Гордон Хотон

Подмастерье 1999

Порученец 2002

ПОДМАСТЕРЬЕ

Благодарю моего редактора в издательстве «Энкор» Сару Уэсткотт, моего агента в «Кёртис Браун» Джонни Геллера и Кэти, мою спутницу жизни: если б не они — не было б никакой книги.

Также спасибо Лиз Гринло — за идею о дисках Смерти с необитаемого острова; запоздалая благодарность Энди Беллу — за вдохновение звездного часа Найджела в романе «The Dinner Party» [ «Званый ужин»].

Первым восьмерым, не добравшимся до званого ужина, а также их матери К.

Могли бы оказаться вы

Ад погиб, тут никаких сомнений, и по эту сторону от Страшного Суда уже не объявится. Его тело нашли солнечным воскресным утром в июле, он лежал ничком в зарослях у реки. Агентская бляха пропала. Лицо не опознать. Ада выпотрошили.

Как это случилось, договориться не могли никак. Смерть винил Раздора, само собой, а Раздор в открытую валил все на Мора. Мор, в свою очередь, втихаря подозревал Глада, а Глад считал, что трое прочих плетут против него заговор. Некий раннеутренний бегун, засвидетельствовавший это преступление из-за тутового дерева и едва унесший ноги, клялся, что видел, как три дикие собаки рванули из кустов и помчались вдоль тропы к городу. Все целиком знал лишь один человек — и тот помалкивал.

Какова бы ни была истина, факт остается фактом: Ад мертв, в Агентстве требовалась замена. Чрезвычайное заседание созвали, резолюцию приняли, традиционный метод подбора нового сотрудника утвердили. В перестроенной мансарде двухэтажного городского особняка с окнами на луг началась Нечестивая Лотерея: Мор вытряхнул из мешка в деревянный барабан цветные шары, Глад повернул ручку, Смерть вынул шары и зачитал номера.

— Семьдесят два… Восемнадцать… А это что — шесть? — Показал шар Гладу, тот громко цокнул языком.

— Это девять.

— Повезло гаденышу, — сказал Раздор. Он нахохлился над компьютером, записывая номера по мере называния, и все сильнее раздражался. — Похоже, какой-то ‘баный местный. Прям на этой улице.

— Будем надеяться, что окажется лучше предыдущего, — заметил Мор.

— Хуже-то некуда, — согласился Глад.

— Я бы попросил, — вмешался Смерть. — Так. Одиннадцать… Двенадцать… Тринадцать — какова вообще вероятность такого? — Глад закатил глаза и изобразил зевок; остальные не отозвались. — И наконец, дополнительный номер… Сорок девять.

Все повернулись к Раздору, тот равнодушным щелчком ввел последнее число, затем кивнул и забормотал, вглядываясь в данные на экране.

— Так… Мужского пола, четвертой категории. Двадцать восемь… — Раздор хохотнул. — Как это, драть его, типично: ни имени, ни семьи, ни друзей… Впрочем, интересный случай…

— Да скажи уже, где он похоронен, — оборвал его Смерть.

Раздор одарил его предельно апокалиптическим взглядом, но ответил спокойно.

— Кладбище святого Эгидия. — Помолчал. — Тебе Шеф договор подготовил?

— Конечно.

— А лопата у тебя есть? — съязвил Мор.

— Очевидно.

— Могилу не перепутай смотри, — вяло добавил Глад.

Смерть одарил его улыбкой снисходительного дядюшки с «сабатье»[1] за спиной.

ПОНЕДЕЛЬНИК

Смерть от падения с большой высоты

Подмастерье

Я был мертв неисчислимые годы и тут услышал стук в гробовую крышку.

Отозвался не сразу. Если б знал, что будет происходить в следующие семь дней, — вовсе не стал бы отвечать. Но тогда единственная причина не отвечать оказалась практической — я не был уверен, что все еще составляю единое целое. Смотря как повезет — и сколько времени пролежите захороненным: можете оставаться крепким, как свиное брюхо, а можете превратиться в размазню, как густой гороховый суп. Стоит ли говорить, что без губ, голосовых связок и языка вам в «Гамлете» достанется лишь одна роль — Йорика.

И потому я пошевелился, повозился, быстренько охлопал и ощупал себя, чтобы убедиться, что важные части и куски все еще при мне — так оно и оказалось, — и уже собрался проверить голос, отозвавшись, но тут услышал второй стук.

Перво-наперво кое-что надо пояснить.

Большинство людей боится похорон. Их можно понять: я когда-то и сам боялся. Но для трупа подобный страх нелогичен. Нам ни к чему ни воздух, ни свет, и потому мы по ним не скучаем. Как бы ни пытались, дальние пути нам заказаны, и потому безмолвное пространство шесть футов в длину и два в ширину — наше представление о домашнем уюте. Живых ужасает одно: оказаться заколоченными в тесном деревянном ящике под шестью футами твердой почвы, нам же это сообщает уверенность. Мы здесь защищены. Мы вне угрозы.

Безопасность для мертвых — необходимая вещь. В гробу никаких рисков. Никому вы не нужны, никто вас не хочет. Кто-то где-то, может, и помнит, кто вы, но вашего скорого возвращения не предвкушает. Снаружи есть земля и небо, есть шесть миллиардов человек, есть опасность. И есть чужаки, которые стучат тощими костяшками по вашей усыпальнице и ждут ответа.

* * *

Рот у меня открылся прежде, чем я понял, что творю.

— Кто там?

Это первые два слова, которые я произнес после смерти, и выскочили они из пересохшего горла, как кваканье раздавленной лягушки. Ответ же, напротив, хоть его и приглушила гробовая крышка, оказался уверенным, высоким по тону и пылким.

— Ну наконец-то. Я уж подумал, вы оглохли. Или Раздор ляпнул очередную ошибку… Меня слышно?

— Вы кто? Что вам надо?

— Все вы одинаковые. Вечно одни и те же вопросы. А ответы вам не нравятся никогда. — Незваный гость досадливо крякнул. — Без меня тут, конечно, не обошлось… Но ничего не поделаешь. Слишком много уже ошибок. Незачем совершать еще одну. — Третий стук, на сей раз — у меня над головой. — Цельное дерево. Отличная работа. У вас, небось, деньги водились. Впрочем, будьте покойны — мы вас скоро достанем.

И первый гвоздь со скрипом подался прочь из гробовых досок.

Я услышал глухой грохот — крышку оторвали от гроба, ощутил тихую осыпь земли на грудь, уловил далекий стук — крышку выкинули из могилы на траву. Я открыл глаза и уставился строго перед собой, но поначалу было слишком темно и ничего отчетливо не видно. (Если вам когда-нибудь доведется идти мимо открытой могилы, не бойтесь: труп в земле нервничает не меньше вашего. Не ждите, что он выскочит и начнет вопить — не начнет; ну или если только вам не повезет.) Наконец я разглядел призрачную тень на сером фоне, она увеличивалась, пока не затмила собою все. Когда гость заговорил, голос у него оказался громче, ближе и нервировал сильнее:

— Обожаю этот запах. — Он глубоко вдохнул. — Так, где у вас голова?

Не успел я ответить, как две скелетные руки ощупали мне грудь, нашарили шею, а затем вцепились мне в щеки. Мгновение спустя чужой рот прижался к моему, из-за чего у меня на сухих губах зародилось колкое тепло; трескучее щекотное ощущение пыхнуло по всему телу фейерверком. Оно усиливалось, пока не заполнило меня целиком, восстанавливая и очерчивая заново физическую форму, которой я предоставил истлевать. Вены напитались новой кровью, старые кости вытянулись и отвердели, мышцы напружинились жизнью, будто сработавшие капканы. Мое возвращенное к жизни кожное облачение оказалось холодным, нагим и дрожащим от свежих впечатлений.

Таким стал самый бодрящий миг моей смерти.

Незнакомец медленно оторвался от моего лица и выбрался из могилы. Я все еще слышал запах его трупной кожи, вкус его гнилостного дыхания, ощущал его теплые, как требуха, губы; глаза привыкали к темноте, и я отчетливее разглядел его самого. Он нависал над высокими стенами могилы, словно маяк на утесе. Голова у него была похожа на громадную лимскую фасолину с волосами по бокам. Два рачьих черных глаза глядели из пещеристых пазух черепа. Кожа лица и рук бледная — казалось, она мерцала, как ракетный выхлоп во мраке, то сливаясь с окружающим пространством, то ярко отсвечивая против ночного неба. Над ним сквозь шелестевшие листья каштана сверкало жизнью с десяток белых звезд.

— Можете встать. — Когда он двигал ртом, кости челюстей выпирали у него из-под кожи, как крабы в мешке.

— Пора? — спросил я.

— В смысле?

— Страшный Суд. Уже пора?

Он вскинул брови.

— Слушайте. У меня дела. Не весь же день с вами возиться. — Он присел на корточки у края могилы. — Сейчас рассвет. Через пару часов наступит утро понедельника. Сюда придут люди, увидят эту яму и задумаются, чего это труп куда-то уполз. Предлагаю избавить их от подобной неожиданности. В конторе вас ждет костюм. Там же и душ примете.

Я не понимал, о чем он говорит, но мою растерянность обороло внезапное мощное чувство узнавания. Он был очень высокий, особенно — из моего положения снизу. Ни шляпы, ни капюшона, но кокосовая щетка его коротких черных волос резко противоречила общей бледности. Одежда на нем тоже оказалась гораздо современнее, чем я ожидал: легкий серый шарф туго обмотан вокруг шеи, руки — глубоко в карманах длинного темного твидового пальто в елочку. Но, заметив у него на лацкане золотую бляху в виде косы, я понял, что это он и никто другой.

— Вы — Смерть?

Он нетерпеливо кивнул.

— Давайте без церемоний. У нас нет времени. Сейчас мне нужно, чтобы вы встали, вылезли и пошли со мной в контору. Познакомимся позже.

* * *

Оставить надежность гроба — всегда непростое для покойника решение. Мы не способны двинуть и малейшей мышцей, пока не получим исчерпывающих данных. Я уразумел необходимую для Смерти спешку, однако вынужден был спросить:

— Чего вы на самом деле от меня хотите?

— Да. Именно. — Он кивнул, словно отвечая на другой вопрос. — Обстоятельства сложные, но вы имеете право знать, конечно… — Он постукал указательным пальцем себе по подбородку. — Дело в следующем. Одного из наших Агентов — вы его не знаете, он мой помощник… так или иначе, его перевели. Необратимо. И у нас в Агентстве имеется процедура подбора замены. Попросту говоря, выпал ваш номер…

— Не понимаю…

Он вскинул ладонь.

— От вас и не требуется… Словом, мы предлагаем вам возможность. Мы берем вас в подмастерья и даем неделю, чтобы вы могли себя проявить. Справитесь — а никаких оснований предполагать обратное нет, — станете штатным Агентом, со всеми положенными привилегиями: бессмертием, постоянной занятостью, свободой от скуки и так далее и тому подобное.

— А если не справлюсь?

— Вы справитесь. Даже не берите в голову. — Он небрежно махнул рукой. — Кроме того, вам нечего терять. Если не получится, мы вас просто положим на место. И к тому же вам доведется выбрать метод собственной смерти.

На том и порешили. Нет ничего важнее для покойника, чем то, как он умер. Это первый же вопрос, какой задают вам соседи, когда вы вселяетесь, и ваш ответ может означать в дальнейшем честь и достоинство — или же позор и презрение. И пусть я пока не знал, каково будет мое обучение, — это не важно; Смерть склонился ко мне и протянул руку — я подал свою.

Как тут откажешься?

Мой трупецкий мозг

Штука в том, что я понятия не имел, как умер. Вспомнить мог лишь отдельные образы: женщину, привязанную к кровати, сырую крышу и пропитанную маслом тряпку. Но теперь все иначе. Я уже вспомнил гораздо больше и чувствовал себя готовым восстановить случившееся. Собрать все это воедино, казалось, тоже мне под силу. У меня в прошлой жизни была сильная исследовательская жилка: я всегда наблюдал, всегда слушал, всегда задавал вопросы.

Я не всегда получал ответы, которые искал, это правда — зато научился мириться с тем, что некоторые тайны так и останутся таинственными.

* * *

Тонкие белые пальцы Смерти проникли мне подмышки и с некоторым трудом вытащили меня на мягкую, сырую от росы траву. Он повернул мне голову вправо, осмотрел шею и крякнул; затем опустился рядом со мной на колени и отряхнул комья земли с моего тела — молча, нежно. Я лежал неподвижно, бездейственно, смотрел, как его жилистые руки грязными полосами размазывают глину мне по ногам и торсу. Меня заворожила его макушка: полумесяцы черных волос развертывались оттуда, словно изогнутые рукава спиральной галактики.

— Вставайте.

Скорее предложение, нежели приказ; я подчинился. Все мои чувства искрили памятью жизни: змеиный свист ветра в деревьях, сладкий запах влажной земли. Резкий воздух проникал мне в рот и в легкие. Поры у меня на коже сжались от холода.

Смерть снял пальто и протянул его мне.

— Наденьте.

Я застегнулся и тут заметил, что кое-какие части моего тела отсутствуют.

Моя могила располагалась у толстого ствола старого каштана, в развилке двух скрюченных заплесневелых корней. Надгробный камень, как и у троих моих ближайших соседей, был так плотно укрыт мхом, что надпись сделалась нечитаемой. Хотелось бы, чтобы на прощание с соседями у меня было побольше времени — всего в паре слов объяснить, что случилось, успокоить их. Но Смерть, рассеянно потративший несколько последних мгновений на то, чтобы найти в карманах желтоватых брюк листок бумаги, нетерпеливо прищелкнул пальцами и подозвал меня к низкой каменной стенке на границе кладбища.

— Так. Давайте к делу. — Он развернул листок и протянул его мне. — Это ваш договор. Прочитайте, подпишите, верните.

Он извлек тонкое черное перо из заднего кармана и подбросил его в воздух, как дирижерскую палочку, после чего вручил мне. Я мельком просмотрел документ, но шрифт оказался слишком мелким, света не хватало, а колени у меня уже стали двумя ледышками. Обещание душа и свежей одежды обрело новую притягательность.

— О чем тут говорится?

— Это типовой договор. — Он выхватил у меня листок и заскользил по тексту пальцем. — Тыры-пыры… Соглашение между Агентством и усопшим, отсюда и далее именуемые как, и так далее, и так далее… семидневный испытательный срок… гарантированный наем… тыры-пыры… в случае невыполнения усопший обязуется выбрать один способ прекращения из краткого списка, семь пунктов, которым он засвидетельствует во время обучения… Все документы надлежит вернуть Шефу не позднее утра понедельника… — Он отдал мне бумагу. — Просто отметьтесь внизу. Нам всем станет легче.

Я подписал, не раздумывая.

* * *

Если вам интересно, как я попрощался с соседями и вообще как мертвые переговариваются, ответ прост.

Мертвянкой.

К примеру, самый простой ответ — одиночный стук в стенку гроба — означает «Нет, отстань» или «Я покоюсь». Два стука означают «Да», «Привет» или «Готов поговорить». «Прощай» — это долгий, медленный царап… И так далее.

Поймите меня правильно: многие трупы сохраняют способность говорить даже близко к самым глубоким стадиям физического разложения. Но нет смысла вести беседы, когда ближайший сосед отделен от вас толстыми деревянными стенками и несколькими футами почвы.

Попросту непрактично.

* * *

Я вернул договор. Смерть поблагодарил меня, сложил документ втрое и сунул в верхний карман рубашки-поло, где тот потеснил черные пластиковые очки от солнца.

— Идти сможете? — спросил он.

— Думаю, да.

Кладбище было маленькое — может, на сотню участков; в основном старые, покосившиеся или заплесневелые надгробия. Мой участок — из тех, что поновее, и когда мы миновали разверстую могилу, я подумал вслух, не стоит ли нам ссыпать наваленный холм изъятой почвы.

— Выбросьте из головы, — сказал Смерть. — Недосуг.

Он перепрыгнул через валявшуюся крышку гроба, прихватил лопату, прислоненную к дереву, и направился к узкой песчаной тропке, рассекавшей погост надвое. Тропа вела от кованых ворот в южной стене к маленькой саксонской церкви, высившейся на северной стороне. Рассвет озарял купы деревьев по обе стороны и тесные ряды могильных камней, укрытых под ними. Несколько букетиков увядших цветов — случайные вспышки цвета. Я слишком сосредоточился на нашем путешествии и ничего другого не замечал.

У церкви мы повернули налево и пересекли безлюдный проспект, после чего нырнули в узкий переулок; затем направо, в самом конце, по длинной улице на задах, куда выходили лавки, дома, кафе и кинотеатр. Наконец свернули влево и двинулись вниз по склону, изгибавшемуся к далекому лугу. Никого не встретили — ни бродяг, ни дворников, ни ворья.

Но поразительный опыт ходьбы, после того как я так долго пролежал неподвижно, навел меня на мысль, как я вообще мог довольствоваться житьем в гробу. Мощь земного тяготения, сопротивление мостовой под ногами — словно внезапный возврат к упоительному воспоминанью. Когда мы добрались до подножья холма, я так увлекся образами и ощущениями жизни, щекотавшими мой трупецкий мозг, что споткнулся о бровку, рухнул навзничь и приземлился подбородком.

Смерть подхватил меня, извлек из очередного кармана черно-белый в горошек носовой платок и приложил его к моей ране. Сжал мое плечо — в поддержку, а затем махнул рукой на здание строго через дорогу.

— Добро пожаловать в Агентство, — сказал он.

Четыре шофера Апокалипсиса

Если вам представляется готическая постройка с темными башнями, аркбутанами, витражными окнами и окованными железом деревянными вратами — зря. Никаких лошадей, закусивших удила, с пеной у рта, никаких низких туч или вспышек молнии вдали. Контора Смерти — простой двухэтажный угловой особняк с перестроенной мансардой и лестницей в подвал. Снаружи стояли три неприметных автомобиля, солнце всходило в чистом небе позади нас и намекало, что день будет погожий. Я заявил о своем разочаровании:

— И это все?

— А чего вы хотели? Фанфар? Сонмов в белых хламидах? Блудницу вавилонскую?

— Я б не возражал.

— Что есть, то и есть. Ни больше ни меньше.

Мы пересекли дорогу и взошли по короткой лестнице к единственному зримому входу — черной дубовой двери, прошитой железными заклепками. Смерть извлек кольцо с ключами, выбрал самый большой, старый и ржавый. Повернул его в замке, затем помедлил.

— Прежде чем мы войдем… — начал он. — В конторе нас четверо: я, Мор, Глад и Раздор. Есть еще Дебош, конечно, — помощник Раздора. Когда-то был подмастерьем, как и вы. Слишком всерьез его не воспринимайте. — Он толкнул дверь и шагнул в сумрачную прихожую, отделанную каменной плиткой, где поставил лопату к стене, а свой серый шарф бросил на крюк. Над крюком большими черными буквами значилось: «СМЕРТЬ». На соседних крюках — «ГЛАД» и «МОР» — я заметил два пальто, рядом крюк оказался пустым — «РАЗДОР». — Работа наша здесь отличается от того, что вы могли бы предположить. Большую часть практических задач выполняют назначенные Агенты на субподряде — это бывшие подмастерья вроде вас. — Он улыбнулся, явив одинаковые ряды заостренных желтых зубов. — Мы же сами здесь заняты в основном административкой, хотя обязаны раз в день являть местному населению свои навыки.

Я рассеянно кивнул.

— Держите руку на пульсе.

— Именно. До первого гласа Последней трубы! — Он до нелепого причудливо взмахнул длинными костлявыми руками, словно дирижер оркестра, одолеваемый шершнями, а затем внезапно обмяк. — Вообще-то, — признался он, — мне все это изрядно наскучило. Будто куда-то девался весь смысл… Не лежит мое сердце.

В конце коридора оказалась белая филенчатая дверь. Смерть распахнул ее, за ней открылся вид на высокую стопку бумаги, опасно колыхавшуюся на покрытым формайкой столе: верхний листок почти касался низкого артексного потолка[2]. Смерть неловко обогнул стопку и исчез.

Я настороженно последовал за ним. Все происходило слишком быстро.

В конторе имелось четыре похожих стола, расставленных квадратом: каждый обращен к своей стене, на каждом — горы бумаг. Листки валялись и на полу, бумажные дюны высились у конторских шкафов, бумажные пирамиды возносились у окон и сыпались с подоконников, документы липли к оборудованию, забивали вытяжки, сокрушали полки. Комнату от пола до потолка украшали бумаги и папки, договоры и записки, а посреди всего этого бумажного мира размещались трое людей, причудливее которых я вообще не видывал.

Словно кто-то щелкнул выключателем, три головы медленно повернулись и уставились на меня. Этот досмотр после тьмы гроба оказался устрашающим. Он прожег дыру в тонком слое уверенности в себе, какой я успел отрастить. Он меня иссушил. Волна тошноты вскинулась из живота к горлу. Я почувствовал, как у меня дрожит, а затем и отваливается нижняя челюсть — я стоял, полуразинув рот, не понимая, куда смотреть и что говорить.

Что-то в настырности их взглядов напомнило мне себя самого, когда я был жив, в детстве.

Когда был маленьким, я часто болел. Мать укрывала меня от общения с другими детьми, пока я не пошел в садик, а затем, когда ей наконец пришлось неохотно пустить меня к сверстникам, я два года маялся от одной хвори до другой. Когда б ни заболевал, она упрятывала меня в гнезде и окутывала собою, защищая, пока я не выздоравливал. Я же со своей стороны искал любой повод вернуться к ней.

И хотя отчетливо вижу один отдельный день и одно воспоминание, такой день и такое воспоминание могли быть любыми из моего детства. Картинка вечно одна и та же. Я лежу в объятиях матери на диване, облаченный в пижаму, завернут в мягкое белое шерстяное одеяло. Чувствую тепло и мягкость маминой кожи головой и ступнями. У меня жар, но тепло маминого тела проникает в тигель моей болезни. Мама оглаживает меня по голове, так нежно, так осторожно, что я ни за что не хочу уходить из этого мгновения, пусть в животе мне и противно. Я ни за что не хочу уходить, а она покачивает меня тихонько в огромных, мягких руках, шелковистые волосы свисают мне на разгоряченное лицо. Хочу остаться, застыв в этом жаре, а она склоняет голову и — так нежно — целует меня в щеку и убаюкивает.

Но у меня есть вопрос, которому нужен ответ прежде, чем я поддамся. Я хочу знать, когда закончится жар, когда закончатся и эта боль, и удовольствие. Я поворачиваю к ней лицо, готов спросить, а она инстинктивно притягивает меня к себе, готова слушать. Но я смотрю на нее, и вопрос застревает у меня в горле. Я не могу говорить — потому что меня сжигает яркий свет ее глаз, обугливает ужасная сила ее любви.

Беспредельная сила, неколебимая любовь.

* * *

Пока я стоял один, а мои новые наниматели меня оценивали, что-то от той силы и мягкости просочилось в меня и принесло утешение — даже после смерти. Но телесный паралич не отпускал меня, покуда тип посередине этого причудливого трио не сокрушил кошмарную тишину.

— Могло быть и хуже, — сказал он, облизывая губы. Он был крошечным, лысым, болезненным существом с ручками-палочками, ножками-палочками и головой, похожей на голыш, изрытый оспой. Одет в черные сапоги, черные носки, черные джинсы и черную футболку, украшенную белой эмблемой — весами. На его столе под дюжиной документов, сплошь помеченных «СРОЧНО», лежала черная матерчатая кепка.

Смерть ободряюще похлопал меня по спине.

— Если учесть, как он умер, хорошо еще, что он тут весь целиком.

— Как его звать? — Это произнес младший член компании — прыщавый подросток, одетый в модный розовый костюм и кожаный галстук в тон. Телосложением юноша походил на ощипанного цыпленка, голос писклявый и противный, как у детской игрушки. Из ответных стонов стало очевидно, что уважения к нему тут никакого, не говоря уже о любви.

— Сам посмотри.

Подросток скривился, но вернулся к работе. Утомившись, я снял с ближайшего стула пару бумажек, сел и устроился поудобнее. В конторе было жарко, и под пальто Смерти я начал потеть. Пот смешивался с размазанной по мне глиной и порождал резкий, но приятный кладбищенский дух. Я задумался, когда меня допустят к обещанным душу и одежде.

Смерть оглядел кабинет.

— Где Раздор?

Ответ поступил от единственного члена коллектива, пока не открывавшего рот.

— Занят.

— А.

— Сказал, что вернется в среду.

— Угу.

— К заседанию.

— Ясно.

Я уставился на последнего незнакомца. Он был облачен полностью в белое: джинсы, теннисные носки, кроссовки и футболка с маленькой короной, вышитой золотом на нагрудном кармане. Руки испещрены шрамами — геометрический кошмар грубых белых черт и опрятных розовых кружочков. Лицо его нервировало еще сильнее: мешанина нарывов и гнойников, фурункулов и угрей. Под кипами бумаг у него на столе погребены были кое-какие косметические принадлежности — основа для макияжа, пудра, гель от угрей. На стене у него над головой красовалась надпись в рамке: «ЧТОБЫ РАБОТАТЬ ЗДЕСЬ, НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО БЫТЬ ЧОКНУТЫМ, НО Я ДА».

— Чего уставились?

Он поймал меня врасплох.

— Я…

— Если вам кажется, что мое лицо поражает воображение, видели б синяк у меня на теле.

— Ой.

— Хотите глянуть?

— Нет, не очень. Не стоит.

— Мне нетрудно. Прямо тут. — Он показал на левую грудь, под короной.

— Видал я синяки.

— Такой — нет.

И правда. Он задрал футболку и явил мне громаднейший и самый пугающий ушиб из всех, какие мне доводилось видеть. Синяк простирался от тощей шеи до чахлого живота, от левой подмышки до правого соска — исполинский подсолнух замордованной кожи. Тело дышало, и синяк переливался цветами, холодный и яростный, как солнечное затмение: багровый и сине-черный в темной сердцевине, зеленый и желтый — ближе к краям.

— Экспериментирую с новым заболеванием. У него нет никаких очевидных симптомов, пока клиент не проснется однажды поутру и — БУМ! — Он шлепнул себя по груди и рассмеялся. — Обширное подкожное кровоизлияние, распухшие конечности, возможно, кое-какой внутренний ущерб — я пока не решил — и предельная боль. — Он вновь хохотнул. — У меня и другие замыслы имеются…

— Простите, — быстро перебил Смерть и обратился ко мне: — Мне следовало бы вас представить. Это Моровой Поветрий. — Он показал на ушибленного торговца хворями. — Мы зовем его Мор, для краткости. — Мор саркастически улыбнулся. — А это Дебош. — Смерть кивнул на прыщавого подростка, тот натужно выдал застенчивую улыбку и робко протянул руку для пожатия. — А это Глад.

— Предпочитаю Лад, — пошутил Глад, склонив лысую голову.

Никто не засмеялся.

— Ладно, — бодро подытожил Смерть. — Почта была?

— Как обычно, — отозвался Мор, вручая Смерти пачку конвертов. — Твое расписание на ближайшие три дня, по субботней договоренности. Оценка Шефа твоих отчетов за прошлую неделю — не очень-то, скажу я тебе. И точные наставления по сегодняшнему клиенту: довольно простой фокус на quadri furcus[3]… Даже ты не напортачишь…

Смерть одарил его ехидной улыбкой.

— Шахматы по почте?

— Семь партий.

— Великолепно! — Лицо его просияло, он смел бумаги со стола передо мной, и я увидел шахматную доску — черную с золотом. Смерть нетерпеливо вскрыл один конверт, прочитал содержимое и уставился на пустые клетки. На несколько секунд он полностью погрузился в мысли — воссоздавал сложные ходы у себя в голове, пальцами отслеживал пути незримых фигур. Наконец, словно озаренный решением задачи, на миг его смутившей, он медленно кивнул самому себе, отмахнулся от воображаемой битвы и тепло улыбнулся. Затем с видом деловитой сноровки кинул остаток почты на доску, извлек из нагрудного кармана рубашки мой договор и передал его Дебошу.

— Сунь в стойку у Шефа в кабинете, а?

Дебош причмокнул, неспешно встал и угрюмо сунул договор в карман.

— Вы же небось хотите, чтобы я в папочку его положил?

— Разумеется… А затем отнеси лопату из прихожей на Склад… Да отмой ее сначала обязательно. — Наконец, Смерть повернулся ко мне: — Так. Ну что, в душ?

Прекращение по особым обстоятельствам

Смерть провел меня обратно по коридору до первой двери справа. Открылся лестничный пролет вверх.

— Как я уже говорил, сейчас у нас в основном административка. Когда-то было больше дерзновения. Случались познавательные беседы с клиентами, по нескольку прекращений в день, все казалось свежим и разнообразным. В те поры будоражило. А теперь из интересного осталась лишь подготовка. — Мы достигли вершины лестницы — длинного узкого коридора с бордовым ковром в цветочек. — Ладно. Быстрая ориентировка. Слева — Переговорная; справа, в конце — Лаборатория. Позади нас — Склад… — Он подождал, пока я обернусь. — …а вон там, прямо впереди, — ванная. Спускайтесь в контору, когда закончите.

— А одежда как же?

Он гавкнул кратким, шумным смешком.

— На той стороне двери должен висеть костюм.

Костюм оказался цвета «электрик», весь в блестках и по крайней мере на два размера меньше нужного. Обнаружились и темно-зеленые трусы в цветочек, лаймово-зеленая футболка в обтяжку с надписью «ВОСКРЕШЕНИЕ: СТИЛЬ ЖИЗНИ», пара светло-зеленых гольфов, украшенных улыбчивыми камбалами, и пара белых мокасин. Обувь села как влитая — вероятно, самая удобная из всего, что я носил, хоть при жизни, хоть посмертно.

Душ смыл с меня трупный запах. Я не осознавал, насколько привык к сладкому духу земли и тлена, пока не выбрался из кабинки и не обтерся. Мой новый запах показался чужим, нежеланным. Никакое кладбище на свете меня таким не примет.

И вот еще что: пока одевался, я осмотрел свое тело пристальнее. Не досчитался трех пальцев на руках (включая один большой), двух пальцев на ногах и одного пениса.

* * *

По пути в контору я заметил на той же площадке пятую дверь, прямо перед лестницей. Она была белая, блестящая и помечена именем на маленькой латунной табличке. Впрочем, рассмотреть ее я не остановился. Слишком увлекся мыслями еще об одной примечательной особенности моего тела: ноги, руки и торс пересекали толстые черные хирургические швы.

В конторе было пусто, если не считать Дебоша. Он сидел за столом Глада у дальнего окна и поочередно то ковырял в носу, то играл в портативную компьютерную игру.

— Милый костюмчик, — сказал он, не поднимая взгляда. Слегка ухмыльнулся, пальцы подрагивали над кнопками игрушки. — Один из моих старых.

— Правда?

— Ага. Меня в нем хоронили.

Я сменил тему.

— Где все?

— По делам.

— А Смерть?

— Скоро будет.

Я уселся в кресло у двери. Ужасно хотелось обратно в гроб. Меня окружали чужаки. Я не знал правил. Чувствовал себя на виду. Вновь уставился на шахматную доску и заметил, что прежде пустые клетки теперь заняты несколькими фигурами. Пытаясь отвлечься, я пристально изучил положение на доске. Когда был жив, я играл уверенно и потому всего за пару минут понял: если черные пожертвуют королевой, смогут поставить мат в три хода.

Пока обдумывал положение у белых, ощутил за плечом чье-то присутствие. Вздрогнул, обернулся и увидел, что надо мной нависает Смерть. Я не слышал, как он вошел. Он с тревогой вглядывался в макушку моей головы, и не успел я подумать, чего это он, Смерть выхватил из кармана рубашки расческу и стремительно прошелся ею мне по волосам.

— Кое-что из косметики Мора тоже вам не повредит, — отметил он. Взгляд его спустился к моему пиджаку и явил нечто среднее между насмешкой и состраданием. — С другой стороны, вряд ли кто-то будет смотреть вам в лицо.

— Куда мы? — спросил я.

— На встречу с вашим первым клиентом этой недели.

* * *

Я прошел вслед за Смертью по коридору к другой белой филенчатой двери слева, напротив лестницы.

— Мне сперва нужно прихватить пару папок из Архива, — сказал он, бросив взгляд на часы. — Поможете?

Я кивнул, желая быть не здесь.

Комната за дверью была уже и отделана скромнее конторы. Помимо голой лампочки и обширного полукруглого окна с видом на улицу в ней содержались исключительно каталожные шкафы, расставленные вдоль стен, от пола до потолка, а также посреди комнаты.

— Ищите по алфавитному указателю, — сказал Смерть. — По слову «Падение». А я найду Дело жизни.

Он показал мне громадный каталожный шкаф справа от двери. Пять ящиков, все не заперты. Я с трудом открыл третий, помеченный буквами «М-Р». Он был набит бумагами под завязку, каждый листок до того тоненький и хрупкий, что казался прозрачным. Я осторожно вытащил первый попавшийся документ. Страница содержала около ста строк крошечным шрифтом и начиналась так:

СМЕРТЬ:

Прекращение по особым обстоятельствам

Захлебывание в плошке с молоком из-за козьего волоса

(Клиент: Фабий, 66275901748)

Утопление в бочке с мальвазией

(Клиент: Джордж, герцог Кларенс, 4009441326)

Падение в камин в ходе замаха кочергой на друга

(Клиент: Граф Эрик Стенбок, 282131124580)

по Невероятному стечению неудачных обстоятельств

(Клиент: многочисленные)

Смех при виде осла, поедающего фиги субъекта

(Клиент: Филемон, 0504567722)

в результате Набивки курицы снегом

(Клиент: Фрэнсис Бэкон, 6176160339)

Падением черепахи на голову

(Клиент: Эсхил, 79113751126)[4]

— Нашли? — Смерть стоял на стремянке с бледно-голубой прозрачной папкой для бумаг.

— Почти.

Я быстро перебрал другие листки и наконец добыл искомый. Извлек его и прочитал несколько заголовков в случайном порядке: «Падение в колодец», «Падение в бездонную пропасть», «Падение в котел с кипящим маслом», «Падение споткнувшись (любое)», «Падение со скалы (разное)».

— Вам какая позиция нужна?

— Найдите «Падение с большой высоты».

Я пробежал пальцем вдоль страницы.

ПАДЕНИЕ

с большой высоты

см. также^1: Ввержение, Ныряние, Опрокидывание, Прыжок (в, с), Соскальзывание, Уронение

см. также^2: Аэропланы, Башни, Здания, Парашюты (Несрабатывание), Скалы и т. д.

см. также^3: Несчастный случай, Самоубийство, Убийство.

— Оно?

Смерть взял у меня листок и кивнул.

— Так я и думал. Совершенно без толку. — Отбросил его в сторону. — Придется импровизировать.

Он показал мне толстую папку. В ней содержалось около ста страниц биографических данных о женщине, которую он поименовал нашим «клиентом». Я кратко пролистал документы: возраст, любимые блюда, смены цвета волос, половые партнеры, медицинские сведения, разнообразные предпочтения и отторжения.

— Это Дело жизни, — объяснил Смерть. — Читайте по дороге, сколько успеете. — Он мило улыбнулся и похлопал меня по спине. — Обыденное начало недели. Довольно шаблонное прекращение. Но мы с вами можем сделать его поинтереснее.

Я понятия не имел, о чем он говорит.

* * *

Одна из машин, припаркованных у конторы, — ржавый бежевый «мини-метро» — принадлежала Смерти. Мы сели в нее, и Смерть помчал, визжа покрышками, подпаливая резину. Пока мы гнали вверх по склону к развилке, он пояснил, что большинство Агентов теперь пользуется недорогими транспортными средствами, что он, как и все вокруг, вынужден идти в ногу со временем, а конь как средство перемещения уже не годится.

Я беспрестанно отвлекался и полностью сосредоточиться на его словах не мог. Да и разочаровался: «четыре шофера Апокалипсиса» должной внушительностью не обладали.

Знали бы те, кто на кладбище.

Мы ехали к центру города, улицы делались все знакомее. И как раз здесь по-настоящему начинается моя история — история моей смерти.

Миновали обширную площадь, где первые пятнадцать лет моей жизни находилась старая автобусная станция. Ее преобразовали в 1980-е: автобусная станция осталась, но ее со всех сторон окружили новые конторы, рестораны и квартиры. Так или иначе, мы въехали на нее, я оторвал взгляд от папки и углядел на дальнем краю площади новые жилые здания.

И вспомнил.

* * *

Скольжение.

Стремительное скольжение к краю серой шиферной крыши, крутой, гладкий склон ускорял соскальзывание, ветер и дождь лупили по лицу; я бился руками и ногами по мокрому шиферу, пытаясь уцепиться, надеясь замедлить падение; испустил долгий громкий вопль ужаса.

Самоубийство и лимонный сорбет

Смерть остановил машину на двойной желтой разметке перед библиотекой — унылой глыбой грязного бетона с краю главного торгового центра. Мой спутник мастерски нанес немного румян на бледные щеки, пригладил волосы костлявыми пальцами и повернулся ко мне.

— Когда выйдем, — сказал он, — смотрите строго перед собой, старайтесь не шаркать, рот держите закрытым. Не стоит показывать публике такие зубы.

Мы выбрались из машины и пошли по мощеному уклону к удаленному перекрестку. Стоял теплый синий день, и городской центр кишел телами. Вопреки совету Смерти я инстинктивно склонил голову, опасаясь, что кто-нибудь заметит ходячего мертвеца среди людей, завопит от ужаса и соберет толпу линчевателей. Но все равно, вопреки моим попыткам защититься от этого фантастического человеческого карнавала, подробности окружающего наваливались на меня — подробности столь яркие и столь отдельные друг от друга, что казалось, будто они имели цвет, а все прочее оставалось черно-белым.

Я видел ботинки, похожие на диковинные фрукты, в которых червями копошились и извивались толстые шнурки. Видел одежду цветов и форм, что ошарашивали меня до тошноты, все текло по серому тротуару, подобно выбросу радиоактивных отходов. Я видел лица с зубами, как сияющие кинжалы, с глазами, как крупные черные камни, с носами и ушами, как плюхи замазки, с волосами, как сыпь, или кроличий мех, или враново крыло. Я был оголен перед всем: перед яркостью и разнообразием цветов и поверхностей кожи, перед постоянной сокрушительной стеной звука, перед наэлектризованным прикосновением живых дышащих тел, перед едким запахом людей, животных, еды, автомобилей. А когда кто-нибудь смотрел — сколь угодно мельком — на мое лицо, одежду или тело, я сжимался в пылинку и тосковал по уюту гроба.

Выжить под этим натиском можно было одним способом: сосредоточить взгляд на зазорах между надвигавшимися полчищами живой плоти; но стоило мне поднять голову и посмотреть вперед, как я к своему ужасу заметил, что Смерть ускорил шаг и ускользнул в толпу. Я бы не смог его догнать, даже если бы знал, куда он идет: когда мышцы зачахли и ослабели после стольких лет бездеятельности, забываешь, каково это — просто двигаться, не обращая внимания на жалобы тела, и пробираться все дальше вперед. Воскрешение требует усилий.

Я знал, что, если поддамся панике, воплотится мой страх разоблачения, и, чтобы шагать дальше в неведомое, понадобились все остатки моих сил. К счастью, Смерть далеко не ушел: я обнаружил его на перекрестке — он сидел на скамейке позади круга людей, пестрых и отвратительных, как исполинские попугаи. Таких скамеек в пешеходной зоне было несколько, над ними нависали деревья, а над всем этим высилась старая церковная колокольня. Он заметил меня и похлопал по скамейке рядом с собой.

— Лимонный сорбет?

— Что, простите?

— Угощайтесь. — Он раскрыл ладонь и явил мне десяток липких желтеньких конфет, облепленных катышками пыли из его кармана.

— Нет. Спасибо. — Я вскинул трехпалую левую руку, чтобы подчеркнуть сказанное, и уселся рядом. Его присутствие меня немного успокоило; навязчивая тьма людей показалась менее угрожающей. — Что дальше?

— Ждем. — Он закинул конфету в рот и принялся громко посасывать, продолжая говорить. — Вопросов, зачем это, почему и что еще можно было бы сделать, не задаем — просто сидим. — Он глянул на часы и вздохнул. — К счастью, она появится в любую секунду. — Глаза у него расширились, и он начал вставать. — Вообще-то…

Я проследил за его взглядом.

* * *

Нашим клиентом оказалась невысокая белокурая женщина с паучьими конечностями и жилистым туловищем. Ее Дело сообщило мне, что она носит черное с восемнадцати лет; очень организованная; терпеть не может кошек; пьет утром по воскресеньям апельсиновый сок; у нее было всего три любовника, за последнего она вышла замуж; когда принимала душ, сначала мыла лицо, а затем анус; когда ей было пять, она порезала пальцы, отрывая морские блюдечки от камней в прилив; радужки у нее были землисто-карие с каемкой цвета морской зелени. Она спланировала самоубийство на обеденное время, чтобы успеть доделать утреннюю работу в конторе — и чтобы никто ничего не заподозрил. Однажды она оглушила некоего мужчину на два дня оплеухой по правой щеке.

Ей был сорок один год.

Она остановилась в паре метров от нас и поглядела на церковную колокольню; ветер трепал на ней длинную юбку. Она походила на робота, вскинувшего механическую голову к звездам.

— В некотором смысле она уже мертва, — буднично заметил Смерть, пока мы смотрели, как она входит в церковь и подымается по витой лестнице. — Ее покрывает мертвая кожа. Клетки мозга отключаются миллионами. Волосы — мертвое волокно, все ее органы изнашиваются, клеточное устройство дряхлеет. — Он умолк — пососать конфету. — У нее на ногах мертвая шкура мертвого животного, мертвая шерсть мертвой овцы — на спине, юбка — мертвый плод мертвого растения. Она — образ-призрак тысяч ее предков, и все они мертвы. Ее будущее — смерть, ее прошлое — смерть, ее настоящее есть падение в смерть… Поневоле задумаешься, верно?

Я отнесся к вопросу как к риторическому.

— Нам разве не надо за ней пойти?

Он покачал головой.

— Она не сможет упасть, пока не придет время.

Я еще раз вспомнил ее Дело. Во многом рисунок ее жизни напоминал мой. Она пережила счастливое детство, из-за которого оказалась неподготовленной к жестокому разнообразию взрослой жизни; и после одного чудовищного случая с одним из ее любовников — точных данных не помню — ушла так глубоко в себя, что теперь ей трудно взаимодействовать с кем бы то ни было снаружи. Она существовала, но не жила.

— Ладно. — Смерть вздохнул. — Займет всего несколько минут. А потом пообедаем. — У человека с лицом нетопыря у подножья башни Смерть купил два входных билета и открыл дверь на лестницу. — Девяносто девять ступенек — как думаете, справитесь?

Я тяжко вздохнул и кивнул.

Он останавливался у каждого окна по пути наверх и оглашал всякие занятные факты. Скорее всего, просто давал мне передохнуть, за что я был ему признателен. У первого окна:

— Помню, когда эта колокольня все еще была церковной. — У второго: — Больше века назад снесли всё, кроме этой башни. — У третьего: — Колокол звонит каждую четверть часа. — У четвертого: — Простояла здесь больше тысячи лет. — У пятого: — Наверху замечательный вид. — У шестого: — Высота семьдесят два фута — вы уверены, что справляетесь?

Мы совершили семь кругов в пространстве, минуя перемежавшиеся свет и тень, и тут Смерть тихо объявил, что мы добрались до вершины. Арка вела к четырехстороннему зубчатому парапету со старинным кованым флюгером-петушком в центре на возвышении. Женщина стояла у дальней стенки и смотрела, перегнувшись через нее, на дорогу внизу. На площадке не было никого, кроме нас.

Дело жизни сообщало девять основных причин, почему она хотела себя убить.

В ее жизни не было ключевой цели.

В четырнадцать лет она воображала себя в будущем как великого поэта и философа; ей это не удалось, и тогда она захотела делового успеха; ей это не удалось, и она захотела детей. Ничто из задуманного не воплотилось.

Родители дали ей имя, которое она считала дурацким, — это имя было источником постоянной потехи для ее врагов.

Она считала, что ей не везет в любви.

Ей всегда нравилась мысль о краткой, насыщенной жизни, завершающейся зрелищной смертью. Все ее герои до единого имели похожую судьбу. Она не могла считать, что ее жизнь сложилась насыщенно, зато ее по-прежнему притягивала зрелищная смерть.

В тот день ее никто не позвал пообедать.

Она когда-то прочла книгу, в которой героиня, почти в точности похожая на нее, решила спрыгнуть с высокого здания и так покончить со всеми своими невзгодами. У нее с этой героиней была одна и та же фамилия, и обе были одного возраста.

У нее во второй половине дня должна была состояться важная встреча, к которой она не подготовилась. Она давно подозревала, что большинство людей в ее отделе относится к ней без уважения и что все они смеются над ней у нее за спиной.

Все ее близкие родственники умерли.

Я лично считал, что никакая из этих причин не повод для самоубийства, и, если б не был связан договором, предложил бы альтернативные решения ее задачам.

Накрыло меня и волной отчаяния. Как можно с такой небрежностью бросить на ветер то, чего ходячие мертвецы алчут, чему завидуют, — саму жизнь? Пока я был мертв, этот вопрос и не навещал меня, но для меня-ходячего, новобранца армии неупокоенных, он обрел особое значение. По сути, я хоть и сочувствовал ее рассуждениям, но постичь ее вывод не мог.

Но опять-таки не мое это дело.

Мрачная голова Смерти заняла край моего поля зрения. Он сунул между зубов еще одну лимонную конфету, взял меня за плечо и заговорил шепотом:

— Слушайте внимательно. Время — круг. Мы разрываем круг, как предписано, однако разрыв должен произойти точно в нужный миг. Стоит совершить здесь простейшую ошибку, чудовищные последствия могут возникнуть сто, тысячу или миллион лет спустя. — Он нахмурился. — По крайней мере так всегда говорит Шеф. Я лично никогда никаких подтверждений тому не видел. — Он покачал головой, прогоняя мысль, после чего вручил мне клочок душистой лиловой писчей бумаги и ту же черную ручку, которой я подписывал свой договор. — Так или иначе — я делаю дело, а вы пишете записку.

— Какую записку?

— Предсмертную. — Он положил руку мне на плечо. — И приглядывайте за лестницей — я видел парочку у билетной будки — похоже было, что они готовятся последовать за нами, сюда.

— Что мне писать?

— Вы читали Дело. Вот и решите.

Он подошел к женщине осторожно, чтобы никак себя не выдать. Не стоило труда: она полностью сосредоточилась перед прыжком и не видела ничего, кроме себя-падающей. Она осторожно устроилась на нижней кромке парапета между зубцами и замерла на миг, слегка покачиваясь. Юбка хлопала флагом, а женщина кренилась вперед-назад, то подаваясь за край, то отшатываясь к безопасности. Отняла пальцы от стены, выпрямилась и раскинула руки.

Я отвернулся.

* * *

Я вновь соскальзывал.

Руки сорвались с оконной рамы, и я начал скользить. Рванулся к ручке, но пальцы лишь без толку царапали засаленную краску. Тысячу мгновений, уместившихся в ту единственную первую секунду, я верил, что могу остановиться, но мое тело скользило по крыше вниз все быстрее, по серому шиферу, крутой уклон ускорял падение, ветер и дождь хлестали по лицу. Я хлопал руками и ногами по мокрой черепице, надеясь уцепиться за что-нибудь, пытаясь замедлить скольжение.

Я испустил долгий громкий вопль ужаса.

* * *

Она стояла на парапете, готовая к полету, Смерть молча ждал у нее за спиной.

Что мне писать?

Все, что я прочитал и запомнил в ее деле? Будоражащий позыв к самоуничтожению, презрение к себе, ужас? Я знал о каждом ударе, какой она пережила, о каждом поцелуе, каждом рукопожатии, каждом прикосновении. Всплывали случайные картинки: ее первый любовник предложил еще одну партию в «Скрэббл», а она хотела, чтобы он поговорил, хотела поговорить с ним, а он лишь играл в игры, и ей приходилось в них играть, и позволять собою помыкать, и следовать его советам, потому что она страшилась потерять его, и если б она его потеряла, змеиная ненависть, кишевшая у нее в животе, уничтожила бы ее, но она уже тогда понимала, что он — не тот самый; ей было пятнадцать, когда она бросилась под машину и сказала потом, что нечаянно (но знала, что огни позвали ее к себе), и машина толкнула ее слегка, отбросила в сторону, никакой боли она не почувствовала, но, очнувшись, увидела, сколько на нее смотрит людей, и устыдилась, и оплакала себя; они смеялись над ней, когда она не могла взобраться по канату, слишком слабые у нее бестолковые руки, не держат, ни сноровки, ни умения, и тренер кричал на нее, думая, что это ее подтолкнет вверх, а оно лишь сильнее тянуло ее к полу.

Колокол прозвонил четверть часа.

Ей никогда не было уютно в живых. Жизнь, как ей казалось, случается с нею против ее воли. Она не просила рождаться.

Зато могла выбрать, когда умереть.

Мои мысли отвлекло эхо шагов.

Я прислушался. Шаги и голоса возносились по лестнице. Я глянул на Смерть. Он все еще стоял позади женщины, а та раскачивалась, словно собиралась потерять сознание. От небольшой толпы внизу донесся ропот внимания. Люди, поднимавшиеся по лестнице, отвлекут ее, спасут от себя самой. И часть меня желала этого — но распоряжения мне выдали четкие. Я попытался привлечь внимание Смерти, зашипев. Никакого отклика. Я тихонько свистнул — так, чтобы мой свист скрыло звуком ветра. Смерть вполне уподобился горгулье. Я подобрал маленький камешек и прицелился ему в спину. Камешек улетел за парапет.

Кто-то в толпе крикнул:

— Не надо.

Голоса на лестнице сделались громче.

Женщина медлила.

А я стоял на балконе, смотревшем на безлюдную мощеную площадь. Узкий балкон, с низкой стенкой из желтого котсуолдского камня. Тонкий слой бетона, а за ним — семьдесят футов до земли.

Женщина стояла рядом, глядя на уличные огни в отдалении. Ей было столько же, сколько мне. Я давно ее знал, но, прежде чем спросить, она помедлила. Я знал, что она боялась ответа.

— Нашел что-нибудь?

— Достаточно, — сказал я.

Она отвернулась.

— Я… разочарована. Но спасибо.

Я пожал плечами.

— Поэтому я здесь.

Она горько рассмеялась и ушла внутрь.

Начался дождь.

Раздался краткий, громкий вопль ужаса и, эхом, крики снизу. Я глянул за парапет и увидел, как толпа устремляется к южной стене башни.

Женщина исчезла.

— Я уж думал, она вовсе не спрыгнет, — угрюмо сказал Смерть. Я неохотно приковылял к тому месту, где он стоял, и посмотрел за край. Женщина ударилась о мостовую головой. Тело ее раскинулось, как морская звезда на дне. Череп раскололся.

— Я слышал голоса, — сказал я ему, показывая на лестницу.

— Вот поэтому время и важно. Если б я ее не столкнул…

— Вы ее столкнули?..

Он пожал плечами.

— Я Смерть. У меня нет выбора.

Мы молча смотрели на сцену внизу, пока не услышали людей на крыше позади нас. Когда обернулись, увидели юную пару, целовавшуюся у восточной стены. Они совершенно не сознавали, что произошло.

— Вы написали записку? — спросил он.

На меня накатила паника.

— Не смог придумать…

— Сейчас самое время.

Я извлек ручку, приложил листок к скату свинцовой крыши и быстро накарябал записку. Поначалу она показалась мне бессмыслицей, но чем больше я о ней думал, тем уместнее она мне казалась. Смерть разгрыз конфету, глянул в записку, сунул ее в задний карман.

— Мило, — сказал он.

* * *

Мы миновали парочку по пути к лестнице, и мысли мои вновь понесло прочь.

Я сомкнулся в поцелуе. Моя возлюбленная и я были одним человеком, мы соединились лбами, носами и ртами, плечами, ладонями, грудями, пахом, бедрами и стопами. Нас поглотил поцелуй, он повелевал нами, и мы боготворили друг друга столь полно, и телом, и умом, что стали единым духом, одним восторгом.

И я вспомнил вкус.

Наши рты были как апельсин. Языки — мякоть. Губы — податливая, восковая кожица.

* * *

Добрались до подножья лестницы. В билетной будке никого, но сбившаяся в группы толпа запруживала почти всю пешеходную зону. Смерть велел мне подождать, протиснулся сквозь публику по краю сборища и, словно хамелеон, слился с окружающей средой. Я лишь позже осознал, что он отправился спрятать мою записку на теле женщины.

Вернувшись, он задал мне вопрос:

— Как ее имя?

— Ее имя? — эхом отозвался я.

Он кивнул.

— Лайка, — сказал я. — Как первую собаку в космосе.

Меньше чем полдня назад мне было безразлично все, кроме моего личного окружения. Теперь же то, как быстро мы прекратили жизнь женщины, о которой мне были известны лишь разрозненные факты, чье имя не упоминали вплоть до сего мига, глубоко потрясло меня. Думая о ней, я видел лишь растекающуюся лужу крови, сплющенную голову, пустые глаза, треснутый череп, вывернутые конечности. Агентство определяло ее исключительно как клиента, но для меня она была большим… И, оборачиваясь на происшедшее, я вижу в пережитом чувстве то, что не смог выразить сразу: я начал сомневаться, разумно ли поступил, подписав договор.

Помню записку, которую я сочинил, и пожалел, что не придумал ничего осмысленнее, ничего свойственнее ей лично. Выжал всего одно слово:

Жаль.

Мертвые красные розы

Мы поели в угрюмой бургерной в сотне ярдов от колокольни, с видом на дорогу, ведшую к нашей машине. Голод — та сторона существования, по которой я не скучал, пока был покойником, и робкое возвращение этого чувства при виде жирного подгоревшего стейка оказалось чрезвычайно нежеланным. За четыре часа, понадобившиеся Смерти, чтобы поглотить три стейка на косточке, пять порций толсто порезанной картошки, шоколадно-ореховое сандэ, банановый сплит и бессчетно добавок кофе, он почти не разговаривал, но поинтересовался, отчего я съел лишь крошечную часть моей порции, прежде чем попробовал ее сам.

— Мне текс-мекс никогда не нравился, — объяснился я.

— Что ж вы за ходячий такой? — спросил он.

Если честно — так себе. Даже среди неупокоенных я не выделяюсь. Не склонен к насилию, относительно сентиментален и к плоти меня не очень тянет — хоть к живой, хоть наоборот. Но даже если б тянуло, есть все равно не хотелось бы.

К концу обеда, после того, как толпа, «скорые» и полиция растворились, Смерть заплатил по счету (без чаевых), и мы побрели к машине. Он отлепил парковочную квитанцию от лобового стекла, порвал ее и дернул с места в карьер. Быстро заскочив в «Канцелярский мир» и прихватив там пять упаковок простой белой бумаги для принтера, лазерный картридж и сувенирную ручку, мы вернулись в Агентство. Если не считать того, что Смерть постоянно напевал себе под нос необычайно замогильную мелодию, а также отметил, что так много съел в обед, потому что очень мало употребил на завтрак и ужин, его, похоже, устраивало перемещаться молча.

Он воткнул машину задом между белым «ситроеном-2-си-ви» и черной «фиестой», заглушил мотор, прекратил петь, вышел, захлопнул дверцу и удалился. Все было проделано с гладкостью и скоростью старинной привычки, однако Смерть, казалось, что-то заботило. Я на миг задержался в машине, а затем последовал за ним.

Наступил ранний вечер, солнце скрылось за домом. Я подумал, что, должно быть, сейчас позднее лето, но, пролежав так долго под землей, уверен я не был. Покойник, естественно, не замечает смены времен года — для него все дни, месяцы и годы одинаковы.

Долетавший смех заманил меня в контору, где Глад, Мор и Дебош слушали рассказ Смерти о событиях дня. Когда я вошел, Мор не смог подавить ехидный смешок.

— Что смешного? — спросил я.

— Ничего, — ответил он. Взгляд его желтушных глаз проехался по моему сверкающему синему костюму, и Мор хмыкнул.

— Как кровоподтек?

Мой вопрос ему, похоже, доставил искреннее удовольствие.

— Растет не по дням, а по часам — и расползается по спине. — Он принялся задирать футболку. — Желаете поглядеть?

— Может, погодя.

Смерть метнул ключи от машины Дебошу, пояснил вкратце:

— У меня в багажнике бумага. Забери.

Дебош раздраженно хмыкнул и покачал головой, но послушался. Выбрел вон из комнаты, сшибив по дороге кофейную чашку. Смерть подобрал ее и поставил на стол, рядом с шахматной доской. Затем повернулся ко мне и спросил, не надобно ли мне чего.

Мне надобно было подтверждение, что я свою работу выполнил сообразно; мне надобен был переводчик, чтобы я начал понимать свой новый мир; мне надобно было знать, как именно я умер — но превыше всего мне надобно было отдохнуть, о чем я ему и сообщил.

Он кивнул.

— Я вас провожу в комнату.

Мы отправились к двери, но нас перехватил Мор — тошнотворная ухмылка раскроила ему прыщавое лицо.

— Не забудь: нам надо забрать продукты из Лаборатории. Прежде чем поедем в центр.

— Сделаем, — ответил Смерть.

Мы двинулись по главному коридору, свернули за лестницей направо в узкий проход, миновали его, очутились в следующем узком коридоре, вновь свернули направо и устремились к последней двери слева.

Смерть извлек из кармана золотой ключ и повернул его в замке.

— Ключ — идея Шефа, — пояснил он. — Первые несколько ночей будем вас тут запирать. Вам так будет уютнее. — Дверь открылась в средних размеров угловую спальню, с двумя окнами — в торце и на задах дома. Мебели немного: потертое кресло «Барка»[5] в ближнем левом углу, двухэтажная кровать у левой стены, письменный стол под торцевым окном впереди, платяной шкаф в дальнем правом углу, стол со стулом у дальнего окна и устрашающий кактус-молочай справа от двери. — Как видите, у вас будет сосед. Комнат не хватает, увы. — Он улыбнулся и утешающе похлопал меня по спине. — Короче, завтрак примерно в восемь. Приходите в контору, как будете готовы.

На письменном столе стояла старая пишмашинка «Синяя птица»[6]. Рядом с ней — белая ваза с мертвыми красными розами.

Мне как покойнику никакой нужды различать хороший и дурной вкус, дрянь и качество не было. Я утратил всякую склонность к различению, считал все одинаковым. В результате, глянув на артексный потолок, на белый ворсистый ковер, покрывало в красно-черную диагональную полоску, обои в цветочек и занавески в тон, стол из формайки с переносным телевизором и синюю стеклянную статуэтку лебедя, я не смог решить, нравится мне мой новый дом или нет. Он будоражил сильнее и выглядел необычнее гроба — и сообщил мне сильное чувство чего-то знакомого, из прошлого, — но глубинно это было не мое.

Я смутно осознал, что Смерть закрыл дверь и повернул ключ в замке. Мило: от этого простого звука мне стало очень безопасно. Я подошел к дальнему окну. От протяженного луга в низине и вечернего солнца меня отделяли канал и железнодорожные пути.

Я вернулся к кровати и лег на нижнюю койку. Я, конечно, знал этот город — но не смог вспомнить, как он называется.

* * *

Погружаясь в сон, наконец-то наедине с собой и в безопасности, я отплыл к теплым, неспешным дням моего детства, в родительский дом. Я поднимался по лестнице на первый этаж, глазея на мягкий, украшенный цветами ковер под ногами, считал ступеньки, миновал старые напольные часы на лестничной площадке, прислушиваясь к ленивым колебаниям золотого маятника, а затем нажал на деревянную ручку двери в кабинет отца и пробрался внутрь. Входить мне не запрещали, но нагло лезть в столь священное пространство казалось почему-то непочтительным.

Я был единственным ребенком, а кабинет — лучшим местом для моих развлечений. В нем имелся старый письменный стол, где мой отец хранил инструменты и всякие мелочи своего хобби, обернутые в голубую бархатную тряпицу: он в свободное время чинил часы. Были там и картины, и наборы для живописи — альбомы с вырезками, фотоальбомы, газеты и блокноты, всякие диковины и цветы в горшках… А еще там хранились десятки настольных игр, вечно наваленные горой у стены. Помню, однажды целое лето сам учился играть в шахматы.

Но самое главное — вся комната была заставлена вдоль стен книжными шкафами, от пола до потолка, а в них — сотни книг всех мастей и размеров. По многу часов проводил я в тиши уединения, листая том за томом правды и выдумки, впитывая все, что попадалось на глаза: науку и искусство, истории и факты, очерки и байки. Иногда, если отец работал допоздна, я влезал с ногами к нему на стол и доставал до самых высоких полок, где он хранил детективы. Думаю, он поставил их там из предосторожности, поскольку эти книги описывали взрослый мир, но меня не столько увлекали секреты взрослых, сколько тянуло брататься с преступниками и помогать сыщикам распутывать дела.

Сейчас кажется, будто большую часть юности я увлеченно создавал и населял свой внутренний пейзаж тайн и загадок. Делился мудреными знаниями и предавался меланхолическому созерцанию с Шерлоком Холмсом, обменивался крепкими шуточками с Сэмом Спейдом и Филипом Марлоу, ошивался по Бродвею с потешной шпаной Деймона Раньона, пил чай из фарфоровых чашек с мисс Марпл… С Эркюлем Пуаро мы, впрочем, так и не поладили. Я еще ребенком счел его слишком самодовольным.

И теперь, много позже своей смерти, я вижу, что никогда не был счастливей, чем в те часы, что проводил один с горой нечитанных книг, слушая неторопливое тиканье напольных часов и ожидая, когда отец вернется домой.

* * *

Я проснулся от череды громких кряков и грохота дверной ручки. Словно в коридор выпустили какую-то раздосадованную обезьяну, и она теперь отчаянно искала выход. Я сел на край кровати и собрался с мыслями. В комнате было темно и приятно прохладно. В окне виднелись звезды, доносился лай собак. Я собрался заговорить, но тут грохот прекратился, и вместо сердитых хмыков послышались удалявшиеся шаги.

Полностью опомнился я, лишь когда шаги возвратились, на сей раз — в сопровождении капризного нытья. Ключ вошел в замок, ручка повернулась, и на пороге возник пришелец.

Я услышал вздох.

Раздора маленький помощник[7]

Силуэт в дверях церемонно постучал.

— Кто это? — спросил я, щурясь на свет из коридора.

— Дебош.

— Заходите.

Он послушался, включил свет, запер за собой дверь и сказал:

— Я гляжу, вы обжились. — У него с собой был поднос, на нем — тарелка салата, подрагивавший бурый десерт и стакан воды. Он заметил, что я разглядываю еду.

— Это салат с козьим сыром и грецкими орехами, оливками и сушеными помидорами. Очень здоровый — не хочу я выглядеть, как Раздор. — Он показал на десерт. — А это обезжиренный крем-карамель. Мор спер остатки рисового пудинга. Хотите че-нить?

Я покачал головой. Он поставил поднос на стол, развернул стул, уселся и сделал долгий глоток из стакана.

— Вы не очень-то разговорчивый, да?

— Разучился.

Он хмыкнул с пониманием.

— Трудно выходить из гроба.

Он ел шумно и очень быстро, закидывая пищу в рот, словно с завтрака ни к чему не притрагивался. Когда исчез последний тряский кусочек десерта, он оплыл на стуле, огладил живот по кругу и громко рыгнул.

— Ну что, — начал он. Я подождал продолжения. Он же встал, дошел до кресла, крутнулся и плюхнулся в него. Перевел кресло в лежачее положение и принялся выковыривать пищу из передних зубов.

— Что — «ну что»?

— Ну что… как сегодня работа?

Я вновь стоял на вершине колокольни, смотрел вниз на разбитое женское тело. Вообразил, как Смерть столкнул ее, увидел, как она летит к земле. На краткое, достославное мгновение она была изящна, словно хищная птица в нырке, а затем ударилась о мостовую. От этой мысли меня замутило.

— Нормально.

— Ага. — Он облизал языком внешнюю сторону десен. — Вы на типовом договоре, да? — Я кивнул. — То есть… Справляйся или выметайся?

— Если я не справлюсь, — сказал я осторожно, — мне предстоит выбрать одну из смертей, которым стану свидетелем на этой неделе.

Никакого намерения прыгать с высокого здания в воскресенье вечером у меня не было. Самоубийство в списке почтенных смертей в сообществе покойников находилось слишком низко и потому не претендовало на первенство моего выбора. Кроме того, я не мог понять, что оно значило. Для женщины это было последнее решение по итогам многих лет отчаяния, жест мести живущим. Для наблюдавшей толпы — потрясение, или развлечение, или же попросту случай, который они вовек не забудут. Для моего нанимателя — тяжкая обязанность.

— А исходное прекращение у вас какое было?

— Я не помню.

Он рассмеялся.

— Я о своем помню все-все. Пинал мячик с какими-то дружками, на погрузочном пункте, в центре, мяч улетел под грузовик, а я — за ним. Я начал придуриваться, что типа застрял под колесами — все ржали. Джек — кровавый парниша. Ну в общем, короче, грузовик завелся, сдал сразу назад и наехал мне на грудь. Хрясь… Прикол в том, что ровно это же случилось когда-то с моим котом.

Дебош закончил ковыряться в зубах и забрался на верхнюю койку. Я снял ботинки и пиджак и вернулся на нижнюю. Несколько минут мы молчали, а затем он свесился сверху и сказал:

— Вам кто-нибудь объяснил, зачем вы здесь?

— Нет.

— А про Ада рассказали?

Я покачал головой.

— Никто ничего не упоминал о помощнике?

— Да не то чтобы.

— Как обычно.

Он глянул в стену с отвращением на лице, после чего убрался из виду. По коридору из комнаты напротив донеслись аккорды Моцартова «Реквиема»[8]. Я был вымотан, растерян и не в ладах с новым окружением — куда охотнее отвернулся бы и уснул, — но один вопрос не давал мне покоя.

— Кто такой Ад? — спросил я.

ВТОРНИК

Смерть от шоколада

Завтрак проклятых

Проснулся я счастливым.

Необычно. Счастье в гробу ни к чему, равно как и отчаяние. Порывы чувств в целом не очень задевают покойников, поскольку они не способны переживать ничего со сколь-нибудь заметной силой. Спросите у покойника, что он чувствует, и он, скорее всего, ответит:

— В каком смысле?

Если, конечно, еще способен разговаривать.

В гардеробе, который у нас с Дебошем был один на двоих, имелось одежды еще на шесть дней: радужная подборка футболок, стопка трусов в цветочек и полдесятка пар свежих носков. Мое настроение отражали желтые носки с вышитыми танцующими крабами, трусы в желтую розочку и желтая футболка с девизом «ВЛАСТЬ МЕРТВЫМ!». Пиджаков и туфель мне на выбор не предоставили.

Одевшись, я вспомнил вчерашние наставления Смерти и собрался в контору. Дверь уже отперли. Дебоша, отложившего ответ на мой вопрос об Аде до более подходящего времени, нигде не было видно.

— Как вы себя нынче чувствуете?

В конторе никого, кроме Смерти, не было, а он сидел за своим столом у двери. Вскрывал письма ножом, какой в первую очередь соотносишь с ритуальными жертвоприношениями. Переносной дисковый проигрыватель слева от стопы бумаг исторгал гитарное соло с альбома «Живьем/Мертвые» «Благодарных мертвых»[9].

— Счастливым, — выкрикнул я.

— Радуйтесь, пока можете, — сумрачно отозвался он. Уменьшил громкость и выдал мне листок синей писчей бумаги. — Гляньте.

На бумаге значилось четыре цифры — 7587 — и подпись.

— Что это?

— Шахматы по переписке. Моя противница сходила конем с g5 на h7. Пытается воссоздать одну из партий Девятой заочной олимпиады. Пенроуз−Вукчевич[10], 1982–1985 года. Вероятно, применяет компьютер.

Он забрал у меня листок и сунул его в папку с карманами, распухшую от подобных посланий. Я ухватился за возможность задать вопрос, уже навещавший меня прежде.

Зачем вы играете в шахматы с живыми?

— Это страсть, — сказал он, буйно взмахнув руками. — Не могу удержаться перед вызовом… Как танец — и страсть, и слабость. — Он кратко улыбнулся при мысли об этих двух увлечениях, затем вновь посерьезнел. — Ну и традиция к тому же. Если мои противники побеждают, награда им — продолжать жить. Если проигрывают — а именно это всегда и происходит — они умирают… Я сейчас играю партий двести. Тут у меня женщина, примерно тридцати лет, и у нее недавно случился внезапный сердечный приступ. Насколько ей известно, она может выжить, а может — и нет, вот я и кинул перчатку, а она подняла. Вообще-то, — добавил он горестно, — она бы в любом случае выздоровела.

Я сочувственно улыбнулся.

— Вы играете в шахматы? — спросил он.

— Когда-то играл, — ответил я лаконично — и добавил бы, что играл неплохо, но ум у меня отвлекся на какую-то мысль, которую я не смог уловить, и мой трупный инстинкт самосохранения заставил меня принизить свои способности: — Правила знал, но никогда толком не вдавался в подробности… Как почти во всем, чем занимался, я предпочитал наблюдать.

Типичный живец.

Живец, кстати сказать, — понятие, каким покойники и неупокоенные именуют живых. В целом живцы теплокровны, подвижны, порывисты и любопытны. У них яркая мягкая кожа. Они едят и испражняются.

Трупцы — долготерпеливая тьма мертвецов, ожидающих Армагеддона, — совершенно другой биологический вид, к нему до недавнего времени относился и я сам. Они хладнокровны, ленивы, неуклюжи в обществе и безразличны почти ко всему, кроме собственной безопасности. Кожа у них, даже если сохранна, восковая на ощупь и бледная. Их едят и ими испражняются другие существа.

Неупокоенные — ходячие мертвецы — болтаются в пропасти между первыми и вторыми. Кровь у нас холодна, течет медленно; мы способны стоять, но проще нам валиться; мы алчем жизни и чувств, не понимая толком ни того, ни другого; мы желаем задавать вопросы, но редко находим подходящие обстоятельства и слова. Кожа у нас пепельная и неподатливая, но это легко скрыть. Ходячие едят и испражняются, но рацион обычно сводится к живой плоти.

Из-за этого случается кавардак с пищеварением.

* * *

Мы со Смертью прошли по коридору к комнате, где завтракают, — за последней дверью справа. Когда мы пришли, Глад и Мор уже уселись за овальным столом и читали утренние газеты. На Гладе была черная шелковая пижама с привычным символом весов на кармане, а Мор облачился в белый лоскутный халат. Оба опустили газеты, и мы, войдя, обменялись краткими улыбками.

— Садитесь на место Раздора, — предложил Смерть, указывая на стул между собой и Мором. — Он до завтра не вернется.

Всего было пять мест, три не занято. Я молча сел и поглядел через стол на Глада. Голова его скрывалась за «Блюстителем»[11]. На глаза мне попался мелкий заголовок: «Вспышка осквернений могил — знак “падения нравственных устоев”». Мор, судя по всему, обнаружил похожую статью. Он читал «Солнце»[12], где заголовок статьи на целую полосу, обращенную к нам, гласил: «Они сперли моего жмурика! — заявляет викарий-транссексуал». Смерть либо не заметил, либо ему было плевать, что он попал в новости, — он лишь хлопнул в ладоши и бодро пожелал всем доброго утра. Никто не отозвался, и его задор увял так же быстро, как и расцвел.

Завтрак уже подали. Мне предложили плошку хлопьев, стакан апельсинового сока и банан. Глад, судя по всему, ел ассорти плесневелых сыров и гнилое яблоко. Смерть завтракал из металлической колоколообразной клетки с тремя живыми мышами. Тарелка Глада пустовала.

— Вы разве не голодны? — спросил я его.

— Всегда голоден, — ответил он.

Я оглядел стол со смутным беспокойством. Салфетки были черные, на них махали руками белые скелетики. Кромки столового фарфора украшал орнамент из миниатюрных гробов. У столовых приборов были костяные ручки.

До меня донесся писк, и я увидел, что Смерть открыл клетку. Выхватил одну мышь из заточения, стремительно свернул ей шею и, слегка причмокнув, сунул все тельце в рот. Энергично и довольно долго пожевав, он выплюнул крошечный мышиный череп и проглотил остальное. Оставшиеся две мыши взбудораженно заметались по клетке. Я отодвинул от себя плошку.

— Желаете кусочек? — осведомился Мор. Я повернулся и увидел, что он предлагает мне кусок бри, который три месяца выдерживали в теплой влажной комнате.

Не успел я ответить, как вмешался Смерть:

— Оставь его в покое.

— Чего ж не дать ему попробовать? — возразил Мор.

— Потому что он здесь не для этого.

— Ты такой заботливый.

— А ты в каждой бочке затычка.

— Хватит ссориться, а? — влез Глад. — Вы мне аппетит портите.

На белых стенах столовой не было ничего, кроме четырех девизов в рамах под четырьмя картинами. Девизы звучали так: «Одну меру пшеницы за труды одного дня», «Он выехал как победитель и чтоб победить», «Была дана власть ему лишить землю мира»[13] и (менее впечатляюще) «В ногу со временем». Три картины очевидно изображали Глад, Мор и Смерть, но в чрезмерно изысканных нарядах, с довольно жутким оружием и верхом на конях разных мастей. Смерть на его портрете сопровождал низкорослый коренастый обрюзгший тип верхом на угрюмом ослике — я мимолетно задумался, кто бы это мог быть, но спрашивать не хотелось. На последней картине красовался краснолицый исполин на фоне лютой битвы. Насколько я понял, это был Раздор.

— А вы голодны? — вернул мне мой же вопрос Глад. Все уже доели, а я к своему завтраку едва притронулся.

— Да, — сказал я.

Он вперился в меня, ожидая продолжения. Ничего не говоря, я уставился на него.

Из смежной кухни появился Дебош, облаченный в хлопковый некрашеный фартук и розовые резиновые перчатки «Календула»[14]. Собрал тарелки, плошку и клетку (в ней теперь болтался одинокий мышиный череп) и удалился за распашные дверцы. После краткого грохота посуды вернулся.

— Ты все сложил в посудомойку? — спросил Смерть.

Дебош удалился в кухню с видом предельного неудовольствия. До нас донесся повторный грохот посуды и шипенье выдвижных ящиков, затем он явился вновь.

— Включил? — продолжил Глад.

Дебош повторил предыдущие маневры, на сей раз — с еще меньшей ловкостью, и опять возник под низкий механический гул. Содрал с себя перчатки и швырнул их на стол, а следом устроился на оставшемся незанятом стуле. Он подчеркнуто и раздраженно цокнул языком.

— Что-то не так? — спросил Мор.

Лаборатория

После завтрака я проводил Смерть и Мора до площадки первого этажа. Они препирались всю дорогу по лестнице вверх и умолкли, когда мы добрались до последней двери справа. Она была из полированной стали, прошита заклепками и имела на себе крупную пластиковую табличку на уровне глаз: «Осторожно! Зараза! Только для авторизованного персонала».

— Не обращайте внимания, — обнадежил меня Мор, — это просто шуточка. — Я не сумел оценить юмор и почувствовал себя не в своей тарелке. — Так. У кого ключи?

— Что ты на меня смотришь? — сказал Смерть. — Я думал, они у тебя.

— Будь они у меня, я б не спрашивал, — ответил Мор.

— Будь они у тебя, тебе б и не понадобилось.

— Ну так у меня их нет, и я поэтому спрашиваю.

— А я тебе говорю, что и у меня их нет.

— Хорошо, у кого они тогда?

— Я не знаю, — сказал Смерть, отчаявшись. — Но у Дебоша должны быть запасные. Если только он не спустил их в канализацию. — Смерть отступил, и я осознал, что он собирается оставить меня один на один с Мором.

— Я с вами, — предложил я.

— Нет. Будьте здесь. Уверен, Мор с радостью обсудит с вами сегодняшнее расписание.

Он исчез вниз по лестнице. Когда я обернулся, Мор уже распахивал халат.

— Больше вчерашнего, — похвастался он.

Слова оказались излишними. Я сам видел, что синяк-подсолнух расползся вдвое. Черная сердцевина простиралась теперь почти по всему его торсу от шеи до пупа и от соска к соску. Желтые края сдвинулись к резинке его пижамных штанов, загибались на спину и подмышки и подсвечивали ему подбородок, как отражение от букета лютиков.

— Больно? — спросил я.

Он растянул узкий рот, обрамленный сухими нарывами.

— Всё больно.

Он оправил халат, и кровоподтек, сыпь созревавших прыщей, фурункулы и свежие нарывы скрылись из вида.

— Знаете, вам очень повезло, — сказал он. — Радикальные новые недуги нам разрешают напускать лишь раз в несколько десятилетий. Последнее слово за Шефом — но это редкое событие.

— Ага.

— Эта хворь особенно интересна. Стоит клиенту потребить первую дозу — тут как раз будет ваш ход, кстати сказать, — она превращается в вирусную инфекцию, передающуюся при прямом физическом контакте. Однако… — Ладони его свернулись в кулаки, и он сосредоточился на точке справа от моей головы. — …самое поразительное происходит до контакта. Действие вируса таково, что он подталкивает носителя вступать во взаимодействие с потенциальными жертвами и продолжает производить положительные сигналы, пока не возникнет физическая связь.

— Так.

— Само собой, он неуязвим для мягкой антисептической защиты слюны и слез, не действуют на него и желудочные кислоты, никак. Закавыка лишь в том, как его вбросить, чтобы не заразился никто из нас. — Он взбудораженно рассмеялся, явив полумесяц изъязвленных, красных десен. — Как только вирус преодолевает внешнюю защиту, его мишени — мембраны внутренних органов, в особенности сердца и желудка. А дальше… — Он провел плоской ладонью поперек горла и скривился.

— Понятно.

— Конец наступает в течение нескольких дней, или же клиент продолжит переживать внезапные припадки острой боли много лет подряд… Но самое впечатляющее — в способности вируса к бесконечной вариативности. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Это потрясающее достижение, даже если я сам это говорю.

— Интересно, где же Смерть? — сказал я.

Попялившись в ковер несколько минут, я с облегчением услышал объявление Мора, что он собирается переодеться и вернется пронто[15]. Я с радостью узрел его спину. Прождал четверть часа, сложа беспалые руки, и попытался вспомнить, что смог, о своей старой жизни.

* * *

Я родился в городке в нескольких милях к югу отсюда. Не помню, как он называется. Названия мест покойникам ни к чему, и мы глубоко погребаем их в памяти почти сразу после того, как перестает двигаться кровь. Но я отчетливо помню больницу, где родился, и старую церковь в центре городка, разрушенное аббатство возле парка. Помню даже, как отдыхал в лодке на реке одним жарким летним вечером — вижу переливы света на расходящихся кругах, слышу шлепки лопастей о воду и запах свежескошенной травы с ближнего поля. И вижу, как улыбается мой отец, а его крепкие руки налегают на весла.

Отец был следователем полиции, но почти никогда об этом не рассказывал. Я знал его как доброго, терпеливого человека, любившего собирать и разбирать часы. Помню, ждал у него в кабинете, когда он вернется с работы, гладил пальцами синий бархат, в который он заворачивал инструменты и детальки, ощупывал контуры крошечных колесиков и винтиков, сжимал пружинки.

Когда не читал и не смотрел телевизор с матерью, я старался как можно больше времени проводить с ним. Любил смотреть, как он выбирает серебряным пинцетом винтики и колесики и осторожно размещает их по местам; любил слушать его рассказы, как одна деталь соединяется с другой и как все они вместе создают единый прибор. Если он ловил меня на том, как я что-нибудь трогаю, пусть и редко, но все же сердился и высылал меня прочь; но гнев его длился недолго, и вскоре я уже вновь стоял у его стола и задавал простые вопросы:

— А это что?

Крошечный диск, словно малюсенькая вращающаяся пила.

— Пружинный барабан. — Тайная терминология его ответов была нашей общей сокровенностью: анкерное колесо, накладка нижнего переводного колеса, заводная головка.

Я показал на маленький черный цилиндр с изящным металлическим наконечником.

— А это что делает?

— Это масленка. — Он высунул кончик языка — он всегда так делал, когда сосредоточивался. — Она все смазывает.

— Что это значит?

Он поднял взгляд, снял очки и вздохнул с поддельным нетерпением.

— Это значит, что, если ты не перестанешь задавать вопросы, я тебя привяжу к лавке и посмотрю, как ты внутри устроен.

Он обожал рассказывать анекдоты. Короткие, незатейливые, диковинные. Один я в детстве считал особенно смешным:

Вопрос: Почему обезьяна упала с дерева?

Ответ: Потому что сдохла.

Счастливые деньки.

Мои первые воспоминания — о матери. 1969-й — вот как давно-то! — и мне всего два года.

Как сейчас вижу себя у нее на коленях, лежу полусонный, смотрю, как мелькают на экране черно-белые образы. Размытые картинки показывают космический корабль, похожий на громадное толстое насекомое, и два призрака медленно бегут по пустыне вулканического пепла. Призраки, похоже, разговаривают, но губы у них не двигаются, а голоса — сплошь треск и шипение, как старая звукозапись. Их речь перемежается высоким писком.

— Уму непостижимо, — говорит мама, — они ходят по Луне! — Она поглаживает мне большой палец своими, легонько, рассеянно. — Они в самом деле ходят по Луне. — И целует меня в макушку, и губы ее замирают там.

Ни картинки, ни звуки мне неинтересны. Я не увлечен ни наукой, ни духом, какие вели троих мужчин через две сотни тысяч километров черного пространства. Меня не трогают их усилия, их достижения… Мне просто нравится не спать допоздна, напитываться маминым изумлением, ощущать ее губы у себя на голове, лежать в полусне у нее на руках.

Ни разу не было мне потом так покойно — до гробовой доски.

Что еще тут скажешь? Детство у меня было безмятежным, и я собрал все положенные награды, какие кажутся такими ненужными, когда умер. Я научился плавать, карабкаться и играть в игры. У меня была преуспевающая муравьиная ферма и с десяток разных домашних питомцев. Я умел вязать узлы и разводить костер двумя сухими палочками. Разобрался, как ездить на велосипеде. И хотя никогда не был выдающимся учеником, образование я получил, а также навыки и дипломы всех мастей.

И, как многие люди, я верил в Бога. Бога милосердия, справедливости и порядка. В Бога, который, не раздумывая, вытолкнул меня из материнской утробы в 1967 году и сопровождал вплоть до самой смерти в двадцать восемь лет.

Вот вам и жизнь!

* * *

Первым вернулся Мор, облаченный в белый пиджак, белую рубашку (с белым галстуком), белые фланелевые брюки и белые туфли. Он походил на Хопкёрка из «Рэнделла и Хопкёрка (покойного)»[16] или на Элвиса — прежде чем того заволокло жиром.

— Смерти не видать, похоже? — спросил он очевидное. Я покачал головой, и тут мы услышали шаги на лестнице. — Я думал, тебя всосала кипящая смола, — продолжил он. — Однако желания, похоже, не всякий раз сбываются.

Смерть на его сарказм не обратил внимания.

— Не мог нигде найти Дебоша. Выяснилось, что он маялся снаружи.

— И чем же он занимался?

— Ничем. Просто маялся. Когда я его изловил, он не смог вспомнить, куда девал ключи. Попытался устроить истерику.

— Хм-м.

— Я так и подумал. Все еще обижается из-за повышения.

— Но ты получил, что хотел.

Смерть позвенел нам кольцом с пятью ключами.

* * *

Отдел недугов представлял собой Г-образную комнату, загибавшуюся направо. В ней имелось три небольших окна, одно слева от нас и два впереди — света они давали ровно столько, чтобы можно было что-то разглядеть, но не работать. Пол укрывал линолеум цвета жидкости для бальзамирования, стены выкрашены в кроваво-красный. Мой народившийся вкус подсказал мне, что эти два цвета не сочетаются.

— Добро пожаловать в Лабораторию, — объявил Мор.

— Включи свет, — предложил Смерть.

Десяток мелких локальных светильников озарил комнату. Внезапная яркость сделала это место еще менее приятным, но его истинное назначение стало отчетливее. Комната выглядела и пахла, как школьная химическая лаборатория: тяжелые деревянные рабочие поверхности, шкафы и эмалированные мойки, путаное разнообразие научного оборудования, несколько горелок Бунзена, повсюду газовые краны, резиновых шлангов — на десяток змей-дразнилок, а над всем этим — вездесущий запах серы. Имелось и три громадных холодильных шкафа — у дальней стены.

— Ты записку получил? — спросил Смерть.

Мор похлопал по карману пиджака и вытащил жалкий комок бумаги. Бережно развернул его и молча прочел написанное.

— Что там говорится?

— Так-так… Нам нужна партия нуль-восемь-дробь-девяносто девять… Передача через несварение. До применения обращаться бережно. Удостовериться в точном соответствии обозначенных мишеней. Обычные подробности.

— Ясно. Когда будем инфицировать?

— У нас еще три часа. Это, стало быть… — Он глянул на золотые наручные часы. — …час дня. Можем сначала пообедать в кафе.

— Хорошо. Где?

— В одном из этих, — ответил Мор, показав на дальнюю стену.

Я влез в правый холодильник, Мор — в левый, Смерть — в средний. Крышка была тугая, я с трудом ее открыл. Она поддалась медленно, скрипя и содрогаясь, из раззявленного нутра пахнуло толстым ледяным облаком водяных кристаллов.

— Что ищем?

— Большой пластиковый пакет, — ответил Мор. — Бурый пластик, с наклейкой. На наклейке должен значиться номер партии. И ни в коем случае не вскрывайте.

Холодильник был забит кучами белого барахла. Коробки, канистры, мешки, пластиковые конверты. Я соскреб наледь с крышки деревянного ящичка и обнаружил надпись: «Оспа. Уход». Внутри располагались три маленьких металлических цилиндра, скрепленных вместе резинкой и помеченные «Оспа-28», «Оспа-29» и «Оспа-31».

— А где «Оспа-30»?

— Исчезла, — отозвался Мор. — Один из не самых удачных Дебошевых розыгрышей. Никто теперь не знает, где она. — Он бросил копаться и глянул на Смерть. — И это не первая вещь, которой ноги приделали… По мне, ему вообще не надо было ключи доверять.

Справа от ящичка в картонной коробке лежало вплотную несколько пластиковых пакетов. В них содержались болезни, о каких я прежде даже не слышал, с датами запуска в далеком будущем. Слева — десяток крошечных ампул, вакуумированных в картонном поддоне. На упаковке не было никаких пометок, никаких наклеек, что это может быть и к чему применимо — но одной ампулы недоставало. Я собрался глянуть под них, но тут Смерть объявил находку.

— Есть!

— Дай гляну. — Мор выхватил у Смерти пакет и рассмотрел его поближе. — Не уверен. Нужно быть очень осторожными…

— Смотри, правильный номер партии. Отчетливо надписано. Это вирус… И я беру на себя полную ответственность.

— Ладно. — Мор протянул мне пакет. — Приглядывайте за этой хворью, как за самим собой.

Поскольку жил я беззаботно, умер неведомо и даже не знал собственного имени, это требование показалось странным.

* * *

Цвет, форма и содержимое партии 08/99 показались мне очень знакомыми. В упаковке находился шоколадный набор, какой мы частенько ели вместе с родителями в кино, когда я был маленьким. Мои любимые — круглые апельсиновые, отчасти потому, что их легко было спутать с кофейными, которые я не выносил со всей страстью.

На пакете значилось: «Пирушка»[17].

Каталог желаний

Окончив в восемнадцать лет школу, я сбрил нелепый лобковый пух с подбородка, который отращивал пять лет, и, как и мой отец до меня, вступил в ряды полиции. Я не знал, чем еще заняться. Во мне было ровно шесть футов роста, мне смутно нравилась идея справедливости и хотелось мундир. И потому я подался в полицию, нашел себе квартиру и уехал от родителей… И к тому же — впервые влюбился. Все у меня было спланировано: женюсь на своей подруге детства, станем жить в квартире и родим одного ребенка, во всем будем друг с другом соглашаться, я в свободное время буду чинить часы и читать книги. Какой же я был невежда.

Однако мама все понимала. Я всегда помню ее прощальные слова, сказанные на пороге: в одной руке у меня был чемодан, в другой — переносной магнитофон.

— Возвращайся, когда б ни понадобилось, — сказала она.

Выбранная мною карьера оказалась ошибкой. Я провел три следующих года, заваривая кофе, служа насмешкой для студентов и туристов и собирая синяки у ночных клубов. Но больше всего я возненавидел дух власти и послушания — таким он был удушающим, таким унизительным. Когда на третью годовщину своей работы я вернул каску вместе с заявлением об увольнении, никто не удивился.

Благодаря этому опыту я стал считать себя бесполезным, тупым и уязвимым. Мне казалось, что я подвел и своих родителей, и себя. Я считал, что сплошаю во всем, за что бы ни взялся отныне.

В тот же год завершилась моя первая любовь. Жизнь раздает крепкие оплеухи всем, но особые издевательства приберегает для наивных, и я попросту не смог сжиться с тем, что моя возлюбленная съехала с квартиры. Я и не сжился: съехал сам, распродал все, чем владел, и утратил связь с семьей. Вскоре и сознание мое дало течь.

Я стал ходячим мертвецом задолго до смерти. Полгода преодолевал существование, напиваясь и побираясь, незримый, не достойный внимания. Бытовал в мире добровольной амнезии: не помнил, ни кто я, ни откуда, ни чего хочу. Забыл, как чувствовать, как говорить. Пусть, бля, работу найдет… Ему же холодно… Захребетник… Выше нос — такого могло и не случиться… Вам помочь? И я по-прежнему не помню, как выбрался из того кошмара. Должно быть, мне помогли — из зыбучего песка без спасительной ветки или без чьей-то крепкой руки не выбраться.

Но этот опыт изменил меня необратимо: я сжался в тугой узел отчаяния. Этот узел — все, что я имел предложить, и потому берег его изо всех сил. И из-за него мне было слишком стыдно и недостойно возвращаться домой.

Следующие полдесятка лет я нанимался на работы, оставлявшие за мной безымянность. Побыл недолго уборщиком в туалете, смывал бесконечный след дерьма и мочи, благодарный за труд, что отражал мое нутряное чувство. Заделался дворником, бродил по улицам ночами, отдельный от живых, дышащих людей, но все еще пытаясь очистить, вымести невыводимую скверну. Убирал пару лет конторы, вылавливал ненужные осколки чужих жизней, усваивал их, устранял их… И постепенно, мучительно узел отчаяния расплелся, и я дюйм за дюймом пополз из тьмы к свету. Впервые за много лет я принял положительное решение: нанялся официантом в ресторан, куда захаживали мои родители. Я выбрал его в надежде, что случится чудо: они найдут меня и примут потрепанную шелуху, в которую я превратился.

И в тот месяц, когда мне должно было исполниться двадцать шесть, в конце долгого малолюдного вечера я услышал, как мое имя выкликает мама. Глянул через зал и увидел, как она робко приближается. Я ужаснулся. Горе, что я прятал у себя в животе, выплеснулось мне в кровь, по всему телу прошла судорога. Я остолбенел и размышлял, что лучше: остаться или удрать, — но яростная буря налетела со стылых пустошей моего прошлого и сшибла меня наземь. Я лежал на полу в ресторане и рыдал — впервые за много лет; мама села рядом, взяла меня за руку и нежно погладила по большому пальцу.

Когда наконец собрался с силами посмотреть на нее, я увидел смесь такого гнева и сострадания в ее глазах, что не смог говорить — ждал, когда она разрушит долгое молчание. Отец стоял за нею, такой состарившийся, лицо — жесткая, бесчувственная маска.

— Я думала, ты умер, — сказала она наконец.

Лицо отца смягчилось.

— Я просто… ушел, — сказал я.

Они не судили меня, не проклинали, чего я часто боялся. Просто приняли меня в дом и пообещали небольшие деньги, чтобы я делал, что пожелаю. Я чувствовал себя обязанным воздать им за щедрость и потому немедленно ею воспользовался. Употребил кое-какие отцовские знакомства, снял кабинет с матовой стеклянной дверью, разместил объявление в «Желтых страницах» и стал ждать, когда зазвонит телефон. Пытался рассказать себе, что по-прежнему вычищаю дерьмо, стерегу улицы, помогаю людям. Убедил себя, что это логичный выбор, что я все еще могу спрятаться, когда понадобится. Но, как и со многими моими решениями, я попросту решил попробовать что-то наобум — и еще потому, что ничего лучшего не придумал.

Я стал частным сыщиком.

Мало кто говорит правду, и поэтому не занят я был редко. Мужья нанимали меня, чтобы я следил за их лживыми женами, жены — за их неверными мужьями, хозяева — за жуликами-наймитами, начальство — за соперниками, которые следили за ними в ответ, а розничные агенты — за всеми подряд. Идеальная карьера для того, кто желает оставаться один.

Некоторые случаи касались денег, но в основном все упиралось в секс. Мне-то что: как я уже сказал, мне нравилось наблюдать. Что я видел? Я видел, как люди долбятся в душах, трахаются в торговых центрах, любятся в лифтах, перепихиваются на погостах, дрючатся в дебрях, сношаются на синтетических шкурах, совокупляются на стоянках автомобилей и пежатся в постелях.

Я чувствовал себя персонажем из какого-нибудь романа Ежи Косинского[18]. Сам я, конечно, был всего лишь вуайеристом, пусть и лицензированным. Не спешите, впрочем, судить вуайеризм, пока сами его не повидаете.

И я вновь познакомился с сексом — и в личной жизни, и на работе, — причем до того близко, что он стал не более чем каталогом желания, чье содержимое читалось как мантра. Аналингус, скотоложество, бондаж, мужеложество, копрофилия, куннилингус, эякуляция, фелляция, фистинг, мастурбация, некрофилия, педофилия, садомазохизм, скатофагия, уролагния. Некоторые из этих действий беззаконны, кое-какие запрещалось изображать в кино, книгах или в цифровом виде. Неспособность или нежелание различать оказалось вменяемо многим моим клиентам.

Ну в общем. Иногда все упиралось в деньги, иногда — в секс, а временами — как в последнем моем случае — и в то, и в другое.

Вот обстоятельства дела.

Стояла ветреная сентябрьская пятница. Я как сейчас вижу листья, их несло по мостовой у меня под окном. Я сидел у себя в кабинете на первом этаже на Хай-стрит, откинувшись на крутящемся кресле, попеременно то читая свою любимую энциклопедию курьезов, то постреливая канцелярскими резинками в вешалку. Никто не заказывал моих услуг вот уже четыре дня, я уже бесперебойно попадал на каждый крюк вешалки — последовательно — и установил все возможные рекорды, и тут зазвонил телефон. У меня была такая полоса, что я мимолетно задумался, не предоставить ли этот звонок автоответчику.

Снял трубку. Зазвучал женский голос, мы обменялись обыденными любезностями. Она показалась мне знакомой, но я захоронил это воспоминание так глубоко, что не смог соединить имя с лицом. Судя по голосу, она не была в беде и не тревожилась, но обсуждать какие бы то ни было подробности по телефону отказалась. Необычно. Как правило потенциальный клиент по крайней мере говорит: «Речь о моем муже», — или: «Кажется, она мне изменяет», — или что угодно еще, в общих чертах. Она же лишь описала себя, а также сообщила место и время встречи — тем же вечером.

Встретились мы в угловом кафе на новой площади перед автобусной станцией, и я по привычке опоздал. Она опоздала еще сильнее, а поскольку наступил вечер и снаружи было довольно тепло, я занял столик под бело-зеленой маркизой, заказал кофе и стал ждать. Попытался вкратце вспомнить, где уже слышал ее голос, но сведения из черной ямы памяти выбираться отказывались. И потому я продолжал ждать, почти час, вперяясь в площадь. Выпил еще две чашки кофе, красное сияние солнца поблекло до багрового, воздух похолодел. Наконец, поняв, что она не явится, я забрал бумажник и собрался уходить.

Кто-то похлопал меня по плечу.

— Прости, я опоздала… Помнишь меня?

Я уронил бумажник. Обернулся. Увидел, как месяц отразился в ее глазах.

Кошмар на улице Уолтон

— Вот что мне нравится в болезни, — сказал Мор. — Ты не знаешь, что с тобой происходит, а потом уже поздно. Она пролезает в тебя, вцепляется и не отпускает. Не извиняется. Говорит: я вот такая, а ты как знаешь. Одновременно и честный, и бесчестный способ прекращения.

Мы стояли на мостовой перед Агентством. Было яркое теплое утро, немного прозрачных белых облачных полос в небе. «Пирушки» надежно упрятаны во внутренний карман моего пиджака. Мор щедро наносил мне на лицо косметику и время от времени хмурился. Все никак не удавалось скрыть мои черты так, чтоб ему пришлось по вкусу.

— Конечный результат все равно один и тот же, — отозвался Смерть.

— Но подход-то другой. Тут есть стиль, упорство, живцы продолжают лечиться лекарствами, приборами, прививками. Но болезнь выигрывает, потому что умеет приспосабливаться.

Смерть потрепал бородку указательным и большим пальцами.

— Ты никогда не сомневаешься в том, что делаешь?

— Конечно, нет. Я слишком занят, — сказал Мор, втирая мне в щеки последний штрих румян.

В дверях Агентства возник Глад, сошел по ступенькам, неся корзину с разнообразной свежей и приготовленной пищей: фрукты, сырая курица, овощи, пара свиных котлет, две бутылки воды. В желудке у меня заурчало от голода.

— Тут есть что-нибудь для меня?

Он глянул на корзину с ужасом, водянистые глазки завращались в глазницах.

— Нет, — поспешно сказал он. — Нет. Здесь все модифицированное. Мощное рвотное. Задумано так, что чем больше ешь, тем больше хочешь, а чем больше хочешь, тем больше тебя рвет. В конце концов тело выбрасывает больше, чем потребило.

Я умолк, и мы смотрели друг на друга в смущении, пока он не побрел к своей черной «фиесте». Поставил корзину на задний бампер, качая головой.

Смерть спросил меня, при мне ли упаковка, я сказал: «Да», — Мор повторил вопрос, я повторил ответ, и мы сели в «метро». Я устроился на заднем сиденье, и мы помчались, покрышки «метро» визжали и плевались гравием. Смерть гнал по переулку не глядя, проревел вниз с холма и обогнал три автомобиля в зоне ограничения до 60 и до 30 миль в час. Мы пронеслись по задней дороге к городу на 80 милях в час, слаломом преодолели троих «лежачих полицейских», после чего Смерть ударил по тормозам и произвел идеально продуманный бросок в зону «Не парковаться» рядом с кофейным заведением. От Агентства мы отъехали менее чем на полмили.

Когда он остановил машину, я спросил, почему он все время так опасно водит.

— Я бессмертен, — произнес он.

* * *

Кафе «Иерихон», что на Уолтон-стрит, хранило множество моих воспоминаний. В нем после трех кратких лет завершилась моя первая любовь, в нем произошли все важные события в отношениях, которые последовали за моим срывом.

Эти позднейшие события всегда начинались для меня из безопасного положения, из панциря потехи и светской болтовни. Мы обменивались всякой ерундой за чашкой кофе и разговаривали о чем угодно, кроме наших чувств друг к другу. Вне чувств нам ничто не угрожало. У нас было будущее.

Но порывы не удержишь — и струйки чувств, что просачивались в наши разговоры, сделались ручьями, а затем и половодьем. Так наступила вторая стадия: время риска. Мы состязались друг с другом в отказе от взаимной любви и обожания, применяли слова всех очертаний, мысли всех размеров, утверждения, заявления и намерения всех сортов. Чувства оказались столь мощны, что особенности повадок увеличились, как под лупой, — настолько, что сделались причинами жить и умирать, а наши самые разнузданные фантазии — проверкой любви.

Однако вскоре я вне своей скорлупы почувствовал себя уязвимым. Я знал, что чем больше открываюсь чувству, тем больнее будет конечное расставание. И потому стремительно перешел к третьей стадии: стал подпитывать обстоятельства, какие позволят мне отступиться. Обмен ерундой начал меня раздражать, фантазии свои я сделал слишком требовательными, у меня истощились доброжелательные слова. Воздух между нами все более застаивался, и я вновь убрался в свой панцирь.

Моя жизнь сделалась повторяющимся кошмаром.

Обстановка в кафе была почти та же, какой я ее запомнил. Десяток полированных деревянных столов, удачно расставленных в узком пространстве для клиентов. Уголки сумрака оттенены ярким точечным светом. Картины местных художников по стенам. За столиком У окна я сидел, кажется, тысячу раз — а может, и больше. За два года до моей смерти я проводил здесь по часу после работы. Никто меня, конечно, сейчас не узнал. Живые редко замечают мертвых, а ходячие ненамного примечательнее своих двоюродных, которые в земле. Мы ничего не делаем, ничего не добиваемся, ничего не вдохновляем, и потому нами накрепко пренебрегают.

Смерть заказал черный кофе у барной стойки, которая, вообразил я, еще помнит отпечатки моих локтей.

— Кто-нибудь прихватил Дело жизни? — спросил он.

— Нам незачем, — обнадежил его Мор. — Я прошлым вечером заглянул. Все подробности у меня тут. — Он постучал указательным пальцем себе по виску.

— Кого высматриваем?

— Пару. Ему двадцать, среднего роста, брюнет, в очках. Студент-псевдоинтеллектуал. Она на год старше, пониже ростом, крашеная блондинка, почему-то ловит каждое его слово. Вкусовых предпочтений не отмечено… Мы заразим его, он заразит ее, вместе они распространят болезнь вокруг. — Он улыбнулся. — И, спасибо, я буду эспрессо.

Они оба повернулись ко мне, словно по команде пульта дистанционного управления.

— Капучино, — сказал я.

Я без всяких внешних подсказок сел за любимый столик. Мор занял место напротив, совершенно молча, очевидно, размышляя о чем-то серьезном, а Смерть остался ждать наших напитков. Снаружи тротуар бурлил десятками людей, море мягких тел, пересекавших пути друг друга, муравьи в своем круженье. Я глядел на них, и меня накрывало ностальгией. Я тосковал по их здоровью и цвету щек. Вспыхивала память о новизне и свежести их существования. Я завидовал их жизни, их цельности, даже их смертности… Но недолго. Мор в своей обычной елейной манере прервал мои мысли.

— Знаете, — начал он, — вам действительно место в Недугах. Всегда есть чем заняться. Чумные поветрия, случайные хвори, мелкие недомогания. И к тому же удовольствие самому ставить себе цели. — Он самодовольно улыбнулся. — И отдача сама сильная. Конечно, кое-кто из нас возится с отдельными случаями… — Он пренебрежительно махнул рукой в сторону Смерти. — …но с болезнями вы начинаете снизу и двигаться можете только вверх. Цифры говорят сами за себя.

Толстый бородатый мужчина заглянул в окно и улыбнулся женщине внутри. Вошел, сел, приобнял ее за плечи. Мор размахивал руками, все сильнее возбуждаясь.

— Главное — планирование. Достижение максимального влияния минимальными средствами. Взгляните на черную смерть. Pasturella pestis была разработана специально для блох, чтобы чума могла распространяться между континентами на спинах крыс. Мы это продумали. Когда ввели ее в Китае, мы знали, что дальше можно просто усаживаться поудобнее и наблюдать, как она расползается. Она отыскала путь в Европу за один год… — Он вскинул правый указательный палец, чтобы подчеркнуть сказанное. — …и смела половину Англии. Три века спустя население Лондона по-прежнему не дотягивает на четверть. Уровень смертности был девяносто девять запятая девяносто девять процентов. Вот это успех.

Женщина поцеловала бородача и вынула из сумки фотокарточку. На ней было двое детей у бассейна.

— Надеемся, что сегодняшний выпуск будет столь же действенным. Недуг нового стиля. — Он визгливо рассмеялся. — Шеф хочет бомбу замедленного действия для нового тысячелетия. Эдакое стечение обстоятельств, какие убеждают живцов, что существование есть нечто большее, чем оно как таковое. — Он прижал свою руку к моей. Она была холодная и сальная. — Но сильно инфекционные, очень смертельные, высшего ранга болезни — это передний край. Мы также открываем все новые методы развития видоизменений и воссоздания благоприятных сред для уже существующих недугов. Малярия — наш многолетний успех, но мы работаем и над оспой, дифтеритом, холерой, туберкулезом и так далее. Все дело в разнообразии. Помимо болезней-убийц мы постоянно экспериментируем и с незаразными хворями, а также с несмертельными заразными. Гингивит, острицы, простуда, невротические расстройства — все они требуют тщательного планирования и мастерского воплощения…

— Зачем вы мне это рассказываете? — перебил я.

Он убрал руку и глянул через плечо. Смерть пытался управиться двумя руками с тремя чашками.

— Потому что вы не первый подмастерье, кто пытается влезть в безразмерную шкуру Ада, — и не последний. Обдумайте перевод, пока не поздно. — Он склонился поближе и прошептал: — Но от Глада держитесь подальше.

Я собрался спросить, кто был Ад и почему мне следует держаться от Глада подальше, но тут подошел Смерть с напитками. Несколько секунд вопросы жужжали у меня в черепе. Но мозг не сумел увязать желание с действием — и, не успел я спохватиться, миг был упущен, и разговор вихрем унесся прочь.

Час проскочил в той же манере, в какой это происходило и при жизни. Меня ничто не отвлекало, и я съел почти целый сэндвич с эмменталем, помидором и майонезом. Мор выбрал зрелый чеддер, о котором не раз повторил, что тот «слишком свежий». Смерть заказал фунт убоины — в шутку, а принял в итоге сочную отбивную — на сей раз кровоточившую меж двух половинок хрустящего белого багета. В паузах в питании, когда рот у него освобождался, он комментировал всякого вошедшего и покидавшего, определяя, сколько в точности им осталось жить, почему им предстоит умереть и какой отдел Агентства за это отвечает.

— Вон тот, к примеру, — наш клиент на вечер четверга.

Он показал на бородача, выходившего из кафе рука об руку с подругой. Оба смеялись.

Я отодвинул остаток своего сэндвича на край тарелки.

Мор владел беседой до конца обеда, вещая в течение второго часа об «иллюзии выбора», используя пакет с «Пирушками» (который от меня потребовали предъявить) как пример. Он подчеркнул, что, хотя каждая шоколадка имеет свою форму и содержимое и каждая с виду предлагает что-то особенное, во всех них одинаково смертельный вирус. Его туманные метафорические рассуждения завершились, лишь когда Смерть внезапно объявил, что заметил сегодняшнего клиента. Я повернулся и проследил за его взглядом. В плотной толпе машин и пешеходов я различил двоих в очереди в кинотеатр. Они точно совпадали с описанием Мора.

Седьмая печать

Смерть протиснулся сквозь очередь — не из привычной нетерпеливости, а потому что уже забронировал по телефону билеты на утренний сеанс. Расплатившись за них наличными, приобрел пол-литра колы и громадное ведро попкорна с карамелью, куда с неравными паузами жадно погружал длинные белые пальцы. Пока толпа медленно втекала в фойе, мы ждали у входа.

Помню и этот кинотеатр, конечно — «Дом кино “Феникс”». Вывеску переделали, стены перекрасили, рекламные щиты перетянули, но показывали здесь по-прежнему те же артхаусные фильмы. Сегодня давали «Седьмую печать»[19] — черно-белый муторный мрак-фест, первый час которого по ночному телевидению я как-то раз уже вытерпел с одной подругой. Добрался до эпизода, где какого-то актера спихнули с дерева, после чего уснул. Повторять этот опыт я не рвался.

— Один из любимейших моих фильмов, — объявил Мор всем, кто желал слушать. — Он являет глубокое понимание действительности. — Сунул руку в ведро к Смерти и прожевал все липкое содержимое пригоршни, после чего продолжил: — Сцены чумы можно было б снять достовернее, а тема животных несколько тяжеловесна, однако содержит поразительнейшие образы из всех, какие я видел в искусстве живцов. — Он кивнул в полном согласии с самим собой.

— Предпочитаю «Фальшивые приключения Билла и Теда»[20], — сказал Смерть. — Актер, который играет меня, несопоставимо смешнее. Бергман такой зануда.

— А ты такой филистер.

— Ну а ты такой сноб.

— Мой любимый фильм, — влез я, — когда я был жив, в смысле… «Мальтийский сокол». — Они уставились на меня непонимающе. — Но сейчас, думаю, это должна быть «Ночь живых мертвецов»[21].

— Хотите попкорна?

Наши клиенты забрали билеты, и мы последовали за ними через череду двойных стеклянных дверей, по узкому наклонному коридору и в нижний кинозал. Свет уже пригасили. Публики оказалась немного, и мы нашли место в заднем ряду прямо позади нашей пары. Пока шла реклама, Смерть и Мор пререкались из-за рассадки, поменялись местами с полдесятка раз и не урегулировали противоречий, пока не возникли первые титры. Но и тогда они склонились ко мне переспросить (еще раз), не забыл ли я пакет, и я (еще раз) сказал, что нет, и тут фильм — мрачные субтитры, в первой сцене Смерть играет в шахматы со средневековым рыцарем, вернувшимся из Крестового похода, — начался.

При первом же появлении угрожающе парившего ястреба я вздохнул и глянул на наших клиентов. Они безучастно таращились на экран. Миниатюрные картинки с экрана запечатлелись у мужчины в очках. Он положил левую руку женщине на бедро и время от времени его поглаживал. Через пару минут открыл рюкзак правой рукой, влез внутрь и достал увесистый пакет «Пирушек». Как ни удивительно, я ощутил приступ нежности и сожаления.

Прошло полчаса или около того, за которые я трижды чуть не заснул — и просыпался всякий раз от гогота Смерти, который считал все происходящее потешным. Осознав, что поспать мне толком не дадут, я позволил мыслям уплыть.

Они вновь привели меня к женщине, стоявшей у моего столика в кафе на автобусной станции, к ее качким черным волосам и карим глазам, к белому месяцу, отразившемуся в ее черных зрачках.

Ее звали Эми. Она была моей первой любовью, единственной значимой. Мы прожили вместе почти три года, в квартире, которую я снимал на восточной окраине городка, и сколько-то времени счастливо плавали в спокойном море. Но недолго. Я хотел того, что было у моих родителей, — постоянства и семьи, а также — ясно очерченного будущего. У Эми же был вкус к жизни и экспериментам, и я его не разделял. Она желала получать любой возможный опыт, ломать всякую преграду, какую встречала на пути, — и вскоре обнаружила, что границы моей территории и впрямь очень узки.

И она ушла; за последовавшие пять лет немоты я позволил появляться лишь одному болезненному воспоминанию о нашей связи.

Однажды зимним субботним утром мы лежали вместе в постели. Все почти завершилось — может, две-три недели до конца. Но у нас наступила спокойная полоса. Мы не ссорились уже несколько дней и даже обнаружили кое-что из старой взаимной увлеченности. Эми лежала на мне в ночной рубашке, гладила меня по голове и тихонько целовала в щеку. Постепенно я возбудился, она потрогала меня и скатилась прочь.

— Погоди, — сказала она, улыбаясь. — У меня для тебя сюрприз.

Я попытался притянуть ее обратно, но она оказалась шустрее. Вышла из спальни и поспешила в кухню. Я полежал несколько минут, прислушиваясь к намекам, но слышал лишь, как она открывает и закрывает ящики. Начал все больше настораживаться.

Она вернулась с пластиковым пакетом и большой резинкой. Забралась со всем этим на нашу кровать, сняла ночнушку, надела пакет на голову и затянула резинку на шее. Она заговорила, и пакет всосало ей в рот.

— Трахни меня, — сказала она. — Сними пакет, прежде чем я отключусь. Но сначала трахни… Давай.

Я не ответил. Лежал, замерев. Чуть погодя она стянула пакет и резинку, отбросила в сторону.

— Господи, какой же ты, нахер, зануда, — сказала она.

И правда: я зануда. Сейчас мне достается роскошь считать тот случай забавным, пусть и чуточку грустным, но тогда я попросту не мог понять, зачем она хочет играть в игры со смертью. А поскольку выразить этого чувства не мог, мое бездействие оказалось унизительным для нас обоих.

Неудивительно, что она ушла.

После ее ухода я схлопнулся в ничто и начал заново. Я сбросил все шаблоны, придававшие мне форму: родителей, страх экспериментов, свою личную историю. Я пересоздал себя по собственному образу и подобию и отрастил крепкую внешнюю броню… И потому когда моя мать нашла меня и выкрикнула мое имя через весь ресторан, я уже стал другим человеком. Упав на пол и разрыдавшись, я оплакал труп своего прошлого.

Природа моей сексуальности тоже полностью изменилась. Как когда-то Эми, я теперь желал исследовать границы моей свободной воли. Я желал покарать невинность, что причинила мне столько страданий. Стремился открыться новым желаниям, чтобы ничто уже не могло меня уязвить. Поначалу аппетиты мои были традиционны. Я хотел, чтобы женщина передо мной медленно оделась или разделась — или чтобы помастурбировала у меня на виду. Я хотел посмотреть, как она занимается любовью с другими людьми или записать наши с ней занятия на видео, чтобы потом посмотреть самому, когда буду один. Я желал привязать ее — или чтобы она меня привязала, ощутить угрозу удовольствия и подавления. Но постепенно, с каждыми следующими отношениями, границы моего желания раздвигались. Я не переносил физической боли — зажимы для сосков, игры с воском, пирсинг, порка и побои были для меня под запретом с самого начала, — но я пристрастился к ПВХ и коже, к сексуальным игрушкам и играм — и к опасности. То, что прежде я считал извращением, теперь втянулось в рамки нормального.

Я создал взрослый вариант своей же детской любознательности. Откуда узнать, чего ты хочешь, пока не попробуешь? Но чем больше я пробовал, тем большего хотел — и тем меньше оно удовлетворяло.

До того как однажды не обернулся за тем столиком в кафе на автобусной станции, я никогда лично не вовлекался в свою работу. Вопреки искушениям, вопреки тому, что я фотографировал, снимал на видео, писал на диктофон и конспектировал, вопреки самым сокровенным сведениям, какими располагал, я давил любые зарождавшиеся чувства. Но вид месяца, отраженного в глубоких черных озерах глаз Эми, оказался роковым. Он вызвал к жизни слишком многие воспоминания. Словно кто-то сунул мне в лицо громадную паяльную лампу и озарил тьму, что укрывала мое прошлое.

* * *

— Конечно, помню.

Я кивнул и пожал ей руку, она присела рядом. Мы неловко поболтали пару минут, обменялись сведениями и банальностями, а затем она умолкла. Поигралась с пряжкой на сумочке из крокодиловой кожи, вероятно, проговаривая слова, которые репетировала тысячу раз, а может, думая о чем-то совсем другом. Знать, что именно происходит у нее в голове, я не мог никак — никогда. Она выдавала что бы то ни было, лишь когда была готова. И я, вглядываясь ей в лицо — ища намеки, — просто ждал, когда она заговорит. Она была бледна и утомлена, однако во всем остальном — собранная, элегантно одетая в жатый льняной пиджак и такие же брюки. Тяжелое золотое обручальное кольцо подкрепляло галактику чрезмерных украшений на всем остальном ее теле.

— Мне надо от него избавиться, — наконец сказала она. — Необходимо. Но если я попытаюсь уйти, он меня убьет. Выследит. И сделает это не задумываясь. — Она раскрыла сумочку, вынула паспортную фотографию и поместила ее на стол лицом вниз, словно не выносила и вида. — Он дерьмо. Я его ненавижу. — Она мотнула головой в отвращении. — Он заставляет меня делать всякое.

Я показал на ее обручальное кольцо.

— Мы обсуждаем?..

Она кивнула.

— А если отказываюсь, он сыплет угрозами. И касается это не только меня — я и о других людях от него слышала. Он слетает с катушек.

— Почему ты не обратилась в полицию?

— Его слово против моего. — Она зло усмехнулась. — Кроме того, он никогда не оставляет следов.

Невозможно было отчетливо понять, что именно происходит или даже каковы ее мотивы в том, чтобы нанять именно меня, — но я не выспрашивал. Скажет, когда захочет, чтобы я узнал.

— Чем могу помочь? — спросил я.

Она заглянула мне в глаза — впервые за все время, что мы просидели вместе.

— Мне нужны улики. Я знаю, что он делает. Я чую это на нем, когда он возвращается вечером домой; я видела это у него на одежде. — Она содрогнулась. — Но мне нужны доказательства. Настоящие доказательства — и как можно больше.

Я все еще в ней нуждался — даже теперь. Понял это в ту минуту, как она села рядом. Не сердился на нее, вопреки обстоятельствам нашего расставания. Слишком многое с тех пор произошло. Я желал своего прошлого, своих родителей — и скользить пальцами по бархату отцова стола, но более всего я хотел ее.

— Хочу, чтобы ты добыл что-то такое, чего он испугается, — продолжила она. — И мне нужно хранить это где-нибудь в безопасности.

И даже по мере того, как она рассказывала о своем деле, я воскрешал сентиментальные клише настолько вне контекста с моей нынешней историей, что это помрачило мне здравый смысл. Я вспомнил, как мы гуляли босиком по лугу после весеннего ливня, обернув собой друг друга, стремясь прикоснуться к коже друг друга, желая, чтобы атомы наших тел слились воедино. Я видел, как солнце постепенно садится позади нас — один из сотен разных закатов, какие случились у нас на двоих, на тысяче разных небес.

И любовь вновь начала заражать меня. Она плыла по моему кровотоку, проникала во все уголки моего тела, потрескивала на кончиках и в подушечках пальцев, кружила в голове. Закорачивала каждый синапс, проницала любую клеточную стенку. Поглощала меня.

И вместо того чтобы отказаться от этого дела, как верещали все мои инстинкты до единого, я потянулся к фотоснимку и перевернул его.

* * *

Мор толкнул меня в локоть и жестом показал на места перед нами. В своих грезах я все еще смотрел на фотокарточку, и потребовалось несколько секунд, прежде чем я заметил, что наш клиент открыл пакет с «Пирушками» и предлагает одну своей спутнице.

— Что нам нужно делать?

Он посмотрел на меня так, будто пожалел, что вообще взялся рекламировать свой отдел такому имбецилу.

— Подмените пакет. Очевидно же.

Я внимательно смотрел, как женщина придирчиво выбрала три плоских простых шоколадки, а мужчина хватанул горсть первых попавшихся. Я вынул отравленные «Пирушки» из пиджака, вскрыл пакет, вынул партию соответствующего номера и положил себе на колени. Шоколадки не растаяли: в ходячих жизнь, может, и есть, но нет теплой крови.

Я ждал подходящего момента, а вопросы меж тем шныряли в моем неупокоенном мозгу. Как можно отнимать жизнь у людей, которых я даже не знаю? Проще ли убивать кого-то, кому не сочувствуешь? Имею ли я право даже думать об этом? В случае с самоубийством той женщины, которому мы посодействовали, был хоть какой-то смысл, какое-то желание с ее стороны. Но вот это — до чего случайно, до чего бестолково. Зависимо исключительно от стечения обстоятельств.

При виде тезки, появившегося на экране, Смерть разразился долгим громким смехом. Наш клиент-мужчина аккуратно уложил пакет с «Пирушками» на подлокотник и медленно обернулся, глаза расширены раздражением профессионального эстета, которому отравляют его еженедельный культурный пир.

— Прошу вас. Если вы не способны владеть собою…

Как и многим взбешенным интеллектуалам, выговорить угрозу целиком ему не удалось, но его гнев предоставил мне достаточный зазор, чтоб я успел подменить его упаковку моей. Отметая любые сомнения, я выполнил долг.

А следом я сделал нечто довольно глупое. Возможно, хотелось посмотреть, каково это, почувствовать, что чувствуют живые. Может, из-за того, что я весь день почти ничего не ел, а из-за обстановки в кино утратил сосредоточенность. Вероятно, я чересчур обрадовался своему первому деятельному вкладу в задачи моего нанимателя — или же просто растерялся от бессмысленности происходящего. Как бы то ни было, не задумываясь о том, что делаю, я протянул руку, выхватил одну «Пирушку» из кучки у меня на коленях и сунул ее в рот.

Хуже всего вот что: она оказалась кофейной.

Ходячий мертвец в мире грез

Вот как распространяется эта болезнь.

Она сначала представляется, вежливо спрашивает, предлагает свидание. Ни ей, ни мне бояться нечего. Мы оба вольны, никаких обязательств, никакого давления. И вот мы встречаемся, все протекает гладко. Но в конце, когда мы собираемся проститься, болезнь спрашивает, можно ли ей остаться ненадолго. Я, конечно, отказываю. Она спрашивает еще раз, миг спустя, когда ей кажется, что я стал чуть уступчивее, — но я чую лукавство и вновь отказываю. Она спрашивает еще раз, сразу следом, и ловит врасплох. Так действуют болезни. Они вероломны.

И я отвечаю:

— Ладно, оставайся. Но уйдешь, как только я велю.

И она отвечает:

— Договорились.

Конечно же, она врет. Конечно же, она берет власть в свои руки. И не уходит, пока не вымотает своими мутными затейками.

Такие они, болезни.

* * *

— Как вы себя чувствует?

Я глянул вверх и увидел тощую каланчу с одутловатым лицом в черной рубашке-поло и блеклых штанах. Его резиновая на вид нижняя челюсть — верткая, как угорь, а бледные губы, когда он говорил, мерцали. В черной бородке застряли крошки попкорна.

— Вы кто? — спросил я.

— Он в порядке?

Компаньон каланчи был пониже ростом. У него были желтые остекленевшие глаза, как у мертвой трески. Шея запятнана золотым и черным, как солнечное затмение. Кожу изрыло пятнами, словно он был некой разновидностью леопарда.

— Вряд ли. Что предлагаешь?

— Пусть идет своим чередом.

— Вы кто?

— Друзья, — ответил каланча.

— Мне пора, — сказал я им. — У меня дела.

Я лежал на мягком синем ковре в фойе. Толпа, стоявшая за билетами, сочла меня местной декорацией. Я глазел на двоих людей в непосредственной близости: средних лет мужчину с белоснежными волосами и белоснежную женщину чуть помоложе. Я думал, что узнал ее, но она смотрела так, будто боялась — или словно ей нужна была помощь. Приглядевшись, я понял, что она не такая уж чистая. Белизну ее лица портил черный фингал на правой щеке и красный порез на губе. Когда я уперся в нее взглядом, она быстро отвернулась.

— Нам всем пора, — согласился леопард.

Я потянулся к нему, но он отпрянул, защищая свою драгоценную леопардовую шкуру. Я задумался, друг ли он мне в самом деле. Мысль о снежных людях нравилась мне гораздо больше: они казались бесконечно интереснее. Я поздоровался с ними. Они не обратили на меня внимания, но от меня не так-то просто отмахнуться. Я повторил приветствие — на сей раз чуть громче, поскольку зачастую первую попытку общения попросту не слышат. Белоснежный мужчина долго смотрел на меня глубокими черными глазами.

— Попытайся его утихомирить, — сказал каланча. — Он привлекает внимание.

Я огляделся — понять, о ком они говорят, но очевидных претендентов не наблюдалось.

— Что ты предлагаешь? — отозвался леопард.

— Откуда я знаю? Это твоя болезнь.

— О. То есть теперь это моя болезнь, так?

— В смысле?

— Думаю, ты прекрасно понимаешь…

— Простите, — прервал их я, — но я тут пытаюсь поговорить со своими настоящими друзьями. — Я улыбнулся белоснежной паре. — Спасибо. Так вот, если б вы помолчали, пока мы знакомимся…

— Просто расслабьтесь, — предложил каланча.

— Успокойтесь, — подпел леопард.

Я попытался встать, но почувствовал, что лицо у меня пылает. Улегся обратно — и огонь погасило.

— Сколько он протянет?

— Не знаю. Час. День. Месяц. У каждого носителя по-своему.

Вирус зашипел и свернулся внутри. Полчище змей строило у меня в желудке гнездо, а в черепе зажегся ящик фейерверков. Я почувствовал, что сейчас меня стошнит, а затем я взорвусь.

— Думаю, ему надо срочно дать лекарство.

У леопарда сделалось растерянное лицо.

— Какое лекарство?

— В смысле?

— В смысле — какое лекарство? Я лекарство с собой не брал.

Каланча взъярился.

— Ну и где оно тогда?

— В Лаборатории.

Я вновь протянул руку, но эти оба отскочили, словно пуганые рыбы. Я бы попробовал еще раз, но кто-то уже набивал мне руки и ноги морскими ежами.

— Лучше убраться отсюда.

Леопард кивнул.

— Можно мне водички? — спросил я.

— Да хоть целый графин, — сказал каланча, доброжелательно улыбаясь. — Идите за нами.

Сопровождаемый обильным словесным ободрением, я очень медленно встал, заметив, что мои помощники держатся от меня на безопасном расстоянии. Конечности у меня производили столько тепла, что хватило бы растопить Плутон, а спина сделалась насестом для дятла-маньяка, однако меня подталкивало обещание напитка. Я ощутил краткое неукротимое желание попрощаться с белоснежной парой, но они исчезли из виду. Остаток толпы сдавал назад при моем приближении — кто-то при участии локтей каланчи, — и на улице я очутился без приключений.

Внешний мир — тигель испепеляющего жара. Мостовая горела, как расплавленная сталь, дорога струилась лавой, здания дрожали и растекались в пылавшем воздухе. Меня размозжило калейдоскопом ослепительных цветов. Красные рубашки, зеленые блузки, розовые футболки, голубые комбинезоны, черные летние костюмы, синие хлопковые пиджаки, шорты хаки и лимонные брюки, персиковые юбки и пурпурные платья, бурые сандалии, оранжевые босоножки, белые шлепанцы, черные туфли. Я оборонительно щурился и продвигался вперед по дюйму, следом за леопардом, следом за каланчой. Я ко всему хотел прикасаться, объять все оттенки, поделиться своей обожженной кожей, но мои спутники бдели и отталкивали прочь всех, кто приближался к границам моего вирусного царства.

Мы перешли дорогу и направились к громадному, кремового цвета жуку-рогачу, спрятавшемуся от солнца. Леопард подошел к его груди и оттопырил крылышко жука в сторону, явив кожаную внутренность. Придерживая крылышко, он поманил меня пятнистой лапой.

— Прошу вас. Садитесь. И не прикасайтесь ни к кому из нас.

Я сделал, как прошено, втиснувшись внутрь жучиного панциря и устроившись в его мягком брюхе. Если леопард или его вытянутый друг попросят меня спрыгнуть с высокой башни, или с навесного моста, или откуда-нибудь еще, я выполню их приказ.

Они прекрасные люди.

О стремительном полете домой я не помню ничего, если не считать вот этого разговора:

— Я так понимаю, ты ему еще не говорил? — спросил леопард.

— О чем? — отозвался каланча.

— О мелком шрифте.

— Указания Шефа предельно четкие.

— Но ты, кажется, несколько размяк.

— Думаю, он имеет право знать, вот и все.

— Отнюдь. У мертвых нет прав.

Остаток времени я тихонько бултыхался в синих сверкающих лагунах собственного ума, пытаясь укрыться от солнца, валившегося с неба.

Жук приземлился у громадного двухэтажного гнезда — с перестроенной мансардой для матки и подвалом для трутней. Три других насекомых терпеливо дожидались снаружи: черный скарабей, мерцавший на жаре, белый термит, неподвижный, как сугроб не по сезону, и гладкий блестящий навозник, краснее мокрого языка.

— Это новый «БМВ» Раздора? — спросил каланча.

— Угу, — хмыкнул леопард.

— Рано он вернулся.

— Не жди, что мы нынче вечером пообщаемся, впрочем.

— А они с Дебошем?..

— Как обычно.

Леопард выпихнул наружу левое крылышко рогача и вышел на расплавленную стальную мостовую. Он непреклонно велел мне вылезать. Я протянул руку, все еще ведомый обещанным стаканом воды, но он грубо отверг ее, и мне пришлось выкарабкиваться из брюха насекомого самостоятельно. Он дополнил эту нелюбезность, оставив меня один на один с каланчой, метнувшись по ступенькам ко входу в гнездо и исчезнув внутри.

Мне стало очень скверно — словно я съел кусок преисподней. Желудок вертело, как блинчик на сковородке. Я не понимал, где я. Я не понимал, кто я.

— Воды, — прошептал я.

— Пойдемте, — сказал каланча. — Найдем лекарство.

* * *

— Как оно? — спросил Смерть.

— Голова, — пояснил я.

— Болит?

— Кружится. Безостановочно.

Я лежал в темном углу Лаборатории, пил из стакана холодную воду из-под крана. Мор обнаружил в одном из деревянных шкафчиков склянку с белыми таблетками — для меня.

— Оно пока на стадии эксперимента, — сказал он Смерти. — И разработано для живых, а не для мертвых, поэтому в побочке не уверен. Но он должен оправиться.

Голова у меня не переставала кружиться.

Хуже того: я почувствовал настойчивое давление в паху. Пища, которую я употребил вчера, преодолела длину моего торса и переварилась воскрешенными желудком и кишечником. Я осознал, что мне нужно помочиться, — впервые за много лет. Смерть сопроводил меня в уборную (все еще отказываясь прикасаться ко мне — на случай остаточной заразности) и закрыл за мной дверь.

Я сбросил брюки и трусы и опустился на унитаз, смутно отметив, что оттенок у ванной и сантехники — авокадо. Пришлось сесть: крошечным обрубком пениса струю мочи не направишь. Наконец я ощутил, что давление у меня в мочевом пузыре ослабевает, и жидкость болезненно преодолевает краткое расстояние моей усеченной уретры. Услышал шум, с каким мои отходы падают в чашу нужника, и мельком глянул вниз.

Моча у меня была темно-желтой, густой и подкрашена кровью.

Путь ко мне в комнату походил на лихую паромную переправу. Когда я покинул туалет, площадка первого этажа вздыбилась, а спуск по лестнице уподобился полету вниз по дуге шестифутовой волны. У подножья я споткнулся, и первый этаж ринулся встретить мои распростертые объятия.

— Осторожнее, — втуне сказал Смерть.

— Я и так осторожно.

Мы свернули в главный коридор, потом еще раз направо, в узкий переход, еще раз направо — в коридор, где находилась моя комната. Смерть открыл дверь, я ввалился внутрь и рухнул на нижнюю койку. Он все еще стоял в дверях.

— Желаете поесть?

— Пока нет. — Из-за одной этой мысли мой желудок совершил череду обратных кувырков.

— Хорошо. Покричите, если что-то понадобится. Дверь закрылась. Ключ повернулся в замке.

Вновь в безопасности.

Откровение, 6:8

Я помнил все, что случилось со мной с того мига, как я проглотил отравленный шоколад, но воспоминания вывихнулись, словно принадлежали кому-то другому. Мне было стыдно за свою проделку, и я не удивился бы, окажись наутро опять в гробу. Мне было так похмельно, что подобная перспектива не казалась мне непривлекательной.

Я медленно сел и оглядел комнату. Телевизор выключен. Ваза с мертвыми розами и пишмашинка по-прежнему на письменном столе. Синюю стеклянную статуэтку в виде лебедя кто-то развернул задом наперед. Поскольку ничем другим заняться не мог, я встал, подошел к столу и выдвинул левый ящик. В нем лежала старая Библия — поверх невскрытой пачки простой бумаги А4. Я вынул книгу и погладил пачку тремя уцелевшими пальцами левой руки, мгновенно зачарованный ее ослепительной белизной. В правом ящике обнаружилось еще два тома. Первый — «Как справляться со смертью. Пособие для недавно усопших», второй — «Прекращение от А до Я». Ни тот, ни другой я не потрудился даже открыть. Мозг мне болтало, как замедляющийся гироскоп.

Сидеть — пропащее дело. Стоять — еще хуже. Я вернулся к кровати и лег.

Когда проснулся, было темно, а на ковре перед дверью лежала записка. Почерк был паучий и детский: «Вернусь чуть погодя, принесу поесть. Смерть». Я понятия не имел, который час. Снял мятый пиджак и почувствовал, как в кармане что-то болтается. Вывернув карман над кроватью, обнаружил полдесятка «Пирушек». Один их вид подбросил скудное содержимое вторничного меню мне до горла. Я сгреб конфеты одной рукой и швырнул их в мусорную корзину.

Они утвердили меня в том, что я обдумывал весь день: эта разновидность смерти — глубоко неудовлетворительная. Среди покойников некоторые болезни гарантируют безусловный почет, но, если оплошаю в обучении (сейчас это казалось вероятным), я бы снова не вынес того, с чем кратко столкнула меня эта болезнь. Стыд, унижение…

Попросту что-то не то, по ощущениям.

Кстати, именно эти слова Эми сказала, когда прекратила наши отношения. Она сидела под окном в кафе «Иерихон» и повторяла то, что сказала всего час назад. «Попросту что-то не то, по ощущениям. Уже не то». Я кивнул. «Оно было не то уже довольно давно».

Забавно все же, что вспоминается, когда умер.

* * *

Три кратких, уверенных стука прервали мои мысли.

— Кто там?

— Смерть.

— Заходите.

Он отпер дверь и вошел, убедившись, что она не захлопнется, затем приблизился к кровати. Принес тарелку, заваленную солеными крекерами, которые мимолетно, неуютно и необъяснимо напомнили мне о сексе. Смерть оставил тарелку на столе у окна, а сам устроился в кресле.

— Как вы себя чувствуете?

— Получше.

Он кивнул.

— Принес вам немного поесть. Мор говорит, что вам какое-то время не захочется, но на всякий случай. — Я поблагодарил его. — У нас завтра утром встреча. Поздно. Вам следует явиться. Посмотрите, что к чему. — Я слабо улыбнулся. — К завтраку можно не торопиться. — Он на миг молча задержал на мне взгляд, после чего выпрямился и собрался уйти.

— Как я сегодня справился?

Он ответил не сразу.

— Мы не уверены, произошло ли вообще заражение. Вы так корчились после своей выходки, что наши клиенты сменили кресла, а пакет не забрали. Узнаем не раньше чем через пару дней.

— Простите.

— Всяко бывает.

Он встал.

— А где Дебош?

— В городе с Раздором. Вероятно, крушат какой-нибудь ресторан.

Он подошел к двери, отпер ее.

— Кто такой Ад? — спросил я. Вопрос выскочил прежде, чем я понял, что сказал.

Смерть небрежно обернулся и показал на потрепанную Библию на письменном столе.

— Гляньте вон там, — сказал он. — Откровение. Глава шесть, стих восемь.

СРЕДА

Смерть из-за невероятного стечения неудачных обстоятельств

Толстый дядя, огонь борода[22]

Ничего не вижу.

Я в теплом, темном, дребезжащем пространстве. Слышу низкий, приглушенный гул.

Больно всему телу. Руки стянуты веревкой за спиной, ноги привязаны к рукам. Рот заткнут тряпкой, от которой воняет бензином и тавотом, вывалиться ей не дает изолента. Она обертывает мне голову трижды, врезается в кожу на лице и шее, дерет мне волосы, стоит лишь двинуться. Пот заливает глаза, бежит по щеке, стекает в теплое, темное, дребезжащее пространство подо мной.

И я кричу. Но сквозь тряпку, изоленту и низкий, приглушенный гул никто не слышит.

С тем же успехом я мог бы находиться в средневековом каменном мешке.

Открыл глаза.

Увидел мягкую, белую подушку и густой белый ковер, толстый ворс — почти на уровне глаз. Вновь мелькнуло ощущение чего-то знакомого. Я неохотно выпустил подушку из рук и перекатился на спину, сонно глазея в деревянные планки верхней койки. Протер глаза и сосредоточился на артексном потолке: плюхи сталактитов, что застыли, не докапав, белые звезды, скученные в безумные созвездия. Разглядел животных, и еду, и лица, и беспорядочное круженье солнц.

Не видел ничего.

* * *

Когда встал, голова у меня после сомнительного снадобья Мора все еще была слабая, по пути к платяному шкафу я потерял равновесие, споткнувшись на особенно толстом участке ворса и рухнул, задев письменный стол. От столкновения со столом покачнулась ваза с розами: я услышал, как она покатилась, и понаблюдал, как она падает на ковер у моих ног. Дополз до шкафа и вскарабкался по нему, как по скальной стенке, но дверцу открыл слишком прытко, ее кромка двинула мне по лбу прямо над переносицей.

Постанывая, выбрал себе футболку со словами: «ДРУГ СЕМИОКОГО АГНЦА™»[23] через всю грудь, первые попавшиеся трусы в цветочек и апельсинового оттенка носки, вышитые красными омарами.

Мода ходячих!

Облачившись и без всякого понятия, который час, добрался до столовой, хоть и не знал, застану ли там кого. Накануне я ел очень мало, и завтрак мне сейчас был необходим. Желудок у меня внутри несся на мотоцикле сквозь пылающий обруч.

Дверь оказалась закрыта, но я отчетливо слышал меланхолический голос Смерти:

— С нашими-то занятиями я вообще поражаюсь, как кто-то из нас ухитряется спать по ночам. Но еще больше меня поражает другое: Шеф желает, чтобы мы получали от этого удовольствие. Почему мы продолжаем все это делать?

Голос ответившего был громок, напорист и незнаком:

— Все, к чертям, было б, мля, куда хуже, если б мы не, вот почему.

Голод и легкое любопытство протолкнули меня в дверной проем.

Смерть сидел на своем обычном месте во главе стола. На нем было светло-серое кимоно и черные бархатные тапочки, вышитые черепами. Рядом с ним, на стуле, который накануне занимал я, устроился перезагоравший великан с гривой, как у Роналда Макдоналда, и с косматой рыжей бородой.

Смерть обернулся ко мне.

— Чувствуете себя получше?

— Все еще шатко.

— А это как случилось?

— Что, простите?

— У вас на лице. — Он махнул рукой в общем и целом на меня. — Над переносицей. Красное пятно.

— Ничего страшного.

Он кивнул и показал на толстяка с рыжей бородой.

— Это Раздор. — Ущипнул себя за ухо и добавил заговорщицки: — Слегка глуховат.

Незнакомец не обратил на это внимания: казалось, ему гораздо интереснее разглядеть меня во всех подробностях. Я ответил ему встречным вниманием. Пальцы у него по цвету и толщине походили на традиционные свиные сардельки. Брови — как дохлые гусеницы. Облачен в разнообразные оттенки красного: алая рубашка-поло с крупным золотым мечом, вышитым на нагрудном кармане, просторные багряные джинсы с рыжевато-розовым ремнем, бордовые носки до щиколоток и ярко-рубиновые спортивные тапочки. Он занимал каждый тугой дюйм своей одежды — гора мышц, крови и костей, толстые стены плоти.

Смерть прервал наше взаимное разглядывание, представив меня:

— А это мой новый подмастерье.

Раздор глянул мне в глаза.

— Имя-то есть? — проревел он.

Я покачал головой.

— Каждый своему. — И продолжил пировать: перед ним стояло блюдо с холодным мясным ассорти.

Я устроился на стуле Дебоша, где для меня оставили плошку с хлопьями и фруктами. Первый раз набив рот, я уже не смог остановиться и набросился на остальное. Странный опыт. Ощущение того, как твердая пища протискивается мне в горло и судорожно продирается по кишечнику, все еще оставалось неудобным — после стольких-то лет пищеварительного бездействия.

— И каково число убитых? — спросил Смерть, продолжая разговор, начало которого я не застал.

— Тысячи. — Раздор протолкнул обрубок острого салями себе в глотку.

— Похоже, славно поработали.

— Лучше всех.

— Вернешься туда еще?

— Незачем. Колесики уже вертятся. Все Агенты знают, что дальше. Может, заскочу особым гостем через пару недель, но это так, для пригляда. До понедельника никуда не собираюсь.

— Но ты же мне в пятницу поможешь?

Раздор кивнул.

— Нет мира нечестивым[24].

Смерть поглотил двух из привычной троицы белых мышей еще до того, как я пришел, а третью отложил на несколько минут. Пока я уминал остатки фруктов, он то открывал, то закрывал дверцу клетки и постукивал пальцами по прутьям. Ему это, казалось, доставляет удовольствие, а вот мышь попискивала от страха.

— Где нынче утром Дебош? — спросил я.

— Разве не в комнате?

— Когда я встал — не было.

— Дебош! — прервал нас Раздор. Кусочки буженины снарядами полетели у него изо рта. — Дебош! — Второй клич меня оглушил. Смерть, занятый собственными мыслями, продолжал дразнить свою жертву.

Через несколько секунд я услышал тяжкий топот вниз по лестнице и по коридору к нам. Дебош влетел в столовую, раздраженный донельзя, в розовой ночной сорочке до щиколоток. Когда он осознал, кто его зовет, раздражение растворилось до подобострастия.

— Что такое?

— Иди сюда, ‘баный мудила, — велел Раздор. Не успел Дебош протолкаться к нему вокруг стола, Раздор вскочил, скакнул ему навстречу со скоростью, на какую, думалось мне, был не способен, и завалил Дебоша на пол. Сшибка оказалась самой неравной из всех, какие мне доводилось видеть, и завершилась громким хохотом этой парочки и хлопками по спинам.

— Ну, раз уж пришел, — сказал Смерть, пощелкивая по крыше клетки, — сделай-ка для меня кое-что. — Он открыл дверцу и выволок мышь за хвост. — У Шефа для сегодняшнего совещания есть посланье. Будь любезен, забери его.

Дебош закатил глаза и показал на меня.

— Вот ваш подмастерье.

— Но прошу-то я тебя. — Смерть положил мышь в рот, прожевал кости, громко пососал и выплюнул маленький белый череп. Тот проскакал по столу и упокоился возле моей левой руки.

Дебош сердито уставился на него, после чего опустил очи долу и без единого слова удалился. Мгновение спустя Смерть встал и учтиво откланялся.

— Прослежу, как у него получается.

Я остался с Раздором один на один. Его физическое присутствие навевало робость больше, чем чье-либо еще за всю мою смерть, но я уже давно выучился скрывать свои отклики. Раздор закидывал в себя десяток кусков говядины, а я молча клевал остатки своего завтрака. Наконец толстяк отвлекся.

— Нарядный костюм, — сказал он.

— Спасибо.

— Но в остальном смотришься говенно.

— О.

— Нравится тут?

Я кивнул.

— С Мором держи ухо востро, — прошептал он. Ошарашенный подобной прямотой, я уставился в окно и сказал первое, что пришло в голову.

— Это ваш «БМВ»?

Он развернулся, громко жуя.

— Ага. Нельзя ж являться на побоище и выглядеть как долбаная чушь собачья.

— А чего конь не сгодился?

Раздор показал на обрамленный девиз на стене под портретом Смерти: «В ногу со временем».

— Слишком неэффективно. Мне нужно быть всюду — в мгновение ока. — Он сложил руки на обширном брюхе, довольный собою. — Кроме того, ты когда-нибудь видал навоз апокалиптического коня?

Смерть появился вновь, уселся и уставился на меня. Он переоделся в дневное: ботинки «Тимберленд», бледные джинсы, кремовая футболка и черно-белая рубашка в клетку, как у лесорубов.

— Заседание через пять минут, — объявил он. — Начнем вовремя — больше времени останется на дела после обеда.

— Что у тебя сегодня? — спросил Раздор.

— Смерть из-за несчастного случая, — вздохнул Смерть. — Невеселое дело.

— Как всегда.

Смерть кивнул.

— Впрочем, довольно сообразное. Вся жизнь нашего клиента — сплошной каталог несчастных случаев. У него шрамы от бритья, от охоты на акул, от раскалывания заледеневшего мороженого. Шрамы на голове и шее, на коленях. Всю жизнь он перескакивает из одной маленькой трагедии в другую. — Он глубоко вдохнул. — Пару недель назад он врезался в меня.

Смерть уставился в стол с таким состраданием на лице, что оно напомнило мне лицо моей матери, когда она обнаружила меня в ресторане — через пять лет после того, как я исчез.

Мы покинули столовую втроем и взобрались по лестнице на первый этаж. Коридор пустовал, но из первой комнаты слева доносился смех. Раздор вошел без стука, встретили его без восторга. Я развернулся и заметил, как Смерть закрывает дверь с табличкой «Шеф» — ту самую, которую я видел в понедельник, после душа. На миг увидел железную витую лестницу наверх.

— Никогда нельзя ждать от Дебоша, что он все сделает как надо, — сказал Смерть.

И вот, конь бледный[25]

Переговорная: продолговатый, покрытый формайкой стол, вокруг него шесть стульев, мигающий флуоресцентный свет прямо над головой, кофемашина на деревянной стойке в дальнем левом углу, ксерокс — в дальнем правом. Смерть сел во главе стола, Дебош — строго напротив; слева — Мор и Глад, справа — я и Раздор. Стены голые, но выкрашены в угрюмый крабий красный — оттенок люто не в ладах с расцветкой Раздорова наряда. Поскольку и его наряд как таковой был не в ладах сам с собою, все вместе веяло громадной тревожностью.

Стол укрывали бумаги.

— Доброе утро всем, — сказал Смерть. Оглядел комнату, ожидая отклика. Похоже, никто не оживился. — Будут ли вопросы перед тем, как мы приступим? — Пустые взгляды. — Тогда объявляю заседание открытым. — Он театрально кашлянул. — Сегодняшняя встреча посвящена следующим темам: новые данные от Мора, Глада, Раздора и от меня; предложение по новой системе архивации; обзор наших полевых Агентов; разнообразные прочие вопросы, какие могут возникнуть в ходе сегодняшней дискуссии; сообщение от Шефа. Давайте начнем с новых данных. Мор?

— Ну, докладывать особо нечего. — Голос у Мора был спокойный, уверенный. Он встретился взглядами со всеми в комнате, включая меня. — Выпуск партии 08/99 оказался проблематичным, но, если все сложится, мы ожидаем всемирное заражение в течение трех лет. Ушибы чуть более загадочны: после многообещающего начального распространения кровоподтек, судя по всему, рассасывается. Чрезвычайно разочаровывает. Я перепланировал тестовый режим и вскоре ожидаю более положительных результатов.

Глад подхватил:

— Я воплотил все рекомендации, обсужденные на субботнем заседании. Сейчас исследую пищевые продукты, вызывающие рвоту. Первые пробы прошли вчера. На поверку ничего не оказалось. — Он хихикнул, но его шутку встретили ледяным молчанием.

— Я, — начал Раздор с большим апломбом, — должен был, предположительно, помогать Отделу разработки оружия с каким-то долбаным статистическим исследованием, но у меня времени не было. — Он вздохнул. — Вообще-то, мне до фени. — Он шмыгнул носом, огладил брюхо, громко рыгнул и поглядел на Смерть. — А у тебя что?

— Помимо обычной смертности — все подробности внесены в Архивы, — я занимался нашим новым подмастерьем. — Все взгляды обратились на меня, и я ощутил, как у меня в нутре завозилась змея страха. — В субботу доложу подробнее, но пока все гладко. Согласны?

— Не знаю, — ответил я. Это было честное признание, но подкова взглядов требовала большего. — Я не знаю, как это, когда все не гладко.

Вопрос застал меня врасплох — как обычно, ум мой был невесть где. Загробные привычки так запросто не стряхнешь.

В особенности я размышлял над словами, которые прочел накануне вечером, — об Аде. Как только Смерть запер дверь, я доковылял до стола и открыл Библию. С громадным возбуждением и предвкушением быстро отыскал нужный абзац. Он гласил: «И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя Смерть; и Ад следовал за ним». Я просмотрел остаток шестой главы Откровений, а затем и всю книгу, но ни одной отсылки полезнее не отыскал.

— Очевидно, — продолжил Смерть, — на выходных сможем оценить предметнее, и я тогда предложу всем доклад, а также финансовую смету. — Дуга пронзительных взглядов оставила меня в покое. — Итак, реорганизация архивов. Шеф в данный момент осуществляет переброску всех документов, ныне находящихся в Архиве конторы на втором этаже и готовых к оцифровке. По предварительным оценкам, период завершения этой задачи — два года, после которых все Дела жизни будут поступать в работу Шефу и лишь после этого использоваться, а дополнительные данные добавляться по необходимости. Отныне все Отчеты о прекращении будут подаваться Шефу по завершении и входить в состав соответствующих Дел жизни. Никакие документы не подлежат теперь выдаче без визы Шефа, а все документы, находящиеся в обращении, должны быть возвращены в течение ближайших десяти недель. Практические результаты применения этой системы должны привести к значительному уменьшению объема бумажной работы, большей эффективности использования времени и ресурсов, чувствительному сокращение числа ошибок и более посильному объему работы для всех нас.

* * *

Как и у всего прочего, у жизни после смерти есть свои времена полной скукотищи, а у ходячих зазор внимания короче всех. Желая взбодриться, мой ум повел меня обратно к Эми, в кафе на автобусной станции… где я перевернул фотокарточку.

Обычно я не люблю обобщать, но разок сделаю исключение: муж Эми выглядел, как уголовник. Паспортная фотография из кого угодно сделает бандюгу (в особенности если вам достало бестолковости сняться на ровном белом фоне), но этот при любом освещении смотрелся отморозком тройной выдержки с аферистским душком. У него была квадратная нижняя челюсть, бычья шея, набриолиненные волосы. От левого уха к уголку рта — шрам. Глазки пугающе крохотные, непроницаемо черные, первобытно глубоко посаженные. Щетина, загар, сломанный нос. И золотой зуб в придачу. Я к нему, конечно, приревновал: Эми выбрала его и отвергла меня.

— Мне понадобится больше подробностей, — сказал я, подавляя издевку. — Имя. Возраст. Где работает. С кем дружит. Когда выходит из дому.

Эми кивнула.

— Что пожелаешь. А зовут его Дермот.

Дермот, поди ж ты. Дермот и Эми. Мокрое и длинное. Что она в нем нашла? Человек, чье имя звучит как повод для конфуза. Я собрался вернуть ей снимок, но она отмахнулась. Я положил его во внутренний карман пиджака, где он и пролежал вплоть до моей смерти через семь недель.

— Вот еще что… Тебе предстоит решить, сколько сведений ты желаешь получить. Правда может оказаться неприятнее, чем ожидаешь.

Она рассмеялась.

— Ничего хуже того, что я уже знаю, быть не может.

Эми выдала мне имена и кое-какие основные подробности, и мы договорились встретиться повторно через неделю и завершить сделку. Когда мы прощались, она улыбнулась и пожала мне руку. Хватка у нее была слабая, едва ли не детская, но ее прикосновение — словно пламя спички у меня на коже.

Следующую неделю я оставил в покое канцелярские резинки и энциклопедию фактов и ринулся марать бумагу и жать на клавиши. Выкопал кое-какую грязь — по отцовским знакомым, прочесал национальные уголовные базы данных, изучил подшивки газет в поисках данных о подходящих личностях и компаниях. Поначалу казалось, что он всего лишь любитель, международный вор молочных бутылок. Он скупал недвижимость в центре города вопреки тому, что попал во все черные кредитные списки по всей стране. Состоял партнером в фирме, ввозившей вино, — вино оказалось прикрытием для более выгодного и явно незаконного товара. Его имя было связано с полудесятком мелких компаний в Лондоне, ни одна за последние десять лет не видала налоговой декларации. Но вопреки мощному душку воровства, каким он метил свою территорию, я откопал на него всего два обвинения.

Первое оказалось связано с некими смутными зацепками с местной мафией, придурковатой компанией громил с интересами широкими и равно смехотворными — от рэкета и крышевания киоска с шавермой до вымогательства студенческих займов. Как мелкий игрок Дермот получил два года. Второй приговор — за жалкую попытку налета на отделение «НацВеста»[26] на Хай-стрит, с пластмассовыми пистолетами и водяной базукой — пятерик. Выпустили его досрочно за примерное поведение, и следующие два года он вроде вел себя как образцовый гражданин.

Вот тебе и сыск.

Встретились мы в следующую пятницу. Эми присела, и я заметил, что она подкрасила косметикой левый глаз — чтобы скрыть крошечный порез; могло быть что угодно, да и не мое это дело. Я вручил ей папку, содержавшую собранные сведения, и ничего не сказал. Читая, она попивала чай, кивала, когда обнаруживала что-то известное для себя, но в основном — невозмутимо. Через четверть часа она положила отчет на стол, отбросила волосы с лица и сказала:

— По рукам.

Я собрал документы.

— Отсюда и далее — финансовые отношения. Чек в конце месяца, пока не получишь то, чего ждешь.

В голове у меня сверкнула мысль: хочет ли она меня все еще?

— Любой ценой. Он платит. — Она показала оба кольца на правой руке, после чего допила чай и встала.

— Есть ли что-то особенное, чем мне следовало бы заняться?

— В смысле?

— Ты говорила, что он… делает с тобой что-то.

Она кратко улыбнулась, непроницаемая.

— Скорее нет. Если только тебе покажется, что это необходимо.

— Может оказаться важным. Если я ничего другого не найду. — Она кивнула, и я задумался, насколько в самом деле она этого не хочет. — Сам я не останусь, разумеется, но мне нужно будет разместить оборудование. Когда тебе удобнее.

— Дай мне неделю. Я тебе позвоню.

На ней была короткая черная юбка, черные бархатные туфли и белая сорочка. Она повернулась ко мне спиной, и я углядел загорелую кожу у нее над воротником и вспомнил времена, когда проводил по ней пальцами — как по бархатной тряпице у отца в кабинете.

* * *

Тугой комок застрял у меня в горле, и я заставил внимание вернуться в будничную деловую атмосферу Переговорной — где по неведомой причине все пялились на Дебоша.

— И где же оно? — спросил Смерть.

— Минуту назад было, — ответил Дебош. В панике он смел бумажки перед собой, часть слетела со стола и изящно опустилась на пол. Наклонившись их подобрать, он стукнулся головой о стул Глада. Перебирая документы, заметил сложенный листок, улизнувший поближе к Раздору. — Вот оно. — Дебош медленно и церемонно развернул его. — Послание Шефа гласит: «Мне стало известно, что некоторые наши Агенты вмешиваются в стандартную процедуру прекращения. Прошу этих Агентов еще раз ознакомиться с внятно изложенными условиями найма в Агентстве: импровизация в любом виде категорически воспрещена, любое отклонение от установленной процедуры карается строгим выговором, далее — увольнением. Слава труду». — Он посмотрел на Смерть и ухмыльнулся.

— Спасибо. — Последовала неловкая тишина. Смерть, покусывая верхнюю губу, погрузился в меланхолическую задумчивость. Затем, словно отметая критику Шефа, он продолжил с натужной бодростью. — Переходим к разнообразным вторичным вопросам: я сформировал несколько заявок на новое облачение, оборудование и снабжение, передал их Шефу. — Вновь пожевал губу. — И, если вы их еще не обнаружили, ваши рабочие расписания на ближайшие четыре дня — уже у вас на столах в конторе. Еще вопросы? — Единственный отклик — смущенное молчание. — В таком случае позвольте завершить это заседание, и я бы хотел напомнить всем, что следующее состоится в субботу, в это же время, здесь же.

Через десять секунд все бумаги были собраны, все Агенты покинули Переговорную, а я остался сидеть один в пустой комнате.

Вокруг да около

Между второй встречей с Эми и ее последовавшим телефонным звонком я обнаружил темную сторону Дермота.

Те две недели я днем занимался изысканиями, а по ночам — слежкой. Эми дала мне номер Дермотова «мерседеса» и сказала, где он его оставляет: на платной стоянке под автобусной станцией. Сидя в укрытии своего подержанного «морриса-майнор», я наблюдал за этим «мерседесом» тринадцать вечеров подряд, примечая мелкие царапины на краске, безупречно чистый плюшево-кожаный салон, автоматический люк, потрепанные колпаки у колес. Скучная работа. Один раз он выехал за пиццей, другой — навестить друга, третий — сходил в супермаркет и купил коробку крекеров «Риц». Ничто из этого уголовного деяния не составляло. В местном видеосалоне он взял напрокат «Долгую Страстную пятницу»[27] и пару порнобезделушек, затем заехал на канал — нанес визит своей любовнице на барже; может, и компромат, но для шантажа едва ли годится.

А затем, на девятый вечер, как раз перед полуночью, я нашел именно то, что искал.

Как обычно, Дермот появился у подножья лестницы, сунув руки в карман джинсов, насвистывая мелодию настолько скверно, что я узнал ее, не сомневаясь. Прежде чем отпереть «мерседес», Дермот внимательно осмотрелся, завел двигатель и включил проигрыватель на всю катушку.

Я отправился за ним лишь после того, как он удалился вверх по выездной эстакаде, и тащился следом на безопасном расстоянии, пока он не проехал по мосту через канал к железнодорожной станции. В зеркало заднего вида он глянул лишь раз — когда остановился на светофоре, но я много лет играл в невидимку, и Дермот не обратил на меня никакого внимания. Как раз перед железнодорожным мостом он свернул влево, на неосвещенную боковую дорогу, и покатился к промзоне, состоявшей из примерно тридцати одноэтажных складов. Я проехал мимо, развернулся, выключил фары и покатился следом вплоть до самой дороги в тени железнодорожной насыпи.

Он оставил «мерседес» примерно в полумиле от меня, рядом со складом, который от всех остальных отличался громадной красной цифрой «9», прикрепленной над входом. Я тут же выключил двигатель и стал ждать. Когда Дермот вышел из машины, я заметил слева от здания еще один автомобиль: «лендровер» с надписью «ЛОНДОНСКИЙ ЗООПАРК. ПРИРОДООХРАНА В ДЕЙСТВИИ» по борту. Я ощутил мощный приток адреналина, от которого у меня на миг закружилась голова; вторая волна обострила мои чувства и взбодрила каждую мышцу. Вряд ли мне предстоит засвидетельствовать беседу о благополучии фауны.

Я достал с заднего сиденья фотоаппарат, телевик и микрокассетный магнитофон и выбрался из машины. Стоял холодный, сухой осенний вечер, с ясным небом и полной луной; после шести часов сидения на заднице льдистый воздух освежал. За вычетом далекого шума транспорта безлюдная промзона жутковато затаилась — как город-призрак. Я неуклюже прокрался вдоль насыпи, а затем быстро пересек дорогу к складу, молясь, чтобы Дермот, чем бы он там внутри ни занимался, освободился не слишком быстро. Не стоило тревожиться: если Дермот брался за дело, торопиться он не любил.

Складское здание было по форме как самолетный ангар, с покатой крышей из гофрированного железа и стенами из красного кирпича. Я видел только один вход — крепкую стальную дверь с пластиковой табличкой, но заходить и начинать фотосъемку не собирался. Еще из машины я заметил три больших окна в крыше и, по-быстрому разведав окрестности здания, нашел пожарную лестницу, начинавшуюся примерно в восьми футах над землей у задней стены и доходившую аккурат до крыши. Я достал до нижней ступеньки, медленно подтянулся и начал взбираться. Металл холодил мне пальцы, пар изо рта клубился перед лицом.

Угол у крыши был небольшой — уже легче. На высоте мне уютно не казалось никогда, и, хотя нижний край был всего в тридцати футах над землей, от мысли о падении мне свело нутро. Куда приятнее стало, когда я завершил опасный маневр и почувствовал под собой крепкий лист гофрированного железа. Медленно и осторожно, боясь, что в любой миг кровля может не выдержать, я скользнул на животе к ближайшему окну.

Когда я заглянул сквозь стекло вниз, на насыпи взревел поезд. Этот внезапный шум напугал меня: я соскользнул на пару футов и едва не выпустил из рук фотоаппарат. Подняв взгляд, я увидел семь вагонов, стробоскопический очерк желтого на фоне глубокой черной ночи.

Моя задача состояла не в поиске причин, а в сборе улик. Я не знал, зачем Дермот приехал к этому безлюдному складу. Я не знал ни имени его спутника, ни в чем состояли их отношения. И понятия не имел, зачем эти двое привезли сюда высокого, тощего, дорого одетого человека, связали ему руки веревкой и подвесили к стропилам.

Я навинтил телевик и сделал первый снимок: муж Эми бьет кулаком человеку в живот; подельник стоит в паре ярдов и улыбается; голова у жертвы поникла. Фотоаппарат отделял меня от сцены, которую я наблюдал. Я сказал себе, что это моя работа.

Но стоило отставить фотоаппарат, как делалось тошно — от страданий жертвы, от Дермотова насилия, от моей беспомощности. И потому я сосредоточился на подробностях, пытался сохранять равновесие, запечатлевать голые факты. Мощная верхняя лампа описывала круг света на полу склада, создавала на бетоне маленькую арену. Дермот стоял в полутьме на краю круга, курил сигарету. Его подельник, гораздо мельче и худощавее, с лысеющей макушкой, кружил вокруг узника, останавливаясь пожестикулировать или ударить. В правой руке он зажал ярко-зеленый бумажник, по которому постукивал коротким указательным пальцем и беспорядочно размахивал перед носом у жертвы. Приглушенные отзвуки и движения головой подсказали мне, что он орет, но отчетливо ничего не доносилось; мой магнитофон оказался не у дел. Наконец я увидел, как подельник отшвырнул бумажник, содержимое рассыпалось по бетону, словно брызги белой краски. Затем он снял с человека обувь и носки, исчез в тени и вернулся с тяжелым железным прутом.

Второй снимок: подельник с размаху бьет прутом по голым стопам узника; жертва выгибает спину и в муке вскидывает голову, являя кляп, приклеенный ко рту.

Дермот вошел в световой круг, смеясь. Я ощутил волну ужаса, унижения и страха. Сделал третий снимок мгновение спустя: Дермот тушит сигарету о тыльную сторону ладони жертвы.

Я сделал десяток снимков, заменил пленку, сделал еще десяток. Не позволял себе смотреть, что происходит, невооруженным глазом — только через объектив. От страдания приходилось отгораживаться.

Я обнаружил, что человеческое тело гораздо уязвимее, чем прежде думалось. Я наблюдал, как члены тела можно гнуть так же легко, как пластик, ломать кости простейшими приспособлениями, вышибать зубы ударом кулака. Я узнал, что тело до того мягко, что нож проникает в него всего лишь движением руки сверху вниз; до того чувствительно, что малейший избыток жара скручивает его в судорогах. Воздействуя на него с определенной силой и волей, можно управлять им почти как угодно. Исторгнуть из него жизнь можно в одно движение.

И я не смог удержать боль снаружи. Она оказалась слишком сильна. Она взлетела вверх от жертвы, протиснулась в окно, просочилась сквозь объектив, отыскала трещину у меня в панцире и пробралась тайком ко мне в душу.

Там она и остается.

Одна голова хорошо, а три — лучше

Смерть ждал меня на площадке рядом со Складом, в руках держал запредельную мечту садомазохиста — длинный кожаный поводок с тремя клепаными ошейниками на хвостах.

— А это зачем?

— Идемте со мной, — проговорил он загадочно.

— Погодите, — остановил его я. — Мне сначала надо кое-что понять. — Он обернулся и вскинул брови. — Скажите честно: как я выгляжу?

Он нахмурился.

— Не очень, — сказал он.

Мы спустились по лестнице, прошагали в обратном направлении по узкому проходу, затем свернули направо к моей комнате. В конце коридора имелась деревянная дверь с витражным стеклом, узор — улыбчивые черепа. Дверь вела к короткому лестничному пролету и в продолговатый заросший садик на задах дома. Далее ступеньки спускались в погреб, зеркально устройству фасада здания, но мы продолжили двигаться по узкой гравийной дорожке в траве к сарайчику в глубине. Смерть остановил меня у высоких кованых ворот, отделявших садик от дороги, ведшей на луг.

— Подождите здесь, — сказал он. — И что бы ни делали — не кричите и не размахивайте руками. Он несколько перевозбуждается.

Он проскользнул вокруг дуба и исчез в зарослях.

Гавкнула собака. Затем еще одна. Третья завздорила с первыми двумя — зарычала, забурчала, залязгала. Я услышал, как Смерть пытается их утихомирить. Они продолжили шумно ссориться.

Трава передо мной зашуршала и склонилась вперед, словно некое мощное животное протискивалось мне навстречу.

Далее последовала зловещая тишина.

Я проверил ворота. Неподвижны.

— Заперто, — сказал Смерть.

Я обернулся и увидел, что он стоит у кромки высокой травы, помахивая маленьким серебряным йельским ключом в левой руке. В правой у него был поводок, а на конце поводка — самое устрашающее животное из всех, каких мне доводилось видеть.

Это была собака, но крупнее и диковинее любого пса, виденного мной в садах богатых деляг. Породу я тоже не опознал. Тело гладкое, черное, мускулистое, как у ротвейлера, а ноги мощные, как у добермана, морда — бестолковое обаяние золотистого ретривера. Вполовину мельче самого высокого ирландского волкодава, пес натягивал поводок, как подвесной мост натягивает витые стальные кабели. Но самое странное и чудовищное в этом псе я признавать отказывался, поскольку не могло оно быть правдой, но было и самым очевидным.

У пса было три головы.

— Это Цербер, — сказал Смерть, чеша зверю тушу. — И он нам поможет выполнить сегодняшнее задание. Правда, мальчик? Да, поможешь. — Собака потянулась двумя внешними головами к руке Смерти и явила пару слюнявых красных языков, свешенных между толстых черных губ. Третья голова изучала меня и рычала, а затем громко гавкнула.

— Не обращайте внимания. Он внутри нежный, как котенок. Смотрите.

Словно прочитав мои мысли и выбрав ту, которая «Чего-я-не-желаю-чтобы-далее-случилось», Смерть отстегнул поводок от ошейников и выпустил питомца. Собака ринулась на меня, ударилась о мои ноги и отскочила к воротам; вновь поспешила к траве, вздымая когтями гравий, затем резко изменила курс и вмазалась сначала в дерево, потом в стену, как чокнутый пинбольный шарик. Беспорядочный маршрут завершился у ног Смерти, где пес смиренно уселся, бия чешуйчатым хвостом по оголенному древесному корню, головы пыхтели в синкопированном ритме, языки трепетали, как причудливые красные мармеладины. Смерть пристегнул поводок и поочередно потрепал каждую голову.

— Он когда-то принадлежал Аду — давным-давно. Последнее время был под ответственностью у Дебоша. Правда, мальчик? У Дебоша. Дебоша. — Собака троекратно улыбчиво оскалилась, после чего продолжила свой слюни-фест.

— И как он — оно — будет нам помогать?

— Цербер — лишь малая часть мозаики, — пояснил Смерть с исключительной нежностью. — Есть и много других, но его роль, вероятно, самая важная. — Все три головы повернулись и гавкнули.

Как это часто бывает с людьми, которые не способны придумать разумный ответ на беспредметное утверждение — и ходячие склонны к этому в той же мере, в какой и все остальные, — я открыл рот, не подумав.

— Вам не кажется, что Цербер — дурацкая кличка?

Цербер — три раззявленные пасти — обернулся и пустил слюни.

— Последите за ним минутку.

Заморосило. Смерть вручил мне поводок и отпер ворота. Адская гончая приняла критику клички на свой счет, натянула поводок и начала давиться на ошейниках в тщетной попытке удрать. Мы вышли из садика и обогнули дом, дождь усилился, пес стал рваться сильнее. Когда мы добрались до машин перед крыльцом, крупные пронзительные капли плюхались на асфальт, Цербер бесновался, а мои руки чувствовали себя так, словно их вырывали из суставов.

— Он не любит дождь, — пояснил Смерть. Открыл багажник «метро», вынул полку и разложил заднее сиденье. — Вперед, мальчик. — К моему облегчению, Смерть забрал поводок и загнал пса в машину. Внутри тот слегка успокоился, вернувшись к двустороннему своему состоянию — вялого любопытства и слюнопускания. Смерть похлопал его еще разок по здоровенному одышливому брюху, после чего закрыл дверцу.

Смерть предложил мне садиться, после чего взлетел по ступенькам крыльца и исчез внутри. Я медленно открыл пассажирскую дверь, нервно поглядывая на три набора хищных зубов. Наружные головы увлеченно изучали меня, счастливо слюнявясь и лыбясь без всякого повода; у средней натура была, похоже, явно не из простых. Челюсти она держала крепко сомкнутыми, но показывала зубы и десны между изогнутых губ, рыча тихо, но угрожающе. Такое ощущение, что Смерть отсутствовал с полчаса, а когда вернулся, на нем было его пальто в елочку, а с собой — магнитола. Устроившись на водительском сиденье, Смерть сунул кассету в магнитофон. Завел машину, из колонок поперла какая-то скорбная классическая мелодия, которую я не опознал.

— Это финал из «Дон Жуана»[28], — крикнул Смерть, сдавая задом. — Когда он сходит в ад. Церберу очень нравится.

Я кивнул и стал смотреть вперед. Почти сразу два длинных мокрых языка принялись лизать меня в шею.

Смерть вел машину спокойно и осторожно, пояснив, что «не желает нервировать пса». Преобразившись в образцового шофера, Смерть ехал строго в пределах скоростных ограничений, останавливался на перекрестках и сигналил на каждом повороте. Даже любезно помахал пожилой паре на пешеходном переходе — а может, просто заранее здоровался перед неизбежной встречей.

Миновали центр города, перебрались через канал и проехали под железнодорожным мостом, после чего повернули на малую дорогу в жилом районе. Смерть тормознул машину в самом конце, напротив обширного муниципального кладбища, оставил дворники елозить. Выключил музыку, а затем пару минут поглядывал на часы и проверял, нет ли кого вокруг. Наконец открыл дверь, и в салон хлынул прохладный воздух. Цербер фыркал на пассажирском сиденье, голова, ближайшая к брызгам дождя, жалко поскуливала.

— Что дальше?

— Видите вон то здание через дорогу? — Он указал на застекленную витрину — нечто среднее между мастерской каменщика и массажным салоном. Над дверью я смог различить пышную надпись «Похоронный распорядитель», но дождь скрывал имя владельца. — Тут он и работает. Но сначала навестим кладбище.

Он вышел наружу, откинул спинку сиденья и потянул Цербера за поводок. Собака воспротивилась, но Смерть являл поочередно то упрямство, то ласку: когти царапались, челюсти клацали, шеи вывертывались и крутились, но пса наконец выволокли на асфальт. Я отпер свою дверь и последовал за этой парочкой через дорогу к кладбищу. Животное было почти неуправляемо — скакало у ног Смерти, лизало ему руки, жевало подол его пальто, рвалось вперед, мчало назад, вертелось, тявкало, рычало, выслуживалось и лыбилось.

— Он слегка взволнован, — сказал Смерть, когда мы добрались до кладбищенских ворот. — Во-первых, дождь его раздражает, а во-вторых, мы его пару дней не кормили. Вообще-то, он сейчас, вероятно, съел бы что угодно — кроме маково-медовой лепешки, разумеется. — При упоминании этого блюда Цербер зарычал и тявкнул всеми тремя головами.

— А что такого… — Я запнулся. — С этой лепешкой?

— Вы, что ли, вообще ничего не узнали, пока живы были? — Вид у него был недоуменный. — У Цербера было три заклятых врага, пока мы его не забрали к себе. Слушайте… — Он склонился ко мне и зашептал мне на ухо, чтобы пес не впал в буйство. Смерть рассказал, как мордоворот по имени Геракл унизил несчастное животное, выволокши его из преисподней и бросив искать дорогу обратно; как недоумок по имени Орфей усыпил его лирой и тем самым вынудил пропустить недельный рацион; и как одна ушлая пташка по имени Сивилла скормила ему вышеупомянутую лепешку и свалила его с ног. Любое упоминание этих имен — или малейший запах мака или меда, — и пес исходил на пену. — Обычно, — продолжал Смерть, — я бы не стал так с ним обращаться. Но для наших сегодняшних целей важно, чтобы он был голодным и чтобы шел дождь. Иначе не сработает.

И дождь все лил. Вода струилась мне в глаза, капала в карманы пиджака, промачивала футболку, проникала в искристые брюки, заливалась в ботинки и напитывала носки. Я забыл, как прекрасно это ощущать, до чего потрясающе разнообразны могут быть человеческие переживания.

Смерть в своем длинном пальто имел не менее довольный вид, а совет соизволил дать по собственному разумению.

— Держитесь сзади, — сказал он. — Когда окажемся внутри, я его спущу.

Мы прошли в кладбищенские ворота. Впереди и левее тропа восходила меж купами деревьев к погосту; справа располагалась современная краснокирпичная церковь с маленькой лужайкой и порослью плюща над крыльцом. Тут не ощущалось как дома — моим настоящим домом был гроб где-то на северо-востоке отсюда, и толстые теплые стены земли, окружавшие его, — но я все равно послал мимолетную мысль телам, захороненным перед нами, на них-то не капало. Я раздумывал о том, что они сейчас рассказывают друг другу, какие тут местные новости. А еще меня посетила ностальгия, недолгая тоска по возвращению.

Она исчезла, как только Смерть закрыл за нами ворота. Пройдя несколько ярдов, он отстегнул поводок. Я ожидал, что пес метнется вдаль, как беглый тигр, но тот сидел смирно, свесив красные языки.

— Вперед, мальчик, — подбодрил его Смерть. — Вперед.

Цербер понюхал гравий местной парковки.

Смерть присел рядом с ним на корточки, погладил по голове и прошептал что-то псу на ухо. Тот осклабился всеми тремя пастями и рванул вверх по холму.

— Что вы ему сказали?

— Гав. Гав-гав-гав. Гав-гав, — ответил Смерть.

* * *

Мы покинули кладбище и, перейдя дорогу, подошли к похоронному бюро, которое занимало два дома в конце протяженной террасной застройки. Собрание грубых каменных глыб и резных надгробий торчало в мощеных двориках перед зданиями, на нескольких самодельных бирках значились цены и возможные надписи. Здание слева занимала громадная плоская витрина, сквозь которую я смутно разглядел выставку гробов, некоторые — такие же дорогие, как тот, в каком хоронили меня. Справа фронтон дома был сравнительно обыкновенный — с гостиной, кухней и парой окон наверху. Узкая бетонная дорожка, ведшая к парадной двери с этой стороны, была испачкана крупным жирным пятном машинного масла, в котором тяжкие капли дождя творили разноцветные завихрения.

— Похоже, он слесарь-одиночка, — отметил я.

— Он — нет, — отозвался Смерть. — А его соседи — да. — Он постучал по зеленой водосборной бочке слева от дорожки. — Полная. Это хорошо. — Подошел к парадной двери, развернулся и оглядел окрестности. — Никаких затруднений, никаких людей. Очень хорошо.

— Что теперь будет?

— Зайдем.

Вдалеке тявкнул Цербер.

Смерть достал из кармана пальто кольцо с отмычками, выбрал одну, отпер замок — и заметил мою заминку.

— Все в порядке. Он вернется только через пять минут.

Я последовал за ним. Длинный узкий коридор шел вдоль всего дома. Сразу справа была маленькая кухня, а слева — лестничный пролет.

— Идите, взгляните.

Я ступил в кухню, где Смерть склонился над плитой и нюхал.

— Газ, в точности как Шеф и сказал. А в прихожей телефон. Видели? Наверху должен быть еще один. — Он нажал пяткой на линолеум, примерно в ярде от мойки. — Половые доски здесь мягкие. Очень мягкие. Чуть надавить — и поддадутся. Нам без надобности, но если план «А» сорвется… — Он глянул вверх. — И они прямо под датчиком дыма. — Он хлопнул в ладоши, довольный приготовлениями, хотя само воплощение обещало мало радости. — Думаю, сработает.

— Какой он? — спросил я.

— Кто?

— Наш клиент.

Он помолчал.

— Невысокий, лысый, в очках…

— Нет, в смысле, какой он внутри?

— Я о нем знаю только то, что прочел сегодня с утра в Деле жизни. Ему сорок девять лет. Он гробовщик.

— И больше ничего?

— Ничего впрямую значимого. Он угрюм, одиночка, белая ворона. Курит по тридцать сигарет в день. В целом общество его довольно уныло. И он подвержен несчастным случаям — потому-то мы и здесь.

— Какого рода несчастным случаям?

— Ой, да их десятки. Или даже сотни, может. — Он надул щеки. — К примеру, он носит очки, потому что в детстве пережил трахому. В этом климате она случается крайне редко, но он ухитрился ее подцепить. Очень не повезло. Между тремя и пятнадцатью годами он падал и ранил голову девять раз. Ни дать ни взять — проклятый. Левую руку ломал трижды, правую — однажды, обе ноги — дважды. Шесть отдельных раз его сбивала машина. За последние сорок лет он простужается за зиму по три раза. Но и это не все. Однажды его ударила молния — два раза в один и тот же вечер, а по дороге в больницу со «скорой помощью» столкнулся грузовик. Вчера утром его едва не прикончило током в ванной. Когда он впервые пошел кататься на коньках — сломал нос. Младенцем его уронили головой. — Смерть вздохнул. — Список можно продолжить.

Я глянул в кухонное окно. Маленький лысый человек в похоронном костюме медленно приближался к дому с соседней улицы. Он нес два магазинных пакета, набитых едой. Катился по мостовой, как здоровенный печальный шарик.

— Это он?

Смерть посмотрел в окно и кивнул.

— Нам разве не надо где-нибудь спрятаться?

Он покачал головой.

— Он чрезвычайно близорук. Шеф сказал, что, если мы будем стоять на этом конце кухни, он нас даже не заметит. В это я поверю, когда сам увижу.

* * *

За пару минут до появления нашего клиента Смерть сообщил мне о его главной заботе: хорошую или же скверную жизнь он вел вплоть до этого мига. Наш клиент считал себя хорошим по трем особым причинам, среди прочего:

Его временами обуревали приступы страннолюбия. Иногда все заканчивалось враждебностью и отвержением, но обычно он в итоге радовался, что жизнь у него есть.

Он состоялся профессионально. Всегда отдавал должное торжественности, строгости и ритуалу погребения, и родственники усопших часто благодарили его за внимание и заботу.

Во взрослой жизни он ни разу не убил ни единого живого существа.

Вопреки этим трем у него было пять причин считать себя скверным человеком:

Ребенком он отделял лягушек от их лапок, мух — от их крыльев, муравьев — от голов, рыб — от плавников, а тритонов, песчанок, головастиков, кроликов и котов — от хвостов.

Пил, курил, играл в азартные игры и слишком много ел.

Применял междометие на «ё» как оружие ближнего боя против следующих людей: своих матери и отца, теть и дядь, обоих друзей, домохозяина, его отпрысков, людей на улице, церковников, коммивояжеров, бродяг, селян, банкиров, юристов и почти всех, кого показывали по телевизору. А однажды он люто обматерил камень, из-за которого споткнулся, — на прогулке с женщиной, которую обожал.

Он был злостным скрягой. Лишь однажды купил выпивку коллеге — по одному поводу, и то из-за словесного недоразумения. Он часто сидел в машине на общественной парковке, лишь бы израсходовать время, оставшееся по квитанции. Отказывал в деньгах любым благотворительным организациям. Больше десяти фунтов с карточки не снимал никогда — если только не ради собственных пороков.

Он часто врал — даже без уважительной причины.

— И это довольно скромное соотношение Добра ко Злу — 3:5, — продолжал Смерть, — убедило его, что грешнее его живет лишь сам Сатана. В результате считает свои несчастные случаи справедливым возмездием.

Наш клиент доковылял по дорожке до входной двери, едва управившись обойти масляное пятно, тем не менее стукнулся о водосборную бочку. Дождь прекратился, но костюм его поблескивал и парил, очки закапаны. Поставил сумки и поискал ключ. Добыл нужный, но уронил всю связку, поднося ключ к замку. Они упали в дюйме от водостока. Пытаясь поднять их, он подтолкнул связку к решетке. Понимая, что сейчас стрясется беда, он бережно подцепил ключи с их опасного места и осторожно отпер дверь. Заходя в дом, споткнулся.

— Есть и другие соотношения, какие могут показаться вам занятными, — продолжал Смерть. — К примеру, соотношение мертвых и живых — примерно 1:1. Соотношение людей, которые утрачивают ключи, уронив их в водосток, к тем, с кем этого не происходит, — 1:343. Соотношение клиентов, погибающих в результате невероятного стечения неудачных обстоятельств, к тем, кто умирает от естественных причин, — 1:2401.

Соотношение историй, написанных живыми, к историям, написанным неупокоенными, — приблизительно 10 000 000:1. Однако преимущество этого сказа перед его соперниками нельзя недооценивать.

В нем все правда.

Самый невезучий человек на свете

Он сам был несчастным случаем, который ждал своего часа.

Он преодолел порог и проспотыкался в кухню. Потеряв равновесие из-за пакетов, едва не столкнулся с открытым ящиком стола, но сумел вскинуть свой груз на разделочный стол. Тихонько напевая себе под нос, оторвал клок от рулона бумажных полотенец и протер очки. Сажая их обратно, выпустил левую дужку из рук, очки упали на пол, левое стекло треснуло.

— Блядский долбаный черт.

Не унывая, он извлек из шкафа под мойкой сковородку, налил на нее масла и включил плиту. Газ пошел, а клиент все искал спички; я слышал свист, чуял сладость в воздухе. Клиент перерыл три ящика, оглядел стол, поднял газетку, постукал пальцами по подбородку, порылся в карманах пиджака. Газ шел. Клиент проверил в хлебнице, задумчиво обозрел пару полок, проверил в зазоре рядом со стиральной машиной, надул щеки, обследовал сушилку, похлопал по карманам брюк, постукал пальцами по зубам, уставился на микроволновку. Газ шел.

Он выключил газ.

Лицо его озарилось внезапным воспоминанием. Он влез в ближайший пакет с продуктами и извлек оттуда коробок «Лебединой Весты»[29]. Зажег спичку, поднес к горелке, повернул газовый кран и создал кольцо холодного голубого пламени. Масло начало нагреваться. Клиент достал из второго пакета длинную связку сосисок и положил ее на разделочный стол, а затем схватил первый пакет и поволок его к холодильнику.

Добираясь до холодильника, он зацепился пакетом об один из открытых ящиков. Пытаясь отцепиться, ненароком проделал в пакете дыру. Раздражившись, дернул сильнее. Ручка оборвалась.

Содержимое выпало на пол.

Яйца треснули, бекон испачкался, молоко разлилось. Стеклянная банка с медом разбилась. Мед вытек.

— Господи.

Он наклонился все это убрать и стукнулся головой об открытый ящик.

— Черт бы драл.

Он подался назад, поскользнулся на молоке и меде. Пытаясь смягчить падение, попал рукой в битое стекло. Другая рука угодила в единственное уцелевшее яйцо.

— Черт, черт, черт!

Он бросился вон, няньча свою рану, костюм перепачкан молочными продуктами. Я услышал, как он взбегает по лестнице.

На нас клиент не обратил никакого внимания.

— Пошел бинтоваться, — пояснил Смерть. — Боюсь, нам придется поддать жару, пока он не вернулся.

— Разве это не вмешательство?

— Вмешательство, конечно. Мы вынуждены вмешаться.

— Как можно с этим мириться?

— У меня нет выбора.

Он пожал плечами и вывернул газ на полную мощность. Масло на сковородке задымилось.

Через пять минут наш клиент как ни в чем не бывало сошел вниз, рука в бинтах, переодетый. На нем теперь были черные тренировочные брюки, черная толстовка и черные кеды с крючками вместо дырочек. Шнурки развязаны.

Он пересек порог кухни, как раз когда змеи дыма со сковородки привели в действие пожарный датчик.

Его проклятья заглушил пронзительный, повторяющийся писк.

Он выбежал в коридор, почти тут же вернулся с табуреткой и поставил ее строго под датчик. Выключил газ, взобрался на табурет, охнул от досады, спрыгнул, схватил отвертку из открытого ящика и влез обратно. Отклонившись назад, вывинтил шурупы из крышки датчика, уложил ее в ладонь и медленно вытащил батарейку из гнезда.

Писк прекратился. Клиент вздохнул и попытался повернуться.

Он стоял на своих шнурках.

Споткнулся, рухнул спиной на плиту, задел затылком ручку сковородки и плюхнулся на задницу. Удар вышиб из него дух. Сковородка, потревоженная столкновением, перевернулась и выплеснула горячее дымившееся масло ему на лысину.

Он заорал, вскочил на ноги и метнулся в коридор. Шнурки болтались, но он — о чудо — в них не запутался.

— Ступайте за ним, — сказал Смерть. — Вмешайтесь, если потребуется. Но будьте осторожны.

Мне нашего клиента стало жаль. Что правда, то правда: он того и гляди окажется в более уютном состоянии бытия, и упасть во гроб ему будет куда проще, чем выбраться из него — но я ничего не мог с собой поделать. Пошел за ним до входной двери так, чтобы всегда оставаться у него за спиной, и если и была во мне надежда, что его терзания вскоре закончатся, я старался не подпускать ее к своей работе. Я попросту смотрел, как он метнулся вправо, проскочил лужу масла и вслепую поискал водосборную бочку.

И я изо всех сил старался ему не помогать.

Его пальцы наткнулись на кромку бочки. Он схватился за край обеими руками и сунул обожженный череп в холодную воду. Сильно потряс головой. Вода забурлила и выплеснулась на ближайшее надгробье. Он вынул голову и быстро сделал три глотка воздуха, полные легкие. Кожа у него покрылась мелкими розовыми волдырями, очков не стало. Я тихонько обошел его. Он протер глаза и поковылял к дому.

— Иисусе Христе.

Все еще шалый от встречи с горячим маслом и близорукий без очков, он наступил на масляное пятно, потерял сцепление, скользнул в сторону и тяжко рухнул на левую руку. Масло впиталось в его толстовку.

Он застонал и встал. Побрел к входной двери и далее в кухню, я — за ним.

Он держался за раненую руку и жалобно поскуливал.

Слепо уставился на хаос, устроенный на кухонном полу, и проклял всех, кого когда-либо знал; затем, успокоившись, открыл ящик рядом с холодильником и достал оттуда полупустую пачку сигарет. Сунул сигарету в рот, определил, где спички, извлек одну, чиркнул, прикурил. Вдохнул и обозрел устроенную вокруг разруху, продолжил материться. Закрыл глаза руками, забыв, что еще держит спичку, и подпалил себе бровь. Завопил, уронил спичку. Прикуренная сигарета, освобожденная его криком, упала ему на левую руку.

Пропитанный маслом рукав медленно, однако неизбежно загорелся.

Он вновь выскочил из кухни и повторил забег к бочке. Рука у него горела факелом, пламя прыгало к его голове, лизало ему тело, обласкивало его. Смерть проводил его взглядом, схватил спички, открыл шкаф под мойкой и швырнул коробок в мусорку.

Я опять вышел вслед за клиентом. Руку он сунул в воду по плечо, лицо перекосило от боли и облегчения. Все тело у него содрогалось от страха, от холода. Я ощутил могучий порыв утешить его, как утешала меня мама, когда я болел. Но долг возбранял.

Когда мы вернулись в кухню, Смерть исчез. Наш клиент устал. Он сел на табуретку, с которой всего несколько минут назад свалился, и поставил ноги в лужу молока, яиц, меда и сала. В омерзении от своих напастей он стащил с себя толстовку, отшвырнул ее и принялся мыть руки и голову под краном.

Нащупывая полотенце, чтобы утереть лицо, он совершил три непоправимые ошибки:

Оставил воду течь.

Нечаянно открыл газ.

Смахнул на пол цепочку сосисок.

И тут зазвонил телефон.

— Кого, блядь, несет? — взвыл он.

Я наблюдал за ним от двери в кухню.

— Кто это?.. Говорите… Слушайте, если вам кажется, что это смешно, вы, блядь, выбрали неудачное время. Вот правда… я кладу трубку через пять секунд… Четыре, три, два…

Он шлепнул трубкой и вернулся в кухню. Запах газа уже был сильный. Клиент этого не заметил — его внимание привлек открытый кран. Он ринулся завинтить его, прежде чем вода перельется через край, слегка поскользнулся на жидкой пище и зацепился шнурками за связку сосисок.

Сосиски накрепко сплелись с его ступней и проследовали за ним до самой его смерти.

Телефон зазвонил вновь.

— Да еб вашу…

Человек и его неотлучные сосиски поскакали к телефону вместе.

— Если это опять вы… Ой… Здрасьте… Нет, я просто думал, что вы… Нет, не беда… Да… Угу… Пятьдесят фунтов на три тридцать? Да, конечно… Нет, ничего… У меня тут просто небольшая авария, вот и все… Да… Подождите, кажется, я чую газ…

Он поковылял обратно в кухню, сосиски мчали вслед, словно взбешенная гадюка. Он выключил газ, оставил дверь в кухню нараспашку, открыл и входную — проветрить.

За дверью стоял пес Цербер.

Цербер был голоден. Он любил сосиски.

Три красных языка истекали слюной.

Смерть спустился по лестнице как раз вовремя, чтобы посмотреть, как его питомец набрасывается на свиные сосиски, приделанные к маленькому, толстенькому, вопившему человеку.

— Кто звонил вторично? — спросил он.

— Не знаю, — ответил я. — А первым?

Он позволил себе меланхоличную улыбку.

— Вы кто, черт бы драл, такие? — Наш клиент глазел на нас со смесью паники и ужаса. Он яростно тряс ногой в безнадежной попытке вырвать ее из трех крепко стиснутых собачьих челюстей.

— Я Смерть, — сказал Смерть и протянул руку.

Человек помчался через дорогу, вопя. Цербер последовал за ним, зловеще рыча, выражая намерение не отставать. Мясо, невинный участник всего этого, застряло между развязанными шнурками и слюнявыми челюстями пса.

* * *

— Похоже, опять дождь, — отметил Смерть. Скорее летний ливень: капли плюхались на гравийную парковку у кладбищенских ворот, в равной мере окропляя израненную голову нашего клиента и его чудовищного обидчика, орошая свежескошенную траву, заполняя мерцавший воздух тысячами искристых огоньков.

Ценой одной сосиски человек наконец освободился от смертельной песьей хватки и ринулся вверх по склону к погосту. Цербер решил, что это несообразная награда за его усилия, и бодро помчался следом; они встретились вновь у могилы на вершине. Пляска отрясания с ноги и рыка продолжилась — ритуал круженья и сокрушенья, перемежавшийся нечеловеческими воплями. Мы неспешно шагали следом под дождем.

— Должен ли он так сильно страдать? — спросил я.

— Не я устанавливаю правила, — сказал Смерть. — Все так, как есть.

— Но все это могло кончиться гораздо быстрее.

Смерть отвернулся.

— Ему просто не везет, вот и все.

Троица — клиент, сосиски и адская гончая — скакала, металась, рычала и материлась по холму. Пару раз они удалялись все вместе и кружили вокруг нас, словно планеты, пойманные полем тяготения двух солнц, а затем, будто освободившись от нашего притяжения, уносились в пространство — тела хаоса в постоянном движении. Смерть хранил задумчивое молчание, пока не увидел, что мужчина выписывает пируэты вблизи разверстой могилы.

— Пора, — сказал он.

У могилы не было надгробия, зато из кромки торчала лопата. Рык Цербера сделался глубже — он применил последнюю собачью уловку, чтобы отобрать сосиски: яростно помотал головой из стороны в сторону. Сила этих рывков вывела противника из равновесия, тот покачнулся назад, к зиявшей в земле яме. Выкопанная глина осклизла от дождя.

Он поскользнулся.

Удержался стоя, шагнув назад.

Налетел на лопату и рухнул вниз, изгибаясь в воздухе.

Но земля не поддержала его — под ним был лишь черный провал шести футов в глубину. Пока он летел — зацепил головой стенку могилы. Тело плюхнулось с тихим чваком, выплескивая воду из ямы на свое же проклятье — пса.

Цербер невозмутимо наблюдал с края могилы. Розовая связка свиных сосисок свисала из его ухмыльчивых пастей.

— Скользит, спотыкается, падает, окунается, — угрюмо подытожил Смерть, похлопывая среднюю собачью голову. Мы, словно грифы, устроились на кромке ямы. Наш клиент лежал лицом вниз в грязи, судя по всему — без сознания.

— Он умер? — спросил я.

— Скоро. Он захлебывается.

Цербер сгрыз две сосиски в стремительной последовательности. Смерть поддразнил зверя, угрожая отнять остальное. Не зная почему, я уткнул лицо в ладони.

Квартира[30]

Эми позвонила через десять дней после нашей второй встречи и устроила мне визит к ним домой в грядущую среду после обеда. С ее первого звонка прошло примерно три недели. Квартира находилась в доме непосредственно над кафе на автобусной станции, где мы впервые пообщались. Что еще важнее, с учетом произошедшего месяц спустя, это был пентхаус.

В промежутке я не мог прекратить думать о ней, и одно воспоминание возвращалось особенно упорно.

Идет снег. Мы бредем вдоль реки у северного края луга, по кромке темного леса. Черные деревья прорывают белую землю, словно штыри внутри «железной девы». Снег неглубокий, скрипит под ногами, нехожен, нетронут. Золотой вечерний свет слепит сквозь прогалины между стволами, сверкает на льду набрякшей реки.

— Я просто не понимаю, как это может получиться, — говорит она. — Что-то не то, по ощущениям. Уже не то.

— А как должно быть то по ощущениям? — отзываюсь я.

— Лучше, чем сейчас.

— Можем все изменить.

— Я не этого хочу.

С недавних пор мы разговариваем шифровками, избегая слов, которые могут проявить, как мы чувствуем. Поначалу это была игра, но игра отбилась от рук и теперь удушала нас.

— А чего ты хочешь? — спрашиваю я.

— Чего угодно, кроме этого.

Мы на краю темного леса у набрякшей реки. Резкие черты Эми застыли в отчаянии. Зубы постукивают, кратко, забавно. Черные волосы падают ей на глаза, она отбрасывает их в сторону.

— Чего угодно.

Черные волосы падают, она отбрасывает их в сторону.

Она юна. У нее средней длины волосы цвета вранова крыла. Длинный острый нос, какой был когда-то у ведьмы из сказки, тонкие красные губы — будто ножевой порез, карие глаза пронзают меня, призывают дерзнуть с ответом. Но я оборачиваюсь и вижу просвет между деревьями впереди, где снег вздымается невысокими дюнами, а за ними — мост. Нам надо вернуться домой и все забыть, но путь, на который мы того и гляди вступим, направит нас к кафе «Иерихон», где у нас состоится беседа, что приведет к нашему расставанию.

И я по-прежнему стою сейчас там, вмерзший во время, вновь смотрю, как черные волосы падают поперек ее лица. Ей двадцать один; вместе мы прожили двадцать восемь месяцев.

В снегу она была прекрасна.

* * *

Я размышлял, как она из того мгновения перебралась в это, а точнее — что подтолкнуло ее выйти замуж за Дермота. Единственный ребенок в бедной семье, но бедность и одиночество — в той же мере предпосылки к пожизненной приверженности, что и к карьере в бальных танцах. Видимо, я не удивился тому, что она сошлась в итоге с уголовником: пока жила со мной, она несколько тяготела к мундирам, а переключиться с одной стороны закона на другую не так уж трудно. Но, возможно, она никогда не позволяла себе сосредоточиваться на том, чем он занят. Возможно, он был безумным любовником, славшим ей розы, человеком, который хотел детей, но уважал ее независимость, заботливой, чувствительной особой, точно знавшей, когда вести себя по-скотски.

Ничем из всего этого я не был. За наши совместные годы я мало чем отличался от клоуна. Частенько шутил, чтобы скрыть свои подлинные чувства, смеялся, когда надо было помалкивать.

Позвонил в домофон, Эми ответила двусмысленным:

— Это ты? — и я вместе со своим оборудованием преодолел четырнадцать лестничных маршей до седьмого этажа. У меня была боязнь лифтов. Эми встретила меня у двери, одетая, как обычно, с иголочки, и быстро сообщила, что у нас всего полчаса.

Квартира была поделена на семь зон. Небольшая прихожая вела в просторную квадратную гостиную, обставленную, как пишут в светских журналах, с элегантным шиком, но определить это можно было и как уголовную роскошь. Остальные зоны — спутники этого главного жилого пространства. По часовой стрелке от двери: коралловая ванная, отделанная узором в виде ракушек, узкий каменный балкон с видом на площадь, круглая башня с потолочным окном и подборкой видео на широком стоявшем отдельно стеллаже, тесная кухня и обеденное пространство, спальня с двухместной кроватью под балдахином. Всюду, словно заблудившееся нефтяное пятно, к полам лип толстый черный ковер.

Эми говорила быстро, нервно, бегая по гостиной, словно пойманное животное, переспрашивая, все ли безопасно, не найдет ли чего-нибудь Дермот, осторожен ли я. Наконец она отвела меня в спальню и показала на ночной столик.

— Он редко даже подходит к нему. Но я за последние пару недель кое-что убрала, он не заподозрит.

Я установил миниатюрную видеокамеру в ящике, у которого Эми свинтила ручку. Отверстия было как раз достаточно для объектива, в ящике оказалось вполне просторно, чтобы поместилось записывающее оборудование. Когда закончил и дважды убедился, что все работает, я произнес традиционную речь.

— Идеально не получится, но и такого хватит. Позвони мне, когда будешь готова вернуть. Или же отправь видео по почте.

— Что мне нужно делать?

— Просто включи. — Я показал кнопку. — Когда почувствуешь необходимость.

Все время, пока я оглядывал комнату и ее пошлую роскошь, видел, как Эми складывает на груди руки, пытаясь владеть собой, слушал страх в ее голосе, когда она благодарила меня и спешно выпроваживала, мной владели два вопроса.

Чего она от меня хочет?

И чего хочу я?

Кактус ex machina[31]

Ели мы очень поздний и очень долгий обед в индийском ресторане напротив вокзала. Я — вегетарианский карри, Смерть — ассорти мясных блюд, и мне впервые с воскресения случилось сходить по-большому. Когда мы вернулись в машину, наступил ранний вечер, дождь прекратился. Цербер все еще мирно спал на заднем сиденье, где мы его оставили, и не шевельнулся, пока Смерть уже у Агентства не выволок его из багажника и не повел в будку.

Я раскланялся и убрался к себе в комнату — где меня ошеломили звуки, каких я не слышал с тех пор, как был жив.

Я замер, но затем нерешительно постучал в дверь.

— Кто там?

— Подмастерье.

— Заходите.

От вечернего солнца шторы были сдвинуты вместе, но в кресле я разглядел Дебоша — он смотрел смутно памятную мне телепрограмму. Она и была источником странных звуков.

— Инспектор Морс[32], — пояснил Дебош, не отрывая взгляда от экрана. — Моя любимая серия. Где у инструктора вождения съезжает крыша.

Я по-быстрому проскочил его поле обзора и сел на край низкой койки. Заявить, что знаю, о каком эпизоде он говорит, я не мог, но следующие два часа хранил уважительное молчание, пока серия не закончилась. По совпадению это бездельное время подарило мне ответ на вопрос, который я обдумывал с утра понедельника. Пока смотрел, я начал узнавать приметы местности последних трех дней, места, которые посетил, даже кладбище, на котором сам похоронен; и задолго до того как один из персонажей упомянул название города, я вспомнил наконец, где я. В Оксфорде.

Какое облегчение; однако оставались и более насущные вопросы. В особенности мне по-прежнему хотелось знать, что стряслось с Адом. Пока шли финальные титры, я прогулялся к столу у дальнего окна, чтобы собраться с мыслями. Дебош выключил телевизор и зевнул. Я развернулся и только изготовился заговорить, как снадобье Мора нанесло последний и самый свирепый удар.

Я содрогнулся, споткнулся о ножку стола, дернулся вперед, попытался удержать равновесие, утратил его полностью и упал на кактус в углу.

Есть ли предел невезучести?

ЧЕТВЕРГ

Смерть от машин

Имею мозги — готов путешествовать

Четверговый наряд:

Привычный костюм в блестках, белые спортивные тапочки, незабудковые трусы, носки цвета морской волны, вышитые улыбчивыми раками, и небесно-голубая футболка с загадочной, хоть и несколько вялой надписью «НЕ ТРЕВОЖИТЬ». Я наблюдал за тем, как облачаюсь, в зеркало на двери шкафа, и мне в новом имидже показалось уютно.

Я был самым четким ходячим мертвецом в городе.

В столовой было битком. Присутствовали все Агенты, их разнообразные завтраки укрывали стол, словно разноцветная ряска. Единственное свободное место — низкая табуретка в дальнем углу, где я, избежав столкновения с Дебошем в одном из его постоянных походов в кухню, и уселся.

— Как там кактус? — поинтересовался Мор.

— Ему лучше, чем мне, — ответил я.

Дебош исчез за распашными дверцами и вернулся с плошкой хлопьев и кое-какими фруктами для меня, после чего вновь накинулся на экологичный йогурт. Он и прошлым вечером оказался не менее услужлив: провел чуть ли не час, терпеливо извлекая более сотни иголок пинцетом. Я просидел остаток вечера в ванне, утишая неприятные ощущения, смывая разнообразные трупные запахи, накопленные за последние пару дней, и размышляя над тем, подходит ли мне смерть от несчастного случая. Что-что, а уж коллизия с кактусом утвердила меня во мнении: если как подмастерье не состоюсь, в могилу я, спотыкаясь и падая, отправляться не хочу. Такой последний звонок виделся мне слишком случайным, слишком неуправляемым.

— Как там кровоподтек? — спросил Смерть у Мора.

— Я тебе вчера доложил.

— Да?

— На совещании.

— А.

Тишина.

— А сейчас он как? — заорал Раздор, плюясь прошутто.

— Меньше, — ответил Мор.

— А?

— МЕНЬШЕ.

— Хм-м.

Тишина.

— Что будешь дальше делать? — продолжил Глад.

— Еще раз попробую, — ответил Мор.

— Есть свежие мысли?

— Да.

— Хорошо.

Тишина.

Сидя и жуя банан, наблюдая за своими нанимателями, я уловил необычную для ходячего мертвеца сложную мысль. Я не вполне понимал, что эта мысль значит и интересна ли она вообще, но вот что говорил мне мой мозг.

Разговор Агентов походил на многие из тех, какие я вел, пока был мертвым. Он как исправная, действенная машина: слова создавали простой механический ритм и неустанно работали, чтобы получался полезный продукт с минимальными затратами. В гробу точно так же. Для трупа слова значат в точности то, что обозначают, а если нет, объяснения затянутся вплоть до Страшного Суда. Следовательно, раковина — твердая внешняя оболочка, защищающая уязвимую сердцевину. Машина — прибор, который механической мощностью перемещает движимые части. Гроб — шесть деревянных стенок, отделяющих мертвеца от почвы. Для метафоры или недопонимания пространства не остается.

Трупы воспринимают все по номиналу. Вот почему их никогда не приглашают на вечеринки.

— Что у вас на сегодня по плану? — спросил меня Глад.

— Пойдем на ярмарку, — ответил Смерть с натужной веселостью. — Под прикрытием.

— Везет мудакам, — влез Раздор. — Мы с Дебошем потратим сегодняшний вечер на пиар в центре города. Драки с поножовщиной, мелкая буза — такая вот хрень. — Он оглядел стол, ожидая сочувствия. — Очевидно, я бы предпочел оказаться на остром конце.

— Очевидно, — согласился Глад.

— Но раз Шеф говорит, никаких террористических выходок, значит, никаких террористических выходок.

— Это не в нашей власти, — утешил его Мор.

— Меня это временами ‘бать как бесит.

— Ничего не поделаешь, — сказал Смерть.

* * *

Пока жил с Эми, я еще не успел отрастить твердую внешнюю оболочку. Нежность бурлила во мне, как вода в роднике. Я говорил ей, что люблю ее, бессчетно раз — и отвечал за каждое слово. Это больше, чем можно сказать об отношениях, какие в конце концов сложились.

После того как она ушла, я окружил себя панцирем, который укрывал меня от близкого личного соприкосновения с другими человеческими существами. Если встречал чужака — прятался за панцирем, если потенциальную возлюбленную — высовывал голову. Но никогда не выбирался из своей раковины целиком, потому что не хотел, чтобы хоть кто-то увидел розовое трепетное нечто, обитавшее в этой раковине. Беда была лишь в одном: даже если мне хотелось обнажить глубинное «я», раковина не позволяла мне.

За одним исключением.

В ночь моей смерти я стоял в спальне у Эми в квартире и откладывал свой уход, потому что отчаянно пожелал с ней быть, всего еще одну секунду. Моя раковина распахнулась без всякого предупреждения.

— Я люблю тебя, — сказал я.

— Ерунду не болтай, — отозвалась она.

* * *

Мор выплюнул ошметок чего-то, что могло быть мясным, фруктовым, зерновым, бобовыми, овощным или молочным продуктом. Его истинную суть скрывала тонкая пленка зеленоватой плесени, потемневшей от слюны.

— Что-то не так? — невинно поинтересовался Дебош.

— Эта еда, — скривился Мор, — она… свежая. — Он выудил из-за зубов остатки завтрака и метнул их к себе в тарелку, тряся головой. — Ты меня отравить пытаешься?

Отпирательства Дебоша и настойчивые обвинения Мора породили свару, которая продолжалась, пока Смерть не встал, не подозвал меня к себе длинным белым пальцем и не повел в контору.

— Я бы попросил вас об одолжении, — сказал он. — У меня тонна бумажной работы, не успеваю, а нам нужно собрать кое-какие данные к сегодняшнему. — Я кивнул. — У меня на это нет времени, и потому не могли бы вы прочитать пару документов…

— Каких?

— Дел жизни, естественно… — Он поискал среди своих бумаг чистый бланк для заметок, на котором нацарапал имя сегодняшнего клиента, после чего вручил мне. — И «Машины». Несчастные случаи, связанные с механизмами, если конкретно. Подробности процедур, в таком духе. В основном я все смогу вспомнить, но вам придется заполнять пробелы.

— Где их искать?

— Думаю, их уже перевели в кабинет Шефа, на второй этаж. Вот ключ. — Я уже собрался уходить, как он добавил шепотом: — Вот еще что. Вы спрашивали меня давеча об Аде… Скажу одно: с Раздором держите ухо востро.

Где Шеф?

Я открыл белую дверь на площадке первого этажа и обнаружил кованую спиральную лестницу, которую видел вчера. Она вилась вверх, во тьму. Я ощупью отыскал на стене справа от двери выключатель с таймером и нажал на кнопку. Вялый свет с вершины лестницы пролился сквозь спираль черных ступеней. Я взбирался не спеша, преодолел два витка, осознавая резкий звук каждого шага. Голая лампочка наверху слегка покачивалась в тишине и смутно озаряла низкую деревянную дверь впереди.

Я легонько постучал.

И подождал.

И еще подождал.

Ответа не последовало, и я постучал повторно, уверенно. Ждал, как ждут мертвецы: молча, терпеливо, бездеятельно. Когда убедился, что ответа и не будет, повернул ручку, отпер дверь и шагнул внутрь.

Кабинет Шефа оказался продолговатой мансардой с низким потолком, обрамленной покатыми стенами и кровельными скатами. Два слуховых окна напротив двери — единственный источник естественного света. В комнате было пусто, за исключением письменного стола, нескольких кресел и (что любопытно) лотерейного барабана. Все — мебель, стены и ковер — было белое.

На письменном столе высилась куча писчей бумаги, стоял маленький компьютер и лазерный принтер, оба выключены. Позади стола размещался камин, все еще тлевший от недавнего огня. Рядом — стойка для документов, какие я видел в Архиве на нулевом этаже. Более никаких признаков жизни: ни беспечно открытых конторских шкафов, ни книг с загнутыми уголками страниц, ни еды, ни напитков.

В стойке содержалось около пятидесяти прямоугольных скоросшивателей одного и того же оттенка серого. Я осторожно перебрал их все по очереди, ища отсылку к теме или имени, которые выдал мне Смерть. Почти сразу нашлась папка, помеченная «Механика. Несчастные случаи», увесистая подборка документов, посаженных на пружину. Два часа я читал и старался запомнить каждую страницу, все более тревожась, что Шеф может вернуться в любую минуту. Поначалу мне было просто любопытно, как он может выглядеть. Но мысль эта завладела мной, я занервничал еще сильнее, покуда не стал бояться и презирать его власть так, что у меня затряслись руки и я больше не смог сосредоточиться ни на чем, кроме страха ожидания.

Но Шеф так и не явился, а мое изучение документов оставило по себе лишь один абзац:

Процедурная рекомендация

Для успешного осуществления необходимо сопровождать клиента постоянно. Рекомендуемое расстояние — от 2,1 до 9,8 м. Сводимое к минимуму вмешательство — на усмотрение Агента.

Я продолжил поиски. Солнечный свет проникал сквозь фильеру окон, прозрачный туннель жара и пыли в маленьком прямоугольнике ковра у стола. Если не считать случайного треска и вздохов вяло догоравших в камине дров, в комнате было тихо. И я был совершенно один.

Дело жизни оказалось на стойке в конце второй трети, считая сверху, и состояло из ста двадцати шести страниц подробных данных. Я выяснил среднюю длину волос на лице у нашего клиента (4,6 см), расстояние от нижней точки его правой мочки до ямочки на подбородке (12,3 см), размер ногтя у него на левом пальце руки (1,08 × 1,2 см), длину его пениса в эрегированном состоянии (14,9 см) и в расслабленном (4,4 см), среднее количество веснушек на квадратный сантиметр его правого плеча (7) и так далее. В папке имелись и сведения, смысл которых я уловить не смог: цвет его кожи (49), форма головы (2677), поведенческий алгоритм (823543), тип тела (343). Нашлись и страницы, посвященные его психологическим характеристикам, истории жизни, анализу характера, оценке интеллекта, а также численные показатели абстрактных понятий вроде любви, ненависти, смелости и трусости.

Чуть погодя я раздраженно отбросил папку.

* * *

Мою жизнь тоже можно описать в цифрах.

У меня в общей сложности было девять любовниц. Самые продолжительные отношения — с Эми — длились тридцать пять месяцев. Это примерно сто пятьдесят недель — или тысячу сто дней, или двадцать пять тысяч часов. Кратчайшие отношения у меня были с женщиной, которую спугнуло откровение об одной из моих фантазий. Они продлились девять дней — или же чуть больше двухсот часов.

Имелось у меня и любимое число — семь. Я считал, что оно волшебное и священное. Верил, что оно принесет мне удачу.

Что может быть бесполезнее веры?

* * *

Пока я сидел у огня, глазел на угли и обдумывал данные из папки, случилось нечто странное. Я ненадолго отвлекся от смерти и вспомнил, что это такое — быть живым.

Это значимый поворот. Как я уже объяснял, ходячий мертвец ни жив, ни мертв, но существует в некоем экзистенциальном чистилище, состоянии, которое справедливо описывается словом «неупокоенный». Если точнее — одно из широких определений живца таково: «Некто, способный полностью взаимодействовать со своим окружением». Если пожелают, они способны пройти путь от точки к точке, поговорить друг с другом, поплавать в море, вписать что-нибудь в настенную схему, запустить воздушного змея, почитать газету, сходить на рыбалку, поиграть в игру, пнуть что-нибудь, зажечь спичку, влезть на дерево, открыть дверь — и так далее, и так далее. Трупы же, с другой стороны, знают, что они мертвы по одному простому факту: ничего не происходит, ничего не произойдет.

Ходячий — канатоходец между этими полюсами. У него есть потенциал чувствовать, но он не понимает, как его воплотить. У него есть возможность говорить что угодно, однако он частенько оказывается ошеломлен тем, что его окружает. Он способен выживать среди живых, но предпочитает безопасность собственной комнаты. Ходячий мертвец — труп с определенными ограниченными преимуществами.

И в сей миг я чувствовал расширение своих преимуществ. Понял, к примеру, что могу запросто сесть в кресло у стола Шефа и прочесть бумажку-липучку на его компьютере: «1/12 Партии 03/99 все еще не найдена. Очень подозреваю Д. — М.». Запросто могу к тому же включить компьютер и посмотреть, как он загружается, не обращая внимания на правила личных границ, какие я усвоил, лежа в земле. Запросто могу положить руку на мышку и подвигать курсором по разделам, предложенным мне на мониторе:

КАТЕГОРИИ

ДОГОВОРЫ

ДЕЛА ЖИЗНИ

ОТЧЕТЫ

ПРЕКРАЩЕНИЯ

Моя рука задумалась, сколько она готова познать. Ум ответил: сколько хочешь. И я щелкнул по первой категории и поразился быстродействию компьютера. Он загрузил базу данных и выдал ее содержимое почти немедленно:

КАТЕГОРИИ ПРЕКРАЩЕНИЯ ВЕР. 08/99

КАТЕГОРИЯ 1: живец, чье прекращение произведено успешно и согласно методам, изложенным в Прекращениях.

КАТЕГОРИЯ 2: живец, прекращенный случайно в ходе успешного прекращения другого живца. Рекомендованное(-ые) решение(-я): незамедлительное воскрешение.

КАТЕГОРИЯ 3: см. выше, Категория 2, но при безуспешном основном прекращении. Рекомендованное(-ые) решение(-я): по усмотрению Агента соответствующие Дела жизни должны быть сообразно скорректированы; или же применено решение, указанное в Категории 2, с незамедлительной повторной попыткой завершить исходное прекращение.

КАТЕГОРИЯ 4: живец, чье прекращение, случайное или нет, по непредвиденным обстоятельствам не может быть немедленно обращено вспять. В том числе:

4.1. Кремация.

4.2. Пересадка органов или утрата жизненно важных частей тела непосредственно после прекращения.

4.3. Другие виды физического распада (взрыв, чрезмерное членовредительство, прекращение дикими животными, размещение тела в вакууме, кислоте, щелочи и т. п.).

4.4. Утрата соответствующих Дел.

4.5. Право покойника на отказ от воскрешения.

Во всех подобных случаях клиенты обычно претерпевают потерю памяти и/или координации в пространстве, пропорционально степени и природе понесенного урона. Рекомендованное(-ые) решение(-я): отсутствуют. Полный перечень см. в Приложении А.

_________________

СОХРАНИТЬ РАСПЕЧАТАТЬ КОПИРОВАТЬ СЛЕД. СТР. ПРЕДЫД. СТР. ПОИСК ВЫХОД

Ничто из этого не имело смысла, однако мой мозг, который всего четыре дня назад приносил примерно столько же пользы, сколько медуза на родео, предложил мне покопаться еще. Я пролистал следующие пять страниц, затем вышел и щелкнул по следующему разделу: ДОГОВОРЫ. Загрузилась другая база данных, и меню второго уровня предложило мне ошарашивающее обилие выбора. Но одно слово зацепило мое внимание — его упоминали и Смерть, и Дебош: типовой. Я щелкнул по нему и прочел:

ТИПОВОЙ ДОГОВОР

Типовое соглашение на воскрешение, законно заключенное между Агентством и усопшим, здесь и далее именуемым [………] или же «усопшим». Агентство привлекает услуги усопшего в качестве Агента-подмастерья на семидневный испытательный срок. Этот срок гарантирует занятость, защиту, питание и все остальные права подмастерья согласно соответствующей Категории прекращения; со своей стороны, усопший отказывается от прав как погребенного и остается в распоряжении Агентства на указанный срок. По истечении испытательного срока Агентство оценивает деятельность усопшего, после чего, если его/ее деятельность окажется удовлетворительной, Агентство предложит усопшему постоянную должность, определяемую далее; если же его/ее деятельность окажется неудовлетворительной, усопший обязан выбрать одно прекращение в кратком списке из семи вариантов, которые усопший наблюдал в течение испытательного срока; этот вариант прекращения осуществляется вечером того же дня, когда Агентство примет соответствующее решение. Все сведения и документы, касающиеся данного случая, подлежат возвращению Шефу не позднее утра понедельника.

N. B. Этот договор включает в себя обычные условия, предлагаемые Агентством клиентам. В связи с особенностями некоторых Категорий прекращения некоторые пункты могут оказаться недействительными. Усопший имеет право отказаться от воскрешения, но должен обозначить свои намерения отчетливо и недвусмысленно до подписания данного договора. Если усопший не сможет выбрать способ прекращения в конце своего испытательного срока, Агентство выберет подходящий способ от имени усопшего, подходящий обеим сторонам. Если соглашение не достижимо, усопшему в порядке последней привилегии разрешается предложить Смерти вызов, в соответствии с обычными правилами. Если ситуация не может быть разрешена переговорами, усопший будет содержаться в Хранилище, без всяких прав, пока решение не будет достигнуто. Рассмотрение дела будет осуществлено в течение десяти тысяч лет с даты исходного прекращения.

ПОДПИСИ:

АГЕНТ

УСОПШИЙ

________________________

СОХРАНИТЬ РАСПЕЧАТАТЬ КОПИРОВАТЬ СЛЕД. СТР. ПРЕДЫД. CTP. ПОИСК ВЫХОД

Мое тело откликнулось на эти новые сведения выбросом адреналина. Адреналин сообщил мне, что я обнаружил нечто важное, однако голова не могла разобраться, что именно.

И я задумался. Вспомнил, что всю мою взрослую жизнь я искал оправданий своим поступкам. Убеждал себя, что мной владеют обстоятельства, что у меня нет выбора — лишь выполнять выполняемое, что у меня вечно нет времени сделать шаг назад и осмыслить свои действия. Уговаривал себя, что, поскольку времени осмыслить что-либо нет никогда, на меня нельзя вешать ответственность за мои действия; можно подумать, раз ответственности на мне быть не может, значит, я могу делать, что хочу, и оставаться неприкосновенным. Каким же я был тупицей — с тем же успехом можно быть покойником и лежать в гробу, выстукивая идиотские послания соседям.

Адреналин — попросту знак того, что у любого действия есть последствия и что, подписав в понедельник договор, не осмыслив его альтернативы, я повел себя как полный балбес. Но, пусть растерянность и унижение во мне достигли пика, тихий голос в мозгу нашептывал, что в договоре имеются пути выхода из этой катавасии.

Я вернулся на два уровня выше и щелкнул «ОТЧЕТЫ», а затем — в первую же директорию в каждом следующем меню, пока не нашел нечто с осмысленным для меня названием файла: «Падение — 08/99.ОП». Вот его содержание:

ОТЧЕТ О ПРЕКРАЩЕНИИ

КАТЕГОРИЯ КЛИЕНТА: Ж-С/Ж/5139857

МЕСТОПОЛОЖЕНИЕ ИНЦИДЕНТА: 2–30–35/53–35–41

МЕСТО ЗАХОРОНЕНИЯ: 2–29–48/53–34–28

ФИЗИЧЕСКИЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ

М/Ж: женщина

ВОЗРАСТ: 366 961,58 часов

РОСТ: 167,75 см

ВЕС: 49 847 г

КОЖА: цвет 107; площадь 14 317 кв. см

КРОВЬ: группа А, объем/масса: 3561 (мл/г)

ЖИР: 15 %, содержание воды 19%

МЫШЦЫ: 639 (сохранно), масса: 19 939 г

КОСТИ: 206 (переломы: множественные)

ЗРЕНИЕ: 18,9Л/18,6П

КОЛ-ВО ВОЛОС: 3 109 682

АКТИВНЫЕ НЕРВНЫЕ КЛЕТКИ ВО ВРЕМЯ ПРЕКРАЩЕНИЯ: 11 876 954 117

ПИЩИ/НАПИТКОВ ПОТРЕБЛЕНО: 27 540 031 г (П); 26 316 794 куб. см (Н)

ВДОХОВ: 291 865 117

УДАРОВ СЕРДЦА: 1 723 968 007

ПАМЯТЬ: 71,4 % сохранно

ОТЛИЧИТЕЛЬНЫЕ ЧЕРТЫ: шрамы — левое колено, 3 см, левое запястье (4×6 см)

ОСНОВНЫЕ МАТЕРИАЛЫ, ПРИГОДНЫЕ В ПЕРЕРАБОТКУ

ВОДА: 29 908 мл

УГЛЕРОД: 8307 г

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ ВЕЩЕСТВА: оксид кальция, фосфор, сера, железо и т. п. (обычные следовые металлы и минералы)

АГЕНТ

Смерть, при содействии Агента-подмастерья

ИТОГ

Прекращение Падением с Большой Высоты. Без особых примечаний.

См. файлы: Падение (и т. п.), Самоубийство, Дело жизни.

_______________________

СОХРАНИТЬ РАСПЕЧАТАТЬ КОПИРОВАТЬ СЛЕД. СТР. ПРЕДЫД. CTP. ПОИСК ВЫХОД

Чтобы связать эти данные с женщиной, совершившей в понедельник самоубийство, мне потребовалось некоторое время, но осознание оказалось совсем не утешительным. Оно лишь подстегнуло тошноту, поднимавшуюся во мне, и чем больше я сновал туда-сюда по разным меню на экране, тем больше ощущал себя существом с другой планеты.

* * *

В мрачнейшие поры уныния после моего срыва я относился к мирозданию как к громадной системе данных. Представлял его себе как беспредельно большую комнату, забитую великанскими серыми шкафами, в каждом шкафу — миллиард ящиков, в каждом ящике — без счета папок, в каждой папке — несметно документов и приложений к ним. Я видел сеть-лабиринт перекрестных отсылок, столь сложную, что никто не смог бы в принципе разобраться, как хотя бы одна какая-нибудь часть связана с другой. Ведь невозможно же? Перечень тем — от сведений о мельчайшей субатомной частице до самой Вселенной.

И хотя те или иные личности, может, и считают себя отдельными от этой каталогизации, они — ее часть. Они либо управляют чем-нибудь в ней, отвечают за наименование, классификацию и порядок, либо сами попросту не более чем подборки статистических данных, стопки бестолковых документов, распиханных по шкафам из кожи и костей.

Да я чокнулся просто.

* * *

В коридоре подо мной открылась дверь на лестницу, кто-то нажал на кнопку таймера освещения. Я выключил компьютер, быстро встал и толкнул назад кресло. Оно задело стойку с папками, та опрокинулась. Несколько документов высыпалось на ковер, еще несколько упало близко от огня. Я запаниковал и завозился, пытаясь восстановить укладку без всякого понятия о том, как все было вначале, но безразлично к тому, что документы могут оказаться не в своих папках.

Шаги тяжко грохотали по кованой витой лестнице.

Одна из папок задымилась. Пришлось быстро решать, вернуть ли ее на стойку и разбираться с последствиями, или же покончить с ней совсем. Я швырнул ее на угли и пошевелил кочергой, пока бумага не занялась. Что в ней было, я сказать не мог, — неоткуда было мне знать, лежит в ней мой договор, или чье-то Дело жизни, или же список покупок Шефа, — но я рискнул и сделал, что сделал. Уничтожение сведений подарило мне громадное — и неожиданное — облегчение.

Шаги стихли на вершине лестницы.

Я запихнул оставшиеся документы в стойку, оставил только нужное Дело жизни. Когда дверь открылась, я как ни в чем не бывало изучал ее.

— Приветствую, — сказал Смерть, озирая стол, стойку с папками и пылающий огонь. — А где Шеф?

— Не знаю.

— Вы всё?

Я кивнул.

— Но тут сплошь бессмыслица.

— Не то слово, — сказал он безучастно.

Крекеры

Эми вернула видео (но не оборудование) через пару недель после того, как я все у нее установил. К тому времени я обнаружил и задокументировал достаточно улик против Дермота, чтобы материалов по его делу хватило. Возможно, он раз-другой меня видел — однажды вечером я заметил, что он праздно поглядывает по сторонам, выворачивая из-за угла, а в предыдущий выходной он слишком часто косился в зеркало заднего вида, но менее чем за месяц я записал или сфотографировал угрозы, шантаж, любовницу, многочисленные недружелюбные переговоры и тот чуток пыток, у железной дороги. Немного, но достаточно.

Но больше прочего меня интересовало это видео. Мое желание отвращало и будоражило меня в равной мере, но устоять я не мог. Оно вернуло мне какую-никакую власть, утраченную во времена срыва, и я хотел посмотреть, как Эми изменилась за последние семь лет, те же ли у нее вкусы. Вдобавок я хотел знать, обрела ли она вдохновение, какого искала. Куча вопросов.

Она прислала мне ответы в буром конверте с подложкой, целиком, без купюр, без цензуры.

Белый шум, размазанная бело-розовая картинка, затем ее рука удаляется от объектива. Лицо у нее бледное, но бесстрастное, не выражает ничего. Страх видно только в глазах, они широко распахнуты, черны. Она полностью одета.

— Какого хера ты там делаешь?

Она оборачивается и неторопливо идет к кровати.

— Ложися давай, бухая ты корова.

Кровать с балдахином, на четырех опорах. Шторы у изножья раздвинуты. Красные шторы. Для меня они похожи на половые губы. Она забирается на кровать, словно проникая в собственные гениталии, и ложится на спину, макушкой к видеокамере.

— Хошь на эту сторону сёдня, ляля? Мне норм. Как хошь.

Она лежит несколько минут неподвижно, даже не поворачивает головы посмотреть, что там делает Дермот. Но я вижу. Вижу маленького мускулистого мужичка, раздетого до пояса, с голой грудью, покрытой завитками черных волос. Лицо не отталкивающее, однако перекошено из-за длинного шрама и кривого носа. Голос низкий. Я наблюдаю, как он любуется собой в зеркало, расчесывает черные волосы, чешет грудь. Вижу, как достает четыре мотка веревки из кармана и кидает их на кровать.

Она слегка морщится.

— Погодь. Забыл ебаную ленту.

— Не надо, — говорит она ему вслед и оставляет эти слова висеть в воздухе, словно сказанное далее может вернуть его.

Но он все равно возвращается и усаживается на кровать рядом с ней, гладит ее по лицу. Затем достает моток белой изоленты из-за спины, ухмыляется, а она говорит — на камеру или же просто, сама по себе:

— Не надо так делать. Я не хочу, чтоб ты это делал.

Он не отзывается, берет веревки и привязывает ей руки и ноги и кроватным столбикам, отрывает кусок изоленты и трижды, каждый раз нежно приподнимая, обматывает Эми голову, поверх рта. Когда все готово, он берет ее щеки в ладони и произносит тихо:

— Буду делать, что, бля, хочу.

Он вновь исчезает, она стонет, но вскоре затихает, лежит неподвижно.

Проходит пять минут. Ничего не меняется. Еще пять. Она по-прежнему неподвижна. Через четверть часа она поворачивает голову — чуть-чуть, даже камера едва это запечатлевает.

— Лежи, бля, тихо. Когда захочу, чтоб ты, бля, смотрела, я тебе скажу.

Ждет еще минуту, затем возвращается, усаживается в изножье, рядом с ее плечами. Целует изоленту поверх ее рта, краткими ударами, словно птица, клюющая зерно. Повторяет то же самое у нее на запястьях и лодыжках, где веревка тянет сильнее всего. Кровь приливает к ее рукам и ногам, будто он передал ей губами сквозь ленту какую-то заразу, Эми слегка извивается, он замечает, останавливается.

— Ебаная сучка.

Проходит еще пятнадцать минут. Иногда он приближается к ней, но не прикасается. Иногда кладет ей ладонь на лицо, на грудь или на ноги. Если она откликается хоть каким-нибудь звуком или движением, он воспринимает это как ее желание.

— Хошь ведь, а? Тебе ж нравится. — Когда она не откликается, он зовет ее «блядской холодной сукой» и спрашивает: — Кто еще тебя трахает? — и: — