к железной двери и открыла ее. За дверью оказался ржавый грузовой подъемник с единственным рычагом управления и без дверей.

– Что ж, путь свободен, – сказала Пайпер. – Я покажу, как мы с Джейсоном проникли в Лабиринт, но выбросьте из головы все стереотипы об умении коренных американцев идти по следу. Я вам не следопыт. И не проводник.

Мы тут же согласились – а что нам еще оставалось, если полубогиня с ядовитыми дротиками поставила нам ультиматум и точно не стерпела бы возражений?

– И еще, – продолжила она, – если кому-то из вас потребуется духовный наставник, это тоже не ко мне. Я не собираюсь разбрасываться древней мудростью чероки.

– Хорошо, – согласился я. – Хотя как бывший бог прорицания я бы не отказался от духовного наставничества.

– Тогда обратись к сатиру, – ответила Пайпер.

Гроувер прокашлялся:

– Э-э… переработка отходов улучшает карму.

– Вот, пожалуйста, – сказала Пайпер. – Все готовы? Тогда грузимся.

Внутри подъемника было сумрачно и пахло серой. Я вспомнил, что у Аида в Лос-Анджелесе был лифт, который мог отвезти вас в Подземный мир. Оставалось надеяться, что Пайпер не перепутала квесты.

– Ты уверена, что мы попадем в Горящий Лабиринт? – спросил я. – А то я не захватил вкусняшек для Цербера.

Гроувер заскулил:

– Ну вот к чему было поминать Цербера?! Это карму только портит.

Пайпер дернула за рычаг. Лифт загрохотал и поехал вниз, и чем глубже мы опускались, тем больше я падал духом.

– Мы еще в мире смертных, – заверила нас Пайпер. – Под центром Лос-Анджелеса полно всего: заброшенные туннели метро, бомбоубежища, канализационные трубы…

– Обожаю все это, – проворчал Гроувер.

– Я не очень-то разбираюсь в истории, – сказала Пайпер, – но Джейсон говорил, что некоторыми туннелями пользовались контрабандисты и гуляки во времена «сухого закона». А теперь тут бродят любители граффити, беглецы, бездомные, монстры и работники бюджетных учреждений.

Мэг скривилась:

– Работники?

– Ну да, – подтвердила Пайпер. – Кое-кто из них пользуется туннелями, чтобы перейти из одного здания в другое.

Гроувер вздрогнул:

– Вместо того чтобы прогуляться по солнечной улице и посмотреть на природу? Отвратительно!

Ржавый железный ящик, в котором мы ехали, скрипел и тарахтел. Кто бы ни ждал нас внизу, он слышал, что мы приближаемся, особенно если уши у него были размером с пляжные полотенца.

Мы опустились примерно на пятьдесят футов, когда лифт дернулся и остановился. Перед нами простирался довольно заурядный коридор с идеально ровными бетонными стенами, освещенный тусклым синим светом люминесцентных ламп.

– Ну и что же тут такого страшного? – спросила Мэг.

– Погоди, – ответила Пайпер. – Самое интересное еще впереди.

Гроувер без особого энтузиазма взмахнул руками:

– Класс!

Квадратный коридор привел нас к более просторному круглому туннелю, под потолком которого шли какие-то трубы. Стены тут были густо разрисованы словно неизвестный шедевр Джексона Поллока[38]. На полу валялись пустые консервные банки, грязная одежда, заплесневелые спальные мешки, отчего вокруг пахло как в палаточном лагере для бездомных: потом, мочой и невыносимым отчаянием.

Мы шли молча. Я почти не дышал, пока мы не выбрались в туннель побольше – тут под ногами у нас оказались ржавые рельсы. По стенам здесь висели потрепанные таблички «ВЫСОКОЕ НАПРЯЖЕНИЕ», «ПРОХОДА НЕТ» и «ВЫХОД ЗДЕСЬ».

Под ногами хрустел гравий. По рельсам то и дело сновали, пища о чем-то Гроуверу, крысы.

– Такие грубиянки эти крысы, – прошептал он.

Мы прошли еще ярдов сто и вслед за Пайпер свернули в боковой коридор, выстеленный линолеумом. Под потолком мерцали наполовину перегоревшие люминесцентные лампы. Вдалеке, едва заметные в сумраке, виднелись две фигуры, которые, подпирая друг друга, лежали на полу. Я подумал, что это бездомные, но тут Мэг замерла и спросила:

– Это что, дриады?

Гроувер испуганно завопил:

– Агава?! Денежное Дерево?! – Он бросился к ним, и мы последовали его примеру.

Агава оказалась очень крупной дриадой, под стать своему растению. Ростом она была не меньше семи футов, с синевато-серой кожей, длинными руками и ногами и зазубренными пластами волос, промыть которые, скорее всего, было настоящим испытанием в прямом смысле слова. На шее у нее был шипастый чокер, на запястьях и лодыжках такие же браслеты – на тот случай, если кто-то решит вторгнуться в ее личное пространство. Она стояла на коленях, склонившись над подругой, и казалось, что с ней все в порядке, – до тех пор, пока она не оглянулась и мы не увидели ожоги. Левая сторона ее лица обуглилась и сочилась блестящим соком. На месте левой руки у дриады остался лишь засохший бурый завиток.

– Гроувер! – прохрипела она. – Помоги Денежному Дереву! Скорее!

Он опустился на колени рядом с дриадой.

Прежде мне не приходилось слышать о Денежном Дереве, но я понял, почему это растение так назвали. Прическа дриады состояла из густо растущих плотных дисков, похожих на зеленые четвертаки. Ее платье было сделано из тех же листьев, и создавалось впечатление, будто она вся покрыта хлорофилловыми монетками. Ее лицо, прежде красивое, теперь сморщилось, как воздушный шарик, неделю проболтавшийся в комнате после вечеринки. Ног ниже колен у нее не было – сгорели дотла. Она пыталась рассмотреть нас, но ее глаза заволокла зеленая пелена. Стоило ей пошевелиться, как с ее волос и одежды посыпались нефритовые монетки.

– Это Гроувер? – Голос дриады звучал так, будто она дышала смесью цианистого водорода и металлических опилок. – Гроувер… мы были так близко…

Нижняя губа сатира задрожала. В глазах заблестели слезы:

– Что случилось? Как…

– Это было внизу, – сказала Агава. – Огонь. Она появилась так внезапно. Магия… – Она закашлялась, отхаркивая сок.

Пайпер опасливо посмотрела в сторону уходящего вниз коридора.

– Проверю, что там впереди. Сейчас вернусь. Не хочу никаких внезапностей, – сказала она и убежала вперед.

Агава попыталась снова заговорить, но повалилась набок. Мэг чудом удалось подхватить и удержать ее, при этом не уколовшись. Она взяла дриаду за плечо и начала тихонько приговаривать: «Расти, расти, расти». Трещины на обугленном лице Агавы стали затягиваться. Ее дыхание выровнялось. Затем Мэг повернулась к Денежному Дереву. Она положила руку дриаде на грудь, но тут же отпрянула, увидев, что очередные монетки грозят отвалиться.

– Здесь я ничем больше не смогу им помочь, – сказала Мэг. – Им обеим нужен солнечный свет. И немедленно.

– Я выведу их на поверхность, – отозвался Гроувер.

– Я помогу, – кивнула Мэг.

– Нет.

– Гроувер…

– Нет! – срывающимся голосом воскликнул он. – Там, снаружи, я исцелю их не хуже тебя. Это мой поисковый отряд, они пошли сюда по моему приказу. И мой долг помочь им. К тому же у вас с Аполлоном свой квест. Неужели ты его бросишь?

Здесь он попал в самую точку. Без помощи Мэг мне не обойтись.

Потом я заметил, как они на меня смотрят – будто сомневаются в моих умениях, храбрости и способности завершить квест, если двенадцатилетняя девчонка не будет вести меня за ручку.

Они, конечно, были правы, но от этого мое положение не становилось менее унизительным.

Прокашлявшись, я было начал:

– Ну, уверен, если мне придется…

Но Мэг и Гроувер уже потеряли ко мне всякий интерес, как будто забота о моих чувствах не была для них первостепенной важностью. (Да. Я тоже испытал шок.) Вместе они помогли Агаве подняться.

– Я в порядке, – настаивала Агава, сильно шатаясь. – Идти смогу. Помогите Денежному Дереву.

Гроувер осторожно поднял дриаду.

– Неси аккуратней, – предостерегла его Мэг. – Не тряси ее, а то все листья опадут.

– Не трясти Денежное Дерево[39], – сказал Гроувер. – Понял. Удачи!

Как только вернулась Пайпер, Гроувер с дриадами растворились в темноте.

– Куда это они? – спросила Пайпер.

Мэг объяснила.

Пайпер нахмурилась еще больше.

– Надеюсь, с ними все будет хорошо. Если стражник придет в себя… – она не стала заканчивать мысль. – Ладно, не будем терять времени. Будьте начеку. Не зевайте.

Я не мог вколоть себе кофеин или засунуть в белье провода, чтобы меня время от времени ударяло током, так как не понимал, как мне быть еще больше начеку и усерднее подавлять зевоту, но мы с Мэг послушно потопали за Пайпер по сумрачному коридору.

Пройдя тридцать ярдов, мы оказались в огромном помещении, похожем на…

– Погодите-ка, – сказал я. – Это что, подземная автостоянка?

Так оно и было, правда, ни одной машины поблизости не наблюдалось. Бетонный пол, уходящий во мрак, был разрисован желтыми стрелками и линиями, обозначающими границы пустовавших парковочных мест. Потолок высотой двадцать футов поддерживали ряды квадратных колонн, на некоторых висели таблички «СИГНАЛЬТЕ», «ВЫХОД», «ПРОПУСТИ ПОМЕХУ СЛЕВА».

Жители Лос-Анджелеса помешаны на автомобилях, и очень странно, что никто не пользуется этой вполне приличной парковкой. Хотя, подумал я, наземные автостоянки покажутся куда симпатичнее, если учесть, что здесь, внизу, простирается кошмарный Лабиринт, кишащий граффити-художниками, отрядами дриад-следопытов и служащими госбюджетных контор.

– Вот здесь, – сказала Пайпер, – мы с Джейсоном и разделились.

В этом месте запах серы усилился, и к нему примешался другой, сладковатый, аромат… что-то вроде гвоздики и меда. Я напрягся: запах смутно напомнил мне о чем-то… опасном, но я никак не мог понять, о чем именно. Мне отчаянно захотелось бежать без оглядки.

– Фуу! – сморщила нос Мэг.

– Да уж, – согласилась Пайпер. – В прошлый раз тут тоже так пахло. Я подумала, это значит… – Она покачала головой. – Не важно. Прямо на этом месте откуда ни возьмись появилась стена ревущего пламени. Джейсон побежал направо. А я налево. И знаете, это был какой-то злобный жар. Такого сильного огня я в своей жизни еще не встречала, а я, между прочим, сражалась с Энкеладом.

Я вздрогнул, вспомнив об огненном дыхании этого гиганта. Как-то на Сатурналии мы послали ему несколько коробок с жевательными таблетками от изжоги – ох как он тогда взбесился!

– А что было, когда вы с Джейсоном разделились? – спросил я.

Пайпер подошла к ближайшей колонне и провела рукой по надписи «ПРОПУСТИ»:

– Естественно, я пыталась его найти. Но он просто исчез. Я долго его искала. Чуть с ума не сошла. Я не могла потерять еще одного…

Она замолчала, но я все понял. Ей пришлось потерять Лео, которого до недавнего времени она считала погибшим. И она не могла потерять еще одного друга.

– Так вот, – продолжила она. – Тогда я почувствовала этот запах. Это же гвоздика?

– Без сомнения, – подтвердил я.

– Гадость! – буркнула Мэг.

– Запах все усиливался. Если честно, мне стало страшно, – призналась Пайпер. – Я была одна в темноте. Я запаниковала. И сбежала. – Она поморщилась. – Знаю, совсем не по-геройски.

Упрекать ее я даже не собирался: мои собственные колени сейчас выстукивали азбукой Морзе «БЕГИ!».

– Джейсон выбрался уже после меня, – сказала Пайпер. – Просто открыл дверь и вышел оттуда. Но он так и не рассказал, что с ним произошло. Только объяснил, что еще раз спускаться в Лабиринт нет смысла. Ответов мы там не найдем. Заявил, что ему нужно что-то обдумать, и обещал, что потом введет меня в курс дела. – Она пожала плечами. – Это было несколько недель назад. Я все еще жду.

– Он нашел оракула, – предположил я.

– У меня тоже были такие подозрения. Может, если пойдем туда, – Пайпер указала налево, – то все выясним наверняка.

Никто не сдвинулся с места. Никто не закричал «Ура!» и радостно не поскакал в пропитанную серой темноту.

Мысли проносились у меня в голове так быстро, что я испугался, как бы она не взорвалась – тогда зевать будет просто нечем.

Злобный жар – он на самом деле будто живой. Прозвище императора Neos Helios – Новое Солнце – и то, что Калигула провозглашает себя богом на земле. Слова Невия Макрона: «Надеюсь, того, что от тебя осталось, хватит волшебной подруге императора для работы». И этот аромат – гвоздика и мед… словно древнее благовоние, смешанное с серой.

– Агава сказала: «Она появилась так внезапно», – вспомнил я.

Пайпер крепче сжала рукоять клинка:

– Я надеялась, что мне послышалось. Или что она говорит о Денежном Дереве.

– Эй! – воскликнула Мэг. – Послушайте.

Расслышать что-либо за свистом пролетающих в моей голове мыслей и электрических разрядов, потрескивавших в моем белье, было трудно, но наконец мне это удалось: во мраке гулким эхом отдавался грохот дерева и металла, чье-то шипение и скрежет когтей о камень – к нам очень быстро приближались какие-то большие существа.

– Пайпер, – сказал я, – о чьем парфюме ты вспомнила? Почему испугалась?

Ее глаза вдруг стали цвета электрик, как перо гарпии у нее в волосах.

– Старый враг, мама предупреждала, что мы с ней еще встретимся. Но ведь это не может быть на самом деле…

– Колдунья, – догадался я.

– Ребята… – перебила Мэг.

– Да, – когда Пайпер поняла, какая нам грозит опасность, ее голос зазвучал холодно и глухо.

– Колдунья из Колхиды, – сказал я. – Внучка Гелиоса, управляющая колесницей.

– В которую запряжены драконы, – продолжила Пайпер.

– Ребята, – не унималась Мэг, – надо спрятаться.

Но, конечно, было уже слишком поздно.

Из-за угла с грохотом появилась колесница, которую тащили два золотых дракона-близнеца. Из ноздрей у них сочился желтый дым, из-за чего они были похожи на паровозы, работающие на сере. Женщина, правящая колесницей, не изменилась с прошлой нашей встречи – а это было несколько тысяч лет назад. Волосы ее по-прежнему были темными, а осанка царственной. Черное шелковое платье струилось по ее фигуре.

Пайпер, выхватив кинжал, выступила вперед. Мэг без колебаний встала плечом к плечу с дочерью Афродиты, держа в руках золотые мечи. И я, глупец, присоединился к ним.

– Медея, – это слово вылетело из уст Пайпер как стремительный ядовитый дротик из духовой трубки.

Колдунья натянула поводья, и колесница остановилась. При других обстоятельствах меня, может, и позабавило бы изумление, отразившееся у нее на лице. Но колдунья быстро взяла себя в руки. Медея рассмеялась, не скрывая своей радости:

– Моя дорогая Пайпер Маклин! – Она обратила свой хищный взор на меня: – А это, как я понимаю, Аполлон? О, спасибо, что избавили меня от стольких хлопот и сберегли мои силы! Пайпер, когда мы закончим, мои драконы с удовольствием пообедают тобой!

16

Заворожи-баттл

Ты мерзкая уродина

Точка. Я победил?

Солнечные драконы… терпеть их не могу. А я, между прочим, был богом солнца. В отличие от других драконов, эти были не особенно большими. Если взять побольше масла, то можно запихнуть такого дракона, скажем, в фургон. (Я как-то попробовал. Видели бы вы лицо Гефеста, когда я попросил его проверить педаль тормоза в том домике на колесах!)

Но несмотря на скромные размеры, злости в них хоть отбавляй.

Любимцы Медеи извивались и щелкали зубами, которые блестели в их огненных пастях будто белый фарфор в печи. От их золотой чешуи волнами исходил жар. Крылья, сложенные у них за спинами, сверкали словно солнечные батареи. Но самым жутким были их сияющие оранжевые глаза…

Пайпер толкнула меня, и я наконец смог отвести от них взгляд.

– Не пялься на них, – предупредила она. – Иначе они тебя парализуют.

– Сам знаю, – пробурчал я, хотя ноги у меня уже начали каменеть.

Я и забыл, что больше не солнечный бог. И что солнечный дракон может парализовать меня взглядом и… ну знаете… убить, например.

Пайпер пихнула Мэг локтем:

– Эй! Тебя тоже касается.

Мэг заморгала, приходя в себя:

– Что? Они красивые.

– Спасибо, милая! – голос Медеи стал тихим и нежным. – Мы с тобой пока не знакомы. Я Медея. А ты, конечно, Мэг Маккаффри. Я о тебе наслышана. – Она похлопала рукой по поручню колесницы. – Иди сюда, дорогая. Тебе не надо меня бояться. Мы с твоим отчимом друзья. Я отвезу тебя к нему.

Мэг растерянно нахмурилась и немного опустила мечи:

– Чего?

– Она пытается тебя заворожить. – Звук голоса Пайпер подействовал на меня как ледяная вода, которой плеснули в лицо. – Мэг, не слушай ее. И ты тоже, Аполлон.

Медея вздохнула:

– Ты серьезно, Пайпер Маклин? Хочешь снова помериться силами и выяснить, кто лучше ворожит?

– А смысл? – пожала плечами Пайпер. – Я снова выйду победительницей.

Медея скривила губы, будто собиралась взять пример со своих драконов и зарычать.

– Мэг должна вернуться к отчиму. – Она махнула рукой в мою сторону, словно хотела смахнуть какой-то мусор. – А не шататься повсюду с этим жалким подобием бога.

– Эй! – возмутился я. – Будь у меня моя сила…

– Но ты ее потерял, – отрезала Медея. – Только посмотри на себя, Аполлон. Посмотри, во что тебя превратил отец. Но не волнуйся. Скоро твои страдания закончатся. Я выжму из тебя остатки божественной силы и пущу их в дело!

Мэг так крепко сжала рукояти мечей, что ее костяшки побелели.

– О чем это она? – пробормотала Мэг. – Эй, Колдунша, о чем это ты говоришь?

Колдунья улыбнулась. Сейчас на ней не было принадлежащего ей по праву рождения венца колхидской царевны, но на шее все так же сверкал золотой кулон – скрещенные факелы Гекаты.

– Мне рассказать ей, Аполлон, или ты хочешь сам? Ты, конечно, уже понял, зачем я привела тебя сюда.

Зачем она привела меня сюда.

Будто каждый мой шаг с тех пор, как я выбрался из мусорного бака на Манхэттене, был предопределен, был частью ее замысла… И что самое страшное: это вполне могло быть правдой. Эта колдунья уничтожила не одно царство. Она предала собственного отца и помогла Ясону украсть золотое руно. Она убила своего брата и разрубила его на куски. Она умертвила собственных детей. У Гекаты не было более жестоких и властолюбивых последователей, чем она. Как не было и более могущественных. Притом Медея была полубогиней, в ней текла древняя кровь, а ее дедом был сам Гелиос – бывший титан солнца.

А это значило…

Вдруг я все понял, и это осознание было столь кошмарным, что у меня подкосились ноги.

– Аполлон! – рявкнула Пайпер. – Вставай!

Я пытался. Честно. Вот только ноги не слушались. Я встал на четвереньки и унизительно застонал от боли и ужаса. «Хлоп-хлоп-хлоп» – раздалось вдруг. Мне показалось, что путы, которыми мой разум был связан с человеческим черепом, наконец лопнули.

Но затем я понял, что это Медея хлопает мне.

– Наконец-то, – усмехнулась она. – Хоть ты и тугодум, но все же догадался.

Мэг схватила меня за руку.

– Аполлон, борись с ней! – приказала она. – Говори, в чем дело!

Она потянула меня вверх и поставила на ноги.

Я пытался выдавить из себя хоть слово, чтобы исполнить ее приказ и все объяснить. Моей ошибкой было то, что я посмотрел Медее в глаза – парализующие, как и глаза ее драконов. В ее взгляде я прочел злобное ликование и неистовую ярость ее деда Гелиоса – таким он был в дни своей славы, прежде чем его предали забвению, а я занял его место в солнечной колеснице.

Я вспомнил, как умер Калигула. Он хотел уехать из Рима в Египет и основать новую столицу там, в стране, где люди верили в богов на земле. Он и сам собирался стать богом на земле – Новым Солнцем – не на словах, а в прямом смысле. Именно поэтому преторианцы поспешили убить его вечером накануне назначенной поездки.

«Какова его цель?» – спрашивал Гроувер.

Сатир, мой мудрый духовный наставник, задавал верный вопрос.

– Калигула всегда желал только одного, – прохрипел я. – Он хочет быть центром мироздания, новым богом солнца. Он хочет вытеснить меня так же, как я когда-то вытеснил Гелиоса.

– И за что же такому милому богу, как ты, такие страдания, да? – улыбнулась Медея.

Пайпер шагнула ко мне:

– Что значит… вытеснить?

– Заменить! – пояснила Медея и принялась загибать пальцы, словно ведущая дневного кулинарного шоу. – Для начала я выжму из Аполлона остатки его бессмертного духа – а его осталось совсем немного, так что долго возиться не придется. Затем я смешаю их с тем, что уже успела подготовить, – с остатками силы моего безвременно ушедшего деда.

– Гелиоса, – сказал я. – Огонь в Лабиринте. Я… я узнал его ярость.

– Ну да, дедушка стал чуток раздражительным, – кивнула Медея. – Такое бывает, когда твоя жизненная сила рассеивается почти полностью, а потом твоя внучка собирает тебя по крупицам до тех пор, пока ты не превращаешься в симпатичный злобный огненный шторм. Моя бы воля – я бы заставила тебя страдать, как страдал Гелиос: тысячи лет провести в полузабытьи, зная, что ты потерял, и мучиться от боли и обиды. Но увы, времени у нас слишком мало. Калигула в нетерпении. Я соединю то, что останется от тебя, с силой Гелиоса, насыщу этой силой моего друга-императора – и вуаля! Новый бог солнца готов!

– Тупость! – фыркнула Мэг, словно Медея только что предложила играть в прятки по новым правилам. – Это невозможно. Нельзя уничтожить одного бога, чтобы сделать другого!

Медея не стала ей отвечать.

Я понимал: то, о чем она говорит, вполне реально. Римские императоры становились полубогами, просто заставляя народ поклоняться себе. За прошедшие столетия не один смертный стал богом, некоторым помогли в этом сами олимпийцы. Мой отец Зевс сделал бессмертным Ганимеда, потому что паренек был хорошеньким и умел подавать вино!

Что касается уничтожения богов… почти все титаны были убиты или отправлены в изгнание тысячи лет назад. Да и я сам стою тут, простой смертный, лишенный почти всей божественной силы в третий раз, потому что папочка вздумал преподать мне урок.

Для столь могущественной колдуньи, как Медея, совершить подобное вполне возможно, особенно если она выберет жертвой кого-то слабого, скажем, давно забытого Титана, от которого остались только частицы силы, да шестнадцатилетнего дурака по имени Лестер, который прибежал прямиком в ее ловушку.

– Ты готова пожертвовать собственным дедом? – спросил я.

Медея пожала плечами:

– А почему нет? Вот вы, боги, все родня, но так и норовите убить друг друга.

Терпеть не могу, когда приходится признавать правоту злых колдуний.

Медея протянула руку к Мэг:

– А теперь, милая, забирайся ко мне в колесницу. Ты должна вернуться к Нерону. Он простит тебя за всё, обещаю.

Ворожба сочилась сквозь ее слова как слизь Алоэ Вера: скользкая, холодная, но успокаивающая. Я знал, что Мэг не сможет ей сопротивляться. Прошлое, отчим и особенно Зверь никогда не покидали ее мысли.

– Мэг, – вмешалась Пайпер, – не позволяй никому из нас решать за тебя. Делай выбор сама.

Хвала богам за интуицию Пайпер, которая вовремя вспомнила об упрямой натуре Мэг. И хвала богам за своенравное, заросшее сорняком сердечко Мэг. Она заслонила меня собой от Медеи:

– Тупица Аполлон служит мне! И тебе он не достанется!

Колдунья вздохнула:

– Я уважаю тебя за смелость, милая. Нерон говорил, что ты особенная. Но мое терпение не безгранично. Давай я покажу, с чем ты собралась бороться?

Медея щелкнула поводьями, и драконы бросились на нас.

17

Филу и Дону конец

Никакого хеппи-энда

Нечего было терять голову

Я и сам, сидя в колеснице, не против переехать парочку человек или богов, но самому оказаться под колесами мне совсем не хотелось.

Когда драконы кинулись на нас, Мэг не сдвинулась с места – даже непонятно, что она задумала: подвиг совершить или покончить с собой. Я не знал, что делать: спрятаться за ней или отскочить в сторону. Ни то, ни другое подвигом не назовешь, но зато это и не самоубийство. Однако решение нашлось само собой: Пайпер бросила кинжал – и попала левому дракону прямо в глаз.

Левый дракон заревел от боли, толкнул правого дракона, и колесница помчалась в сторону. Медея пронеслась мимо, уклонившись от сабель Мэг, и исчезла во мраке, почем свет костеря своих питомцев на древнеколхидском – в этом ныне мертвом языке было двадцать семь глаголов со значением «убить» и ни одного варианта фразы «Аполлон крут». Мерзкие колхидцы.

– Вы как, ребята? – спросила Пайпер.

Кончик носа у нее обгорел. Перо в волосах тлело. Такое бывает, если окажешься нос к носу с раскаленной ящерицей.

– Нормально, – буркнула Мэг. – Даже не успела никого проткнуть.

Я кивнул на пустые ножны Пайпер:

– Отличный бросок.

– Ага, вот бы у меня были еще кинжалы в запасе. Похоже, придется опять обходиться дротиками.

Мэг покачала головой:

– Стрелять дротиками в этих драконов? Да у них не шкура, а доспехи! Мои мечи – другое дело, так что я с ними разберусь.

Издалека доносились вопли Медеи, пытавшейся утихомирить своих зверей. Судя по пронзительному скрипу колес, колесница снова разворачивалась к нам.

– Мэг, – сказал я, – Медее достаточно сказать слово, чтобы заворожить и победить тебя. Стоит ей в нужный момент произнести «Запнись»…

Мэг так свирепо посмотрела на меня, будто я наградил колдунью даром заговаривать врагов.

– А можно как-нибудь заткнуть Колдуншу?

– Проще заткнуть тебе уши, – ответил я.

Мэг превратила мечи в кольца и принялась рыться в своих сумочках и карманах. А колесница, судя по грохоту колес, уже разогналась и была совсем близко.

– Быстрее! – поторопил я.

Мэг разорвала найденную пачку семян и засыпала по щепотке в каждое ухо, а затем зажала нос и попыталась выдохнуть через него. У нее из ушей тут же выскочили соцветия люпина.

– Ничего себе! – изумилась Пайпер.

– ЧЕГО? – заорала Мэг.

Пайпер покачала головой: мол, проехали.

Мэг предложила и нам семена, но мы отказались последовать ее примеру. На Пайпер чародейские речи Медеи, скорее всего, просто не действовали. Я же собирался отбежать подальше и не подставляться под удар. И тогда как у Мэг в душе кипело противоречивое чувство – безумное, но неудержимое желание угодить отчиму и вернуть себе иллюзию того, что он ее семья, – у меня не было слабостей, на которых могла бы сыграть Медея. К тому же сама мысль о том, чтобы расхаживать с люпинами в ушах, казалась мне тошнотворной.

– Приготовьтесь, – предупредил я.

– ЧЕГО? – переспросила Мэг.

Указав на колесницу Медеи, вынырнувшую из темноты и мчащуюся прямо на нас, я провел пальцем себе по горлу – жест, который на всех языках значил только одно: убейте колдунью и ее драконов!

В руках Мэг снова появились мечи.

Она бросилась на драконов, как будто не видела, что они в десять раз превосходят ее размерами.

– С дороги, Мэг! – закричала Медея, и мне показалось, что голос ее звучит как-то нервно.

Но Мэг упрямо неслась вперед, а ее нарядные беруши подпрыгивали словно синие крылья огромной стрекозы. До лобового столкновения оставалась всего секунда, когда Пайпер крикнула:

– ДРАКОНЫ, СТОЙТЕ!

Медея завопила:

– ДРАКОНЫ, ВПЕРЕД!

Результат – хаос, какого не случалось со времени «Плана «Фермопилы».

Драконы сбились с ровного шага: правый рвался вперед, а левый застыл на месте. Правый споткнулся, потянув за собой левого, и они столкнулись. Колесница накренилась и упала набок, а Медея вылетела из нее, как корова из катапульты.

Не успели драконы опомниться, как Мэг взмахнула мечами. Головы драконов отскочили, а их тела извергли такой жар, что у меня зашипело в носовых пазухах.

Пайпер подбежала к ним и достала кинжал из глаза мертвого дракона.

– Ты молодец! – похвалила она Мэг.

– ЧЕГО? – спросила та.

Я вышел из-за колонны, где храбро затаился на тот случай, если моим подругам потребуется помощь.

У ног Мэг дымились лужицы драконьей крови. Люпиновые беруши обгорели, но в целом она, похоже, не пострадала. Жар, исходящий от мертвых драконов, уже стал слабее.

В тридцати футах от нас, в зоне «ТОЛЬКО ДЛЯ МАЛОГАБАРИТНЫХ АВТОМОБИЛЕЙ», Медея с трудом поднялась на ноги. Косы выпали из ее прически и расплелись, и темные волосы закрыли половину лица, словно нефтяное пятно, расползающееся по воде вокруг пробитого танкера. Она оскалилась и, пошатываясь, двинулась вперед.

Я снял с плеча лук и выстрелил. Благородный порыв – вот только сил у меня было маловато даже для смертного. Медея щелкнула пальцами. Порыв ветра подхватил мою стрелу, закрутил ее и отбросил в темноту.

– Ты убила Фила и Дона! – прорычала колдунья. – Они служили мне тысячи лет!

– ЧЕГО? – спросила Мэг.

Взмахнув рукой, Медея призвала более сильный порыв ветра, чем в прошлый раз. Мэг взлетела над парковкой, врезалась в колонну и рухнула вниз, золотые мечи звякнули об асфальт.

– Мэг! – Я хотел было броситься к ней, но вихрь закрутился вокруг меня, не давая сдвинуться с места.

Медея расхохоталась:

– Стой где стоишь, Аполлон. Я тобой скоро займусь. А за Мэг не волнуйся. Потомки Племнея люди крепкие. Я не стану убивать ее без крайней необходимости. Она нужна Нерону живой.

Потомки Племнея? Я не понял, о чем она говорит и при чем тут Мэг, но, услышав, что ее могут отправить к Нерону, стал бороться с удвоенной силой.

Я пытался прорваться сквозь кольцо мини-циклона, но ветер отбрасывал меня назад. Если вам когда-нибудь приходилось ехать в набирающей скорость солнечной «Мазерати» по небу, высунув руку в окно, и чувствовать, как ветер, дующий со скоростью тысяча миль в час, пытается оторвать ваши божественные пальцы, – вы точно знаете, что я испытывал в тот момент.

– Что до тебя, Пайпер… – Глаза Медеи блеснули как черные прозрачные льдинки. – Ты же помнишь моих воздушных слуг, вентусов? Стоит мне приказать – и они швырнут тебя об стену так, что ты переломаешь все кости, но не слишком ли это скучно? – Она задумчиво замолчала. – Да нет же, наоборот, будет очень весело!

– Что, струсила?! – выпалила Пайпер. – Боишься сразиться со мной как женщина с женщиной?

Медея усмехнулась:

– И почему все герои одинаковы? Вечно пытаются подбить меня на какую-нибудь глупость.

– Потому что обычно ты ведешься, – просюсюкала Пайпер. Она присела, держа в одной руке духовую трубку, а в другой кинжал, готовая в случае необходимости ринуться в бой или уворачиваться от ударов. – Ты все угрожаешь меня убить. И все твердишь о своем могуществе. Да вот только я тебя всегда побеждаю. Никакая ты не великая колдунья. Просто тетка с парой мертвых драконов и жуткой прической.

Я, конечно, понимал, что задумала Пайпер. Она пыталась выиграть время для того, чтобы Мэг пришла в себя, а я вырвался из клетки-торнадо. И на то, и на другое надежды было мало. Мэг все так же лежала без движения. А я, как ни старался, не мог прорваться сквозь вихрящегося вентуса.

Медея дотронулась до рассыпавшейся прически и убрала руку.

– Ты никогда меня не побеждала, Пайпер Маклин! – рявкнула она. – Скажу больше: в прошлом году, уничтожив мой дом в Чикаго, ты оказала мне услугу. Не случись этого, я бы не оказалась здесь, в Лос-Анджелесе, и не встретилась с моим новым другом. А ведь у нас с ним общие цели.

– О, не сомневаюсь, – усмехнулась Пайпер. – Ты и Калигула, самый безумный римский император в истории? Такие союзы заключаются в Тартаре. Именно туда я тебя и отправлю.

Пальцы Мэг Маккаффри, лежащей за обломками колесницы, дрогнули. Она вздохнула, и ее люпиновые беруши затрепетали. Никогда прежде меня так не радовал вид трясущихся у кого-то в ушах цветов!

Я налег плечом на ветряную стену. Прорваться сквозь нее мне не удалось, но преграда стала податливей, словно Медея отвлеклась на что-то другое. Вентусы – ненадежные слуги. Стоило Медее ослабить хватку – и они с радостью бросили бы свое задание и полетели прочь, чтобы подоставать каких-нибудь славных голубей или пилотов.

– Храбрости тебе не занимать, Пайпер, – сказала колдунья. – Знаешь, а ведь Калигула хотел убить тебя и Джейсона Грейса. Это значительно упростило бы дело. Но я убедила его, что лучше заставить тебя страдать в изгнании. Меня грела мысль о том, как вы с отцом, вчерашним любимцем публики, застрянете на грязной ферме в Оклахоме и будете медленно сходить с ума от скуки и отчаяния.

Пайпер стиснула зубы. Она вдруг напомнила мне свою мать Афродиту, которая выглядела точно так же, едва какая-нибудь смертная осмеливалась сравнить свою красоту с ее.

– Ты еще пожалеешь, что оставила меня в живых.

– Может быть, – пожала плечами Медея. – Но было приятно наблюдать, как твой мир рушится. А Джейсон, этот милый паренек, тезка моего бывшего мужа…

– Что ты с ним сделала?! – обозлилась Пайпер. – Если ты ему навредила…

– Навредила? Вовсе нет! Думаю, сейчас он в школе, слушает скучную лекцию, или пишет сочинение, или занимается еще каким-нибудь унылым делом, как все смертные подростки. Когда вы были в Лабиринте в прошлый раз… – Она улыбнулась. – Да, конечно, мне об этом известно. Мы позволили вам добраться до Сивиллы. Без этого никак, знаешь ли. Если хочешь пройти к центру Лабиринта, на то нужно мое разрешение – естественно, если на тебе нет императорской обуви. – Мысль об этом явно развеселила Медею, и она расхохоталась. – Но вот беда: такая обувь к твоей одежде совсем не подходит.

Мэг попыталась сесть. Ее очки съехали набок и косо висели на самом кончике носа.

Я толкнул локтем ветреную стену. Вихрь явно замедлился.

Пайпер выхватила кинжал:

– Что ты сделала с Джейсоном?! Что сказала ему Сивилла?!

– Только правду, – с довольным видом ответила Медея. – Он хотел знать, как найти императора. И Сивилла ему рассказала. Но, как это обычно бывает с оракулами, она рассказала ему кое-что еще. И этой правды хватило, чтобы сломить Джейсона Грейса. Теперь он ни для кого не представляет угрозы. И скоро та же участь ждет и тебя.

– Ты за это заплатишь! – прорычала Пайпер.

– Чудесно! – воскликнула Медея, потирая руки. – Я проявлю великодушие и исполню твою просьбу. Сойдемся в поединке, как женщина с женщиной. Выбирай оружие. А затем выберу я.

Пайпер замешкалась, по-видимому, вспомнив, как ветер сбил мою стрелу. Она повесила на плечо духовую трубку, оставив в руках лишь кинжал.

– Красивое оружие, – похвалила Медея. – Оно так же красиво, как Елена Троянская. Так же красиво, как и ты. Но как женщина женщине я дам тебе совет. Красота вещь полезная. Но сила куда полезней. Своим оружием я выбираю Гелиоса, титана солнца!

Она воздела руки, и вокруг нее вспыхнуло пламя.

18

Хватит, Медея

Твой дед уже всех

Достал

Дуэльное правило: выбирая оружие для поединка, никогда-никогда не пытайся задействовать деда.

С огнем я имел дело не раз.

Я кормил солнечных коней с руки наггетсами из расплавленного золота. Мне доводилось плавать в кальдере действующего вулкана. (Гефест умеет устраивать классные вечеринки у бассейна.) Я стойко переносил огненное дыхание гигантов, драконов и даже своей сестры по утрам до того, как она почистит зубы. Но ни один из этих ужасов не сравнится с чистым духом Гелиоса, бывшего титана солнца.

Он не всегда был злобным. О нет, в дни былой славы он был прекрасен! Помню его дивное лицо, вечно юное и красивое, его черные кудри, увенчанные золотой огненной диадемой, горевшей так ярко, что глазам было больно смотреть на него дольше мгновения. В легких золотых одеждах, с пылающим скипетром в руках он шел по олимпийским залам, болтая, шутя и беззастенчиво флиртуя.

Да, он был титаном, но Гелиос поддержал богов в первой войне с Кроносом. Он сражался на нашей стороне против гигантов. В нем было нечто доброе и благородное – тепло, как и полагается солнцу.

Но олимпийцы становились все сильнее, им поклонялось все больше смертных, а о титанах постепенно забывали. Гелиос все реже появлялся в олимпийских дворцах. Он стал отстраненным, злым, беспощадным, губительным – средоточием всех самых неприятных качеств солнца.

Смертные обращали все больше внимания на меня – прекрасного, золотого, блистательного – и сравнивали меня с солнцем. Разве можно их в этом винить?

Я не просил об этой чести. Однажды утром я проснулся и узнал, что у меня появилась новая обязанность – управление солнечной колесницей. От Гелиоса осталось лишь неясное эхо, шепот из глубин Тартара.

А теперь благодаря своей злобной внучке-колдунье он вернулся. Ну, вроде того.

Раскаленный добела огненный шторм ревел вокруг Медеи. Я чувствовал ярость Гелиоса, его жгучий гнев. (Ой, дурацкая вышла шутка. Простите.)

Гелиос не был мастером на все руки. Вот у меня, в отличие от него, множество талантов и интересов. Он же самоотверженно посвящал себя лишь одному делу: он управлял солнцем. И теперь я чувствовал переполняющую его обиду оттого, что его обязанность поручили мне – дилетанту в солнечных делах, прежде управлявшему солнечной колесницей по выходным. Медее не составило труда добыть его силу из Тартара. Ей нужно было лишь напомнить об этой обиде, о жажде мести. Гелиос сгорал от нетерпения, желая уничтожить меня – бога, который его затмил. (Ой, снова дурацкий каламбур.)

Пайпер Маклин бросилась бежать. Тут дело было не в храбрости или трусости. Тело полубога не способно выдержать такой жар. Если бы Пайпер осталась рядом с Медеей, то сгорела бы заживо.

Одно было хорошо: мой тюремщик-вентус исчез – скорее всего, потому, что Медея не могла одновременно управлять им и Гелиосом. Доковыляв до Мэг, я рывком поднял ее на ноги и потащил прочь от набиравшей силу огненной бури.

– О нет, Аполлон! – крикнула Медея. – Даже не думай убежать!

Спрятав Мэг за ближайшей колонной, я закрыл ее собой, и в этот момент по парковке пронеслась стена пламени – яростного, быстрого и смертельно опасного: легкие мои тут же пересохли, а одежда загорелась. Повинуясь инстинкту, я упал на землю и начал лихорадочно кататься по ней, чтобы потушить огонь. В конце концов я заполз за ближайший столб – от меня валил дым, а голова кружилась.

Мэг, неуверенно шагая, пробралась ко мне. Она была потная и красная, но по крайней мере живая. Из ушей у нее упрямо торчали обгоревшие люпины. Основной удар я принял на себя.

Где-то на парковке Пайпер крикнула:

– Эй, Медея! Я смотрю, целиться ты не умеешь!

Когда Медея оглянулась на звук, я выглянул из-за колонны. Колдунья стояла на месте, окруженная пламенем, и направляла во все стороны волны белого жара, похожие на спицы в огромном колесе. Одна из волн устремилась туда, откуда звучал голос Пайпер.

Секунду спустя Пайпер крикнула:

– Не-а! Холодно!

Мэг подергала меня за руку:

– ЧТО БУДЕМ ДЕЛАТЬ?!

Моя кожа превратилась в поджаренную колбасную оболочку. Кровь в венах распевала: «ГОРЯЧО! ГОРЯЧО! ГОРЯЧО!»

Я знал, что погибну, если меня еще раз заденет волна этого пламени. Но Мэг была права. Нужно было что-то делать. Мы не могли позволить Пайпер принять весь удар на себя: наедине с Медеей становилось слишком жарко (в прямом смысле).

– Выходи же, Аполлон! – издевалась Медея. – Поздоровайся со старым другом! Вместе вы зажжете Новое Солнце!

В паре колонн от нас промчалась очередная волна пламени. Дух Гелиоса не поражал яркостью и многоцветьем. Это был белый как призрак жар, почти прозрачный, но столкнуться с ним было все равно что оказаться в сердечнике ядерного реактора – это означало верную смерть. (Важное объявление: читатели, ни в коем случае не ходите на местную атомную электростанцию и не приближайтесь к реактору.)

Я не знал, как победить Медею. У меня не было ни божественной силы, ни божественной мудрости, а было лишь кошмарное осознание того, что, если я выберусь отсюда живым, мне понадобится новая пара розовых камуфляжных штанов. Мэг, видимо, заметила отчаяние, отразившееся у меня в глазах.

– СПРОСИ СТРЕЛУ! – завопила она. – Я ПОКА ОТВЛЕКУ КОЛДУНШУ!

Ох как же мне этого не хотелось! Я едва не заорал ей в ответ: «ЧЕГО?»

Но было поздно: Мэг уже и след простыл.

Нащупав в колчане Стрелу Додоны, я вытащил ее:

– О мудрая стрела, нам нужна помощь!

– ЗДЕСЬ ЖАРКО? – спросила Стрела. – ИЛЬ СИЕ МНЕ КАЖЕТСЯ?

– У нас тут колдунья разбрасывает волны титанического жара! – крикнул я. – Сама посмотри!

Уж не знаю, есть ли у Стрелы волшебные глаза, или радиолокатор, или еще какое-нибудь средство восприятия, но я высунул ее наконечник из-за колонны, направив его туда, где Пайпер и Мэг играли в смертельно опасную игру с Медеей, стараясь не попасть под горячую руку ее деда.

– ДЕВА ТА ВЛАДЕЕТ ДУХОВОЙ ТРУБКОЙ? – проговорила Стрела.

– Да.

– ФИ! С ЛУКОМ И СТРЕЛАМИ СЕМУ ОРУЖИЮ НЕ СРАВНИТЬСЯ!

– Она наполовину чероки, – объяснил я. – А это традиционное оружие чероки. А теперь, будь добра, расскажи мне, как победить Медею!

– ХММ, – задумалась Стрела. – В ДУХОВОЙ ТРУБКЕ ПОМОЩЬ ОБРЯЩЕШЬ.

– Но ведь ты сказала…

– НЕ СМЕЙ ТО ПОМИНАТЬ! НЕ ЖЕЛАЮ ГОВОРИТЬ О ТОМ! ДАЛА Я ТЕБЕ ОТВЕТ!

Стрела замолчала. Именно тогда, когда мне нужно было больше подробностей, она решила заткнуться. Ну конечно.

Сунув ее обратно в колчан, я перебежал к другой колонне, спрятавшись под знаком «СИГНАЛЬТЕ!».

– Пайпер! – крикнул я.

Она оглянулась, стоя в пяти колоннах от меня. Ее лицо было напряжено. Руки напоминали панцири вареных омаров. Медицинское чутье подсказывало: через несколько часов проявятся последствия теплового удара – тошнота, головокружение, потеря сознания, возможно, смерть. Но сейчас для меня главным были эти несколько часов. Мне нужно было верить, что мы проживем достаточно долго, чтобы умереть от перегрева.

Я изобразил выстрел из духовой трубки и указал на Медею.

Пайпер уставилась на меня как на сумасшедшего. Оно и неудивительно. Даже если Медея не собьет ветром дротик, ему ни за что не пробиться сквозь кольцо бушующего пламени. Мне оставалось только пожать плечами и беззвучно прокричать: «Доверься мне. Я спросил у Стрелы».

Не знаю, что подумала в тот момент Пайпер, но она сняла с плеча духовую трубку.

В это время Мэг на парковке дразнила Медею в своем классическом стиле.

– ТУПИЦА! – вопила она.

Медея послала в ее сторону вертикальную волну, но, судя по тому, насколько далеко огонь прошел от Мэг, колдунья хотела только напугать ее, а не убить.

– Милая, выходи и прекрати дурачиться, – обеспокоенным тоном звала она. – Я не хочу тебе навредить, но титана сложно удержать!

Я заскрипел зубами. Ее слова напомнили мне о Нероне, который манипулировал Мэг, грозя натравить на нее свое альтер-эго – Зверя. Оставалось надеяться, что Мэг ничего не слышит сквозь дымящиеся цветочные наушники.

Когда Медея отвернулась, ища глазами Мэг, Пайпер подобралась к ней поближе.

И выстрелила.

Дротик пролетел сквозь огненную стену и воткнулся Медее между лопаток. Как? Остается только гадать. Может, точно так же, как небесная бронза проходит сквозь смертных, не считая их плоть достойной целью, пламя Гелиоса не обратило внимания на столь ничтожное оружие.

Как бы то ни было, колдунья выгнула спину и закричала. Она обернулась, пылая глазами, потянулась за спину, вынула дротик и изумленно уставилась на него:

– Дротик? Из духовой трубки? Ты серьезно?!

Огонь полыхал вокруг нее, но не причинял вреда Пайпер. Медея пошатнулась и подняла окосевшие глаза:

– Это что, яд? – Медея рассмеялась, и в ее хохоте зазвучали нотки истерики. – Ты решила отравить меня – колдунью, которой нет равных в мире по знанию ядов?! На свете нет такого яда, которому я не смогла бы противостоять! Ты не сумеешь… – Она упала на колени. Изо рта у нее потекла зеленая слюна. – Ч-что это за смесь?

– Привет от дедушки Тома, – сказала Пайпер. – Старый семейный рецепт.

Лицо Медеи стало совсем белым. Едва сдерживая рвоту, она сумела выдавить из себя несколько слов:

– Думаешь… что-то меняет? Моя сила… не оживляет Гелиоса… Я его сдерживаю!

Она свалилась на бок, но не рассыпалась в прах – вместо этого огненный кокон закружился вокруг нее с утроенной силой.

– Бежим! – прохрипел я. И, собрав последние силы, заорал: – БЕЖИМ СКОРЕЕ!

Мы добежали до середины коридора, когда на парковке позади нас взорвалась сверхновая.

19

Все белье

Измазано слизью

Вообще не круто

Не помню, как мы выбрались из Лабиринта.

Так как других объяснений я не получил, думаю, своей жизнью мы обязаны моим стойкости и мужеству. Да, скорее всего, так и было. Когда мы отбежали подальше от источника титанического жара, я проявил недюжинную силу духа: постоянно подбадривал Пайпер и Мэг, уговаривал их не сдаваться и идти дальше. Дымящиеся, полуживые, мы ковыляли по коридорам к выходу и наконец оказались в грузовом лифте. Героически собрав последние силы, я дернул за рычаг, и подъемник поехал вверх.

Мы выбрались на свет – обычный солнечный свет, а не злобный солнечный зомби-свет псевдомертвого титана – и рухнули на тротуар.

– Жжет, – простонал я.

Гроувер взял свирель, но едва он заиграл, как я потерял сознание.

Во сне я оказался на празднике в Древнем Риме. Калигула только что закончил строительство нового дворца у подножия Палатинского холма. Это была настоящая архитектурная сенсация – ведь император осмелился пробить заднюю стену в храме Кастора и Поллукса, сделав его главным входом во дворец. Калигула считал себя богом и ничего предосудительного в своем поступке не видел. А вот римская знать от такого святотатства пришла в ужас: это было все равно что установить на церковный алтарь телевизор с огромным экраном или закатить вечеринку в честь Супербоула[40] и распивать там вино для причастия.

И все же гостей на праздник собралось превеликое множество. Пришел даже кое-кто из богов (инкогнито). Да и как было пропустить столь дерзкую, богохульную вечеринку с бесплатными закусками! Ряженые толпы бродили по просторным залам, освещенным факелами. Повсюду были музыканты, игравшие мелодии из самых разных уголков империи: Галлии, Испании, Греции, Египта.

Сам я нарядился гладиатором. (Тогда я еще был сложен как бог и легко справлялся с этой ролью.) Я бродил между сенаторами, переодетыми в рабынь, и рабынями, переодетыми в сенаторов, заметил нескольких банальных призраков в тогах, пара изобретательных патрициев смастерили первый в мире костюм осла для двух человек.

Святотатственный храм-дворец меня ничуть не возмущал. В конце концов, не мой же храм осквернили. К тому же в первые годы Римской империи непотребства цезарей казались мне чем-то новым и интересным. Да и зачем богам наказывать своих главных благодетелей? Увеличивая свое могущество, императоры увеличивали и наше. Рим подчинил себе огромную часть мира. А мы, олимпийцы, были богами этой империи! Подвинься, Гор! Пошел прочь, Мардук! Пришло время олимпийцев!

Мы не желали рисковать успехом только потому, что императоры стали слишком заносчивы. Тем более что в этом они брали пример с нас.

Я неузнанным ходил по дворцу, наслаждаясь обществом красивых людей, и вот наконец появился он: молодой император на золотой колеснице, в которую был запряжен его любимый белый жеребец Инцитат.

Окруженный преторианскими гвардейцами – только на них в тот день не было маскарадных костюмов, – Гай Юлий Цезарь Германик предстал перед нами совершенно обнаженным. Он был с головы до ног покрыт золотой краской, а голову его венчала золотая корона из солнечных лучей. Разумеется, он копировал меня. Но увидев его, я не разозлился. А восхитился. Этот прекрасный бесстыдник смертный изумительно играл свою роль.

– Я Новое Солнце! – заявил он, одарив толпу улыбкой, способной осветить и обогреть весь мир. – Я Гелиос. Я Аполлон. Я Цезарь. Согрейтесь же в моих лучах!

Гости нервно зааплодировали. Может, им стоило пасть ниц? Или рассмеяться? В случае с Калигулой угадать было трудно, а тех, кто не угадывал, чаще всего казнили.

Император сошел с колесницы. Его коня повели к столу с закусками, а Калигула в окружении стражи пошел сквозь толпу.

Остановившись рядом с переодетым в раба сенатором, Калигула пожал ему руку:

– Прекрасно выглядишь, Кассий Агриппа! Что, будешь моим рабом?

Сенатор поклонился:

– Я ваш верный слуга, Цезарь.

– Чудесно! – Калигула повернулся к стражникам. – Вы его слышали. Теперь он мой раб. Отведите его к надсмотрщику. Конфискуйте всю его собственность и деньги. А семью, пожалуй, отпустите. Я сегодня великодушен.

Сенатор что-то залепетал, но не смог вымолвить ни одного внятного слова. Когда два стражника потащили бедолагу прочь, Калигула крикнул ему вслед:

– Благодарю тебя за верность!

Толпа зашевелилась, как стадо, напуганное грозой. Те, кто проталкивался вперед, надеясь попасться на глаза императору и, возможно, снискать его благосклонность, теперь изо всех сил лезли назад.

– Дурное настроение, – прошептал кто-то, предупреждая других. – Он в дурном настроении.

– Марк Филон! – воскликнул император, загнав в угол несчастного юношу, который пытался спрятаться за теми двоими, что изображали осла. – А ну иди сюда, пройдоха!

– П-принцепс, – заикаясь, проговорил молодой человек.

– Мне очень понравилась твоя сатира обо мне, – сказал Калигула. – Стражники нашли один экземпляр на Форуме и принесли мне.

– В-ваше величество, – оправдывался Филон, – это просто шутка. Я не хотел…

– Чепуха! – Калигула улыбнулся гостям. – Правда, Филон очень остроумен? Вам же понравились его стихи? А как он назвал меня бешеным псом!

Еще немного – и толпу охватила бы паника. Воздух так искрился от напряжения, что я задумался, не затесался ли в толпе мой отец.

– Я обещал, что поэты будут творить свободно! – громогласно продолжал Калигула. – Прочь обычаи старого параноика Тиберия! Я восхищаюсь твоим красноречием, Филон: не из серебра ли сотворили боги твой язык? Пусть у каждого будет возможность разделить мое восхищение. Я вознагражу тебя!

Филон нервно сглотнул:

– Благодарю вас, повелитель.

– Стража, уведите его, – распорядился Калигула. – Приказываю вырвать его язык, облить расплавленным серебром и выставить на Форуме, где все будут им восхищаться. Отличная сатира, Филон!

Два преторианца поволокли вопящего поэта прочь.

– А теперь ты, – сказал Калигула.

И только тогда я понял, что вокруг меня толпа расступилась и я стою у всех на виду. Калигула оказался прямо передо мной. Прищурив дивные голубые глаза, он рассматривал мой костюм, мое божественное тело.

– Я не узнаю тебя, – проговорил он.

Я хотел ответить. Я знал, что мне незачем бояться Цезаря. В крайнем случае я мог сказать «Пока!» и раствориться в облаке блесток. Но должен признать, что, оказавшись лицом к лицу с Калигулой, я был потрясен. Он был столь неистов, силен, непредсказуем. От его дерзости у меня просто захватило дух.

Наконец я заставил себя поклониться:

– Я простой актер, Цезарь.

– Да что ты?! – просиял Калигула. – И играешь ты гладиатора. Готов ли ты отдать жизнь, защищая мою честь?

Я мысленно напомнил себе, что бессмертен. Сразу поверить не получилось. И выхватил гладиаторский меч – фальшивый клинок из мягкого олова.

– Выбери мне противника, Цезарь! – Я окинул взглядом толпу и взревел: – Я уничтожу всякого, кто осмелился угрожать моему повелителю!

В подтверждение своих слов я ринулся вперед и ткнул мечом в грудь ближайшего преторианца. Ударившись о нагрудник, клинок согнулся. Я поднял над головой свое нелепое оружие, превратившееся в оловянный зигзаг.

Повисло напряженное молчание. Все взгляды были устремлены на Цезаря. И вдруг Калигула расхохотался:

– Браво!

Он похлопал меня по плечу и щелкнул пальцами. Один из слуг подбежал ко мне и вручил увесистый кошель с золотыми монетами.

– Похоже, я под надежной защитой, – прошептал мне на ухо Калигула.

Император пошел дальше, и все вокруг с облегчением засмеялись, бросая на меня завистливые взгляды, говорящие: «В чем твой секрет?»

После этого случая я несколько десятилетий не совался в Рим. Редкому человеку удается напугать бога, но Калигула заставил меня понервничать. Аполлон из него получился едва ли не лучше, чем из меня.

Видение изменилось. Я снова увидел Герофилу, Эритрейского оракула, она протягивала ко мне руки в кандалах, а на ее лице лежали красные отблески бурлящей внизу лавы.

