Запрещено для детей

Пятый номер

Редактор Виктор Дробек

Иллюстратор Макар Бушмин

Переводчик Лев Колбачев

Иллюстратор Дарина Дроздова

Переводчик Юля Мякинькова

Сценарист Тихон Корнев

© Макар Бушмин, иллюстрации, 2018

© Лев Колбачев, перевод, 2018

© Дарина Дроздова, иллюстрации, 2018

© Юля Мякинькова, перевод, 2018

ISBN 978-5-4493-5153-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Харт Крейн (стихи), статья о Харте Крейне в исполнении Вуйцика, Владислав Себыла (стихи), классика прозы «Как опасно предаваться честолюбивым снам», 10 советов сценаристам от Тихона Корнева, рубрика-угадайка о поэзии, рубрика Угадай Графомана по рецензии В этой публикации нет поэзии от: Д. Давыдова, А. Витакова, О. Белянской, А. Коровина, Аль Ру, Д. Гаричева, Д. Зернова, М. Есеновского, Яноша Адамски, Аркадия Сурова, Ел. Кряковцевой. Чего тут нет читайте на гугле и www.forbiddenforchildren.com

Харт Крейн (1916—1932). Подборка

«Крейн постоянно воссоздавал слова изнутри, напрягая их значение до черты идиоматической; это постоянство — непреложный и несомненный признак таланта. Значения слов, по сути, всегда идиомы: в них есть свой сдвиг, у них своя жизнь. Мы сумеем овладеть ими и приобщиться к их жизни, лишь вдумываясь в эту идиоматику смысла, лишь воспроизводя ее»

(Блэкмур Р. П. «Язык как жест», 1952).

Сокрушенный храм

Заутра слышится мне благовест пречистый

Уже заупокойным звоном в память дня —

Из белизны епископального батиста

Пахнуло стужей преисподней на меня.

А виделось ли вам в тот час, когда рассветом

Охваченные звезды покидают небосклон,

Как из проемов силуэт за силуэтом

Ночные тени изгоняет карильон?

Колокола — их антифоны кладку свода

Расшатывают, и внедряют языки

Арпеджио в мой мозг, найдя во мне кустода

Из тех, чья преданность до гробовой доски.

Но купол есть предел энциклик обращенья,

За коим голоса отходят в мир иной.

Бьют зорю звонницы, и эхом возмещенья

Ночных утрат озвучен весь простор земной.

Введением в непрочный мир я был обязан

Видению согласия любви, чей зов,

Равно как вопль отчаяния, предуказан

И лишь мгновенье слышен в хоре голосов.

Внимал, и речь моя в ответ лилась, но разве

Медноголосому царю эфира в тон

Она звучала? — Раны чаяний и язвы

Отчаяния бередит Глаголом он.

Как доверять горячечным приливам крови?

(Не кровью крепок храм, что сам я сотворил

Во славу истины, провозглашенной в слове Неистинном.)

Для вызова сокрытых сил

Не сладко ль вены отворить? Не для того ли

И вслушиваться в пульс, предвидя впереди

Восставшим ото сна, воспрянувшим на воле

Воинствующий сонм, теснившийся в груди?..

Не каменно храмовоздвúжение, мною

На камне зиждимое, — вечный горний свод

Не камнем вымощен. Крылат и тишиною

Лазурных сфер объятый, зримо храм плывет —

На усыпальницы озер и на курганы

Святилищ, и на каждую земную пядь,

Запечатленную в душе и осияну

Небесным светочем, нисходит благодать.

К свободе

Из бриза и возгласов чаек

На берег явленна мной дева,

Чьи волосы — мертвая зыбь.

Смешно им, что я обручаю

Ее с мореходом из мертвых,

Который не ведает даже

О той пресловутой Елене.

Зажгите последний из факелов

На пирсе. Ее без покровов

Оставьте. Ее не коснутся

Их праздные чистые взгляды. Должны ли

Они выходить из тумана

Иль мы отряхнуться от грез?

Некий сад

Об этом яблоке ее томление —

О сгустке света, солнечном подобии.

А крона нависает, ни дыхания, ни взгляда

Не выпуская, вторя голосу ее

Беззвучною жестикуляцией ветвей.

Рабыня дерева — она в его руках.

Ей грезится преображенье в яблоню:

В ней ветер будит жизненные соки

И овевает руки, солнцем опаленные,

И к синим небесам ее стремит —

Ни памяти, ни страха, ни надежды по ту сторону

Травы и тени, что покоится у ног.

…И райские пчелы

Как ни бежал я моря — настигал

Меня прилив твоих объятий то и дело,

И сквозь размытую твердыню скал

Маячилось небесной тверди тело.

Придонный сад подобно радуге расцвел

Вдруг зримо,

Да, воистину необратимо

Дни наши посолонь туда, где ореол

Заката светится, влачатся мимо

Закланных голубей и роя райских пчел.

Ответ

Теперь ты волен выбирать по нраву речи,

Не то что здесь, у нас, где слово свято

Лишь то, что может скрасить наши встречи,

Но брат при этом не глядит на брата.

Тебе круги повинной и суда.

Мне — благость преходящего стыда.

А чтобы родилась живая речь,

Быть может, должен плоть рассечь искусный меч:

За верность время ненавистью мстит,

А слава, как и стыд, вгоняет в краску зори.

Спи, брат возлюбленный, — и стыд

Оставив мне и вздор о славе и позоре.

Купальщицы

Молочно море… И тела двух женщин цвета

Слоновой кости… И жемчужница рассвета

Мерцает, создавая фон для силуэта

Хребта. Видение ли, сон ли диво это?

Но нет ответа. Только лилии лениво

Перебирает зыбь — их ожерелье прихотливо

Легло на грудь молочно-белого залива.

Мы говорим: из моря вышла Афродита —

Вхожденье девы в лоно вод людьми забыто,

И возвращенье мы воспринимаем как рожденье

Соединившей в красоте божественность и наважденье.

Голубиная почта

Вновь губы мои не шепнут «До свиданья», из рук

Твоих на мои не прольется, как было, вода,

Ведь гулкую раковину распластали, и звук

Морского прибоя безмолвием стал навсегда.

Но верность один окольцованный голубь хранит

И нежностью сердце мое окрыляет в ночи —

И ныне прекрасен в заветном кольце лазурит,

Хотя и померкли его голубые лучи.

Постскриптум

Фонтаны иссякли, и лишь при ущербной луне

Последние капли на вайях порой заблестят:

Пусть мрамор подобен надгробьям в глухой тишине,

Но я не молю о твоем возвращении в сад.

Грядущее так же не мной предопределено,

Как эта процессия траурно-мрачных стволов;

И саду теперь, как миражу, пропасть суждено

В тумане, который незыблемей клятвенных слов.

Имя для всех

Мелькает мотылек, петляет в воздухе пчела.

Все, им отпущенные, дни и ночи напролет

Они свободны — груз имен крылатые тела

Не отягчает. Видно, нам покоя не дает

Свобода безымянности, и потому подчас

И обескрыливает их жестокость наших рук.

А сами имена свои выносим напоказ,

Не понимая, что они пустой всего лишь звук.

О если б собственные имена людской язык

Отверг и в хоре тех, кому даны взамен имен

При сотворении плавник, копыто или клык,

Восславил бы единственное Имя всех времен.

Харт Крейн: «Странствия». Изобретательность Крейна в однополой любви

«Люблю тебя!»«Я серьезно!»

— Подслушано в Западном Голливуде.

В 1923 году Харт Крейн (1899—1932) встретил белокурого голубоглазого датского моряка по имени Эмиль Опффер. Он безумно в него влюбился. Как и любой автор, стоящий хоть гроша, он начал писать стихотворение об этом. И не просто стихотворение, а целый цикл, самую амбициозную работу из всех, что он до этого написал. Он столкнулся с двумя серьезными проблемами. Во-первых, очень непросто написать убедительное любовное стихотворение. Особенно если сравнивать себя с такими маститыми мастерами пера, как Шекспир и Байрон; так иногда молодые писатели в тяжелейших любовных муках зачеркивают свои стихи, которые звучат скорее не как более ли менее серьезные произведения, а как стишок с поздравительной открытки. Во-вторых, несмотря на то, что западные поэты от Феокрита до Уитмена отмечали влияние мужчины на мужчину, американское общество все-таки было не до конца подготовлено к тому, чтобы бард нетрадиционной сексуальной ориентации зажег этот факел слишком ярко.

Крейн не заставил долго ждать, он разжег костер. «Странствия» грандиозно, страстно пылают традиционной любовно-лирической риторикой. Вы краснеете и вздыхаете, отторгаетесь, но затем осмысляете все эти «вздымающиеся груди», фрейдистские символы и весь мелодраматический Петрарчан. Вот репрезентативная выборка, взятая из Части IV:

А если бы навязчивые ароматы

И неизбывное влечение однажды,

Как обещали и глаза и губы, въяве

Свели нас вновь в обетованной гавани

Того заветного июньского расцвета, —

Смогли б вернуть мы к новой жизни стебли

Соцветий и свирелей после роковых,

Столь гибельных приливов и отливов?

Используя эту дикую риторику, Крейн надеется сосредоточить внимание читателей на том, что, по его мнению, действительно имеет значение: есть факт, что настоящая любовь поражает Вас как цунами и уносит прочь любой недостаток или сомнение. Он может иногда перепрыгнуть от строчки, где есть некая доля смелой изобретательности в чистую ерунду, его грамматика может дать пробоину, и его дикция может измениться самым странным образом, но чаще всего читатель охвачен волнами страсти. Разве кто-то полагает, что влюбленные будут вести себя рационально, не говоря уже о правилах пунктуации?

Подобно тому, как самые умопомрачительные моменты в комедии от Плавта до Угли Бетти зависят от виртуозного написания сценария, много сил у поэтов уходит на наполнение стиха водой, беспорядочной шумной прихотью. Например, стандартный ямбический метр является постоянным напоминанием о том, насколько набита рука автора. И в нем очень часто рифмуют «холостой» рифмовкой abcb, преднамеренно ссылаясь на традиции написания баллады. Крейн напоминает нам тонко, но настойчиво, что есть метод за гранью безумия. Нужно быть бдительным, читая «Странствия», и в том, как слова Крейна способны « [без] умно сталкиваться с логикой», то есть собираться на высоком художественном уровне, создавая беспорядок.

Крейн начинает нумерацию стихотворений с более старого, со стиха в духе проповеднической лирики, первоначально названного «Плакат», который ему никогда не нравился. В нем изображена банда детей — «Яркие полосатые ежики» — «роющиеся» в песке и «рассеивающие» кусочки сушеных водорослей, в процессе поиска ракушек:

Вперегонки с барашками прибоя

Гоняют мальчуганы, и швыряются песком

Друг в друга, и высвобождают раковины

Из пересохшей тины — беззаботны,

Неугомонны, в блестках брызг.

А солнце, вторя крикам детворы,

Пускает стрелы в пену гребней, но буруны

Отбрасывают их, ворча, на берег. Будь услышан,

Я мог бы их предостеречь: «Эй, малышня,

Играйте с мокрым псом, отыскивайте

Окатыши, отбеленные вечными стихиями,

Но есть предел, за коим лону вод

И ласковым наперсным водорослям

Не вздумайте доверить ваши гибкие тела —

Коварна и безжалостна морская бездна».

Вместо того, чтобы порадовать слушателя обыденной сентиментальной сценой игры детей, изнуренный оратор извратно добавляет обертоны войн и пыток («завоевание», «блеск»). Он говорит, что дети уязвимые, разум их в затмении то и дело играющих с ними титанических природных сил («А солнце, вторя крикам детворы, / Пускает стрелы в пену гребней, но буруны / Отбрасывают их, ворча, на берег.»). Хуже того — они увлечены этой игрой, которая крайне близка к прелюдиям («мокрый», «ласковый»). Их невинность нестабильна. Всего одна черта отделяет их от знания взрослого человека о смертности и сексуальном влечении: «Не вздумайте доверить ваши гибкие тела — / Коварна и безжалостна морская бездна». Подразумеваемое доверие может иметь крайне мрачные перспективы. Дети следует жить и радоваться, так как они не знакомы с суровыми реалиями жизни. Разочарованные взрослые обречены тонуть в печали.

Зачем автор начинает с такой удручающей истины? Потому что это дает возможность сравнивать. В «Волшебнике страны Оз» Дороти начинает свое путешествие в селе Канзаса. Гарри Поттер начинает свое с Тисовой аллеи, 4, в Литтл-Уингинг. Изумрудный Город и Хогвартс очаровывают по большей мере своими пучинами, которые протагонисты книг должны пересечь, чтобы до них добраться. «Странствие II» начинается с какой-то свежей струи мысли: «И все же» (И такова). После такой ноты, все неожиданно переворачивается вверх дном и становится диким и чуждым:

— И такова гримаса вечности,

Безбрежных вод, подвластных всем ветрам;

Раскинута парча золотных волн,

А гибкие подлунные ундины

Хохочут, потешаясь над любовью.

Зловещи завывания Стихии

Над белопенными волютами,

Терзая слух, вселяют ужас в души;

Смешение добра и зла подобно

Коварной нежности любовных уз.

Крейн преумножает значения метафор, будто завтрашнего дня не наступит. Звук прибоя заставляет его думать о гармоничной музыке («диапазон»), звонах колокола («похоронный колокол») и смехе. Он сравнивает поверхность океана с редкой богатой тканью («парча»), с величественным маршем («раскинута») и со «свитками суровых холодных приговоров» («белопенные волюты»). Он олицетворяет и море, сперва сравнивая его с невероятно крупным закрытым глазом («великое подмигивание» («гримаса вечности»)), а затем представляет в образе титанической «царствующей» королевы, чье тело мы видим только на мгновение и частично («безбрежное чрево»). Эта императрица не настолько «жестока» (как это говорится в «Странствии I»), поскольку она вообще неподвижна, и все ее «заседания», которыми она руководит, проходят «хорошо или плохо», как «разнообразия ее поведения», то есть зависят от ее настроения. (Существует принципиальное исключение: она всегда за «пиетет милых рук», подобно тому, как истинные любящие вознаграждают друг друга, как будто они и не люди вовсе, а божества).

Номинально это о Карибском море. Крейн упоминает «колокола Сан-Сальвадора», остров, где Колумб впервые высадился в Новом Свете, а также «галеоны», связанные с Эпохой Открытия:

Звонят колокола Сан-Сальвадора

Над зыбью отмелей, расцвеченных

Шафрановою россыпью созвездий.

О, Ваша Щедрость! Темных сил Стихия! —

Бездушная пучина древних чар.

Автор здесь, кажется, путешествует среди «размеренности островов», то есть архипелаг, острова которого появляются один за другим, медленно, когда он плывет, как ноты поступают в музыкальную пьесу. Это путешествие менее актуально, чем метафорическое:

По мановению ее плеча

Прилив с ладони берега стекает.

Успей прочесть посланье волн, пока

Не сгинут в бездне грезы, страхи, страсть,

Как тот цветок, что унесен Стихией.

Стихотворение располагает путешествию в неизвестность в поисках эротического удовлетворения («одно мгновенье в одном плавающем цветке»). Но кто знает куда приведет любовь? Возлюбленный здесь предстает как «О мое Величие», особое выражение, которое сочетает в себе, с одной стороны, обертоны великодушия и щедрости, а с другой — ощущение, что человек отправился странствовать, возможно сбившись с пути. Опффер, матрос, долгое время находился в море; Крейн мог бы снискать его библейским Блудным сыном, который покидает дом, чтобы вернуться позже, не на щите, а на коне. Несмотря на это, «Странствия II» заканчиваются пылкой молитвой о том, что влюбленным предстоит пройти этот путь плечом к плечу, к алтарю смерти:

На суше да помянут отошедших

В подводный мир — в его глубинах тайных

Морские твари прозревают рай.

Конечно же, Крейн мог написать что-то более понятное для массового читателя, что-то вроде: «Я буду любить тебя до скончания времен, малыш» или «Я Тя Лю». Но если Вы считаете себя достаточно циничным, то такие заявления несколько банальны. В «Странствиях» используется экстравагантный, необычный стиль, чтобы развеять все сомнения читателя и заставить его погружаться еще глубже на дно океана безрассудной страсти.

Тот предел, про который говорит автор в «Странствии I», что никогда не должен был быть пересечен, был пересечен — и все же («И все же!») половое созревание вместо того, чтобы причинить какой-либо вред, оказывается билетом в бесконечный эротический Диснейленд. Можно проследить грубую сюжетную линию. Во второй части, как мы могли видеть, влюбленные встают, оставляя берег моря и все те трудности, что он им принес. В Части III их пыл, кажется, достигает кульминации. В Части IV они резвятся. Далее идет эпизод, как это ощущается, предательства («дерзкое… пиратство») и примирения («Смирись, оставив снам желанный путь домой»). В конце же автор возвращается к признанию прекрасной взаимной любви, «непонятый ответ / порождает череду вопросов». Все эти формулировки никогда в полной мере не раскрыты и не до конца реалистичны, в то же самое время они являются основным инструментом в возвышенной поэзии Крейна.

Он показывает нам, что при всей той блудности влюбленных, они остаются экстравагантными и не боятся смело выражаться. Вместо того, чтобы делать дело, они валяют дурака. Как мы видели ранее в Части IV, одно слово может разрастаться в несколько (Portending… port and portion,» «fragrance irrefragably»). Игра звуков иногда набирает такой оборот, что угрожает напрочь вытеснить смысл, как в этом отрывке из «Странствия VI»:

бездна поглощает имя

Пророка, но разносится помин

Царю волнами пенными Твоими? —

Сирокко, дань собрав, сникает, день

На убыль поворачивает вскоре;

Здесь буквы «s» и «r», по-видимому, управляют выбором слова больше, чем любой очевидный базовый аргумент или описание. Во всех частях III — VI поэт стремится к высокому классическому стилю, жонглируя ключевыми словами «Infinite consanguinity,» «immutability,» «Infrangible,» «fervid covenant»), и он подражает романтическим одам, вбрасывая броские риторические обращения («O minstrel,» «O rivers»). Иногда его представления о метафорах весьма ошибочны. Например, в «Странствиях V», где он сравнивает шевелюру своего возлюбленного с прекрасным судном («argosy of bright hair»), что изначально должно было бы впечатлить читателя, выглядит скорее смешным. «Argosy» это сверхогромное торговое судно в венецианском стиле и в бывшем морском сопернике Венеции — в Рагузе (ныне Дубровник). «Ах, Эмиль, какой милый контейнеровоз у тебя на голове!»

Смятенный и измученный под натиском купидоновой страсти, как и каждый истинный влюбленный, как это было в сонете «Мой блуждающий корабль» сэра Томаса Уайеттса, персонаж Крейна (сам Крейн) порой не соображает что говорит. Его бормотание походит на то, что Роланд Барт называет любовной речью, особым стилем языка, который создает и поддерживает то потустороннее, анархическое, вневременное состояние боли, блаженства и экстаза; но остается недоступным для здравого смысла, реальности, манер и цензуры. «Странствия III» это лучший пример утопических мечтаний Крейна:

Родством нежнее кровного повязаны

С тобой, которая исходит светом

Нисшедшей, величаемой бурунами,

Небесной плоти в лоно вод, а волны

Как тропы странствий разбегаются

Передо мною по безбрежному простору.

Враждебной к чужаку тесниной,

Где зыбки капители вихревых колонн

И где по воле волн звезда ласкает

Звезду и мечутся лучи, пройдя,

Почувствовать твое предштормовое

Дыханье! Но под гребнями бурунов —

Не гибель, а пучина одиночества,

Над бездною звучат не погребальные,

А перевоплощенные распевы.

Позволь мне плыть, любовь, к тебе в тебе…

В этом отрывке Крейн продолжает причудливое использование метафор, которые мы видели в Части II. Волны сравниваются с поднятыми «руками», «вихревыми колоннами», «зыбкими капителями» и «black swollen gates» («непомерно высокими черными вратами/враждебной тесниной»). Однако, на этот раз он идет несколько другим путем. Сначала мы обнаруживаем, что поэт плавает по «ribboned water lanes» («тропы странствий разбегаются»), и он, кажется, объединяется с объектом своего воздыхания «no stroke / wide from your side» («передо мною по безбрежному простору»). Затем, между первым и вторым параграфами стиха, сценарий внезапно меняется, будто за дело теперь взялся неумелый монтажник. «Я» и «ты» выглядят разделенными. Оратор должен совершить героическое плавание «сквозь волну по волне», чтобы достичь «твое [наше] предштормовое дыханье». Но на самом-то деле он должен заплыть в ту даль, где можно утонуть. Однако, он не боится. «Смерть» при таких обстоятельствах, как говорит автор, это не «резня», не бессмысленное кровопролитие. Это «изменение», магическая метаморфоза. Напоминающая об «изменении по-морски», которое претерпевает «отец» в песне Ариэля «Глубоко там отец лежит…» в Шекспировской «Буре», это «трансформация» во что-то более необычное и ценное, но в тот же момент он не становится увешанным драгоценностями мертвым телом: «Над бездною звучат не погребальные, / А перевоплощенные распевы».

Какие же четко вымеренные пары строк! И приблизительная рифма («flung» / «dawn» / «song») и ярко-выраженная аллитерация («Upon the steep», «floor flung from», «silken skilled»), то и дело пытающиеся сбить Вас с толку. Также есть собственные придумки, слова с иголочки, «перевоплощение», словно выдавливающее «трансформацию», «расчленение», «припоминание» и «уточнение деталей» (будто «повторный разбор»). В Части I мы узнали, что «безжалостна морская бездна», а здесь автор проверяет усвоенное нами с первого урока. Как только Вы выходите в открытое море страсти, Вы можете потерять себя, можете утонуть, но затем Вы преобразитесь, обновитесь, благодаря тому что Вы шли на мягкий зов бездушной красавицы. Безжалостное, да, но в то же время и искренне желаемое завершение. Часть III заканчивается такой строкой: «Позволь мне плыть, любовь, к тебе в тебе…». В другом стихотворении эта строка может показаться чересчур приторной. Следуя за всеми своими борениями и погружениями, автор все же не декларирует любовь в Голливудском понимании вечной любви, со всевозможными колокольными перезвонами и прочими декорациями. В его представлении это интимное чувство можно описать настолько законченно по форме, мощно и решительно, что оно станет сродни смерти.

Крейн пишет за полвека до Стоунволлских бунтов, и не может найти лучшего способа описать более всеобъемлюще это «перевоплощение», необходимое для его открытого признания в любви другому мужчине. Для Ромео и Джульетты все было сравнительно проще; им пришлось отказаться только от своих семей, друзей и родного города. Крейн рисковал и этими вещами, и возможностью нормально работать и своей жизнью. (Не раз он подвергался нападкам и избиениям в гей-барах. Кажется, и в ночь перед совершением самоубийства в возрасте 32 лет, он тоже был жестоко избит). «Странствия», — шедевр 20-го века не потому, что их автор чудаковат, а потому, что вознесенная до небес однополая любовь требует от него отчаянной открытости и принятия безумно интенсивных и пылких эмоций, способных сжечь прошлое. Нет пути назад; нет и кустика, куда бы спрятаться. Надо отправиться к «бухте утихающих бурунов», как говорит в «Странствиях VI» Харт Крейн, и поверить в перерождение, в поэзию и в любовь.

© Амадеуш Вуйцик, 2018

Благодать и Хуйня

И опять мы вместе, недорогие читатели! «Благодать и Хуйня» выходит снова, а третий раз — это уже традиция.

Разумеется, мы против любых традиций ради традиций, а также олдскула, скреп, корней и прочего скама, если они только не на пользу дела. Мы просто цитируем в обращении к вам глупый школьный анекдот. Зачем?

Ну, хотя бы потому, что можем. А бумажные журналы с серьезным лицом — нет. Но к делу:

В прошлый раз подборка была полноценной, и содержала, как и положено, 10 текстов, видящихся нам прекрасными, и один — слабенький, но внешне на сильный очень похожий. Поскольку мы только разыгрываемся, а также желая доказать, что все всерьез — мы единственный раз откроем, какой это был текст: текст редактора рубрики Льва Колбачева.

Принято такое решение по очень просто причине: обижаться на самого себя — довольно глупо, а бить самому себе морду — еще и неудобно. Но это в последний раз. Дальше — играем по правилам, впереди только бездорожье и русский экстрим.

Итак, в сегодняшней подборке 11 текстов (10Б+1Х), а определить, какой же из них безблагодатен, и только притворяется нихуёвым — решать вам. И в следующем номере правильного ответа уже действительно не будет. Ищите его сами, и можете присылать угадайки в редакционную почту. Использование прокси, ВПН, ТОРа и специально обученных для доставки сообщений полевых мышей приветствуется!

Тексты отбираются и публикуются без всякого согласия со стороны авторов. Претензии и обвинения редакции в мудачестве принимаются и не рассматриваются в установленном порядке.

1

вот александр пушкин был убит на дуэли

вот михаил лермонтов был убит на дуэли

вот александра полежаева сгноили

вот кондратия рылеева повесили

вот осипа мандельштама сгноили в лагерях

вот владимира маяковского довели до самоубийства

вот марину цветаеву довели до самоубийства

вот сергея есенина то ли довели до самоубийства то ли убили

вот замучили в блокадной тюрьме даниила хармса

вот убили на этапе александра введенского

вот расстреляли николая клюева

вот расстреляли сергея клычкова

мы должны заткнуть рты. мы не имеем права

ничего говорить. ничего написать, помимо. мы еще живы, и это наша вина. наш режим еще не столько кровав, и это наше страданье. р

усский поэт как русак на блестящем снегу

он виден со всех сторон ему хочется мазохизма

и властной любви. значит, я не русский поэт, значит, просто русский язык мне единственен дорог и навсегда

2

Малолеток везут через Микунь. Пузырится Усть-Вымский рассвет. Большеротая дурочка Вика

Машет поезду — ей десять лет. З

а решеткой кривятся подростки. За такими теперь глаз да глаз. Конвоиры не любят московских, А уж рыбинских валят на раз. П

роезжают вагоны со скрипом, Длинно тянется рельсовый стон. Не боится их девочка Вика, Не боится их даже ОМОН. И

никто их теперь не боится. Поезд врезался в север, как штырь. Гиви, смело кусай свою пиццу, Рабинович, не прячьте пузырь. В

ыдь на Виледь, на Сухону можешь…

Что поведать хотят берега?

Ветер угольный горек до дрожи. По этапу уходит тайга. П

омнит Родина, знает про Микунь. И про Вычегду, про Воркуту…

В даль глядит слабоумная Вика

И звенит карамелькой во рту.

3

Когда отгремели фильмы

Во всех детских лагерях

Аплодисменты наконец умолкли

Он совсем высох

Руки и ноги

Стали похожи на ветви

«Стал ближе к корням»

Говаривал он

Мы приносили ему

стакан воды

Но он не пил

Только проливал на себя

Как цветок

Мы продали и куртки

И поэтические словари

Грабили людей

Выползающих из трактиров

(тех кто на костылях не трогали)

Чтобы кормить его мясом

Я и женщина

Которая поменяла

Цвет волос

С синего на красный

Но потом он сгорел — зачем-то полез в очаг

И мы было вздохнули

Но

О дивная

Детская ненависть

Когда

Мы нашли

Целую связку

Ключей

Из чистого

Золота

4

шестипалых и впалых таких, что плечо проходило сквозь, их оставили нам на расклёв на последний год. м

ы подмешали в куртки и сумки им

висмут учебный, назначили не таясь

греческие и латинские клички на чётный-нечётный день. о

свобождённые от стрельбы и лыж, мы писали к ним в библиотеке конченые стихи, глядя вниз, как они волокутся в грязном снегу. ц

ензорской линзой, если солнце являлось в класс, мы поджигали их перья, не убранные в воротник. п

ротаскав их в бесплатном танце на выпускном, мы поступили в алмазные вузы страны, чтобы дойти до огней торгпредств, пропаганды и впк. н

о и когда люди с именем, добрые к нам, обещали надёжную помощь в любой нужде, мы ни разу не разрешились сказать о них. с

пите счастливо, лена и лера к., в третьем ряду ближе к выходу, пусть это всё

будет за наш навсегда незакрытый счёт, пахнут жжёные перья, и лишние пальцы свербят.

5

Если мы друг у друга умрём, Ты, пожалуйста, не забывай

Выключать в туалете свет, Принимать перед сном витамин, Выходить раз в неделю гулять

И куда положила очки. Если мы друг у друга умрём, Ты их стёклами вниз не клади. Е

сли мы друг у друга умрём, Ты, пожалуйста, не начинай

Размещённый пиратами том

Приключений в волшебной стране. Понимаю, что долго ждала, Понимаю, что это седьмой. Если мы друг у друга умрём, Подзарядка от книжки — в столе. Е

сли мы друг у друга умрём, Ты, пожалуйста, не размещай, Я сказал бы, совсем не ходи, Но в героях был патч на геймплей, А в знакомых был новый виток — Может станет понятней, кого. Если мы друг у друга умрём, Твой пароль, если что, зердв.

6

Моя бабушка Света

носилась со скоростью света —

кухня, ванна, гостиная, туалет —

успевая варить макароны и жарить котлеты

и в сберкассе платить за воду, за газ, за свет.

Моя бабушка Света

летала со скоростью света.

Только пятки сверкали!

Только ветер свистел в ушах!

Как она незаметно, как медленно делала это!

Мелким шагом, вразвалочку, не спеша.

Моя бабушка Света

однажды превысила скорость света,

не успев закончить мои и свои дела.

Ей один человек в халате белого цвета

запрещал делать это, но она его подвела.

Моя бабушка Света

умчалась со скоростью света.

Растворился в предутренних сумерках бабушкин след.

У неё получалось всегда экономить на том и на этом,

но горит и сейчас в моём доме оставленный бабушкой свет.

7

В городе нашем —

на нашей улице —

все красавицы —

наркоманки или алкоголички,

и увлекаются

проституцией.

Они появляются,

а потом исчезают —

почему и куда —

никто не знает.

Но иногда

их тела

находят —

в Китае,

в Италии

или в Турции…

Поэтому

каждое воскресение

в церкви

на нашей улице —

бабушка Маша

и дедушка Саша

ставят свечки и молятся

Пресвятой Богородице —

чтобы красавицы

никогда не рождались

в городе нашем —

на нашей улице.

8

Двери бронированного автобуса с вибрирующим звуком открылись.

Рабочие в цинковых солнцезащитных противогазах «Крот — 4»

Угрюмо побрели на фабрику «Лунный таллий».

Прильнув лицом к эроскопу,

Водитель начал активно крутить педали.

Двери герметично прижались к резиновым прокладкам,

Выпустив струи очистителя.

Грязная синяя лампочка заморгала и включилась.

Машина дернулась, что — то раздавив колесом,

И, медленно пыхтя, поехала к следующей остановке.

Сидя на железном, прочно приваренном, оббитом ободранным поролоном сидении,

Милош со скучающим видом пролистывал

Киберпорнографический световой журнал «Покусайка».

За пуленепробиваемым окном в плотной завесе пыли

Просияло красное истерзанное тело солнца.

Бурый цвет неба над руинами Кракова был обыденно — зловещим.

Проезжая мимо школы, обтянутой колючей проволокой,

Милош неожиданно увидел странное.

Сопровождающий школьников на прогулке Андроид w8,

Сорвал с детей криптоновые противогазы

И бросил их прямо в окно, из которого смотрел Милош.

Мгновение и карающая вспышка белого света сошла с небес,

Разорвав андроида в клочья. Всё было кончено.

Детям нельзя было помочь. Закон 7Q8000 запрещал

Всякий контакт взрослых с подопечными школ.

9

Мы оставим наш город рэперам,

Бородатым велосипед (ч) икам,

Наш велюр и молдавские тапочки,

Наши пыжики и шарфы.

Мы уже оформили собственность,

Мы уже подлизались к медикам,

Наши старые фотографии

Узнаваемы и мертвы.

Мы оставим наш город брокерам,

Журналистам и караокерам,

Нашу дембельскую романтику,

Наши тельники и клеша.

Наше суперсудостроение,

Наша лагерная экзотика

Превратились в воспоминания

И не ценятся ни шиша.

И наш город, нами оставленный,

Заскрипит на ветру, закачается,

Ветер дунет в открытые форточки

И разгонит пыль по углам.

Всё когда-нибудь начинается,

Всё когда-нибудь и кончается.

Мы оставим наш город новеньким,

Пусть им будет лучше, чем нам.

10

с утра по двору бегала курица

без головы

Потапыч отрубил ей голову

но она ему не поверила

Потапыч считала она

мужик добрый и покладистый

не мог он так с ней поступить

в конце концов

она же его любила

подходила к нему вся такая

кококо кококо

а Потапыч знай

подсыпал ей корму

говорил

чё дура

нагуливай нагуливай жир

Дура это он имя такое ей дал

думала курица

хорошее имя

короткое и запоминающееся

а про нагуливай думала

что замуж её возьмёт

он же вон какой

большой и сильный

и жена ему нужна

такая же

не всё же с грубым петухом Васькой

яйца рожать

а потом пришла какая-то тётка

ткнула в Дуру

и сказала Потапычу

её

а что её и куда

она не успела понять

ну что поделаешь дура

кричал Потапыч

гоняясь за безголовой курицей

по двору

11

Это была ядерная зима. Черепахи исчезли, слоны стали ростом с детей, Всех китов я теперь знаю по именам. Их четыре, они плавают чёрт-те где. И

мой мир больше не стоит ни на чем. Он то ли парит, то ли банально повис. А время бурлит, оно сквозь меня течет

И где-то за поворотом с грохотом падает вниз. Э

то была ядерная зима. Щек и Хорив по-хозяйски обходят мой мир кругом. «Сколько уж раз строили, твою мать!..»

Лыбедь уходит от них на соседний холм, Р

асплетает косы, кормит китов с руки, Чекинится, ложится в траву (откуда трава зимой?)

И наблюдает, как самый маленький кит

Подставляет спину под мир неуютный мой. И

мир, обретает опору, основу, смысл, Координаты в пространстве, легенду, душу. И я оживаю до следующей зимы. Теперь ты придёшь — тут снова есть, что разрушить.

Мясник из Макондо. Угадай Графомана

Многие девушки от окололитературы пишут стихотворения от мужского лица. У некоторых это даже неплохо получается. Но, пожалуй, только у нашей героини получилось выпустить в свет книгу, половина которой посвящена «мужской лирике», во всем известном издательстве, тиражом 7000 экземпляров. Точнее, переиздать, но это детали.

Итак, что же собой, по мнению автора, представляет «мужская лирика»? Каков ее лирический герой? О чем это все вообще? Будем разбираться.

Первое, что бросается в глаза, как олень под колеса автомобиля на ночной трассе, это то, что наш «мужчина» чрезвычайно высокопарен:

Я не смерти боюсь,

И не тайна страшит пред невиданной далью меня:

Я пугаюсь замолкнувших душ.

И неизжитых ими тревог.

И непрожитых ими страстей.

Пафосные «вечность» «честь» «величье» «печаль», «судьба», «безразличие» встречаются на каждом шагу даже в текстах на бытовую тематику (а книжка-то в 2018 году вышла).

При этом, налицо проблемы с русским языком: «заглянуть назад», «взбегать с разбегу», «с других я таю губ», «развалиться с чаем на кровать», «картежный игрок», «берут до дрожи», «мне дорого звонить до Вас», «пророчили за правду», «подчинить аресту», «ты распахнешься мне» и все это не больше четверти от общего числа ошибок. В общем, как пишет сам автор: «да здравствует русская речь!»

Отдельно хочется поговорить о «перлах», которыми тексты буквально усыпаны. Приведем самые огненные: «от земли не отрывая век» (нет, это не про Вия), «ногами шурша по лужам», «губы защелкивал холод», «как лицо от солнца в горах сгорает», «молилась мать в междугородних трубках», «сердце вырвало голосом детским», «мы застрянем друг в друге», «старинный циферблат не шелестит стрелой», «как жадно ты обгорела».

Автор наделил своего лирического героя недюжинной склонностью к морализаторству. От лица последнего порой совершаются призывы и манифестации следующего характера:

<Ничего не дается сразу,

не воротится время вспять —

контролируй свои соблазны,

чтобы душу не потерять!

не ищи потеплей ночлега,

и запомни, коль ты краса, —

если к зеркалу часто бегать,

риски есть потерять глаза.>

Или:

<Мне неприятны ваши сны,

Которые полны разврата;

Когда в преддверии весны

Вы без стыда визжите матом.>

В «мужской лирике», если придерживаться стереотипов, не обойтись без стихотворений о войне. Вот это, например, сползает в любовные сопли и фарс с первых же строк:

<Этот бой неравен —

На закате дня

Я смертельно ранен,

Милая моя!

Отгремели танки,

Отыграл баян!

Я лежу в землянке,

Будто сильно пьян!>

Далее слово берет Капитан Очевидность:

<Пал я за Отчизну

И за твой покой!

Значит, я при жизни

Не вернусь домой!>

И вот, когда уже приходишь к выводу, что автор просто издевается, понимаешь, что нет, это все всерьез:

<Но ушла тревога

Из моей груди.

Знаю — встреча с Богом

Будет впереди!

И твое в кармане

Фото у меня…

Я смертельно ранен!

Милая моя!>

Чем же занимается наш «мужчина»? Об этом — практически ничего. Лирический герой либо сам представляется поэтом: «Я — стихи! Ты знаешь цену им?», либо рассуждает о поэзии, проговариваясь о творческом методе автора и его же публике:

<Писал Поэт не в Вечность — для толпы!

Пустыми наслаждаясь похвалами,

И Вечность насмехалась над Словами,

И славили его пустые лбы!>

Собственно, с подходом «Очень просто из слова и рифмы/ Сочинять от безделья стихи» действительно каши не сваришь.

Еще пару раз он выступает в роли некоего абстрактного «артиста». О пристрастиях этой творческой личности можно узнать всего из двух строк:

<Мне нравится пить и мне нравится спать,

А также (к стыду) разлука.>

И это единственное, что может объяснить количество текстов про непроглядную хандру и расставания. Герой либо размышляет о разрыве отношений в одиночку, либо апатично заявляет своей пассии: «…нам с тобой,\ похоже, пора непременно расстаться», обвиняя ее в том, что «в квартире у нас постоянный бардак,\ что даже нельзя подступиться к балкону», либо не менее апатично наблюдает, как его возлюбленная его покидает:

<Ушла она

под угасавший смех

больной толпы.

А я стоял и мялся:

Ведь эту женщину любил я больше всех,

Но по сей день ей в этом не признался.>

Возникает вопрос, почему же у этого «мужчины» патологически не складываются отношения с противоположным полом? Ответ дает стихотворение, которому бы дедушка Фрейд очень обрадовался:

Я смотрю на часы, и я вижу — часы стоят.

Я смотрю на тебя — ты косишься на порог.

Тишина моих губ возвращает тебя назад:

Я не смею держать, ведь я ничего не смог.

Не беда, я привык жалеть себя и ругать!

Хоть и знаю в чем дело: мне нужно набраться сил.

Ты целуешь меня и просишь не провожать.

Я не смею перечить — я это не заслужил.

И уменьшилось все в молчании гробовом.

И на фоне тебя я так же ничтожно мал.

Ты сейчас навсегда покинешь мой Тихий Дом.

Я не смею держать: я тебе ничего не дал.

Впрочем, ну и что, что лирический герой в подавляющем большинстве текстов «похож на невыносимого страдальца», а от лексических и грамматических ошибок идет кровь из глаз, зато какое издательство, какой тираж, какое оформление, какие читатели!

Авторская пунктуация и орфография сохранены. Тексты взяты из электронной версии книги на сайте ЛитРес. Правильный ответ можно узнать у Гугла.

гг. Дружинин, Зубоскалов, Бѣлопяткин и К°. Какъ опасно предаваться честолюбивымъ снамъ

Фарсъ совершенно — неправдоподобный, въ стихахъ, съ примѣсью прозы.

© Соч. гг. Дружинина, Зубоскалова, Бѣлопяткина и К°. 1846

© Иллюстрация Дарины Дроздовой 2018 https://vk.com/darina_dd

Лѣтъ за пятьсотъ и поболѣ случилось…

Жуковскій (Ундина).

I

Мѣсяцъ блѣдный сквозь щели глядитъ

Непритворенныхъ плотно ставней…

Петръ Иванычъ свирѣпо храпитъ

Подлѣ вѣрной супруги своей.

На его оглушительный храпъ

Женинъ носъ деликатно свиститъ.

Снится ей черномазый Арапъ

И она отъ испуга кричитъ.

Но, не слыша, блаженствуетъ мужъ,

И улыбкой сіяетъ чело:

Онъ помѣщикомъ тысячи душъ

Въ необъятное въѣхалъ село.

Шапки снявши, народъ передъ нимъ

Словно въ бурю валы на рѣкѣ…

И подходятъ одинъ за другимъ

Къ благосклонной боярской рукѣ.

Произноситъ онъ краткую рѣчь,

За добро обѣщаетъ добромъ,

А виновныхъ грозитъ пересѣчь

И уходитъ въ хрустальный свой домъ.

Тамъ шинель на бобровомъ мѣху

Онъ небрежно скидаетъ съ плеча…

«Заварить на шампанскомъ уху

«И зажарить въ сметанѣ леща!

«Да живѣй!… Я шутить не люблю!»

(И ногою значительно топъ).

Всѣхъ величьемъ своимъ устрашивъ,

На минуту вздремнуть захотѣлъ

И у зеркала (былъ онъ плѣшивъ)

Снялъ парикъ и… какъ смерть поблѣднѣлъ

Гдѣ была лунолицая плѣшь,

Тамъ густые побѣги волосъ,

Взглядъ убійственно нѣженъ и свѣжъ

И короче значительно носъ…

Постоялъ, постоялъ — и бѣжать

Прочь отъ зеркала, съ блѣднымъ лицомъ…

Вотъ зажмурясь подкрался опять…

Посмотрѣлъ… и запѣлъ пѣтухомъ!

Ухвативши себя за бока,

Чуть касаясь ногами земли,

Принялся отдирать трепака…

«Ай лю-ли! ай лю-ли! ай лю-ли!

«Ну узнай-ка теперича насъ!

«Каково? каково? каково?

И грозя, проходившей чрезъ дворъ,

Чернобровкѣ, лукаво мигнулъ

И подумалъ: «У! Тонкой ты воръ,

Петръ Иванычъ! Куда ты метнулъ!…»

Растворилася дверь и вошла

Чернобровка, свѣжа и плотна,

И на столъ накрывать начала,

Безотчетнаго страха полна…

Вотъ ужь поданъ и лакомый лещь,

Но не ѣстъ онъ, не ѣстъ, трепеща…

Лещь, конечно, прекрасная вещь,

Но есть вещи и лучше леща…

«Какъ зовутъ тебя милая?… ась?»

— Палагеей. — «Зачѣмъ же, мой свѣтъ,

Босикомъ ты шатаешься въ грязь?»

— Башмаковъ у меня, сударь, нѣтъ. —

«Завтра-жь будутъ тебѣ башмаки…

Сядь… поѣшь-ка со мною леща…

Дай-ка муху сгоню со щеки!…

Какъ рука у тебя горяча!…

Вотъ на дняхъ я поѣду въ Москву

И гостинецъ тебѣ дорогой

Привезу…»

II

Между тѣмъ на яву

Все обычною шло чередой…

Но событія таковы, что ихъ рѣшительно не видится необходимости воспѣвать стихами. Въ то время, какъ въ спальнѣ неслышалось ничего, кромѣ носоваго деликатнаго свиста, и не менѣе гармоническаго храпа, на кухнѣ замѣтно уже было движеніе: кухарка, она же и горничная супруги Петра Иваныча, роснулась, накинула на себя какую-то красноватую кофту, и удостовѣрившись черезъ дверную сважину, что господа еще спятъ, поспѣшно вышла, затворивъ за собою дверь задвижкою. Всегда ли она такъ дѣлала, или только на сей разъ позабыла прицѣпить къ задвижкѣ замокъ — неизвѣстно. Мракъ неизвѣстности покрываетъ также причину и цѣль ея отлучки; извѣстно только, что направилась она въ который-то изъ верхнихъ этажей того же дома. Съ достовѣрностію можно еще предположить, что отлучилась она искать соотвѣтствующей ея званію и наклонностямъ компаніи, потому что, хотя былъ еще весьма ранній часъ утра, но по всей лѣстницѣ уже шнырали взадъ и впередъ кухарки, лакеи и горничныя, кто съ кувшиномъ воды, кто съ коробкой угольевъ, и на всѣхъ этажахъ слышались громкіе голоса, веселый визгливый смѣхъ и шарканье сапожныхъ щетокъ. Чорная лѣстница играетъ важную роль въ жизни петербургскаго двороваго человѣка: на ней проводитъ онъ лучшіе часы жизни своей — часы, въ которые пугливый слухъ его не напрягается безпрестанно: не звонитъ ли баринъ? а мысль, что баринъ можетъ появиться нечаянно и схватить его за вихоръ прежде, чѣмъ успѣетъ онъ подавить веселую улыбку, и придать физіономіи своей угрюмо-почтительное выраженіе, такъ далека, что онъ даже забываетъ, что у него есть баринъ. Здѣсь обсуживаются добродѣтели и недостатки господъ; рассуждается о томъ, что такое барыня, и вольно льется пѣсня про барыню, про которую такъ любитъ пѣть русскій человѣкъ, и про которую знаетъ столько прекрасныхъ пѣсенъ; производится вслухъ чтеніе газетныхъ объявленій. Объявленія :

«нуженъ человѣкъ, для комнатъ, красивой наружности, высокаго роста и съ хорошимъ аттестатомъ»,

и тому подобныя, особенно интересуютъ слушателей и бываютъ поводомъ жаркихъ продолжительныхъ преній, иногда не лишенныхъ интереса и для тѣхъ, кто не ищетъ мѣста въ лакеи. Наконецъ, любезность двороваго человѣка, столь ему свойственная, разъигрывается здѣсь во всемъ просторѣ своемъ. Но будетъ объ лѣстницахъ. Не прошло пяти минутъ по уходѣ кухарки, какъ дверь тихонько скрыпнула и въ кухню осторожными шагами вошелъ человѣкъ, нѣсколько измятой, но благонамѣренной наружности, въ родѣ тѣхъ благородно-бѣдныхъ существъ, которыя если и просятъ милостыню, то не иначе, какъ по документу, напоминающему краснорѣчіемъ своимъ лучшіе страницы тѣхъ произведеній, которыхъ разсходилось по обширному нашему государству по сороку изданій:

«Преданный Вамъ всѣми силами души, благоговѣющее передъ Вами человѣческое существо, которое въ настоящее время отъ невыносимыхъ страданій, отъ смерти политики, похоронивъ себя заживо, безъ средства удержать за собою былое доброе имя, и даже самое право на званіе человѣка… Павъ ницъ, молитъ кровавою слезою изъ гроба отчаянія помочь плачь долѣ горькаго бѣдовика…»

Несомнѣнные признаки ихъ — семь человѣкъ дѣтей (непремѣнно семь, ни больше, ни меньше), мать на одрѣ страданія, языкъ нѣсколько запинающійся при извѣщеніи, что третьи сутки (тоже ни больше, ни меньше) не было уже маковой росинки во рту и другихъ увѣреніяхъ, и чувство собственнаго достоинства, стоящее тридцать пять копѣекъ, потому что они непремѣнно обидятся подачей меньше гривенника, на что, впрочемъ, благородство происхожденія даетъ имъ полное право. Они очень хорошо знаютъ дорогу къ кабаку, и могутъ сказать о себѣ, что въ кабакахъ ихъ знаютъ. Впрочемъ знаютъ они много и другихъ дорогъ. Если вздумается, входятъ въ квартиру, и колокольчикъ у вашей двери, приведенный въ движеніе ихъ рукою, издаетъ какой-то особенный, робкій и молящій звукъ, какъ будто у него тоже семь человѣкъ дѣтей и мать на одрѣ страданія. Входятъ иногда и не позвонивъ, а просто потрогавъ сначала ручку незапертой на замокъ двери, — и тогда входятъ съ особенною осторожностію, и если не встрѣтятъ никого въ первой комнатѣ — на цыпочкахъ пробираются во вторую, тамъ въ третью — и вздрагиваетъ и блѣднѣетъ какой-нибудь задумавшійся или зароботавшійся господинъ, у котораго человѣкъ ушелъ въ лавочку купить четверку табаку, — увидѣвъ передъ собою, какъ будто съ неба упавшую, незнакомую и странную фигуру. Но особенно любятъ они навѣщать наѣзжающихъ въ столицу художниковъ, фокусниковъ, всякихъ артистовъ и артистокъ — московскихъ и заграничныхъ, къ которымъ являются обыкновенно съ такими письмами:

«Милостивѣйшій государь!

«Есть несчастный сирота, обремененный малолѣтнимъ многочисленнымъ семействомъ, участь котораго заслуживаетъ состраданіе всякаго, имѣющаго душу, способную понимать бѣдствія ближняго. На разцвѣтѣ лѣтъ, онъ потерялъ добрую, кроткую мать и въ слѣдъ затѣмъ чадолюбиваго отца — оставившаго на его попеченіе семерыхъ малютокъ. Перенося всѣ страданія съ христіанскимъ терпѣніемъ, возвышающимъ душевное достоинство, онъ снискиваетъ пропитаніе какъ помощію благотворительныхъ лицъ, такъ и самою работою, которая едва даетъ возможность поддерживать ввѣренное ему судьбою семейство. Несчастный этотъ — податель сего письма. Я же, не имѣя чести знать васъ лично, и потому лишаясь права удостовѣрять преждевременно въ истинѣ моего къ вамъ уваженія, надѣюсь, что Вы, какъ артистъ, понимающій душу угнетенныхъ судьбою людей, не разсердитесь на меня за то, что я рѣшилась доставить вамъ торжество истинно христіанское (крупными буквами): помочь несчастному! Десять, пять или даже рубль серебромъ пожертвовать семерымъ для васъ ничего не составитъ, сиротъ же заставитъ пролить слезы благородности, какъ предъ образомъ Христа Спасителя, такъ и передъ общимъ покровомъ всѣхъ — Пресвятой Богородицей. Я былъ постояннымъ свидѣтелемъ вашего торжества и, соглашаясь съ единодушнымъ отголоскомъ просвѣщенной публики, повторяю еще разъ — (крупнѣйшими буквами): вы великій артистъ! О, признаюсь откровенно, душевно благодарилъ публику за пріемъ, коимъ она почтила нежданнаго дорогаго гостя…

Христіанское состраданіе — не есть ли удѣлъ артистовъ? Помогите несчастному, и новый, спасительный подвигъ увѣковѣчитъ ваше пребываніе въ Петербургѣ. Съ душевнымъ почтеніемъ и таковою же преданностію имѣю честь быть свидѣтелемъ вашего торжества»

и пр. Кто имъ пишетъ такія письма — Богъ знаетъ. Но подъ ними обыкновенно читаешь подпись: генералъ такой-то, или генеральша такая-то, — какихъ, разумѣется, сроду никто не слыхивалъ, и какихъ не увидитъ и во снѣ даже благонамѣренный человѣкъ, весь вечеръ, наканунѣ новаго года, продумавшій какъ бы кого не забыть завтра поздравить?

Такой-то человѣкъ появился въ кухнѣ. Впрочемъ, можетъ статься, что онъ былъ и не совсѣмъ такой человѣкъ, о какихъ мы говорили; а просто такой, какихъ въ Москвѣ называютъ: ширяло, а въ Петербургѣ: мазурикъ; то есть, малый съ дѣтскихъ лѣтъ пристрастившійся къ легкому промыслу и голодающій по трои сутокъ, чтобъ пополамъ со страхомъ и трепетомъ пропить въ какомъ-нибудь «Полуденномъ» украденную вещь на четвертыя; а можетъ быть, онъ былъ просто забулдыга-лакей, два дни преподавшій отъ барина и чувствующій необходимость предъ возвращеніемъ къ нему хватить для куражу и неимѣющій на что хватить, — кто бы онъ ни былъ, мы просто будемъ называть его таинственнымъ незнакомцемъ.

И такъ по мѣрѣ того, какъ таинственный незнакомецъ обозрѣвалъ кухню и укрѣплялся въ увѣренности, что въ ней никого нѣтъ, лицо его теряло неопредѣленный оттѣнокъ, движенія становились рѣзче и самоувѣреннѣе…

Онъ смѣло подошелъ къ двери, ведущей въ спальню, и приложивъ ухо къ скважинѣ, долго и чутко прислушивался; за тѣмъ онъ снялъ съ себя рыжіе, подбитые вершковыми гвоздямя сапоги, и поотворилъ нѣсколько дверь, при чемъ она предательски скрыпнула, что заставило его отшатнуться назадъ и простоять съ минуту въ неподвижномъ оцѣпенѣніи. Но удостовѣрившись, что все спало по-прежнему, онъ смѣло нагнулся впередъ и, просунувъ голову въ отверстіе между дверными сторонками, началъ обозрѣвать спальню. Нужно полагать, что ему представилось здѣсь много привлекающихъ любопытство предметовъ, потому что уже не колыблясь долѣе онъ рѣшительно двинулъ впередъ правую сторонку дверей, переждалъ пока скрыпъ, произведенный этимъ движеніемъ, совершенно замолкъ — и смѣло вошелъ въ спальню. Здѣсь онъ сѣлъ въ покойныя и мягкія кресла, потянулся, и началъ передѣваться… передѣваться изъ своего, какъ легко догадаться, не совсѣмъ покойнаго и красиваго платья, въ платье Петра Ивановича. Нельзя не замѣтить, что передѣвался онъ съ достоинствомъ и спокойствіемъ человѣка, одѣвающагося въ собственное платье и только нѣсколько поспѣшающаго, изъ опасенія опоздать на службу. Петръ Ивановичъ обладалъ значительной полнотою, какой въ извѣстныя лѣта достигаетъ всякій благомыслящій человѣкъ: таинственный же незнакомецъ былъ очень тощь, — почему, поправивъ чубъ передъ зеркаломъ, онъ захватилъ кстати со стола два подсвѣчника изъ накладнаго серебра, которые для лучшаго сбереженія счелъ нужнымъ завернуть въ платье Ѳедосьи Карповны, — послѣ чего такъ ихъ спряталъ, что тотчасъ же сталъ походить на Петра Ивановича, ибо очутился съ преизряднымъ солиднымъ брюшкомъ. На возвратномъ пути отъ кровати, съ поручня которой сдернуто было платье, незнакомецъ захватилъ карманные часы (Петръ Ивановичъ былъ человѣкъ акуратный и опасаясь опоздать на службу клалъ обыкновенно подлѣ себя часы) съ позолоченной цѣпочкой, надѣлъ ихъ на себя и поспѣшилъ къ другому зеркалу, гдѣ, полюбовавшись на себя, опять мимоходомъ захватилъ два подсвѣчника. Запрятавъ ихъ въ карманы, онъ началъ шарить по всѣмъ угламъ и прибирать съ неимовѣрною быстротою всѣ мелкія вещицы, какія попадались подъ руку…

III

Сонъ причудливъ и странно жестокъ. Часто послѣ великолѣпной перспективы всего, чѣмъ со временемъ должна увѣнчаться благонамѣренность, человѣку, какъ бы онъ ни былъ добродѣтеленъ, вдругъ, ни съ того, ни съ другаго, что-нибудь такое приснится, чего онъ никакъ не можетъ пропустить, не закричавъ тотчасъ же, что онъ въ штрафахъ и подъ судомъ не бывалъ и никакихъ мыслей, противныхъ правиламъ нравственности, въ душѣ своей не питалъ…

Петру Ивановичу вдругъ приснилась какая-то дѣвушка въ шапкѣ, подъ которой (не подъ шапкой, и подъ дѣвушкой) были подписаны два стиха:

А дѣвушкѣ въ семнадцать лѣтъ

Какая шапка не пристанетъ?..

вдругъ приснилась какая-то дѣвушка въ шапкѣ

которые онъ когда-то услышалъ, проходя мимо раствореннаго окна, — откуда валилъ густыми волнами табачный дымъ, летѣли на улицу слова и виднѣлись веселыя и раскраснѣвшіяся лица какихъ-то молодыхъ людей, — и которые у него потомъ цѣлые три мѣсяца не могли выбиться изъ головы: писалъ ли онъ, разсказывалъ ли какую вѣрную игру проигралъ въ преферансъ, или какую не вѣрную выигралъ, шелъ ли въ департаментъ, изъ департамента, обѣдалъ ли — все они на умѣ — такъ вотъ и шумятъ, и вертятся и егозятъ-егозятъ въ головѣ, какъ будто кромѣ ихъ уже и не чему притти въ голову. И чѣмъ больше старался онъ отъ нихъ отдѣлаться, тѣмъ упорнѣе они его преслѣдовали. Съ ними засыпалъ онъ, съ ними просыпался, нерѣдко отвѣчалъ ими на вопросъ совсѣмъ не объ шапкахъ и дѣвушкахъ, безпрестанно шептали ихъ про себя, даже писалъ верхними зубами на нижнихъ, даже однажды испортилъ листъ гербовой бумаги, рублеваго достоинства, включивъ ихъ совершенно некстати въ прошеніе одной вдовы, приносившей жалобу на какого-то нахлѣбника-семинариста, похитившаго у ней клубокъ нитокъ, которыя будто бы намотаны были на сторублевую ассигнацію. Словомъ, отъ проклятыхъ двухъ стиховъ (бывшихъ между прочимъ причиною ненависти его къ стихамъ вообще) ему уже приходилось тошно жить на свѣтѣ. Но наконецъ онъ отъ нихъ отдѣлался же, и теперь ничего! — дѣвушка въ шапкѣ, да притомъ и не дурная собой, — весьма и весьма ничего! Худо то, что въ слѣдъ за нею приснился ему какой-то человѣкъ съ огромными усищами, съ рѣшительнымъ выраженьемъ въ лицѣ, и въ такомъ непостижимомъ костюмѣ, какого онъ не только никогда не видалъ на яву, но даже потомъ весьма удивлялся, какъ подобные костюмы могутъ сниться порядочнымъ людямъ во снѣ.

приснился ему какой-то человѣкъ съ огромными усищами, съ рѣшительнымъ выраженьемъ въ лицѣ, и въ такомъ непостижимомъ костюмѣ, какого онъ не только никогда не видалъ на яву, но даже потомъ весьма удивлялся, какъ подобные костюмы могутъ сниться порядочнымъ людямъ во снѣ

Испуганный, онъ поспѣшилъ залепетать, что онъ ничего, человѣкъ женатый и въ правилахъ твердъ, что впрочемъ онъ никакимъ оружіемъ владѣть не умѣетъ, потому что французскаго блестящаго образованія съ фехтованьями, танцами и всякими модными пустыми затѣями, развращающими, ко всеобщему прискорбію, нынѣшнихъ молодыхъ людей, не получилъ, и даже не жалѣлъ о томъ, ибо, благодаря Бога, родился въ такой странѣ, гдѣ и безъ шарканья по паркетамъ, одною благонамѣренностію и честнымъ трудомъ, даже при посредственномъ достаткѣ, можно пріобрѣсть всеобщее уваженіе; а что, впрочемъ, онъ опять-таки ничего, идетъ своей дорогой, и проситъ только не мѣшать ему итти своей дорогой, такъ онъ и пройдетъ…

Но вышло, что и странный незнакомецъ — не бѣда; напротивъ, не смотря на невѣроятные сапоги, онъ оказался добрѣйшимъ малымъ, предложилъ съиграть въ преферансъ и проигралъ въ одну пулю по копѣйкѣ восемь рублей серебромъ, — такъ что Петру Ивановичу даже стало немножко совѣстно, и только тѣмъ могъ онъ себя успокоить, что вѣдь на то игра, не умѣешь играть не садись, а взялся за гужъ, такъ будь дюжъ…

Бѣда въ томъ, что по уходѣ страннаго незнакомца, о которомъ Петръ Иванычъ остался такого мнѣнія, что навѣщалъ его какой нибудь-путешествующій англичанинъ-чудакъ, которому некуда дѣвать денегъ, — (объ англичанахъ зналъ онъ вообще, что они большіе чудаки), — бѣда въ томъ, что по уходѣ страннаго незнакомца, Петру Иванычу вдругъ приснился весь департаментъ съ шинелями, сторожами, половиками, столами, чернилицами, дѣлами и начальникомъ отдѣленія. Вотъ начальникъ отдѣленія приподнялся

съ какимъ-то дѣломъ, подходитъ къ нему и говоритъ «перепишите» совершенно такимъ голосомъ, какъ говорится простому писцу. — Хорошо-съ; я вотъ дамъ Ефимову, — отвѣчаетъ немного изумившійся Петръ Иванычъ, почтительно нагибаясь. — «Какому Ефимову?» говоритъ сурово начальникъ: — «развѣ вы забыли, что Ефимову отдано ваше мѣсто, а вы за неисполнительность и соблазнительный образъ поведенія переведены на мѣсто Ефимова…»

Въ ужасѣ проснулся Петръ Иванычъ, открылъ глаза и прямо наткнулся ими на таинственнаго незнакомца, который, нагнувшись, шарилъ въ ящикѣ коммода. Принявъ его за Ефимова, Петръ Ивановичъ, озадаченный, переполненный справедливымъ негодованіемъ, — въ первую минуту не вскрикнулъ, не кашлянулъ, даже не шелохнулся, но, по какой-то особенной остротѣ чутья, таинственный незнакомецъ тотчасъ понялъ, что время прекратить посѣщеніе, и совсѣхъ ногъ кинулся вонъ… Тутъ только догадался герой нашъ въ чемъ дѣло…

Пяткой въ ногу супругу толкнулъ,

Закричалъ: «караулъ! караулъ!»

И вскочивши съ постели, въ чемъ былъ,

За мошенникомъ вслѣдъ поспѣшилъ.

Пробѣжалъ черезъ сѣни — и вотъ

Незнакомца настигъ у воротъ.

Но тотъ ловко въ калитку шмыгнулъ, —

И опять: «караулъ! караулъ!»

Петръ Иванычъ свирѣпо кричитъ

И, въ калитку ударившись лбомъ,

За злодѣемъ въ прискочку бѣжитъ,

Потирая ушибъ кулакомъ.

И бѣжитъ онъ быстрѣе коня

И босыхъ его ногъ топотня

Отзывается рѣзко кругомъ,

Словно брошенный вскользь по рѣкѣ

Камешокъ….

ІУ

Петербургскія лѣтнія ночи свѣтлѣе петербургскихъ зимнихъ дней. Было еще очень рано, но уже совершенно свѣтло; на улицѣ пусто. Только по другую сторону тротуара шелъ какой-то парень въ шинели, надѣтой въ рукава, изъ подъ которой на цѣлую четверть высовывался пестрядинный халатъ; парень раскачивался во всю ширину тротуара и увидѣвъ бѣгущихъ, радостно закричалъ: «держи! держи!», — послѣ чего остановился и долго смотрѣлъ на нихъ, произнося по временамъ ободрительныя восклицанія: «ишь какъ улепетываетъ!» «молодца! молодцА!» — вотъ люблю!» — очевидно относившіяся къ таинственному незнакомцу, который, говоря охотничьимъ терминомъ, ежеминутно отсѣдалъ отъ преслѣдователя своего дальше и дальше. Между тѣмъ крикъ Петра Ивановича былъ услышанъ еще двумя лицами, которыхъ мы не хотимъ назвать. Первое, уже давно и таинственнымъ незнакомцемъ и Петромъ Иванычемъ оставленное позади, отошло нѣсколько впередъ и наблюдая за бѣгущими говорило: «ишь шельма! ишь шельма! ишь шельма!». Второе флегматически вышло на средину улицы, постояло съ минуту въ нерѣшительности, задумчиво понюхало табаку и съ рѣшимостью принялось переходить другую половину улицы, торопясь поспѣть на тротуаръ такъ, чтобъ угодить прямо на переемъ таинственному незнакомцу. Второе лицо дѣйствительно поспѣло въ пору, но бѣгущій рѣшительно не обратилъ на него вниманія и только, пробѣгая мимо съ крикомъ: «эхъ-ма!», сильно толкнулъ его въ плечо, отчего оно тотчасъ повалилось на тротуаръ, къ немалому смѣху веселаго парня и перваго лица, издали наблюдавшаго сцену. Черезъ минуту приспѣлъ и Петръ Иванычъ, запнулся за поверженнаго и тоже упалъ, но тотчасъ же вскочилъ, съ горяча не почувствовавъ ушиба, и побѣжалъ снова. Дважды пораженный приподнялся, взглянулъ за бѣгущими, и сказавъ «есть сила», медленно отправился на старое мѣсто… Между тѣмъ таинственный незнакомецъ уже достигъ конца улицы и повернулъ… куда? въ которую сторону?… Петръ Иванычъ не видалъ, и потому, хотя и продолжалъ бѣжать, но уже медленно и нерѣшительно, какъ человѣкъ потерявшій путеводную звѣзду свою. Вдругъ съ конца улицы, до котораго не достигъ еще Петръ Иванычъ, показались дрожки, называемыя пролетками, то есть такія дрожки, на которыя садятся, когда желаютъ сберечь ребра и спину. Въ дрожкахъ сидѣлъ одѣтый въ пальто господинъ, съ веселымъ лицомъ, доказывавшимъ, что преферансъ, съ котораго очевидно онъ возвращался, былъ для него счастливъ: лицо просто сіяло. Завидѣвъ бѣжавшую встрѣчу ему странную фигуру, господинъ въ пальто разсмѣялся, а потомъ началъ пристально взглядываться въ нее, и вдругъ на лицѣ его выразилось глубокое изумленіе. Онъ какъ будто не вѣрилъ глазамъ своимъ. — «Здравствуйте, Петръ Иванычъ!» сказалъ онъ нѣсколько иронически, когда дрожки подъѣхали на довольно близкое разстояніе къ нашему герою. Петръ Иванычъ поднялъ голову, взглянулъ, и, поблѣднѣвъ какъ полотно, отвернулся въ сторону и побѣжалъ шибче. Но сидѣвшій въ дрожкахъ снова повторилъ: «Здравствуйте, Петръ Иванычъ!» и въ голосѣ уже не было прежней благосклонной мягкой ироніи; онъ звучалъ рѣзко, въ немъ слышалось приказаніе, — такъ что Петръ Иванычъ увидѣлъ себя въ необходимости остановиться и поспѣшно понесъ руку къ головѣ, но убѣдившись въ невозможности снятъ съ нея что-нибудь, ибо на ней не было даже парика, — принужденъ былъ ограничиться поклономъ.

Завидѣвъ бѣжавшую встрѣчу ему странную фигуру, господинъ въ пальто разсмѣялся, а потомъ началъ пристально взглядываться въ нее, и вдругъ на лицѣ его выразилось глубокое изумленіе.

Поклонъ былъ такой, какіе сви дѣтельствуются только начальникамъ, изъ чего и можно съ достовѣрностію заключить, что господинъ въ пальто былъ его начальникъ. — Что это вы… въ такую пору… въ такомъ видѣ… танцуете?… — Танцую — могъ только проговорить дрожащимъ голосомъ дрожащій Петръ Иванычъ, непривыкшій съ дѣтскихъ лѣтъ противорѣчить старшимъ…

Опомнившись, онъ ничего не слыхалъ уже, кромѣ стука удалявшихся дрожекъ, и веселаго заливнаго хохотанья, отъ котораго морозъ пробѣжалъ у него по жиламъ…

V

Клянусь звѣздою полуночной

И генеральскою звѣздой,

Клянуся пряжкой безпорочной

И не безгрѣшною душой!

Клянусь изряднымъ капитальцемъ,

Который въ службѣ я скопилъ,

И рукъ усталыхъ каждымъ пальцемъ,

Клянуся бочкою чернилъ!

Клянуся счастьемъ скоротечнымъ,

Несчастьемъ въ деньгахъ и въ чинахъ,

Клянусь ремизомъ безконечнымъ,

Клянуся десятью въ червяхъ, —

Отрекся я соблазновъ свѣта,

Отрекся я отъ дѣвъ и жонъ,

И въ цѣломъ мірѣ нѣтъ предмета

Которымъ былъ бы я плѣненъ!…

Давно душа моя спокойна

Отъ страстныхъ бурь, отъ бурныхъ сновъ;

Лишь ты любви моей достойна —

И вѣкъ любить тебѣ готовъ!…

Клянусь, любовію порочной

Давно, давно я не пылалъ,

И на свиданье въ часъ полночной

Въ дезабилье не выбѣгалъ…

Кого еще съ тобой мнѣ надо?…

Тобой одной доволенъ я —

Моя любовь! моя отрада!

Ѳедосья Карповна моя!…

Онъ умолкъ и «какъ юный дубъ, низринутый грозой» палъ къ ногамъ супруги своей. Но она была неумолима.

— Не повѣрю! Ужь что ты мнѣ ни толкуй, нс повѣрю! Измѣнникъ! человѣконенавистникъ! чудовище!

И она зарыдала, а потомъ впала въ совершенное отчаянія, и била себя въ грудь, повторяя: — Ахъ, я несчастная! несчастная! несчастная!…

Да какого сраму дожила я, несчастная!… — Я ей Богу-съ ни въ чемъ не виноватъ, Ѳедосья Карповна!

потомъ впала въ совершенное отчаянія, и била себя въ грудь

Онъ дѣйстительно былъ ни въ чемъ не виноватъ, что могутъ подтвердить и читатели. Намѣренія его были чисты, даже похвальны: онъ хотѣлъ настичь похитителя и отнять у него свои вещи. Ѳедосья Карповна перетолковала все совершенно иначе. Проснувшись отъ толчка въ ногу и не нашедъ подлѣ себя супруга, она прежде всего вскричала: «измѣнникъ!» Черезъ минуту, удостовѣрившись, что и платья на обычномъ мѣстѣ не было — обстоятельство, не оставлявшее ни малѣйшаго сомнѣнія, что измѣнникъ ушелъ на свиданье, — съ громкимъ воплемъ упала она на подушку и воскликнула: «ахъ, я сирота горемычная!» Потомъ вскочила и бросилась туда, гдѣ вечеромъ оставила платье, но его, какъ мы знаемъ, тамъ не было; не долго думая, куда бы оно могло дѣваться, — ибо женщина въ припадкѣ ревности, по увѣренію опытныхъ людей, лишается всякой способности разсуждать, — она съ минуту металась по комнатѣ, но не нашедъ ничего во что бы можно одѣться, кромѣ оставленной таинственнымъ незнакомцемъ шинели, накинула ее на себя и бросилась вонъ. Руководимая все тѣмъ же инстинктомъ ревности, она пустилась по тому направленію, по которому таинственный незнакомецъ увлекъ за собою Петра Ивановича. Петръ Ивановичъ въ то время возвращался уже домой, перепуганный, убитый, весь съ головы до ногъ синій, отъ холода и разныхъ ушибовъ. Встрѣча ихъ была страшная; было не много сказано, но успѣла разъиграться трагедія.

Они молчали оба… Грустно, грустно

Она смотрѣла. Взоръ ея глубокой

Былъ полонъ думы. Онъ моргалъ бровями

И что-то говорить хотѣлъ, казалось,

Она же покачала головой

И палецъ наложила въ знакъ молчанья

На синія трепещущія губы…

Потомъ пошли домой все также молча,

И было въ ихъ молчаньи больше муки

И страшнаго значенья, чѣмъ въ рыданьяхъ,

Съ которыми бросаемъ горсть земли

На гробъ того, кто былъ намъ дорогъ въ жизни,

Кто насъ любилъ, быть можетъ. У воротъ

Они кухарку встрѣтили. Кухарка

Смутилась. Въ ней, быть можетъ, сжалось сердце.

И долго изумленными глазами

Она на нихъ смотрѣла, но ни слова

Они ей не сказали… Да! ни слова…

И молча продолжали путь… и скрылись…

Но какъ только переступили они порогъ спальни, Ѳедосья Карповна тотчасъ повернула ключъ въ замкѣ, и узнать, что тутъ происходило въ первыя минуты авторы рѣшительно не имѣли ни какой возможности, ибо, къ крайнему ихъ сожалѣнію, и самыя ставни оставались по прежнему закрыты, такъ что нельзя было даже ничего подсмотрѣть. Впрочемъ, можно догадываться, что тутъ происходила драма въ пяти или даже въ шести актахъ, съ эпилогомъ, — въ какой не дай Богъ участвовать женатому читателю! Но достовѣрно извѣстно только, что тщетно увѣрялъ Петръ Ивановичъ Ѳедосыо Карповну въ своей невинности. Какія ни приводилъ онъ доказательства, всѣ они обращались на его же голову. Ѳедосья Карповна упорно стояла на томъ, что ея платье и прочія вещи стащилъ Петръ Иванычъ къ мерзавкѣ своей любовницѣ, а самъ очутился на улицѣ безъ платья потому, что его раздѣли мазурики, когда онъ возвращался отъ мерзавки, своей любовницы, и что наконецъ лохмотья таинственнаго незнакомца самъ же онъ, Петръ Иванычъ, подкинулъ, купивъ на рынкѣ, чтобъ отвлечь отъ себя всякое подозрѣніе, въ случаѣ какой нпбудь неудачи. Какъ ни нелѣпо было такое предположеніе и какъ ни клялся Петръ Иванычъ (а онъ клялся всѣмъ дорогимъ для него въ жизни) — ничто не помогло. Не помогло даже и послѣднее очень сильное доказательство, что парикъ оставался дома, а невѣроятно и ни съ чѣмъ несообразно, чтобъ нуждающійся въ парикѣ человѣкъ позабылъ надѣть его, идучи на свиданье съ любовницей. Ничто не помогло!

Таково уже было расположеніе мыслей Ѳедосьи Карповны. Ревность рвала ея душу на части. Къ тому же и кухарка, обрадовавшись случаю, рѣшительно утверждала, что ни на минуту не выходила и никто къ нимъ не входилъ, и что хоть и слышались ей въ просонкахъ изъ спальни какіе-то шаги, но разсудивъ, что оттуда некому выходить, кромѣ барина или барыни, она не сочла нужнымъ встать и по смотрѣть… Хоть герой нашъ знался совсѣмъ не Макаромъ, но мы не можемъ здѣсь нсезамѣтить, что на бѣднаго Макара и шишки валятся!

VI

Вотъ уже и девять часовъ, время, въ которое бывало Петръ Иванычъ, спокойный и счастливый, хлѣбнувъ два, три стакана чайку, поцѣловавъ жену, поцѣловавъ дочь, съ портфелемъ подъ мышкой, отправлялся, нѣсколько согнувшись, смиреннымъ, никого неоскорбляющимъ, но и не вовсе чуждымъ самостоятельности шажкомъ въ свой департаментъ…

Но не одѣвается, не пьетъ даже чайку, не цѣлуетъ жены и дочери и не идетъ въ департаментъ растерявшійся Петръ Иванычъ. Мрачно у него на душѣ; при одной мысли, что надо идти на службу, морозъ пробѣгаетъ у него по кожѣ, отъ макушки до пятокъ. Вся жизнь отъ сѣченья и греческихъ спряженій въ дѣтствѣ, голоданья и переписыванья въ юности, до послѣдняго недавняго распеканья — проходитъ передъ его глазами, — и ничего, кромѣ смиренномудрія, и вѣчной безпредѣльной покорности — не видитъ онъ въ ней; хоть бы слово когда грубое какое сказалъ, хоть бы недовольную мину выразилъ на лицѣ — никогда! никогда! Даже покушенія на что-нибудь подобное за собой не запомнитъ! Чистъ, чистъ! со всѣхъ сторонъ, какъ ни поверни, чистъ! И между тѣмъ, сердце болѣзненно съёживается отъ страха, какъ-будто преступленіе какое-нибудь совершилъ человѣкъ, какъ-будто начальнику нагрубилъ!

«Что скажетъ начальникъ отдѣленія!» думаетъ Петръ Иванычъ (несомнѣнно, что господинъ, ѣхавшій на дрожкахъ, былъ его начальникъ отдѣленія). «Что скажетъ начальникъ отдѣленія?…» думаетъ онъ, большими шагами расхаживая по комнатѣ, и никакъ не можетъ рѣшить, что скажетъ начальникъ отдѣленія, хоть и предчувствуетъ, что онъ скажетъ что-то страшное, что-то такое страшное, отчего мало посѣдѣть въ одинъ часъ, отчего мало даже провалиться сквозь землю… И ни убѣжденіе въ своей невинности, никакія размышленія, никакіе доводы ума, ничто не утѣшаетъ безутѣшнаго Петра Иваныча! «Да, ужь не подать ли мнѣ просто въ отставку», думаетъ онъ: «такъ даже и не являться, а просто подать въ оставку, и кончено, а покуда выйдетъ отставка, тиснуть въ «Полицейской Газетѣ», что вотъ такъ и такъ дескать, чиновникъ

съ одобрительнымъ аттестатомъ»…

Тутъ онъ на минуту запнулся… «Вѣдь ужь мнѣ, вѣрно, дадутъ аттестатъ одобрительный?» продолжалъ онъ съ нѣкоторымъ смущеніемъ: «что-жь? служилъ я не хуже другихъ, нехуже другихъ, сударь ты мой, въ штрафахъ и подъ судомъ не бывалъ, зложелателей, благодаря Всевышняго, не имѣю… подалъ въ отставку… ну, что-жь? Вышелъ случай такой, съ кѣмъ не случается?… просто случай вышелъ такой… Такъ вотъ оно хорошо было-бы публиковать, что вотъ-де чиновникъ съ одобрительными аттестатами, титулярный совѣтникъ, — я думаю даже не худо будетъ выставить: имѣющій такіе-то и такіе-то знаки отличія… Такъ вотъ молъ, такой-то и такой-то чиновникъ, имѣющій такіе-то и такіе-то знаки отличія, хорошій чиновникъ, дескать, благонадежный чиновникъ, ищетъ мѣста управляющаго имѣніемъ, преимущественно

въ малороссійскихъ губерніяхъ, на выгодныхъ, дескать, для владѣльца условіяхъ…

Да! да! Въ малороссійскихъ губерніяхъ лучше — климатъ теплѣе, да и народъ-то попроще… народъ-то попроще, вотъ оно что, главное дѣло, сударь ты мой, народъ то попроще, вотъ она штука то какая!

А поди-ка сунься въ Костромскую, въ Ярославскую… ухъ! шельма на шельмѣ! Всякій мужикъ туда же граматѣ знаетъ и на каждомъ синій армякъ… на каждомъ на шельмецѣ-то синій армякъ, вотъ оно что, вотъ она штука-то какая, вотъ она какая штука то!

Избалованныя губерніи! Нѣтъ, вотъ бы гдѣ-нибудь въ малороссійскихъ, примѣрно въ Полтавской; три, четыре тысченки душъ, съ мельницами, съ фруктовыми садами, со всѣми угодьями, съ господскимъ строеніемъ; а баринъ-то себѣ гдѣ-нибудь за тридевять земель, въ Москвѣ, въ Петербургѣ, въ Парижѣ… а баринъ-то себѣ въ Москвѣ, а баринъ-то въ Петербургѣ, а баринъ-то себѣ въ Парижѣ, баринъ-то себѣ за тридевять земель, какъ въ сказкѣ говорится, какъ въ русской-то сказкѣ сказывается… Ухъ! раздолье-то! раздолье…» Тутъ Петръ Иванычъпотеръ руки отъ удовольствія, потому что уже, въ самомъ дѣлѣ, почувствовалъ себя управляющимъ такого имѣнія, — на что русскій человѣкъ очень скоръ… «Да, только та бѣда», продолжалъ онъ, вдругъ опомнившись, и вновь совершенно опѣшевъ, какъ человѣкъ, съѣвшій муку: «Да, только та бѣда, что никто не возьметъ, за фамилію никто не возьметъ… управляющій! ужь въ одномъ словѣ сейчасъ слышится Нѣмецъ, какой-нибудь Карлъ Иванычъ Бризенмейстеръ, или еще помудренѣй, такъ, чтобъ мужикъ и подумать не смѣлъ выговорить, какъ слѣдуетъ, чтобы у него языкъ поперекъ глотки сталъ. Бѣдь вотъ, будь нѣмецкая фамилія, хоть подобіе нѣмецкой фамиліи будь… а то — Блиновъ! на вотъ тебѣ въ самый ротъ — блиновъ! горячихъ блиновъ! подавись!…» И здѣсь герой нашъ въ первый разъ въ жизни пожалѣлъ, что у него русская фамилія, чему онъ сорокъ лѣтъ слишкомъ постоянно былъ радъ, и даже благодарилъ Бога, что и оканчивается она на овъ, а не на скіи. «Да, опять и то», продолжалъ размышлять нашъ герой: «осанки такой не имѣю, осанки, соотвѣтствующей званію управителя не имѣю, вотъ она какая бѣда, вотъ она бѣда-то какая надо мной горемычнымъ, осанки, соотвѣтствующей званію, не имѣю, — не имѣю осанки званію управителя соотвѣтствующей, совсѣмъ осанки такой не имѣю. Нашъ братъ и смотритъ-то, какъ-будто все чего-то боится, и идетъ-то, какъ будто проситъ прощенія у половиковъ, которые недостойными ногами своими попираетъ, и въ лицѣ такое подобострастіе, такое подобострастіе, что и сказать нельзя, никакъ нельзя сказать, недостанетъ

словъ, какъ говорится въ хорошемъ слогѣ, на языкѣ человѣческомъ… вотъ оно что! вотъ оно какое дѣльце-то! вотъ оно дѣльце-то казусное какое! Ну ужь извѣстно: по какой части пойдешь, съ тою и степень значенія въ лицѣ своемъ соразмѣряешь… степень-то значенія съ положеніемъ своимъ въ свѣтѣ соразмѣряешь…. А тутъ надобно, чтобы орломъ глядѣлъ человѣкъ, чтобъ на лицѣ было написано, что ему и чортъ не братъ, чтобы дѣйствовалъ смѣло, рѣшительно, на открытую ногу дѣйствовалъ бы, и умѣлъ бы этакъ съ откровенностію, не лишенною благородства, и словцо то крѣпкое кстати пригнуть, ну и тамъ что другое… Вотъ оно что! Чтобы какъ выйдетъ да заговоритъ ломаннымъ своимъ языкомъ, такъ чтобы мужикъ на него и взглянуть не смѣлъ, а только бы кланялся въ поясъ, да говорилъ: «Слушаю батюшка, Карлъ Иванычъ!… Нѣтъ, гдѣ нашему брату!.. Развѣ ужь заняться хожденіемъ по дѣламъ…» Но и хожденіе по дѣламъ оказалось неудобнымъ. Думалъ, думалъ Петръ Иванычъ, и покончилъ тѣмъ, что какъ ни вертись, службу оставить невыгодно, разорительно, словомъ, неблагоразумно во всѣхъ отношеніяхъ. И такъ, скрѣпа сердце, рѣшился онъ иттн въ департаментъ. Будь что будетъ! Можетъ и никакой бѣды нѣтъ, можетъ ему только такъ показалось, а въ сущности ничего! Наконецъ онъ даже дошелъ до заключенія, что можетъ быть оно даже и хорошо, что начальникъ его увидѣлъ на улицѣ, пожалуй чѣмъ чортъ не шутитъ примутъ участіе, вспомоществованіе единовременное дадутъ. «Да! да!» повторялъ Петръ Иванычь: «оно въ самомъ дѣлѣ даже и хорошо», и между тѣмъ чувствовалъ, что морозъ подираетъ по кожѣ. Три дня употреблено было на залечиванье разныхъ ушибовъ и синихъ пятенъ, и на утвержденіе себя въ благородной рѣшимости не унывать, помнить, что испытанія ниспосылаются намъ въ плачевной юдоли сей для возвышенія душевнаго мужества, и что не нужна бы человѣку и безсмертная душа, если бъ онъ уничтожался и падалъ передъ несчастіемъ. На четвертый день рѣшено было итти на службу. Но здѣсь на Петра Иваныча напалъ такой страхъ, что онъ буквально не могъ сдвинуться съ мѣста и нѣсколько часовъ совсѣмъ готовый, умытый, выбритый, во фракѣ, съ портфелемъ подъ мышкой, сидѣлъ какъ прикованный къ стулу, безсмысленно смотря на три какія-то головы, державшія компанію у противоположныхъ ворот. Когда опомнился онъ, былъ уже двѣнадцатый часъ. «Поздно!» сказалъ онъ себѣ съ тайной радостью. «Видно уже завтра!» и въ ту же минуту схватилъ шапку, надѣлъ шинель и калоши, и выбѣжалъ на улицу. Бѣжалъ онъ чрезвычайно скоро, ни на что не обращая вниманія, даже не заглядывая въ окна, хотя и любилъ заглядывать въ окна, и зналъ, что, заглянувъ въ окно, иногда можно увидѣть много хорошаго.

Бѣжалъ онъ на службу…

VII

Въ десятомъ часу того дня, утромъ котораго происходило событіе, описанное въ четвертой главѣ, Степанъ Ѳедорычъ Фарафонтовъ, пришедъ въ должность, направился прямо къ столу, гдѣ обыкновенно сидѣлъ Петръ Иванычъ, чтобъ распросить его о ночномъ приключеніи и, по долгу службы, порядкомъ распечь его. Но Петра Иваныча, какъ мы знаемъ, тамъ не было. Такъ-какъ воспоминаніе вчерашняго выигрыша все еще держало его въ веселомъ расположеніи духа, то подошедъ къ экзекутору и спросивъ о здоровьи, весьма комически разсказалъ онъ ему странную встрѣчу съ Петромъ Ивановичемъ, особенно распространившись на счетъ удивительнаго танца, въ которомъ упражнялся Петръ Иванычъ, и на счетъ аріи, кажется, изъ «Соннамбулы», которою сопровождалъ онъ свои живописныя па, послѣ чего оба, и разскащикъ и слушатель, долго смѣялись, пожимая плечами. Степанъ Ѳедорычъ разсказывалъ не такъ тихо, чтобъ его никто не могъ слышать, кромѣ экзекутора, а потому исторія Петра Ивановича сдѣлалась тотчасъ извѣстною и еще двумъ тремъ чиновникамъ.

особенно распространившись на счетъ удивительнаго танца, въ которомъ упражнялся Петръ Иванычъ, и на счетъ аріи, кажется, изъ «Соннамбулы», которою сопровождалъ онъ свои живописныя па, послѣ чего оба, и разскащикъ и слушатель, долго смѣялись, пожимая плечами

Тѣ въ свою очередь передали ее съ надлежащими дополненіями сосѣдямъ

своимъ и такимъ образомъ случилось, что исторію Петра Иваныча въ полчаса узнало все присутственное мѣсто, гдѣ служилъ нашъ герой… Къ вечеру узналъ ее и весь городъ, и нѣсколько дней сряду въ Петербургѣ только и говорили о танцующемъ чиновникѣ исполинскаго роста, съ лошадиными копытами, вмѣсто обыкновенныхъ человѣческихъ ступней. Не трудно представить съ какимъ нетерпѣніемъ ждали его товарищи, сколько произошло толковъ и предположеній и какъ выросла, украсилась и измѣнилась самая исторія.

Не трудно представить съ какимъ нетерпѣніемъ ждали его товарищи, сколько произошло толковъ и предположеній и какъ выросла, украсилась и измѣнилась самая исторія.

Но прошелъ день, прошло два, прошло три, вотъ уже наступилъ и четвертый, а Петра Иваныча нѣтъ какъ нѣтъ. Любопытство возрасло до высочайшей степени. И вотъ на четвертый день часу въ первомъ, въ минуту всеобщаго почтительнаго молчанія, водворившагося по случаю появленія самого начальника, который, указывая на дѣло, толковалъ что-то съ большимъ жаромъ Степану Ѳедоровичу, внимавшему начальническимъ рѣчамъ съ почтительнымъ наклоненіемъ головы, — въ такую-то торжественную минуту дверь изъ прихожей вдругъ отворилась, п появился герои нашъ. Какъ ни сильно было уваженіе подчиненныхъ къ начальнику, но естественное движеніе одолѣло и прорвалось на всю комнату глухимъ сдержаннымъ смѣхомъ, — какъ будто вдругъ чихнулъ табунъ лошадей. Естественно, что начальникъ съ недовольнымъ видомъ спросилъ о причинѣ такого неумѣстнаго взрыва. Степанъ Ѳедорычъ поднялъ голову, потому что и самъ еще не зналъ, что бы значила подобная дерзость, но встрѣтивъ жалкую Фигуру Петра Иваныча, подобно подчиненнымъ своимъ, не могъ удержаться отъ смѣха. Начальникъ повторилъ свой вопросъ. Перетрухнувшій Степанъ Ѳедорычъ почувствовалъ необходимость оправдаться и оправдать своихъ подчиненныхъ. Для такой цѣли онъ не нашелъ ничего лучше, какъ разсказать въ подробности исторію Петра Ивановича и тотчасъ разсказалъ ее, постаравшись не столько о строгомъ соблюденіи исторической достовѣрности, сколько о томъ, чтобъ отъ нея дѣйствительно нельзя было не захохотать, — въ чемъ и успѣлъ совершенно, ибо, по мѣрѣ изложенія событій, лицо слушателя прояснялось, а когда дошло до описанія страннаго танца, въ которомъ упражнялся Петръ Ивановичъ, и сопровождавшихъ его мотивовъ изъ «Лучіи», слушатель уже рѣшительно не нашолъ въ себѣ силъ сохранить строгое выраженіе почтенной своей наружности и самъ засмѣялся… Но смѣхъ его, какъ легко догадаться, былъ непродолжителенъ. Принявъ строгорѣшительное выраженіе, онъ подошелъ къ Петру Иванычу, оцѣпѣнѣвшему у дверей, и сказалъ, медленно, важно, дѣлая удареніе на каждомъ словѣ: — А что скажете вы?

Но Петръ Иванычъ не могъ ничего сказать, хоть и замѣтно было, что онъ хотѣлъ что-то сказать…

Тогда начальникъ, основательно думая, что къ пресѣченію подобныхъ золъ должно принимать мѣры при самомъ ихъ зародышѣ, счелъ нужнымъ распространиться и показать Петру Иванычу все неприличіе его поступка. Онъ сказалъ ему, что званіе и самыя лѣта недавали ему права на такое дѣло; что танцовать, конечно, можно, но въ приличномъ мѣстѣ, и притомъ имѣя на себѣ одежду, принятую въ образованныхъ обществахъ Европы, которая, по образованію, можетъ вообще почесться первою изъ всѣхъ пяти частей свѣта. Онъ сказалъ ему (и помѣрѣ того, какъ онъ говорилъ, въ голосѣ его возрастала энергія и наружность болѣе и болѣе одушевлялась), что подобные пассажи простительны только грубымъ и невѣжественнымъ дикарямъ, не знающимъ употребленія огня и одежды, да и тѣ (присовокупилъ онъ) прикрываютъ

наготу свою древесными листьями. Наконецъ, онъ сказалъ ему, что подобный поступокъ срамитъ не только того, кѣмъ сдѣланъ, но даже бросаетъ не хорошую тѣнь на все званіе, что званіе чиновника почтенно, и недолжно быть профанировано,

— Что чиновники тоже, что воинство

Для отчизны въ гражданскомъ кругу,

Посягать на ихъ честь и достоинство

Позволительно развѣ врагу,

Что у нихъ все занятья важнѣйшія —

И торги, и финансы, и судъ

И что служатъ все люди умнѣйшіе

И себя благородно ведутъ.

Что безъ нихъ бы невинные плакали,

Наслаждался бъ свободой злодѣй,

Что подъ часъ отъ единой каракули

Участь сотни зависитъ людей,

Что чиновникъ плохой безъ амбиціи,

Что чиновникъ не шутъ, не паяцъ,

И неслѣдъ ему безъ аммуниціи

Выбѣгать на какой-нибудь плацъ.

А ужь если есть точно желаніе

Не служить, а плясать качучу,

Есть на то и приличное званіе —

Я удерживать васъ не хочу!»

Такъ заключилась рѣчь, имѣвшая вообще на присутствующихъ вліяніе сильное, но дѣйствіе ея на Петра Иваныча было таково, что, можетъ быть, ни въ какія времена, никакая рѣчь не производила такого дѣйствія. Пораженный ею, изъ всѣхъ способностей, отпущенныхъ ему Богомъ, сохранилъ онъ только одну способность шевелить или точнѣе мямлить губами, да и то дѣлалось съ величайшимъ усиліемъ, и вообще въ ту минуту герой нашъ, страшно синій, походилъ на умирающаго, которому есть сказать нѣчто важное, но у котораго уже отнялся языкъ…

Только очутившись на улицѣ и глубоко втянувъ въ себя струю свѣжаго воздуха, почувствовалъ онъ, что еще живъ.

VIII

«Корабль, обуреваемый

Волнами — жизнь моя!

Судьбою угнетаемый,

Въ отставку подалъ я,

Не мало тутъ утрачено —

Убытокъ — и большой!

А впрочемъ предназначено

Ужь видно такъ судьбой.

И есть о чемъ печалиться,

Нашолъ чего жалѣть!

Смерть ни надъ кѣмъ не сжалится —

Всѣмъ должно умереть!

Почетныя регаліи,

Доходныя мѣста,

Награды — и такъ далѣе

Все прахъ и суета!

Мы всѣ корпимъ, стараемся,

Вдаемся въ плутовство,

Хлопочемъ, унижаемся,

А все вѣдь изъ чего?

Умремъ, такъ все останется! —

На срокъ пришли мы въ свѣтъ…

Чѣмъ дольше служба тянется,

Тѣмъ болѣе суетъ.

Успѣлъ ужь я умаяться

Въ житейскомъ мятежѣ,

Подумать приближается

Пора и о душѣ!

Ужь лучше здѣсь быть пѣшкою,

Чѣмъ душу погубить…

А, впрочемъ, что жь я мѣшкаю?

Ужь десять хочетъ бить!

Есть случай къ покровительству!

Тотчасъ же полечу

Къ его превосходительству

Ивану Кузьмичу —

Поздравлю съ имянинами…

Рѣшится, можетъ быть,

Подъ разными причинами

Блохова удалить

И мнѣ съ приличнымъ жительствомъ

Его мѣстечко дать….

Не нужно покровительствомъ

Въ нашъ вѣкъ пренебрегать!…»

© Соч. гг. Федор Достоевский, Дмитрий Васильевич Григорович, Николай Некрасов 1846

Владислав Себыла (1927—1938). Подборка стихов

автор рисунка Бушмин Макар, 5 лет (2018 г)

Марш

Ать-два-хлюп-хлюп,

Лужи-лужи-лужи-лужи.

Вдрызг — сапоги, вонь, портянки истёрты,

В латках портки — повидали немало,

Кровь ототрётся с расквашенной морды,

Бой недалёк, сорок вёрст — до привала.

Ать-два, хлюп-хлюп.

Хлюпают лужи — в пути нашем вехи,

Капельки грязи срываются с веток,

Грязь на телах запеклась, как доспехи,

Ну и вонища же — мать твою эдак!

Ать-два-хлюп-хлюп.

Врезались лямки от сумки заплечной,

Головы клонятся к земле,

Марш отступленья, марш бесконечный,

Ноги, и плечи, и спины — во мгле.

Ночь за плечами, ночь и враг,

Хлоп-хлюп-хлоп-хлюп

Нету сапог и нету ног,

Нету шагов — есть только мили,

Нету ни просек, ни дорог,

И Бога — опередили.

…Ать-два — хлюп-хлюп.

Правой да левой, левой да правой,

Челюсти — клещи, замкнуты лица,

Кожа на шее — пламень кровавый,

Сколько еще этот марш продлиться?

Ать-два-хлюп-хлюп.

Сто километров — сто шагов.

Хлоп-хлюп-хлоп-хлюп.

Топай да топай, строем да строем,

Там, за седьмою дальней горою,

Там, за борочком, там, за лесочком…

Ночь бесконечна. Нету постоя.

Ать-два-хлюп-хлюп.

Сто километров — сто шагов.

Хлоп-хлюп-хлоп-хлюп. —

Хлюп — стой! Разойдись!

Облегчись — надо, не надо, — отдых далече,

Если отлить на дорожку — шагать будет легче,

Пялься в ночь: сумрак — густой и твёрдый,

Бьёт, не даёт сделать шага,

Хватай губами воздух с полей,

Впитавший небесную влагу.

И вновь — ать-два,

Хлоп-хлюп-хлоп-хлюп.

Идём сторожко — собачья свора,

Идём, как стая злых волков.

На встречных — зыркнем хищным взором.

Ряды штыков — ряды клыков.

Ать-два-хлюп-хлюп.

Будет конец ли, будет конец ли?

Башка гвоздями и тьмой забита,

Плечи из кожи, из кожи — руки,

Только ступни из свинца отлиты.

Ать-два-хлюп-хлюп.

Братец, подвинься на узкой койке,

Дай место, что ли — так твою мать!

Ноги шагают — да пусть шагают

Ноги-ноги-спать.

Ать-два-хлюп-хлюп.

Топать так много, топать так много,

Лужи да грязь, да болото.

Дом твой просторный, к дому дорога

Снится тебе, идиоту.

Ать-два-хлюп-хлюп,

Сто километров — сто шагов,

Хлоп-хлюп-хлоп-хлюп.

Топать так много, топать так много,

Сами шагают ноги,

Ноги без туловищ, без голов,

И без сапог, без штыков и стволов.

Ать-два-хлюп-хлюп

Хлоп-хлюп-хлоп-хлюп.

Инвалид

Вихри взметнула граната. Из-под земли и бетона

Вытащили ошметки, сунули в чрево вагона.

В госпитале валялся, тихий, подобный вате,

В запахе йодоформа, средь духоты и проклятий.

В саду, средь толпы калек — кто с костылём, кто в коляске —

Радовался он жизни и солнечной тихой ласке.

Дрожали листочки, ветер дышал ароматом сада,

И щедрые чьи-то руки несли покой и прохладу.

Травинку и стебелек, цветок он любил и муху,

И каждый шелест, и стук, и шёпот — отрада для слуха.

Пусть руки-ноги гниют вдали, где-то там, над Стрыпой —

А солнечный жар — как мёд, душистая тень — под липой…

Как облако, вся земля, и вольный воздух над нею,

И утренние туманы накроют — руна нежнее.

Обрубок, о долгой жизни готов по все дни молиться.

Сколько же зим до смерти… И вёсен — вволю напиться!

Фабрика

I

В цехе, морозною голубизной остеклённом,

Лес шумит — исполинский, зелёный,

Мельницы горных ручьев, неустанных и чистых,

Кварцы, базальты, сияние зорь серебристых —

В черный дробят перегной, бесконечно и споро,

И засыпают им холмики, горки и горы.

Северный ветер всосав, вентилятор хлопочет,

И серебром с потолка светит лампа все ночи.

Пчёлы, букашки — то чёрны, то рыжи, то алы,

Возятся вечно с сырьем — им работы немало.

Бабочки — солнечных красок набрали на крылья —

Всюду цветочки рисуют в китайском загадочном стиле.

Ёлка — насос, где смолистое масло творится,

И на орешник струится живица.

Смена закончится — в цехе ленивом и сонном

Глотки полощут лягушки напевом зелёным.

II

В цехе, морозною голубизной остеклённом,

Лес шумит.

Время разбухло, древесной становится плотью,

В ель прорастая, в весенней реки полноводье,

В молот, размеренно бьющий по наковальне

В кузню, что белым горит над болотной печалью,

Гордые там кузнецы — никому не уступят,

Землю в куски разбивают, лупят —

Мышцы их — словно железные балки под кожей,

Пальцы — на клещи стальные похожи.

Плечи — как будто сто-орлые крылья раскрыты…

Воздух невидимой сетью тропинок увитый,

Словно ядро, там Земля от ударов трясется

Дождь закалил е ё, жаром оплавило солнце,

Грозы увечили Землю, станки шлифовали,

Волны воздушные обдували,

Череп стал лысым, где лес взрастал вековечный,

Молот его ровняет кузнечный,

Наждак обдирает складки и грани,

Выскребут, сгладят, затрут до сиянья

Выстрелят в цель по торным дорогам

Прямо в Бога.

III

В цехе, морозною голубизной остеклённом,

Век бежит,

Путь, что вымощен звёздами, ленивой рекой заливает,

Главная кузня здесь, тигель и клещи,

Стан для проката тончайших прутьев и плит толстейших,

Здесь куются со звоном лунные диски,

Горн из глины, над ним метеоры летают,

Разъяренного солнца белые брызги

В кадках, шипящих от жара, тают.

Атомы, раскалившись, вьются тучей густою,

В пышных гривах комет стали пылью златою,

И из жерл вылетают планеты — твёрдые ядра —

Остывают в холодном блеске северного сиянья.

Молот вулканов железо кует что есть силы,

В небо взлетают трупы земель остылых,

И приводные ремни от солнца до солнца

Скрипят.

IV

В цехе, морозною голубизной остеклённом,

Лес шумит,

Век бежит.

Льётся лениво река всего на свете,

Расквакались тьмы лягушек о лете,

В закатный час, когда плавится позолота,

Солнце лик облаками отирает от пота.

Крысолов в свою флейточку тонкую свищет,

И бредёт по цехам, и зовёт, в синеве остеклённой ищет

Главного инженера.

Течёт ленивая река всякой вещи,

Миллион лягушек вечером квакает,

А в расплавленном золоте заката

Когда солнце тучами вытирает потное лицо,

Крысолов с тонкой флейтой бродит по залам

Играет сладко, призывает — и ищет в голубом стеклянном отдалении

Главного инженера.

Исповедь крысолова

Не пугай меня, отче, своим Господом грозным,

Что сидит на престоле парчовом и звёздном,

Не шипи, как змея, и не молви ни слова,

Я оглох в тишине и не слышу,

Я ослеп от свечей, что сверкают сурово,

Мне не верь — про грехи сладко я наболтаю,

Приплету и грехи, что пропахли цветами

И ветрами, и мокнут под дождиком чистым,

И шуршат, словно листья.

Не пугай своим богом —за столом за зелёным

Он сидит и на землю глядит грозным оком,

Мой же Бог — тучкой видится в небе высоком,

Крепким деревом, вставшим над вешним потоком,

Золотой каплей масла, горящей в моторе,

Штормом, что разгулялся в бушующем море,

Звонкой мухой и духом, что сбросил оковы,

Или только что мною придуманным словом.

Небосвод твой свернётся, как в книжке страница

В напечатанных звёздах… Его мне не надо,

Он открыть нас пустыням и безднам стремится —

В миг последний — не скрыться от Божьего взгляда…

Мой — другой, он рубиновый с голубизною,

Солнце в полдень и в полночь горит надо мною,

Средь чудесного страшного света

Блещут медные гривы — резвятся кометы,

Пить от солнца приходят порой они, чтобы

Вновь уйти в свои полные гула чащобы.

Небеса мои — бездна… Небосвод мой глубокий

Отче, пусть же пронзит твоё серое око

До дна… до дна…

Отче! Я не хочу твоего небосклона,

Где лишь гимны святые…

Мой — как льдина, студёный,

В нём — скрутились туманности, будто улитки,

Звёзды — рыбки в пруду, золотисты и прытки,

В нёс — потопом космическим полнятся сини,

И миры, как ладьи, вдаль плывут по стремнине.

Небеса мои — бездна… Небосвод мой глубокий

Отче, пусть же пронзит твоё серое око

До дна… до дна…

Для чего твоё небо, где не пролетает

Клин гусей, лебединая снежная стая?

Где деревьям косматым расти не пристало,

Зеленеть да пожаром румяниться алым?

Можжевельника нету и ёлки с сосною,

Туч отара не бродит вослед за луною.

Нет волов, лай не слышен собачий,

Ни коровы, ни кошки, ни клячи.

Отче, это не рай. Попади я к порогу —

Так Ковчегов тогда понастроил бы много.

Крысолов я. На флейте играю я нежно,

Я — лунатик небес в этом мире безбрежном,

Не пугай меня Богом, что строго взирает,

Колыбельную крыс для тебя я сыграю

Сам пойдёшь ты за мною, за песней,

Оплету, очарую тебя своим небом,

Утоплю в золотой его бездне!

Десять правил сценариста от Тихона Корнева (режиссёрская версия)

1. Смотри плохие фильмы

Люблю готовить. Еду. По дому больше сотни разных кулинарных книг, хитровыдуманных кухонных гаджетов, и к плите я обычно не подпускаю никого. За это я должен бы поблагодарить мою маму… которая продолжала и продолжала класть крупно резаный лук в котлеты. Это было невыносимо, и в какой-то момент я понял, что готовить надо учиться самому.

В кинематограф меня толкнули фильмы плохие, и очень плохие. Не было «новинки в HD качестве смотреть онлайн бесплатно» или ста с лишним кабельных каналов, даже видака не было. Хорошие фильмы не научат тебя хорошему, зато плохие… Не треш! Не Эд Вуд! Не Кучков! Не Трома!

Нет, именно что плохие! Скучные, бездарные, безвкусные, никакие, и чтоб мобильник отключен. Будет больно, глаза и уши начнут кровоточить, в корчах начнешь думать: «Неужели нельзя было этого персонажа увязать с этим…» — и придумаешь десяток возможных вариантов; «Он не мог бы уговорить его такими аргументами…» — и придумаешь несколько убедительных вариантов диалога.

К титрам — выдумаешь один-два концепта крутого фильма. Распишешь и продашь за кучу денег.

Будь у меня тогда интернет — сейчас бы админом Воскресенского завода химреактивов значился. По блату. От мамы.

2. Крепи дружбу с коллегами на научной основе

Мне очень странно, что люди моей профессии не объединены по типу научного сообщества, с периодическими изданиями, научными спорами и проблематикой. Просто взять и обсудить, например, что «рекап» больше не действует как рекап [здд — Рекап (сокр. от англ. recapitulation — итог) в сериалах со сквозным сюжетом — повтор уже показанного материала.] а только зря спойлерит серию. Значит, от него стоит отказаться, или использовать как обманку зрителя. И чтобы это стало достоянием большинства наших коллег на самых заспанных телеканалах.

Сценаристы разобщены, у них нет общего представления о кинопроцессе. Недавно столкнулся с коллегой, он до сих пор считает угрозу жизни главному герою в финале серии работающим клифхэнгером [здд — Клиффхэ́нгер (англ. cliffhanger или cliffhanger ending) — художественный приём в создании сюжетной линии (в литературе или кино), в ходе которой герой сталкивается со сложной дилеммой или последствиями своих или чужих поступков, но в этот момент повествование обрывается, таким образом, оставляя развязку открытой до появления продолжения]. Я не знаю, что дальше — диалоги лечим подорожником, а рерайтить [здд-Рера́йтинг (англ. rewriting) — обработка исходных текстовых материалов в целях их дальнейшего использования] станем по соборному уложению.

Люди меняются, меняется мировосприятие, количество получаемой информации, способность её усвоения, возникают новые технические возможности, новые запросы людей. Никто не станет работать с современным человеком по учебнику психологии восьмидесятых годов, зато использовать сценарный учебник сорокалетней давности — запросто.

«Терминатор 2», казавшийся мне пределом киношного драйва и адреналина… Это всё еще прекрасный фильм — неспешная медитативная притча о взрослении и сложностях пубертатного периода, снятая признанным венгерским режиссером.

Жалобы, что в России нет сценаристов, слышны от продюсерского сообщества регулярно. Продюсеры, стоит заметить, и объединены, и периодические издания есть, и проблемы свои они имеют возможность обсудить и выработать единое отношение.

I have a dream, как говорится… Не так уж нас много, чтобы нельзя было собраться в сообщество по научной линии и прекратить споры о флогистоне и креационизме [здд-Креациони́зм (от лат. creatio, род. п. creationis — творение) — религиозная и философская концепция, согласно которой основные формы органического мира (жизнь), человечество, планета Земля, а также мир в целом, рассматриваются как непосредственно созданные Творцом или Богом].

А, может, сценаристы разобщены не потому, что разобщены, а потому, что сценаристы.

3. Учись «продать» свое виденье

Как правило, заказчик питчит идею [Тихон Корнев: pitch — ага, презентация, рассказ, введение в курс дела. Заказчик сам говорит — короче идея такая — у чувака когда эрекция, вырастают рога, комедия. Напишешь? Это вот он пропитчил]. Вы пишете заявку, если заказчику нравится (далее — ЕЗН), заключается договор и пишется синопсис, ЕЗН, и пишется поэпизодник, ЕЗН, и пишется первый драфт сценария.

Вы сценарист, хотите уже творить, обуянный музой… Тпру, залетныя! Побудьте-ка пиарщиком, напишите пару пресс-релизиков, сделайте рекламу, «продайте» своё виденье заказчику, убедите его.

Заявка-Синопсис-Поэп. Всё написанное вами может быть истолковано против вас, потому что любой состоявшийся продюсер травмирован печальным опытом сотрудничества с вашими коллегами.

В синопсисе «ромкома» [здд-романтическая комедия] написано: «герой на вокзале случайно знакомится с лирической героиней», заказчик додумывает легкую солнечную сцену: «Ой, я такая неуклюжая! У нас одинаковые чемоданы! Я возвращаюсь от бабушки…». И уже читая сценарий ромкома (130 страниц) — выясняет, что девушка «работала» на этом вокзале, чтобы прокормить четверых прижитых от этой «работы» детей, а еще ведь надо наскрести на «крокодил» для наркозависимой бабушки.

Пережив подобную психотравму, продюсер за каждым вашим словом будет подозревать какой-то подвох. Попробуете писать подробнее — получите больше слов, и еще больше вероятных подвохов.

Это самый ненавистный этап работы, иногда убивающий саму работу. Никто, кроме вас, её сделать не сможет.

Каждая девочка мечтает о «том самом» — спутнике жизни, родственной душе и «половинке». Сценарист не глядя махнётся своей «половинкой» на «того самого» продюсера, режиссера и соавтора, с которыми можно будет говорить на одном языке.

Но пока ромком вашей жизни aka «драматургия в большом городе» не пришел к своему хэппи-энду, помните: текст краткий, общими словами — плохо. Длинный, подробный — плохо, не пишите «кирпичом», бейте на главы и пункты. Спойте, зарифмуйте, нарисуйте, спляшите, но донесите свою мысль до заказчика.

Полгода я мучался, пытаясь донести свое видение и сюжет русского «комикс-муви». Пока не хватило ума прикрутить к заявке картинок из комиксов или фильмов. Заказчик, минуя этапы синопсиса и поэпизодника, предложил писать уже сразу сценарий. Ему главное было понять, что вокзал это не «вокзал», а бабушке не нужен «крокодил».

Уже параллельно с писанием драфта я за свои деньги заказал художнику концепт-арт отдельных персонажей, и пока не мог поставить все картинки в текст, никому ничего не показывал. Мало ли… не поймут.

Очень опасно застрять на этапе утверждения сюжета надолго. До написания сценария вы доберетесь, но окончательно перегорев к истории.

4. Берегись выгорания

Сценаристы — самые счастливые люди во всем кинопроизводстве, несмотря на их бесконечные жалобы и представление, что, пока они просиживают за компом, режиссеры волочатся за хорошенькими актёрками, продюсеры не вылазят с лазурных набережных фестивалей, а актёрки курсируют между ареалами обитания продюсеров и режиссёров, знать не зная хотя бы фамилию человека, в сценарии которого получили роль.

Ниже предлагается медитация на мотивацию сценариста.

Сняв в своей жизни 1.1 фильм, могу сказать, что ты, сценарист, — ДОМА, в любой момент можешь прерваться, съесть ещё этих мягких французских булок да выпить чаю.

Вокруг тебя нет плетущего интриги рабочего коллектива.

На самом деле, ТЫ СОЗДАЕШЬ МИРЫ… что бы там ни было, ты — единственный человек, который видит эту историю так, как она должна была снята и сыграна. Когда пишешь особенно сложные диалоги, проговариваешь их про себя, ищешь нужные слова, записываешь-стираешь.

Режиссеру поставят выработку, местами по 15 мин в смену, и всё, что он там задумал, посыпется, а ты видел всё.

Актёр — даже сыграет хоть главную, но одну роль. Ты проживаешь жизнь каждого, сможешь побыть одновременно убивающим и умирающим, отцом и сыном, котом и… вторым котом.

Главное вовремя отлавливать прокрастинацию. Сильно устал — откладывай телефончик, глазки закрывай и сиди так, пока сенсорная депривация не начнёт беспокоить. Сидим дальше до момента, пока перспектива вернуться в работе не будет восприниматься как нечто радостное и долгожданное. Возвращаемся к работе.

На длинных дистанциях иногда запрещаю себе мясо, обещая: допишешь — будет отруб ангуса и хорошее красное сухое. Тогда уж в самые тёмные моменты ползешь, как «Выживший», но ползешь.

5. Не показывайся мне на глаза, если выгоришь

Если ничего не помогло и ты больше не испытываешь ничего к своей работе, ну пожалуйста, не занимайся ею больше, люди видят.

Продюсер ты, режиссер, сценарист, пиротехник, каскадер…

У себя на съемках я видел каждого, кто отбывает смену, и каждого хотелось придушить.

Приятель продюсер рассказывал: «тётенька при буфете получала у меня по 50$ в день, за 200—300 можно было квартиру снять. Но про каждого из съемочной знала — ага, вам кофе, две сливок, и три ложки сахара».

И еще брат-режиссер тоже обескураженно рассказывает — взяли сценариста, заплатили, ну он так и работает, вообще без эмоций.

Ну ты можешь этим заниматься так, будто это что-то чуть-чуть большее, чем просто зарабатывание денег?

6. Учись провоцировать у зрителя нужные тебе эмоции

Что покупает человек идя в кино? Эмоции. Кто-то хочет посмеяться, кто-то побояться, кому-то не хватает адреналина — и он идет дремать на новых Transformers, а кто-то добирает окситоцина на Норе Эфрон.

Декорации для заднего плана обычно строят в полтора раза меньше оригиналов: маленькие домишки более настоящие в кадре, чем настоящие. Киношный диалог, который в жизни от живых людей не услышишь, в кино вполне убедителен, а наш обыденный разговор — невыносим. Рапиды с молочными брызгами идеально играет клей ПВА, а настоящая кровь смотрится кетчупом.

Только грамотно найденным «фейком» воссоздашь «реальность». Вся индустрия кино сродни химической лаборатории. Мы «варим» заменители эмоций, идентичные натуральным — сильнее, ярче, но часто отдающие «химией».

Зритель не должен видеть манипуляцию, которой вызывается конкретная эмоция. Нужен отрицательный, тошноту вызывающих персонаж? Не давайте ему реплик: «До поездки в мэрию, я топил котят…». Сделайте его лучшим на свете, открытым, светлым, рубахой-парнем, всеми любимым, — и добавьте одну-две лживые черточки, которые обесценят всё, но после того, как зритель сам успел персонажем очароваться.

Не работайте по принципу увеличения: убийством человека уже никого не растрогаешь, убью-ка двоих, а лучше ребенка, а лучше собачку, а лучше двух… Самый страшный фильм о Холокосте, который я видел, — «Аминь» Коста-Гавраса. Там нет газовых камер, гор трупов и печек, просто люди, просто беседуют, и поезда, уходящие куда-то с полными вагонами, а возвращающиеся с пустыми.

Сценарист всегда имеет дело с поляной, наглухо вытоптанной коллегами, и каждый раз приходится выдумывать нечто новое, что спустя какое-то время так же станет пошлостью и общим местом.

Не воспроизводите скучных эмоций, придумайте и попробуйте вызвать какое-нибудь дикое сочетание вроде «яростной апатии», или «суетливого спокойствия», или «эмпатичной ненависти». Это ваш мир. Не надо создавать убедительную копию мира, в котором мы уже живём — от него мы и пытаемся сбежать, купив билет в кино.

Зритель сам всеми силами пытается поверить, он хочет поддаться вашим манипуляциям. Просто проявите уважение к его интеллекту, не работайте уж совсем грубо.

7. Разбуди внутреннего зрителя

Очутившись на мастер-классе Эндрю Стентона, с интересом послушал разных киношных баек. И уже под конец, отвечая кому-то, он сказал, что учебники — булшит, фокус-группы — тоже не фиалками пахнут, а единственный, на кого он ориентируется при написании сценария, это его «внутренний зритель». Через месяц этот «внутренний зритель» влетел Диснею в 200 мультов убытка за «Джона Картера», который в России два месяца провисел в топе показов. Из чего можно вывести, что «внутренний» у Стентона русский.

Но прав Эндрю, прав.

Только добраться до этого самого зрителя — это как Полу Артрейдесу проснуться Квисатц Хадерахом.

Пробудить объективного «внутреннего зрителя» в себе — главная сакральная задача любого «решающего» киношника. Сценаристы цепляются за свой текст, режиссеру вынь-да-положь кадр хитровыдуманный, продюсер вчера кино посмотрел, и оно понравилось, и надо нам так же делать, а когда еще редактора подключаются — там и вовсе всё в «Человеческую многоножку» превращается.

Редакторское правило «не больше 4—5 строчек на реплику» я всегда считал бюрократической ересью. Можно всё, лишь бы работало.

Потом, наконец, дали мне самому снимать свое кино. За роль в «Диггерах» у меня актеры дрались, текст с азартом шпарили, все пёрлись, продюсеры в нем души не чаяли.

Отснялись. Сел монтировать. До пятой строчки монолога доходит Диггер, и дальше с каждым словом спич его тяжелей и тяжелей становится. Шутит, вроде, смешно, играет хорошо, а на экране — театр кабуки.

В наказание за гордыню свою сидел Тишенька, резал свой же текст на монтаже своими же руками.

Медитируйте, избавляясь от эго и мыслей о бокс-офисе, будите внутренних зрителей, друзья мои, да и внешних тоже.

Даже просто люди со стороны ничего не скажут. Брукхаймер сказал, что у него нет отдела фокус-групп, потому что если бы они спросили народ — кто хочет кино про пиратов? — на них поглядели бы, как на психов. У публики не узнать, «чего изволите?», она сама не знает, чего ей надобно.

8. Учись работать с редакторами. Или не работать

Придумал я сериал, продакшен утвердил на канале, сняли пилот, заказали сезон, и… ушел я. Канал прислал своего редактора, он задал несколько вопросов, а я понял, что ну-не-могу. Год спустя звонят с продакшена, говорят — вернись, мы думали, ты погорячился, а он год нас мучал, носили на канал, носили, пока там, не говорят: Ребят, с самого начала всё было хорошо. Куда вас ведет? Что вы нам носите?

Так вот, редактор этот повторял неоднократно: «мне не важно, хорошо-плохо, мне важно, чтобы все законы соблюдены были».

Не хочу я с редакторским цехом какие-то обиды сводить, встречались мне и очень крутые профессионалы. Лёня Девяткин, где ты теперь, друг? Мне тебя на каждом проекте недостает.

Бывает сам чуешь: не то что-то со сценарием. Но понять не можешь и поддаешься общему психозу — мидпойнт же смещен! Ща мы его к серёдке кияночкой подобьем, и всё заиграет. Не помогло? Так это в сюжете неувязки увязать надо, и еще пяток сцен добавить, чтоб разжевать все вопросы, которые у зрителя возникнуть могли… И всё больше мертвечина какая-то по истории расползается, пока не получается гармонично сложенный скучный… труп. Тогда вдруг, по бреду, откатишься на десяток редакций назад и к прежним нестыковкам из сюжета еще пару колен выломаешь, а пояснять, что там случилось, если и будут, то смутно, впроброс, обрывками диалогов. Всё станет короче, емче, тайна какая-то появится, драйв. И вопросы о неувязочках почему-то возникать перестанут. Не потому, что их нет, а потому, что не скучно, некогда нестыковки искать.

Редакторы, сценаристы, давайте жить дружно. Мы «драмаделы» тоже не фунт изюма и упираться горазды за каждую строчку, и никого кроме себя не слышим, как тетерев на току.

Коллега, научись отличать тех, кто с тобой в одной команде, хочет хороший фильм сделать и с ощущением причастности его поглядеть. Подожмись, поверь на слово, перелопать, как предлагают, сам, может, в новый сюжет как бультерьер вцепишься.

Но завидев вместо редактора «аудитора из налоговой», который вместо квартального отчета у тебя в сценарии недостачу искать, пришел — ложись костьми, вот просто «простите, но с этим редактором я не смогу работать».

Ну уволят — уволят, Зато как по Европе шагали… Может, вернут через год, а может, редактор этот кармически был послан, чтобы привести на проект нового автора и к твоей основе прикрутить какие-то его скилы, которых у тебя нет. Важно ведь хороший фильм сделать, а не доказать всем, что ты прав.

Мне потом на рерайт попал сценарий того самого редактора, что год продакшен мой сериальный насиловал. Даже рассказывать скучно. Вот имел я счастье, хоть и в переводе, править сценарий одного видного зарубежного теоретика кинодраматургии, профессора, у которого книжки, семинары, в университете сценаристам преподает… Сидит главный герой сиднем, подошел к нему персонаж — поговорили три минуты, ушел, подошел второй — еще три минуты про то же самое поговорили, ушел, подошел третий — еще три минуты… Нельзя такое неподготовленным умам читать, эго разрастается непомерно.

Теперь у меня над рабочим компом портрет Ноа Хоули висит. Чтоб не возгордился, чтобы грустен был и растерян.

9. Будь смелее!

До выхода «Гоголя» наткнулся на разгромную статью женщины Алёнушкиной, которая шершавым языком передовицы «Культура» клеймила авторов за то, что Башмачкина сделали маньяком-людоедом, и вообще это «весьма дивный опус, в который смогут влюбиться только фанаты категории „B“». Читать как: «кому понравится, тому просто одно барахло нравится, deal with it!».

И что-то заробел я, как в школе, когда сочинения писал, что вот не близок мне Тарас Бульба, Андрию сочувствую, сам бы может перебежал… Пишу и думаю — «как бы чего не вышло». И вышло — отмутузили перед всем классом.

На «Гоголе» детская психотравма моя регулярно восставала — это же КЛАССИК, ну кто я такой, чтобы хоть букву поменять, Алану Муру можно «Лигу выдающихся…», его ни одна «алёнушкина» американская не попрекнет, а нам позволено только канонический текст пересказывать с придыханием и по учительской методичке.

В порядке выдавливания из себя раба школьной программы:

Всего, боюсь, не успею… вы тогда или разбирайте, что есть, или своего накидайте и давайте уже жить, не оглядываясь на внутреннюю нашу «алёнушкину».

«Аэлита» Толстого — наше время. Начинается вторжение с Марса. Потому что там победил и стал во главе марсиан революционный солдат Гусев, замастырил первостатейную диктатуру, а когда узнал, что тут красные продули, приехал по старой комуняцкой традиции с братской помощью.

Раскольников пришел убивать бабку, а она оказалась нечистью, и сожрала бы его, но подоспела девица Мармеладова, бабку добили и вместе начинают ходить по Питеру, разыскивая Порфирия Петровича, который всё это начал, потому что в руки ему попал «Некрономикон», в простонародье называемый «Записками из мертвого дома»

Базаров режет лягушек, гостя в Кирсановке. В округе появляется огромный лохматый адский пёс, который убивает и жрёт людей. Базаров — материалист — начинает расследование, Кирсанов при нём за Ватсона, ну в и конце концов они узнают, что это Му-Му так вымахало, из ада вернувшись, но это только начало, потому что следом за ней топает страшной поступью немой демон мщения — Герасим…

Просто навскидку, что в голову пришло. Вы еще круче придумаете.

400 мультов «бокса» как результат проката сдвоенной серии сериала — явный ведь запрос публики.

Давайте изживать детские психотравмы, заодно возвращая собственный и мировой интерес к русской классической литературе.

10. Придай работе смысл жизни

В 2009 году, звонки, начинающиеся со слов: «Мы хотели предложить вам сериал…» — я, не дослушав, прерывал словами: «Вы знаете, я решил отойти от сериалов и теперь пишу только полные метры». Господи, как же стыдно-то…

И ухнул кризис, и сидел я без работы год, а потом по дружбе позвали писать ментовской сериалец. Я включил было приму, которая снизошла до плебейского жанра, и выключил за секунду перед тем, как вылететь с проекта по профнепригодности.

Теперь-то я понимаю, что весь кризис 2009 года был нужен миру, чтобы воспитать во мне скромность, и ему это удалось.

Меня тогда накрыло сильнейшим сатори, что нет никакой разницы между многомиллионным блокбастером и сдвоенным кейсом «Новых приключений сыщика Гурова». Читая отзывы, понимаешь — фаны «Гурова» дотошнее и внимательнее фанов условного «Экипажа», им гораздо важнее каждая выписанная тобой реплика, они готовы спорить о смыслах, заложенных тобой в сюжет.

В «Гоголе» фамилия следователя Третьего отделения Гуро отсылает не только к японскому макабру, но и к этому важному катарсису моей жизни.

После я брался за всё, что предлагалось, за любые деньги, включая бесплатные сценарии короткометражек, выкладываясь на любом из проектов. И берусь до сих пор, не из филантропии. Скажем, пару месяцев назад студентка ВГИК, попросила выступить «свадебным генералом» и поставить фамилию в авторах сценария, чтобы проще было запуститься. Уточнил хай-концепт, призадумался — и написал ей короткометражку сам. Потому что идея эта держит до сих пор, и я чувствую в ней задел на мощный полнометражный sci-fi movie уровня Blade Runner. А я, возможно, никогда бы не додумался сам до неё, если бы на подходе отбивал всё, кажущееся несерьёзным.

Коллеги, возможно то, над чем вы вынуждены работать, — не предел ваших мечтаний. Но работа всегда проще и приятнее, когда она — смысл жизни. А никто, кроме вас, не решает, что наделять в своей жизни смыслом.

Попробуйте выкладываться в том, в чем есть возможность выкладываться сейчас. Я понятия не имею, что случится дальше, наверняка у каждого что-то своё, — но хотя бы на момент работы вам будет ради чего утром вставать с кровати.

© Автор и адепт своих правил Тихон Корнев, 2017 or smth.

Все права автору.

Upd

Есть еще вариант Правил с пруфлинками

Content

Запрещено для детей
Пятый номер

Харт Крейн (1916—1932). Подборка

Сокрушенный храм

К свободе

Некий сад

…И райские пчелы

Ответ

Купальщицы

Голубиная почта

Постскриптум

Имя для всех

Харт Крейн: «Странствия». Изобретательность Крейна в однополой любви

Благодать и Хуйня

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Мясник из Макондо. Угадай Графомана

гг. Дружинин, Зубоскалов, Бѣлопяткин и К°. Какъ опасно предаваться честолюбивымъ снамъ

I

II

III

ІУ

V

VI

VII

VIII

Владислав Себыла (1927—1938). Подборка стихов

Марш

Инвалид

Фабрика

I

II

III

IV

Исповедь крысолова

Десять правил сценариста от Тихона Корнева (режиссёрская версия)

1. Смотри плохие фильмы

2. Крепи дружбу с коллегами на научной основе

3. Учись «продать» свое виденье

4. Берегись выгорания

5. Не показывайся мне на глаза, если выгоришь

6. Учись провоцировать у зрителя нужные тебе эмоции

7. Разбуди внутреннего зрителя

8. Учись работать с редакторами. Или не работать

9. Будь смелее!

10. Придай работе смысл жизни