– Аполлон, – сказала она, – тебе может показаться, что оно того не стоит. Я и сама не уверена. Но ты должен прийти. Ты должен сплотить их в минуту горя.

Лава поглотила меня. И пока мое тело растворялось, превращаясь в пепел, я слышал голос Герофилы, зовущий меня.

Я проснулся, вопя от ужаса, и понял, что лежу в Цистерне на спальном мешке.

Надо мной склонилась Алоэ Вера, почти все ее треугольные листья-волосы были обломаны, и теперь у нее на голове красовалась стрижка «ежик», блестевшая капельками сока.

– С тобой все хорошо, – заверила она, положив прохладную руку на мой горящий лоб. – Хотя тебе и пришлось нелегко.

Я заметил, что лежу в одном белье. Все мое красное, как свекла, тело покрывал густой слой слизи алоэ. Вдохнуть через нос не получалось. Я потрогал его и обнаружил в ноздрях маленькие зеленые затычки из алоэ.

Чихнув, я вытолкнул их наружу.

– Как мои друзья? – спросил я.

Алоэ сдвинулась в сторону. Я увидел Гроувера Ундервуда, который сидел, скрестив ноги, между спальными мешками Пайпер и Мэг. Обе девочки крепко спали. Их, как и меня, намазали алоэ. Это была отличная возможность сфотографировать Мэг с зелеными затычками в носу, чтобы потом ее шантажировать, но я был так рад видеть ее живой, что отбросил эту мысль. Да и телефона у меня не было.

– Они поправятся? – спросил я.

– Им досталось больше, чем тебе, – ответил Гроувер. – Пришлось побороться за их жизнь, но теперь опасность миновала. Я дал им нектара и амброзии.

Алоэ улыбнулась:

– А мои целебные листья недаром знамениты на весь свет. Подожди, к ужину поставлю их на ноги.

К ужину… Я взглянул на темно-оранжевый круг в небе. Либо день клонился к вечеру, либо пожары подобрались ближе, либо и то, и другое.

– А что с Медеей? – спросил я.

Гроувер нахмурился:

– Перед тем как отключиться, Мэг рассказала мне о битве, но что случилось с колдуньей, я не знаю. Я ее не видел.

Я вздрогнул. Хотелось бы верить, что взрыв убил Медею, но это было бы слишком большой удачей. Пламя Гелиоса, похоже, не причиняло ей вреда. Может быть, эта способность была у нее от природы. А может, она наложила на себя защитные чары.

– А что стало с дриадами? – обратился я к Гроуверу и Алоэ. – Как Агава и Денежное Дерево?

Они печально переглянулись.

– Агава еще может поправиться, – ответил Гроувер. – Она погрузилась в сон, как только мы вернули ее к ее растению. Но Денежное Дерево… – Он покачал головой.

Я был едва знаком с этой дриадой. И все же известие о ее смерти больно ранило меня. Было такое чувство, будто с меня осыпаются зеленые листья-монетки и с каждым я теряю важную частичку себя.

В памяти всплыли слова Герофилы: «Тебе может показаться, что оно того не стоит. Я и сама не уверена. Но ты должен прийти. Ты должен сплотить их в минуту горя».

Я боялся, что смерть Денежного Дерева была лишь каплей того горя, которое нас ожидало.

– Простите, – сказал я.

Алоэ погладила меня по скользкому плечу:

– Ты не виноват, Аполлон. Когда ты нашел ее, было уже слишком поздно. Если бы только у тебя была…

Она замолчала, но я знал, что она хотела сказать «Если бы только у тебя была сила бога-целителя». Многое было бы по-другому, будь я богом, а не притворщиком в образе жалкого Лестера Пападопулоса.

Гроувер коснулся духовой трубки Пайпер. Бамбуковая трубка сильно обгорела, тут и там в ней зияли прожженные дыры, а значит, одним оружием у нас стало меньше.

– Тебе следует знать еще кое-что, – сказал он. – Когда мы с Агавой вынесли Денежное Дерево из Лабиринта, ушастый страж – помнишь, тот, с белой шерстью? Его не было.

Я на секунду задумался:

– Хочешь сказать, он умер и рассыпался в прах? Или встал и ушел?

– Не знаю, – ответил Гроувер. – Но ведь и то, и другое возможно?

Я тоже не знал ответа, но решил, что пока нам стоит заняться более важными проблемами.

– Сегодня, – объявил я, – когда Пайпер и Мэг очнутся, нужно снова собрать дриад. Мы должны уничтожить Горящий Лабиринт раз и навсегда.

20

Славу, о муза, воспой

Ботаникам, что

Растенья растят. Ура

Вместо военного совета у нас получилось сборище раненых.

Благодаря магии Гроувера и слизи (то есть заботе) Алоэ Вера Пайпер и Мэг пришли в себя. К ужину мы сумели вымыться, переодеться и даже без оглушительных воплей подняться на ноги, но все тело по-прежнему болело. Стоило мне встать слишком быстро – и в глазах начинали плясать крохотные золотые Калигулы.

И духовая трубка, и колчан, доставшиеся Пайпер от деда, пришли в негодность. Пламя подпалило ей волосы. Ее обгоревшие руки, блестевшие от сока алоэ, цветом напоминали новенький глазурованный кирпич. Она позвонила отцу и предупредила, что учеба затянулась и она останется ночевать у друзей, а затем устроилась в одной из стенных ниш вместе с Мелли и Хеджем, которые все время заставляли ее пить воду. Малыш Чак сидел у Пайпер на коленях, не сводя восторженного взгляда с ее лица, будто это была самая удивительная вещь на свете.

Мэг угрюмо сидела на краю бассейна, опустив ноги в воду и держа на коленях тарелку с сырными энчиладами. На ней была голубая футболка из «Военного безумия Макро» с улыбающимся мультяшным автоматом Калашникова и надписью «КЛУБ ЮНЫХ СТРЕЛКОВ». Рядом с ней притулилась понурая Агава, которую не радовало даже то, что на месте отсохшей руки у нее начал пробиваться свежий зеленый листок. Дриады подходили к ней, предлагая удобрения, воду и энчилады, но Агава только мрачно мотала головой, глядя на опавшие лепестки Денежного Дерева у себя в руке.

Мне сказали, что Денежное Дерево с почестями посадили на холме. Будем надеяться, что она возродится в новом прекрасном суккуленте или станет белохвостым сусликом. Они всегда нравились Денежному Дереву.

Гроувер был совершенно измотан. Ему пришлось долго играть целительные мелодии, да и бешеная поездка обратно в Палм-Спрингс на одолженном/украденном Бедросянмобиле в компании пяти бедолаг, на которых от ожогов не осталось живого места, тоже была стрессом.

Когда все собрались – обменялись соболезнованиями, съели энчилады, обмазались алоэ, – я открыл собрание.

– Это я виноват во всем, что случилось, – заявил я.

Только представьте, какого труда мне стоило это сказать. Аполлон вообще не знал таких слов. Я втайне надеялся, что дриады, сатиры и полубогини начнут настаивать, что винить мне себя не в чем. Но этого не произошло.

Я продолжил:

– У Калигулы всегда была только одна цель: стать богом. Он видел, как обожествляли после смерти его предков: Юлия, Августа, даже мерзкого старикашку Тиберия. Но Калигула не хотел ждать смерти. Это первый римский император, пожелавший стать богом при жизни.

Пайпер отвлеклась от игры с маленьким сатиром:

– Так ведь теперь Калигула и стал кем-то вроде малого бога? Ты говорил, что он и два других императора живут тысячи лет. Значит, он добился своего.

– Почти, – согласился я. – Но Калигула никогда не довольствовался малым. Он всегда мечтал заменить одного из олимпийцев, стать новым Юпитером или Марсом. В конце концов он решил, что станет, – во рту у меня стало кисло, – новым мной.

Тренер Хедж почесал козлиную бородку. (Хмм. А как называется козлиная бородка у козлов – человеческая?)

– И что? Калигула убьет тебя, нацепит бейджик «Привет, я Аполлон» и побежит на Олимп, надеясь, что никто ничего не заподозрит?

– Он замыслил кое-что похуже, – ответил я. – Он хочет поглотить мой дух – и дух Гелиоса – и превратиться в нового бога солнца.

– Разве другие олимпийцы ему позволят? – ощетинилась Колючая Груша.

– Олимпийцы, – горько проговорил я, – позволили Зевсу лишить меня сил и швырнуть на Землю. Считайте, полдела они за Калигулу сделали. Они не станут вмешиваться. Вместо этого они, как обычно, будут ждать, пока герои все исправят. Если Калигула станет новым богом солнца – я исчезну. Навсегда. Вот зачем Медее понадобился Горящий Лабиринт. Это огромная кастрюля, чтобы приготовить суп из богов солнца.

Мэг сморщила нос:

– Гадость.

На этот раз я был полностью с ней согласен.

Джошуа, который, скрестив руки, стоял в тени, сказал:

– Значит, нашу Землю опустошает пламя Гелиоса?

Я развел руками:

– Ну, смертные тоже добавляют проблем. Загрязнение окружающей среды и изменение климата – дела серьезные, но да – Горящий Лабиринт стал последней каплей. Всё, что осталось от титана Гелиоса, мечется по части Лабиринта, простирающейся под Южной Калифорнией, и постепенно превращает эту землю в огненную пустошь.

Агава прижала руку к испещренному шрамами лицу. Она подняла на меня взгляд – такой же колючий, как ее ожерелье.

– А если у Медеи всё получится, то Калигула получит всю силу? И тогда огонь в Лабиринте утихнет и прекратит нас убивать?

Никогда не считал кактусы жестокими, но остальные дриады посмотрели на меня так, словно были готовы перевязать меня ленточкой, снабдить огромной открыткой с надписью «КАЛИГУЛЕ ОТ ПРИРОДЫ» и оставить у императора под дверью.

– Ребята, это не поможет, – возразил Гроувер. – Из-за Калигулы мы оказались в этом кошмаре. Ему наплевать на духов природы. И вы правда хотите наделить его силой настоящего бога солнца?!

Дриады загомонили, нехотя соглашаясь. Я решил, что нужно обязательно послать Гроуверу красивую открытку на День козла.

– Тогда что же нам делать? – спросила Мелли. – Я не хочу, чтобы мой сын рос в выжженной пустоши.

Мэг сняла очки:

– Мы убьем Калигулу.

Было жутко слышать, как двенадцатилетняя девочка столь буднично говорит об убийстве. Еще более жутко было то, что мне хотелось с ней согласиться.

– Мэг, – сказал я, – возможно, это никому не под силу. Ты же помнишь Коммода. Он был самым слабым из императоров, но нам едва удалось изгнать его из Индианаполиса. Калигула куда могущественней, он практически неуязвим.

– Ну и что? – пробормотала она. – Он обидел папу. Из-за него случилось… все это, – она обвела рукой Цистерну.

– Что значит «все это»? – спросил Джошуа.

Мэг бросила на меня взгляд, в котором читалось «Разбирайся сам».

И я снова рассказал о том, что узнал из воспоминаний Мэг: об Аэйталесе, каким он был когда-то; о юридических и финансовых проблемах, в которые попал Филлип Маккаффри, потому что Калигула хотел положить конец его работе; о том, что Мэг с отцом пришлось бежать за мгновения до того, как их дом взорвался.

Джошуа нахмурился:

– В первой теплице действительно рос кактус сагуаро по имени Геркулес. Один из немногих, кто уцелел в пожаре. Он был стар и вынослив: ожоги все время болели, но он изо всех сил цеплялся за жизнь. Помню, он рассказывал о маленькой девочке, которая жила в этом доме. Говорил, что ждет, когда она вернется. – Джошуа изумленно уставился на Мэг: – Так это он тебя ждал?!

Мэг смахнула со щеки слезу:

– Он не выжил?

Джошуа покачал головой:

– Умер несколько лет назад. Мне жаль.

Агава взяла Мэг за руку.

– Твой отец был великим героем, – сказала она. – Несомненно, он изо всех сил старался помочь растениям.

– Он был… ботаником, – Мэг произнесла это слово так, будто только что его вспомнила.

Дриады склонили головы. Хедж и Гроувер сняли шапки.

– Интересно, над чем же работал твой отец, – проговорила Пайпер, – и что это за светящиеся семена. Как там Медея тебя назвала? Потомок Племнея?

Все дриады как одна изумленно вскрикнули.

– Племнея?! – переспросила Реба. – Того самого Племнея?! Даже в Аргентине о нем знают!

Я удивленно уставился на нее:

– Правда?!

Колючая Груша фыркнула:

– Да ладно тебе, Аполлон! Ты же бог! Как ты можешь не знать великого героя Племнея?!

– Э-э… – Мне хотелось свалить вину на ненадежную человеческую память, но я был уверен, что не слышал этого имени, даже когда был богом. – Каких чудовищ он истребил?

Алоэ отпрянула, словно боялась оказаться на линии огня, когда в меня полетят шипы разъяренных дриад.

– Аполлон, богу врачевания полагается знать такие вещи, – с упреком сказала Реба.

– Ну да, конечно, – согласился я. – Но… э-э… кто же все-таки…

– Как обычно, – проворчала Груша. – Убийц веками прославляют как героев. А садоводов не помнит никто. Кроме духов природы.

– Племней был греческим царем, – объяснила Агава. – Это был благородный человек, вот только на детях его лежало проклятье. Стоило его ребенку заплакать – как он тут же умирал.

Я не знал, как это связано с благородством, но из вежливости кивнул:

– И что случилось дальше?

– Он взмолился Деметре, – сказал Джошуа. – Богиня сама вырастила его сына Ортополида, и мальчик выжил. Преисполненный благодарности, Племней построил храм Деметры. С тех пор его потомки посвящали себя делу этой богини. Из них всегда выходили замечательные земледельцы и ботаники.

Агава сжала руку Мэг:

– Теперь я понимаю, как твоему отцу удалось построить Аэйталес. И наверняка он занимался очень важным делом. Он происходит из древнего рода героев Деметры, более того – ему удалось привлечь внимание самой богини, твоей матери. Ты удостоила нас великой чести, вернувшись домой.

– Домой, – повторила Колючая Груша.

– Домой, – подхватил Джошуа.

Мэг сморгнула слезы.

Было бы здорово, если бы в этот момент все собрались в круг и запели. Я представил, как дриады, положив руки друг другу на плечи, качаются и поют «В саду»[41]. Я бы даже подыграл им на укулеле.

Но тренер Хедж вернул нас в суровую реальность.

– Супер. – Он уважительно кивнул Мэг. – Малышка, твой папа, похоже, был очень крут. Но если он не вырастил на какой-нибудь грядке секретное оружие, то не знаю, чем это нам поможет. Нам ведь нужно убить императора и уничтожить Горящий Лабиринт.

– Глисон… – с укоризной проговорила Мелли.

– Разве я не прав?

Никто не стал с ним спорить.

Гроувер понуро изучал свои копыта:

– И что же нам делать?

– Будем действовать как решили, – сказал я. Мой уверенный тон, кажется, удивил всех. Меня, во всяком случае, удивил. – Отыщем Эритрейскую Сивиллу. Она больше чем просто приманка – она ключ ко всему. Я уверен.

Малыш Чак схватился за перо гарпии в волосах Пайпер, и она принялась укачивать крошку-сатира.

– Аполлон, мы пытались пробраться сквозь Лабиринт. Ты сам видел, что из этого вышло.

– Но Джейсону Грейсу удалось его пройти, – возразил я. – Он нашел оракула.

Лицо Пайпер потемнело.

– Может, и так. Но даже если верить Медее, Джейсон нашел оракула только потому, что Медея сама этого хотела.

– Она сказала, что есть еще один способ пройти Лабиринт, – вспомнил я. – Обувь императора. Видимо, так сам Калигула передвигается по Лабиринту. Нам нужна эта обувь. Ведь в пророчестве говорилось: «Тот путь, где вражья обувь лишь пройдет».

Мэг вытерла нос:

– Хочешь сказать, нам нужно отыскать дворец Калигулы и украсть его обувь? Но если мы туда попадем, почему бы нам просто не убить его?

Ее тон был совершенно спокойным, словно она спросила: «Может, забежим в магазин по пути домой?»

Хедж указал пальцем на Маккаффри:

– Вот это уже похоже на план. Девчонка-то молодец!

– Друзья, – сказал я, жалея, что не умею зачаровывать собеседников, как Пайпер, – Калигула прожил тысячи лет. Он малый бог. Мы не знаем, как убить его раз и навсегда. Мы не знаем, как уничтожить Горящий Лабиринт, и точно не хотим усугубить положение, выпустив божественный жар сюда, наверх. Сейчас главное – найти Сивиллу.

– Главное для кого – для тебя? – проворчала Груша.

Я едва не завопил «Прикинь?!».

– Как бы то ни было, – заключил я, – чтобы обнаружить императора, нам нужно поговорить с Джейсоном Грейсом. Медея сказала, что он узнал от оракула, как найти Калигулу. Пайпер, отведешь нас к Джейсону?

Пайпер нахмурилась. Малыш Чак зажал ее палец в кулачке и тащил его ко рту, грозя вот-вот откусить.

– Джейсон живет в школе-интернате в Пасадене, – наконец ответила она. – Я не знаю, станет ли он меня слушать. И не знаю, согласится ли он нам помочь. Но попробовать можно. Моя подруга Аннабет часто говорит, что информация – лучшее оружие.

Гроувер кивнул:

– Никогда не спорю с Аннабет.

– Значит, решено, – сказал я. – Завтра продолжим наш квест и вытащим Джейсона Грейса из школы.

21

Жизнь дала тебе семена

Посади их среди камней

Да, я оптимист

Спал я плохо.

Вы в шоке? Лично я был в шоке.

Мне снился самый знаменитый мой оракул – Дельфы, – правда, увы, оказался я там не в старые добрые времена, когда меня встречали с цветами, поцелуями, конфетами и усаживали за VIP-столик в ресторане «У оракула».

Это были Дельфы в наши дни: никаких жрецов и просителей. Место, оскверненное жутким зловонием Пифона, моего давнего врага, вернувшегося в свое древнее логово. Этот запах – тухлые яйца с протухшим мясом – забыть невозможно.

Я стоял в глубине пещеры, куда не ступала нога смертного. Вдалеке вели диалог два голоса – за клубами вулканических испарений их обладателей было не разглядеть.

– Все под контролем, – проговорил высокий гнусавый голос императора Нерона.

Его собеседник зарычал – звук был такой, будто к вагончикам древних американских горок прикрепили цепь и потянули их вверх по рельсам.

– С тех пор как Аполлон был низвержен на Землю, ты мало что контролируешь, – сказал Пифон.

При звуках его голоса по моему телу от отвращения побежали мурашки. Я его не видел, но мог представить себе злые янтарные глаза с золотыми крапинками, исполинское драконье тело и ужасные когти.

– У тебя на руках столько козырей, – продолжал Пифон. – Аполлон слаб. Он смертный. Рядом с ним твоя падчерица. И почему же он до сих пор жив?

В голосе Нерона зазвучали тревожные нотки:

– У нас с коллегами возникли разногласия. Коммод…

– Коммод дурак, – прошипел Пифон, – ему лишь бы спектакль устроить. И мы оба это знаем. А что твой дядя Калигула?

После недолгого молчания Нерон ответил:

– Он настоял… Ему нужна сила Аполлона. Он планирует убить бывшего бога весьма… э-э… специфическим образом.

Огромное тело Пифона зашевелилось во мраке – я слышал, как чешуя скребет о камень.

– Я знаю, что задумал Калигула. Интересно, и кто же кого контролирует? Ты заверил меня…

– Да! – рявкнул Нерон. – Мэг Маккаффри вернется ко мне. Она мне еще послужит. Аполлона ждет смерть, как я и обещал.

– Если Калигула исполнит задуманное, – задумчиво проговорил Пифон, – положение изменится. Конечно, я бы лучше поддержал тебя, но если на западе появится новый бог солнца…

– У нас был уговор, – прорычал Нерон. – Ты поддержишь меня, если Триумвират завладеет…

– …всеми оракулами, – согласился Пифон. – Но этого все еще не произошло. Ты уступил Додону греческим полубогам. Пещера Трофония разрушена. И насколько я понимаю, римлян предупредили о нападении Калигулы на Лагерь Юпитера. Мне не хотелось бы править миром в одиночку. Но если ты меня подведешь, если мне придется самому убить Аполлона…

– Я выполню свою часть сделки, – сказал Нерон. – А ты выполнишь свою.

Пифон разразился злобным скрипучим подобием смеха:

– Посмотрим. В грядущие несколько дней многое станет ясно.

Я проснулся в ужасе, хватая ртом воздух и дрожа всем телом.

В Цистерне я был один. Спальные мешки Пайпер и Мэг пустовали. Надо мной сияло ярко-синее небо. Скорее всего, это просто означало, что ветер переменился.

За ночь ожоги прошли, хотя меня не покидало ощущение, будто меня окунули в жидкий алюминий. Я смог одеться, почти не морщась и не охая, взял лук, колчан и укулеле и, взойдя по спиральному выступу, выбрался на холм.

У его подножия, рядом с Бедросянмобилем, болтали Пайпер и Гроувер. Окинув взглядом руины, я заметил Мэг, сидящую на корточках возле первой разрушенной теплицы.

Вспомнив о сновидении, я закипел от злости. Будь я богом, взревел бы от негодования и раскроил бы пустыню, создав новый Большой Каньон.

Мало того что три злобных императора посягнули на моих оракулов, на мою жизнь и даже на мой дух. Мало того что мой заклятый враг Пифон захватил Дельфы и жаждет моей смерти. Но то, что Нерон решил сделать Мэг пешкой в своей игре… Нет. Я поклялся себе, что никогда больше не отдам Мэг в его лапы. Моя юная подруга сильна. Она изо всех сил старалась вырваться из-под влияния своего гадкого отчима. Мы через многое прошли вместе, и пути назад ей не было.

Но меня тревожили слова Нерона: «Мэг Маккаффри вернется ко мне. Она мне еще послужит».

Интересно… если бы здесь сейчас появился мой отец Зевс и предложил мне вернуться на Олимп – какую цену я был бы готов заплатить за это? Согласился бы оставить Мэг на произвол судьбы? Покинуть полубогов, сатиров и дриад, которые стали мне верными товарищами? Позабыл бы все мучения, которые столетиями испытывал по воле отца, переступил бы через гордость – лишь бы вернуть себе место на Олимпе, прекрасно зная, что так и останусь всецело во власти Зевса?

Я отогнал от себя эти вопросы. Не уверен, что хотел бы знать ответы на них.

Я подошел к Мэг, возившейся у развалившейся теплицы:

– Доброе утро.

Она не подняла головы. Похоже, она тут копалась в обломках. Оплавленные поликарбонатные стены теплицы были перевернуты и отброшены. Руки Мэг были перепачканы – она явно рылась в земле. Рядом с ней стояла закопченная стеклянная банка из-под арахисовой пасты, ржавая крышка валялась тут же. В ладонях Мэг держала какие-то зеленоватые камешки.

У меня перехватило дыхание.

Никакие это были не камешки. В руках у Мэг лежали семь шестиугольников размером с монетку – зеленые семена, точь-в-точь такие, как в ее воспоминании.

– Как?! – спросил я.

Она посмотрела на меня. В камуфляжной сине-зеленой одежде она выглядела как совершенно незнакомая – и очень опасная – маленькая девочка. Кто-то протер ей очки (Мэг этим никогда не занималась), и я разглядел ее глаза. Они блестели так же ярко, как и стразы в оправе.

– Семена были закопаны здесь, – сказала она. – Мне… мне это приснилось. Геркулес, тот кактус сагуаро, спрятал их в банку перед смертью. Он хранил семена… до моего возвращения, до лучших времен.

Я не знал, что сказать. «Поздравляю! Отличные семена!»? Честно говоря, я не особо разбирался в растительных делах. Правда, я заметил, что, в отличие от воспоминаний Мэг, сейчас эти семена не светились.

– Как считаешь, они не… испортились? – спросил я.

– Скоро выясним, – ответила она. – Я их посажу.

Я посмотрел на пустынный холм:

– В смысле здесь? Сейчас?

– Ага. Уже пора.

Откуда она это знала? К тому же было непонятно, как посадка семян поможет нам, если Лабиринт Калигулы грозит испепелить половину Калифорнии.

Впрочем, сегодня мы отправимся в новый квест в надежде отыскать дворец Калигулы, и никто не знает, вернемся ли мы живыми. Другой возможности может не быть. И если Мэг от этого станет легче – то почему бы и нет?

– Чем тебе помочь? – спросил я.

– Сделай ямки. – А потом добавила, будто сам бы я не догадался: – В земле.

Наконечником стрелы я сделал семь небольших углублений в бесплодной каменистой почве. Мне показалось, что расти в этих ямках будет не очень приятно. Раскладывая шестиугольники по новым кроваткам, Мэг велела мне сходить в Цистерну и принести воды из колодца.

– Вода нужна именно оттуда, – предупредила она. – Большая чашка.

Через пару минут я вернулся с огромным пластиковым стаканом из «Энчиладас дель Рей». Мэг полила свежепосаженных малышей.

Я ожидал, что случится нечто грандиозное. Я привык, что рядом с Мэг то и дело с бешеной скоростью растут семена чиа, откуда ни возьмись появляются демонические персиковые младенцы и в мгновение ока возникают земляничные стены.

Но земля не шелохнулась.

– Наверное, надо ждать, – заключила Мэг.

Обхватив колени, она уставилась вдаль.

На востоке пылало утреннее солнце. Сегодня оно взошло как обычно, но я тут был ни при чем. Ему не было дела до того, что я больше не управляю солнечной колесницей, что Гелиос неистовствует в туннелях под Лос-Анджелесом. Не важно, во что верили люди – мир все так же вращался, а солнце совершало свой путь. В других обстоятельствах это бы меня приободрило. А теперь безразличие солнца казалось мне жестоким и оскорбительным. Через несколько дней Калигула может стать солнечным божеством. Наверное, подумали вы, солнце откажется вставать и садиться, оказавшись во власти такого злодея. Но весь ужас заключался в том, что, несмотря ни на что, день и ночь будут сменять друг друга, как было заведено испокон веку.

– Где она? – спросила Мэг.

– Кто? – не понял я.

– Если мой род так важен для нее, если она тысячи лет благославляла нас и все такое, почему она никогда… – Она махнула рукой в сторону пустыни, словно говоря: «Земля, недвижимость, а где же Деметра?»

Она спрашивала, почему мать никогда ее не навещала, почему Деметра не помешала Калигуле уничтожить работу отца, почему она позволила Нерону растить девочку, отравляя ее разум, у себя при дворе в Нью-Йорке.

Я не мог ответить ей на эти вопросы. Хотя у меня как у бывшего бога была масса версий, ни одна из них не утешила бы Мэг: «Деметра была занята проблемой низких урожаев в Танзании», «Деметра изобретала новые зерновые завтраки», «Деметра забыла о твоем существовании».

– Не знаю, Мэг, – признался я. – Но это… – я указал на семь крохотных мокрых пятнышек на земле. – Твоя мать очень гордилась бы тобой. Сажать растения там, где ничто расти не может. Упорно пытаться сотворить жизнь. До смешного оптимистично. Деметра бы оценила.

Мэг посмотрела на меня так, будто решала, что лучше: сказать мне спасибо или врезать. Я уже привык к этому взгляду.

– Пошли, – наконец решила она. – Может, семена прорастут, когда мы вернемся.

Мы втроем – Мэг, Пайпер и я – забрались в Бедросянмобиль.

Гроувер решил остаться – якобы чтобы подбодрить расстроенных дриад, но я думаю, он просто дико устал от наших с Мэг опасных приключений. Тренер Хедж вызвался было идти с нами, но Мелли быстро вернула его назад. Что касается дриад, то после случившегося с Денежным Деревом и Агавой никто из них не горел желанием стать для нас живым щитом. И мне было не в чем их упрекнуть.

Хорошо хоть, Пайпер села за руль. Если нас остановят за езду на краденой машине, она убедит полицейских отпустить нас. Будь я на ее месте, то с моим счастьем загремел бы на целый день за решетку, и сомневаюсь, что Лестер хорошо получился бы на тюремных фото анфас и в профиль.

Мы поехали по знакомой дороге: та же выжженная местность, то же закопченное небо, те же адские пробки. Настоящая калифорнийская мечта.

Никому не хотелось говорить. Пайпер не сводила глаз с дороги, видимо размышляя о неприятной встрече с бывшим бойфрендом, расставание с которым вышло весьма неловким. (О боги, как я ее понимал!)

Мэг водила пальцем по узорам на камуфляжных штанах. Наверное, она гадала, над чем работал ее отец перед смертью и почему Калигулу это испугало. Казалось невероятным, что семь зеленых семечек могли так круто изменить ее жизнь. И все же Мэг была дочерью Деметры. Когда речь шла о богине растений, самые незначительные вещи могли оказаться очень важными.

«Из крохотных ростков, – часто говорила Деметра, – вырастают вековые дубы».

Да и мне было над чем поразмыслить.

Пифон ждал. Что-то подсказывало, что однажды мне придется с ним сразиться. Даже если каким-то чудом мне удастся избежать смертельных ловушек, расставленных хитроумными императорами, одолеть Триумвират, освободить четырех оставшихся оракулов и собственноручно навести порядок в мире смертных, этого будет недостаточно: нужно будет отвоевать Дельфы, изгнав оттуда моего заклятого врага. Только тогда Зевс снова сделает меня богом. Вот такой он крутой. Спасибо, папа.

А пока мне предстояло разобраться с Калигулой. Нельзя допустить, чтобы он закинул меня в котел с солнечным супом из богов. Нужно найти решение, несмотря на то что божественной силы у меня не было. Мои певческие и музыкальные способности не стоили выеденной оливки. Божественная мощь? Харизма? Свет? Огненная сила? Стрелки всех моих приборов указывали на отметку «ПУСТО».

Унизительнее всего было бы, если бы Медея, поймав меня, попыталась выжать из меня божественную силу, но оказалось, что у меня не осталось ни капли.

«Как же так?! – завизжала бы она. – Здесь нет ничего, кроме Лестера!»

А потом она все равно убила бы меня.

Пока я обдумывал эти радужные перспективы, мы доехали до Пасадены.

– Никогда не любил этот город, – проворчал я. – Вызывает дурацкие ассоциации: телевикторины, безвкусные парады и пьяные потрепанные актрисульки с автозагаром.

Пайпер кашлянула:

– Чтоб ты знал, мама Джейсона была родом отсюда. Она и погибла здесь, в автокатастрофе.

– Прости. А чем она занималась?

– Была пьяной потрепанной актрисулькой с автозагаром.

– Ясно. – Я замолчал, пытаясь дождаться момента, когда стыд перестанет меня жечь. Ждать пришлось несколько миль. – А почему тогда Джейсон решил учиться здесь?

Пайпер вцепилась в руль:

– Когда мы расстались, он перевелся в школу-интернат для мальчиков – там, на холмах. Сам увидишь. Наверное, ему нужна была смена обстановки, какое-нибудь тихое захолустье. Подальше от проблем.

– Тогда он будет страшно рад видеть нас, – пробормотала Мэг, глядя в окно.

Чем выше на холмы мы поднимались, тем роскошнее становились дома. Но даже вокруг особняков деревья начали гибнуть. Трава по краям ухоженных лужаек побурела. А если уж засуха и жара портят вид в элитных районах – знай: дело плохо. Богачей и богов проблемы касаются в последнюю очередь.

На вершине холма стояла школа Джейсона – несколько зданий из светлого кирпича с садиками во дворах и тенистыми акациевыми аллеями. На невысокой кирпичной стене красовалась скромная бронзовая вывеска: «ШКОЛА-ИНТЕРНАТ ЭДГАРТОН».

Мы припарковали «Эскалейд» на одной из улочек, руководствуясь методом Пайпер Маклин: «Если машину заберут на штрафстоянку, мы просто одолжим у кого-нибудь новую».

У ворот школы стоял охранник, но Пайпер сказала ему, что нам можно войти. Он пришел в сильное замешательство, но согласился, что войти нам можно.

Двери всех классов выходили во двор. Шкафчики учеников располагались в крытых переходах между корпусами. Подобное здание вряд ли подошло бы, скажем, для школы в Милуоки, особенно зимой, в период снежных бурь, но здесь, в Южной Калифорнии, люди были избалованы теплом и хорошей погодой. Скорее всего, в этой школе даже кондиционеров не было. Но если Калигула не перестанет кипятить богов в Горящем Лабиринте, ученики и работники «Эдгартона» пожалеют о своей безалаберности.

Хоть Пайпер и уверяла, что не интересуется жизнью Джейсона, его расписание она помнила наизусть. Она привела нас именно к тому классу, где у него шел четвертый урок. Заглянув в окно кабинета, я увидел дюжину учеников – все юноши были в синих пиджаках, белых сорочках, красных галстуках, серых брюках и начищенных до блеска ботинках – ни дать ни взять младшие администраторы какой-нибудь фирмы. Перед классом в складном режиссерском кресле сидел бородатый учитель в твидовом костюме и читал вслух текст из книги в мягкой обложке, на которой значилось «Юлий Цезарь».

Тьфу ты! Билл Шекспир. Нет, конечно, он был талантлив. Но даже он бы ужаснулся, узнав, сколько бесконечных часов проводят смертные, пытаясь вбить содержание его пьес в головы скучающим подросткам, и скольких людей даже самые нелюбимые его пьесы вдохновили на то, чтобы завести себе трубку, твидовый костюм, поставить на рабочий стол его мраморный бюст и написать плохонькую диссертацию. Если уж речь зашла о елизаветинской эпохе – то чем вам не хорош Кристофер Марло[42]? Кит был куда более выдающимся автором.

Но я отвлекся.

Пайпер постучала в дверь и заглянула в класс. И молодые люди тут же оживились. Пайпер что-то сказала учителю, тот заморгал и махнул рукой юноше в среднем ряду.

Через пару мгновений Джейсон Грейс вышел к нам.

До этого я встречался с ним всего пару раз: когда он был претором в Лагере Юпитера; когда он прибыл на Делос; и еще мельком, когда мы бок о бок сражались с гигантами в Парфеноне.

Воин он был отличный, но, честно говоря, тогда я не обратил на него особого внимания. Я ведь был богом, а Джейсон – всего лишь одним из героев-полубогов на борту «Арго II».

Теперь же в школьной форме он выглядел прекрасно. Светлые волосы коротко подстрижены. Голубые глаза сверкают за очками в черной оправе. Джейсон закрыл за собой дверь класса, сунул книги под мышку и вымученно улыбнулся, из-за чего маленький белый шрам в уголке его рта шевельнулся:

– Пайпер. Привет.

Не знаю, как Пайпер удавалось быть такой спокойной. В моей жизни тоже были непростые расставания. И с каждым разом легче не становилось, а Пайпер к тому же не могла превратить бывшего парня в дерево или просто дождаться, пока его короткая смертная жизнь закончится, прежде чем снова спускаться на землю.

– И тебе привет. – В ее голосе зазвучали напряженные нотки. – Это…

– …Мэг Маккаффри, – перебил ее Джейсон. – И Аполлон. Я ждал вас.

Радости в его голосе я не услышал. Он сказал это таком тоном, каким люди говорят: «Я ждал результатов срочного сканирования головного мозга».

Мэг с таким видом посмотрела на Джейсона, будто его очки показались ей куда уродливей ее собственных:

– Да?

– Да. – Джейсон оглянулся по сторонам. – Пошли в мою комнату. Здесь небезопасно.

22

В школе дали задание?

Скрещу-ка языческий храм

С «Монополией»

Нам пришлось пройти мимо учителя и двух дежурных, но Пайпер заворожила их и убедила, что ничего страшного не будет, если мы вчетвером (включая двух девочек) пройдем в общежитие во время уроков.

У двери в комнату Джейсона Пайпер остановилась:

– Что значит «небезопасно»?

Джейсон посмотрел ей за плечо:

– Среди педагогов объявились монстры. У меня есть подозрения насчет учительницы гуманитарных наук. Уверен, что она эмпуза. Недавно пришлось убить учителя математики: он оказался блеммией.

Услышав подобное от смертного, вы бы решили, что перед вами убийца-параноик. Но для полубога такие вещи были вполне обыкновенными.

– Блеммия, говоришь? – Мэг посмотрела на Джейсона другими глазами, будто решила, что очки у него не такие уж и плохие. – Ненавижу блеммий.

Джейсон усмехнулся:

– Заходите.

Обстановку в его комнате я бы назвал спартанской, но мне доводилось бывать в комнатах настоящих спартанцев, и они бы посчитали жилище Джейсона слишком удобным.

В комнате площадью пятьдесят квадратных футов помещались книжный шкаф, кровать, письменный стол и стенной шкаф. Единственной роскошью было окно с видом на каньоны. Створки были распахнуты, и комнату наполнял приятный запах гиацинтов. (Ну почему именно гиацинтов?! Пусть прошло тысячи лет – но стоит мне вдохнуть этот аромат, как сердце пронзает острая боль.)

На стене в рамке висела фотография Талии – сестры Джейсона. Она улыбалась фотографу, за спиной у нее висел лук, короткие темные волосы ветер сбил набок. Они с братом были совсем не похожи, родство выдавали только одинаковые ярко-голубые глаза.

И никто из них не был похож на меня – хотя я сын Зевса, а значит, по сути, их брат. А я-то даже умудрился пофлиртовать с Талией, что… Фу! Будь ты неладен, отец! Сколько же детей ты завел за тысячи лет! Как прикажешь искать себе пару и не нарваться на родственника?!

– Кстати, сестра передавала тебе привет, – сказал я.

Джейсон повеселел:

– Ты ее видел?

Я охотно поведал ему о наших приключениях в Индианаполисе: о Станции, императоре Коммоде, Охотницах Артемиды, которые спустились на веревках с крыши прямо на футбольное поле и спасли нас. Затем мне пришлось вернуться в недавнее прошлое и рассказать ему о Триумвирате и обо всех несчастьях, свалившихся мне на голову после того, как я вылез из мусорного бака на Манхэттене.

Все это время Пайпер сидела на полу, скрестив ноги и прислонившись спиной к стене, держась как можно дальше от куда более удобного места – кровати. Мэг стояла рядом с письменным столом Джейсона и разглядывала какой-то школьный проект – пенопластовую основу, утыканную маленькими пластиковыми коробка́ми, которые, вероятно, изображали здания.

Когда я мимоходом упомянул, что Лео жив и здоров и полетел в Лагерь Юпитера, все розетки в комнате заискрили. Джейсон изумленно посмотрел на Пайпер.

– Знаю, – сказала она. – После всего, что нам пришлось пережить.

– Не могу даже… – Джейсон тяжело опустился на кровать. – Не знаю, то ли радоваться, то ли вопить от злости.

– Не стесняйся, – буркнула Пайпер. – Давай всё вместе.

Мэг, не отрываясь от стола, спросила:

– А что это такое?

Джейсон покраснел:

– Да я тут решил кое-чем заняться.

– Это же Храмовая гора, – проговорила Пайпер подчеркнуто нейтральным тоном. – В Лагере Юпитера.

Я пригляделся. Пайпер была права. Я узнал план этого места – скопища храмов и святилищ, где жители Лагеря Юпитера чтили древних богов. Каждое здание заменял пластмассовый коробок, приклеенный к основе, названия святилищ были подписаны от руки на пенопласте. Джейсон нарисовал даже изолинии, чтобы показать рельеф местности.

Я нашел свой храм – это был красный пластмассовый домик с подписью «АПОЛЛОН». Домик был далеко не таким красивым, как настоящий храм – с золотой крышей и платиновыми филигранными узорами, – но я не стал придираться.

– Это что, домики из «Монополии»? – спросила Мэг.

Джейсон пожал плечами:

– Пришлось взять то, что было под рукой: зеленые дома и красные отели.

Я пригляделся повнимательнее. Конечно, я давненько не нисходил во славе на Храмовую гору, но на модели было как-то мало свободного места. Джейсон поместил на гору минимум двадцать новых коробков.

Я наклонился и прочел подписи:

– Кимополея? Ничего себе, я и думать о ней забыл! С чего это римляне построили ей храм?

– Пока не построили, – сказал Джейсон. – Но я ей обещал. Она… помогла нам, когда мы плыли в Афины. – Судя по его тону, он хотел сказать «согласилась не убивать нас», что было куда больше похоже на Кимополею. – Я обещал ей, что ни одно божество не будет забыто, – продолжал Джейсон, – ни в Лагере Юпитера, ни в Лагере полукровок. Я прослежу, чтобы у каждого из них было святилище в обоих лагерях.

Пайпер взглянула на меня:

– Он столько сил потратил, пока рисовал проекты храмов. Посмотри его наброски.

Джейсон нахмурился, не понимая, хвалит его Пайпер или наоборот. В комнате запахло горелым.

– Ну, – заговорил он наконец, – рисунки – это только полдела. Нужны чертежи, так что мне не обойтись без помощи Аннабет.

– Стремление воздать почести богам очень благородно, – похвалил я. – Ты можешь собой гордиться.

Но не было заметно, что Джейсон гордится. Зато было заметно, как он встревожен. Я вспомнил слова Медеи о предсказании оракула: «Правды хватило, чтобы сломить Джейсона Грейса». Но он не был похож на сломленного человека. Хотя вот и я теперь не похож на Аполлона.

Мэг наклонилась над столом:

– А почему Потине достался дом, а Квирину – отель?

– У меня не было никакой системы, – признался Джейсон. – Я просто брал фигурку и отмечал местоположение.

Я нахмурился: ведь я был уверен, что получил отель, а Арес дом, потому что я гораздо важнее.

Мэг коснулась пластмассового храма своей матери:

– Деметра крутая. Помести рядом с ней крутых богов.

– Мэг, нельзя делить богов на крутых и некрутых, – пожурил ее я. – Все перессорятся.

«К тому же, – подумал я, – все захотят оказаться поближе ко мне». И тут же сник: а захотят ли они, когда – или если – я наконец вернусь на Олимп? Или, мыкаясь в теле Лестера, я навсегда останусь для них смертным уродом?

– Так, ладно, – прервала нас Пайпер. – Мы приехали сюда по делу: разобраться с Горящим Лабиринтом.

Она не упрекнула Джейсона за то, что у него были от нее секреты. Она не сказала ему о словах Медеи. Она просто смотрела ему в глаза и ждала реакции.

Джейсон переплел пальцы и уставился на спрятанный в ножны гладиус, стоящий у стены рядом с клюшкой для лакросса и теннисной ракеткой. (Похоже, в этой модной школе была целая куча разных факультативов.)

– Я не все тебе рассказал, – сознался он.

Мне показалось, что молчание Пайпер даже могущественней, чем ее чары.

– Я… я добрался до Сивиллы, – продолжал Джейсон. – Сам не понимаю как. Просто ввалился в огромный зал с бассейном, полным лавы. Сивилла… стояла на другой стороне, на каменной площадке, руки у нее были скованы раскаленными кандалами.

– Герофила, – подсказал я. – Ее зовут Герофила.

Джейсон моргнул, как будто все еще был в жарком, заполненном пеплом зале.

– Я хотел ее освободить, – проговорил он. – Естественно. Но она сказала, что это невозможно. Ей нужен был… – он указал на меня. – По ее словам, это ловушка. Горящий Лабиринт. Для Аполлона. Она предупредила, что в конце концов вы меня найдете. Ты и она – Мэг. Герофила сказала, что в моих силах разве что помочь вам, если вы попросите. И велела передать тебе, Аполлон, что ты должен ее спасти.

Мне, конечно, все это было известно. Я все это видел и слышал во сне. Но когда Джейсон рассказал об этом наяву, мне стало еще хуже.

Пайпер прислонила голову к стене и уставилась на потолок, где виднелось мокрое пятно.

– Что еще сказала Герофила?

На лице Джейсона отразилось сожаление:

– Пайпс… Пайпер, слушай, прости, что я скрыл это от тебя. Я просто…

– Что еще она сказала? – повторила вопрос Пайпер.

Джейсон посмотрел на нас с Мэг – видимо, в поисках моральной поддержки.

– Сивилла объяснила, как найти императора, – ответил он. – Ну, в общих чертах. Она сказала, что Аполлону нужно это узнать. Тебе нужно найти… обувь. Не знаю, понимаешь ли ты, о чем речь.

– К сожалению, понимаю, – вздохнул я.

Мэг провела пальцами по пластмассовым крышам домиков:

– А мы можем убить императора, когда придем за обувью? Сивилла говорила что-нибудь об этом?

Джейсон покачал головой:

– Она сказала только, что Пайпер и я… ничего не сможем сделать сами. Это задача Аполлона. Если вмешаемся… подвергнем себя большой опасности.

Пайпер сухо засмеялась. Она подняла руки, словно собралась молиться пятну на потолке:

– Джейсон, чего мы только не пережили вместе! Сколько опасностей нас подстерегало, сколько раз мы оказывались на грани смерти – не сосчитать. А ты говоришь, что соврал мне, чтобы что? Защитить меня? Не дать сразиться с Калигулой?

– Я знал, что ты не останешься в стороне, – пробормотал он. – Не прислушаешься к словам Сивиллы.

– Но это был бы мой выбор, – сказала Пайпер. – А не твой.

Он печально кивнул:

– А я бы пошел с тобой, каков бы ни был риск. Но наши с тобой отношения… – он пожал плечами. – Теперь нам сложно быть одной командой. И я подумал… я решил дождаться Аполлона. Скрывать это от тебя было ошибкой. Прости.

Он устремил взгляд на модель Храмовой горы, словно задумавшись, куда поместить святилище бога, который покровительствует расстроенным чувствам и испорченным отношениям. (О, постойте-ка. У него есть храм такой богини – Афродиты, мамы Пайпер.)

Пайпер тяжело вздохнула:

– Не время думать о нас с тобой, Джейсон. Сатиры и дриады умирают. Калигула собирается стать новым богом солнца. Сегодня новолуние, и над Лагерем Юпитера нависла страшная угроза. А в Лабиринте Медея швыряется титаническим огнем…

– Медея?! – Джейсон выпрямился. Лампочка в настольной лампе лопнула, осыпав осколками диораму. – Погоди. А при чем тут Медея?! И что грозит Лагерю Юпитера в новолуние?

Я подумал, что Пайпер не захочет ему рассказывать – просто из вредности, – но был не прав. Она в подробностях рассказала ему о пророчестве из Индианы, в котором говорилось о Тибре, изошедшем кровью. И объяснила, какой кулинарный шедевр Медея задумала сотворить из своего деда.

Джейсон выглядел так, будто наш отец только что ударил его молнией:

– Я понятия не имел.

Мэг сложила руки на груди:

– Ну так ты нам поможешь или что?

Джейсон внимательно посмотрел на нее, очевидно, не зная, что и думать об этой жуткой девчонке в синем камуфляже.

– Да… конечно, – ответил он. – Нам нужна машина. И мне нужно отпроситься с учебы, – он с надеждой взглянул на Пайпер.

Она встала:

– Хорошо. Я схожу к директору. Мэг, пойдем со мной, вдруг придется разбираться с эмпузой. Встретимся у ворот. И Джейсон…

– Да?

– Если ты еще чего-то недоговариваешь…

– Ага. Я… я понял.

Пайпер решительно вышла из комнаты. Мэг вопросительно посмотрела на меня: «Ты уверен?»

– Иди, – кивнул я. – Я помогу Джейсону собраться.

Когда девочки ушли, я решил поговорить с Джейсоном Грейсом как один сын Зевса/Юпитера с другим.

– Ну, – начал я, – и что же Сивилла на самом деле тебе сказала?

23

Соседушка,

Какой прекрасный день![43]

А, нет. Не очень

Джейсон ответил не сразу.

Он снял пиджак и убрал его в шкаф. Развязал галстук и повесил его на крючок. Мне вспомнился старый друг Фред Роджерс, ведущий детской передачи: он так же спокойно и сосредоточенно вешал в шкаф пиджак, приходя с работы. Когда меня совсем одолевали заботы бога поэзии, Фред пускал меня переночевать, угощал печеньем и молоком и пел песенки, пока мне не становилось легче. Особенно мне нравилась песня «Ты прекрасен такой, какой есть». О, как же я скучаю по этому смертному!

Последним штрихом стал гладиус. В очках, сорочке, брюках, лоферах, с мечом в руках, он походил скорее не на мистера Роджерса, а на вооруженного помощника юриста.

– С чего ты взял, будто я что-то скрываю? – спросил он.

– Слушай, – попросил я, – не пытайся заговорить мне зубы. Я бог расплывчатых прорицаний, со мной этот номер не пройдет.

Джейсон вздохнул и закатал рукава. Я заметил у него на внутренней стороне предплечья римскую татуировку – символ нашего отца.

– Начнем с того, что это было не совсем пророчество. Скорее какие-то ребусы или загадки.

– Да. Герофила именно так делится своими знаниями.

– И ты сам понимаешь, каково это – иметь дело с пророчеством. Даже если тебе попался дружелюбный оракул, понять его бывает совсем не просто.

– Джейсон…

– Ладно, – сдался он. – Сивилла сказала… Она сказала, если мы с Пайпер выступим против императора, одного из нас ждет смерть.

Смерть. Слово с глухим звуком упало между нами словно здоровенная выпотрошенная рыба.

Я ждал разъяснений. Но Джейсон, не отрываясь, смотрел на пенопластовое подобие Храмовой горы, будто желал превратить ее в настоящую исключительно силой мысли.

– Смерть, – повторил я.

– Ага.

– Может, она сказала, что кто-то из вас исчезнет, не вернется домой или потерпит поражение?

– Нет. Она сказала «смерть». Вернее, она сказала: «Слово из шести букв, первая «с».

– Значит, не «свекор», – проговорил я. – И не «собака».

Его прекрасная светлая бровь поднялась над оправой:

– «Если станете искать императора, одного из вас ждет собака»? Нет, Аполлон, она имела в виду смерть.

– Но это может значить что угодно. Например, поход в Подземный мир. Или смерть вроде той, что приключилась с Лео: когда ты умираешь – и тут же воскресаешь. Или…

– И кто из нас теперь заговаривает зубы? – спросил Джейсон. – Нет, Сивилла говорила именно о смерти. Окончательной. Настоящей. Которую нельзя отмотать назад. Вот что случится. По крайней мере, по ее словам. Если, конечно, у тебя в кармане не завалялся флакон с лекарством целителя…

Он отлично знал, что не завалялся. Лекарство целителя, которое вернуло Лео к жизни, можно было получить только у моего сына Асклепия, бога медицины. И так как затевать полномасштабную войну с Аидом ему не хотелось, он редко раздавал бесплатные пробники. Вернее, этого не случалось никогда. За тысячи лет Лео был первым счастливцем, которому удалось уговорить Асклепия. И скорее всего, последним.

– И все же… – я пытался придумать хоть что-то, найти какую-нибудь лазейку.

Мне ненавистны даже мысли об окончательной смерти. Как бог я отказывался думать о ней по религиозным соображениям. Даже если в загробном мире вас ждет что-то хорошее (хотя обычно ничего хорошего там не происходит), жизнь все-таки лучше. Тепло настоящего солнца, сочные цвета земного мира, вкусная еда… серьезно, даже Элизиум с этим не сравнится.

В глазах Джейсона читались спокойствие и решимость. Наверное, за те недели, которые прошли с их разговора с Герофилой, он обдумал все варианты. Он давно прошел стадию торга и принял то, что смерть значит смерть, точно так же как Пайпер Маклин приняла необходимость переехать в Оклахому.

Мне это не нравилось. Невозмутимость Джейсона снова напомнила мне о Фреде Роджерсе, но теперь это меня только разозлило. Как человек может быть все время таким безропотным и уравновешенным?! Мне хотелось, чтобы он разозлился, заорал, запустил лофером в стену.

– Допустим, ты прав, – сказал я. – И ты не рассказал Пайпер правду, потому что…

– Ты ведь знаешь, что случилось с ее папой, – ответил Джейсон, рассматривая мозоли на руках – признак регулярных упражнений с мечом. – В прошлом году, когда мы спасли его от гиганта на горе Дьябло… Он с трудом все это пережил. А теперь, когда на него обрушился стресс из-за банкротства и всего остального, представь, каково ему будет еще и дочь потерять.

Я вспомнил, как растрепанный кумир мерил шагами двор в поисках невидимых монеток.

– Да, но ты не знаешь, что именно произойдет.

– Я не могу допустить, чтобы пророчество сбылось и Пайпер умерла. Они с отцом должны уехать из города к концу недели. По правде говоря, она… Нет, слово «рада» здесь не подойдет, скорее она не против выбраться из Лос-Анджелеса. Сколько я ее знаю, ее заветной мечтой было проводить больше времени с отцом. И теперь у них есть возможность начать все сначала. Она поможет отцу обрести душевный покой. А может, и сама его обретет. – Он замолчал – возможно, почувствовал себя виноватым, пожалел о чем-то или испугался.

– Ты хотел, чтобы она благополучно уехала из города, – догадался я. – А затем собирался сам найти императора.

Джейсон пожал плечами:

– Да, вместе с тобой и Мэг. Я знал, что вы меня разыщете. Герофила мне сказала. Если бы вы подождали недельку…

– И что тогда? – возмутился я. – Мы бы радостно потащили тебя навстречу верной смерти?! А ты не подумал, что стало бы с душевным покоем Пайпер, когда она бы обо всем узнала?!

Уши Джейсона покраснели. Я вдруг понял, как он молод – ему было не больше семнадцати. Старше Лестера, да, но не намного. Этот юноша потерял мать. Испытал на себе трудности сурового воспитания волчьей богини Лупы. Приучался к дисциплине в Двенадцатом легионе в Лагере Юпитера. Он сражался с титанами и гигантами. И минимум дважды помог спасти мир. Но по меркам смертных он был еще подростком. Ему пока даже не разрешалось голосовать и пить спиртное.

Учитывая все, что ему пришлось пережить, справедливо ли было с моей стороны упрекать его за нелогичность и нежелание щадить чужие чувства, когда он преисполнился решимости пожертвовать собственной жизнью?

Я постарался говорить помягче:

– Ты не хочешь смерти Пайпер. Я понимаю. Она тоже не пожелала бы тебе такой участи. Но нельзя обмануть пророчество. А когда не говоришь о чем-то друзьям – особенно если это что-то смертельно опасное, – становится только хуже. Нам придется отправиться к Калигуле вместе, украсть обувь этого маньяка-убийцы и убраться оттуда без всяких слов из шести букв, начинающихся с «с».

Шрам в уголке его рта шевельнулся:

– Без «слойки»?

– Ты невыносим, – сказал я, но напряжение, сковывающее меня, немного отступило. – Готов?

Он посмотрел на фотографию Талии и на модель Храмовой горы:

– Если со мной что-то случится…

– Замолчи.

– Если это случится и если я не смогу сдержать обещание, которое дал Кимополее, ты отвезешь мой макет в Лагерь Юпитера? Тетради с набросками новых храмов для обоих лагерей лежат вон там, на полке.

– Ты сам их отвезешь, – настаивал я. – И в лагерях появятся твои новые храмы, прославляющие богов. Столь благородный замысел достоин того, чтобы воплотиться в жизнь.

Он снял с крыши пластмассового храма Зевса осколок лампочки:

– Но не все получают то, чего достойны. Так ведь случилось и с тобой. Ты говорил с отцом, после того как…

Он вежливо замолчал, не сказав «…тебя бросили в мусорку в образе весьма заурядного пухлого шестнадцатилетки».

Во рту появился привкус меди. Из глубин никчемной человеческой памяти прогремели слова отца: «ТЫ ПРОВИНИЛСЯ. ТВОЕ НАКАЗАНЬЕ».

– Зевс не говорил со мной с тех пор, как я стал смертным, – ответил я. – Что было до этого, я помню очень смутно. Помню, как прошлым летом мы сражались в Парфеноне. Помню, как Зевс ударил меня молнией. Но дальше – до того момента, как я очнулся, падая с небес в январе, – пустота.

– Я понимаю, каково это, когда у тебя отнимают полгода жизни. – Он страдальчески взглянул на меня. – Мне жаль, что я не смог тебе помочь.

– Но что ты мог сделать?

– Тогда, в Парфеноне, я пытался образумить Зевса. Сказал, что наказывать тебя неправильно. Но он и слушать не хотел.

Я ошарашенно уставился на него, все слова, оставшиеся от моего природного красноречия, застряли у меня в горле. Что-что сделал Джейсон Грейс?!

У Зевса было много детей, а у меня много сводных братьев и сестер. Но я не испытывал родственных чувств ни к кому, кроме сестры-близнеца Артемиды. И ни один из братьев прежде не заступался за меня перед отцом. Мои роственнички с Олимпа скорее бы закричали «Это всё Аполлон!» – чтобы Зевс обрушил свою ярость не на них, а на меня.

А этот юный полубог вступился за меня. У него не было на то причин. Мы с ним вообще едва знакомы. И он рискнул собственной жизнью, не побоялся навлечь на себя гнев Зевса.

Первой моей мыслью было завопить: «ТЫ ЧТО, РЕХНУЛСЯ?!».

Но потом я подобрал более подходящее слово:

– Спасибо.

Джейсон взял меня за плечи: не вцепился в них, не повис на мне, а обнял меня как брата:

– Пообещай мне одно. Что бы ни случилось, когда вернешься на Олимп и снова станешь богом, помни. Помни, что значит быть человеком.

Еще несколько недель назад я бы усмехнулся: «С чего бы мне помнить о таком?» В лучшем случае, если бы мне повезло и я бы снова оказался на божественном троне, я бы вспоминал свои мучения как второсортный ужастик, который наконец закончился. Я бы вышел из кинотеатра на залитую солнцем улицу и подумал: «Уф! Как я рад, что все позади».

Теперь же я догадывался, что имеет в виду Джейсон. Я многое узнал о людской слабости и силе. Став одним из них, я… изменил отношение к смертным. Во всяком случае, общение с ними точно вдохновит меня на написание новых потрясающих песен!

Но давать обещание мне не хотелось. Надо мной уже висело проклятье одной нарушенной клятвы. В Лагере полукровок я сгоряча поклялся водами реки Стикс, что не возьму в руки лука и музыкального инструмента, пока снова не стану богом. И тут же нарушил свое слово. С тех пор стреляю и играю я из рук вон плохо.

Мне было ясно: мстительная богиня реки Стикс так просто от меня не отстанет. Я чувствовал, как сердито она смотрит на меня из Подземного мира: «Какое право ты имеешь кому-то что-то обещать, клятвопреступник?!»

Но как было не согласиться? Это меньшее, что я мог сделать для храброго смертного, который вступился за меня, когда все остальные от меня отвернулись.

– Обещаю, – сказал я Джейсону. – Я постараюсь запомнить свою человеческую жизнь во всех подробностях, а ты пообещай, что расскажешь Пайпер правду о пророчестве.

Джейсон похлопал меня по плечу:

– Идет! Кстати, девочки, наверное, уже заждались.

– И вот еще что, – вырвалось у меня. – Насчет Пайпер. Просто… вы были очень красивой парой, как с обложки. Неужели… ты бросил ее, чтобы ей было легче уехать из Лос-Анджелеса?

Джейсон вытаращил на меня голубые глаза:

– Это она тебе сказала?

– Нет, – признался я. – Но, кажется, ты… э-э… расстроил Мелли.

Джейсон задумался:

– Ничего, пусть Мелли во всем винит меня. Так даже лучше.

– Хочешь сказать, она не права?

В глазах Джейсона мелькнула пустота: словно небеса заволокло дымом от пожара. Мне вспомнились слова Медеи: «Правды хватило, чтобы сломить Джейсона Грейса».

– Пайпер сама захотела со мной расстаться, – тихо проговорил он. – Это было несколько месяцев назад, задолго до нашего похода в Горящий Лабиринт. А теперь пошли. Пора найти Калигулу.

24

Ах, Санта-Барбара!

Серфинг! Рыбные тако!

И безумные римляне!

К несчастью для нас и мистера Бедросяна, «Кадиллака Эскалейд» не оказалось там, где мы его оставили.

– Эвакуировали, – равнодушно заметила Пайпер, словно такое с ней случалось постоянно.

Она снова пошла в кабинет директора и через несколько минут выехала из ворот на школьном зелено-золотом фургоне.

Опустив стекло, она сказала:

– Ну что, ребятишки, поехали на экскурсию?

В первые минуты Джейсон все время нервно поглядывал в зеркало, вероятно, опасаясь, что охранник может нас догнать и потребовать подписанное родителями разрешение уехать из школы, чтобы убить римского императора.

Но за нами никто не гнался.

– Куда едем? – спросила Пайпер, когда мы были у автострады.

– В Санта-Барбару, – ответил Джейсон.

Пайпер нахмурилась, словно он велел ей отвезти нас в Узбекистан:

– Ладно.

И, следуя за указателями, она направила машину к 101-й автомагистрали.

Это был тот редкий случай, когда я мечтал о пробках. На встречу с Калигулой я не спешил. Но дороги были почти пустые. Складывалось впечатление, что Южная Калифорния услышала мои жалобы и теперь решила отомстить.

«Смелее вперед, Аполлон! – казалось, злорадствовала 101-я автомагистраль. – Путь к унизительной смерти будет легким и быстрым!»

Мэг сидела позади меня и барабанила пальцами по коленям:

– Долго еще?

Я мало что знал о Санта-Барбаре. И молился, чтобы Джейсон ответил, что она очень далеко – скажем, где-то за Северным полюсом. Конечно, мне не хотелось целую вечность проторчать в фургоне в компании Мэг, но тогда мы бы по крайней мере смогли заехать в Лагерь Юпитера и прихватить с собой отряд тяжело вооруженных полубогов.

– Часа два, – ответил Джейсон, лишая меня всякой надежды. – Поезжай на северо-запад вдоль побережья. Нам нужен пирс Стирнс Уорф.

Пайпер повернулась к нему:

– Ты был там?

– Я… Ну да. Мы с Бурей сгоняли на разведку.

– С Бурей? – переспросил я.

– Это его конь, – пояснила Пайпер и снова обратилась к Джейсону: – Ты пошел на разведку в одиночку?

– На самом деле Буря – вентус, – сказал Джейсон, сделав вид, что не слышал ее вопроса.

Мэг оставила в покое колени:

– Как ветряные духи Медеи?

– Только Буря добрый, – уточнил Джейсон. – Не то чтобы я его приручил, но мы подружились. Обычно, стоит мне его позвать, он появляется и позволяет себя оседлать.

– Воздушный конь, – задумчиво произнесла Мэг, по всей видимости, прикидывая, кто круче – вентус или ее персиковый младенец-демон в памперсе. – По-моему, супер.

– Возвращаясь к нашему разговору, – вмешалась Пайпер. – Почему ты вообще решил проверить Стирнс Уорф?

Джейсон так нервничал, что я испугался, как бы он не спалил все электрооборудование в фургоне.

– Это всё Сивилла, – наконец ответил он. – Она сказала, что там я найду Калигулу. Это одно из тех мест, где он останавливается.

Пайпер удивленно склонила голову набок:

– Где он останавливается?

– Его дворец на самом деле не совсем дворец, – пояснил Джейсон. – Мы ищем корабль.

От ужаса мое сердце выскочило из груди и помчалось обратно в Палм-Спрингс.

– Ага, – сказал я.

– Ага? – переспросила Мэг. – Что еще за «ага»?

– Ага, теперь все понятно, – договорил я. – В древности Калигула был знаменит своими кораблями наслаждений – огромными плавучими дворцами с банями, театрами, крутящимися статуями, ипподромом, тысячами рабов… – Помню, как плевался Посейдон, увидев, что корабли Калигулы бороздят залив города Байи. Хотя, по-моему, Посейдон просто завидовал – ведь у него во дворце не было крутящихся статуй. – Так вот, – продолжал я, – теперь понятно, почему вы не могли его найти. Он может переплывать из порта в порт когда захочет.

– Да, – согласился Джейсон. – Когда я был здесь, я его не застал. Думаю, Сивилла имела в виду, что я найду его у Стирнс Уорф, когда придет время. Полагаю, сегодня время пришло. – Он отодвинулся от Пайпер. – Кстати, о Сивилле и пророчестве… я не рассказал тебе еще кое о чем.

И он рассказал Пайпер правду о слове из шести букв, которое начинается с буквы «с», но не «собака». Ее реакция оказалась на удивление спокойной. Она не врезала ему. Не стала кричать. Она просто выслушала его и несколько миль не говорила ни слова. Наконец она покачала головой:

– Весьма значительное «кое-что».

– Зря я тебе не сказал, – повинился Джейсон.

– Хм, да. – Она вывернула руль таким движением, словно свернула шею курице. – Но… говоря по правде, на твоем месте я, наверное, поступила бы так же. Я бы тоже не захотела подвергать тебя смертельному риску.

Джейсон удивленно заморгал:

– Значит, ты не злишься?

– Да я просто в бешенстве.

– Хм.

– Я в бешенстве, но я тебя понимаю.

– Ясно.

Я удивился, как легко им говорить друг с другом даже о таких сложных вещах и как хорошо они друг друга понимают. Мне вспомнились слова Пайпер о том, как сильно она испугалась, когда не смогла найти Джейсона в Горящем Лабиринте, и о том, как она до смерти боялась потерять еще одного друга.

Так почему же они расстались?

«Люди меняются», – сказала Пайпер.

Пятерка за скрытность, подруга, но я хотел знать всю подноготную.

– Ну так что, – сказала она, – есть еще тайны? Ты ни о чем больше не забыл мне рассказать?

Джейсон помотал головой:

– По-моему, нет.

– Ладно, – кивнула Пайпер. – Тогда едем на пристань. Найдем этот корабль. И волшебные сапожки Калигулы. Убьем его, если получится. Но не дадим друг другу умереть.

– И мне не дадим умереть, – добавила Мэг. – И даже Аполлону.

– Спасибо, Мэг, – умилился я. У меня на сердце стало тепло, будто туда засунули подтаявший буррито.

– Да пожалуйста. – Она поковырялась в носу – на тот случай, если не успеет это сделать перед гибелью в бою. – А как мы поймем, что нашли тот самый корабль?

– Что-то мне подсказывает, что ошибиться будет трудно, – ответил я. – Калигула не умеет быть незаметным.

– Главное, чтобы корабль был на месте, – сказал Джейсон.

– Хорошо бы он был на месте, – отозвалась Пайпер. – Иначе ради чего я украла фургон и вытащила тебя с урока физики?

– Проклятье! – ответил Джейсон.

Они сдержанно улыбнулись друг другу и обменялись взглядами, в которых читалось: «Да, между нами все сложно, но я не дам тебе сегодня умереть».

Мне хотелось, чтобы наша экспедиция прошла так, как описала Пайпер, – без сучка без задоринки. Но я подозревал, что у нас было больше шансов выиграть в мегалотерее олимпийских богов. (Самый большой выигрыш, который ждал меня под защитным слоем на билете, – пять драхм.)

Мы молча ехали по прибрежному шоссе.

Слева сверкал Тихий океан. По волнам скользили сёрферы. Пальмы качались на ветру. Слева мелькали иссушенные солнцем бурые холмы, поросшие сникшими от жары красными азалиями. Как ни пытался, я не мог не думать об этих красных цветах как о крови павших в бою дриад. Я вспомнил о кактусах в Цистерне, которые храбро и упрямо боролись за жизнь. Я вспомнил, как мы нашли в Лабиринте под Лос-Анджелесом израненную и обгоревшую дриаду Денежное Дерево. Я должен остановить Калигулу ради них. Иначе… Нет. Никаких «иначе» быть не может.

Когда мы наконец добрались до Санта-Барбары, я понял, почему Калигуле понравилось это место.

Если прищуриться, могло показаться, что я вернулся в римский курортный город Байи. Изгиб береговой линии был почти таким же, похожими были и золотые пляжи, холмы, усеянные роскошными домиками с белыми стенами и красной черепичной крышей, прогулочные кораблики, пришвартованные на пристани. Лица местных жителей были такими же загорелыми и слегка одуревшими, словно они не знали, как убить время между утренним сёрфингом и дневной игрой в гольф.

Главное отличие: вдалеке не возвышался Везувий. Но я знал, что над этим славным городком нависла тень кого-то другого – кого-то с не менее опасным и взрывным характером.

– Он явится, – сказал я, когда мы припарковали фургон на бульваре Кабрильо.

Пайпер удивленно выгнула брови:

– Чувствуешь возмущение в Силе?[44]

– Перестань! – буркнул я. – Я чувствую, что мне, как обычно, не стоит ждать ничего хорошего. В таком безобидном на вид месте нас наверняка ждут большие неприятности.

За день мы исходили побережье Санта-Барбары от Восточного пляжа до волнорезов. Спугнули стаю пеликанов, устроившихся в заполненной морской водой низине. Разбудили дремавших на мостках морских львов. Продирались сквозь толпы туристов на пирсе Стирнс Уорф. В порту мы обнаружили настоящий лес из одномачтовых кораблей, было тут и несколько роскошных яхт, но ни одна по размерам и вычурности не соответствовала вкусам римского императора.

Джейсон даже провел разведку с воздуха, пролетев над волнами. Вернувшись, он сообщил, что на горизонте не видно ни одного подозрительного судна.

– Ты сейчас летал на своем коне, на Буре? – спросила Мэг. – Я так и не поняла.

– Нет, – улыбнулся Джейсон. – Я зову Бурю только в экстренных случаях. А летал я сам, управляя ветром.

Мэг надула губы и уставилась на сумочки у себя на поясе:

– Зато я могу за секунду вырастить ямс.

Наконец мы оставили поиски и сели передохнуть в кафе на берегу. Отведав тамошних рыбных тако на гриле, сама муза Эвтерпа сложила бы им оду.

– Ну и пусть мы ничего не нашли, – сказал я, отправляя в рот ложку острой закуски севиче. – Зато поужинали!

– Мы еще не закончили, – возразила Мэг. – Так что не расслабляйся.

И зачем только она приказала мне? С этого момента пришлось забыть о том, что значит усесться поудобнее.

Мы сидели в кафе, наслаждаясь бризом, едой и чаем со льдом, пока солнце не спустилось к горизонту, окрасив небо в оранжевый, как футболки Лагеря полукровок, цвет. Я уже понадеялся, что зря ожидал найти здесь Калигулу. Мы приехали напрасно. Ура! Я хотел было предложить пойти к фургону и, скажем, найти отель, чтобы мне не пришлось снова ночевать в спальном мешке на дне пустынного колодца, но тут Джейсон вскочил из-за стола.

– Вон там, – он указал на море.

Корабль, казалось, возник прямо из солнечного света, совсем как моя солнечная колесница, когда я въезжал в Конюшни Заката после дневной скачки по небу. Это была ослепительно-белая чудовищная по своим размерам яхта: пять палуб возвышались над водой, тонированные окна напоминали огромные глаза насекомого. Как это часто бывает с большими кораблями, оценить ее размеры с такого расстояния было довольно трудно, но на яхте стояли два вертолета (один на корме, другой на носу), а к правому борту была прикреплена небольшая субмарина – а значит, перед нами не просто прогулочный катерок. Может, в мире смертных и были корабли побольше, но, думаю, не слишком много.

– Это точно он, – сказала Пайпер. – И что теперь? Думаете, он пришвартуется?

– Погоди, – отозвалась Мэг. – Смотрите!

В миле к югу из солнечного сияния появилась вторая яхта, точная копия первой.

– Это ведь мираж, да? – встревоженно спросил Джейсон. – Или какой-то фокус?

Мэг недовольно фыркнула и снова указала на море.

Между первыми двумя яхтами, ровно посередине, появилась третья.

– Бред какой-то! – воскликнула Пайпер. – Каждый такой корабль стоит несколько миллионов.

– Полмиллиарда, – поправил я. – Или больше. Калигула никогда не жалел денег на себя. Он же член Триумвирата. А они копили свои богатства веками.

На горизонте возникла еще одна яхта, словно вышедшая из солнечного варпа[45], а затем еще одна.

Скоро их было несколько десятков – целый флот, цепочка из кораблей, пересекающая гавань как натянутая на лук тетива.

– Быть не может, – протерла глаза Пайпер. – Это точно иллюзия.

У меня сердце оборвалось:

– Нет.

Я уже видел такое прежде.

Пока мы стояли разинув рты, каждая суперъяхта повернулась носом к корме предыдущей, и в результате получилась сверкающая плавучая стена длиной целую милю – от реки Сикамор-Крик до самого порта.

– Мост из кораблей, – сказал я. – Он снова это сделал.

– Снова? – переспросила Мэг.

– В древности Калигуле, – я старался, чтобы мой голос не дрожал, – когда он был совсем юн, кое-что предсказали. Римский астролог сказал ему, что он скорее проскачет на коне через залив Байи, чем станет императором. Он имел в виду, что это невозможно. Но Калигула все-таки стал императором. И приказал построить флот из суперъяхт, – я махнул рукой в сторону возникшей перед нами армады, – примерно такой. Он велел развернуть корабли так, чтобы получился огромный мост через залив Байи. И затем он проехал по нему на коне. В то время это была крупнейшая плавучая конструкция. А Калигула даже плавать не умел. Но его это не испугало. Ему во что бы то ни стало нужно было показать, что плевать он хотел на судьбу.

Пайпер закрыла рот руками:

– Смертные ведь это увидят? Они не могут не заметить, что он перекрыл проход всем судам, плывущим в порт или покидающим его.

– О, смертные уже заметили, – ответил я. – Гляди.

Вокруг яхт начали собираться корабли поменьше, словно мухи на пышный пир. Там было два судна береговой охраны, несколько катеров местной полиции и десятки надувных лодок с подвесными моторами, которыми управляли вооруженные люди в темной одежде – личная охрана императора, догадался я.

– Они ему помогают! – проговорила Мэг не своим голосом. – Даже Нерон никогда… Он откупался от полиции, имел кучу наемников, но он никогда так не выпендривался.

Джейсон схватился за гладиус:

– С какого начнем? Как нам найти Калигулу на этих кораблях?

Мне вовсе не хотелось искать Калигулу. Мне хотелось бежать без оглядки. Смерть, настоящая смерть – из шести букв, с первой «с» – вдруг показалась такой реальной. Но я чувствовал, что уверенность моих друзей слабеет. Им нужен был план, а не вопящий в панике Лестер.

Я указал на середину плавучего моста:

– Начнем с центра – самого слабого звена в цепи.

25

Все в одной лодке

Стоп. Двое пропали

Пол-отряда в одной лодке

Джейсон Грейс испортил все впечатление от моей прекрасной фразы.

По пути он подошел ко мне и прошептал:

– Знаешь, ты ведь не прав. Предел прочности у цепи одинаков по всей длине – если, конечно, на все звенья воздействуют с одинаковой силой.

Я вздохнул:

– Неужто ты так сильно расстроился, что мы утащили тебя с физики? Ты ведь понял, о чем я!

– Вообще-то нет, – ответил он. – Зачем начинать с середины?

– Затем, что… Да не знаю я! – огрызнулся я. – Может, там они меньше всего готовы к нападению?

Мэг остановилась у кромки воды:

– Похоже, они готовы ко всему.

Она была права. Когда закатное небо окрасилось в пурпурный цвет, яхты засверкали разноцветными огнями, как гигантские яйца Фаберже. Лучи прожекторов осветили небо и воду, словно призывая покупателей на самую большую в истории распродажу водяных матрасов. Десятки патрульных катеров курсировали по гавани на случай, если кому-то из жителей Санта-Барбары (санта-варваров?) достанет наглости сунуться на родной берег.

Было сложно сказать, всегда ли Калигула окружал себя таким количеством охраны или он ждал нас. Теперь-то он точно знал, что это мы взорвали «Военное безумие Макро». А если Медея выжила, она несомненно рассказала ему о нашей битве в Лабиринте.

К тому же у Калигулы в плену была Эритрейская Сивилла, а значит, он располагал тем знанием, которым она поделилась с Джейсоном. Сивилла, может, и не хотела помогать злому императору, заковавшему ее в кандалы, но не могла отказать просителю, если он задавал ей прямой вопрос. Таков закон пророческой магии. В лучшем случае она могла постараться как можно изобретательней зашифровать ответ.

Джейсон поглядел на прорезавшие небо лучи прожекторов:

– Я могу перенести вас на корабль по одному. Может, они и не заметят.

– Нам лучше по воздуху не передвигаться, – ответил я. – И надо придумать, как пробраться туда до того, как совсем стемнеет.

Пайпер смахнула пряди, из-за ветра упавшие на лицо:

– Почему? Ведь в темноте проще оставаться незамеченными.

– Стриксы, – пояснил я. – Они начинают летать через час после заката.

– Стриксы? – переспросила Пайпер.

Я рассказал о нашей стычке со смертоносными птицами в Лабиринте. Мэг помогала ценными замечаниями вроде «фу!», «угу» и «это всё Аполлон виноват».

Пайпер вздрогнула:

– Легенды чероки говорят, что совы – вестницы несчастий. Их считают злыми духами или шаманами, которые шпионят за людьми. Если стриксы – это гигантские совы-кровососы… да уж, встречаться с ними не хочется.

– Согласен, – кивнул Джейсон. – Но как нам попасть на борт?

Пайпер шагнула в воду:

– Можно попросить кого-нибудь нас подвезти.

Она подняла руки и замахала надувной лодке, проплывающей ярдах в пятидесяти и пускающей по пляжу луч прожектора.

– Э-э… Пайпер? – неуверенно пробормотал Джейсон.

Мэг вооружилась мечами:

– Ничего. Пусть подплывут поближе, и я их прикончу.

Я уставился на свою юную повелительницу:

– Мэг, но ведь это смертные! Во-первых, твое оружие против них бессильно. Во-вторых, они сами не понимают, кому служат. Нельзя…

– Они служат З… злодею! – огрызнулась она. – Калигуле.

Я заметил оговорку. И мне показалось, что она едва не произнесла «они служат Зверю».

Она спрятала мечи, но ее тон оставался холодным и решительным. Я с ужасом представил себе, как Мстительница Маккаффри атакует корабли, вооружившись лишь своими кулаками да пачкой семян.

Джейсон посмотрел на меня, и в его взгляде читалось: «Ты ее свяжешь или я?»

Лодка повернула к нам. В ней сидели трое мужчин в темной форме, бронежилетах и защитных шлемах. Один управлял подвесным мотором. Второй направлял луч прожектора. А тот, что сидел посередине, конечно, самый добрый, держал на колене автомат.

Пайпер помахала и улыбнулась им:

– Мэг, не нападай. Я разберусь. Так, все, не мешайте мне работать, пожалуйста. Мне будет проще их заворожить, если вы не будете стоять у меня за спиной и буравить их взглядом.

Мы с удовольствием подчинились и отошли назад, хотя Мэг нам с Джейсоном пришлось тащить.

– Здравствуйте! – крикнула Пайпер, когда лодка подплыла ближе. – Не стреляйте! Мы свои!

Лодка выскочила на берег на такой скорости, что еще чуть-чуть – и она оказалась бы на бульваре Кабрильо. Мистер Прожектор выпрыгнул на берег первым, надо признать, довольно резво для человека в бронекостюме. За ним последовал мистер Автомат, прикрывающий мистера Мотора, пока тот глушил двигатель.

Прожектор смерил нас взглядом, держа руку на автомате:

– Вы кто такие?

– Я Пайпер! – представилась Пайпер. – Не нужно никому о нас сообщать. И точно не нужно наводить на нас автомат!

Лицо Прожектора исказила гримаса. Он заулыбался Пайпер в ответ, но тут же вспомнил, что долг велит ему быть суровым. Автомат не стал опускать оружие. Мотор потянулся за рацией.

– Документы! – рявкнул Прожектор. – Все, живо!

Я почувствовал, как Мэг напряглась, готовясь превратиться в Мстительницу Маккаффри. Джейсон изо всех сил пытался выглядеть безобидным, но его сорочка искрилась от статического электричества.

– Сейчас-сейчас, – согласилась Пайпер. – Хотя, знаете, у меня есть идея получше. Я кое-что достану из кармана, ладно? Не волнуйтесь.

Она вытащила пачку денег – в общей сложности, может, долларов сто. Вполне возможно, это были последние деньги Маклинов.

– Мы с друзьями тут рассуждали, – продолжала Пайпер, – какая тяжелая у вас работа и как это, наверное, сложно – патрулировать гавань! Мы сидели вон в том кафе, ели потрясающие рыбные тако и подумали: эй, эти парни заслужили перерыв. Давайте угостим их ужином!

Глаза Прожектора, похоже, потеряли связь с мозгом:

– Перерыв на ужин?..

– Именно! – подхватила Пайпер. – Положите свое тяжелое оружие, выбросьте рацию. Да что там – оставьте все нам. Мы присмотрим за этим добром, пока вы едите. Луциан, приготовленный на гриле, домашние кукурузные тортильи, севиче, – она оглянулась на нас. – Великолепная еда, правда, ребята?

Мы что-то промямлили, соглашаясь.

– Ням! – сказала Мэг.

Она была мастерицей односложных ответов.

Автомат опустил оружие:

– Я бы съел рыбных тако.

– Мы хорошо потрудились, – согласился Мотор. – И заслужили перерыв на ужин.

– Совершенно верно! – Пайпер вложила деньги в ладонь Прожектору. – Мы угощаем. Спасибо вам за службу!

Прожектор недоуменно уставился на пачку денег:

– Но ведь нам и правда нельзя…

– …есть в полной экипировке? – предположила Пайпер. – Вы совершенно правы. Оставьте все в лодке: бронежилеты, оружие, мобильные телефоны. Вот так. Расслабьтесь!

Ей пришлось их еще немного поуговаривать и поразвлекать любезными шуточками, но наконец наемники вылезли из своих спецназовских пижам. Они поблагодарили Пайпер и вдобавок обняли ее, а затем побежали разорять кафе.

Стоило им уйти, как Пайпер рухнула в объятья Джейсону.

– Эй, что с тобой? – спросил он.

– В-все нормально. – Она неловко отстранилась от него. – Просто тяжело зачаровывать сразу несколько человек. Со мной все будет хорошо.

– Это было нечто! – восхитился я. – Сама Афродита не справилась бы лучше.

Сравнение, похоже, Пайпер не польстило:

– Нужно торопиться. Чары долго не продержатся.

Мэг фыркнула:

– И все-таки проще было бы убить…

– Мэг! – пристыдил я ее.

– …избить их до полусмерти, – исправилась она.

Джейсон прокашлялся:

– Ладно. Давайте все в лодку!

Мы были уже в тридцати ярдах от берега, когда услышали крики наемников:

– Эй! Стойте!

Совершенно сбитые с толку, они шлепали по воде, размахивая недоеденными тако.

К счастью, Пайпер забрала у них все оружие и средства связи.

Она весело помахала им, а Джейсон завел мотор.

Мы с Джейсоном и Мэг тут же принялись натягивать на себя бронежилеты и шлемы. Пайпер пришлось остаться в своей одежде, но раз уж только у нее была способность обманом и ворожбой предотвратить бой, она разрешила нам наслаждаться маскарадом без нее.

Из Джейсона вышел отличный наемник. А вот на Мэг нельзя было взглянуть без смеха: маленькая девочка, натянувшая папин бронежилет. Бронекостюм перетягивал мне живот. (Будь проклят бесполезный в бою «спасательный круг»!) В шлеме было жарко, как в игрушечной духовке, а щиток все время падал, видимо желая прикрыть мое усыпанное акне лицо.

Оружие мы бросили за борт. Это может показаться глупым, но, как я уже говорил, огнестрельное оружие, оказавшись в руках полубогов, становится неуправляемым. Убить им можно только смертных, но, что бы ни говорила Мэг, я не собирался вырубать обычных людей.

Я убедил себя, что, знай эти наемники, кому они на самом деле служат, они бы и сами побросали оружие. Естественно, смертные не стали бы слепо следовать за таким злодеем по собственной воле – хотя, если говорить о человеческой истории, я могу припомнить пару сотен исключений из этого правила… Но не в случае с Калигулой!

Когда мы подплыли к яхтам, Джейсон сбросил скорость, чтобы не выделяться на фоне других патрульных судов.

Он повернул к ближайшей яхте. С такого близкого расстояния казалось, что над нами возвышается белая крепость из стали. Прямо под поверхностью воды горели пурпурные и золотые лампочки, и казалось, что корабль парит на невесомом облаке римской императорской власти. Вдоль носовой части чернели буквы, каждая размером больше меня: «IVLIA DRVSILLA XXVI».

– «Юлия Друзилла Двадцать шестая», – прочла Пайпер. – Она была императрицей?

– Нет, – ответил я, – любимой сестрой императора.

При воспоминании о бедняжке у меня стеснилась грудь: она была такая красивая, покорная и слишком слабая, чтобы вынести все, что уготовила ей судьба. Ее брат Калигула сдувал с нее пылинки, боготворил ее. Став императором, он приказал, чтобы она присутствовала на каждой его трапезе, на каждом безнравственном спектакле, принимала участие во всех его жутких гулянках. Она умерла, когда ей было двадцать два, – задушенная любовью социопата.

– Думаю, она была единственным человеком, которого любил Калигула, – сказал я. – Но почему номер этой яхты – двадцать шесть, я не знаю.

– Потому что вон у той – двадцать пять. – Мэг указала на корабль, корма которого находилась всего в паре футов от носа нашей яхты.

И действительно, на корме было написано «IVLIA DRVSILLA XXV».

– Спорим, на следующей будет номер двадцать семь?

– Пятьдесят суперъяхт, – задумчиво проговорил я, – и каждая названа в честь Юлии Друзиллы. Да, очень похоже на Калигулу.

Джейсон осмотрел борт. На нем не было ни лестниц, ни люков, ни красных кнопок с табличкой «НАЖМИТЕ СЮДА – И ПОЛУЧИТЕ ОБУВЬ КАЛИГУЛЫ!».

Времени было в обрез. Может, нам и удалось прошмыгнуть мимо патрулей и прожекторов, но каждая яхта, скорее всего, была оснащена камерами наблюдения. И скоро кто-нибудь наверняка должен был поинтересоваться, что забыла наша лодочка рядом с яхтой «XXVI». Да и наемники, которых мы бросили на берегу, постараются предупредить своих товарищей. А еще с минуты на минуту должны были проснуться стриксы – голодные и жадно высматривающие любого нарушителя, которого можно выпотрошить.

– Я перенесу вас наверх, – решил Джейсон. – По одному.

– Сначала меня, – сказала Пайпер. – На тот случай, если нужно кого-нибудь заворожить.

Пайпер привычным движением обняла Джейсона за шею – будто они проделывали такое уже тысячу раз. Вокруг лодки поднялся, взъерошив мне волосы, ветер, и Джейсон с Пайпер полетели вверх.

О, как же я завидовал Джейсону Грейсу! Управлять ветром – что может быть проще. Будь я богом, я бы с легкостью сделал это, даже если бы у меня на спине висела половина моих воплощений. Но я застрял в этом жалком теле, со «спасательным кругом» на животе, и мог лишь мечтать о такой свободе!

– Эй, – толкнула меня Мэг. – Сосредоточься.

Я возмущенно фыркнул:

– Я-то сосредоточен. А вот ты о чем думаешь?

– Это ты о чем? – насупилась она.

– О твоей злости, – ответил я. – О том, что ты постоянно говоришь, как бы убить Калигулу. О том, что ты хотела… избить наемников до полусмерти.

– Они враги.

Ее тон был резким, как удар скимитара, и я понял: если решусь продолжить этот разговор, возможно, в список тех, кого следует избить до полусмерти, она внесет и мое имя.

Я решил взять пример с Джейсона и двигаться к цели медленно, обходным путем:

– Мэг, я когда-нибудь рассказывал тебе о том, как стал смертным в первый раз?

Она взглянула на меня из-под огромного шлема:

– Ты где-то напортачил или что?

– Я… Да. Я напортачил. Зевс, мой отец, убил одного из моих любимых сыновей, Асклепия, за то, что тот возвращал мертвых к жизни без позволения. Это долгая история… Но суть в том… Я страшно разозлился на Зевса, но он слишком сильный, и выступить против него я побоялся. Он бы меня просто испепелил. И я выместил злость на других.

Я посмотрел наверх. Ни Джейсона, ни Пайпер не было видно. Хорошо бы это значило, что они нашли обувь Калигулы и ждали, пока им принесут пару нужного размера.

– В общем, – продолжал я. – Зевса убить я не мог. И я нашел тех, кто выковал ему молнии, – циклопов. Я убил их, чтобы отомстить за Асклепия. И в наказание Зевс превратил меня в смертного.

Мэг пнула меня по голени.

– Ай! – завопил я. – А это за что?

– За то, что ты тупой, – сказала она. – Убивать циклопов было тупо.

Я хотел возразить, что это было тысячи лет назад, но побоялся заработать еще один пинок.

– Да, – согласился я. – Это было тупо. Но я хотел сказать, что… Мне было страшно идти против Зевса, и я выместил гнев на ком-то. И мне кажется, ты сейчас делаешь то же самое, Мэг. Ты злишься на Калигулу, потому что это проще, чем злиться на отчима.

Мне снова пришлось схватиться за голени.

Мэг уткнулась взглядом в свой бронежилет:

– Это не так.

– Я тебя не виню, – тут же добавил я. – Хорошо, что ты злишься. Это шаг в нужную сторону. Но учти, что сейчас ты, возможно, сердишься не на того. Прошу, не кидайся слепо в битву с этим императором. В это, может быть, трудно поверить, но он даже хитрее и опаснее, чем Не… чем Зверь.

Она сжала кулаки:

– Я же сказала, что это не так! Ты ничего не знаешь! Ничего не понимаешь!

– Ты права, – сказал я. – То, что тебе пришлось вынести у Нерона… Я не могу себе даже представить. Никто не заслуживает таких страданий, но…

– Заткнись! – рявкнула она.

Естественно, я так и поступил. Слова, которые я собирался сказать, потекли мне обратно в горло.

– Ты ничего не знаешь, – повторила она. – Этот Калигула сделал много плохого папе и мне. И я вправе злиться на него, если мне так хочется. Я убью его, если смогу. Я… – Она замолчала, пораженная внезапной мыслью: – А где Джейсон? Он уже должен был вернуться.

Я взглянул наверх. В тот момент, если бы голос мне подчинялся, я бы закричал. Сверху к нам тихо спускались две большие темные фигуры на чем-то вроде водных парашютов. И тут я понял, что это не парашюты, а огромные уши. Через миг существа были уже над нами. Они грациозно приземлились к нам в лодку – один на нос, другой на корму, – сложили уши и приставили мечи нам к горлу.

Существа были похожи на того ушастого стражника, которого Пайпер подстрелила из духовой трубки у входа в Горящий Лабиринт, только они были старше и мех у них был черный. У них были зазубренные с обеих сторон клинки с закругленным острием – такими было удобно и рубить, и колоть. Вздрогнув, я вспомнил, что это кханды – оружие родом из Индостана. Я бы похвалил себя за знание столь малоизвестного факта, если бы зазубренный край кханды не упирался мне в яремную вену.

И тут я вспомнил еще кое-что. Одну из пьяных историй Диониса о военных походах в Индию. Он рассказывал, как встретил воинственное племя восьмипалых полулюдей с огромными ушами и поросшими шерстью лицами. И почему я раньше об этом не вспомнил?! Что же Дионис говорил мне о них?.. Ах да. Он сказал, цитирую: «Никогда, ни при каких обстоятельствах не вступай с ними в бой».

– Вы панды[46]! – прохрипел я. – Так называется ваш народ.

Тот, что был ближе ко мне, обнажил красивые белые зубы:

– Верно! А теперь будьте хорошими пленниками и идите за нами. Иначе ваши друзья умрут.

26

О Флоренс и Гранк

Ля-ля что-то там

Мы с вами свяжемся

Может быть, Джейсон Грейс, наш эксперт по физике, сумел бы объяснить, как панды летали. Мне этого было не понять. Несмотря на то что им пришлось нести нас, они смогли подняться в воздух, просто хлопая здоровенными ушами. Вот бы показать их Гермесу! Небось тут же перестал бы хвастаться, что умеет шевелить ушами!

Панды поднялись вдоль правого борта и, особо не церемонясь, бросили нас на палубу, где еще двое пандов, вооруженных луками, держали на прицеле Джейсона и Пайпер. Один из пандов оказался меньше и моложе остальных, и лицо его покрывал не черный, а белый мех. Судя по его недовольному виду, это был тот самый парнишка, которого Пайпер отравила особым ядом дедушки Тома в Лос-Анджелесе.

Наши друзья были безоружны и стояли на коленях, руки у них были связаны за спиной кабельными стяжками. Под глазом у Джейсона красовался фингал. Волосы Пайпер были перепачканы кровью.

Я бросился к ней (потому что я добрый и отзывчивый) и ощупал ей голову, пытаясь понять, насколько серьезна рана.

– Ой, – отпрянула она. – Со мной все в порядке.

– У тебя может быть сотрясение, – возразил я.

Джейсон тяжело вздохнул:

– Это должен был быть я. Обычно меня колотят по голове. Простите. Все пошло не по плану.

Самый крупный из стражников, тот, что втащил меня на палубу, весело загоготал:

– Девчонка пыталась заворожить нас – пандов, которые слышат каждую интонацию! Мальчишка решил сразиться с нами – с пандами, которых с рождения обучают владеть любым оружием! А теперь всех вас ждет смерть!

– Смерть! Смерть! – залаяли остальные панды, и только подросток с белой шерстью промолчал.

Я заметил, что движения у него были скованными, словно нога, в которую попал ядовитый дротик, еще болела.

Мэг переводила взгляд с одного врага на другого, явно прикидывая, как быстро сможет их всех расшвырять. Дело значительно усложняли стрелы, направленные на Джейсона и Пайпер.

– Мэг, не надо, – предупредил я. – Эти ребята отлично сражаются. И быстро двигаются.

– Быстро! Быстро! – согласно прогавкали панды.

Я окинул взглядом палубу. К нам не бежали со всех сторон новые стражники, на нас не падали лучи прожекторов. Рога не трубили. Где-то в глубине корабля играла приятная музыка – не совсем подходящий саундтрек для отражения атаки внезапно проникшего на твою территорию врага.

Панды не подняли общую тревогу. Несмотря на все угрозы, они нас до сих пор не убили. Они даже потрудились связать Пайпер и Джейсону руки. Почему?

– Сэр, не вы ли здесь главная панда? – обратился я к самому крупному стражнику.

Он зашипел:

– Единственное число – пандос! Ненавижу, когда меня называют пандой! Разве я похож на панду?!

Я решил не отвечать на этот вопрос.

– Что ж, мистер Пандос…

– Меня зовут Амакс! – рявкнул он.

– Как скажешь. Амакс, – я посмотрел на его великолепные уши и решился проверить одну догадку, – наверное, ты терпеть не можешь, когда тебя подслушивают.

Черный мохнатый нос Амакса задергался:

– Ты это о чем? Ты что-то слышал?

– Ничего! – заверил его я. – Но ты-то знаешь, что надо быть начеку. Всегда найдутся другие люди, другие панды, которые не преминут сунуть нос в твои дела. И поэтому – поэтому ты до сих пор не поднял тревогу. Ты понимаешь, что мы не простые пленники. И не хочешь, чтобы кто-то другой присвоил себе твои заслуги.

Остальные панды заворчали.

– Вектор с двадцать пятого корабля все время шпионит, – пробормотал лучник с темной шерстью.

– Присваивает себе наши идеи, – подхватил второй.

– Вроде броненаушников.

– Точно! – вокликнул я, стараясь не смотреть на изумленное лицо Пайпер, которая одними губами произнесла «Броненаушники?!». – И поэтому, прежде чем совершить какой-нибудь опрометчивый поступок, вам захочется выслушать меня. С глазу на глаз.

Амакс фыркнул:

– Ха!

Его товарищи загоготали вслед за ним:

– ХА-ХА!

– Ты лжешь! – сказал Амакс. – Я слышу обман в твоем голосе. Ты боишься. Блефуешь. Тебе нечего сказать.

– А мне есть что сказать, – вмешалась Мэг. – Я падчерица Нерона.

Кровь прилила к ушам Амакса с такой скоростью, что я удивился, как он не потерял сознание.

Ошеломленные лучники опустили оружие.

– Тимбр! Крест! – рявкнул Амакс. – Направить стрелы на пленников! – Он пристально посмотрел на Мэг. – Похоже, ты не врешь. И что забыла здесь Неронова падчерица?

– Ищу Калигулу, – ответила Мэг. – Хочу его убить.

Уши пандов нервно задрожали. Джейсон и Пайпер переглянулись, словно говоря друг другу: «Ну что ж. Смерть пришла».

Амакс прищурился:

– Ты говоришь, тебя прислал Нерон. Однако ты хочешь убить нашего повелителя. Это бессмыслица.

– Это весьма пикантная история, – принялся уверять его я. – В ней целая куча тайн, перипетий и неожиданных поворотов. Если убьете нас – никогда ее не услышите. Если отведете нас к императору – кто-то другой выпытает ее у нас. Мы с радостью все расскажем вам. В конце концов, это вы нас поймали. Нет ли здесь какого-нибудь более приватного местечка, чтобы нам поговорить без лишних ушей?

Амакс бросил взгляд на нос корабля, будто Вектор уже подслушивал нас.

– Кажется, ты говоришь правду, но в твоем голосе столько неуверенности и страха, что сложно сказать наверняка.

– Дядя Амакс, – впервые заговорил пандос с белой шерстью. – Может, прыщавый мальчишка и прав. Если у них есть ценные сведения…

– Молчать, Крест! – прервал его Амакс. – На этой неделе ты уже раз опозорился.

Лидер пандов снял с ремня несколько стяжек:

– Тимбр, Пик, свяжите прыщавого и Неронову падчерицу. Отведем их вниз, допросим сами и уже потом передадим их императору!

– Да! Да! – залаяли Тимбр и Пик.

Итак, трех сильных полубогов и одного бывшего бога-олимпийца вели под конвоем внутрь суперъяхты мохнатые существа с ушами размером со спутниковые тарелки. Не лучший момент в моей жизни.

Поскольку ниже падать было некуда, я понадеялся было, что Зевс, увидев мое унизительное положение, заберет меня обратно в небесный мир, а остальные боги еще несколько веков будут надо мной потешаться.

Но нет. Я остался все тем же жалким до мозга костей Лестером.

Стражники повели нас, подталкивая в спину, на кормовую часть палубы, где были установлены шесть гидромассажных ванн, разноцветный фонтан и сверкающий золотыми и пурпурными огнями танцпол, готовый в любой момент принять толпу тусовщиков.

С нашей кормы на нос следующего корабля был перекинут покрытый красным ковром трап. Я решил, что все корабли соединяются подобным образом и образуют мост через гавань Санта-Барбары на тот случай, если Калигуле вздумается проехать по ним на гольфкаре.

Посреди корабля мерцала затемненными окнами и белыми стенами надстройка. Еще выше располагалась рубка, из которой торчали тарелки параболических и спутниковых антенн и два развевающихся на ветру знамени: одно с имперским орлом Рима, второе – с золотым треугольником на пурпурном фоне (как я понял, это была эмблема «Триумвират холдингс»).

Два стражника охраняли тяжелые дубовые двери, ведущие внутрь корабля. Парень слева, похоже, был простым смертным наемником – на нем была такая же черная пижама и бронезащита, как и на наших знакомых, которых мы отправили на охоту за рыбными тако. Стражник справа оказался циклопом (его выдавал единственный огромный глаз). А еще от него пахло как от циклопа (мокрыми шерстяными носками) и он был одет как циклоп (обрезанные джинсовые шорты, рваная черная футболка и здоровенная дубина в руках).

Смертный наемник хмуро уставился на нашу веселую компанию из стражников и пленных.

– Это еще что такое? – спросил он.

– Не твое дело, Флоренс, – огрызнулся Амакс. – Пропусти нас!

Флоренс?! Я едва не прыснул со смеху. Флоренс весил чуть ли не полтора центнера, все лицо у него было в шрамах – но даже у него имя было получше, чем «Лестер Пападопулос».

– Не положено, – ответил Флоренс. – У тебя пленники. Я обязан доложить.

– Нет, ты этого не сделаешь. – Уши Амакса раздулись наподобие капюшона кобры. – Это мой корабль! И я скажу, когда тебе можно будет сообщить о нарушителях – после того как мы их допросим.

Флоренс с сомнением посмотрел на своего товарища-циклопа:

– Что думаешь, Гранк?

А вот Гранк – отличное имя для циклопа. Понятия не имею, знал ли Флоренс, что его напарник – циклоп. Порой Туман непредсказуем. Но мне тут же пришла в голову идея приключенческого комедийного сериала в жанре бадди-муви[47], который я бы назвал «Флоренс и Гранк». Если выберусь отсюда живым, нужно обсудить это с отцом Пайпер. Может, он организует мне пару встреч, чтобы я представил свой замысел нужным людям. О боги… Я слишком долго пробыл в Южной Калифорнии.

Гранк пожал плечами:

– Если босс разозлится, он Амаксу уши оторвет.

– Ладно, – Флоренс махнул рукой, пропуская нас. – Идите веселитесь.

Я едва успел разглядеть богатую обстановку: вещи из чистого золота, роскошные персидские ковры, произведения искусства стоимостью миллион долларов, мебель, обитую пурпурным плюшем, которая, похоже, когда-то принадлежала Принсу[48].

Странно, но мы не встретили ни новых стражников, ни членов команды. Я подумал, что даже с возможностями Калигулы набрать персонал для пятидесяти громадных кораблей сразу должно быть непросто.

В библиотеке, стены которой были обшиты панелями из древесины грецкого ореха и увешаны шедеврами живописи, у Пайпер перехватило дыхание. Она кивнула в сторону абстрактного полотна Жоана Миро[49].

– Эта картина из папиного дома, – сказала она.

– Будем уходить, – прошептал Джейсон, – заберем ее с собой.

– Я все слышал! – Пик саданул Джейсона по ребрам рукоятью меча.

В результате Джейсон налетел на Пайпер, а та врезалась в Пикассо. Воспользовавшись ситуацией, Мэг ринулась вперед, пытаясь протаранить Амакса всеми сорока пятью килограммами своего веса. Но не успела она сделать и пары шагов, как рядом с ее ногой в пол воткнулась стрела.

– Назад! – приказал Тимбр.

Тетива на его луке дрожала – значит, стрелял именно он. Но как он умудрился это сделать с таким проворством?!

Мэг отступила:

– Ладно. Только не бесись.

Панды отвели нас в фойе. Передняя стенка была стеклянной и изгибалась полукругом, позволяя любоваться пейзажем и наблюдать за тем, что происходит на носу корабля. По правому борту сверкали огни Санта-Барбары. Впереди одна за другой располагались яхты – с двадцать пятой по первую, – словно блестящие аметистовые, золотые и платинове бусины ожерелья, перекинутого через темные воды гавани.

От такого количества роскоши меня даже затошнило, а я вообще-то обожаю роскошь.

Панды поставили четыре обитых плюшем стула в ряд и, особо не церемонясь, усадили нас. Что ж, помещение для допроса оказалось даже симпатичным. Справа и слева от нас встали Тимбр и Крест, луки у них были опущены, но стрелы были наготове. Амакс подтащил к себе еще один стул и сел, повернувшись к ним и расправив уши, как королевскую мантию.

– Здесь безопасно, – заявил он. – Говорите.

– Для начала, – сказал я, – я должен знать: почему вы не посвятите себя Аполлону? Вы же отличные лучники! И самый чуткий на свете слух! Восемь пальцев на каждой руке! Да вы же прирожденные музыканты! Мы созданы друг для друга!

Амакс внимательно посмотрел на меня:

– Это ты, что ли, бывший бог? Нам о тебе говорили.

– Я Аполлон, – подтвердил я. – И вам еще не поздно присягнуть мне на верность.

Амакс скривил губы. Я надеялся, что он сейчас разрыдается, бросится к моим ногам и станет умолять о прощении. Но вместо этого он покатился со смеху:

– Какой нам прок от богов-олимпийцев?! Особенно превратившихся в бессильных прыщавых мальчишек?!

– Но я же столькому могу вас научить! – настаивал я. – Музыка! Поэзия! Я научу вас складывать хайку!

Джейсон повернулся ко мне и яростно замотал головой, хотя я не понимал, что не так.

– От музыки и поэзии у нас уши болят, – пожаловался Амакс. – Они нам не нужны.

– А я люблю музыку, – тихо проговорил Крест, шевеля пальцами. – И даже немного играю на…

– Молчать! – взвизгнул Амакс. – Поиграй хоть раз в молчанку, бесполезный ты племянник!

Ага, подумал я. Даже среди пандов есть недооцененные музыканты. Амакс вдруг напомнил мне отца, Зевса, когда он, метая громы и молнии (самые настоящие, еще и с ливнем), промчался по залам дворца на Олимпе и велел, чтобы я прекратил исторгать из цитры кошмарные звуки. Ужасная несправедливость. Всем известно, что два часа ночи – самое время поучиться играть на цитре.

Может, мне удалось бы склонить Креста на нашу сторону… если бы у меня было больше времени. И если бы рядом не ошивались трое более взрослых и крупных пандов. И если бы наше знакомство не началось с того, что Пайпер выстрелила ему в ногу ядовитым дротиком.

Амакс откинулся на спинку изящного пурпурного трона:

– Мы, панды, – наемники. Мы сами выбираем, кому служить. С чего бы нам выбирать такого никчемного бога, как ты? Когда-то мы служили индийским царям! А теперь служим Калигуле.

– Калигуле! Калигуле! – подхватили Тимбр и Пик.

Крест снова промолчал, недовольно уставившись на свой лук.

– Император доверяет только нам! – похвастался Тимбр.

– Точно, – согласился Пик. – В отличие от германцев, мы ни разу не закололи его насмерть!

Я хотел было заметить, что в таком случае равняться на германцев – не очень удачная идея, но меня перебила Мэг.

– Еще не вечер, – сказала она. – Можем заколоть его вместе.

Амакс ухмыльнулся:

– Дочь Нерона, я все еще жду пикантную историю о том, почему ты вознамерилась убить нашего повелителя. И лучше бы эта история оказалась интересной. С кучей перипетий и неожиданных поворотов! Докажи, что я получу повышение, если отведу вас к цезарю живьем, а не брошу к его ногам ваши бездыханные тела. Я не допущу, чтобы меня обошел какой-нибудь идиот вроде Овердрайва с третьего корабля или Вау-Вау с сорок третьего!

– Вау-Вау? – Пайпер не то икнула, не то хихикнула. Видимо, сказывалась травма головы. – Ребят, вас всех назвали в честь гитарных педалей? У моего отца есть целая коллекция. То есть… была коллекция.

Амакс бросил на нее хмурый взгляд:

– Гитарные педали? Понятия не имею, что это. Если ты решила посмеяться над нашей культурой…

– Эй! – возмутилась Мэг. – Так ты будешь слушать мою историю или нет?

Мы все повернулись к ней.

– Э-э, Мэг, – спросил я, – ты уверена?

Панды, без сомнения, услышали волнение в моем голосе, но я ничего не мог с собой поделать. Во-первых, я понятия не имел, как рассказ Мэг, о чем бы он ни был, может помочь нам выжить. Во-вторых, зная Мэг, я предполагал, что она ограничится десятком слов, а может, и того меньше. И потом мы все умрем.

– Готовьтесь к перипетиям и неожиданным поворотам, – она прищурилась. – А мы точно одни, мистер Амакс? Нас никто не подслушивает?

– Конечно, нет! – ответил Амакс. – Этот корабль – моя база. Стекло не пропускает ни единого звука, – он презрительно махнул рукой в сторону корабля впереди. – Вектор ни слова не услышит!

– А Вау-Вау? – спросила Мэг. – Я знаю, что он вместе с императором на корабле сорок три, но если рядом его шпионы…

– Что за чушь! – воскликнул Амакс. – Императора нет на сорок третьем корабле!

Тимбр и Пик захихикали.

– Корабль сорок три перевозит обувь императора, дурочка! – сказал Пик. – Это важный груз, но ему далеко до тронного корабля.

– Ага, – кивнул Тимбр. – Тронный зал находится на корабле Ревера – это номер двенадцать…

– Молчать! – рявкнул Амакс. – Хватит тянуть резину, девочка! Расскажи мне все, что знаешь, – или умрешь!

– Ладно, – Мэг наклонилась вперед, словно решила поделиться с ним какой-то тайной. – Перипетии и неожиданные повороты. – Она выбросила вперед руки, которые вдруг оказались свободными от стяжки. Золотые кольца, сверкнув, превратились в скимитары, острия которых нацелились прямо на Амакса и Пика.

27

Могу вас убить

Или спеть Джо Уолша

Выбор за вами

Что занимает детей Деметры? Цветы. Волнующиеся на ветру янтарные нивы. Вопросы, как накормить весь мир и поддерживать в нем жизнь.

А еще у них отлично получается всаживать скимитары в грудь врагам.

Клинки Мэг из имперского золота поразили свои цели. Один ударил Амакса с такой силой, что тот взорвался облаком желтого праха. Второй разрубил лук Пика и воткнулся пандосу в грудь, так что он, рассыпавшись на частички, утек сквозь рану, будто песок в песочных часах.

Крест успел выстрелить. К счастью для меня, он промахнулся. Стрела прожужжала у моего лица, оцарапав мне оперением подбородок, и воткнулась в спинку моего стула.

Пайпер откинулась назад и пнула Тимбра с такой силой, что он едва не выронил меч. Он попытался подхватить оружие и отрубить ей голову, но тут у Джейсона сдали нервы.

Это стало ясно из-за молнии. Небо снаружи озарила яркая вспышка, изогнутая стеклянная стена разбилась вдребезги, электрические разряды засверкали вокруг Тимбра, и через секунду от него осталась лишь кучка пепла.

Действенно, ничего не скажешь, вот только наша миссия сразу перестала быть секретной.

– Ой-ой, – сказал Джейсон.

Заскулив от ужаса, Крест выронил лук. Пошатываясь, он попятился и попытался выхватить меч. Мэг, вытащив скимитар из покрытого пылью стула Амакса, направилась прямо к нему.

– Мэг, стой! – крикнул я.

Она обернулась ко мне:

– Чего?

Я хотел было успокаивающе поднять руки – да вот только они были по-прежнему связаны у меня за спиной.

– Крест, – проговорил я, – нет ничего постыдного в том, чтобы сдаться. Ты не воин.

Он нервно сглотнул:

– Т-ты ничего обо мне не знаешь.

– Ты взял меч не за тот конец, – указал я. – Так что если не собираешься заколоться…

Он неуклюже попытался взять меч правильно.

– Беги! – взмолился я. – Ты не обязан сражаться в этой битве. Улетай! Стань музыкантом и покажи миру, на что способен!

Должно быть, мой голос звучал искренне. Он бросил меч, выскочил в разбитое окно и, расправив уши, взмыл в ночное небо.

– Зачем ты его отпустил?! – набросилась на меня Мэг. – Он всем расскажет о нас!

– Не думаю, – возразил я. – К тому же это уже не важно. Мы только что всем объявили, что явились к ним как гром среди ясного неба.

– Да, простите, – сказал Джейсон. – Со мной иногда такое случается.

Ему и правда пора было научиться контролировать внезапные молнии, но рассуждать об этом времени не было. Едва Мэг освободила нас от пут, в фойе ворвались Флоренс и Гранк.

Пайпер крикнула:

– Стоять!

Флоренс споткнулся и упал, уткнувшись носом в ковер, выпустив в сторону целую обойму патронов из автомата и отстрелив ножки стоящему рядом дивану.

Гранк замахнулся дубиной и побежал на нас. Даже не думая о том, что делаю, я натянул лук и выстрелил – прямо в глаз циклопу.

Это было невероятно. Я и правда попал!

Гранк хлопнулся на колени, завалился на бок и начал рассыпаться в прах, лишая меня последней надежды на создание комедии о напарниках циклопе и человеке.

Пайпер подошла к Флоренсу, который стонал и держался за сломанный нос.

– Спасибо, что заглянули к нам, – сказала она, заткнула ему рот кляпом и связала по рукам и ногам его же кабельными стяжками.

– Вот это заварушка! – Джейсон повернулся к Мэг: – Как тебе удалось? С ума сойти! Эти панды… Когда я попытался с ними сразиться, они обезоружили меня как ребенка, но ты со своими мечами…

Мэг зарделась:

– Да ничего особенного.

– Нет, это было очень круто! – Джейсон перевел взгляд на меня: – А что теперь?

У меня в голове зазвенел приглушенный голос:

– А ТЕПЕРЬ ГНУСНЫЙ ПРОХИНДЕЙ АПОЛЛОН ВЫТАЩИТ МЕНЯ ИЗ ОКА ЭТОГО ЧУДИЩА! И НЕМЕДЛЯ!

– О нет.

Я сделал то, чего всегда боялся и о чем порой мечтал. Я случайно выстрелил во врага Стрелой Додоны. Ее священный наконечник теперь трепыхался в глазнице Гранка, от которого к тому моменту остался лишь череп – военный трофей, наверное.

– Прости, пожалуйста, – извинился я, вытаскивая Стрелу.

Мэг фыркнула:

– Это что…

– Стрела Додоны, – подтвердил я.

– И ГНЕВ МОЙ НЕ ЗНАЕТ ПРЕДЕЛОВ! – запричитала она. – ТЫ ПОСЛАЛ МЕНЯ В ТЕЛО ВРАГА, БУДТО Я ПРОСТАЯ СТРЕЛА!

– Да-да, приношу свои извинения. А теперь помолчи, пожалуйста. – Я посмотрел на своих товарищей. – Нам нужно поскорее уходить. Скоро здесь будет охрана.

– Император Тупица сидит на двенадцатом корабле, – сказала Мэг. – Туда и пойдем.

– Но ведь обувь на сорок третьем, – возразил я, – а это в другую сторону.

– А что, если эта обувь сейчас на ногах у императора Тупицы? – спросила Мэг.

– Эй, – Джейсон указал на Стрелу Додоны. – Это же мобильный оракул, о котором ты говорил? Может, у него спросишь?

Не хотелось это признавать, но совет был дельный. Я поднял Стрелу:

– Ты слышала их, о мудрая Стрела. Каким путем нам отправиться?

– СПЕРВА ВЕЛИШЬ МОЛЧАТЬ, А ПОСЛЕ ПРОСИШЬ СОВЕТА МУДРОГО?! ПОСТЫДИСЬ! ПОДЛЫЙ ЗЛОДЕЙ! СТУПАЙТЕ ОБОИМИ ПУТЯМИ, ТОГДА ПРЕУСПЕЕТЕ. НО БЕРЕГИТЕСЬ. ВИЖУ БОЛЬ ВЕЛИКУЮ. ВЕЛИКИЕ СТРАДАНИЯ. КРОВАВУЮ ЖЕРТВУ!

– Что она сказала? – спросила Пайпер.

Милый читатель, как же мне хотелось солгать! Я с радостью сказал бы друзьям, что Стрела советовала нам вернуться в Лос-Анджелес и забронировать номера в пятизвездочном отеле.

Я встретился глазами с Джейсоном. И вспомнил, как убедил его рассказать Пайпер правду о пророчестве Сивиллы. И я сам должен был поступить так же.

Я пересказал все, что сообщила Стрела.

– Значит, нужно разделиться? – Пайпер покачала головой. – Этот план мне не по душе.

– Мне тоже, – кивнул Джейсон. – А значит, он наверняка правильный.

Он наклонился и из кучки пепла, оставшейся от Тимбра, достал гладиус. Затем бросил Пайпер кинжал Катоптрис.

– Я пойду к Калигуле, – заявил он. – Даже если обуви у него нет, может, удастся выиграть для вас немного времени, отвлечь охрану.

Мэг подняла скимитары:

– Я иду с тобой.

Не успел я ничего возразить, как она выпрыгнула в разбитое окно – именно так она и решала проблемы.

Джейсон с тревогой взглянул на нас с Пайпер:

– Будьте осторожны. – И бросился догонять Мэг.

Тут же где-то на носу корабля раздались выстрелы.

Я печально посмотрел на Пайпер:

– Они наши бойцы. Не стоило отпускать их обоих.

– Не стоит тебе недооценивать мои боевые навыки, – сказала Пайпер. – А теперь пошли затаримся обувью.

Она разрешила мне очистить ей рану и перевязать голову в ближайшем туалете, затем надела шлем Флоренса, и мы отправились в путь.

Вскоре я понял, что Пайпер не обязательно ворожить, чтобы в чем-то убедить людей. Она переходила с корабля на корабль с такой уверенностью, будто здесь ей было самое место. Стражников было мало, возможно, основная часть пандов и стриксов была отправлена на двадцать шестой корабль, чтобы выяснить, с чего вдруг в него ударила молния. Смертные наемники, мимо которых мы проходили, едва удостаивали Пайпер взглядом. Я шел следом за ней, так что и на меня они внимания не обращали. Если уж они привыкли работать бок о бок с циклопами и ушастыми, неудивительно, что два подростка в защитном снаряжении не вызвали у них подозрений.

Двадцать восьмой корабль был плавучим аквапарком с многоуровневыми бассейнами, соединенными водопадами, горками и прозрачными трубами. Когда мы проходили мимо, одинокий спасатель предложил нам полотенца. Кажется, он расстроился, когда мы отказались.

Корабль номер двадцать девять: спа-салон с полным спектром услуг. Из всех открытых иллюминаторов валил пар. В кормовой части палубы стояла наготове целая армия массажисток и косметологов – на случай, если Калигула с пятью десятками друзей заглянет на массаж шиацу или маникюр с педикюром. Мне хотелось на минутку остановиться, чтобы мне хотя бы немного размяли плечи, но раз уж Пайпер, дочь Афродиты, прошла мимо, даже не взглянув на список процедур, то и я решил не позориться.

На тридцатом корабле был пир на весь мир. На этой яхте круглыми сутками готовили всевозможные яства, да только никто здесь ничего не ел. Шеф-повара ждали заказов. Официанты – посетителей. Старые блюда то и дело заменяли новыми. Скорее всего, нетронутая еда, которой можно было накормить бо́льшую часть Лос-Анджелеса, отправлялась за борт. Расточительность, достойная Калигулы. Ведь бутерброд с ветчиной гораздо вкуснее, когда знаешь, что сотню таких же бутербродов повара выбросили, ожидая, пока ты проголодаешься.

Удача покинула нас на тридцать первом корабле. Стоило нам шагнуть с красной дорожки на его нос, я понял: дела плохи. Тут и там прохлаждались, разбредаясь по компаниям, отдыхающие от работы наемники. Они болтали, ели, сидели, уткнувшись в свои телефоны. Мы все чаще удостаивались косых недоуменных взглядов.

Пайпер заметно напряглась – значит, и она почуяла неладное. Но не успел я сказать: «О нет, Пайпер, мы, похоже, забрались в плавучие бараки Калигулы и скоро умрем», – как она устремилась вперед, видимо, решив, что бежать назад будет столь же опасно.

Она ошиблась.

Добравшись до кормы, мы попали прямо на волейбольный матч между циклопами и смертными. В нише, заполненной песком, полдюжины волосатых циклопов в купальных шортах сражались с таким же количеством не менее волосатых смертных в брюках-карго. Вкруг игровой площадки другие наемники жарили стейки на гриле, смеялись, точили ножи и хвастались друг перед другом татуировками.

У гриля стояли два «шкафа» со стрижкой ежиком и татуировками со словом «МАМА» на груди. Они заметили нас и замерли.

– Эй!

Волейбольный матч остановился. Все, кто был на палубе, повернулись и уставились на нас.

Пайпер сняла шлем:

– Аполлон, подыграй мне!

Я испугался, что она решила взять пример с Мэг и атаковать. В этом случае «подыграть» ей означало быть разорванным на куски потными руками бывших вояк, а это не входило в список моих заветных желаний.

Но вместо этого Пайпер запела.

Не знаю, чему я удивился больше: тому, что у нее оказался очень красивый голос, или тому, какую песню она выбрала.

Я тут же ее узнал – «Жизнь-иллюзия» Джо Уолша. Я мало что помнил о 1980-х, но эта песня врезалась мне в память. Она появилась в 1981-м на заре существования телеканала MTV. А какие отпадные клипы я спродюсировал для «Блонди» и «The The Go-Go’s»! Сколько же лака для волос мы использовали, сколько спандекса леопардовой расцветки пошло на наши костюмы!

Наемники слушали Пайпер и не понимали, как поступить. Убить нас? Или подождать, пока она закончит? Не каждый день тебе поют песни Джо Уолша посреди волейбольного матча. Думаю, они не могли определиться, что в такой ситуации предписывает этикет.

Пропев пару строк, Пайпер выразительно посмотрела на меня: мол, может, поможешь?

А, так она имела в виду подыграть ей на укулеле!

Вне себя от радости, я выхватил инструмент и начал играть. Но, честно говоря, голосу Пайпер не нужен был аккомпанемент. Каждое слово, вылетавшее из ее уст, было наполнено страстью и искренностью, это была мощная волна эмоций – нечто большее, чем проникновенное выступление или чары.

Она шла сквозь толпу и пела о собственной жизни, которая оказалась иллюзией. Она проживала песню. В ее голосе звучали боль и печаль, превращающие энергичную песенку Уолша в невеселую исповедь. Она пела о том, как ей пришлось продираться сквозь стены непонимания, справляться с сюрпризами, которые природа подкидывала ей, о том, как другие зачастую неверно судили о ней[50].

Слова остались прежними. И все-таки в каждой строчке я слышал историю Пайпер: переживания обделенного вниманием ребенка звезды; смешанные чувства, возникшие в ее душе, когда она узнала, что ее мать – Афродита; и самое болезненное – осознание, что она больше не хочет быть девушкой Джейсона Грейса, парня, которого считала любовью всей жизни. Я понял далеко не все, но сила ее голоса была невероятно велика. Мой укулеле вторил ей. Аккорды стали более звучными, рифы – более эмоциональными. Каждая моя нота была преисполнена сочувствием к Пайпер Маклин, моя музыка подчеркивала то, о чем она пела.

Стражники стали рассеянными. Кто-то сел, обхватив голову руками. Кто-то смотрел в одну точку, не обращая внимания на подгорающее на гриле мясо.

Никто не остановил нас, когда мы направились к трапу. Никто не бросился в погоню, когда мы перебрались на тридцать второй корабль. И только когда мы наполовину прошли его, Пайпер закончила песню и привалилась к стене. Глаза у нее покраснели, взгляд стал пустым – слишком много переживаний ей пришлось оживить в душе.

– Пайпер? – я изумленно посмотрел на нее. – Как ты…

– Сначала обувь, – прохрипела Пайпер. – Позже поговорим.

И она на заплетающихся ногах пошла вперед.

28

Аполлон одетый

Аполлоном, одетым в…

Не. Депресняк

Наемники не стали нас преследовать. Да и как это было возможно? После такого выступления даже самые бессердечные воины не смогли бы броситься в погоню. Скорее всего, после нашего ухода они рыдали друг у друга на плече или искали по всему кораблю салфетки.

Мы приближались к сороковой яхте. Порой нам приходилось прятаться, но чаще всего экипаж не проявлял к нам интереса. Калигула вселял страх в своих слуг, но страх – это еще не преданность. Никто нас ни о чем не спрашивал.

На корабле номер сорок у Пайпер подкосились ноги, и она упала. Я бросился ей на помощь, но она меня оттолкнула.

– Все хорошо, – пробормотала она.

– Да что же тут хорошего?! – возмутился я. – У тебя наверняка сотрясение. Тебе пришлось использовать сильные музыкальные чары. Нужно хоть минутку отдохнуть.

– У нас нет минутки!

Мне это было отлично известно. Где-то позади над гаванью то и дело грохотали выстрелы. В ночном небе пронзительно кричали стриксы. Друзья пытались выиграть нам время, и терять его было нельзя.

А еще сегодня было новолуние. Что бы ни решил Калигула сделать с Лагерем Юпитера на севере, это происходило уже сейчас. Оставалось лишь надеяться, что Лео добрался до римских полубогов и они смогут дать отпор наступающим силам зла. Было невыносимо сознавать, что помочь им мы ничем не можем. И я знал, что каждое мгновение у нас на счету.

– Так и есть, и у меня нет времени разбираться с твоим телом, если ты умрешь или впадешь в кому! – ответил я Пайпер. – Так что ты сядешь и отдохнешь. Давай только найдем местечко поукромней.

Пайпер была слишком слаба, чтобы сопротивляться. В нынешнем состоянии она бы вряд ли сумела заворожить даже полицейского, чтобы избежать штрафа за парковку в неположенном месте. Я втащил ее во внутреннее помещение сорокового корабля, который оказался плавучим гардеробом Калигулы.

Мы прошли несколько комнат, забитых одеждой: костюмами, тогами, доспехами, платьями (почему бы и нет?) и карнавальными нарядами. Можно было одеться кем угодно – от Аполлона до панды (и снова: почему бы и нет?).

Мне жутко захотелось нарядиться Аполлоном и упиться жалостью к себе, но пришлось бы слишком долго обмазываться золотой краской. Почему все смертные думают, что я золотой? То есть, конечно, такое возможно, но блеск золота отвлекал бы внимание от моей потрясающей природной красоты. Поправка: от моей бывшей потрясающей природной красоты.

Наконец нам попалась гардеробная с диваном. Я сдвинул гору вечерних платьев и велел Пайпер сесть. Затем достал помятый квадратик амброзии и приказал ей его съесть. (Ничего себе, оказывается, я умею командовать, когда нужно. Хотя бы этой божественной силы меня не лишили.)

Пока Пайпер жевала энергетический батончик для богов, я уныло разглядывал вешалки с дизайнерскими нарядами.

– Ну почему здесь нет обуви?! Это же гардероб!

– Да брось, Аполлон. – Пайпер поерзала на диване и поморщилась. – Всем известно, что для обуви нужна отдельная суперъяхта.

– Даже не понимаю, шутишь ты или нет.

Она взяла чудесное платье Стеллы Маккартни из алого шелка с глубоким вырезом:

– Симпатично.

Стиснув зубы от усилия, она достала кинжал и разрезала платье сверху донизу.

– Приятное ощущение, – заключила она.

На мой взгляд, это было глупо. Калигуле не навредишь, портя его вещи. У него было все, чего только можно пожелать. Да и Пайпер, похоже, легче не стало. Благодаря амброзии она хоть немного порозовела. Помутневшие от боли глаза прояснились. Но смотрела она так же грозно, как и ее мать, когда при ней хвалили красоту Скарлетт Йоханссон. (Совет: никогда не говорите о Скарлетт Йоханссон в присутствии Афродиты.)

– Почему ты спела наемникам именно эту песню? – осмелился спросить я. – «Жизнь-иллюзия»?

Пайпер прищурилась, словно давно понимала, что я об этом спрошу, но сейчас была слишком слаба, чтобы искать отговорки.

– Помню ее с детства. Когда у папы впервые выдался большой перерыв между съемками, он на всю громкость включил эту песню в машине. Мы переезжали в новый дом в Малибу. Он мне пел. Мы были так счастливы. Мне было тогда… Точно не помню, наверное, я ходила в детский сад.

– Ты пела ее с таким чувством. Словно пела о себе, о том, почему вы с Джейсоном расстались.

Она взглянула на кинжал. Лезвие оставалось пустым, в нем не было ни намека на пророческие видения.

– Я пыталась, – пробормотала она. – После войны с Геей я убедила себя, что все будет отлично. И какое-то время – несколько месяцев – мне казалось, что так и есть. Джейсон классный парень. Он мой лучший друг, он мне ближе даже, чем Аннабет. Но, – она развела руками, – какую бы сказку я себе ни навоображала… она не стала явью.

Я кивнул:

– Ваши отношения завязались в момент кризиса. Такие романы редко продолжаются после того, как опасность миновала.

– Дело не только в этом.

– Лет сто назад я встречался с великой княжной Татьяной Романовой, – вспомнил я. – Во время революции у нас с ней было все чудесно. Она была так напряжена, так напугана – я действительно был ей нужен. А потом кризис миновал, и волшебство исчезло. Хотя постой-ка: возможно, все дело в том, что ее вместе с семьей расстреляли, но все же…

– Дело было во мне.

В мыслях я все еще был в Зимнем дворце, вдыхал едкий дым выстрелов, чувствовал лютый мороз 1917 года. И вдруг меня рывком вернули в настоящее.

– Что значит: дело в тебе? Хочешь сказать, ты поняла, что не любишь Джейсона? Но в таких делах нет виноватых.

Она поморщилась, будто никак не могла втолковать мне, что она имеет в виду… или, может, она и сама не знала, в чем дело.

– Я знаю, что виноватых нет, – сказала она. – Я люблю его. Но… я уже сказала: это Гера свела нас – богиня брака создала счастливую пару. Мои воспоминания о том, как мы с Джейсоном начали встречаться, о первых месяцах, проведенных вместе, – все это было иллюзией. И едва я об этом узнала, прежде чем успела до конца это осознать, объявилась Афродита. Моя мать, богиня любви. – Она расстроенно покачала головой. – Афродита заставила меня думать, что я… что мне нужно… – Она вздохнула. – Только посмотри на меня, великую ворожею. Не могу слов подобрать. Афродита считает, что ее дочери должны веревки из мужчин вить, разбивать им сердца и всё такое.

Я вспомнил, сколько раз мы с Афродитой ругались. Я обожаю романтику. Афродита же обожала подшучивать надо мной и сводить меня с теми, чья любовь приносила мне лишь страдания.

– Да. У твоей матери свое представление о том, какой должна быть любовь.

– Вот, а теперь представь, – сказала Пайпер, – богиня брака хочет, чтобы я встречалась с милым парнем, а богиня любви ждет, что я превращусь в настоящую сердцеедку…

– А ты так запуталась, что уже не понимаешь, кто ты на самом деле.

Она посмотрела на разорванное алое платье:

– Знаешь, какие у чероки традиции? Культуру ты наследуешь от матери. Ее клан становится твоим кланом. Происхождение отца в расчет не берется. – Она горько усмехнулась. – А значит, формально я не чероки. Я не вхожу ни в один из семи основных кланов, потому что моя мама – греческая богиня.

– Вот оно что.

– Понимаешь, раньше я считала, что хоть что-то знаю о себе наверняка. В последние месяцы я пыталась больше узнать о своих предках. Я забрала себе дедушкину духовую трубку, расспрашивала папу об истории нашей семьи, чтобы отвлечь его от проблем. Но что, если на самом деле я вовсе не та, кем меня считали? Мне нужно выяснить, кто я.

– Удалось уже что-нибудь выяснить?

Она заправила за ухо прядь волос:

– Я над этим работаю.

Я понимал ее. Я и сам работал кое над чем. И это было непросто.

В голове крутилась строчка из песни Джо Уолша.

– «Природа обожает подкинуть сюрприз», – сказал я.

Пайпер фыркнула:

– Это точно.

Я окинул взглядом нескончаемые наряды Калигулы: от свадебных платьев до костюмов от Армани и гладиаторских доспехов.

– Я заметил, – сказал я, – что вас, смертных, не определить одним только происхождением. Вы можете выбирать, что из вашего наследия вам по душе. Вы можете пойти против ожиданий семьи и общества. Но вы не можете – и не должны – делать только одного: пытаться стать кем-то другим. Оставайся собой, Пайпер Маклин.

Она горько мне улыбнулась:

– Спасибо за добрые слова. Уверен, что ты не бог мудрости?

– Я подавал резюме, – ответил я, – но выбрали другого соискателя. Изобретательницу оливок, – я закатил глаза.

Пайпер расхохоталась, и мне показалось, будто сильный порыв ветра наконец выдул пожары прочь из Калифорнии. Я улыбнулся ей в ответ. Когда в последний раз у меня был такой хороший разговор с равным, с другом, с родственной душой? Так сразу и не припомнить.

– Ну что ж, о мудрейший. – Пайпер с усилием встала на ноги. – Нам лучше поторопиться. Впереди еще много кораблей.

Корабль сорок первый: хранилище нижнего белья. Избавлю вас от ярких подробностей.

Корабль сорок второй: обычная суперъяхта, где нам встретились несколько членов экипажа, которые не обратили на нас внимания, двое наемников, которых Пайпер заворожила и заставила выпрыгнуть за борт, и двухголовый человек, которому я попал стрелой в пах (чистая удача), после чего он рассыпался в пыль.

– Зачем между кораблем с одеждой и кораблем с обувью помещать обычный корабль? – удивилась Пайпер. – Полнейшая бессмыслица.

Она была совершенно спокойна. Мои же нервы были накалены до предела. Казалось, что меня разрывает на куски – так бывало, когда несколько десятков греческих городов одновременно молились, чтобы я явился в совершенно разных местах. Как же бесит, когда города не согласуют между собой расписание религиозных праздников!

Когда мы шли по левому борту, я заметил, как что-то промелькнуло над нами в небе – бледная тень, слишком большая для чайки. Я взглянул было еще раз, но она уже пропала.

– Думаю, за нами кое-кто следит, – сказал я. – Наш друг Крест.

Пайпер вгляделась в ночное небо:

– И что будем делать?

– Ничего, – ответил я. – Если бы он хотел напасть или поднять тревогу, он бы уже давно это сделал.

Пайпер явно не нравилось, что нас преследует этот ушастик, но мы двинулись дальше.

Наконец мы добрались до «Julia Drusilla XLIII», легендарного корабля с обувью.

На этот раз, благодаря наводке Амакса и его команды, мы ожидали встречи со стражниками-пандами во главе с грозным Вау-Вау. И были готовы к ней.

Едва ступив на борт, я взял в руки укулеле. Пайпер тихонько сказала:

– Хм, надеюсь, никто не подслушает наши секреты!

Тут же, толкаясь и обгоняя друг друга, к нам бросились четверо пандов: двое с левого борта и двое с правого.

Увидев их белевшие уши[51], я ударил по струнам и выдал на полной громкости до-минорный секстаккорд с интервалом в три тона, что для существ с таким чутким слухом было, наверное, как воткнуть им в ухо электрический провод.

Панды завопили и попадали на колени, Пайпер тут же разоружила их и надежно связала стяжками. И только когда она закончила, я прекратил пытать их укулеле.

– Кто из вас Вау-Вау? – спросил я.

Крайний слева пандос рявкнул:

– А кто спрашивает?

– Привет, Вау-Вау, – сказал я. – Мы ищем магическую обувь императора – ну, знаешь, в которой можно пройти Горящий Лабиринт. Ты сэкономишь нам массу времени, если скажешь, где она хранится.

Он дернулся, выругавшись:

– Никогда!

– Тогда, – ответил я, – я попрошу свою подругу Пайпер поискать обувь, а сам останусь и развлеку вас игрой на расстроенном укулеле. Вам знакома песня Тайни Тима «На цыпочках через тюльпаны»[52]?

Вау-Вау скорчился от ужаса.

– Вторая палуба, левый борт, третья дверь! – залепетал он. – Прошу, только не Тайни Тим! Только не Тайни Тим!

– Хорошего вечера, – откланялся я.

Мы оставили их в покое и отправились на поиски обуви.

29

Конь есть конь

Пардон, пардон и он не

Умеет…[53] БЕГИ! УБЬЕТ ЖЕ!

Плавучий особняк, забитый обувью. Гермес был бы на седьмом небе.

Вообще-то официально он не был богом обуви, но как покровитель путешественников он играл эту роль для богов-олимпийцев. У него была самая большая в мире коллекция кроссовок «Эйр Джордан». Его шкафы ломились от крылатых сандалий, лакированных ботинок, синих замшевых туфель – и это я еще не сказал про роликовые коньки. Мне до сих пор снится в кошмарах, как он разъезжает по Олимпу: копна волос, спортивные шорты, полосатые гольфы и кассета Донны Саммер[54] в плеере «Уокмен».

Добравшись до второй палубы по левому борту, мы с Пайпер прошли несколько витрин с дизайнерскими туфлями, миновали коридор, стены которого сверху донизу были заняты полками с красными кожаными сапогами, и комнату, в которой почему-то были собраны только футбольные бутсы.

Когда заполняли комнату, в которую нас направил Вау-Вау, видимо, думали о качестве, а не о количестве.

Она была размером с приличную квартиру, окна выходили на море, так что драгоценная обувь императора могла наслаждаться отличным видом. В центре комнаты стояли два удобных дивана и кофейный столик, уставленный бутылками с водой редких марок, приготовленными на тот случай, если, надев один ботинок, вы так устанете, что перед примеркой второго захотите утолить жажду.

Что касается самой обуви, то на полках вдоль передней и задней стен были выставлены…

– Вау! – ахнула Пайпер.

Это было самое подходящее слово: были выставлены «вау!».

На одном из пьедесталов стояла пара военных ботинок Гефеста – две здоровенные конструкции с шипами на каблуках и носках, вшитыми кольчужными носками и шнурками, которые на самом деле были бронзовыми змейками-автоматонами, охранявшими обувь от тех, кто решит ее примерить без разрешения хозяина.

На другом пьедестале в прозрачном акриловом ящике порхали, пытаясь вырваться наружу, крылатые сандалии.

– Может, это их мы ищем? – спросила Пайпер. – В них можно просто пролететь сквозь Лабиринт.

Идея была соблазнительной, но я покачал головой:

– Крылатая обувь вещь коварная. Если мы такие наденем, а их кто-то заколдовал, чтобы отправить нас совсем не туда…

– Да, точно, – кивнула Пайпер. – Перси как-то рассказывал, что такие чуть не… ну, не важно.

Мы осмотрели остальные пьедесталы. На некоторых стояли пары, явно сделанные в единственном экземпляре: усыпанные бриллиантами ботинки на платформе, классические туфли, сшитые из кожи вымершей птицы додо (какая дикость!), пара кроссовок «Адидас», подписанная всеми игроками «Лос-Анджелес Лейкерс» 1987 года.

Была тут и магическая – или та, что считается магической, – обувь: пара сплетенных Гипносом тапочек, которая даровала хозяину отличный сон и приятные сновидения; туфли для танцев, изготовленные моей доброй подругой Терпсихорой – музой танца. Я видел такие всего пару разу в жизни: у Астера и Роджерс[55]. И у Барышникова[56]. А еще там были старые лоферы Посейдона, которые гарантировали владельцу чудесную погоду на пляже, отличный клёв, большие волны и ровный загар. Я бы и сам от таких не отказался.

– Смотри. – Пайпер указала на пару старых кожаных сандалий, которые будто по случайности закинули в угол. – Может так быть, что самая ненужная на вид обувь и есть та, что нам нужна?

Мне совсем не понравилась эта мысль. Я люблю, когда самые на вид популярные, или замечательные, или талантливые на поверку действительно оказываются самыми популярными, замечательными и талантливыми, потому что обычно так происходит со мной. Но сейчас Пайпер, возможно, была права.

Я присел рядом с сандалиями:

– Это калиги. Обувь легионеров.

Я подцепил сандалии за ремни пальцем и поднял их. Ничего особенного в них не было: просто кожаные подошвы и ремни, истершиеся и потемневшие от времени. Похоже, они исходили много дорог за долгие века, но обращались с ними бережно и щедро смазывали кожу маслом.

– Калиги, – повторила Пайпер. – Похоже на «Калигула».

– Так и есть, – подтвердил я. – Это взрослая версия сапожек, из-за которых Гай Юлий Цезарь Германик получил свое детское прозвище.

Пайпер сморщила нос:

– Чувствуешь какую-нибудь магию?

– Что ж, энергией они не пропитаны, – сказал я. – Ничьи вонючие ноги при виде их у меня в памяти не всплывают, я не чувствую непреодолимого желания надеть их. Но это именно то, что мы ищем. Они носят его имя. И хранят его силу.

– Хм. Похоже, ты умеешь не только общаться со стрелами, но и угадывать судьбу сандалий.

– Это мой талант, – согласился я.

Она присела рядом и взяла одну из сандалий:

– Мне не подойдут. Слишком большие. Кажется, это твой размер.

– Намекаешь, что у меня большие ноги?!

Она едва заметно улыбнулась:

– Судя по всему, они такие же неудобные, как и туфли позора – жуткие белые ортопедические туфли, которые были у нас в домике Афродиты. Их заставляли носить тех, кто провинился.

– Очень в духе Афродиты.

– Я от них избавилась, – сказала она. – Но эти… Слушай, если ты не против надеть обувь, в которой побывали ноги Калигулы…

– ОПАСНОСТЬ! – раздался крик позади нас.

Подкрасться к кому-то из-за спины и завопить «Опасность!» – отличный способ заставить своих жертв одновременно подпрыгнуть, развернуться и хлопнуться на зад – именно это произошло со мной и Пайпер.

В дверях стоял Крест. С белой взъерошенной шерсти капала вода, будто ему пришлось переплыть бассейн Калигулы. Восьмипалые руки вцепились в косяки. Грудь пандоса вздымалась. Черный костюм был разодран в клочья.

– Стриксы, – выдохнул он.

Мое сердце чуть не выпрыгнуло из груди:

– Они летят за тобой?

Он помотал головой, и его уши задрожали, как испуганные кальмары:

– Вроде я от них оторвался, но…

– Зачем ты пришел? – грозно спросила Пайпер, потянувшись за кинжалом.

В глазах Креста промелькнули страх и неодолимая жажда чего-то. Он указал на мое укулеле:

– Покажешь, как на нем играть?

– Я… ну хорошо, – ответил я. – Хотя с такими большими руками гитара подошла бы тебе лучше.

– Тот аккорд, – проговорил он, – из-за которого завопил Вау-Вау. Хочу научиться его играть.

Я медленно поднялся на ноги, чтобы не пугать его еще больше:

– С умением играть до-минорный секстаккорд с интервалом в три тона приходит и большая ответственность. Но да, я могу тебе его показать.

– А ты… – он посмотрел на Пайпер. – Ты так пела. Научишь меня?

Пайпер отпустила рукоять кинжала:

– Я… думаю, можно попробовать, но…

– Тогда бежим сейчас же! – воскликнул Крест. – Они уже схватили ваших друзей!

– Что?! – Пайпер вскочила. – Ты уверен?

– Жуткая девочка. Громовой парень. Да.

Я проглотил подступивший к горлу комок разочарования. Крест удивительно точно описал Мэг и Джейсона.

– Где? – спросил я. – Кто их схватил?

– Он, – ответил Крест. – Император. Его люди скоро будут здесь. Нужно улетать! Стать музыкантами и показать миру, на что мы способны!

В других обстоятельствах я бы, может, и последовал этому отличному совету – но не сейчас, когда наши друзья в плену. Я схватил сандалии императора и затолкал их на дно колчана:

– Можешь отнести нас к друзьям?

– Нет! – взвыл Крест. – Вы умрете! Колдунья…

Почему Крест не услышал, как кто-то подкрался к нему сзади? Не знаю. Может, от разряда Джейсона у него все еще звенело в ушах. А может, он был слишком расстроен, слишком сосредоточен на нас и забыл о собственной безопасности.

Как бы то ни было, Крест вылетел вперед и ударился лицом прямо о ящик с крылатыми сандалиями. Пандос рухнул на ковер, а освобожденные сандалии принялись колотить его по голове. На спине у него сияли два отпечатка конских копыт.

В дверях стоял великолепный белый жеребец, который отлично вписался в дверной проем, несмотря на внушительные размеры. И тут я понял, почему на кораблях императора такие высокие потолки, широкие коридоры и дверные проемы: чтобы здесь мог свободно ходить этот конь.

– Инцитат, – проговорил я.

Он посмотрел мне прямо в глаза – что было бы невозможным для другой лошади, – и в его больших коричневых зрачках блестнул недобрый огонек.

– Аполлон.

Пайпер остолбенела, как и всякий, кто встретился бы с говорящим конем на корабле.

– Что за… – начала она.

Инцитат бросился в атаку. Он вскочил прямо на кофейный столик и ударил Пайпер головой с такой силой, что она отлетела в сторону, с пугающим хрустом врезалась в стену и упала на ковер.

Я бросился к ней, но конь отшвырнул меня в сторону, и я приземлился на ближайший диван.

– Итак, – Инцитат окинул взглядом поле боя: перевернутые пьедесталы, разломанный кофейный столик, разбитые бутылки; мокрый от воды ковер; стонущий на полу Крест, которого все еще колошматили летающие сандалии; неподвижная Пайпер, у которой из носа тонкой струйкой текла кровь; и я, сидящий на диване и держащийся за побитые ребра.

– Прости, что сорвал ваши планы, – сказал он. – Девчонку мне пришлось быстро вырубить – ты же и сам понимаешь. Мне не нравится, когда меня пытаются заворожить.

Это был голос, который я слышал, сидя в мусорном баке возле «Военного безумия Макро», – низкий, утомленный, с нотками раздражения, будто конь за свою жизнь успел насмотреться на всевозможные глупости двуногих.

Я с ужасом смотрел на Пайпер Маклин. Мне показалось, что она не дышит. Я вспомнил слова Сивиллы… особенно то страшное слово, которое начинается с буквы «с».

– Ты… ты убил ее, – пробормотал я.

– Разве? – Инцитат ткнулся мордой в грудь Пайпер. – Не-а. Пока нет, но скоро убью. А теперь пошли. Тебя желает видеть император.

30

Мы всегда будем вместе

Любовь нас удержит[57]

Или клей. Тоже вариант

Среди моих хороших друзей есть лошади.

Арион, самый быстроногий конь на свете, – мой двоюродный брат, хотя он редко бывает на семейных ужинах. Всем известный крылатый Пегас – еще один брат, по-моему, троюродный – мать его была горгоной. Точно не уверен, кем он мне приходится. И конечно, не стоит забывать о моих любимых солнечных конях, хотя, к счастью, они не разговаривают.

Что насчет Инцитата…

Он мне не слишком понравился.

Он, конечно, был прекрасен: крупный мускулистый жеребец, сияющий словно подсвеченное солнцем облако. Шелковистый белый хвост мотался из стороны в сторону, как бы дразня любого, кто осмелился бы приблизиться к нему со спины: мух, полубогов и других насекомых. На Инцитате не было ни сбруи, ни седла, но на копытах сверкали золотые подковы.

Его величественный вид действовал мне на нервы. Когда он говорил своим томным усталым голосом, я чувствовал себя жалким и ничтожным. Но больше всего раздражали его глаза. У коней не должно быть таких холодных и умных глаз.

– Садись на меня, – велел он. – Мой мальчик ждет.

– Твой мальчик?!

Он показал мраморно-белые зубы:

– Ты знаешь, о ком я. Большой К. Калигула. Новое Солнце, которое съест тебя на завтрак.

Я вжался в диванные подушки. Сердце бухало в груди. Я видел, каким быстрым может быть Инцитат. В бою один на один против него у меня не было никаких шансов на победу. Он врежет мне копытом по лицу прежде, чем я успею выпустить стрелу или наиграть мелодию.

Было бы здорово, если бы в этот миг ко мне вернулась божественная сила, чтобы я смог вышвырнуть коня в иллюминатор. Но увы, такой мощи я в себе не чувствовал.

Помощи тоже было ждать неоткуда. Пайпер стонала, ее пальцы сводило судорогой. Судя по всему, окончательно в сознание она не пришла. Крест скулил, пытаясь свернуться в клубок и спастись от атак крылатых сандалий.

Встав с дивана, я сжал кулаки и заставил себя посмотреть Инцитату прямо в глаза.

– Я все еще бог Аполлон, – предупредил я. – Я уже сразился с двумя императорами. И обоих победил. Не испытывай мое терпение, конь!

Инцитат фыркнул:

– Мне плевать, Лестер! Ты слабеешь. Мы за тобой наблюдали. У тебя почти не осталось сил. Хватит тянуть резину.

– Хочешь меня заставить пойти с тобой? Интересно как? – спросил я. – Ты же не можешь схватить меня и забросить себе на спину. У тебя и рук-то нет! Нет противопоставленных больших пальцев! И в этом твоя роковая ошибка!

– Ага, зато я могу лягнуть тебя в голову. Или…

Инцитат издал звук, каким обычно подзывают собак.

Вау-Вау и два других стражника нерешительно вошли в комнату:

– Вы звали, господин Жеребец?

Конь улыбнулся мне:

– Зачем мне противопоставленные большие пальцы, если есть слуги? Согласен: от слуг, которых пришлось своими зубами освобождать от стяжек, не очень много толку…

– Господин Жеребец, – возразил Вау-Вау, – это все укулеле! Мы не могли…

– Грузи их, – приказал Инцитат, – пока я не разозлился.

Вау-Вау и его помощники взвалили Пайпер на спину коня и заставили меня сесть позади нее, а затем снова связали мне руки – на этот раз хотя бы не за спиной, иначе я бы просто свалился с Инцитата.

После этого они подняли Креста на ноги, загнали драчливые сандалии обратно в ящик, связали Кресту руки и поставили его во главе нашей мрачной процессии. Сначала мне приходилось пригибаться в каждом дверном проеме, но затем мы выбрались на палубу и отправились в обратный путь по мосту из суперъяхт.

Двигался Инцитат неторопливо. Когда нам на пути попадались наемники или члены команды, они падали на колени и склоняли головы. Мне хотелось верить, что так они выражают мне свое почтение, но, скорее всего, они выражали почтение коню, который запросто мог проломить им головы, не выкажи они ему должного уважения.

Крест споткнулся. Один из пандов рывком поднял его на ноги и подтолкнул вперед. Пайпер постоянно сползала со спины жеребца, но я изо всех сил старался ее удержать.

В какой-то момент она пробормотала:

– Уфф-фух…

Может быть, это значило «Спасибо», а может, «Развяжи меня» или «Почему у меня во рту будто подкова побывала?».

Прямо передо мной был ее кинжал Катоптрис – только руку протяни. Я остановил взгляд на его рукояти, задумавшись, смогу ли быстро выхватить его и разрезать путы или воткнуть клинок в шею коню.

– Я бы не стал, – сказал Инцитат.

Я замер:

– Что?

– Использовать кинжал. Это неразумно.

– Ты что, умеешь читать мысли?

Конь усмехнулся:

– Мне нет нужды читать мысли. Знаешь, как много говорят движения того, кто сидит у тебя на спине?

– Не… не могу похвастаться подобным опытом.

– В общем, я знаю, что ты задумал. Так что даже не пытайся. Иначе мне придется сбросить тебя и твою девушку со спины. И вы наверняка пробьете головы и умрете…

– Она не моя девушка!

– …а большой К расстроится. Он хочет убить тебя по-особенному.

– Вот как. – Внезапно мой желудок заболел так же, как ребра. Интересно, есть ли медицинский термин, чтобы описать состояние, когда тебя укачивает от езды на лошади, которая идет по кораблю? – Значит, когда ты сказал, что Калигула съест меня на завтрак…

– О нет, это просто фигура речи.

– Хвала богам.

– Я имел в виду, что колдунья Медея закует тебя в цепи и сдерет кожу с твоего смертного тела, чтобы добыть остатки божественного духа. Затем Калигула поглотит твой дух – вместе с духом Гелиоса – и станет новым богом солнца.

– Ох. – Мне стало дурно. Возможно, во мне еще остался божественный дух – крохотная искра моего былого великолепия, благодаря которой я помнил, кем был и на что был когда-то способен. Мне совсем не хотелось лишиться этих остатков божественности, особенно если при этом с меня собирались сдирать кожу. От этой мысли у меня скрутило желудок. Хорошо бы Пайпер не сильно расстроилась, если меня вдруг стошнит на нее. – Ты… ты, похоже, мудрый конь, Инцитат. Зачем тебе помогать такому неуравновешенному и коварному типу, как Калигула?

– Неуравновешенный, коварный, бла-бла-бла, – подразнил меня Инцитат. – Мальчик прислушивается ко мне. Я ему нужен. И не важно, насколько жестоким и непредсказуемым его считают другие. Я знаю, как его контролировать и использовать в своих целях. Я ставлю на верную лошадь.

Похоже, он не понял, насколько забавно прозвучала последняя фраза. А еще я с удивлением узнал, что Инцитат преследует какую-то цель. Все лошадиные цели обычно были нехитрыми: еда, скачки, опять еда, хорошая чистка. По желанию повторить.

– А Калигула в курсе, что ты… э-э… его используешь?

– Естественно! – ответил конь. – Парень ведь не дурак. Когда он получит то, что хочет, тогда… ну, наши пути разойдутся. Я намереваюсь положить конец господству людей и учредить лошадиное правительство – для лошадей.

– Прости… что?

– Считаешь, что лошадиное самоуправление – это бо́льшая дикость, чем мир, которым правят олимпийские боги?

– Никогда об этом не думал.

– Да и с чего тебе думать, правда? Ты такой же самодур, как и все двуногие! Тебе же не приходится всю жизнь проводить с людьми, возить их на себе, таскать их телеги. Ой, да чего я на тебя только время трачу?! До революции ты все равно не доживешь.

Дорогой читатель, мне трудно передать, какой ужас меня охватил – не от мысли о лошадиной революции, а от осознания, что моя жизнь скоро закончится. Да, я знаю, что смертным тоже приходится умирать, но для бога это куда хуже, поверь мне! Я прожил тысячи лет с уверенностью, что меня никогда не коснется великий цикл жизни и смерти. И вдруг мне говорят: ЛОЛ, и не надейся! Сначала с меня сдерут кожу, а потом меня поглотит человек, прислушивающийся к советам воинственного говорящего коня!

По мере продвижения по мосту из суперъяхт мы встречали все больше следов недавней битвы. Судя по виду двадцатого корабля, в него не раз ударила молния. Надстройка посреди верхней палубы превратилась в обугленные дымящиеся руины, почерневшая верхняя палуба была залита сверкающей пеной из огнетушителя.

На восемнадцатом корабле развернули пункт помощи пострадавшим. Раненые были повсюду, они стонали, держась за разбитые головы и носы, сломанные конечности и побитый пах. Многие получили ранения в колено или ниже – явные следы пинков Мэг Маккаффри. Над нашими головами с кровожадными криками кружилась стая стриксов. Может, они просто охраняли корабль, но что-то мне подсказывало: они ждут, что кто-нибудь из раненых не выкарабкается.

Корабль номер четырнадцать получил от Мэг Маккаффри по полной. Повсюду здесь вились лозы девичьего винограда, экипаж был примотан к стенам паутиной из лиан. Команда садовников, которых, очевидно, вызвали сюда из ботанического сада, устроенного на шестнадцатом корабле, вооружившись секаторами и бензокосами, пыталась вызволить бедолаг из плена.

Меня порадовало, что наши друзья прошли так далеко и разгромили столько кораблей. Может, Крест ошибся и их вовсе не поймали. Наверняка двое столь одаренных полубогов, как Джейсон и Мэг, сумели бы удрать, если бы их загнали в угол. Я очень на это надеялся – ведь никто, кроме них, сейчас бы не смог прийти мне на помощь.

А что, если у них не вышло? Я изо всех сил напрягал мозги, пытаясь вытрясти из них хоть парочку хороших идей или какой-нибудь хитрый план. Но разгоняться мозг не желал, сейчас он едва-едва, с одышкой и хрипами, ворочал мысли.

Наконец мне удалось придумать первую часть плана: нужно сбежать, постаравшись при этом не умереть, а затем освободить друзей. Я как раз прорабатывал вторую часть – и как же мне это провернуть? – когда время вышло. Инцитат ступил на палубу корабля «Julia Drusilla XII», легким галопом проскакал в двойные золотые двери и понес нас, спускаясь по пандусу, во внутреннюю часть корабля, которая представляла собой огромную комнату – зал аудиенций Калигулы.

Спускаться сюда было все равно что погружаться в глотку морского чудовища. Уверен, на это и был расчет. Император желал, чтобы вы ощущали ужас и собственную беспомощность.

Этот зал словно говорил: «Вас проглотили. А теперь вас переварят».

Окон здесь не было. Пятнадцатиметровые стены пестрели яркими фресками с изображением битв, вулканов, бурь и оргий. Художник изображал случаи, когда власть и сила выходили из-под контроля, границы дозволенного стирались, извращались сами законы природы.

Подобными картинами хаоса был изукрашен и пол: под ногами сверкали затейливые жуткие мозаики, на которых разные монстры пожирали богов. Высоко наверху чернел потолок, с которого свисали золотые канделябры, клетки со скелетами внутри и обнаженные мечи, подвешенные на таких тонких нитях, что казалось, они в любой момент могут сорваться и проткнуть какого-нибудь беднягу внизу.

Я пытался удержаться на спине Инцитата, отклоняясь вбок, но понятия равновесия тут не существовало. Стоило на чем-то остановить взгляд – как тут же хотелось поскорее отвернуться. К тому же корабль раскачивался на волнах.

По стенам стоял караул из дюжины пандов – шестеро вдоль левого борта и шестеро вдоль правого. Они держали копья с золотыми наконечниками, а их тело с головы до ног укрывали золотые кольчуги, даже уши были прикрыты металлическими щитками (наверное, когда щитки падали, у пандов знатно звенело в ушах).

В дальнем конце зала, где корпус судна сужался, на возвышении стоял императорский трон. Император сидел спиной к углу, как подобает настоящему правителю-параноику. Перед ним вертелись два вихря с какими-то обломками внутри. Я не мог понять, что это – вентусы устроили какой-то перформанс?

По правую руку от императора стоял пандос в полном облачении командира преторианцев. Я догадался, что это Ревер – капитан стражи. Слева от императора стояла Медея, глаза которой торжествующе сияли.

Сам император оказался именно таким, как я запомнил: молодой, грациозный, достаточно красивый, хотя глаза у него были расставлены слишком широко, уши чересчур оттопыривались (но по сравнению с пандами все было в порядке), а улыбка поражала неестественностью.

На нем были белые брюки-слаксы, белые мокасины, рубашка в бело-синюю полоску, синий пиджак и капитанская фуражка. На меня нахлынули жуткие воспоминания о том, как в 1975 году я совершил непростительную ошибку – благословил дуэт «Капитан и Тенниль» их знаменитым синглом «Любовь удержит нас вместе». И если Калигула был Капитаном, то Медея была Тенниль, а это уже не лезет ни в какие ворота. Я тут же постарался выбросить эту ассоциацию из головы.

Когда наша процессия приблизилась к трону, Калигула наклонился вперед и потер руки, будто только что к его столу принесли очередное блюдо.

– Как раз вовремя! – сказал он. – У нас тут с твоими друзьями идет такой увлекательный разговор.

С моими друзьями?!

Лишь тогда мой разум наконец осознал, что скрывается внутри крутящихся вихрей.

В одном из них парил Джейсон Грейс. В другом – Мэг Маккаффри. Оба рвались на волю, но безрезультатно. Оба кричали, но до нас не долетало ни звука. Внутри обоих торнадо сверкала шрапнель – крохотные частицы небесной бронзы и имперского золота, кромсавшие их одежду и кожу, медленно разрезая моих друзей на кусочки.

Калигула встал и устремил на меня спокойный взгляд карих глаз:

– Инцитат, неужто это он?

– Боюсь, что так, дружище, – ответил конь. – Позволь представить тебе жалкое подобие бога – Аполлона, который также известен как Лестер Пападопулос.

Жеребец припал на передние ноги, и мы с Пайпер скатились на пол.

31

Дарю тебе свое сердце

Эй, это метафора!

Убери нож

Калигулу, конечно, можно называть по-разному. Но чтобы «дружище»?!

Однако Инцитат, похоже, отлично себя чувствовал рядом с императором. Он отошел к правому борту, и двое пандов тут же начали чистить его, а третий встал на колени и протянул ему золотое ведро, полное овса.

Джейсон Грейс что есть сил пытался пробиться сквозь вихрь шрапнели. Он с тревогой смотрел на Пайпер и кричал что-то, но слов было не разобрать. Внутри другого вихревого столба, не обращая внимания на металлические частицы, царапавшие ей лицо, парила сердитая Мэг. Она скрестила руки и ноги и была похожа на злобного джинна.

Калигула спустился со своего постамента и прошел между ветряными клетками веселой моряцкой походкой: по всей видимости, наряд капитана обязывал. Он остановился в нескольких футах от меня и, раскрыв ладонь, подбросил две золотые искорки – кольца Мэг Маккаффри.

– Так это и есть прекрасная Пайпер Маклин? – Он нахмурился, будто только что заметил, в каком она состоянии. – Что с ней? Я не смогу издеваться над ней, когда она чуть ли не в обмороке. Ревер!

Командир преторианцев щелкнул пальцами. Два стражника рванулись вперед и подняли Пайпер на ноги. Один поводил у нее под носом маленьким пузырьком – вероятно, это была нюхательная соль или какое-то мерзкое ее подобие из запасов Медеи.

Пайпер резко запрокинула голову. Она задрожала всем телом и вдруг оттолкнула пандов.

– Я в порядке. – Она поморгала, осмотрелась по сторонам, увидела Джейсона и Мэг, заточенных в вихрях, а заметив Калигулу, хотела было схватиться за нож, но пальцы ее не послушались. – Я убью тебя.

Калигула усмехнулся:

– Я бы на это посмотрел, милая. Но давай пока не будем друг друга убивать, ладно? Сегодня у меня есть занятие поважнее. – Он улыбнулся мне: – Ах, Лестер! Какой подарок преподнес мне Юпитер!

Он обошел вокруг меня и провел по моим плечам пальцами, словно проверяя, не скопилась ли на них пыль. Наверное, мне следовало тут же атаковать, но Калигула излучал такую уверенность, такую мощь, что у меня в голове все смешалось.

– Не много же в тебе осталось от бога, верно? – усмехнулся он. – Не волнуйся. Медея выжмет из тебя всё до капли. А потом я отомщу Зевсу за тебя. Пусть тебя это хоть немного утешит.

– Я… я не хочу никому мстить.

– Конечно же, хочешь! Это будет чудесно, вот увидишь… Хотя вообще-то ты к тому времени умрешь, но поверь мне. Я тебя не подведу.

– Цезарь, – обратилась к нему стоящая у подножия трона Медея, – может быть, пора начинать?

Как ни пыталась она скрыть напряжение в голосе, я его заметил. Еще на жуткой парковке стало ясно, что силы Медеи не бесконечны. Держать внутри торнадо сразу и Мэг, и Джейсона было делом весьма непростым. И вряд ли она смогла бы одновременно удерживать вентусов и творить заклинание, которое должно было вытащить из меня божественный дух. Вот бы еще сообразить, как использовать эту ее слабость…

На лице Калигулы промелькнуло недовольство:

– Да-да, Медея. Еще секунду. Сначала я должен поприветствовать своих верных слуг… – Он повернулся к пандам, которые конвоировали нас с корабля, где хранилась обувь: – Кто из вас Вау-Вау?

Вау-Вау поклонился, расстелив уши на мозаичном полу:

– Я з-здесь, ваше величество.

– Ты ведь хорошо мне служил?

– Да, ваше величество!

– До сегодняшнего дня.

Пандос выглядел так, будто пытался проглотить укулеле Тайни Тима.

– Они… они нас обманули, повелитель! Оглушили ужасной музыкой!

– Понимаю, – сказал Калигула. – И как ты собираешься загладить вину? Как мне быть уверенным в твоей преданности?

– Пусть… пусть мое сердце будет вам порукой, ваше величество! Отныне и навсегда! Мое и моих людей… – и тут он закрыл рот своими огромными руками.

Калигула ласково улыбнулся:

– Ревер?

Командир преторианцев шагнул вперед:

– Да, господин?

– Ты слышал, что сказал Вау-Вау?

– Да, господин, – подтвердил Ревер. – Его сердце принадлежит вам. Как и сердца его людей.

– Что ж, тогда, – Калигула щелкнул пальцами, приказывая увести пандов, – уберите их с глаз моих долой и заберите у них то, что принадлежит мне.

Стражники с левого борта, чеканя шаг, подошли к ним и подхватили Вау-Вау и двоих его солдат под руки.

– Нет! – завопил Вау-Вау. – Нет, я… я не это хотел сказать!..

Пленные панды, всхлипывая, вырывались, но всё было бесполезно. Панды в золотой броне утащили их прочь.

Ревер указал на Креста, который, дрожа и скуля, стоял рядом с Пайпер:

– А с этим что делать, ваше величество?

Калигула прищурился:

– Напомни, почему у него белый мех?

– Он еще молод, ваше величество, – ответил Ревер ровным, холодным голосом. – У нашего народа мех темнеет с возрастом.

– Ясно, – Калигула провел по лицу Креста тыльной стороной ладони, отчего юный пандос заскулил еще громче. – Не трогайте его. Он забавный и на вид вполне безобидный. А теперь кыш, офицер. Принеси мне сердца.

Ревер поклонился и поспешил вслед за стражниками.

Пульс стучал у меня в висках. Я старался убедить себя, что все не так уж плохо. Половина императорских стражников только что ушла вместе с командиром. Медея с трудом управляла двумя вентусами. А значит, мне нужно было разобраться всего лишь с шестью искусными воинами-пандами, конем-убийцей и бессмертным императором. Лучшего момента, чтобы приступить к исполнению моего хитроумного плана, было не придумать… только вот плана у меня не было.

Калигула подошел ко мне и приобнял, как старого друга:

– Видишь, Аполлон? Я не безумец. Я не жесток. Просто ловлю других на слове. Если кто-то ручается мне своей жизнью, сердцем или богатством… разве он не должен отвечать за свои слова?

На глаза у меня навернулись слезы, оттого что мне было страшно даже моргнуть.

– Возьмем, к примеру, твою подругу Пайпер, – продолжал Калигула. – Ей хотелось больше времени проводить с отцом. Она ненавидела его работу. Угадай, что случилось? Я лишил его этой работы. Если бы она, как и собиралась, уехала с ним в Оклахому, получила бы именно то, что хотела! Но разве она сказала мне спасибо? Нет. Она пришла сюда, чтобы меня убить.

– И убью! – Голос Пайпер звучал уже уверенней. – Даю тебе слово.

– Вот об этом я и говорю, – кивнул Калигула. – Никакой благодарности.

Он похлопал меня по груди, и каждый удар отдавался в моих ребрах болью.

– А Джейсон Грейс? Он решил податься в жрецы или вроде того. Строить храмы для богов. Отлично! Я – бог. И ничего не имею против! А потом он заявляется сюда и крушит своими молниями мои корабли. Разве жрецы так поступают? Вот уж не думаю.

Он приблизился к двум ветряным столбам. Ему пришлось повернуться к нам спиной, но ни я, ни Пайпер не атаковали. Даже сейчас, вспоминая об этом, я не могу ответить почему. Я чувствовал себя совершенно беспомощным, словно погрузился в видение о том, что произошло сотни лет назад. Впервые я осознал, что произойдет, если Триумвират захватит всех оракулов. Императоры не просто смогут узнавать будущее – они получат власть над ним. Каждое их слово станет неотвратимым роком.

– Есть еще она, – Калигула внимательно посмотрел на Мэг Маккаффри. – Ее отец поклялся, что не успокоится, пока не сумеет вернуть к жизни кроворожденных, серебряных жен! Представляешь?

Кроворожденные. Серебряные жены. Эти слова электричеством пробежали по моим нервам. Я понимал, что должен знать, кто это и как они связаны с семью зелеными семенами, которые Мэг посадила на холме. Но, как обычно, когда я попытался выудить что-то из глубин памяти, мой человеческий мозг яростно воспротивился. Мне казалось, что еще чуть-чуть – и у меня перед глазами вспыхнет мерзкая надпись «ФАЙЛ НЕ НАЙДЕН».

Калигула улыбнулся:

– Что ж, естественно, я поймал доктора Маккаффри на слове! Я сжег его крепость дотла. Но будем честны: с моей стороны было весьма великодушно оставить их с дочерью в живых. Малышка Мэг жила с моим племянником Нероном, и все у нее было прекрасно. Если бы она только держала обещания, которые дала ему… – Он погрозил ей пальцем.

Стоящий справа Инцитат оторвался от золотого ведра с овсом и рыгнул.

– Эй, Большой К! Отличная речь и все такое. Но не пора ли нам убить ребят в вихрях, чтобы Медея могла заняться Лестером и выпотрошить его живьем? Очень уж хочется на это посмотреть.

– Да, прошу вас, – согласилась Медея и стиснула зубы.

– НЕТ! – крикнула Пайпер. – Калигула, отпусти моих друзей.

Увы, она едва держалась на ногах. И голос ее дрожал.

Калигула усмехнулся:

– Милая, сама Медея учила меня сопротивляться ворожбе. Тебе придется постараться получше, если хочешь…

– Инцитат, – голос Пайпер зазвучал немного уверенней, – лягни Медею в голову.

Инцитат раздул ноздри:

– Кажется, я сейчас лягну Медею в голову.

– Нет, не лягнешь! – отчаянно ворожа, взвизгнула Медея. – Калигула, заткни девчонку!

Калигула подошел к Пайпер:

– Прости, милая. – И он с такой силой ударил ее тыльной стороной ладони по лицу, что Пайпер сделала полный оборот вокруг своей оси и только потом упала.

– ООО! – радостно протянул Инцитат. – Отличный удар!

Я не выдержал.

Никогда еще я не чувствовал такой ярости. Я не был так зол, когда истребил всех ниобид в отместку за оскорбительные речи их матери. Я не был так зол, когда сражался с Гераклом в Дельфах. Я не был так зол даже тогда, когда сокрушил циклопов, выковавших смертоносные молнии отца.

В этот миг я решил, что Пайпер Маклин сегодня не умрет. Я бросился на Калигулу, намереваясь сомкнуть руки у него на шее. Я был готов задушить его – лишь бы стереть с его лица эту самодовольную улыбку.

Я был уверен, что ко мне вернулась божественная сила. И, переполненный праведным гневом, я должен был разорвать императора на куски.

Но вместо этого Калигула пригвоздил меня к месту одним лишь взглядом.

– Прошу тебя, Лестер, – сказал он. – Не позорься.

Лежащую на полу Пайпер била дрожь, словно она совсем замерзла.

Рядом сжался в комочек Крест, безуспешно пытающийся заткнуть свои огромные уши. Теперь он точно пожалел о своем решении следовать за мечтой и учиться музыке.

Я перевел взгляд на два вихря, надеясь, что Джейсону и Мэг каким-то образом удалось спастись. Они были по-прежнему там, но почему-то как будто решили поменяться ролями.

Джейсон, который, увидев, как бьют Пайпер, должен был в ярости рваться наружу, был неподвижен как мертвец. Лицо его было каменным, а глаза закрыты. Мэг, напротив, кидалась на стены воздушной клетки и вопила, но слов я не понимал. Ее одежда была разорвана в клочья. На лице алело с десяток кровоточащих ран, но ей будто не было до этого никакого дела. Она пинала и била вихрь изнутри, кидала в него семена, и теперь, кроме шрапнели, вокруг нее весело летали анютины глазки и нарциссы.

Лицо Медеи, стоящей у императорского трона, побледнело и покрылось капельками пота. Отбиваясь от чар Пайпер, она, вероятно, почти истощила запас своих сил, но меня это не успокаивало.

Стражники во главе с Ревером должны были вот-вот вернуться с сердцами врагов императора.

И тут меня пронзила внезапная мысль. Сердца его врагов!

Меня будто ударили по лицу. Я нужен был императору живым, по крайней мере пока. А значит, у меня оставался лишь один козырь…

Видимо, выражение лица у меня в тот момент было презабавное. Калигула расхохотался.

– Аполлон, ты выглядишь так, будто кто-то наступил на твою любимую лиру! – охнул он. – Думаешь, тебе не повезло? Я рос заложником во дворце своего дяди Тиберия. Ты хоть представляешь, каким ужасным человеком он был? Каждый день я просыпался в страхе, что меня убьют, как и всю мою семью. Я делал все, чего хотел от меня Тиберий. И я выжил. А что ты? Ты был в шоколаде с самого рождения. Чтобы быть смертным, нужна стойкость, которой у тебя нет. – Он посмотрел на Медею: – Хорошо, колдунья! Можешь запустить свои блендеры и сделать из пленников пюре! А затем разберемся с Аполлоном.

– С радостью, – улыбнулась Медея.

– Стой! – завопил я, выхватывая из колчана стрелу.

Оставшиеся в зале стражники направили на меня копья, но император крикнул:

– СТОЯТЬ!

Я не пытался натянуть лук. Я не стал нападать на Калигулу. Вместо этого я повернул стрелу и уткнул наконечник себе в грудь.

Улыбка исчезла с лица Калигулы. Он посмотрел на меня с плохо скрываемым презрением:

– Лестер… что ты делаешь?

– Отпусти моих друзей, – сказал я. – Всех до единого. Только после этого ты получишь меня.

Глаза императора сверкнули, как у стрикса:

– А если я откажусь?

Собрав всю храбрость, я изрек угрозу, о которой за четыре тысячи лет жизни и подумать не мог:

– Я убью себя.

32

Не заставляй меня

Я псих, я смогу

Ай, это ведь больно!

– НЕТ, ТЫ НЕ СМЕЕШЬ! – зажужжал голос у меня в голове.

Все мое благородство испарилось, когда я понял, что снова случайно вытащил из колчана Стрелу Додоны. Она яростно дергалась у меня в руке, отчего казалось, что я напуган еще больше, чем на самом деле. Но я схватил ее покрепче.

Калигула прищурился:

– Ты не сможешь. У тебя нет инстинкта самопожертвования!

– Отпусти их. – Я надавил на Стрелу так, что выступила кровь. – Или тебе никогда не стать богом солнца.

Стрела продолжала негодовать:

– УМЕРТВИ СЕБЯ ИНЫМ СНАРЯДОМ, ПОДЛЕЦ! ПРОСТЫМ ОРУДИЕМ, КОИМ УБИВАТЬ ДОЛЖНО, А НЕ МНОЙ!

– Медея, – бросил Калигула через плечо, – если он сейчас покончит с собой, сгодится ли его труп для твоего волшебства?

– Ты же знаешь, что нет! – недовольно ответила она. – Это сложный ритуал! Нельзя допустить, чтобы он залил тут все своей кровью и умер, пока я как следует не подготовлюсь.

– Вот незадача, – вздохнул Калигула. – Слушай, Аполлон, ты ведь понимаешь, что хорошим это не закончится. Я не Коммод. И в игры не играю. Будь хорошим мальчиком и дай Медее убить тебя правильно. А потом я предам остальных смерти без мучений. Это лучшее, что я могу предложить.

Я подумал, что, работай Калигула в автосалоне, продажи бы у него не пошли.

Рядом на полу дрожала Пайпер, и ее нервные пути, похоже, не справлялись с последствиями травмы. Крест завернулся в собственные уши. Джейсон по-прежнему медитировал в коконе из вихрящейся шрапнели, хотя я сомневался, что в таких обстоятельствах возможно достичь нирваны.

Мэг что-то кричала и размахивала руками, вероятно, приказывая мне не быть дураком и положить Стрелу. И то, что сейчас я не слышал ее приказов, меня не особенно радовало.

Стражники императора стояли на месте, вцепившись в копья. Инцитат жевал овес и наблюдал за сценой будто в кинотеатре.

– Последний шанс, – сказал Калигула.

Сзади, на самом верху пандуса, кто-то крикнул:

– Мой господин!

Калигула взглянул туда, откуда донесся голос:

– Что такое, Фланж? Я немного занят.

– В-вести, мой господин.

– Потом.

– Ваше величество, это насчет атаки на севере.

У меня внутри всколыхнулась надежда. На Новый Рим должны были напасть сегодня. Может, мой слух и не так тонок, как у пандов, но истеричный тон и спешка Фланжа говорили сами за себя. Вести, которые он принес императору, были отнюдь не добрыми.

Калигула помрачнел:

– Тогда иди сюда. И смотри не задень идиота со стрелой.

Пандос Фланж проковылял мимо меня и зашептал что-то на ухо императору. И хотя Калигула считал себя прекрасным актером, скрыть отвращение ему не удалось.

– Весьма прискорбно. – Он отбросил кольца Мэг в сторону, словно это были никчемные камешки. – Твой меч, Фланж.

– Я… – Фланж нащупал рукоять кханды. – Д-да, господин.

Калигула внимательно изучил тупой зазубренный клинок, а затем вернул его владельцу, с огромной силой вонзив меч в живот бедному пандосу. Фланж взвыл и рассыпался в прах.

Калигула повернулся ко мне:

– Итак, на чем мы остановились?

– Твоя атака на севере, – сказал я, – прошла не очень хорошо?

С моей стороны было глупо дразнить его, но удержаться я не смог. В тот момент здравомыслия во мне было как в Мэг Маккаффри, и мне просто хотелось задеть Калигулу побольнее, стереть все, что у него было, в порошок.

Но он только отмахнулся:

– Некоторые вещи нужно делать самому. Ничего, бывает. Полагаешь, что римские полубоги подчинятся приказам римского императора, – но увы.

– Двенадцатый легион часто поддерживал хороших императоров, – заметил я. – И свергал плохих.

Левый глаз Калигулы дернулся:

– Буст, ты где?

Один из стоящих слева пандов, чистящих коня, испуганно выронил щетку:

– Да, господин?

– Бери своих солдат, – приказал Калигула. – И сообщите всем. Мы немедленно перестраиваемся и плывем на север. Нужно закончить дела у залива Сан-Франциско.

– Но ваше величество… – Буст посмотрел на меня, будто оценивая, насколько опасно оставлять императора со мной без охраны. – Да, ваше величество.

Остальные панды последовали за ним, и держать ведро перед Инцитатом теперь стало некому.

– Слушай, К, – сказал жеребец. – А не ставишь ли ты телегу впереди лошади? Прежде чем отплывать на войну, тебе нужно закончить с Лестером.

– О, я с ним закончу, – пообещал Калигула. – Значит, так, Лестер. Мы оба знаем, что ты не…

Он с невероятной скоростью рванулся ко мне и потянулся к Стреле. Но я это предвидел. Прежде чем он успел меня остановить, я ловко вонзил Стрелу себе в грудь. Ха! Теперь Калигула узнает, что не стоит меня недооценивать!

Дорогой читатель, для того чтобы намеренно причинить себе вред, нужна огромная сила воли. Причем не полезная сила воли, а дурная – исключительно глупость да безответственность, – поэтому никогда не пытайся прибегнуть к ней даже ради спасения друзей!

Стоило мне воткнуть Стрелу в грудь, как меня захлестнула невыносимая боль. И почему убивать себя так больно?!

Мой костный мозг превратился в лаву. Легкие забились горячим мокрым песком. Футболка пропиталась кровью, и я упал на колени, хватая ртом воздух и едва не теряя сознание. Все вокруг закружилось, будто тронный зал вдруг превратился в гигантского вентуса, ставшего моей клеткой.

– О ЗЛОДЕЙСТВО! – звенел у меня в голове (и в груди) голос Стрелы Додоны. – НЕГОЖЕ БЫЛО ВОНЗАТЬ МЕНЯ СЮДА! О ПОГАНАЯ, БЕЗОБРАЗНАЯ ПЛОТЬ!

Где-то в глубине моего разума промелькнула мысль, что жаловаться ей было особенно не на что – это ведь не она умирала. Но сказать я ничего бы не смог, даже если бы захотел.

Калигула бросился вперед. Он схватился за древко Стрелы, но Медея закричала:

– Стой!

Она подбежала ко мне и опустилась на колени.

– Если вытащить стрелу, будет только хуже! – зашипела она.

– Он проткнул себе грудь, – сказал Калигула. – Куда еще хуже?

– Болван, – буркнула она. Я не понял, кого она имела в виду: меня или Калигулу. – Я не хочу, чтобы он истек кровью. – Она сняла с пояса черный шелковый мешочек, достала из него закупоренный стеклянный флакон и сунула мешочек в руки Калигуле: – Подержи. – Откупорив флакон, она влила его содержимое прямо в рану.

– ХОЛОДНО! – запричитала Стрела Додоны. – ХОЛОДНО! ХОЛОДНО!

Лично я ничего не чувствовал. Жгучая боль стала тупой и пульсирующей и заполнила все тело. Я был уверен: это плохой знак.

К нам подошел Инцитат:

– Ого, он и правда это сделал. Ход конем, ничего не скажешь.

Медея осмотрела рану и выругалась на древнем колхидском языке, нелестно отозвавшись о романтических отношениях, которые имела в прошлом моя матушка.

– Этот придурок даже убить себя не сумел, – проворчала колдунья. – Уж не знаю, как ему это удалось, но он промахнулся мимо сердца.

– ТО БЫЛА Я, ВЕДЬМА! – прогремела Стрела из глубин моей грудной клетки. – НЕУЖТО ТЫ РЕШИЛА, БУДТО Я ПО СВОЕЙ ВОЛЕ РАЗРЕШУ ПОГРУЗИТЬ МЕНЯ В ПРЕМЕРЗКОЕ ЛЕСТЕРОВО СЕРДЦЕ?! Я ВИЛЯЛА ДА ИЗВОРАЧИВАЛАСЬ!

Я отметил про себя, что потом нужно будет поблагодарить Стрелу Додоны или сломать ее – в зависимости от того, чем все это кончится.

Медея щелкнула пальцами и приказала императору:

– Дай мне красный флакон.

Калигула, которому явно не часто приходилось играть роль медбрата, насупился:

– Я никогда не роюсь в женских сумочках. Особенно если их хозяйки – колдуньи.

Услышав это, я решил, что он, похоже, и правда не сумасшедший.

– Если хочешь стать богом солнца, – прорычала Медея, – делай что говорят!

Калигула отыскал красный флакон.

Медея намазала его тягучее содержимое себе на правую ладонь. Левой рукой она обхватила Стрелу Додоны и вырвала ее у меня из груди.

Я закричал. В глазах потемнело. Мне показалось, будто мне просверлили левую часть груди и вытащили оттуда внутренности. Когда зрение ко мне вернулось, я обнаружил, что рана замазана чем-то густым и красным, похожим на воск, каким запечатывают письма.

Если бы мне не было так плохо, я бы торжествующе улыбнулся. Я рассчитывал на целительское мастерство Медеи. В этом деле она могла бы потягаться с моим сыном Асклепием, хотя ее врачебный такт, конечно, оставлял желать лучшего, а среди лекарств были черная магия, отвратительные зелья и слезы маленьких детей.

Естественно, я не ждал, что Калигула отпустит моих друзей. Моей целью было отвлечь Медею, чтобы она потеряла контроль над вентусами. Так и произошло.

Я помню это как сейчас: Инцитат склонился надо мной, к его морде прилипли зернышки овса; колдунья Медея осматривает мою рану, руки у нее липкие от крови и волшебной замазки; Калигула стоит рядом, его роскошные белые брюки и обувь забрызганы моей кровью; Пайпер и Крест тоже где-то здесь, но о них все позабыли. Даже Мэг, кажется, застыла от ужаса в своей ветряной клетке, пораженная моим поступком.

Это было за мгновение до начала нашей страшной трагедии. А потом Джейсон Грейс выбросил вперед руки – и ветряные клетки взорвались.

33

Дальше ничего хорошего

Я же предупреждал

Читатель, не смотри

Одного торнадо достаточно, чтобы все пошло наперекосяк.

Я видел, как Зевс, разгневавшись на Канзас, чуть ли не стер его с лица земли. И потому не удивился, когда вентусы, наполненные металлическими частицами, разворотили «Julia Drusilla XII» словно бензопилы.

Мы все должны были погибнуть от такого удара. Сомнений быть не может. Но Джейсон направил силу взрыва вверх, вниз и вбок, создав двухмерную волну, ударившую по стенам с правого и левого бортов, пробившую потолок, с которого на нас дождем посыпались золотые канделябры и мечи, и пробурившуюся сквозь мозаичный пол в самые недра корабля. Яхта застонала и задрожала – металл, дерево и стеклопластик захрустели, как кости в пасти чудовища.

Инцитата и Калигулу повело в одном направлении, Медею – в другом. Ни на ком из них не было ни царапины. Мэг Маккаффри, к несчастью, оказалась слева от Джейсона. Когда вентусы взорвались, она вылетела сквозь дыру в стене и исчезла во мраке.

Я хотел закричать. Но, кажется, получилось что-то больше похожее на предсмертный хрип. У меня так звенело в ушах от взрыва, что я не уверен.

Двигаться я тоже почти не мог. О том, чтобы побежать на поиски своей юной подруги, и думать было нечего. Я отчаянно озирался вокруг, пока не наткнулся взглядом на Креста.

Глаза молодого пандоса стали такими огромными, что даже уши его перестали казаться слишком большими. Золотой меч упал с потолка и вонзился в мозаичный пол прямо у него между ног.

– Спаси Мэг, – прохрипел я, – и я научу тебя играть на любом инструменте.

В таком шуме даже пандосу было сложно меня услышать, но Крест, похоже, сумел. Вместо шока на его лице отразилась безрассудная решимость. Он пополз по полу, расправил уши и выпрыгнул в дыру.

Трещина в полу разрасталась, отрезая нас от Джейсона. В стенах слева и справа на высоте около десяти футов зияли провалы, сквозь которые на мозаичный пол лилась вода и падали обломки, пропадающие в расползавшейся посреди зала трещине. Под нами дымилось машинное отделение. Заливающая трюм вода погасила пламя. Наверху, в разломе потолка, показались панды, они кричали и размахивали оружием, но тут небо раскололи молнии – и стражники превратились в пыль.

На другом конце тронного зала из дыма показался Джейсон с гладиусом в руке.

– Ты ведь паршивец из Лагеря Юпитера? – прорычал Калигула.

– Я Джейсон Грейс, – ответил он. – Бывший претор Двенадцатого легиона. Дитя Рима. Но я отношусь к обоим лагерям.

– Сойдет, – сказал Калигула. – Значит, ты и ответишь за сегодняшнюю измену Лагеря Юпитера. Инцитат!

Император подхватил катившееся по полу золотое копье, вскочил на жеребца и мгновенно перемахнул через разлом. Уворачиваясь от копыт, Джейсон отпрыгнул в сторону.

Откуда-то слева раздался яростный вопль. Пайпер Маклин встала. Нижняя часть ее лица была сущим кошмаром: распухшая верхняя губа рассечена, челюсть скошена, из уголка рта течет струйка крови.

Она бросилась на Медею, которая, едва повернувшись, наткнулась носом на кулак Пайпер. Колдунья зашаталась, замахала руками, пытаясь удержать равновесие, но Пайпер толкнула ее прямо в трещину в полу. Колдунья исчезла в кипящем бульоне из горящего топлива и морской воды.

Пайпер крикнула что-то Джейсону. Наверное, она хотела сказать «ВПЕРЕД!». Но получился какой-то непонятный гортанный крик.

Джейсон в тот момент был немного занят. Увернувшись от удара Инцитата, он отбил мечом копье Калигулы, но двигался он слишком медленно. Я мог лишь догадываться, сколько энергии он потерял, стараясь контролировать ветры и молнии одновременно.

– Выбирайтесь отсюда! – крикнул он нам. – Быстрее!

В левое бедро ему воткнулась стрела. Джейсон охнул и споткнулся. Несмотря на угрозу новых грозовых атак, над нами вновь собрались панды.

Пайпер крикнула, предупреждая его, увидев, что Калигула снова бросился в атаку. Джейсону удалось откатиться в сторону. Он схватил рукой воздух, и порыв ветра подхватил его. Через мгновение он уже сидел на небольшой туче с четырьмя облачными ногами и гривой, в которой искрились молнии, – это был его вентус-жеребец Буря.

И с мечом в руках Джейсон помчался к вооруженному копьем Калигуле. Ему в плечо тут же воткнулась еще одна стрела.

– Я предупреждал, что это не игра! – крикнул Калигула. – Тебе не уйти от меня живым!

Корабль под нами затрясся от взрыва. Трещина посреди комнаты разошлась еще больше. Пайпер, шатаясь, сделала несколько шагов в сторону, что, скорее всего, спасло ей жизнь: в том месте, где она только что стояла, в пол воткнулись три стрелы.

Каким-то образом ей удалось поднять меня на ноги. Я сжимал в руке Стрелу Додоны, хотя совершенно не помнил, как ее поднял. Вокруг не было ни следа Креста, Мэг и даже Медеи. Из носка ботинка у меня торчала стрела. Но мне было так больно, что я не понимал, достал ли ее наконечник до моей ноги.

Пайпер дернула меня за руку. Она указала на Джейсона и затараторила что-то нечленораздельное. Я хотел бы ему помочь – но чем? Я только что проткнул себе грудь. И подозревал, что стоит мне слишком сильно чихнуть – и красная пробка вылетит у меня из раны и я умру от потери крови. Ни натянуть лук, ни побренчать на укулеле я не мог. Тем временем на проломленной крыше собиралось все больше пандов, жаждущих воткнуть в меня побольше стрел.

У Пайпер дела обстояли не лучше. Уже то, что она стояла на ногах, было чудом – а когда количество адреналина в крови уменьшится, последствия такого чуда могут тебя убить.

И все же – как мы могли уйти?

Я с ужасом наблюдал за сражением Джейсона и Калигулы. У Джейсона из каждой руки и ноги торчали стрелы, но он все же умудрялся заносить меч. В зале было слишком мало места для двух всадников, но они кружили, обмениваясь ударами. Инцитат лягал Бурю передними ногами с золотыми подковами. Вентус отвечал электрическими разрядами, обжигающими белые бока жеребца.

Когда бывший претор и император проносились мимо друг друга, Джейсон бросил взгляд через весь зал прямо на меня. Встретившись с ним глазами, я понял, что он задумал. Как и я, он решил, что Пайпер Маклин сегодня не умрет. И по какой-то причине он решил, что я тоже должен выжить.

Он снова крикнул:

– БЕГИТЕ! Помни!

Потрясенный, я соображал слишком медленно. Джейсон на долю секунды задержал на мне взгляд, вероятно, желая удостовериться, что я его понял: помни – напоминание о клятве, которую он взял с меня миллион лет назад, – сегодня утром в общежитии в Пасадене.

Пока Джейсон стоял к нему спиной, Калигула успел развернуться. Он бросил копье, метя Джейсону между лопаток. Пайпер закричала. Джейсон остолбенел, его голубые глаза широко распахнулись от шока.

Он повалился вперед, обхватив руками шею Бури. Губы его шевельнулись, будто он что-то прошептал своему жеребцу.

«Унесите его! – взмолился я, зная, что ни один бог не станет слушать. – Прошу, пусть Буря унесет его от опасности!»

Джейсон свалился с коня. Он упал на палубу лицом вниз, копье все еще торчало у него из спины, а гладиус, звякнув, выпал из руки.

Инцитат приблизился к павшему полубогу. Стрелы дождем сыпались вокруг нас.

Калигула, стоя на противоположном краю разлома, посмотрел на меня таким же недовольным взглядом, каким смотрел отец, готовый подвергнуть меня очередному наказанию: «Только посмотри, что мне пришлось сделать по твоей милости».

– Я тебя предупреждал, – сказал Калигула. Затем он посмотрел на собравшихся наверху пандов. – Аполлона не трогать. Он не опасен. А девчонку убейте.

Пайпер взвыла, трясясь от бессильной ярости. Я заслонил ее и ждал смерти, бесстрастно размышляя, куда же ударит первая стрела. Я видел, как Калигула выдернул копье и снова воткнул его в спину Джейсону, лишая нас последней надежды на то, что наш друг мог выжить.

Стоило пандам натянуть луки и прицелиться, как в воздухе запахло озоном и раздался треск электрических разрядов. Вокруг нас закружился ветер. Вдруг мы с Пайпер оказались на спине у Бури, который уносил нас прочь с горящей яхты «Julia Drusilla XII». Вентус выполнял последний приказ Джейсона – доставить нас в безопасное место, – хотел он того или нет.

Когда мы пролетали над гаванью Санта-Барбары, я рыдал от отчаяния, а внизу все еще грохотали взрывы.

34

Несчастный случай на волнах

Новый эвфемизм

Для самого страшного

На следующие несколько часов разум меня покинул.

Я не помню, как Буря оставил нас на пляже, хотя, по всей видимости, именно это и произошло. Помню, как Пайпер кричала на меня, как она сидела в воде у берега, и ее тело сотрясалось от бесслезных рыданий, как она хватала руками мокрый песок и в бессильной злобе бросала его в волны. Я несколько раз предлагал ей нектар и амброзию, но она отмахивалась, ударяя меня по рукам.

Помню, как я медленно шел босиком по узкой полоске пляжа в мокрой от морской воды футболке. В груди у меня пульсировала пробка из целебной замазки, но время от времени из раны просачивалось немного крови.

Мы были уже не в Санта-Барбаре. Здесь не было порта, не было выстроившихся в линию суперъяхт. Перед нами расстилалась темная гладь Тихого океана. Позади возвышалась темная скала. Деревянные ступени зигзагом поднимались к освещенному огнями дому на вершине.

Мэг Маккаффри тоже была здесь. Стоп. А она когда появилась? Она насквозь промокла, вся ее одежда была изорвана, а лицо и руки покрыты бесчисленными синяками и порезами. Она села рядом с Пайпер и протянула ей амброзию. Видимо, моя амброзия была хуже. Пандос Крест присел у подножия скалы и оттуда бросал на меня выразительные взгляды, будто хотел, чтобы я тут же бросился учить его музыке. Похоже, пандос исполнил мою просьбу. Отыскав Мэг, он вытащил ее из моря и нес за нами, пока мы не оказались здесь… где бы это здесь ни находилось.

Яснее всего я помню, как Пайпер сказала: «Он не умер».

Она повторяла это снова и снова с того момента, как благодаря нектару и амброзии с ее губ спал отек. Но выглядела она все так же жутко. На верхнюю губу нужно было наложить швы. Наверняка и шрам останется. Ее челюсть, подбородок и нижняя губа превратились в огромный синяк цвета баклажана. Счет от стоматолога ее ждал внушительный. Но она все так же упрямо твердила: «Он не умер».

Мэг обняла ее за плечо:

– Возможно. Мы это выясним. Тебе нужно отдохнуть и залечить раны.

Я скептически посмотрел на свою юную повелительницу:

– «Возможно»?! Мэг, ты просто не видела, что случилось! Он… Джейсон… копье…

Мэг уставилась на меня. Она не сказала «Заткнись!», но приказ был ясен. У нее на пальцах сверкали золотые кольца, хотя я понятия не имел, как ей удалось их вернуть. Может быть, как и всякое магическое оружие, в случае потери они сами возвращались к владельцу. Очень в стиле Нерона: вручить падчерице подарок, избавиться от которого не так просто.

– Буря найдет Джейсона, – уверенно проговорила Мэг. – Нужно только подождать.

Буря… точно. Я смутно припоминал, что после того, как вентус принес сюда нас с Пайпер, она накинулась на него, крича что-то невнятное и размахивая руками, и приказала вернуться на корабль и отыскать Джейсона. Буря помчался над океаном как электрический смерч.

И теперь, глядя на горизонт, я не знал, могу ли хотя бы надеяться, что он принесет нам добрые вести.

Ко мне возвращались воспоминания о том, что случилось на корабле, и они складывались в столь ужасную картину, что с ней не сравнилась бы ни одна фреска со стен Калигулы.

Император предупредил меня: «Это не игра». Коммоду и впрямь было до него далеко. При всей любви к театральности Калигула никогда бы не испортил казнь безвкусными спецэффектами, страусами, баскетбольными мячами, гоночными машинами и громкой музыкой. Калигула не просто грозился убить. Он убивал.

– Он не умер, – повторяла свою мантру Пайпер, словно пытаясь заворожить нас и саму себя. – Он слишком многое преодолел, чтобы умереть сейчас, вот так.

Мне хотелось ей верить.

К несчастью, я десятки тысяч раз видел, как умирали смертные. И большинство этих смертей были бессмысленными. Чаще всего смерть была преждевременной, неожиданной, недостойной, а порой даже унизительной. Люди, которые заслуживали смерти, жили очень долго. Те, кто заслуживал долгой жизни, обычно уходили слишком рано.

Пасть в бою со злодеем-императором, спасая жизнь друзьям… такая смерть была вполне достойна героя – Джейсона Грейса. Он ведь рассказал мне о том, что открыла ему Эритрейская Сивилла! Если бы я только не попросил его отправиться с нами…

«Не вини себя, – сказал Аполлон-эгоист. – Он сделал свой выбор».

«Это был мой квест! – возразил виноватый Аполлон. – Если бы не я, Джейсон сейчас сидел бы в комнате в общежитии и рисовал новые святилища для непонятных малых богов! Пайпер Маклин тоже бы не пострадала – она была бы с отцом, готовилась начать новую жизнь в Оклахоме».

Аполлону-эгоисту нечего было ответить на это – или он эгоистично решил ничего не говорить.

Мне оставалось лишь смотреть на волны и ждать, надеясь, что Джейсон Грейс, живой и здоровый, вот-вот появится из темноты верхом на своем скакуне.

Наконец в воздухе запахло озоном. Над водой засверкали молнии. На берег спустился Буря, у него через спину словно седельная сумка была перекинута темная фигура.

Воздушный конь преклонил колени и осторожно спустил Джейсона на песок. Пайпер закричала и побежала к нему. Мэг бросилась за ней. Самое страшное было наблюдать за тем, как на их лицах промелькнуло облегчение, от которого через миг не осталось и следа.

Кожа Джейсона была бледна как чистый пергамент, перепачканный слизью, песком и пеной. Морская вода смыла кровь, но его школьная сорочка стала пурпурной, как перевязь сенатора. Из каждой его конечности торчали стрелы. Правая рука застыла в указующем жесте, словно он и сейчас приказывал нам уходить. Лицо не выражало ни муки, ни страха. Он был спокоен, будто уснул после трудного дня. И будить его мне не хотелось.

Пайпер, глотая слезы, встряхнула его:

– ДЖЕЙСОН! – Ее голос эхом отразился от скал.

Мэг сурово нахмурилась, села на корточки и посмотрела на меня:

– Вылечи его!

Сила ее приказа толкнула меня вперед, и я встал на колени рядом с Джейсоном. Я положил руку ему на холодный лоб – и лишь убедился в очевидном.

– Мэг, я не могу вылечить смерть. Как бы мне того ни хотелось.

– Всегда есть способ, – сказала Пайпер. – Лекарство целителя! У Лео получилось!

Я покачал головой.

– Лео принял лекарство до того, как умер, – мягко сказал я. – Он преодолел много трудностей, чтобы заполучить ингредиенты. И даже когда он их собрал, ему пришлось найти Асклепия – ведь только он может приготовить лекарство. Сейчас с Джейсоном это не сработает. Мне очень жаль, Пайпер. Уже слишком поздно.

– Нет, – настаивала она. – Чероки учат, что… – Она судорожно вздохнула, словно готовя себя к длинной речи. – Это одна из самых важных легенд. В прошлом, когда человек только начал истреблять природу, животные решили, что он опасен. И они поклялись дать ему отпор. Каждый зверь по-своему научился убивать людей. Но растения… они были добрые и пожалели человека. Они дали другую клятву: каждое растение пообещало найти способ защитить людей. Поэтому есть растения, которые могут вылечить любую болезнь, нейтрализовать любой яд, исцелить любую рану. Какое-то растение должно его вылечить! Нужно только знать, какое искать!

На лице у меня отразилась вся горечь происходящего:

– Пайпер, это мудрая легенда. Но даже будь я все еще богом, я не смог бы дать тебе средство, чтобы вернуть мертвого к жизни. Если бы оно и существовало, Аид ни за что не позволил бы его использовать.

– Значит, Врата Смерти! – воскликнула она. – Медея же вернулась через них! Почему Джейсон не может? Всегда есть способ обмануть систему. Помоги мне!

Чары ее слов ударили по мне с той же силой, что и приказ Мэг. Я взглянул в спокойное лицо Джейсона.

– Пайпер, – сказал я, – вы с Джейсоном сражались, чтобы закрыть Врата Смерти. Вы знали, что неправильно позволять мертвым возвращаться в мир живых. Джейсон Грейс был кем угодно, но не обманщиком. Разве он хотел бы, чтобы ты, желая вернуть его, расколола небо, землю и Подземный мир?

Ее глаза гневно сверкнули:

– Тебе все равно, потому что ты бог! Когда ты освободишь оракулов, ты вернешься на Олимп, – поэтому какая разница, да?! Ты используешь нас, чтобы добиться своего, как и все другие боги!

– Эй, – голос Мэг прозвучал мягко, но уверенно. – Это не поможет.

Пайпер положила руку Джейсону на грудь:

– Ради чего он умер, Аполлон? Ради пары сандалий?!

Приступ паники едва не вышиб пробку у меня из груди. Я совсем забыл про них. Стащив со спины колчан, я перевернул его вверх дном и вытряс все стрелы.

Свернутые сандалии Калигулы упали на песок.

– Они здесь, – я поднял их дрожащими руками. – По крайней мере… по крайней мере они у нас есть.

Пайпер всхлипнула и погладила Джейсона по волосам:

– Да-да, просто отлично. Теперь можешь пойти и поговорить со своим оракулом. С оракулом, который его УБИЛ!

Откуда-то сзади и сверху послышался чей-то крик:

– Пайпер!

Буря тут же обратился в ветер и дождевые капли и умчался прочь.

По закрепленной на скале лестнице бежал вниз мужчина в клетчатых пижамных штанах и белой футболке – Тристан Маклин.

Ну конечно, догадался я. Буря принес нас к дому Маклинов в Малибу. Он откуда-то знал, что нужно лететь сюда. Крики Пайпер, наверное, долетели до самой вершины скалы, и ее отец их услышал.

Он бежал к нам, и шлепки хлопали его по подошвам, песок разлетался у него из-под ног и пачкал штаны, футболка задиралась от ветра. Темные растрепанные волосы то и дело падали ему на глаза, но я сразу заметил его встревоженный взгляд.

– Пайпер, я ждал тебя! – крикнул он. – Я был на террасе и…

Он замер, наконец заметив изуродованное лицо дочери и тело на песке.

– О нет, нет! – он бросился к Пайпер. – Что… что… Кто…

Удостоверившись, что Пайпер не грозит смерть, он присел рядом с Джейсоном и приложил руку к шее мальчика, пытаясь нащупать пульс. Затем приблизил ухо ко рту Джейсона, проверяя, дышит ли он. Конечно, он ничего не услышал.

Он с тревогой посмотрел на нас и принялся проверять снова, но тут заметил Креста, который сидел неподалеку, сжавшись в комок и расстелив по земле свои огромные уши.

Я прямо почувствовал, как Туман сгущается вокруг Тристана Маклина, который пытался понять, что он такое увидел, и вписать это в контекст, доступный его человеческому разуму.

– Серфинг? Несчастный случай? – предположил он. – Ох, Пайпер, ты ведь знаешь, что кататься у этих скал опасно. Почему ты мне не сказала?.. Как… Не важно. Не важно.

Дрожащими руками он достал телефон из кармана пижамных штанов и набрал 9–1–1.

Телефон пискнул и зашипел.

– Мой телефон не… Я… Я не понимаю.

Пайпер уткнулась лицом в грудь отца и зарыдала.

В эту минуту Тристан Маклин должен был сломаться раз и навсегда. Его жизнь рухнула. Он потерял все, что заработал за годы карьеры. А сегодня он увидел, как его избитая дочь рыдает над телом бывшего парня у дома, который у них вот-вот отберут, – естественно, такого ничья психика не выдержит. У Калигулы был еще один повод поднять бокал за те горести, которые он причинил другим этой ночью.

Однако человеческая стойкость вновь меня удивила. Лицо Тристана Маклина стало суровым. Взгляд прояснился. Похоже, он понял, что нужен дочери – а значит, ему нельзя сидеть и жалеть себя. Ему предстояло сыграть очень важную роль – роль отца.

– Все хорошо, малыш, – сказал он, гладя ее по голове. – Все хорошо, мы… мы со всем разберемся. Мы с этим справимся. – Он повернулся и указал на Креста, все еще сидящего под скалой: – Ты.

Крест зашипел в ответ словно кот.

Мистер Маклин поморгал, его мозгу нужно было перезагрузиться. Затем он указал на меня:

– Ты. Отведи остальных наверх в дом. Я останусь с Пайпер. На кухне есть городской телефон. Набери девять-один-один. Скажи им… – Он взглянул на искалеченное тело Джейсона. – Скажи, чтобы приезжали поскорее.

Пайпер подняла голову и посмотрела на меня распухшими красными глазами:

– Аполлон? Не возвращайтесь. Слышишь? Просто… просто уходите.

– Пайпс, – сказал ее отец. – Они не…

– УХОДИТЕ! – крикнула она.

Поднимаясь по шатким ступеням, я не знал, что причиняет мне большую боль: израненное тело или огромный камень горя и вины у меня на сердце. Пока мы добирались до дома, я все время слышал рыдания Пайпер, эхом отдающиеся в темных скалах.

35

Дашь пандосу укулеле

Попросит уроков

Так что – НЕ ДАВАЙ!

Чем дальше, тем хуже.

Ни Мэг, ни я не могли позвонить по городскому телефону. Похоже, дело было в проклятии, наложенном на полубогов: как мы ни старались, гудков в трубке не было.

Совсем отчаявшись, я попросил позвонить Креста. Его телефон послушался. Что очень меня оскорбило.

Я велел ему набрать 9–1–1. После нескольких его неудачных попыток меня осенило: пандос пытался набрать IX–I-I. Я показал ему, что нужно делать.

– Да, – сказал он оператору. – Здесь на пляже мертвый человек. Ему нужна помощь… Адрес?

– Оро-дель-Мар, двенадцать, – подсказал я.

Крест повторил.

– Верно… Кто я? – Он зашипел и бросил трубку.

После этого нам пора было уходить.

Но на этом неудачи не закончились: «Форд Пинто» 1979 года выпуска, принадлежащий Глисону Хеджу, ждал нас у дома Маклинов. Вариантов получше не наблюдалось, так что мне пришлось везти всех на нем обратно в Палм-Спрингс. Чувствовал я себя все так же отвратительно, однако волшебная замазка, которой Медея залатала мою грудь, медленно и болезненно делала свое дело. Было такое ощущение, что у меня по грудной клетке сновало множество крохотных демонов, вооруженных строительными степлерами.

Мэг сидела впереди, рядом со мной, наполняя машину запахом дыма, пота, мокрой одежды и горелых яблок. Крест устроился сзади с моим боевым укулеле и то и дело дергал струны или пытался что-то бренчать, хотя я не успел показать ему ни одного аккорда. Как я и предполагал, для его восьмипалой руки гриф оказался слишком маленьким. Каждый раз, когда звук получался не очень (а это происходило, как только он касался струн), он шипел на инструмент, будто хотел запугать его и заставить играть хорошо.

Я вел машину словно в трансе. Чем дальше мы удалялись от Малибу, тем чаще я думал: «Нет. Конечно, этого не было. Это был просто дурной сон. Джейсона Грейса не убили у меня на глазах. Пайпер Маклин не рыдала на берегу, когда я уходил. Я бы никогда не допустил подобного. Я хороший человек!»

Но я сам себе не верил.

Скорее я был как раз таким человеком, который заслуживает ехать ночью в желтом «Пинто» в компании ворчливой потрепанной девчонки и шипящего, одержимого игрой на укулеле пандоса.

Я даже не совсем понимал, зачем нам возвращаться в Палм-Спрингс. Какая нам от этого польза? Да, Гроувер и другие ждут нас – но мы привезем лишь трагические известия да пару старых сандалий. Наша цель в центре Лос-Анджелеса – и это вход в Горящий Лабиринт. Чтобы смерть Джейсона не была напрасной, мы должны отправиться прямо туда, найти Сивиллу и освободить ее.

Но кого я обманываю? Я был не в состоянии сделать хоть что-то. С Мэг дела обстояли не лучше. Самое большее, на что я мог надеяться, – доехать до Палм-Спрингс и не заснуть за рулем. Там я смогу свернуться клубком на дне Цистерны и рыдать, пока сон не сомкнет мне веки.

Мэг закинула ноги на приборную панель. Ее очки сломались пополам, но по-прежнему сидели у нее на носу словно перекошенные защитные очки пилота.

– Ей нужно время, – сказала она. – Она злится.

На мгновение я подумал, что Мэг говорит о себе в третьем лице. Только этого мне не хватало. Но потом понял, что она имела в виду Пайпер Маклин. Мэг по-своему пыталась меня поддержать. Пугающие чудеса на сегодня, оказывается, не закончились.

– Знаю, – ответил я.

– Ты пытался убить себя, – заметила она.

– Я… Я хотел… отвлечь Медею. Это была ошибка. Я во всем виноват.

– Не. Не думаю.

Неужто Мэг Маккаффри только что меня простила?! Я подавил всхлип.

– Джейсон сделал выбор, – продолжала она. – Как и ты. Герои должны быть готовы к тому, что придется пожертвовать собой.

Мне стало не по себе… и не только потому, что Мэг произнесла столь длинную фразу. Мне не нравилось ее определение героизма. Герой всегда представлялся мне человеком на фестивальной платформе, который машет толпе, бросает зрителям конфеты и купается в народной любви. Но самопожертвование? Нет. Такой пункт я не стал бы включать в буклет с геройскими вакансиями.

К тому же Мэг назвала меня героем, поставив в один ряд с Джейсоном Грейсом. Это было неправильно. Богом у меня получалось быть куда лучше, чем героем. То, что я сказал Пайпер о невозможности преодолеть смерть, было правдой. Джейсона не вернуть. Если я погибну здесь, на Земле, мне тоже не светит вторая попытка. И я не могу принять эту мысль с тем же спокойствием, что и Джейсон. Я ударил себя в грудь в полной уверенности, что Медея меня исцелит – ведь только так она смогла бы потом содрать с меня кожу. Так что я поступил как трус.

Мэг поковыряла мозоль на руке:

– Ты был прав. Насчет Калигулы. И Нерона. И того, почему я так злилась.

Я посмотрел на нее. Лицо у нее было очень серьезным. Она произнесла имена императоров с необычной отстраненностью, будто говорила об образцах смертельных вирусов, которые хранятся за стеклом в лаборатории.

– А как ты себя чувствуешь теперь? – спросил я.

Мэг пожала плечами:

– Так же. Или по-другому. Не знаю. Ты в курсе, что иногда растениям приходится отрезать корни? Вот так я себя и чувствую. Мне тяжело.

Путаное объяснение Мэг было мне вполне понятно, что давало повод задуматься о моем разуме. Я вспомнил о Делосе – острове, где я родился, который плавал по морю, нигде не укорененный, пока моя мать Лето не ступила на него, чтобы дать жизнь мне и моей сестре.

Мне было сложно представить мир до своего рождения, представить Делос плавучим островом. Мои корни появились – в прямом смысле – из-за того, что я должен был родиться. Меня никогда не мучили вопросы о том, кто я такой, кто мои родители, откуда я родом.

Делос Мэг так и не остановился. И как тут винить ее за то, что она злится?

– Твой род очень древний, – заметил я. – Ты из потомков Племнея и можешь этим гордиться. Твой отец работал в Аэйталесе над чем-то важным. Кроворожденные, серебряные жены… чем бы ни были те семена, что ты посадила, они наводят ужас на Калигулу.

На лице Мэг было столько ран, что я не понимал, хмурится она или нет.

– А если я не смогу прорастить эти семена?

Я не решился ответить. Сегодня я больше не мог думать о неудачах.

Крест просунул голову между нашими сиденьями:

– Ну а теперь ты покажешь мне до-минорный секстаккорд с интервалом в три тона?

Встреча в Палм-Спрингс не была радостной.

Увидев, в каком мы состоянии, дежурные дриады поняли, что мы принесли дурные вести. Было два часа ночи, но они собрали в Цистерне всех жителей теплиц, включая Гроувера, тренера Хеджа, Мелли и малыша Чака.

Увидев Креста, Дерево Джошуа нахмурился:

– Зачем вы привели к нам это существо?

– Важнее другое, – сказал Гроувер, – где Пайпер и Джейсон? – Он встретился со мной взглядом, и его хладнокровие рассыпалось как карточный домик. – О нет. Нет.

Мы рассказали им, что случилось. Вернее, я рассказал. Мэг сидела на краю пруда, бесстрастно уставившись на воду. Крест забрался в одну из ниш и закутался в уши, как в одеяло, прижимая к себе мое укулеле так же, как Мелли прижимала к себе малыша Чака.

Когда я описывал последний бой Джейсона, мой голос несколько раз сорвался. Я наконец осознал его смерть. Не осталось ни капли надежды на то, что я проснусь от этого кошмара.

Я думал, что Глисон Хедж взорвется и начнет крушить всех и вся своей битой. Но, как и Тристан Маклин, он удивил меня. Сатир оставался совершенно спокойным, его голос звучал тихо и ровно.

– Я был его защитником, – сказал он. – Я должен был быть рядом.

Гроувер хотел утешить его, но Хедж вскинул руку:

– Нет. Не надо. – Он посмотрел на Мелли: – Мы нужны Пайпер.

Облачная нимфа смахнула слезу:

– Да. Конечно.

Алоэ Вера, заламывая руки, проговорила:

– Может, и я поеду? Вдруг я смогу помочь. – Она с сомнением взглянула на меня: – Ты пробовал лечить этого парнишку, Грейса, листьями алоэ вера?

– Боюсь, он и правда умер, – ответил я, – и даже целительные силы алоэ тут не помогут.

Мне показалось, что я не убедил дриаду, но Мелли взяла ее за плечо:

– Ты нужна здесь, Алоэ. Исцели Аполлона и Мэг. Глисон, возьми сумку с подгузниками. Встретимся в машине.

И она вылетела из Цистерны с малышом Чаком на руках. Хедж посмотрел на меня и щелкнул пальцами:

– Ключи от «Пинто».

Я бросил их ему:

– Пожалуйста, только не делай глупостей. Калигула… Ты не…

Я умолк, встретив холодный взгляд Хеджа.

– Мне нужно позаботиться о Пайпер. Это главное. Глупости пусть делают другие.

В его голосе звучали горечь и обвинение. Слышать такое от тренера Хеджа было очень обидно, но я не осмелился ему возразить.

Когда Хедж с семьей ушли, Алоэ Вера засуетилась вокруг нас с Мэг, щедро покрывая слизью наши раны. Она заохала, увидев красную пробку у меня в груди, и заменила ее на чудесный зеленый листочек из своих волос.

Остальные дриады, похоже, не знали, что им делать и говорить. Они задумчиво толпились вокруг пруда, чего-то ожидая. Наверное, долгое молчание не было растениям в тягость.

Гроувер Ундервуд тяжело опустился рядом с Мэг и закрыл пальцами отверстия свирели.

– Потерять полубога… – Он покачал головой. – Это худшее, что может случиться с защитником. Много лет назад, когда я думал, что потерял Талию Грейс… – Он осекся и поник от нахлынувшего на него отчаяния. – Ох, Талия. Когда она узнает…

Я не думал, что могу чувствовать себя еще хуже, но при мысли о Талии в мою грудь впилась новая порция лезвий. В Индианаполисе Талия Грейс спасла мне жизнь. Ярость, с которой она сражалась, по силе могла сравниться лишь с нежностью, с которой она говорила о брате. Наверное, именно я должен сообщить ей о его смерти. Хотя мне бы не хотелось оказаться в одном с ней штате, когда она узнает об этом.

Я окинул взглядом своих понурых товарищей. И вспомнил, как Сивилла сказала в видении: «Тебе может показаться, что оно того не стоит. Я и сама не уверена. Но ты должен прийти. Ты должен сплотить их в минуту горя». Теперь я понял, о чем она говорила. Но лучше бы не понимал. Как мне сплотить колючих дриад, заполонивших Цистерну, когда я и сам едва держусь?

И все же я поднял пару древних калиг, найденных на корабле:

– По крайней мере у нас есть это. Джейсон отдал жизнь, чтобы у нас был шанс помешать Калигуле. Завтра я надену их и войду в Горящий Лабиринт. Я найду способ освободить оракула и потушить пламя Гелиоса.

По-моему, вышла неплохая мотивирующая речь, которая должна была подбодрить моих друзей и вернуть им веру в наши силы. Правда, я не сказал, что понятия не имею, как мне исполнить задуманное.

Колючая Груша ощетинилась – к этому у нее был большой талант:

– В таком состоянии ты ничего не сможешь сделать. И потом: Калигула знает, что ты задумал. Он будет тебя ждать. И на этот раз он знает, к чему готовиться.

– Она права, – подал голос из ниши Крест.

Дриады сердито посмотрели на него.

– Зачем он вообще здесь?! – возмутилась Чолла.

– Берет уроки музыки, – ответил я.

Несколько десятков пар глаз с изумлением уставились на меня.

– Долгая история, – сказал я. – Но там, на кораблях, Крест рисковал ради нас жизнью. Он спас Мэг. Мы можем ему доверять. – Я взглянул на юного пандоса, надеясь, что не ошибаюсь. – Крест, ты можешь рассказать нам что-то полезное?

Крест наморщил белый мохнатый нос (от этого он не стал милее и мне не захотелось его пожамкать.)

– Через главный вход в центре тебе не пройти. Там будет охрана.

– Мы прошли, когда ты его охранял, – напомнила Мэг.

Края гигантских ушей Креста порозовели.

– Это другое, – пробормотал он. – Дядя решил меня наказать. Было время обеда. Никто никогда не нападает во время обеда. – Он посмотрел на меня так, словно мне следовало об этом знать. – Теперь они отправят туда больше воинов. Расставят ловушки. Может, там даже конь будет. Он передвигается очень быстро. Один звонок – и он уже на месте.

Я вспомнил, как быстро Инцитат появился у «Военного Безумия Макро» и как яростно он сражался на корабле, где мы нашли обувь. Встречаться с ним снова мне совсем не хотелось.

– А есть другой вход? – спросил я. – Какой-нибудь… ну, не знаю… не такой опасный и расположенный поближе к комнате с оракулом?

Крест покрепче обнял свое укулеле (мое укулеле):

– Один такой есть. Я знаю, где он. Другие – нет.

Гроувер склонил голову набок:

– Должен сказать, что это как-то уж слишком хорошо.

Крест скривился:

– Я люблю гулять, изучать местность. Больше никто не любит. Дядя Амакс… он всегда говорил, что я мечтатель. Но когда гуляешь по окрестностям, порой что-то да найдешь.

С этим трудно было спорить. Когда я гулял по окрестностям, то обычно находил опасные штуки, которые хотели меня убить. И скорее всего, подумал я, завтра будет то же самое.

– Сможешь показать нам этот тайный вход? – спросил я.

Крест кивнул:

– Тогда у вас будет шанс. Вы сможете пробраться внутрь и дойти до оракула, прежде чем стража вас обнаружит. А когда вернетесь, ты научишь меня играть.

Дриады уставились на меня, но в глазах у них было пусто. Они словно говорили: «Нет уж, мы не станем советовать тебе, как умереть. Решай сам».

– Так и сделаем, – ответила за меня Мэг. – Гроувер, ты с нами?

Гроувер вздохнул:

– Конечно. Но сначала вам обоим нужно поспать.

– И подлечиться, – добавила Алоэ.

– И съесть по энчиладе? – попросил я. – На завтрак?

На том и порешили.

Предвкушая завтрашнюю энчиладу – и скорее всего смертельную вылазку в Горящий Лабиринт, – я свернулся калачиком в спальном мешке и отключился.

36

Аккорд с задержанием на кварте

Такой, бывает, играешь —

И вдруг…

Я проснулся весь в слизи и (в очередной раз) с листьями алоэ в носу.

Радовало то, что под ребрами перестала плескаться лава. Грудь зажила, остался лишь сморщенный шрам в том месте, где я всадил в себя Стрелу. Раньше у меня не было шрамов. Мне хотелось бы носить его с гордостью. Но я боялся, что теперь каждый раз, когда мне случится посмотреть вниз, я увижу напоминание о худшей ночи в моей жизни.

Хорошо хоть, сон был крепким и без сновидений. Алоэ вера – отличная штука.

Прямо надо мной сияло солнце. В Цистерне не было никого, кроме меня и Креста, который храпел у себя в нише, обняв укулеле словно плюшевого мишку. Несколько часов назад кто-то оставил рядом с моим спальным мешком завтрак: тарелку с энчиладой и большой стакан газировки. Еда остыла и была еле теплой. Лед в газировке растаял. Но мне было все равно. Я жадно набросился на завтрак. Особенно рад я был острому соусу, который выжег запах горящих кораблей из моих носовых пазух.

Очистившись от слизи и умывшись в пруду, я переоделся в свежую камуфляжную одежду из магазина Макрона. Камуфляж был белым – арктическим. Самое оно для пустыни Мохаве.

Я повесил за спину колчан и лук. Привязал к ремню сандалии Калигулы. Подумал было отобрать у Креста укулеле, но решил все же оставить пока инструмент у него – как-то не хотелось, чтобы мне откусили руки.

И наконец, выбравшись из Цистерны, я оказался в изнуряющем зное Палм-Спрингс.

Судя по положению солнца, было уже три часа дня. Я удивился, что Мэг позволила мне столько проспать. Вокруг меня на холмах никого не было. На секунду я, грешным делом, подумал, что Мэг и Гроувер меня не добудились и уехали, решив разобраться с Лабиринтом самостоятельно.

«Чтоб его! – сказал бы я, когда они вернулись. – Простите, ребята! Я ведь был готов пойти с вами!»

Но нет. У меня на ремне болталась обувь Калигулы. Они не ушли бы без нее. Да и вряд ли они оставили бы Креста: ведь именно он знал, где находится суперсекретный вход в Лабиринт.

Я заметил какое-то движение – за ближайшей теплицей скользнули две тени. Приблизившись, я услышал, как двое ведут серьезный разговор. Это были Мэг и Джошуа.

Я не знал, как поступить: отойти в сторону или выбежать к ним и завопить Мэг: «Нашла время флиртовать со своим парнем-юккой!»

Но тут я понял, что они говорят о климате и периоде вегетации. Тьфу! Я подошел к ним и увидел, что они разглядывают ряд из семи молодых растений, тянущихся вверх из каменистой почвы… И росли они на том самом месте, где только вчера Мэг посадила семена.

Джошуа тут же меня заметил – значит, зимний камуфляж работает.

– Ну что ж. Он жив. – Судя по тону, он был не слишком этому рад. – Мы как раз говорили о новеньких.

Каждое деревце было высотой около трех футов, ветки у них были белые, листья – бледно-зеленые ромбики, слишком нежные для жаркой пустыни.

– Это же ясени, – оторопел я.

Я многое знал о ясенях… Ну, во всяком случае больше, чем о других деревьях. Давным-давно меня называли Аполлон Мелия – Аполлон Ясеневый – из-за моей священной рощи в… где же она была? В древности у меня было столько резиденций, всех не упомнить.

Мозг мой закипел. Слово «мелия» – «мелии» – означало не только «ясеневые». У него было особое значение. Несмотря на то что эти растения были посажены в столь суровом климате, они излучали такие силу и энергию, что это чувствовал даже я. За ночь они превратились в прекрасные деревца. Сложно представить, какими они будут завтра.

Мелии… Я мысленно повторял это слово. Как там говорил Калигула? Кроворожденные. Серебряные жены.

Мэг нахмурилась. Сегодня она выглядела гораздо лучше, чем вчера: на ней снова был ее светофорный наряд, который как по волшебству оказался зашит и постиран. (Наверное, это всё дриады, они мастерски управляются с тканью.) Очки-«кошечки» были замотаны синей изолентой. От шрамов на ее руках и лице остались только белые полоски, напоминающие следы метеоров в небе.

– Все равно не понимаю, – проговорила она. – Ясени не растут в пустыне. Зачем папе с ними экспериментировать?

– Мелии, – сказал я.

Глаза Джошуа сверкнули:

– Я тоже об этом подумал.

– Кто? – спросила Мэг.

– Мне кажется, – сказал я, – что твой отец занимался не просто изучением новых выносливых сортов растений. Он пытался воссоздать… или, вернее сказать, вернуть к жизни древний вид дриад.

Мне показалось – или деревца зашелестели? Усилием воли я подавил порыв отступить назад и убежать. Они совсем маленькие, напомнил я себе. Милые безобидные крошки-деревца, они даже и не думают меня убивать.

Джошуа опустился на колени. Он походил на эксперта-природоведа: костюм для сафари цвета хаки, взъерошенные серо-зеленые волосы – ни дать ни взять выискивает какого-нибудь скорпиона, чтобы продемонстрировать его телезрителям. Но вместо этого он коснулся листьев на ближайшем деревце и тут же отдернул руку.

– Разве такое бывает? – задумчиво проговорил он. – Они еще неразумны, но я чувствую такую силу…

Мэг скрестила руки на груди и надула губы:

– Я бы не стала сажать их здесь, если бы знала, что это такие важнецкие ясени. Мне никто ничего не сказал!

Джошуа сдержанно улыбнулся:

– Мэг Маккаффри, если это и правда мелии, они выживут даже в столь суровом климате. Они были первыми дриадами – семь сестер, рожденных из капель крови убитого Урана, упавших на почву Геи. Они появились одновременно с фуриями и столь же могущественны.

Я вздрогнул. Фурии мне не нравились. Они уродливы, у них дурной характер и никакого музыкального вкуса.

– Кроворожденные, – сказал я. – Так их назвал Калигула. А еще он назвал их серебряными женами.

– Угу, – кивнул Джошуа. – Легенда гласит, что они вышли замуж за людей серебряного века и дали жизнь людям из века бронзового. Но все мы не без греха.

Я присмотрелся к деревцам. Они не очень-то походили на матерей, породивших людей бронзового века. Да и с фуриями у них было мало общего.

– Даже если речь идет о таком талантливом ботанике, как доктор Маккаффри, – сказал я, – или о том, кого благословила сама Деметра… разве воскресить столь могущественных существ возможно?

Джошуа задумчиво покачался на месте:

– Кто знает… Род Племнея тысячи лет стремился к этой цели. Никто бы не справился лучше. Доктор Маккаффри усовершенствовал семена. Его дочь их посадила.

Мэг зарделась:

– Не знаю. Как-то типа… странно.

Джошуа внимательно пригляделся к молодым ясеням:

– Скоро мы все узнаем. Только представьте: семь древних дриад, обладающих огромной силой, задача которых – охранять природу и уничтожать любого, кто ей угрожает. – Выражение его лица стало чересчур воинственным для цветкового растения. – Неудивительно, что Калигула считает их серьезной угрозой.

С этим было трудно не согласиться. Достаточно ли серьезной была эта угроза, чтобы сжечь дотла дом ботаника и направить его с дочерью прямо в руки Нерону? Видимо, да.

Джошуа встал:

– Что ж, мне пора спать. Даже я с трудом переношу дневную жару. Мы приглядим за нашими новыми друзьями. Удачного квеста!

И он превратился в пушистую юкку.

Мэг насупилась – наверное, потому, что я прервал их романтичную беседу о климатических поясах.

– Ясени, – проворчала она. – А я посадила их в пустыне.

– Ты посадила их там, где они нужны, – сказал я. – Если это и правда мелии, – я изумленно покачал головой, – то они ответили тебе, Мэг! Ты вернула к жизни силу, которой не было в мире тысячи лет. Это впечатляет.

Она посмотрела на меня:

– Ты смеешься?

– Нет, – заверил я ее. – Ты истинная дочь своей матери, Мэг Маккаффри. Ты потрясающая.

– Хм.

Я понимал ее скептицизм.

Деметру мало кто называл потрясающей. Гораздо чаще над богиней смеялись за то, что она не слишком интересная и не особенно могущественная. Подобно растениям, Деметра делала свое дело медленно и тихо. Ее творениям требовались века, чтобы вырасти. Но порой, когда эти творения приносили плоды (дурацкая шутка про плоды, знаю), те были просто невероятными. Как Мэг Маккаффри.

– Разбуди Креста, – велела мне Мэг. – Встретимся у дороги. Гроувер должен раздобыть машину.

Гроувер не хуже Пайпер Маклин справился с задачей и раздобыл нам роскошный автомобиль – красный «Мерседес XLS». В обычной ситуации я не имел бы ничего против – да вот только именно на такой машине мы с Мэг ехали из Индианаполиса к Пещере Трофония.

Хотел бы я сказать, что не верю в дурные знамения. Но раз уж я сам бог знамений…

Хорошо хоть, Гроувер согласился сесть за руль. Ветер сменился на южный, поэтому в Моронго-Вэлли стоял запах дыма от пожаров, а пробки стали еще больше, чем раньше. Предвечернее солнце злобным оком проглядывало сквозь красную дымку.

Я боялся, что, если Калигула станет новым богом солнца, светило навсегда приобретет столь мрачный вид… но нет, об этом нельзя было даже думать.

Если Калигула завладеет солнечной колесницей, трудно даже представить, как он ее изуродует: заставит габаритные огни мигать под музыку, добавит подсветку под колеса, а гудок заменит проигрышем из песни «Лоурайдер»[58]. Такую дикость нельзя допустить!

Мы с Крестом сидели сзади, и я старался научить его основным аккордам на укулеле. Несмотря на размер рук, он схватывал все на лету, но основы ему быстро наскучили, и он требовал чего-нибудь поинтереснее.

– Покажи еще раз аккорд с задержанием на кварте, – сказал он. – Мне понравилось.

Естественно, ему нравились самые сложные аккорды.

– Нужно купить тебе большую гитару, – снова попытался убедить его я. – Или даже лютню.

– Ты играешь на укулеле, – ответил он. – Значит, и я буду играть на укулеле.

Ну почему мне в спутники вечно попадаются такие упрямцы! Может, всё дело в том, что я милый и со мной приятно общаться? Не знаю, не знаю.

Когда Крест был сосредоточен, он почему-то напоминал мне Мэг: такое юное, но такое напряженное и серьезное лицо, будто судьба мира решится в тот момент, когда прозвучат верные аккорды, будут посажены именно эти семена, именно этот мешок с мусором полетит в рожу конкретному уличному хулигану.

Неизвестно, почему из-за этого сходства я проникся к Кресту симпатией, но я вдруг осознал, как много он потерял за прошедшие сутки: работу, дядю, да и жизни он едва не лишился. И скольким он рисковал, отправившись с нами.

– Я так и не сказал, что мне жаль, – начал было я. – Я о том, что стало с твоим дядей Амаксом.

Крест понюхал гриф укулеле:

– А с чего бы тебе о нем жалеть? И мне тоже?

– Ну… вежливость требует извиниться… если случается убить чьих-то родственников.

– Он мне никогда не нравился, – сказал Крест. – Мама отправила меня к нему, сказала, что он сделает из меня настоящего воина-пандоса. – Он попытался воспроизвести нужный звук, но по ошибке сыграл уменьшенный септаккорд. И, судя по виду, остался собой доволен. – Я не хочу быть воином. Вот ты чем занимаешься?

– Ну, я бог музыки.

– Значит, и я им буду. Богом музыки.

Мэг, оглянувшись на нас, ухмыльнулась.

Я выдавил из себя одобрительную улыбку, надеясь в душе, что Крест не захочет содрать с меня кожу и поглотить мой дух. А то желающих хватает.

– Что ж, для начала давай научим тебя этим аккордам.

Наш путь шел севернее Лос-Анджелеса, через Сан-Бернардино и Пасадену. Я засмотрелся на холмы, где стояла школа «Эдгартон». Что будут делать учителя, обнаружив, что Джейсон Грейс пропал, а школьный фургон припаркован на побережье Санта-Барбары? Я вспомнил макет Храмовой горы на столе Джейсона, тетради с набросками на полке. Судя по тому, как шли дела, жить мне оставалось недолго, так что сдержать обещание и отвезти его работы в оба лагеря мне, скорее всего, было не суждено. При мысли, что я снова его подведу, мне стало хуже, чем от соль-бемольного минорного секст-аккорда Креста.

Наконец Крест велел Гроуверу свернуть с магистрали Интерстейт-5 на юг и направиться к городу. Съехав на Кристал-Спрингс-Драйв, мы оказались в Парке Гриффита с чудесными извилистыми дорогами, холмистыми полями для гольфа и густыми зарослями эвкалиптов.

– Дальше, – сказал Крест. – Второй поворот направо. И на холм.

Перед нами оказалась гравийная дорога – служебный проезд, слишком узкий для «Мерседеса XLS».

– Нам надо наверх. – Крест указал на лесок. – Дальше пешком.

Гроувер остановил машину рядом с юкками – а с этими растениями, насколько я знаю, он водит дружбу – и подошел к указателю «СТАРЫЙ ЗООПАРК ЛОС-АНДЖЕЛЕСА».

– Я знаю это место. – Бородка Гроувера задрожала. – Ненавижу его. Зачем ты нас сюда привел?

– Я же сказал, – ответил Крест. – Тут вход в Лабиринт.

– Но… – Гроувер осекся, явно решая, что должно взять верх: природное отвращение к местам, где животных держат в клетках, или желание уничтожить Горящий Лабиринт. – Ладно.

Учитывая обстоятельства, Мэг выглядела вполне довольной. Она спокойно дышала тем, что в Лос-Анджелесе называется свежим воздухом, и, пока мы поднимались по тропинке, даже попыталась пару раз сделать «колесо».

Наконец подъем закончился. Под нами простирались развалины зоопарка: заросшие тротуары, полуразрушенные бетонные стены, ржавые клетки и захламленные искусственные пещеры.

Гроувер обхватил себя руками: несмотря на жару, его била дрожь.

– Люди оставили это место десятки лет назад, когда построили новый зоопарк. Но я все еще ощущаю чувства животных, которых здесь держали, – как же им было грустно! Ужасно.

– Там, внизу!

Крест развернул уши и, пролетев над руинами, опустился на дно глубокой ямы.

Мы летать на ушах не умели, так что пришлось продираться сквозь густые заросли. Наконец мы оказались рядом с Крестом на дне грязной бетонной чаши, наполненной сухими листьями и разным мусором.

– Медвежья яма? – побледнел Гроувер. – Ох. Бедные медведи.

Крест прижал восьмипалые руки к черной стене ограды и нахмурился:

– Что-то не так. Ее здесь быть не должно.

Я думал, что и так пал духом, что хуже уже некуда. Я ошибся.

– Хочешь сказать, что секретный вход исчез?

Крест зашипел от досады:

– Не надо было рассказывать Скримеру про это место. Наверное, Амакс подслушал, как мы говорили. И запечатал вход.

Меня так и подмывало высказать ему, что доверять тайны парню по имени Скример вообще не лучшая идея, но Крест и без того выглядел очень подавленно.

– И что теперь? – спросила Мэг. – Пойдем к тому входу, что в центре?

– Слишком опасно, – сказал Крест. – Должен быть способ открыть этот вход!

Гроувер так дергался, что я подумал, не забралась ли к нему в штаны белка. Казалось, ему хочется бросить все и бежать из зоопарка куда глаза глядят. Но он только вздохнул:

– Что там говорилось в пророчестве про козлоногого удальца?

– Что ты укажешь путь, – вспомнил я. – Но ты уже это сделал, когда привел нас в Палм-Спрингс.

Гроувер неохотно взял в руки свирель:

– Думаю, этим дело не ограничится.

– Открывающая песнь? – спросил я. – Как та, что Хедж сыграл в магазине Макрона?

Гроувер кивнул:

– Давненько я такого не играл. В последний раз я открыл путь из Центрального парка в Подземный мир.

– Отведи нас в Лабиринт, пожалуйста, – попросил я. – А не в Подземный мир.

Он взялся за свирель и наиграл песню «Том Сойер» канадской рок-группы «Раш». Крест пришел в неописуемый восторг. Мэг зажала уши.

Бетонная стена задрожала и треснула посередине, открыв нам лестницу с грубыми каменными ступенями, спускающимися во мрак.

– Ну, отлично, – проворчал Гроувер. – Подземелья я ненавижу почти так же, как зоопарки.

Мэг вооружилась саблями и решительно пошла по ступенькам. Глубоко вдохнув, Гроувер последовал за ней.

Я посмотрел на Креста:

– Ты с нами?

Он покачал головой:

– Я же говорил. Я не воин. Постою на страже и потренируюсь играть.

– Но мне может понадобиться уку…

– Я потренируюсь, – отрезал он и сыграл аккорд с задержанием на кварте.

Я отправился вслед за друзьями во мрак, а этот аккорд все так же звучал у меня за спиной: подходящая музыка перед жестоким кровавым боем.

Порой аккорды с задержанием на кварте жутко действуют на нервы.

37

Сыграем в игру?

Всё просто: умом не остёр —

Так шагай в костёр

В этой части Лабиринта не было ни лифтов, ни госбюджетных служащих, бродящих по коридорам, ни табличек, требующих сигналить перед поворотом.

Спустившись по лестнице, мы оказались на краю глубокой расселины. Благодаря своим козлиным ногам Гроувер проворно спустился вниз. Он крикнул нам, что здесь нет ни монстров, ни свалившихся в Лабиринт медведей, после чего Мэг вырастила на круто уходящем вниз склоне целый ряд глициний. Держась за них, мы смогли спуститься, не опасаясь падения. К тому же глицинии отлично пахли.

Мы оказались в небольшом квадратном помещении, от каждой стены которого отходило по коридору. Воздух здесь был горячий и сухой, словно недавно сквозь эту комнату промчалось пламя Гелиоса. Меня прошиб пот. В колчане затрещали древки стрел, зашипело их оперение.

Гроувер бросил отчаянный взгляд на крохотный лучик света, пробивающийся сверху.

– Мы вернемся в верхний мир, – пообещал я ему.

– Я просто подумал, получила ли Пайпер мое сообщение.

Мэг взглянула на него поверх замотанных синей изолентой очков:

– Какое еще сообщение?

– Когда я пошел за «Мерседесом», я встретил облачную нимфу, – сказал Гроувер таким тоном, будто при одалживании чьего-то автомобиля наткнуться на облачную нимфу – обычное дело. – Она обещала передать послание Мелли, сказать ей, куда мы отправляемся… если… ну… сама доберется до них живой.

Меня удивило, что он сразу нам об этом не рассказал.

– Думаешь, Пайпер придет нам помочь?

– Не уверен… – На лице у него было написано: «Да, о боги, пожалуйста, нам так нужна помощь!» – Просто я решил, что ей стоит знать, куда мы пошли, если… – На его лице читалось «если мы сгорим дотла и она нас никогда больше не увидит».

Эти выражения его лица мне совсем не понравились.

– Пора обуваться, – сказала Мэг.

Тут я понял, что она смотрит на меня:

– Чего?

– Обувайся. – Она указала на висящие у меня на ремне сандалии.

– Да, точно. – Я сорвал их с пояса. – А вы сами, случаем, не хотите их примерить?

– Не-а, – помотала головой Мэг.

Гроувер вздрогнул:

– У меня в прошлом были не лучшие отношения с волшебной обувью.

Надевать на себя сандалии злого императора мне совсем не хотелось. Я боялся, что они превратят меня в помешанного на власти маньяка. А еще они плохо сочетались с зимним камуфляжем. Однако я сел на пол и принялся шнуровать калиги. В этот момент я понял, что Римская империя могла завоевать куда больше территорий, если бы они изобрели липучки.

Я встал и сделал несколько шагов. Сандалии впивались мне в лодыжки и давили по бокам. Радовало только то, что социопатии во мне не прибавилось. Оставалась надежда, что я не заражусь калигулитом.

– Так, – сказал я. – Сандалии, отведите нас к Эритрейской Сивилле!

Ничего не произошло. Я повернул один носок в сторону, затем другой – в другую, предположив, что калиги нужно как-то подтолкнуть. Затем проверил, нет ли на подошвах кнопок или отсеков для батареек. Но ничего не нашел.

– И что теперь делать? – спросил я, сам не зная, к кому обращаюсь.

Комнату озарил неяркий золотой свет, будто кто-то слегка подкрутил выключатель.

– Ребята! – Гроувер указал нам под ноги.

На неровном цементном полу появился бледно-золотой квадрат размером пять на пять футов. Будь это крышка люка, мы бы все тут же в него провалились. В каждом коридоре появились цепочки точно таких же квадратов – словно клеточки в настольной игре. Цепочки были неодинаковые. Одна состояла из трех клеточек, другая – из пяти, третья – из семи, четвертая – из шести.

Справа от меня на стене возникла светящаяся золотая надпись на древнегреческом: «Губитель Пифона с лирой златой, стрелы его грозны».

– Что это? – спросила Мэг. – Что там написано?

– Ты не умеешь читать по-древнегречески? – удивился я.

– А ты не можешь отличить землянику от ямса, – огрызнулась она. – Так что там написано?

Я перевел надпись.

Гроувер погладил бородку:

– Сказано будто про Аполлона. В смысле про тебя. Когда у тебя было… все хорошо.

Я проглотил обиду:

– Ну конечно, это Аполлон. То есть я.

– Так что, Лабиринт типа… приветствует тебя? – спросила Мэг.

Это было бы здорово. Мне всегда хотелось иметь у себя во дворце на Олимпе голосового помощника, но Гефесту никак не давалась эта технология. Однажды он сделал мне помощницу по имени Алексасириастрофона. Она требовала, чтобы ее имя произносили без единой ошибки, и имела дурную привычку перевирать мои запросы. Когда я говорил: «Алексасириастрофона, порази чумными стрелами Коринф», она отвечала: «Вы имели в виду: грози умным тарелкам карой нимф?»

Но я сомневался, что в Горящем Лабиринте есть виртуальный помощник. Да и будь он здесь – он бы разве что спросил, при какой температуре меня лучше прожарить.

– Это загадка, – понял я. – Вроде акростиха или кроссворда. Сивилла пытается указать нам путь.

Мэг хмуро посмотрела на расходящиеся в стороны коридоры.

– Если она хочет помочь, не проще ли было просто сказать нам, куда идти?

– Герофила может изъясняться только так, – ответил я. – И только так она может нам помочь. Думаю, нам придется… э-э… вписать подходящий ответ в нужные клеточки.

Гроувер почесал голову:

– У кого-нибудь есть гигантская золотая ручка? Вот бы с нами был Перси!

– Не думаю, что она нам понадобится, – сказал я. – Нужно просто пойти в правильном направлении, чтобы вписать в клеточки мое имя. По-английски это будет «Аполло» – шесть букв. Только в одном коридоре шесть клеток.

– А ты считаешь клетку, на которой мы стоим? – спросила Мэг.

– Хм, нет, – ответил я. – Будем считать, что это клетка «Старт».

Но, честно говоря, ее вопрос поколебал мою уверенность.

– А что, если правильный ответ «Лестер»? – спросила она. – В этом слове тоже шесть букв.

У меня запершило в горле:

– Хватит задавать умные вопросы! Я уже решил загадку!

– А еще ответ может быть на греческом, – добавил Гроувер. – Вопрос ведь на греческом. Сколько тогда потребуется клеток?

Еще одна до противного разумная мысль. На греческом мое имя – Απολλων.

– Семь, – признал я.

– Может, спросишь у Стрелы Додоны? – предложил Гроувер.

Шрам у меня на груди защипало, будто вместо него там была неисправная розетка.

– Наверное, это против правил.

Мэг фыркнула:

– Ты просто не хочешь разговаривать со Стрелой. Почему бы не попробовать?

Я подумал, что, если стану упорствовать, она мне просто прикажет, и поэтому достал Стрелу Додоны.

– ПРОЧЬ, ЗЛОДЕЙ! – испуганно зажужжала она. – НИКОГДА БОЛЕ НЕ СУЙ МЕНЯ В СВОЮ ПОГАНУЮ ГРУДЬ! И ВО ВРАЖЬИ ОЧИ ТОЖЕ!

– Успокойся, – сказал я. – Мне просто нужен совет.

– СЕЙЧАС ТАК РЕЧЕШЬ, НО ЗНАЙ… – Стрела вдруг замерла. – УЖЕЛЬ? СИЕ КРОССВОРД Я ЗРЮ? ВОИСТИНУ ЛЮБО МНЕ КРОССВОРДЫ РАЗГАДЫВАТЬ.

– О радость. О счастье. – Я посмотрел на друзей. – Стрела любит разгадывать кроссворды.

Я рассказал Стреле о наших трудностях, и она велела показать ей светящиеся квадраты поближе. Показать поближе… но где у нее глаза? Я понятия не имел.

Стрела задумчиво загудела:

– СДАЕТСЯ МНЕ, ЧТО ОТВЕТ БЫТЬ ДОЛЖЕН НА АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКЕ. СИЕ БУДЕТ ИМЯ, ПОД КОТОРЫМ ТЫ НЫНЕ БОЛЕ ВСЕГО ИЗВЕСТЕН.

– Она рекла… – я вздохнул. – Она сказала, что ответ должен быть на английском. Надеюсь, что хотя бы на современном, а не на странном шекспировском наречии, на котором она изъясняется…

– ОТНЮДЬ НЕ СТРАННО ОНО! – возмутилась Стрела.

– …потому что у нас недостаточно клеток, чтобы написать «Сие значит «Аполлониус».

– О, ХА-ХА. ШУТИТЬ УМЕЕШЬ НЕ ЛУЧШЕ, ЧЕМ ДРАТЬСЯ.

– Спасибо за участие. – Я отправил Стрелу обратно в колчан. – Ну что ж, друзья, идем в туннель с шестью клетками. Ответ – «Аполло», то есть «Аполлон» по-английски. Готовы?

– А если мы ошиблись? – спросил Гроувер.

– Ну, – я пожал плечами, – возможно, нам помогут волшебные сандалии. А может, сандалии помогают лишь начать игру, и если мы сойдем с верного пути, то, несмотря на все старания Сивиллы, испытаем на себе гнев Лабиринта…

– …и сгорим заживо, – закончила Мэг.

– Обожаю игры, – сказал Гроувер. – Веди.

– Ответ – «Аполло»! – на всякий случай громко проговорил я.

Стоило мне наступить на следующий квадрат, как у меня под ногами загорелась большая заглавная буква «А».

Я решил, что это хороший знак, и шагнул снова. Загорелась буква «П». Друзья неотступно следовали за мной.

Наконец мы сошли с шестого квадрата и оказались в маленькой комнате, как две капли воды похожей на предыдущую. Позади нас сияло слово «АПОЛЛО». Перед нами оказались еще три коридора с золотыми квадратами: один уходил налево, другой направо, а третий вперед.

– Вот новая подсказка, – Мэг указала на стену. – А почему эта на английском?

– Не знаю, – ответил я и прочел светящуюся надпись: – «Открывает новые пути и тихо скользящий год начинает Янус в обе стороны»[59].

– А, этот. Римский бог дверей, – вздрогнул Гроувер. – Мы с ним как-то встречались. – Он боязливо оглянулся по сторонам. – Надеюсь, он тут не появится. Ему бы здесь точно понравилось.

Мэг провела пальцами по золотым буквам:

– Вроде всё просто? Его имя уже в подсказке. «ЯНУС», четыре буквы – значит, нам туда, – она указала на правый коридор, в котором светились четыре клетки.

Я посмотрел на подсказку, а потом на квадраты. Что-то тревожило меня куда больше, чем жара, но я никак не мог понять, что именно.

– «Янус» не может быть ответом, – понял я. – Вам не кажется, что тут нужно дописать недостающее слово? «Янус в обе стороны» что?

– Зрит, – сказал Гроувер. – У него два лица, смотрящие в две стороны, – и ни одно из них я не желаю больше никогда видеть!

Я крикнул в пустой коридор:

– Нужное слово – «зрит»!

Мне никто не ответил, но, когда мы прошли по правому коридору, у нас под ногами вспыхнуло слово «ЗРИТ». И, к счастью, пламя титана нас не испепелило.

В следующей комнате снова оказалось три коридора. На этот раз подсказка на стене была опять написана на древнегреческом.

Когда я прочел слова, у меня по спине побежали мурашки:

– Я знаю, что это! Это строчки из стихотворения Вакхилида. – И я перевел друзьям надпись: – «Царь богов, громовержец, с вершины Олимпа Гипноса с братом к Сарпедону послал».

Мэг и Гроувер смотрели на меня с недоумением. Нет, серьезно: если на мне обувь Калигулы, это значит, что я должен делать всю работу?!

– Что-то не так в этой строчке, – сказал я. – Я помню сюжет. Сарпедон пал в битве. Зевс велел унести его тело с поля брани. Но вот слова…

– Гипнос – это бог сна, – сказал Гроувер. – В его домике, кстати, отличное молоко и печенье. Но кто его брат?

Сердце бабахнуло у меня в груди.

– Вот что не так. На самом деле в стихотворении нет слов «с братом». Там названо его имя – Танатос, что по-английски значит «Смерть».

Я присмотрелся к туннелям. Ни в одном коридоре не было семи квадратов, в которые поместилось бы слово «Танатос». В одном было десять клеток, в другом четыре, а в третьем шесть – именно столько букв в слове «СМЕРТЬ».

– О нет… – Я прислонился к стене.

Мне показалось, будто влажный лист Алоэ Вера скользнул у меня по спине.

– Ты чего испугался? – удивилась Мэг. – Пока что у тебя все получается отлично.

– Дело в том, Мэг, – ответил я, – что мы не просто решаем кроссворды – мы разгадываем пророчество. И пока в нем говорится: «АПОЛЛОН ЗРИТ СМЕРТЬ».

38

Себя я пою![60]

Аполлон, кстати, круче

В сто раз круче

Как ни прискорбно, я оказался прав.

Когда мы прошли туннель до конца, на полу позади нас сияло слово «СМЕРТЬ». Следующая комната оказалась круглой и была больше предыдущих. Из нее выходило пять туннелей, похожих на пальцы гигантского автоматона.

Я ждал новой подсказки на стене. И мне отчаянно хотелось, чтобы ответом на новую загадку оказались слова «ЭТО ЕРУНДА». Или, скажем, «И ЛЕГКО ЕЕ ОБМАНЫВАЕТ!».

– Почему ничего не происходит? – спросил Гроувер.

Мэг склонила голову набок:

– Слушайте.

В ушах у меня шумела кровь, но мне все-таки удалось услышать то, о чем говорила Мэг: вдалеке кто-то кричал от боли. Это был низкий гортанный звук, больше похожий на звериный крик. А еще до нас доносилось приглушенное потрескивание пламени, будто… о боги. Будто кого-то обдало пламенем титана и теперь он где-то медленно и мучительно умирал.

– Как будто монстр кричит, – сказал Гроувер. – Поможем ему?

– Как? – спросила Мэг.

Мэг была права. Эхо подхватывало звук и разносило его по Лабиринту, и даже если бы нам не нужно было прокладывать себе путь, разгадывая загадки, мы бы никогда не нашли место, откуда он доносился.

– Нужно идти дальше, – решил я. – Скорее всего, Медея расставила внизу монстров-стражников. Наверное, это один из них. Вряд ли она позаботилась о том, чтобы никто из них случайно не оказался на пути у пламени.

Гроувер поморщился:

– Как-то неправильно оставлять на произвол судьбы того, кто страдает.

– А что, если, – добавила Мэг, – какой-нибудь монстр привлечет к себе пламя, а потом оно понесется на нас?

Я посмотрел на свою юную повелительницу:

– Ты сегодня просто кладезь мрачных вопросов. Нам нужно верить.

– В Сивиллу? – спросила она. – В силу злодейской обуви?

Мне нечего было ей ответить. К счастью, меня спасло запоздалое появление следующей подсказки. На этот раз на стене возникли три золотые строчки на латыни.

– Ух ты, латынь! – воскликнул Гроувер. – Погоди-ка. Я могу прочитать. – Он, прищурившись, вгляделся в слова, а потом вздохнул: – Нет. Не могу.

– Что, правда? Ни греческого, ни латинского не знаешь? – спросил я. – Да что вы вообще изучаете в школе сатиров?!

– В основном важные вещи, знаешь ли. Вроде растений.

– Спасибо, – пробормотала Мэг.

Я перевел подсказку своим менее образованным друзьям:

Надо теперь рассказать об изгнанье царя.

Был последним царем над римским народом,

Несправедливым царем, мощным, однако, в бою[61].

Я кивнул:

– Думаю, это цитата из Овидия.

Эти слова не произвели на моих товарищей особого впечатления.

– Ну и что нужно назвать? – спросила Мэг. – Имя последнего римского императора?

– Нет, не императора, – ответил я. – На заре существования Рима им правили цари. Последнего, седьмого, свергли, и Рим стал республикой.

Я постарался мысленно вернуться в Римское царство. Воспоминания об этом времени у меня были смутными. Мы, боги, в те времена все еще были привязаны к Греции. Рим был чем-то вроде провинции. Но вот последний римский царь… память подсказывала мне, что с ним связано что-то не слишком хорошее.

Мои размышления прервала Мэг:

– Что такое «мощный»?

– Это значит сильный, – объяснил я.

– Звучит не очень. Если бы кто-то назвал меня мощной, я бы его стукнула.

– Но вообще-то ты весьма мощная в бою.

Она меня стукнула.

– Ай.

– Ребята, – вмешался Гроувер. – А как звали последнего римского царя?

Я задумался:

– Та… хм. Вертится на языке. «Та» что-то там.

– Тако? – подсказал Гроувер.

– С чего бы римскому царю носить имя Тако?!

– Не знаю, – Гроувер погладил себя по животу. – Может, потому, что я проголодался?

Проклятый сатир. Теперь я не мог думать ни о чем, кроме тако. И вдруг я вспомнил:

– Тарквиний! А на латыни – Тарквиниус.

– Значит, куда? – спросила Мэг.

Я присмотрелся к коридорам. В крайнем слева туннеле, большом пальце гигантской руки, было десять клеток, как раз для слова «Тарквиниус». В туннеле посередине – девять: сюда подходило слово «Тарквиний».

– Туда, – я указал на туннель в середине.

– Откуда ты знаешь? – спросил Гроувер. – Всё потому, что Стрела велела давать ответ на современном языке?

– Да, – признался я, – а еще потому, что коридоры похожи на пять пальцев. И я думаю, Лабиринт показывает мне средний палец, – я заговорил громче. – Так ведь? Ответ «Тарквиний», то есть средний палец? Я тоже тебя люблю, Лабиринт.

Мы прошли по коридору, оставив за собой сияющее слово «ТАРКВИНИЙ».

Коридор привел нас в квадратное помещение – самое большое из всех. Стены и пол здесь были покрыты потускневшими римскими мозаиками, которые выглядели как настоящие, хотя я был совершенно уверен, что римляне никогда не колонизировали Лос-Анджелес.

Воздух стал еще жарче и суше. Пол так нагрелся, что я чувствовал жар даже сквозь подошвы сандалий. Но было и хорошее: из этой комнаты вели всего три коридора.

Гроувер втянул носом воздух:

– Мне здесь не нравится. Пахнет чем-то… монстровым.

Мэг сжала рукояти скимитар:

– Из какого коридора?

– Ну… из всех.

– Глядите, – проговорил я как можно оптимистичнее, – новая подсказка.

Мы подошли к мозаичной стене, где сияли золотом две строчки на английском языке:

Листья, плоти листья, растущие надо мной, над смертью,

Вечные корни, листья в вышине, о не застудит зима вас, нежные листья.

Наверное, мой разум был все еще настроен на латынь и греческий, потому что эти слова на чистом английском были для меня сущей белибердой.

– Мне нравится, – сказала Мэг. – Тут про листья.

– Да уж, сплошные листья, – согласился я. – Но это какая-то чепуха.

Гроувер поперхнулся:

– Чепуха?! Ты что, не знаешь, откуда это?

– Э-э, а что, должен?

– Ты же бог поэзии!

Я почувствовал, что у меня горят щеки:

– Да, я был богом поэзии, но это еще не значит, что я ходячая энциклопедия и знаю каждую нелепую строчку, которую кто-то когда-то написал…

– Нелепую?! – взвизгнул Гроувер, и его голос эхом прокатился по коридорам. – Это же Уолт Уитмен! «Листья травы»! Не помню точно, из какого это стихотворения, но…

– Ты читаешь стихи? – спросила Мэг.

Гроувер облизнул губы:

– Ну, знаешь… в основном стихи о природе. Для человека Уитмен умел довольно красиво говорить о деревьях.

– И о листьях, – добавила Мэг. – И о корнях.

– Именно.

Мне хотелось прочесть им лекцию о том, насколько Уолта Уитмена переоценивают. Вместо того чтобы прославлять других, скажем меня, он всегда воспевал себя. Но я решил, что с критикой можно подождать.

– Тогда ты знаешь ответ? – спросил я Гроувера. – Нужно вставить недостающее слово? Выбрать верный из предложенных вариантов? Сказать, верно или неверно утверждение?

Гроувер вгляделся в строки:

– Думаю… да. В самом начале не хватает слова. Должно быть «Могилы листья, плоти листья» и так далее.

– «Могилы листья»? – переспросила Мэг. – Бред какой-то. Да и «плоти листья» тоже. Если, конечно, речь не о дриаде.

– Это образы, – сказал я. – Понятно же, что он пишет о месте смерти, поросшем травой и деревьями…

– А, так теперь ты у нас знаток Уолта Уитмена! – фыркнул Гроувер.

– Сатир, не испытывай мое терпение. Когда я вновь стану богом…

– Так, прекратите, оба, – приказала Мэг. – Аполлон, назови ответ.

– Ладно, – вздохнул я. – Лабиринт, ответ «могила».

Мы вновь успешно прошли по среднему пальцу… То есть по центральному коридору. Шесть квадратов позади нас заполнили буквы, сложившиеся в слово «МОГИЛА».

Мы попали в круглый зал, еще больше и красивее предыдущего. У нас над головами изгибался купол, украшенный мозаикой: серебряные знаки зодиака на синем фоне. Отсюда вели шесть коридоров. В центре зала был старый фонтан, который, увы, совсем высох. (А глоток воды был бы весьма кстати. Когда занимаешься толкованием стихов и разгадыванием загадок, очень хочется пить.)

– Комнаты становятся все больше, – отметил Гроувер. – И все изысканней.

– Возможно, это хороший знак, – предположил я. – Вдруг это значит, что мы приближаемся к цели?

Мэг посмотрела на зодиакальный потолок:

– Ты уверен, что мы идем правильно? Пока пророчество какое-то непонятное. Аполлон зрит смерть Тарквиний могила.

– Нужно самим додумать служебные слова и нужные формы, – ответил я. – Думаю, смысл такой: Аполлон зрит смерть в Тарквиния могиле. – Я нервно сглотнул. – Но вообще такое пророчество мне не нравится. Может, нужно достроить его по-другому: Аполлон НЕ зрит смерть. Тарквиния могила… что-то там. И возможно, следующие слова дадут понять, что его ждет великая награда.

– Ага, – Мэг указала на край фонтана, где появилась новая подсказка.

Это были три строчки на английском:

Этот цветок, названный в честь погибшего возлюбленного Аполлона, сажают осенью.

Поместите луковицу в землю острым концом вверх. Присыпьте землей.

Обильно не поливать… нужно пересадить.

У меня из горла вырвался всхлип.

Сперва Лабиринт заставил меня читать Уолта Уитмена. А теперь тыкал мне в лицо прошлым. Вспомнить о моем погибшем возлюбленном Гиацинте и его трагической смерти, сделать из него строчку кроссворда!.. Нет. Это было уже слишком.

Я сел на край фонтана и закрыл лицо ладонями.

– Что случилось? – встревоженно спросил Гроувер.

Мэг ответила:

– В подсказке говорится о его парне из прошлого. О Гиацинте.

– По-гречески его звали Хиакинтос, – поправил я.

Моя печаль вдруг сменилась гневом, и я вскочил на ноги. Мэг и Гроувер отпрыгнули в сторону. Наверное, я выглядел как безумец – именно им я себя и чувствовал.

– Герофила! – крикнул я в темноту. – Я думал, мы друзья!

– Э-э, Аполлон, – позвала Мэг. – Вряд ли она решила тебя подразнить. И ответ связан именно с цветком – гиацинтом. Я уверена, что это отрывок из «Альманаха фермера».

– Да хоть из телефонного справочника! – взревел я. – С меня довольно! ГИАЦИНТ! – завопил я в туннели. – Ответ «ГИАЦИНТ»! Ну что, довольна?!

Мэг завопила:

– НЕТ!

Сейчас я думаю, что в тот момент ей нужно было крикнуть «Аполлон, стой!». Я был бы вынужден повиноваться ее приказу. И значит, в том, что случилось, виновата Мэг.

Я прошагал по коридору, где на полу сияли семь квадратов.

Гроувер и Мэг бросились за мной, но было поздно.

Я оглянулся, ожидая увидеть позади слово «ГИАЦИНТ». Вместо этого заполнены были только четыре клетки, подсвеченные красным, как учительские чернила, цветом:

Е

С

Л

И

Пол у нас под ногами исчез, и мы провалились в огненный колодец.

39

Благородная жертва

Я спасу вас от пламени

Ух ты, а я молодец

В других обстоятельствах я бы несказанно обрадовался этому «ЕСЛИ».

Аполлон зрит смерть в Тарквиния могиле, если…

О, милый союз! Он свидетельствовал, что есть способ избежать грозящей мне гибели – а мне только этого и хотелось.

Увы, огонь, пылающий в колодце, испепелил только что обретенную надежду на благополучный исход.

Вдруг ни с того ни с сего я застыл в воздухе, ремень от колчана впился мне в грудь, а левая ступня едва не оторвалась от щиколотки.

Я повис рядом с отвесной стеной. В двадцати футах подо мной плескалось огненное озеро. Мэг отчаянно хваталась за мою ногу. Наверху Гроувер одной рукой вцепился в мой колчан, а другой – в крохотный каменный выступ. Он сбросил обувь и пытался копытами нащупать опору в стене.

– Браво, храбрый сатир! – крикнул я. – Тяни нас наверх!

Гроувер выпучил глаза. Его лицо было покрыто капельками пота. Он заскулил, и это, видимо, означало, что у него не хватит сил, чтобы вытянуть всех нас из колодца.

Если выживу и снова стану богом, нужно попросить Совет козлоногих старейшин, чтобы в школе сатиров увеличили количество уроков физкультуры.

Я впился пальцами в стену, пытаясь нащупать удобный поручень или аварийный выход. Но ничего не нашел.

Мэг завопила снизу:

– Аполлон, ты СЕРЬЕЗНО?! Гиацинты обильно не поливать, ЕСЛИ их нужно пересадить!

– Откуда мне было знать?! – возмутился я.

– Ты СОЗДАЛ гиацинты!

Пфф. Логика смертных. Если бог что-то создает, это еще не значит, что он много об этом знает. Иначе Прометей все бы знал о людях, а это, уж поверьте, совсем не так. Разве я должен знать, как сажать и поливать гиацинты, если я их создатель?

– Помогите! – пискнул Гроувер.

Его копыта скользили по едва заметным выступам, пальцы дрожали, руки тряслись, будто он держал на себе вес двух человек… ой, погодите, ведь так оно и было.

Из-за поднимающегося снизу жара думать было сложно. Если вам приходилось стоять рядом с мангалом или близко наклоняться к духовке, вспомните это ощущение и умножьте его на сто. Глаза мне будто засыпали песком. Во рту пересохло. Еще пара вдохов раскаленного воздуха – и я, наверное, потеряю сознание.

Под огнем, кажется, был каменный пол. Само по себе падение не стало бы смертельным. Найти бы способ потушить огонь…

И тут мне в голову пришла мысль – жуткая мысль, какая могла родиться только в кипящем мозгу. Это пламя питал дух Гелиоса. Если в нем осталась хотя бы частица его сознания… теоретически я мог бы поговорить с ним. Может быть, если я коснусь пламени, мне удастся убедить его, что мы не враги и не нужно нас убивать. Скорее всего, у меня будет целая вечность в размере трех наносекунд, чтобы уговорить его, прежде чем я погибну в муках. К тому же, если я упаду, мои друзья, возможно, сумеют выбраться из колодца. В конце концов, из-за того, что Зевс наградил меня жирком, я был самым тяжелым человеком в отряде.

Ужасная, ужасная мысль. Я бы никогда на такое не решился, если бы не вспомнил о Джейсоне Грейсе и о том, что он сделал ради моего спасения.

– Мэг, – сказал я, – можешь зацепиться за стену?

– Я что, похожа на Человека-паука? – крикнула она.

Мало кому удается выглядеть в трико так же круто, как Человеку-пауку. Мэг бы точно не удалось.

– Используй мечи!

Держась за мою ногу одной рукой, она вонзила скимитар, возникший в другой руке, прямо в стену – один раз, другой. Изогнутое лезвие было не так-то просто приспособить к этой задаче. На третий раз, однако, острие глубоко вошло в камень. Вцепившись в рукоять, она отпустила мою ногу и повисла над огнем на мече.

– Что теперь?

– Оставайся на месте!

– Это я могу!

– Гроувер! – крикнул я наверх. – Можешь меня отпустить. Только не волнуйся. У меня есть…

Гроувер меня отпустил.

Нет, правда: какой защитник бросит тебя в огонь, если ты его об этом попросишь? Я думал, что мы будем долго препираться и я заверю его, что у меня есть идея, как спасти и себя, и их. Я ждал возражений от Гроувера и от Мэг (хотя от Мэг не ждал), ждал, что они начнут уговаривать меня не жертвовать собой ради них. Ждал, что они скажут: мол, тебе ни за что не выжить в этом пламени и все такое. Но нет. Он бросил меня без колебаний.

Ну, у меня хотя бы не было времени передумать.

Мне не пришлось мучиться сомнениями, рассуждая: а что, если мой план не сработает? Что, если я не выживу в солнечном пламени, которое когда-то было таким родным? Или если чудное пророчество, которое мы собирали по кусочкам и которое обещает мне смерть в могиле Тарквиния, еще НЕ значит, что я не могу умереть сегодня, в этом кошмарном Горящем Лабиринте?

Я не помню, как упал.

Мне показалось, что душа вылетела из тела. Меня вдруг отбросило на тысячи лет назад, в то самое утро, когда я стал богом солнца.

Однажды ночью Гелиос словно испарился. Я не знал, какая молитва мне как богу солнца стала последней каплей, из-за которой старый титан был предан забвению, а я получил его место. Я просто оказался в Солнечном дворце.

Не помня себя от страха и волнения, я распахнул двери в тронный зал. Воздух здесь пылал. Свет слепил глаза.

Огромный золотой трон Гелиоса был пуст, на подлокотнике лежал его плащ. На пьедестале ждали хозяина шлем, кнут и позолоченные сандалии. Но сам титан просто исчез.

«Я бог, – сказал я себе. – Я справлюсь».

Я направился к трону, боясь, как бы мне не загореться. Если я в первый же день с криками выбегу из дворца в пылающей тоге, мне будут припоминать это целую вечность.

Медленно, но верно огонь расступался передо мной. Усилием воли я увеличился в размерах, чтобы шлем и плащ предшественника стали мне впору.

Правда, на трон я садиться не стал. Нужно было приниматься за работу, а время поджимало.

Я взглянул на кнут. Некоторые дрессировщики считают, что нельзя проявлять мягкость, когда начинаешь работать с новыми лошадьми. Но я решил не брать кнут. Не хотелось на новой работе сразу становиться суровым начальником.

Войдя в конюшню и увидев солнечную колесницу, я почувствовал, как на глазах у меня выступили слезы – так она была прекрасна. В нее уже были запряжены четыре солнечных коня с золотыми сверкающими копытами, пламенными гривами и глазами, цветом подобными расплавленному золоту.

Они с опаской взглянули на меня: кто ты?

– Я Аполлон, – сказал я, стараясь говорить как можно уверенней. – И нас ждет отличный день!

Я запрыгнул в колесницу, и мы помчались.

Признаюсь, путь к успеху не был скорым и прямым. Если точнее – он изогнулся дугой в сорок пять градусов. Может, я даже случайно сделал несколько петель в небе. Может, прежде чем мне удалось найти нужную высоту, возникла пара новых ледников и пустынь. Но к концу дня я был полноправным хозяином колесницы. Кони по моему желанию изменили облик на более соответствующий моей натуре. Я был Аполлоном, богом солнца.

Я попытался внушить себе ту же уверенность, то же воодушевление, которое испытал, успешно исполнив свою задачу в тот день.

Придя в себя, я понял, что лежу, сжавшись в комок, на дне колодца, а вокруг бушует пламя.

– Гелиос, – позвал я. – Это я.

Огонь закружился вокруг меня, пытаясь испепелить мое тело и душу. Я чувствовал присутствие титана – его обиду, недоумение, злость. Мне казалось, что каждое мгновение на меня обрушивается тысяча ударов его кнута.

– Тебе меня не сжечь, – сказал я. – Я Аполлон. Твой законный преемник.

Пламя стало еще жарче. Гелиос был зол на меня… но постойте. Это еще не все. Ему было невыносимо заточение здесь! Он ненавидел Лабиринт, тюрьму, в которой ему – не живому, но и не мертвому – приходилось томиться.

– Я освобожу тебя, – пообещал я.

В ушах у меня затрещало и зашипело. Может, это просто загорелась моя голова, но мне показалось, что в огне я услышал «УБЕЙ ЕЕ».

Ее…

Медею.

Чувства Гелиоса раскаленной головней вонзились мне в разум. Я ощутил, как сильно он презирает внучку-колдунью. Медея ведь говорила, что ей приходится сдерживать гнев Гелиоса, и это вполне могло быть правдой. Но в основном она сдерживала его, чтобы он ее не убил. Она сковала его, привязала его волю к своей собственной, окутала себя заклинаниями, защищающими от божественного огня. Меня Гелиос, конечно, не любил. Но дерзкое колдовство Медеи было ему куда более отвратительно. И чтобы прекратить свои мучения, ему нужно было убить собственную внучку.

Впервые я задумался, почему мы, греческие боги, не создали богиню семейной терапии. Нам бы она точно пригодилась. А может, такая и была, да уволилась еще до моего рождения. Или Кронос проглотил ее целиком.

Как бы то ни было, я обратился к пламени:

– Я сделаю это. Я тебя освобожу. Но ты должен пропустить нас.

Огонь тут же унесся прочь, будто его затянуло в разрыв, открывшийся во Вселенной.

Я жадно втянул воздух. От меня валил пар. Зимний камуфляж превратился в обугленный серый. Но я был жив. Все вокруг меня быстро остывало. Я понял, что огонь ушел через единственный туннель, который выходил из этой комнаты.

– Мэг! Гроувер! – позвал я. – Можете спуститься…

Мэг упала на меня, расплющив по полу.

– Ай! – взвизгнул я. – Ну не так же!

Гроувер поступил куда учтивей. Он спустился по стене и спрыгнул на пол с поистине козлиной ловкостью. От него пахло прожженным шерстяным одеялом. Лицо сатира обгорело, шапка упала в огонь, выставив на всеобщее обозрение кончики рогов, которые дымились, как крохотные вулканы. Мэг отделалась совсем легко. Ей даже удалось вытащить меч из стены перед тем, как спрыгнуть. Она достала из поясной сумки фляжку, выпила все почти до дна, а остатки протянула Гроуверу.

– Спасибо, – пробурчал я.

– Ты победил пламя, – отметила она. – Молодец. Наконец-то божественная сила вернулась?

– Э-э… думаю, все дело в том, что Гелиос решил нас пропустить. Он хочет выбраться из Лабиринта так же сильно, как мы хотим его отсюда выгнать. Он хочет убить Медею.

Гроувер сглотнул:

– Значит… она здесь? Она не погибла на той яхте?

– Кто бы сомневался, – Мэг, прищурившись, вгляделась в дымящийся коридор. – Так Гелиос пообещал не сжигать нас, если ты снова напортачишь с ответами?

– Это… Я не виноват!

– Ну конечно, – усмехнулась Мэг.

– Вообще-то виноват, – поддакнул Гроувер.

Нет, только подумайте. Я спрыгнул в горящий колодец, провел мирные переговоры с титаном, смыл пламя в каменную трубу, освободив эту комнату, чтобы спасти друзей, – а они все припоминают, что я не помню указаний из «Альманаха фермера»!

– Не стоит рассчитывать на то, что Гелиос решит нас пощадить, – ответил я, – так же как не стоит рассчитывать, что Герофила прекратит говорить загадками. Такова их природа. Карту выберись-из-огня можно было разыграть лишь один раз.

Гроувер потушил дымящиеся кончики рогов:

– Что ж, нельзя допустить, чтобы эта карта пропала впустую.

– Точно. – Я подтянул слегка обгоревшие камуфляжные штаны и попытался вернуть себе тот уверенный тон, которым впервые говорил с солнечными конями. – За мной. Не сомневайтесь, все будет хорошо!

40

Браво, умник

Решил ты загадку

Твой приз… враги

«Хорошо» в данном случае означало «хорошо, если вы любите лаву, цепи и злодейскую магию».

Коридор привел нас прямиком в зал оракула, что, с одной стороны, значило… ура! С другой – радоваться было рано. Это было прямоугольное помещение размером с баскетбольную площадку. В его стенах было штук шесть входов: каждый представлял собой вырубленный в камне проем с небольшой площадкой, нависающей над озером лавы, которое я видел во снах. Правда, теперь я понял, что это кипящее мерцающее вещество вовсе не лава. Это был божественный ихор Гелиоса, и он был куда горячее лавы, мощнее ракетного топлива, такой едкий, что вывести с одежды даже его каплю было невозможно (убедился на собственном опыте). Мы были в самом сердце Лабиринта – в хранилище силы Гелиоса.

На поверхности ихора плавали большие каменные плиты, каждая площадью пять футов. Расположены они были в странном порядке, какими-то рядами.

– Это же кроссворд, – сказал Гроувер.

Естесственно, он был прав. К несчастью, ни один из каменных мостиков не доходил до нашего балкончика. Ни один из них не доходил и до противоположного конца зала, где на каменной площадке одиноко сидела Эритрейская Сивилла. Ее пристанище было не многим лучше одиночной камеры. Тюремщики дали ей лишь раскладушку, стол и унитаз. (Да, представьте себе, даже бессмертные сивиллы ходят в туалет. Многие из мудрейших пророчеств приходили к ним, когда они… Впрочем, не важно.)

Мне было больно смотреть на Герофилу, принужденную находиться в таких условиях. Она была такой же, как я ее запомнил: молодая женщина с темно-рыжей косой, бледной кожей и мускулистым телом, унаследованным от родителей – выносливой наяды и крепкого пастуха. Белые одежды Сивиллы были перепачканы сажей, кое-где виднелись прожженные углями дыры. Она не сводила глаз со входа, расположенного слева от нее, и, похоже, нас не замечала.

– Это она? – прошептала Мэг.

– А ты видишь тут другого оракула? – спросил я.

– Ну так позови ее!

Уж не знаю, почему всю работу приходилось делать мне, но я прокашлялся и крикнул через озеро кипящего ихора:

– Герофила!

Сивилла вскочила на ноги. И только тут я заметил цепи – кандалы на ее руках и ногах и оплавленные звенья, знакомые мне по видениям. Длины цепей, приковавших Сивиллу к полу, хватало лишь на что, чтобы пройти от одной стороны каменной площадки до другой. Какое унижение!

– Аполлон!

Я надеялся, что, увидев меня, она обрадуется. Но лицо ее выражало изумление.

– Я думала, ты придешь через другой… – голос ее оборвался. Она сосредоточенно наморщила лоб и выпалила: – Четыре буквы, последняя «д».

– Вход? – предположил Гроувер.

Несколько плит на поверхности озера загрохотали и пришли в движение. Один каменный квадрат вплотную придвинулся к нашему выступу. К нему прикрепились еще три – и перед нами оказался небольшой мостик. На ближайшей к нам плите вспыхнула золотая буква «д», затем загорелись и другие буквы, и мы увидели слово «ВХОД».

Герофила радостно захлопала в ладоши, звеня цепями:

– Отлично! Скорее вперед!

Мне совсем не хотелось проверять, выдержит ли плита, плавающая в озере раскаленного ихора, мой вес, но Мэг не раздумывая пошла вперед, и мы с Гроувером последовали за ней.

– Только не обижайтесь, леди, – крикнула Мэг Сивилле, – но мы уже раз чуть не сгорели в такой огненной штуке. Может, вы сразу сделаете мост от нас до вашего берега без всяких загадок?

– Я бы с радостью, – ответила Герофила. – Но это мое проклятие! Оракул должен либо говорить загадками, либо оставаться… – она осеклась. – Десять букв. Девятая «ы».

– Молчащим! – завопил Гроувер.

Раздался грохот, и мостик под нами задрожал. Гроувер замахал руками и, наверное, упал бы, если бы Мэг вовремя его не поймала. Как хорошо, что на свете есть коротышки! У них центр тяжести расположен низко.

– Не «молчащим»! – крикнул я. – Это не окончательный ответ! Так ответил бы только дурак, потому что в этом слове всего восемь букв и в нем вообще нет «ы»! – Я устремил на сатира испепеляющий взгляд.

– Простите, – пробормотал он. – Я увлекся.

Мэг внимательно посмотрела на плиты. Стразы в оправе ее очков блеснули красным.

– Флегматизм? – предположила она. – Тут десять букв.

– Во-первых, – ответил я, – я впечатлен, что ты знаешь такое слово. Во-вторых, в это предложение его не вставить. Звучит абсурдно: «…либо оставаться флегматизм». И «ы» снова нет.

– Тогда сам отгадывай, бог-всезнайка, – фыркнула она. – И на этот раз давай без ошибок!

Какая несправедливость! Я принялся подбирать синонимы к слову «молчащий». Но мне в голову ничего не приходило. В конце концов, я люблю музыку и поэзию. Тишина мне не по душе.

– Безмолвным, – наконец проговорил я. – Значит, нужное слово – «безмолвный».

Плиты откликнулись и образовали второй мостик – десять букв по горизонтали, слово «БЕЗМОЛВНЫЙ», пересекающее первое слово в букве «в». К несчастью, так как этот мостик лег поперек, ближе к оракулу мы не стали.

– Герофила, – крикнул я, – я понимаю, что тебе нелегко. Но не могла бы ты подбирать более подходящие по длине ответы? Пусть, скажем, следующее слово будет очень простым и очень длинным, чтобы мы сразу оказались на твоей площадке.

– Ты же знаешь, что я не могу, Аполлон. – Она сжала руки. – Прошу, поспешите, если не хотите, чтобы из Калигулы получился новый… – ее речь снова оборвалась. – Три буквы. В середине «о».

– Бог! – горько сказал я.

Сложился третий мостик – три плиты, пересекающие слово «безмолвный» в букве «о». А значит, к цели мы стали ближе лишь на одну плиту. Все втроем мы взгромоздились на плиту с буквой «б». В зале стало еще жарче, будто чем ближе мы подбирались к Герофиле, тем яростней кипел ихор Гелиоса. С Гроувера и Мэг ручьями лил пот. Мой камуфляжный наряд тоже промок насквозь. В последний раз мне было так же неприятно стоять, прижавшись к кому-то, в 1969 году на концерте «Роллинг Стоунз» в «Мэдисон-сквер-гарден». (Совет: как бы вам ни хотелось, не обнимайте Мика Джаггера и Кита Ричардса, когда они выходят на бис. Как же потеют эти мужики!)

Герофила вздохнула:

– Простите, друзья мои. Я попробую снова. Порой я думаю, что пророческий дар мне хотелось бы в себе… – она вздрогнула от боли. – Одиннадцать букв. Отрицание и слово. Седьмая «ы».

Гроувер забеспокоился:

– Погодите. Что? Снова «ы»?!

Воздух был так раскален, что мне казалось, будто мои глаза скоро поджарятся, как лук на шампуре, но, сделав над собой усилие, я все-таки пригляделся к угаданным нами словам.

– Наверное, – сказал я, – новое слово располагается по вертикали и пересекает «безмолвный» в букве «ы».

Глаза Герофилы одобрительно сверкнули.

Мэг стерла пот со лба:

– Тогда зачем нам было разгадывать «бога»? Этот мостик никуда не ведет.

– Только не это! – простонал Гроувер. – Мы ведь все еще составляем пророчество, да? Вход, безмолвный, бог? Что это значит?

– Я… я не знаю, – признался я, мозговые извилины кипели у меня в черепе, как лапша в курином бульоне. – Давайте разгадаем еще какие-нибудь слова. Герофила сказала: пророческий дар ей хотелось бы в себе… что?

– «Не принимать» не подходит, – пробормотала Мэг.

– «Не найти»? – предположил Гроувер. – Нет. Букв слишком мало.

– Может, нужна метафора? – задумался я. – Это совсем не то, чего ей хотелось в себе… открывать?

Гроувер нервно сглотнул:

– Так, значит, это будет наш ответ?

Они с Мэг одновременно посмотрели на пышущий жаром ихор, а затем на меня. Их вера в мои силы почему-то совсем не грела мне душу.

– Да, – решил я. – Герофила, ответ «Не открывать».

Сивилла вздохнула с облегчением, и через букву «ы» в слове «безмолвный» протянулся новый мостик, ведущий к ней. Ступив на букву «о», мы оказались в каких-то пяти футах от площадки, на которой ждала Сивилла.

– Перепрыгнем? – спросила Мэг.

Герофила вскрикнула и зажала руками рот.

– Похоже, прыгать не стоит, – сказал я. – Нужно разгадать кроссворд до конца. Герофила, может, дашь нам крохотное слово, которое приведет нас к тебе?

Сивилла сжала пальцы, убрав их ото рта, а затем медленно и четко проговорила:

– Слово из трех букв по горизонтали. Начинается с «о». Слово из двух букв по вертикали. Расположение сверху.

– Двойная игра! – Я посмотрел на друзей. – Мне кажется, нам нужно поставить «она» по горизонтали и «на» по вертикали. Так мы доберемся до площадки.

Гроувер заглянул за край плиты, где плескался раскаленный добела ихор:

– Не хотелось бы сейчас проиграть. Слова вроде «на» можно предлагать?

– У меня нет с собой инструкции к «Скрэббл», – сказал я, – но думаю, можно.

Хорошо, что это все-таки был не «Скрэббл». Афина все время в него выигрывает, ведь у нее же «богатый словарный запас» – знали бы вы, как это бесит! Как-то раз она так выстроила слово «адъюнкт», что оно пересекло призовую клетку, утраивающую очки, и Зевс в ярости запустил молнией в гору Парнас.

– Вот наш ответ, Сивилла, – объявил я. – «Она» и «на».

Три плиты встали на место, проложив нам путь на площадку Герофилы. Мы перебрались к ней, и Герофила захлопала в ладоши и заплакала от радости. Она протянула руки, желая обнять меня, но тут вспомнила, что закована в раскаленные докрасна цепи.

Мэг оглянулась и посмотрела на горящие позади нас слова:

– Если это конец пророчества, то что оно значит? Вход безмолвный бог не открывать на она?

Герофила хотела что-то сказать, но передумала и с надеждой взглянула на меня.

– Давайте снова согласуем слова, – предложил я. – Если добавить первую часть фразы из Лабиринта, получится: Аполлон зрит смерть в Тарквиния могиле, если… э-э… вход… к? – Я посмотрел на Герофилу, и она одобрительно закивала. – Вход к безмолвному богу… Хм. Даже не знаю, кто это. Если вход к безмолвному богу не откроет она…

– Ты забыл про «на», – напомнил Гроувер.

– Думаю, его можно опустить, раз уж это была двойная игра.

Гроувер подергал себя за подпаленную бородку:

– Вот поэтому я и не играю в «Скрэббл». А еще потому, что мне хочется съесть фишки.

Я повернулся к Герофиле:

– Значит, Аполлон – то есть я – зрит смерть в Тарквиния могиле, если вход к безмолвному богу не откроет она… Кто? Мэг права. У пророчества должен быть конец.

Откуда-то слева раздался знакомый голос:

– Не обязательно.

На горизонтальном выступе, делящем стену на две половины, стояла Медея. Она была явно жива и рада нас видеть. За ней двое пандов держали избитого и закованного в цепи пленника – нашего друга Креста.

– Здравствуйте, дорогие мои, – улыбнулась Медея. – Видите ли, пророчеству вовсе не обязательно иметь конец – ведь вы все равно умрете!

41

Мэг запела. Всему конец.

Идите домой

Мы спеклись

Мэг атаковала первой.

Быстрыми уверенными ударами она разрубила сковывавшие Сивиллу цепи и устремила на Медею взгляд, говорящий: «Ха-ха! Я спустила с цепи боевого оракула!»

Кандалы упали на каменный пол, оставив на запястьях и щиколотках Герофилы страшные красные ожоги. Сивилла попятилась и прижала руки к груди. В лице ее читалась вовсе не благодарность – Герофила была в ужасе.

– Мэг Маккаффри, нет! Нельзя было…

Какое бы слово она ни загадала – хоть по горизонтали, хоть по вертикали, – уже не имело значения. Вмиг цепи и кандалы вновь стали целыми, будто их никто не разбивал, и, подпрыгнув, как разъяренная гремучая змея, бросились вперед – но к не Герофиле, а ко мне – и обвились вокруг моих запястий и щиколоток. Боль была такой страшной, что поначалу показалась приятной прохладой. А потом я закричал.

Мэг снова рубанула по раскаленным звеньям, но на этот раз они выдержали. С каждым ударом цепи все больше тянули меня вниз, и в конце концов мои руки оказались у самой земли. Изо всех своих ничтожных сил я потянул цепи на себя, но сразу понял, что это плохая идея. Это было все равно что прижать запястья к раскаленной докрасна сковороде. Я едва не потерял сознание от боли, а запах… о боги, запах жаренного во фритюре Лестера мне совсем не понравился. Только когда я перестал сопротивляться и позволил цепям приковать меня к выбранному ими месту, боль чуть-чуть отступила и стала просто мучительной.

Медея, которую мои ужимки явно позабавили, расхохоталась:

– Умница, Мэг Маккаффри! Я хотела заковать Аполлона сама, но благодаря тебе мне не придется колдовать.

Я рухнул на колени:

– Мэг, Гроувер, уводите отсюда Сивиллу. Оставьте меня!

Еще одно храброе самопожертвование. Надеюсь, вы ведете счет.

Увы, мой порыв оказался напрасен. Медея щелкнула пальцами. Плавающие в ихоре каменные плиты сдвинулись, и мост, соединявший площадку Сивиллы с выходом, разрушился.

За спиной колдуньи два стражника, державших Креста, швырнули его на пол. Он прислонился спиной к стене, упрямо не выпуская из скованных рук мое боевое укулеле. Глаза у пандоса заплыли. Губы были разбиты. Два пальца на правой руке согнулись под странным углом. Он виновато взглянул на меня. Мне хотелось приободрить его, сказать, что он молодец. Это нам не следовало оставлять его на страже одного. А еще мне хотелось заверить его, что даже с двумя сломанными пальцами он сможет отлично играть перебором!

Но я в тот момент едва соображал, и утешать юного ученика мне было совершенно не под силу.

Стражники расправили гигантские уши и, поймав потоки горячего воздуха, спланировали на плиты рядом с каждым из углов площадки. Выхватив кханды, они приняли боевые стойки – на случай, если кто-то из нас решит по глупости перепрыгнуть через кипящий ихор.

– Вы убили Тимбра! – прошипел один.

– Вы убили Пика! – подхватил второй.

Стоящая на безопасном выступе Медея усмехнулась:

– Видишь, Аполлон, я привела с собой решительно настроенных добровольцев! Остальные тоже требовали взять их сюда, но…

– Остальные ждут снаружи? – спросила Мэг.

Я не понял, обрадовалась она (Ура, сейчас придется убить меньше пандов!) или расстроилась (Ну вот, потом придется опять убивать пандов!).

– Конечно, дорогая, – ответила Медея. – И даже если вы настолько глупы, что решили, будто сможете обойти нас, у вас все равно ничего не выйдет. Хотя Флаттер и Децибел ни за что вас не пропустят. Правда, мальчики?

– Я Флаттер, – сказал Флаттер.

– А я Децибел, – сказал Децибел. – Нам уже можно их убить?

– Еще нет, – ответила Медея. – Аполлон сейчас как раз там, где нужно, осталось его только растворить. Остальные – не дергайтесь. Если вмешаетесь, мне придется приказать Флаттеру и Децибелу вас убить. Ваша кровь может попасть в ихор, и у меня не получится чистой смеси. – Она развела руками. – Вы ведь сами понимаете – испорченный ихор нам ни к чему. По рецепту мне нужен только дух Аполлона.

Мне не понравилась, что она говорит обо мне, будто я уже умер и стал просто ингредиентом вроде жабьего глаза или сассафраса.

– Никто меня не растворит! – прорычал я.

– О, Лестер, – сказала колдунья, – ну конечно, мы тебя растворим!

Цепи снова натянулись, и мне пришлось встать на четвереньки. Сложно представить, как Герофиле удавалось так долго терпеть эту боль. Хотя она же была бессмертной. А я нет.

– Приступим! – объявила Медея.

И она начала нараспев читать заклинание.

Ихор раскалился добела и залил комнату ослепительным сиянием, в котором померкли все цвета. У меня под кожей будто зашевелились крохотные плиточки с острыми краями, они резали изнутри, сдирая с меня смертную оболочку, превращая мое тело в пазл, из частей которого никак не складывалось «Аполлон». Я кричал. Извивался. Может быть, даже молил о пощаде. К счастью, я мог только вопить, мои губы не могли выговорить ни слова, и поэтому мне удалось сохранить ту крупицу достоинства, которая во мне еще оставалась.

Несмотря на невыносимую муку, я заметил сквозь застилающую глаза пелену, что мои друзья отпрянули, напуганные видом пара и пламени, которые вырывались из трещин, расколовших мое тело.

Я их не осуждал. Да и что они могли поделать? В тот момент я был более взрывоопасен, чем семейная пачка гранат из макроновского магазина, только в отличие от них моя упаковка была не настолько прочной.

– Мэг, – сказал Гроувер, пытаясь нащупать свирель. – Я хочу сыграть песнь природы. Попробую помешать ее заклинанию и позвать на помощь.

Мэг покрепче сжала рукояти мечей:

– В этом пекле? Под землей?

– Помощи мы можем ждать только от природы! – ответил он. – Прикрой меня!

Он заиграл. Мэг охраняла его, подняв скимитары. Даже Герофила сжала кулаки, приготовившись показать пандам, как сивиллы поступали с хулиганами в Эритрах.

Панды, похоже, не знали, что делать. Морщась от звуков свирелей, они обмотали уши вокруг головы, как тюрбаны, но нападать не спешили. Медея не давала такого приказа. И хотя мелодия Гроувера была весьма нестройной, они, кажется, не знали, стоит ли расценивать эти звуки как проявление агрессии.

Я же в это время пытался не рассыпаться на кусочки. Каждая частица моей воли стремилась сохранить меня в целости. Я ведь Аполлон? Я… я прекрасен, люди меня обожают. Я нужен миру!

Заклинание Медеи подрывало мою решимость. Слова на древнем колхидском языке просачивались в мой разум. Кому нужны старые боги? Кому есть дело до Аполлона? Калигула же куда интересней! Он лучше подходит современному миру. Он вписывается. А я нет. Почему бы просто не перестать бороться? И тогда меня ждет покой.

Забавная штука – боль. Только подумал: всё, муку сильнее твое тело просто не способно почувствовать – как тебе открывается новый, еще более мучительный оттенок агонии. И за ним идет следующий. Каменные плиточки двигались у меня под кожей, резали и рвали ее. Будто миниатюрные вспышки на солнце, на моем жалком человеческом теле то и дело возникали языки прорывавшегося из-под кожи пламени, которое легко прожигало дешевую камуфляжную ткань наряда с макроновской распродажи. Я уже позабыл, кто я и зачем продолжаю бороться за жизнь. Мне отчаянно хотелось сдаться, чтобы боль наконец ушла.

И тут Гроувер наконец настроился. Его ноты зазвучали ровнее и живей, модуляции стали увереннее. Он играл бодрую отчаянную джигу, какие сатиры, бывало, играли по весне на лугах Древней Греции, приманивая дриад, чтобы те станцевали с ними в луговых цветах.

Более неподходящего для такой музыки места, чем пылающее подземелье с кроссвордами, было просто не найти. Ни один дух природы ни за что нас бы не услышал. Никакие дриады не пришли бы сюда танцевать. И все-таки музыка приглушила мою боль. Мне стало не так жарко – будто кто-то приложил к моему горячечному лбу холодное полотенце.

Медея запнулась и сердито посмотрела на Гроувера:

– Ты серьезно?! Сам прекратишь или мне тебя заставить?!

Гроувер заиграл еще исступленней, отправляя природе сигнал бедствия, и отраженные эхом звуки свирели метались по залу и отдавались в коридорах, как в трубах гигантского церковного органа.

Внезапно к нему присоединилась Мэг, которая жутким монотонным голосом затянула какую-то белиберду:

– Эй, послушай-ка, природа! Мы любим растения. Дриады, спускайтесь к нам и… э-э… растите и… типа, убейте колдунью.

Герофила, у которой когда-то был дивный голос, которая родилась, распевая строки пророчеств, разочарованно взглянула на Мэг. И проявив поистине ангельское терпение, не ударила ее по лицу.

Медея вздохнула:

– Так, ну хватит. Мэг, мне жаль. Но я уверена, что Нерон простит меня за то, что я тебя убила, когда я расскажу, как ужасно ты пела. Флаттер, Децибел, заткните их.

За спиной у колдуньи в ужасе забулькал Крест. Несмотря на скованные руки и поломанные пальцы, он пытался нащупать струны укулеле.

Флаттер и Децибел расплылись в довольной улыбке:

– Мы отомстим! УМРИТЕ! УМРИТЕ!

Развернув уши и подняв мечи, они перепрыгнули на площадку.

Смогла бы Мэг сразить их своими верными скимитарами?

Не знаю. Но вместо того чтобы разить врагов, она сделала нечто столь же неожиданное, как попытка спеть. Возможно, вид несчастного Креста натолкнул ее на мысль, что уже пролито слишком много крови пандов. Возможно, она все еще думала о своем гневе и о том, на кого ей на самом деле следует направить свою ярость. Как бы то ни было, ее скимитары превратились в кольца. Она достала из поясной сумки пакетик семян, разорвала упаковку и бросила семена под ноги приближающимся пандам.

Растения взметнулись вверх, накрыв зеленым облаком пушистой амброзии Флаттера и Децибела, которые с воплями бросились в разные стороны. Флаттер врезался в стену и начал безостановочно чихать, а листья амброзии пригвоздили его к стене, будто муху к липучке. Децибел рухнул к ногам Мэг. Амброзия опутывала его до тех пор, пока он не стал похож на куст. Неистово чихающий куст.

Медея закрыла лицо рукой:

– Знаете… Я говорила Калигуле, что воины из драконьих зубов будут отличными стражниками. Но нееет! Он захотел нанять пандов! – Она брезгливо покачала головой: – Извините, мальчики. У вас был шанс.

Она снова щелкнула пальцами. В воздухе появился вентус, тут же подхвативший облако золы с поверхности ихора. Дух накинулся на Флаттера, оторвал вопящего пандоса от стены и, особо не церемонясь, бросил его прямо в огонь. Затем он промчался по площадке, едва коснувшись ног моих друзей, и спихнул все еще чихающего и орущего Децибела в озеро.

– Итак, – сказала Медея. – Теперь, пожалуйста, все ЗАМОЛЧИТЕ!

Вентус ринулся в атаку, подхватил Мэг и Гроувера и поднял их над площадкой.

Я закричал и забился в цепях, уверенный, что Медея швырнет моих друзей в пламя, но они просто зависли в воздухе. Гроувер продолжал играть на свирели, хотя ветер почти заглушал музыку; Мэг насупилась и что-то вопила. Скорее всего, что-то вроде: ОПЯТЬ?! ТЫ ЧТО, ИЗДЕВАЕШЬСЯ?!

Герофилу вентус не тронул. Наверное, Медея не видела в ней угрозы. Она встала рядом со мной, сжав кулаки. Я был благодарен ей за этот жест, но не понимал, что может сделать одна Сивилла-боксер с такой сильной колдуньей, как Медея.

– Ладно! – воскликнула Медея, и глаза ее торжествующе сверкнули. – Я начну сначала. Читать заклинание и управлять вентусом одновременно довольно сложно, так что, прошу вас, ведите себя хорошо. Иначе я могу отвлечься, и Мэг с Гроувером упадут в ихор. А в нем уже и без того полно всякой дряни: и панды, и амброзия. Так, на чем я остановилась? Ах да! Содрать кожу с твоего смертного тела!

42

Хотите пророчеств?

Подкину вам чуши

Наслаждайтесь!

– Сопротивляйся! – Герофила встала рядом со мной на колени. – Аполлон, ты должен сопротивляться!

От боли я не мог говорить. Иначе я бы ответил: «Сопротивляйся?! Надо же, какой мудрый совет, спасибо! Ты что, оракул?»

Хорошо хоть, она не заставила меня составлять слово «СОПРОТИВЛЯТЬСЯ» из каменных плит.

Пот катился у меня по лицу. Я был обжигающе горяч, причем не в том смысле, в каком был горяч, когда был богом.

Колдунья продолжала читать заклинание. Я понимал, что с каждой секундой она слабеет, но не знал, как обернуть это в свою пользу. Я был закован в цепи. И не мог снова проткнуть себе грудь стрелой, к тому же мне казалось, что колдовство Медеи уже набрало силу, и, если я погибну, это ничуть не помешает ей завершить дело. Мой дух просто стечет в озеро ихора.

Я не мог сыграть на свирели, как Гроувер. Не мог мигом вырастить амброзию, как Мэг. У меня не было силы Джейсона Грейса, чтобы разбить ветряную клетку и спасти друзей.

Сопротивляться… Но как?!

Мое сознание помутилось. Я постарался вспомнить день своего рождения, когда я, выпрыгнув из чрева матери (да, у меня настолько хорошая память), принялся петь и танцевать, наполняя мир своим великолепным голосом. Я вспомнил, как впервые спустился в Дельфийскую пещеру и схватился со своим заклятым врагом Пифоном, как он обвился кольцами вокруг моего бессмертного тела.

Остальные воспоминания были не такими четкими. Я видел себя, мчащегося по небу в солнечной колеснице, – но я не был собой… Я был Гелиосом, титаном солнца, яростно хлещущим своих скакунов огненным кнутом. Другая картинка: я, покрытый золотой краской, с лучистой короной на голове, иду сквозь толпу своих смертных почитателей – я император Калигула, Новое Солнце.

Кто же я?

Я попытался представить лицо своей матери Лето. И не смог. Зевс, мой отец, грозно смотрящий на меня, был лишь неясной тенью. Сестра… конечно, мне никогда не забыть свою сестру-близнеца! Но даже ее черты я видел лишь смутно. У нее серебристые глаза. Она пахнет жимолостью. Что еще? Меня охватила паника. Я не мог вспомнить, как ее зовут. Я не мог вспомнить даже, как зовут меня!

Я прижал пальцы к каменному полу. Они дымились и крошились, как щепки в костре. Мое тело распадалось на пиксели, как тела пандов, когда они рассыпались в прах.

Герофила прокричала мне в ухо:

– Держись! Помощь в пути!

Я не понимал, откуда она – пусть даже и оракул – это знает. Кто захочет меня спасти? И кому это под силу?

– Ты занял мое место, – сказала она. – Используй это!

Я застонал от ярости и отчаяния. Что за чушь она мелет?! Пусть лучше снова говорит загадками! Как мне воспользоваться тем, что я на ее месте, закован в ее цепи? Я же не оракул. Я даже уже не бог. Я… Лестер? О, прекрасно. Это имя я не забыл!

Взглянув на ряды каменных плит, я заметил, что они пусты, будто ждут новых слов. Пророчество не было полным. Возможно, если мне удастся его закончить… это мне поможет?

Я должен это сделать! Джейсон Грейс пожертвовал жизнью ради того, чтобы я добрался сюда. Мои друзья рискнули всем. Мне нельзя просто сдаться. Для того чтобы освободить оракула, выпустить Гелиоса из Горящего Лабиринта… я должен был закончить то, что мы начали.

Медея продолжала бубнить заклинание, подстраивая его ритм под ритм моего сердца, стараясь завладеть моим разумом. Мне нужно прекратить это, прервать заклинание, как это сделал Гроувер с помощью музыки.

«Ты занял мое место», – сказала Герофила.

Я Аполлон, бог прорицаний. Пришло время, чтобы я сам стал оракулом.

Усилием воли я сосредоточил внимание на каменных плитах. У меня на лбу выступили вены, словно готовые вот-вот взорваться петарды. Я промямлил:

– Б-бронза встретит золото.

Каменные плиты сдвинулись, и в дальнем левом углу зала выстроились в ряд три плиты, на каждой из которых вспыхнуло слово: БРОНЗА ВСТРЕТИТ ЗОЛОТО.

– Да! – воскликнула Сивилла. – Да, все верно! Продолжай!

Каждое усилие сопровождалось адскими мучениями. Цепи, прожигая руки, тянули меня вниз. Преодолевая боль, я проскулил:

– Едины запад, восток.

Второй ряд из трех плит выстроился под первым, и на каждой плите зажглось слово.

А из меня лились строчки:

Легионы ждет искупленье

Лучи осветили глубины

Один против многих

Не сломлен дух

Основ древних дрожь

Юное дитя скакуна!

Что это значило? Я понятия не имел.

Раздался грохот: каменные плиты вставали на место, но для такого количества слов их было мало, и из глубин ихора начали подниматься новые камни. Восемь каменных рядов закрыли всю левую часть озера словно покрывало. Стало не так жарко. Даже кандалы немного остыли. Медея запнулась и выпустила мой разум из тисков.

– Это еще что?! – прошипела колдунья. – Почти готово, сейчас нельзя останавливаться! Я убью твоих друзей, если ты не…

У нее за спиной Крест, вцепившись в укулеле, грянул аккорд с задержанием на кварте. Медея, которая, похоже, совсем про него забыла, от неожиданности едва не рухнула в лаву.

– И ты туда же?! – гаркнула она. – НЕ МЕШАЙ МНЕ РАБОТАТЬ!

Герофила шепнула мне на ухо:

– Скорее!

Я понял. Отвлекая Медею, Крест пытался выиграть мне немного времени. Не выпуская из рук свое (мое) укулеле, он упрямо исторгал из него самые неблагозвучные аккорды, которым я успел его научить, и те, которые он, видимо, придумывал на ходу. Мэг и Гроувер метались внутри вентуса, безуспешно пытаясь освободиться. Стоило Медее щелкнуть пальцами – и их постигла бы судьба Флаттера и Децибела.

Заговорить снова было еще труднее, чем вытаскивать солнечную колесницу из грязи. (Не спрашивайте, что случилось. Это долгая история о симпатичных болотных наядах.) Но каким-то образом я все же прохрипел следующую строчку:

– Ярому тирану – смерть.

Еще три плиты выстроились в ряд, на этот раз в дальнем правом углу зала.

– Верная помощь – крыльям.

«О боги, – подумал я. – Что за чушь я несу?!» Но плиты слушались моего голоса гораздо лучше, чем Алексасириастрофона.

Логос древний звучит

Если трубы поют.

Ряды каменных плит продолжали выстраиваться один под другим, так что между столбцами виднелась лишь узкая полоска огненного озера.

Медея пыталась не обращать внимания на пандоса. Но стоило ей снова начать читать заклинание, как Крест тут же отвлек ее яростным аккордом ля бемоль минор пять диез.

Колдунья взвизгнула:

– Хватит, пандос! – И вытащила из складок своего платья кинжал.

– Аполлон, не останавливайся! – предостерегла меня Герофила. – Тебе нельзя…

Медея ударила Креста в живот, прекратив его нестройную серенаду.

Я зарыдал от ужаса, но все же сумел выдавить из себя новые строки.

– Ниже златых холмов, – прохрипел я едва слышно. – Незнакомца дом посети…

– Перестань! – крикнула мне Медея. – Вентус, брось пленников…

Крест ударил по струнам – и воздух пронзил аккорд, еще более кошмарный, чем предыдущие.

– Аррр! – Колдунья развернулась и снова ударила Креста кинжалом.

– Алые волны – вспять, – всхлипнул я.

Еще один аккорд с задержанием на кварте – еще один удар клинка Медеи.

– Яви славу былую! – завопил я.

Последний ряд каменных плит встал на место, завершив второй столбец и соединив дальний конец комнаты с нашей площадкой.

Я чувствовал, что завершил пророчество: это было все равно что сделать вдох после того, как долго плыл под водой. Пламя Гелиоса, теперь видневшееся только в центре зала, больше не жгло и походило на красное мерцание, не более опасное, чем обыкновенный пожар высшей категории сложности.

– Да! – воскликнула Герофила.

Медея, рыча, повернулась к нам. Ее руки блестели от крови пандоса. У нее за спиной Крест завалился на бок, прижимая укулеле к разорванному животу.

– Молодец, Аполлон! – ухмыльнулась Медея. – Теперь этот пандос умер за тебя – а значит, напрасно! Мое колдовство сделало свое дело. Содрать с тебя кожу я смогу и по старинке, – она занесла нож. – А твои друзья… – Она щелкнула окровавленными пальцами. – Вентус, убей их!

43

Любимая глава

В ней лишь одна смерть

Хорошего парня

А потом она умерла.

Милый читатель, я буду с тобой честен. По большей части описывать эти события было тяжело, но эта строчка доставила мне огромное удовольствие. О, видели бы вы лицо Медеи!

Но я забегаю вперед.

Как же нам достался этот подарок судьбы?

Медея застыла. Глаза у нее округлились. Она рухнула на колени и, выронив кинжал, упала лицом вниз. А мы увидели, что за ней стоит Пайпер Маклин в кожаных доспехах поверх одежды. На губе у нее виднелся шов, синяки еще не сошли с лица, но во взгляде читалась решимость. Кончики волос у нее опалились, руки были перепачканы пеплом. Ее кинжал Катоптрис торчал у Медеи между лопаток.

Позади Пайпер стояли семь воительниц. Я решил было, что мне на помощь вновь пришли Охотницы Артемиды, но у этих воительниц были щиты и копья из медово-золотистого дерева.

Вентус за моей спиной разомкнул ветряные кольца, и Мэг с Гроувером грохнулись на пол. Раскаленные цепи упали с моих рук и ног и рассыпались золой. Я рухнул, но Герофила подхватила меня.

Руки Медеи задрожали. Она повернула лицо вбок, открыла рот, но оттуда не вылетело ни слова.

Пайпер встала рядом с ней на колени. Осторожно, почти с нежностью, она положила одну руку колдунье на плечо, а другой вытащила Катоптрис из спины Медеи.

– За один удар в спину платят другим, – Пайпер поцеловала Медею в щеку. – Я бы попросила тебя передать от меня привет Джейсону, да вот только он отправится в Элизиум. А ты… нет.

Глаза колдуньи закатились. Она перестала двигаться. Пайпер обернулась и посмотрела на своих союзниц с деревянным оружием:

– Давайте сбросим ее?

– ХОРОШО СКАЗАНО! – хором ответили воительницы.

Они подошли к телу Медеи, подняли его и без всяких церемоний сбросили в огненный ихор ее деда.

Пайпер вытерла окровавленный кинжал о джинсы. Она улыбнулась, но из-за швов и отеков улыбка вышла скорее жуткая, чем дружелюбная.

– Привет!

Я горько зарыдал – Пайпер наверняка не ждала такой реакции. Кое-как поднявшись на ноги, не обращая внимания на жгучую боль в лодыжках, я бросился – мимо нее – прямо к Кресту, который лежал, издавая едва слышные клокочущие звуки.

– О мой храбрый друг!

Слезы жгли глаза. Но мне не было дела ни до боли, терзающей мое тело, ни до того, как саднила кожа, стоило мне сделать хоть малейшее движение.

От шока лицо Креста было спокойным. На его снежно-белой шерсти алела кровь. Вместо живота было кровавое месиво. Он крепко сжимал укулеле, будто только оно связывало его с миром живых.

– Ты спас нас, – задыхаясь, проговорил я. – Ты… ты выиграл для нас время. Я найду способ тебя исцелить.

Он посмотрел мне в глаза и прохрипел:

– Бог. Музыки.

Я нервно засмеялся:

– Да, мой юный друг. Ты бог музыки! Я… я научу тебя всем аккордам. Мы позовем девять муз и устроим концерт. Когда… когда я вернусь на Олимп… – Мой голос сорвался.

Крест больше не слушал. Взгляд его остекленел. Мышцы расслабились. Тело начало рассыпаться в прах, утекая песком сквозь рану, пока наконец передо мной не предстала горстка пыли и лежащее на ней укулеле – маленький печальный памятник всем моим поражениям.

Не знаю, сколько еще я стоял на коленях, дрожа от пережитого потрясения. Плакать было больно. Но я все равно плакал.

Наконец рядом со мной присела Пайпер. Ее меняющие цвет глаза смотрели с сочувствием, но мне казалось, что про себя она думала: «Еще одна смерть на твоей совести, Лестер. Еще одного ты не смог спасти».

Но она этого не сказала. Вложив кинжал в ножны, она проговорила:

– Горевать будем потом. Сейчас нам еще многое предстоит сделать.

Нам предстоит сделать. Она пришла нам на помощь – несмотря на то что случилось, несмотря на то что произошло с Джейсоном… А значит, я не мог позволить себе расклеиться. По крайней мере, еще больше.

Я поднял укулеле и хотел было дать клятву над прахом Креста. Но потом вспомнил о цене моим обещаниям. Я поклялся, что научу юного пандоса играть на любом инструменте. А теперь он мертв. Несмотря на невыносимый жар, наполняющий комнату, я почувствовал на себе холодный взгляд Стикс.

Опершись на Пайпер, я вернулся на площадку к Мэг, Гроуверу и Герофиле.

Семь воительниц стояли неподалеку, ожидая приказа.

Как и щиты, их доспехи были сделаны из ловко подогнанных друг к другу дощечек из золотистого дерева. Выглядели они величаво: в них было футов по семь роста, лица их были такими же сияющими и точеными, как и латы. Волосы каждой переливались светлыми оттенками – белым, золотистым, светло-русым – и, заплетенные в косу «водопад», красивыми прядями спадали на спину. Глаза, как и вены на мускулистых руках и ногах, отливали зеленью хлорофилла.

Это были дриады, но таких дриад я прежде не встречал.

– Вы мелии, – догадался я.

Мне стало не по себе, когда воительницы взглянули на меня с таким неподдельным интересом, будто с одинаковой радостью сразились бы со мной, или потанцевали бы, или просто швырнули бы меня в пламя.

Та, что стояла с левого края, заговорила:

– Мы мелии. А ты Мэг?

Я заморгал. Похоже, они ждали утвердительного ответа, но, как бы ни был затуманен мой разум, я был абсолютно уверен, что я не Мэг.

– Послушайте, – вмешалась Пайпер, – вот Мэг Маккаффри, – она указала на нее.

Мелии, словно выполняя команду «бегом марш!», устремились к Мэг, поднимая колени куда выше, чем предполагал любой устав. Затем они сомкнули ряд, выстроившись полукругом перед Мэг словно оркестр марширующих музыкантов. Остановившись, они один раз ударили копьями по щитам и уважительно склонили головы.

– СЛАВА МЭГ! – прокричали они. – ДОЧЕРИ СОЗДАТЕЛЯ!

Гроувер и Герофила попытались спрятаться за унитазом Сивиллы.

Мэг внимательно посмотрела на дриад. Волосы моей юной госпожи растрепал вентус. Изолента с очков потерялась, и теперь казалось, что Мэг нацепила два украшенных стразами монокля. Ее одежда снова превратилась в обгоревшие лохмотья – в общем, как по мне, это была типичная Мэг.

И как всегда, она поразила нас красноречием:

– Привет.

Пайпер едва заметно улыбнулась.

– Я встретила их у входа в лабиринт. Они как раз прорвались внутрь и искали тебя. Сказали, что услышали твою песню.

– Мою песню? – переспросила Мэг.

– Музыка! – воскликнул Гроувер. – У нас получилось?

– Мы услышали зов природы! – объявила главная дриада.

Смертные иначе понимают это выражение, но я не стал на это указывать.

– Мы услышали свирель повелителя природы! – сказала другая дриада. – Наверное, это ты, сатир. Слава сатиру!

– СЛАВА САТИРУ! – подхватили остальные.

– Э-э… ага, – промямлил Гроувер. – И вам того же.

– Но главное, – сказала третья дриада, – что мы услышали зов Мэг, дочери создателя. Слава Мэг!

– СЛАВА! – подхватили остальные.

В общем, «славы» было в избытке.

Мэг прищурилась:

– Когда вы говорите о создателе, вы имеете в виду моего папу – ботаника – или мою маму Деметру?

Дриады шепотом посовещались. Наконец их предводительница объявила:

– Как верно замечено! Мы имели в виду Маккаффри, великого садовода и создателя дриад. Но теперь мы узнали, что ты также и дочь Деметры. Ты дважды благословенна, дочь двух создателей! Мы рады служить тебе!

Мэг поковыряла в носу:

– Служить мне, говорите? – Она посмотрела на меня, словно хотела спросить: «А почему ты не можешь быть таким же классным слугой, как они?» – Как же вы нас нашли?

– Мы очень сильны! – крикнула одна. – Мы были рождены из крови Матери Земли!

– Древняя сила жизни течет в нас! – вступила другая.

– Мы нянчили младенца Зевса! – воскликнула третья. – И положили начало целой расе – воинственным людям бронзового века!

– Мы мелии! – провозгласила четвертая.

– Мы сильны словно ясени! – сказала пятая.

Оставшимся двум было почти нечего добавить. Они лишь пробормотали:

– Ясени. Ну да, мы ясени.

Тут в разговор вмешалась Пайпер:

– Тренер Хедж получил сообщение, которое Гроувер отправил с облачной нимфой. И я отправилась вас искать. Но я не знала, где расположен секретный вход, поэтому снова поехала в центр Лос-Анджелеса.

– Одна?! – ахнул Гроувер.

Глаза Пайпер потемнели. Я понял, что главной ее целью было отомстить Медее, а уж потом – помочь нам. Выбраться из Лабиринта живой… эта цель в ее списке стояла на третьем – последнем – месте.

– В общем, – продолжала она, – в центре я встретила этих дам, и мы вроде как заключили союз.

Гроувер сглотнул слюну:

– Но Крест говорил, что главный вход – смертельная ловушка! Там должно было быть полно охраны!

– Ну да, охраны было много… – Пайпер указала на дриад. – Но больше ее нет.

Дриады выглядели очень довольными собой.

– Ясень могуч, – сказала одна.

Остальные согласно забормотали.

Герофила вышла из своего убежища за унитазом:

– А как же огонь? Как вы…

– Ха! – воскликнула дриада. – Чтобы уничтожить нас, нужно что-нибудь посильнее пламени солнечного титана!

Она подняла щит: один угол его почернел, но сажа стиралась, и под ней виднелось новое, нетронутое дерево.

Судя по хмурому виду Мэг, в голове у нее с бешеной скоростью мелькали мысли. Меня это встревожило.

– Значит… теперь вы служите мне? – спросила она.

Дриады дружно ударили копьями по щитам.

– Мы подчинимся любому приказу Мэг! – ответила дриада-предводительница.

– А если я попрошу принести мне энчилады?..

– Мы спросим, сколько нужно энчилад! – крикнула вторая дриада. – И насколько острый нужен соус!

Мэг кивнула:

– Супер. Но для начала, может, вы сумеете вывести нас из Лабиринта?

– Будет исполнено! – воскликнула главная дриада.

– Постойте, – сказала Пайпер. – А как же… – Она указала на каменные плиты, где золотом горели бессмысленные слова, которые я наговорил.

Пока я чуть ли не валялся на полу в цепях, я не успел заметить, как расположились строки:

– Что это значит? – спросил Гроувер и посмотрел на меня, будто я откуда-то мог это знать.

Голова моя разрывалась от усталости и горя. Пока Крест отвлекал Медею, давая Пайпер время добраться сюда и спасти моих друзей, из меня фонтаном изливалась полная чушь, превратившаяся теперь в два столбца текста, разделенных огненной полосой. Даже шрифт, которым они были написаны, оказался весьма непримечательным.

– Это значит, что у Аполлона получилось! – с гордостью сказала Сивилла. – Он завершил пророчество!

Я покачал головой:

– Да нет же. «Аполлон зрит смерть в Тарквиния могиле, если вход к безмолвному богу не откроет она…» И что, дальше вся эта белиберда?

Пайпер вгляделась в строки:

– Тут много слов. Может, я лучше запишу?

Улыбка сошла с лица Сивиллы:

– То есть… вы не видите? Вот же оно.

Гроувер, прищурившись, посмотрел на золотые буквы:

– Не видим чего?

– А! – кивнула Мэг. – Понятно, ага.

Семь дриад завороженно наклонились в ее сторону.

– Что это значит, великая дочь создателя? – спросила главная дриада.

– Это акростих, – ответила Мэг. – Смотрите.

Она побежала вперед, встала в левом дальнем углу зала и прошла по первым буквам строчек первого столбца, затем, перепрыгнув через огненный ров, – по первым буквам второго столбца, при этом проговаривая каждую букву вслух: «Б-Е-Л-Л-О-Н-О-Ю-Я-В-Л-Е-Н-Н-А-Я».

– Ого! – Пайпер изумленно тряхнула головой. – Я все еще не до конца понимаю смысл пророчества про Тарквиния и безмолвного бога. Но вам явно нужна помощь дочери Беллоны. А это Рейна Авила Рамирез-Ареллано – старший претор Лагеря Юпитера.

44

Ха-ха-ха, дриады?

Мистер Конь, я же предупреждал

Да, видно, не в коня корм

– СЛАВА МЭГ! – воскликнула главная дриада. – Слава разгадывательнице загадки!

– СЛАВА! – подхватили остальные, преклоняя колени, барабаня копьями по щитам и спрашивая, не следует ли им отправиться за энчиладой.

Что касается прославления Мэг, тут я мог бы поспорить. Если бы меня не заковали в волшебные раскаленные цепи и едва не лишили духа, я бы и сам сумел разгадать эту загадку. К тому же именно я объяснил Мэг, что такое акростих!

Но рассуждать об этом не было времени. Комната задрожала. С потолка посыпался песок. Несколько каменных плит сорвались с места и рухнули в озеро ихора.

– Нужно уходить, – сказала Герофила. – Пророчество закончено. Я свободна. Но этот зал скоро разрушится.

– Я согласен, пошли! – отозвался Гроувер.

Я тоже был согласен, но, как бы меня ни ненавидела Стикс, нужно было сдержать обещание.

Встав на колени на краю платформы, я устремил взгляд на огненный ихор.

– Э-э, Аполлон? – позвала Мэг.

– Нам оттащить его? – спросила дриада.

– Нам столкнуть его? – спросила другая дриада.

Мэг ничего не ответила. Может, размышляла, какой вариант лучше. Я же пытался сосредоточиться на пламени, полыхавшем внизу.

– Гелиос, – тихо проговорил я, – твое заточение окончено. Медея мертва.

Ихор забурлил и засверкал. Я чувствовал гнев титана, пребывающего в полузабытьи. Теперь он был свободен и, похоже, задумался, а не направить ли ему свою мощь из этих туннелей наружу и не превратить ли поверхность в выжженную пустошь. И конечно, ему вряд ли понравилось, что в его прекрасный пламенный дух попали двое пандов, немного амброзии и его собственная зловредная внучка.

– Ты вправе злиться, – сказал я. – Но я помню тебя – твою яркость, твое тепло. Я помню, как ты был дружен и с богами, и со смертными. Мне никогда не стать столь же великим солнечным божеством, как ты, но каждый день я чту твою память, говоря себе о лучших твоих качествах.

Ихор закипел еще сильнее.

«Я просто беседую с другом, – сказал я себе. – И вовсе это не похоже на попытку отговорить межконтинентальную баллистическую ракету от самозапуска».

– Я не отступлю, – продолжал я. – Я верну себе солнечную колесницу! И пока я буду править ею, память о тебе будет жить. Я буду твердо вести ее по пути, проложенному тобой в небе. Но тебе лучше всех известно, что солнечному жару не место на Земле. Он был создан не для того, чтобы иссушать Землю, а для того, чтобы согревать ее! Калигула и Медея превратили тебя в оружие. Не дай им победить! Отдохни. Возвращайся в Хаос, мой добрый друг. И обрети покой.

Ихор раскалился добела. Я был уверен, что коже на моем лице грозит адский пилинг.

Затем огненный дух титана затрепетал и замерцал, будто озеро наполнилось крылышками мотыльков, – и ихор испарился. Жар отступил. Каменные плиты рассыпались в пыль и обрушились на дно пустого бассейна. Страшные ожоги у меня на руках побледнели. Раны на коже затянулись. Боль немного утихла и стала примерно такой, как если бы меня-шесть-часов-мучали-и-пытали. Дрожащий и холодный, как лед, я рухнул на каменный пол.

– У тебя получилось! – воскликнул Гроувер. Он взглянул сначала на дриад, затем на Мэг и изумленно рассмеялся. – Чувствуете? Жара, засуха, пожары… они исчезли!

– Это так! – подтвердила главная дриада. – Хилый прислужник Мэг спас природу! Слава Мэг!

– СЛАВА! – эхом отозвались остальные дриады.

У меня не было сил им возражать.

Комната снова загрохотала – еще страшнее, чем в первый раз. Посередине потолка зигзагом пролегла здоровенная трещина.

– Нужно выбираться отсюда. – Мэг посмотрела на дриад. – Помогите Аполлону.

– Мэг отдала приказ! – сказала главная дриада.

Две дриады подняли меня на ноги и потащили. Чтобы сохранить достоинство, я пытался перебирать ногами, болтаясь между дриадами, но это было все равно что кататься на роликовых коньках, у которых вместо колес вареные макаронины.

– Вы знаете дорогу? – спросил у дриад Гроувер.

– Да, знаем, – ответила одна. – Мы всегда находим кратчайший путь назад в царство природы.

По десятибалльной шкале «Помогите, я сейчас умру» наш путь из Лабиринта можно оценить на десятку. Но так как все, что мне пришлось совершить на этой неделе, тянуло на пятнадцать, то это было проще пареной пахлавы. Туннели рушились прямо на нас. Пол крошился под ногами. На нас то и дело кидались монстры, но их тут же протыкали копьями семь ретивых дриад, вопящих «СЛАВА!».

Наконец мы добрались до идущей вверх под наклоном узкой шахты, в дальнем конце которой виднелся крохотный квадратик солнечного света.

– Мы не тут входили, – заволновался Гроувер.

– Этот выход совсем рядом, – ответила главная дриада. – Мы пойдем первыми!

Возражать никто не стал. Семь дриад, подняв щиты, гуськом зашагали вверх. Пайпер и Герофила пошли следом, за ними – Мэг и Гроувер. Замыкал шествие я, успевший немного оправиться и накопить сил, чтобы ползти самостоятельно, почти не плача и не вздыхая.

К тому моменту, когда я вылез на свет и поднялся на ноги, войска уже были построены.

Мы снова оказались в старой медвежьей яме, хотя я понятия не имел, как шахта вывела нас сюда. Мелии выставили вперед щиты, защищая вход в туннель. За ними, подняв оружие, стояли остальные. Наверху, на самом краю бетонной чаши, выстроилась дюжина пандов с натянутыми луками. В центре их ряда стоял великолепный белый жеребец Инцитат.

Увидев меня, он встряхнул прекрасной гривой:

– Вот наконец и он! Что, так и не договорились с Медеей?

– Медея мертва, – ответил я. – Беги без оглядки, или тебя ждет та же участь.

Инцитат заржал:

– Все равно эта колдунья мне никогда не нравилась. Что касается твоего предложения… Лестер, ты давно себя видел в последний раз? Ты не в той форме, чтобы кому-то угрожать. Мы стоим выше тебя! Ты видел, как быстро стреляют панды. Не знаю, кто твои милые подружки в деревянных доспехах, да это и не важно. Сдавайтесь по-хорошему. Большой К плывет на север, чтобы разобраться с твоими друзьями в заливе Сан-Франциско, но мы быстро догоним его флот. Мой мальчик приготовил для тебя множество сюрпризов!

Пайпер зарычала. Скорее всего, только рука Герофилы на ее плече удерживала дочь Афродиты от того, чтобы в одиночку броситься на врага.

Скимитары Мэг сверкали в солнечном свете.

– Слушайте, леди-ясени, – сказала она, – а как вы быстро туда поднимитесь?

Оглянувшись, главная дриада ответила:

– Достаточно быстро, о Мэг!

– Класс, – кивнула Мэг и крикнула коню и его воинам: – Последняя возможность сдаться!

Инцитат вздохнул:

– Ну ладно.

– Ну ладно – вы сдаетесь? – уточнила Мэг.

– Нет. Ну ладно, мы вас убьем. Панды…

– Дриады, В АТАКУ! – завопила Мэг.

– Дриады? – скептически переспросил Инцитат.

Это были его последние слова.

Дриады запрыгнули на край ямы, словно он был высотой с крыльцо. Панды, самые проворные лучники Запада, не успели сделать ни одного выстрела: все они, пронзенные ясеневыми копьями, рассыпались в прах.

Инцитат в ужасе заржал. Когда мелии окружили его, он встал на дыбы и пытался отбиваться подкованными золотом копытами, но даже его великой силе было не сравниться с мощью древних дриад-воительниц. Пронзенный сразу семью копьями, жеребец выгнулся и упал.

Мелии посмотрели на Мэг.

– Исполнено! – провозгласила их предводительница. – Желает ли Мэг энчилады?

Вид у Пайпер, стоящей рядом со мной, был такой, будто возмездие теперь казалось ей не столь желанным, как прежде.

– А я-то думала, это у меня сильный голос.

Гроувер, соглашаясь, проскулил:

– Раньше мне в кошмарах деревья не снились. Может, после такого и приснятся.

Даже Мэг стало явно не по себе, словно она только что осознала, какой страшной силой управляет. Я вздохнул с облегчением: это был верный знак, что Мэг осталась хорошим человеком. Хорошие люди не радуются власти и не хвалятся ею – она их пугает. Именно поэтому хорошие люди редко ее получают.

– Пора убираться отсюда, – сказала она.

– Куда нам убираться отсюда, о Мэг? – спросила главная дриада.

– Домой, – ответила Мэг. – В Палм-Спрингс.

В ее голосе не было горечи, когда она произнесла: «Домой. В Палм-Спрингс». Ей, как и дриадам, нужно было вернуться к своим корням.

45

Расцвели в пустыне цветы

Предвечерний дождь прохладу несет

Время для телешоу!

Пайпер с нами не поехала.

Она сказала, что ей нужно вернуться в Малибу, чтобы отец и Хеджи не волновались. На следующий день они все вместе должны были отправиться в Оклахому. Кроме того, ее ждали какие-то хлопоты. По ее мрачному тону я догадался, что речь идет о скорбных хлопотах, то есть о Джейсоне.

– Встретимся завтра. – Она протянула мне сложенный листок одуванчикового цвета – Извещение о выселении от финансовой компании «N.H.». На обратной стороне она написала адрес в Санта-Монике. – Мы вас проводим.

Я не понял, что это значит, но, ничего не объяснив, она пошла в сторону автостоянки у поля для гольфа, скорее всего намереваясь одолжить очередную машину Бедросян-класса.

Мы с остальными поехали в Палм-Спрингс на красном «Мерседесе». За руль села Герофила. Кто же знал, что древние оракулы умеют водить! Рядом с ней сидела Мэг. Мы с Гроувером устроились сзади. Я не мог отвести печального взгляда от того места, где всего несколько часов назад сидел Крест, горевший желанием научиться играть и стать богом музыки.

Может быть, я даже всплакнул.

Семь мелий маршировали рядом с «Мерседесом» словно секретные агенты. Каким-то образом им удавалось с легкостью за нами поспевать – даже после того, как мы выбрались из плетущегося с черепашьей скоростью ряда.

Несмотря на победу, настроение у нас было невеселое. Никто не пытался шутить. Герофила попробовала было разрядить обстановку:

– Я вижу кое-что[62]…

Мы хором перебили ее:

– Нет.

Дальше мы ехали молча.

Температура на улице упала градусов на пятнадцать. Над побережьем Лос-Анджелеса расстилалась и клубилась дымка, вбиравшая в себя сухой жар и дым словно огромное влажное полотенце. Когда мы добрались до Сан-Бернардино, верхушки холмов заволокли темные тучи, проливавшие потоки дождя на выжженные черные склоны.

Мы миновали перевал, увидели протянувшийся внизу Палм-Спрингс, и Гроувер заплакал от счастья. Пустыня покрылась цветочным ковром: бархатцы и маки, одуванчики и примулы – все в каплях после недавнего дождя, оставившего после себя прохладу и свежесть.

На вершине холма у Цистерны нас встретила целая толпа дриад. Алоэ Вера тут же засуетилась, обрабатывая наши раны. Колючая Груша, насупившись, спросила, как мы умудрились снова испортить одежду. Реба была в таком восторге, что попыталась станцевать со мной танго, хотя сандалии Калигулы не были созданы для изящных па. Остальные столпились вокруг мелий широким кругом и изумленно таращились на них.

Джошуа так крепко обнял Мэг, что та пискнула.

– У тебя получилось! – сказал он. – Пожары ушли!

– И что же тут удивительного? – проворчала она.

– А они… – Он посмотрел на мелий. – Я… я сегодня увидел, как они вышли из тех молодых деревьев. Сказали, что услышали песню и должны идти. Это ты их позвала?

– Ага, – Мэг, похоже, не понравилось, что Джошуа смотрел на ясеневых дриад разинув рот. – Они теперь мои прислужницы.

– Мы мелии, – кивнула главная дриада и преклонила колено перед Мэг. – О Мэг, направь нас. Где нам укорениться?

– Укорениться? – переспросила Мэг. – Но я думала…

– Мы можем остаться на склоне, там, где ты нас посадила, великая Мэг, – сказала дриада-предводительница. – Но если ты хочешь укоренить нас в другом месте, решай скорей! Скоро мы станем слишком большими и сильными, и нас уже нельзя будет пересадить!

Я представил себе, как мы покупаем грузовик, заполняем кузов землей и везем семь ясеней-воительниц на север в Сан-Франциско. Идея показалась мне отличной. К сожалению, я знал, что это не сработает. Деревья не очень-то любят переезды.

Мэг почесала ухо:

– Если вы останетесь здесь… с вами все будет хорошо? Ну, тут же типа пустыня?

– Все будет в порядке, – ответила предводительница.

– Хотя немного тени и воды было бы кстати, – добавила другая дриада.

Джошуа прокашлялся и неловко провел рукой по лохматым волосам:

– Для нас… э-э… будет большой честью принять вас! Это место и так наполнено силой природы, но если с нами будут мелии…

– Да, – согласилась Колючая Груша. – Тогда никто нас больше не потревожит. Мы сможем расти в мире!

Алоэ Вера с сомнением разглядывала мелий. Наверное, она не доверяла существам, которых почти не надо лечить.

– Насколько сильно ваше влияние? Какую территорию вы сможете защитить?

Третья мелия рассмеялась:

– Сегодня мы дошли до Лос-Анджелеса! Это было нетрудно. Если мы укоренимся здесь, то сможем защитить все на тысячи лиг вокруг!

Реба пригладила темные волосы:

– Это далеко? Аргентина сюда тоже попадет?

– Нет, – ответил Гроувер. – Но сюда попадет почти вся Южная Калифорния. – Он посмотрел на Мэг: – Что скажешь?

Мэг так устала, что качалась будто деревце. У меня промелькнула мысль, что она сейчас, как обычно, буркнет что-нибудь вроде «не знаю» и потеряет сознание. Но вместо этого она махнула рукой мелиям:

– Идите сюда.

Мы все подошли к краю Цистерны. Мэг указала вниз тенистого колодца, на дне которого блестел голубой пруд.

– Может, посадить вас вокруг пруда? – спросила она. – Тень. Вода. Наверное… наверное, папе это бы понравилось.

– Дочь создателя приняла решение! – воскликнула мелия.

– Дочь двух создателей! – подхватила другая.

– Дважды благословенная!

– Мудрая разгадывательница!

– Мэг!

Оставшимся двум мелиям нечего было добавить, поэтому они пробормотали:

– Да. Мэг. Да.

Остальные дриады зашелестели и закивали. Несмотря на то что ясени собирались занять их местечко для тусовок с энчиладами, никто не жаловался.

– Священная ясеневая роща, – сказал я. – В древности у меня была такая. Мэг, это идеально.

Я посмотрел на Сивиллу, которая молча стояла поодаль, ошарашенная встречей с таким количеством народа после долгого заключения.

– Герофила, – обратился я к ней, – эта роща будет под надежной защитой. Здесь никто, даже Калигула, не сможет тебе угрожать. Я не стану говорить тебе, что делать. Решай сама. Но, может, подумаешь над тем, чтобы поселиться здесь?

Герофила обхватила себя руками. Ее темно-рыжие волосы были того же цвета, что и пустынные холмы в предвечернем свете. Возможно, она думала о том, как этот склон не похож на то место, где она родилась и где жила в Эритрейской пещере.

– Наверное, мне будет хорошо здесь, – решила она. – Сначала я подумала – просто подумала – про Пасадену, потому что там снимают много телевикторин. А у меня есть пара идей для новых шоу.

Колючая Груша вздрогнула:

– Давай это отложим, милая? Обойдемся пока без острых сюжетов. Оставайся с нами!

Обойтись без острых сюжетов – отличный совет от кактуса.

Алоэ Вера кивнула:

– Для нас будет честью принять у себя оракула! Будешь предупреждать меня, если кто-то вот-вот простудится!

– Мы примем тебя с распростертыми объятиями, – согласился Джошуа. – Кроме тех, у кого колючие руки. Эти просто помашут.

Герофила улыбнулась.

– Хорошо. Это будет… – Она замолчала, будто собиралась начать новое пророчество и прибавить нам забот.

– Отлично! – спохватился я. – Не стоит благодарности! На том и порешим!

Вот так в Палм-Спрингс появился оракул, а мир был спасен от новых телевикторин вроде «Сивилла Фортуны» или «Цена оракула». И все оказались в выигрыше.

Остаток вечера мы провели, устраивая новый лагерь на склоне, ужиная едой навынос (я выбрал энчиладу с зеленым соусом – спасибо, что спросили) и уверяя Алоэ Вера, что слой целебной мази, который она нанесла на наши раны, был достаточно толстым. Мелии сами выкопали свои деревца и пересадили их в Цистерну: видимо, это была их версия того, что называется «проложить себе дорогу в жизни».

На закате их предводительница подошла к Мэг и низко поклонилась:

– Сейчас мы уснем. Но если услышим твой зов, то тут же откликнемся! Мы защитим эту землю во имя Мэг!

– Спасибо, – как всегда красноречиво ответила Мэг.

Мелии вернулись в свои деревца, ровным кольцом охватывающие пруд. Их ветви испускали неяркое золотистое сияние. Остальные дриады вышли на склон, чтобы насладиться прохладой, полюбоваться звездами в небе, свободном от дыма, и показать Сивилле ее новый дом.

– Вот тут камни, – говорили они. – И там тоже камни.

Гроувер, умиротворенно вздохнув, сел рядом со мной и Мэг.

Сатир переоделся: на нем была зеленая шапка, свежая футболка «тай дай», чистые джинсы и новая пара приспособленных под копыта кроссовок «Нью Баланс». На плече у него висел рюкзак. Заметив, что он одет для путешествия, я не удивился, но погрустнел.

– Куда собрался? – спросил я.

– Обратно в Лагерь полукровок, – улыбнулся он.

– Сейчас?! – возмутилась Мэг.

Он развел руками:

– Я провел здесь несколько лет. Благодаря вам я наконец-то выполнил свою задачу! Я, конечно, понимаю, что вам еще многое предстоит сделать – освободить оракулов и все такое, – но… – Из вежливости он не договорил «…но, пожалуйста, не просите меня идти с вами дальше».

– Отправляйся домой, ты это заслужил, – сказал я, слегка завидуя, что мне такое пока не светит. – Но неужели ты даже на ночь не останешься?

Гроувер задумчиво посмотрел вдаль:

– Мне пора возвращаться. Сатиры не дриады, но и у нас есть корни. Мои – в Лагере полукровок. Я слишком долго там не был. Надеюсь, Можжевелка не нашла себе нового козлика…

Мне вспомнилось, что в Лагере полукровок я видел дриаду по имени Можжевелка, и она очень беспокоилась о своем парне, который куда-то запропастился.

– Вряд ли она сможет найти замену такому чудесному сатиру, – сказал я. – Спасибо тебе, Гроувер Ундервуд. Мы бы не справились без тебя и Уол-та Уитмена.

Он рассмеялся, но тут же помрачнел:

– Мне очень жаль Джейсона и… – Его взгляд упал на укулеле у меня на коленях.

Я не спускал с инструмента глаз с тех пор, как мы вернулись, хотя так и не решился настроить его и уж тем более сыграть.

– Да, – согласился я. – И Денежное Дерево. И всех, кто погиб, разыскивая Горящий Лабиринт. Или пал жертвой пожаров и засухи…

Ого. Целую секунду до этого я чувствовал себя хорошо. Гроувер умел испортить настроение.

Его бородка задрожала.

– Я знаю, что вы доберетесь до Лагеря Юпитера, – проговорил он. – Я никогда там не был и не знаю Рейну, но слышал, что она хороший человек. Мой друг – циклоп Тайсон – тоже там. Передавайте ему привет.

Я подумал о том, что ждет нас на севере. На корабле Калигулы нам с трудом удалось выяснить лишь, что его атака в новолуние провалилась. О том, что еще происходит в Лагере Юпитера, мы больше ничего не знали. Лео Вальдес еще там? Или летит обратно в Индианаполис? Мы знали только, что Калигула, лишившийся жеребца и колдуньи, плывет в залив Сан-Франциско, чтобы лично разобраться с Лагерем Юпитера. И нам нужно добраться туда первыми.

– Мы справимся, – сказал я, пытаясь убедить самого себя. – Мы вырвали из рук Триумвирата уже трех оракулов. Теперь, кроме Дельф, остался лишь один источник пророчеств – Сивиллины книги… или скорее тот их вариант, который гарпия Элла пытается восстановить по памяти.

Гроувер нахмурился:

– Точно. Элла. Подружка Тайсона.

Он был явно смущен, как будто не мог поверить, что у циклопа может быть подружка-гарпия, тем более подружка-гарпия с фотографической памятью, которая вдруг оказалась единственной ниточкой, связывающей нас с книгами пророчеств, сгоревших сотни лет назад.

Во многое, что случилось с нами, было трудно поверить. Но я в прошлом был олимпийцем. Я привык к невероятному.

– Спасибо, Гроувер. – Мэг обняла сатира и поцеловала его в щеку (мне от нее такой благодарности никогда не перепадало).

– Не за что, – ответил Гроувер. – Тебе спасибо, Мэг. Ты… – Он сглотнул. – Ты прекрасный друг. Мне нравились наши беседы о растениях.

– Я тоже был с вами, – напомнил я.

Гроувер смущенно улыбнулся, встал и защелкнул на груди ремешки рюкзака:

– Спокойной ночи, ребята. И удачи. Чувствую, мы с вами еще встретимся перед тем, как… Ну да.

Перед тем как я буду вознесен на небо и снова сяду на свой божественный трон?

Перед тем как мы все умрем ужасной смертью, схваченные Триумвиратом?

Я и сам не знал. Но когда Гроувер ушел, я почувствовал в груди пустоту, будто дыра от Стрелы Додоны стала глубже и больше. Я расшнуровал сандалии Калигулы и отбросил их.

Спал я плохо и сны видел дурные.

Я лежал на дне холодной темной реки. Надо мной парила в воде женщина в черных шелковых одеждах – богиня Стикс, воплощение вод Подземного мира.

– Снова нарушенные обещания, – прошипела она.

У меня к горлу подступили рыдания. Мне не нужно было напоминать, я и сам все прекрасно помнил.

– Джейсон Грейс мертв, – продолжала она. – И юный пандос тоже.

«Крест! – хотелось мне прокричать. – У него было имя!»

– Осознаешь ли ты теперь, какую глупость совершил, когда безрассудно поклялся моими водами? – спросила Стикс. – Смертей будет еще больше. Пока ты не загладишь вину, я буду обрушивать свой гнев на всех, кто тебе дорог. Наслаждайся жизнью смертного, Аполлон!

Вода начала заполнять мне легкие, словно тело только что вспомнило, что ему нужен кислород.

Я проснулся, задыхаясь.

Над пустыней занималась заря. Я так крепко прижимал к себе укулеле, что у меня остались следы на руках и синяки на груди. Спальный мешок Мэг был пуст, но не успел я отправиться на ее поиски, как она сама спустилась ко мне с ближайшего склона. И глаза ее горели странным веселым огнем.

– Аполлон, вставай, – сказала она. – Ты должен это увидеть!

46

Второе место: поездка на машине

И «Бон Джови» на кассете

Первое место: даже не спрашивайте

Дом Маккаффри возродился.

Точнее сказать – вырос заново.

Всего за одну ночь пустынные деревья дали побеги и немыслимо разрослись, превратившись в балки и полы многоуровневого дома на сваях, как две капли воды похожего на прежний. Из каменных руин зазмеились толстые лозы, которые, переплетаясь, образовывали стены и потолки; оконные проемы в стенах и на крыше словно тентами затенялись глициниями.

Главное, что отличало новый дом от старого, – гостиная здесь изгибалась подковой вокруг Цистерны, чтобы не закрывать ясеневой роще небо.

– Мы надеемся, что тебе понравится, – сказала Алоэ Вера, проводя нас по комнатам. – Это меньшее, что мы могли для тебя сделать – с этим все наши согласились.

В доме было прохладно и уютно, повсюду били фонтаны, по живым трубам в каждую комнату подавалась вода из подземных источников. Помещения украшали цветущие кактусы и деревья Джошуа. Крупные ветки изогнулись и превратились в живую мебель. Даже старый рабочий стол доктора Маккаффри был с любовью воссоздан. Мэг хлюпнула носом и часто-часто заморгала.

– Батюшки! – испугалась Алоэ Вера. – Надеюсь, это не аллергия на дом!

– Нет, он прекрасен.

Мэг бросилась обнимать Алоэ, не обращая внимания на ее колючки.

– Ого! – восхитился я. (Наверное, мне передалось красноречие Мэг.) – Сколько же духов природы понадобилось, чтобы сотворить такое?

Алоэ скромно пожала плечами:

– Все дриады пустыни Мохаве хотели помочь. Ты же всех нас спасла! И вернула к жизни мелий. – Она запечатлела на щеке Мэг скользкий поцелуй. – Отец гордился бы тобой. Ты завершила его дело.

Мэг сморгнула слезы:

– Вот бы еще… – Она не договорила. Мы все знали, скольким пришлось отдать за это жизнь.

– Ты останешься с нами? – спросила Алоэ. – Аэйталес – твой дом.

Мэг окинула взглядом пустыню. Я испугался, что она согласится. Что ее последним приказом мне будет повеление продолжить квест без нее. И что на этот раз она не передумает. Да и зачем ей идти со мной? Она обрела дом. У нее здесь были друзья, в том числе семь очень сильных дриад, которые будут славить ее и по утрам приносить ей энчиладу. Она могла бы стать защитницей Южной Калифорнии, сюда не дотянулись бы лапы Нерона. Она могла бы жить в мире и спокойствии.

И хотя всего несколько недель назад возможность отделаться от Мэг меня бы очень обрадовала, сейчас я не мог допустить даже мысли об этом. Конечно, я желал ей счастья. Но я знал, что ей нужно сделать еще многое, и прежде всего – снова встретиться лицом к лицу с Нероном и перевернуть эту ужасную страницу своей жизни, сразившись со Зверем и победив его.

Ах да, еще мне нужна была ее помощь. Можете считать меня эгоистом, но я не мог себе представить, как отправлюсь дальше без нее.

Мэг сжала руку Алоэ:

– Может, когда-нибудь. Надеюсь. Но сейчас… нам придется уйти.

По доброте душевной Гроувер оставил нам «Мерседес», который позаимствовал… у кого-то.

Попрощавшись с Герофилой и дриадами, спорящими, стоит ли устраивать пол в одной из спален Аэйталеса в виде доски для «Скрэббла», и вооружившись адресом, который дала мне Пайпер, мы поехали в Санта-Монику. По пути я то и дело поглядывал в зеркало, ожидая, что нас в любую минуту остановят полицейские, узнав в «Мерседесе» угнанную машину. Вышло бы отличное завершение недели.

Немного поплутав, мы прибыли на место. Это оказался небольшой частный аэродром неподалеку от побережья Санта-Моники.

Охранник без лишних вопросов открыл нам ворота, будто только и ждал, что к ним подъедут два подростка на красном – и скорее всего краденом – «Мерседесе». Мы выехали прямо на летное поле.

У терминала стоял сверкающий белый самолет «Сессна», рядом с которым был припаркован желтый «Пинто» тренера Хеджа. Я вздрогнул, вообразив, что мы попали на съемки шоу «Цена Оракула». Первый приз – «Сессна». Второй приз… Нет, даже думать об этом было страшно.

Уложив малыша Чака на багажник «Пинто», тренер Хедж менял ему подгузник. Чтобы кроха не мешал, он вручил ему игрушку – гранату, в которую малыш яростно вгрызался зубками. (Скорее всего, это была просто пустая оболочка. Скорее всего.)

Мелли стояла рядом и руководила процессом. Заметив нас, она помахала и печально улыбнулась, а затем указала на самолет, у трапа которого стояла Пайпер и разговаривала с пилотом.

В руках у нее было что-то большое и плоское. А под мышкой она держала какие-то книги. Справа от нее, в хвостовой части самолета, было открыто багажное отделение. Работники аэродрома фиксировали внутри большой деревянный ящик с латунными ручками. Гроб.

Когда мы с Мэг подошли к ним, капитан пожал руку Пайпер и сочувственно посмотрел на нее:

– Все в порядке, мисс Маклин. Я буду на борту, проведу предполетную проверку, пока пассажиры собираются.

Быстро кивнув нам, он забрался в самолет.

На Пайпер были выцветшие джинсы и зеленая камуфляжная майка. Она постриглась, скорее всего потому, что ее волосы сильно обгорели в Лабиринте. Теперь, когда ее стрижка стала короче и растрепанней, Пайпер напоминала Талию Грейс, что было слегка жутковато. Ее меняющие цвет глаза сегодня были серыми – одного цвета с летным полем, – и ее легко можно было принять за дочь Афины. Плоский предмет у нее в руках был, конечно, макетом Храмовой горы, который сделал Джейсон для Лагеря Юпитера. А под мышкой она держала два блокнота с его эскизами.

Мне в горло будто засунули подшипник.

– О.

– Да, – ответила она. – Мне разрешили забрать его вещи из школы.

Я взял макет, словно флаг с гроба павшего бойца. Блокноты Мэг убрала к себе в рюкзак.

– Теперь в Оклахому? – спросил я, кивнув на самолет.

Пайпер рассмеялась:

– Вообще да. Но мы поедем на машине. Папа арендовал внедорожник. Он ждет нас с Хеджами в кафе «Ди Кейз Донатс». – Она грустно улыбнулась. – Мы там в первый раз завтракали, когда переехали сюда.

– На машине? – переспросила Мэг. – А как же…

– Самолет для вас, – сказала Пайпер. – И… для Джейсона. Вы же помните, что у папы осталось достаточно полетного времени и топлива на один рейс. Я сказала ему, что хочу отправить Джейсона домой; то есть… в то место, которое дольше всего было его домом, – в Сан-Франциско. И сказала, что вы сможете его отвезти… Папа согласился, что разумнее потратить последний полет на это. А мы без проблем доедем и на машине.

Я посмотрел на макет Храмовой горы, на домики из «Монополии», каждый из которых Джейсон аккуратно подписал. Прочел надпись «АПОЛЛОН». В голове у меня зазвучал голос Джейсона. Он звал меня и просил сделать кое-что: «Что бы ни случилось, когда вернешься на Олимп и снова станешь богом, помни. Помни, что значит быть человеком».

Вот что значит быть человеком, подумал я. Это значит стоять на летном поле, смотреть, как смертные заносят тело друга и героя в багажное отделение, и знать, что он никогда не вернется. Это значит прощаться с безутешной девушкой, которая сделала все, чтобы помочь нам, и знать, что никогда не сможешь выплатить этот долг, вернуть ей все, что она потеряла.

– Пайпер… – Мой голос надломился, словно я был Сивиллой.

– Ничего, – сказала она. – Просто довезите его до Лагеря Юпитера. Пусть его похоронят по римскому обычаю, как он того заслуживает. И остановите Калигулу.

Как ни странно, в ее словах не было злобы. Ее голос был сух, как воздух в Палм-Спрингс, в нем не было осуждения – лишь природное тепло.

Мэг бросила взгляд на гроб в грузовом отсеке. Ей было не по себе от мысли, что нам придется лететь в компании мертвеца. И я ее понимал. Я никогда не приглашал Аида покататься на солнечной колеснице, и у меня были на то причины. Сталкивать Подземный мир и Небесный мир – плохая примета.

И все же Мэг пробормотала:

– Спасибо.

Пайпер обняла ее и поцеловала в лоб:

– Не за что. Если вдруг окажетесь в Талква, навестите меня, ладно?

Я подумал о миллионах юношей и девушек, которые год за годом молились мне, надеясь вырваться из своих городков, разбросанных по всему миру, добраться до Лос-Анджелеса и воплотить свои заветные мечты в жизнь. А Пайпер Маклин двигалась в обратном направлении: она собиралась оставить гламурный мир и киношный блеск, наполнявшие жизнь ее отца в недавнем прошлом, и вернуться в городок Талква в Оклахоме. И говорила об этом совершенно спокойно, будто знала, что там ее ждет ее собственный Аэйталес.

К нам подошли Мелли и тренер Хедж; малыш Чак, сидящий на руках у отца, все еще жевал свою гранату.

– Ну что, – сказал тренер, – Пайпер, ты готова? Нам далеко ехать.

Вид у него был мрачный и решительный. Он посмотрел на гроб в грузовом отсеке и быстро перевел взгляд на летное поле.

– Да, почти, – ответила Пайпер. – Ты уверен, что «Пинто» выдержит такую долгую поездку?

– Конечно! – заверил ее Хедж. – Только вы… э-э… держитесь рядом на тот случай, если внедорожник заглохнет и вам потребуется моя помощь.

Мелли закатила глаза:

– Мы с Чаком поедем на внедорожнике.

Тренер фыркнул:

– Ну и ладно. Зато я музыку послушаю. У меня полное собрание альбомов «Бон Джови»[63] на кассетах!

Я попытался одобрительно улыбнуться, хотя про себя решил, что, если когда-нибудь снова встречу Аида, предложу ему новую идею для Полей наказаний: «Пинто». Поездка. «Бон Джови» на кассетах.

Мэг легонько щелкнула малыша Чака по носу, от чего он захихикал, оплевав нас стружкой от гранаты.

– Чем собираетесь заниматься в Оклахоме? – спросила она.

– Буду тренером, конечно! – ответил тренер. – В Оклахоме есть отличные студенческие команды. К тому же я слышал, что там прекрасная природа. Замечательное место для воспитания ребенка.

– А для облачной нимфы работа всегда найдется, – добавила Мелли. – Всем ведь нужны облака.

Мэг уставилась в небо, вероятно, прикидывая, сколько облаков нимфам нужно сделать за минимальную зарплату. И вдруг ее челюсть отвисла:

– Э-э, ребята? – Она указала на север.

На фоне белых облаков появилась сверкающая фигура. На мгновение я подумал, что это заходит на посадку небольшой самолет. А потом самолет взмахнул крыльями.

Работники аэродрома засуетились, заметив, что к нам приближается бронзовый дракон Фестус с Лео Вальдесом на спине. Они замахали оранжевыми сигнальными палочками, направляя Фестуса на место рядом с «Сессной».

Похоже, смертные не заметили ничего необычного. Один из них позвал Лео и спросил, не нужно ли ему заправиться.

Лео улыбнулся:

– Не-а. Но будет здорово, если вы вымоете и отполируете моего друга и дадите ему соуса Табаско.

Фестус, соглашаясь, заревел.

Лео Вальдес спрыгнул с его спины и подбежал к нам. Какие бы приключения ни выпали на его долю, он был все таким же: черные курчавые волосы, озорная улыбка, эльфийская худощавость. На нем была пурпурная футболка с надписью на латыни «МОЯ КОГОРТА БЫЛА В НОВОМ РИМЕ, А МНЕ ДОСТАЛАСЬ ТОЛЬКО ЭТА ВШИВАЯ ФУТБОЛКА».

– Начинаем вечеринку! – воскликнул он. – Привет, народ!

Я не знал, что сказать. Мы просто стояли столбом, пока Лео нас обнимал.

– Да что с вами такое, народ? – спросил он. – В вас кто-то запустил светозвуковой гранатой? У меня есть хорошие и плохие новости из Нового Рима, но сначала… – Он вгляделся в наши лица, и перестал улыбаться. – А где Джейсон?

47

Среди напитков на борту

Есть и слезы бога

Подготовьте сумму под расчет

Пайпер не выдержала. Она бросилась к Лео на грудь и, рыдая, рассказала ему все. А он стоял, обнимая ее, как громом пораженный, с покрасневшими глазами, прижавшись лицом к ее плечу.

Работники аэродрома не стали нам мешать. Хеджи сели в «Пинто», тренер крепко обнял Мелли и малыша, – как тот, кто понимает, что трагедия может настичь кого угодно в любое время.

Мы с Мэг стояли рядом, макет Джейсона трепыхался на ветру у меня в руках.

Устроившийся возле «Сессны», Фестус поднял голову, издал низкий печальный звук и выпустил в небо столб пламени. Работники аэродрома, поливающие из шланга его крылья, кажется, немного занервничали. Думаю, частные самолеты не часто выпускают огонь из ноздрей… да и ноздрей у них, наверное, нет.

Воздух вокруг нас словно заледенел и растрескался на хрупкие осколки эмоций, которые ранили бы нас, куда бы мы ни повернулись.

У Лео был побитый вид. (Я точно знаю. Я видел его побитым.) Он вытер слезы с лица, посмотрел на грузовой отсек, а затем на макет у меня в руках.

– Я не… Я с ним даже не попрощался, – едва слышно проговорил он.

Пайпер покачала головой:

– Я тоже. Все случилось так быстро. Он просто…

– …сделал то, что всегда, – договорил Лео. – Он всех спас.

Пайпер судорожно вздохнула:

– А ты-то как? Что там за новости?

– Новости? – Лео сдавленно всхлипнул. – Кому нужны мои новости после такого?!

– Эй. – Она стукнула его по руке. – Аполлон рассказал мне о твоих планах. Что произошло в Лагере Юпитера?

Лео забарабанил пальцами по бедрам, будто одновременно передавал два разных сообщения азбукой Морзе.

– Мы… мы отразили их атаку. Типа того. Потерь было много. Это плохие новости. Много хороших людей… – Он снова посмотрел в сторону грузового отсека. – Но Фрэнк жив. Рейна и Хейзел тоже. Это хорошие новости… – Он вздрогнул. – Боги. Я не могу думать. Это нормально? Когда забываешь, как думать?

Я мог его заверить, что по опыту знаю – это нормально.

По трапу спустился командир корабля:

– Прошу прощения, мисс Маклин, но нам пора отправляться. Если не хотим упустить время нашего рейса…

– Да, – ответила Пайпер. – Конечно. Аполлон, Мэг, идите. Мы с тренером и Мелли сами доедем. Лео…

– Ну нет, ты от меня не избавишься, – сказал Лео. – Ты только что получила в провожатые бронзового дракона. Мы с тобой до Оклахомы.

– Лео…

– Даже не спорь, – отрезал он. – К тому же это почти по пути в Индианаполис.

На лице Пайпер промелькнула легкая, словно дымка, улыбка:

– Ты остаешься в Индианаполисе. А я в Талква. Похоже, мы и правда разъезжаемся кто куда.

Лео посмотрел на нас:

– Идите, ребята. Отвезите… отвезите Джейсона домой. Пусть у него будут достойные похороны. Лагерь Юпитера стоит на прежнем месте.

В последний раз я видел Пайпер, Лео, тренера и Мелли из иллюминатора. Они сбились в кучку и обсуждали путешествие на восток на бронзовом драконе и желтом «Пинто».

А в это время самолет вез нас по взлетно-посадочной полосе. Мы с ревом взмыли в небо и устремились к Лагерю Юпитера на встречу с Рейной, дочерью Беллоны.

Я не знал, как найти могилу Тарквиния и кто такой безмолвный бог. Я не знал, как нам помешать Калигуле атаковать понесший потери римский лагерь. Но меня волновало не будущее, а настоящее: разбитые жизни, гроб с телом героя, дребезжащий в багажном отделении, три императора, которые все еще живы и желают погубить всех моих близких, уничтожить всё, что мне дорого.

Я понял, что плачу.

Это просто смешно. Боги не плачут. Но едва взглянув на макет Джейсона на соседнем сиденье, я мог думать только о том, что он никогда не увидит, как его тщательно продуманный план воплотится в жизнь. А держа в руках укулеле, я видел только Креста, из-под сломанных пальцев которого вырывается последний аккорд.

– Эй, – Мэг, сидящая впереди, повернулась ко мне. Несмотря на привычные очки-«кошечки» и детсадовский наряд (который в очередной раз сумели починить старательные дриады), сегодня она говорила как взрослая. В ее словах было больше уверенности. – Мы все исправим.

Я печально покачал головой:

– Это как? Калигула направляется на север. А еще есть Нерон. Мы сразились с тремя императорами, но окончательно не победили ни одного. И Пифон…

Она щелкнула меня по носу – куда сильнее, чем малыша Чака.

– Ай!

– Теперь слушаешь?

– Я… да.

– Значит, так. Скоро Тибр будет перед тобой. И значит, поскорей танцуй и пой. Ведь так было в пророчестве из Индианы? Все станет ясно, когда мы туда доберемся. Мы одолеем Триумвират.

Я моргнул:

– Это приказ?

– Это обещание.

Лучше бы она этого не говорила. Мне казалось, что я слышу смех богини Стикс, эхом прокатившийся по грузовому отсеку, где в гробу покоился сын Юпитера.

От этой мысли я пришел в ярость. Мэг была права. Я смогу победить императоров! Я освобожу Дельфы от власти Пифона! Я не допущу, чтобы жертва тех, кто отдал свою жизнь, была напрасной.

Возможно, этот квест завершился аккордом с задержанием на кварте. Нам еще многое предстоит сделать.

Но с этой минуты я буду не просто Лестером. Я буду не просто наблюдателем.

Я буду Аполлоном.

Я буду помнить.

Глоссарий

«Ла Вентана» – ресторан в Буэнос-Айресе (Аргентина), знаменитый своим танцевальным шоу.

Neos Helios – по-гречески это значит «новое солнце», титул, которым наградил себя римский император Калигула.

Адриан – четырнадцатый римский император; правил с 117 по 138 г.; известен тем, что построил стену вдоль северной границы Британии.

Аид – греческий бог смерти и подземных богатств; правитель Подземного мира.

Александр Великий – царь древнегреческого государства Македония, правивший с 336 по 323 г. до н. э.; объединил греческие города-государства и завоевал Персию.

Амброзия – пища богов; каждый, кто ею питается, обретает бессмертие; полубоги едят ее в небольших количествах, чтобы исцелить раны.

Арбутус – любое дерево или кустарник семейства вересковых с белыми или розовыми цветами и красными или оранжевыми ягодами.

Арго II – летающая трирема, построенная ребятами из домика Гефеста в Лагере полукровок, чтобы доставить полубогов в Грецию.

Арес – греческий бог войны; сын Зевса и Геры, сводный брат Афины; римское имя – Марс.

Артемида – греческая богиня охоты и луны; дочь Зевса и Лето, сестра-близнец Аполлона.

Асклепий – бог врачевания; сын Аполлона; в Древней Греции его храм был также местом, где лечили людей.

Афина – греческая богиня мудрости.

Афродита – греческая богиня любви и красоты; римское имя – Венера.

Аэйталес – «вечнозеленый» по-древнегречески.

Беллона – римская богиня войны; дочь Юпитера и Юноны.

Блеммии – племя безголовых людей, у которых лица расположены на груди.

Бритомартида – греческая богиня охотничьих и рыболовных сетей; ее священное животное – грифон.

Везувий – вулкан, расположенный на берегу Неаполитанского залива; в 79 г. произошло извержение, во время которого римский город Помпеи оказался погребен под пеплом.

Вентус – дух бури.

Врата Смерти – врата в Дом Аида, расположенные в Тартаре; состоят из двух частей: одна находится в мире смертных, а другая – в Подземном мире.

Вулкан – римский бог огня, в том числе вулканического, мастерства и кузнечного ремесла; греческое имя – Гефест.

Гарпии – крылатые существа женского пола, которые похищают вещи.

Геката – богиня колдовства и перекрестков.

Гекуба – царица Трои; жена царя Приама, который правил городом во время Троянской войны.

Гелиос – титан солнца; сын титана Гипериона и титаниды Тейи.

Гера – греческая богиня брака, жена и сестра Зевса, мачеха Аполлона.

Геракл – греческий вариант имени Геркулес; сын Зевса и Алкмены; наделенный от рождения огромной силой.

Германик – приемный сын римского императора Тиберия; стал выдающимся военачальником Римской империи, прославился успешными военными кампаниями в Германии; отец Калигулы.

Гермес – греческий бог путешественников, проводник душ умерших, бог передачи вестей.

Герофила – дочь наяды; она так прекрасно пела, что Аполлон наделил ее даром прорицания, превратив в Эритрейскую Сивиллу.

Гестия – греческая богиня домашнего очага.

Гефест – греческий бог огня, в том числе вулканического, мастерства и кузнечного ремесла; сын Зевса и Геры, муж Афродиты; римское имя – Вулкан.

Гея – греческая богиня земли; жена Урана; мать титанов, гигантов, циклопов и других чудовищ.

Гиацинт – греческий герой, возлюбленный Аполлона, который погиб, когда пытался произвести на Аполлона впечатление, метая диск.

Гидра – многоголовый водяной змей.

Гипнос – греческий бог сна.

Гладиус – короткий меч; основное оружие римской пехоты.

Гора Олимп – место, где обитают двенадцать олимпийских богов.

Дафна – прекрасная наяда, которая понравилась Аполлону; пытаясь убежать от него, она превратилась в лавровое дерево.

Девять муз – богини, дарующие вдохновение и покровительствующие творчеству; дочери Зевса и Мнемозины; Аполлон обучал их, когда они были детьми; их имена: Клио, Эвтерпа, Талия, Мельпомена, Терпсихора, Эрато, Полимния, Урания и Каллиопа.

Дедал – искусный мастер, который построил на Крите Лабиринт, где держали Минотавра (человека с головой быка).

Делос – греческий остров в Эгейском море возле Миконоса; место рождения Аполлона.

Дельфийский оракул – вещатель пророчеств Аполлона.

Деметра – греческая богиня земледелия; дочь титанов Реи и Кроноса.

Денарий – римская монета.

Дионис – греческий бог вина и веселья; сын Зевса.

Дриада – дух (обычно женский), привязанный к определенному дереву.

Елена Троянская – дочь Зевса и Леды, которая считалась самой прекрасной женщиной в мире; стала причиной Троянской войны, когда ушла от своего мужа Менелая к троянскому царевичу Парису.

Зевс – греческий бог неба и царь богов; римское имя – Юпитер.

Золотое руно – драгоценная шкура златорунного крылатого барана, которая хранилась в Колхиде у царя Ээта под охраной дракона, пока Ясон и аргонавты ее не похитили.

Имперское золото – губительный для монстров редкий металл, освященный в Пантеоне; его существование императоры держали в строжайшей тайне.

Инцитат – любимый конь римского императора Калигулы.

Калиги (ед. ч. калига) – обувь римских воинов.

Калигула – прозвище третьего римского императора Гая Юлия Цезаря Августа Германика, который правил четыре года – с 37 по 41 г. – и прославился своей жестокостью и многочисленными казнями; был убит собственной стражей.

Катоптрис – по-гречески значит «зеркало»; кинжал, когда-то принадлежавший Елене Троянской.

Кимополея – греческая богиня суровых морских бурь; дочь Посейдона.

Клавдий – римский император, который правил с 41 по 54 г., сменил на троне своего племянника Калигулу.

Козелок (лат. трагус) – выступ в передней части ушной раковины.

Коммод – Луций Аврелий Коммод, сын римского императора Марка Аврелия; в 16 лет стал младшим соправителем, а в 18, после смерти отца, – императором; правил с 177 по 192 г. н. э., был развратен и страдал манией величия; он считал себя Новым Геркулесом и любил убивать животных и сражаться с гладиаторами в Колизее.

Кусаригама – японское традиционное оружие, серп, прикрепленный к цепи.

Кханда – обоюдоострый прямой меч; важный символ сикхизма.

Лабиринт – подземный лабиринт, построенный изобретателем Дедалом на острове Крит, чтобы держать в нем Минотавра.

Лагерь полукровок – учебный центр для греческих полубогов, расположенный на Лонг-Айленде в Нью-Йорке.

Лагерь Юпитера – учебный центр для римских полубогов, расположенный между Окленд-Хиллс и Беркли-Хиллс в Калифорнии.

Легионер – воин римской армии.

Лекарство целителя – смесь, приготовленная богом медицины Асклепием; использовалось для того, чтобы вернуть мертвого к жизни.

Лето – богиня материнства; родила от Зевса Артемиду и Аполлона.

Лукреция Борджиа – дочь папы римского и его любовницы; красивая знатная женщина, которая жила в XV веке в Италии и заслужила репутацию интриганки, замешанной во многих политических играх.

Малый Тибр – река на границе Лагеря Юпитера.

Марк Аврелий – римский император с 161 по 180 г.; отец Коммода; считается последним из «пяти хороших императоров».

Марс – римский бог войны; греческое имя – Арес.

Медея – греческая чародейка, дочь царя Колхиды Ээта и внучка титана солнца Гелиоса; жена героя Ясона, которому она помогла завладеть Золотым руном.

Мелии – греческие нимфы ясеня, рожденные Геей; они вскормили и воспитали Зевса на Крите.

Мефитис – богиня зловонных испарений, особенно почитаемая в болотистых и вулканических местностях.

Микеланджело – итальянский скульптор, живописец, архитектор и поэт Высокого Возрождения; признанный гений в истории западного искусства; кроме прочих шедевров, его авторству принадлежит роспись потолка Сикстинской капеллы в Ватикане.

Минотавр – получеловек-полубык, сын критского царя Миноса; Минотавра держали в Лабиринте, отправляя ему на расправу людей; побежден Тесеем.

Небесная бронза – металл, обладающий большой волшебной силой, из которого изготавливают оружие для греческих богов и их детей-полубогов.

Невий Суторий Макрон – префект преторианской гвардии с 31 по 38 г., служивший императорам Тиберию и Калигуле.

Нерон – римский император с 54 по 68 г. н. э.; убил собственную мать и первую жену; многие считают, что он устроил пожар, опустошивший Рим, но сам он обвинил в нем христиан, которых потом приказал сжечь на крестах; на опустевшей после пожара земле построил новый пышный дворец, но, когда из-за затрат на строительство он был вынужден повысить налоги, лишился поддержки подданных; покончил жизнь самоубийством.

Нимфа – богиня, являющаяся олицетворением природы.

Ниобиды – дети Ниобы, убитые Аполлоном и Артемидой после того, как Ниоба стала хвастаться, что у нее больше детей, чем у Лето – матери божественных близнецов.

Нунчаки – изначально сельскохозяйственный инструмент, применявшийся при сборе риса; оружие с острова Окинава, состоящее из двух палок, соединенных короткой цепью или веревкой.

Оракул Трофония – оракул, в которого после смерти был превращен греческий юноша Трофоний; расположен в Пещере Трофония; известен тем, что вселял ужас в каждого, кто его видел.

Ортополид – единственный ребенок Племнея, не умерший в младенчестве; чтобы мальчик выжил, Деметра, переодетая старухой, сама вырастила его.

Палатинский холм – самый известный из семи холмов Рима; в древности считался самым престижным районом Рима; здесь жили аристократы и императоры.

Пан – греческий бог дикой природы; сын Гермеса.

Панды (ед. ч. – пандос) – племя людей с гигантскими ушами, восемью пальцами на руках и ногах и телом, покрытым шерстью. У молодых пандов шерсть белая, но с возрастом она чернеет.

Паразониум – кинжал с треугольным лезвием, которым пользовались женщины в Древней Греции.

Пещера Трофония – глубокая пещера, в которой обитает оракул Трофония.

Питерсберг – город в штате Виргиния, во время Гражданской войны при этом городе произошло сражение, в котором против войск Конфедерации было решено применить взрывчатку, что привело к потерям 4000 человек в армии Союза.

Пифон – чудовищный змей, которому Гея приказала охранять Дельфийского оракула.

Племней – отец Ортополида, которого спасла от смерти и вырастила Деметра.

Подземный мир – царство мертвых, куда навечно отправляются души; его правитель – Аид.

Помпеи – римский город, который был уничтожен и погребен под вулканическим пеплом в 79 г. во время извержения Везувия.

Посейдон – греческий бог моря; сын титанов Кроноса и Реи, брат Зевса и Аида.

Претор – римский магистрат и военачальник.

Преторианская гвардия – престижное подразделение римской императорской армии.

Принцепс – в переводе с латыни «первый гражданин» или «первый среди многих»; первые императоры носили этот титул; впоследствии это слово стало употребляться в значении «принц Рима».

Река Тибр – третья по протяженности река в Италии; на ее берегах был основан Рим; в Древнем Риме в эту реку сбрасывали приговоренных к смерти преступников.

Сарпедон – сын Зевса, ликийский царевич и герой Троянской войны; храбро сражался на стороне троянцев, но был убит греческим воином Патроклом.

Сатир – греческое лесное божество, наполовину козел, наполовину человек.

Сатурналии – древнеримский декабрьский праздник в честь Сатурна, римского варианта Кроноса.

Сивилла – пророчица.

Ситула – по-латински значит «ведро». «Сыграть в ситулу» здесь то же, что «сыграть в ящик», на римский манер.

Скимитар – сабля с изогнутым клинком.

Спартанец – житель Спарты, военного города-государства в Древней Греции.

Станция – прибежище полубогов, мирных монстров и Охотниц Артемиды; расположена над вокзалом «Юнион-Стейшн» в Индиане.

Стигийская сталь – редкий волшебный металл, губительный для монстров.

Стикс – могущественная водная нимфа; старшая дочь морского титана Океана; богиня самой значительной реки в Подземном мире; богиня ненависти; ее именем названа река Стикс.

Стикс – река, отделяющая земной мир от Подземного мира.

Стрикс – крупная кровососущая птица, напоминающая сову; считались предвестницами зла.

Сюрикэн – метательные звездочки ниндзя, которые использовали не только для того, чтобы ранить врага, но и для того, чтобы его дезориентировать.

Тарквиний – Луций Тарквиний Гордый был седьмым, последним царем Древнего Рима, правил с 535 по 509 г. до н. э., когда, после народного восстания, Рим стал республикой.

Терпсихора – греческая богиня танца; одна из девяти муз.

Титаны – могущественные греческие божества, потомки Геи и Урана, которые правили на протяжении золотого века и были свергнуты молодыми богами – олимпийцами.

Трирема – греческий боевой корабль с тремя рядами весел с каждой стороны.

Триумвират – политический союз, заключенный тремя сторонами.

Трофоний – полубог, сын Аполлона, зодчий, создавший храм Аполлона в Дельфах, дух Темного оракула; отрезал голову своему брату Агамеду, чтобы избежать наказания за то, что они ограбили сокровищницу царя Гириея.

Троя – древний город, расположенный на территории современной Турции; место, где разворачивались события Троянской войны.

Троянская война – по легенде, это война, объявленная ахейцами (греками) городу Троя, когда троянец Парис похитил у спартанского царя Менелая его жену Елену.

Уран – греческое божество, олицетворявшее небо; муж Геи, отец титанов.

Фаланга – плотное построение вооруженных воинов.

Фермопилы – горный проход рядом с морем в Северной Греции, в котором произошло несколько сражений; самое известное из них – битва персов с греками в ходе греко-персидской войны 480–479 гг. до н. э.

Ферония – римская богиня лесов, а также плодородия, здоровья и изобилия.

Филипп Македонский – царь, правивший древнегреческим государством Македония с 359 по 336 г. до н. э., когда его убили; отец Александра Великого.

Фурии – богини возмездия.

Храм Кастора и Поллукса – древний храм на римском форуме, возведенный в честь близнецов-полубогов, сыновей Юпитера и Леды, по заказу римского военачальника Авла Постумия в честь победы в битве у озера Регил.

Циклоп – представитель первородной расы гигантов, отличающихся тем, что у них есть только один глаз – посреди лба.

Эвтерпа – богиня лирической поэзии; одна из девяти муз; дочь Зевса и Мнемозины.

Эдезия – римская богиня пиров.

Элизиум – рай, куда отправлялись греческие герои после того, как боги даровали им бессмертие.

Эмпуза – крылатое кровососущее чудовище, дочь богини Гекаты.

Эней – царевич из Трои, считающийся предком римлян; герой эпоса Вергилия «Энеида».

Энкелад – гигант, сын Геи и Урана; был главным противником богини Афины в войне с Геей.

Эриманфский вепрь – гигантский вепрь, державший в страхе людей на горе Эриманф, пока Геркулес не поймал его, совершая один из своих двенадцати подвигов.

Эритрейская Сивилла – провидица, изрекавшая пророчества в Эритрах, в Ионии, где был устроен оракул Аполлона.

Юпитер – римский бог неба и царь богов; греческое имя – Зевс.

Янус – римский бог начинаний, дверей, ворот, проходов, времени и финалов; изображался с двумя лицами.

Послесловие переводчика

Мир Рика Риордана наполнен волшебством, фантастическими существами и опасными приключениями. Об этом, пожалуй, знает каждый, кто хотя бы раз открывал книги о Перси Джексоне и других полукровках. Но, конечно, не это – или не только это – делает его тексты такими интересными. Рик Риордан творит свой волшебный мир, понимая, какой читатель окажется на его пороге. Он пишет о подростках для подростков, стараясь найти темы и язык, которые будут им близки. Термин young adult – «литература о взрослых подростках» – хорошо отражает принципы, на которых основаны истории из жизни полукровок. Чаще всего герои Риордана – юноши и девушки, волею судеб оказавшиеся в круговороте опасных событий, вынужденные принимать важные решения. Но, несмотря на трудные обстоятельства, они не утрачивают своей человечности, а – напротив – познают самих себя, обретают друзей и пытаются найти свое место в мире.

Серия «Испытания Аполлона» отличается от других книг о полукровках. Автор пошел на рискованный шаг: отныне в центре событий совсем не подросток. Или не совсем подросток. Автор сменил перспективу и дал слово Аполлону – поистине древнему божеству. Но заключил его в тело подростка. Он превратил young adult в adult young и построил сюжет вокруг взрослого героя, который никогда не переставал быть ребенком и которому пора наконец повзрослеть.

Что же это изменило? Если говорить о сюжете, то об этом читатель узнает из книг. Но переводчику всегда интересно то, как подобные вещи влияют на стиль, детали, на сам художественный мир.

Несмотря на то что Аполлон зачастую ведет себя как капризный ребенок, он не перестает быть богом, который пережил расцвет и падение грандиозных империй, был свидетелем научных открытий, общался с самыми великими в истории человечества учеными, музыкантами, писателями и художниками, гениальными полководцами, знаменитыми правителями. И ему есть что вспомнить (когда память не подводит, конечно). Речь такого героя полна загадок: чтобы понимать его, мы должны знать контекст и уметь читать между строк. Пожалуй, именно в этом и заключается основная трудность для переводчика, берущегося за эту книгу. Здесь начинается самое сложное – и самое интересное.

Рик Риордан наполняет свой мир отсылками к современной (и не очень) жизни в США, американской и мировой культуре, которые должны в большей или меньшей степени считываться американской молодежью, но могут быть непонятны читателям из других стран. Например, в «Горящем Лабиринте» Аполлон просит сатира Гроувера найти им крупончиков на завтрак. Что же это за крупончики такие и с чем их едят? Крупончик – или круапончик – вкусная выпечка, похожая одновременно на круассаны и на пончики.

Другой пример. В военном магазине Макрона Лестер подпирает дверь шестом для тетербола. Название этой игры, участники которой должны бить по мячу, привязанному к шесту, у нас также не на слуху, а значит, это предмет для комментария или повод для читателя заглянуть в энциклопедию (ну, или в Интернет).

Вот еще пример. Герои едут по Лос-Анджелесу, и упоминание о смоге понятно читателям из Америки (загрязнение атмосферы – большая проблема в Лос-Анджелесе). Но для большинства наших читателей это место требует комментария. Казалось бы, зачем нужен комментарий, это ведь всего лишь деталь? Однако на самом деле именно с помощью деталей складывается общее настроение книги. Лос-Анджелес и так задыхается от смога, прибавьте к этому пожары и пламя заточенного под землей титана, и вы поймете, почему дриады Аэйталеса пришли в отчаяние.

Рик Риордан – мастер неожиданных сравнений, которые призваны дать читателю представление о каком-то сложном предмете, разрядить обстановку, указать на оригинальное чувство юмора Аполлона. Но порой такие сравнения переводчику тоже приходится комментировать, чтобы читателю был ясен смысл таких отсылок. Вспомним, например, эпизод, в котором Аполлон рассказывает о том, как Калигула сделал храм Кастора и Поллукса входом в новый дворец. Подчеркивая дикость и абсурдность этого действия, Аполлон говорит: «Это было все равно что установить на церковный алтарь телевизор с огромным экраном или закатить вечеринку в честь Супербоула и распивать там вино для причастия». Супербоул возник здесь не просто так. Это игра за звание чемпиона в американском футболе, событие, которое ежегодно с размахом отмечается по всей стране. Как же его совместить со священным обрядом причастия? Это невозможно. Именно Аполлон, который живет на свете тысячи лет, может со знанием дела заявить: я не преувеличиваю, для римской знати поступок Калигулы был варварством, настоящим святотатством.

Однако не всякие замечания Аполлона касаются современной реальности. Для бессмертного божества годы и века пролетают быстро. И кое-что из событий прошлого хранит даже человеческая память Лестера. Например, он заявляет, что репутация у Калигулы даже хуже, чем у «Гинденбурга». Неудивительно, ведь «Гинденбург» – это немецкий дирижабль, при крушении которого в 1937 году погибло тридцать человек. Калигула – это страшная катастрофа, вот что хотел сказать Аполлон.

Но если название дирижабля прямо отсылает к этой истории, то порой считать скрытые цитаты в речи Аполлона оказывается не так-то просто. Скажем, почему, сражаясь с пандами на одной из яхт Калигулы, Лестер ударил по струнам укулеле, только когда увидел белевшие уши (козелки) врагов? При чем здесь вообще уши? Может, это значит подождать, пока неприятель окажется поближе? Именно так. Аполлон переделывает знаменитую фразу полковника Уильяма Прескотта «Не стреляйте до тех пор, пока не увидите белки их глаз». Это действительно призыв подпустить врага поближе, чтобы не расходовать лишние боеприпасы.

Вот еще пример-загадка. Гроувер, Мэг и Лестер входят в теплицу Аэйталеса, и читатель узнает о том, что «место у входа оккупировал склерокактус размером с бочку с крекерами». И кажется совершенно неясным, при чем здесь крекеры и почему они хранятся в бочках? В Америке даже существует сеть ресторанов под названием «Бочка с крекерами». И по одной из версий, это название связано с тем, что в начале ХХ века у владельцев магазинов существовала традиция ставить у себя в зале бочки с крекерами. Вокруг таких бочек собирались покупатели, которые, хрустя печеньем, болтали и задерживались в магазинах подольше. Вполне вероятно, что Аполлон на своем веку видел не один такой магазин – вот и пришло ему на ум такое сравнение.

Мы все время говорим о возрасте Аполлона, о его жизненном опыте, но, конечно, первое, что замечает читатель этой книги, – невероятное количество имен и названий, щедро рассыпанных по ее страницам: Нельсон Риддл, Тайни Тим, Джексон Поллок, Фред Астер, Джинджер Роджерс, Донна Саммер, Лоренс Велк, Жоан Миро… Продолжать можно до бесконечности. И герой Риордана говорит о каждом, как о близком друге или хорошем знакомом. Оно и понятно: бог Аполлон – покровитель искусств. Культура для него – открытая книга. И он прекрасно знаком как с классическими ее образцами, так и с массовой культурой. Вспомним отсылки к «Звездным войнам» («Чувствуешь возмущение в Силе?» – иронично спрашивает Лестера Пайпер, и тот дуется) и «Звездному пути» (яхты Калигулы возникают так внезапно, словно вышли из варпа, совсем как космический корабль «Энтерпрайз»).

Если же говорить о высокой классике, то у Аполлона на нее оригинальный взгляд. Уильяма Шекспира он настырно величает Биллом и утверждает, что Кристофер Марло – куда менее известный в наши дни поэт и драматург елизаветинской эпохи – во многом превосходил автора «Гамлета». (Читатели второй книги «Темное пророчество» помнят, в какой ужас пришел Аполлон, узнав, что Оракул дал им пророчество в форме шекспировского сонета).

Но особенно его возмущает слава поэта Уолта Уитмена (ещё бы, ведь в своих стихах Уолт Уитмен и не думал петь дифирамбы Аполлону!). Ему так хочется подчеркнуть свое превосходство над Уитменом, что он даже пишет об этом хайку:

Себя я пою!

Аполлон, кстати, круче

В сто раз круче.

Разгадка этого странного стихотворения – в первой строке. В тридцать восьмой главе Гроувер узнает в загадке Оракула строчки из сборника Уитмена «Листья травы». Поэт открывал свой сборник стихотворением, которое называется «Одного я пою» («One’s-Self I Sing»):

Одного я пою, всякую простую отдельную личность…[64]

Аполлон меняет основной мотив стихотворения, он поет для себя и воспевает себя («Себя я пою!» – «I sing to myself!»), утверждая, он круче в сотни раз и именно о нем должно слагать стихи. Ведь, безусловно, для Аполлона венцом искусства является сам Аполлон, не зря он назван богом-зазнайкой.

И все же с каждой книгой серии становится очевидно, что Рик Риордан ведет своего героя по пути взросления и обретения истинной человечности. Он учит его ценить «всякую простую отдельную личность». Недаром в конце книги Лестер полушутя говорит Гроуверу: «Спасибо тебе, Гроувер Ундервуд. Мы бы не справились без тебя и Уолта Уитмена».

Несмотря на самовлюбленность, капризы и лень, Аполлон вызывает симпатию. С каждым шагом он открывается нам с новой стороны. Его испытания становятся все сложнее, утраты – страшнее, суждения – глубже.

Столь сложный персонаж требует сложного текста. И Рик Риордан создает такой текст. Он легко читается, порой веселит, порой огорчает, но, под стать дедалову Лабиринту, он наполнен загадками и неожиданными поворотами.

Книги не раз сравнивали с лабиринтом смыслов. Но, как и Лестеру-Аполлону, мне бы хотелось уйти от сухих научных определений и вспомнить о кино. В фильме Джима Хенсона «Лабиринт» девочка Сара спрашивает у говорящего червяка, в чем загадка лабиринта, почему в нем нет ни проходов, ни поворотов, только прямой коридор. Но что червяк отвечает ей: «Ты же смотришь неправильно! Здесь полно проходов, ты их просто не замечаешь!»

Когда читатель замечает тайные загадки и повороты, придуманные Риком Риорданом, его книги-лабиринты открываются читателю во всей красе.

Ксения Оверина

Примечания

1

Крупончик – нечто среднее между круассаном и пончиком. (Здесь и далее прим. переводчика.)

2

Тай дай – способ окрашивания ткани, при котором ткань сначала особым образом скручивают, а затем красят.

3

Кабрито – традиционное мексиканское блюдо из козлятины.

4

Пико-де-гальо – мексиканский острый соус из свежих овощей.

5

Сквош – вид тыквы, по форме напоминает кабачок.

6

«Скала Фрэгглов» («Fraggle Rock») – детский телесериал 1980-х годов, героями которого являются куклы «фрэгглы».

7

«Земляничные поля навсегда» («Strawberry Fields Forever») – знаменитая песня группы «Битлз».

8

Мордор – в книгах Дж. Р. Р. Толкина так назывались земли, в которых правил могущественный злой властелин Саурон.

9

Галитоз – медицинский термин, обозначающий дурной запах изо рта.

10

Мульча – органический или неорганический материал (кора, трава, гравий и т. п.), которым покрывают плодородную почву, чтобы защитить ее от эрозии, сорняков, слишком высоких или слишком низких температур.

11

Дерево Джошуа – многолетнее вечнозеленое растение, также известное под названием «юкка коротколистная».

12

Колючая груша – вид кактуса, также известного как «опунция индийская» или «опунция инжирная».

13

«Цена удачи» (англ. The Price Is Right) – телешоу, участники которого должны угадывать стоимость дорогих призов.

14

Муу-муу – свободная гавайская одежда.

15

Юкка – древовидное вечнозеленое растение.

16

Нельсон Риддл – американский музыкант, композитор и аранжировщик, много лет сотрудничавший с Фрэнком Синатрой.

17

Лоренс Велк – американский аккордеонист, который с 1951 по 1982 год вел собственное музыкальное шоу на телевидении.

18

Фламбе, фламбирование – кулинарный прием, обжиг готового блюда открытым огнем.

19

Desert Palms (англ.) – пальмы пустыни.

20

Вероятно, ироничный намек на фирму «Porta-Pro», которая занимается поставкой биотуалетов.

21

Макро – римская форма имени Макрон.

22

Додзё – зал для занятий боевыми искусствами.

23

Тетербол – игра, в которой участники бьют по мячу, привязанному к шесту веревкой, и стараются как можно сильнее закрутить веревку вокруг шеста.

24

Скотт Джоплин – афроамериканский пианист, композитор, автор рэгтаймов, самый известный из которых – «Артист эстрады» (англ. The Entertainer).

25

Газлайтинг – вид психологической манипуляции, задача которой убедить жертву в том, что она неадекватно воспринимает действительность.

26

«Эдсел» – дочерняя марка компании «Форд», в 1960-е годы безуспешно пытавшаяся выйти на американский рынок.

27

«Гинденбург» – жесткий дирижабль, созданный в Германии в 1936 году. 6 мая 1937 года при посадке потерпел катастрофу, в результате которой погибло больше 30 человек.

28

Восемь членов бейсбольной команды «Чикаго Блэк Сокс», входящей в Главную лигу бейсбола, которых обвинили в том, что из-за взятки они намеренно привели свою команду к поражению в матче за первенство в Мировой серии 1919 года против «Цинциннати Редс».

29

Чолла – кактус, растущий в пустынях США и Мексики.

30

Интерстейт 10 – одна из самых длинных межштатных автомагистралей в США, проходит по территории восьми штатов.

31

«Гамильтон» – знаменитый американский мюзикл о жизни Александра Гамильтона, сочетающий в себе музыку разных современных направлений и привычные для бродвейских мюзиклов мелодии. Получил признание публики и критиков, стал лауреатом многочисленных премий и наград.

32

Одной из главных экологических проблем Лос-Анджелеса является загрязнение атмосферы. Географическое положение Лос-Анджелеса, климатические условия и большое количество автомобилей приводят к появлению смога.

33

Грейс Келли – знаменитая американская актриса, обладательница премий «Оскар» и «Золотой глобус».

34

«Слон в комнате» – в английском языке этот фразеологизм обозначает очевидную проблему, которую все предпочитают игнорировать.

35

Лукреция Борджиа – дочь римского папы Александра VI. Её отец трижды выдавал её замуж, чтобы добиться своих целей в политической игре.

36

Вудро Уилсон Гатри, или Вуди Гатри – американский музыкант и певец, исполнитель музыки в стиле кантри и народных песен. Выступал перед рабочими на забастовках, автор и исполнитель антивоенных песен.

37

Гарри Гудини – американский иллюзионист, прославившийся трюками с освобождением из различных оков.

38

Джексон Поллок – американский художник-абстракционист, работавший в технике дриппинга (разбрызгивание краски по холсту).

39

Вероятно, отсылка к популярной песне Элмора Джеймса «Shake your money maker».

40

Супербоул – название финальной игры за звание чемпиона Национальной футбольной лиги США (в американском футболе). Является важным событием для жителей США, которые часто отмечают его с большим размахом.

41

«In the Garden» – песня в жанре госпел, написанная Чарльзом Остином Майлзом.

42

Кристофер Марло – английский поэт и драматург елизаветинской эпохи.

43

Отсылка к песне из передачи «Наш сосед мистер Роджерс», которую вел Фред Роджерс.

44

Отсылка к фантастической вселенной «Звездных войн».

45

Варп, варп-двигатель – в научной фантастике технология, позволяющая космическим кораблям перемещаться быстрее скорости света. Наиболее известна по франшизе «Звездный путь».

46

Панды – форма мн. ч., в ед. ч. – пандос.

47

Бадди-муви – художественный фильм, в котором действуют два главных героя-друга.

48

Принс – всемирно известный певец, лауреат «Грэмми» и «Золотого глобуса».

49

Жоан Миро-и-Ферра – каталонский художник и скульптор, творивший в стиле, близком к сюрреализму.

50

Здесь Аполлон почти дословно цитирует песню Джо Уолша.

51

Вероятнее всего, здесь отсылка к фразе: «Не стреляйте до тех пор, пока не увидите белки их глаз», которую приписывают полковнику Уильяму Прескотту.

52

Тайни Тим – американский музыкант и певец, песню «На цыпочках через тюльпаны» он исполнял фальцетом, играя на укулеле.

53

Начало песенки из заставки комедийного сериала «Мистер Эд».

54

Донна Саммер – американская певица, которую называли «королевой диско».

55

Фред Астер, Джинджер Роджерс – американские актер и актриса, особенно прославившиеся танцевальными и музыкальными выступлениями, в том числе совместными.

56

Михаил Николаевич Барышников – знаменитый артист балета.

57

Название песни дуэта «Капитан и Тенниль».

58

«Low Rider» – знаменитая песня калифорнийской фанк-группы «War».

59

Переделанные строки из поэмы «Фасты» Овидия.

60

Отсылка к стихотворению «Одного я пою» из сборника «Листья травы» Уолта Уитмена, американского поэта второй половины XIX века.

61

Несколько измененный перевод Ф. Петровского.

62

Фраза из детской игры. Ведущий загадывает какой-то предмет, который попался ему на глаза, а остальные игроки должны угадать, что это.

63

«Бон Джови» – американская рок-группа.

64

Пер. К. Чуковского.

Content

Рик Риордан
Испытания Аполлона
Книга 3. Горящий Лабиринт

Темное пророчество

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

Глоссарий

Послесловие переводчика

Примечания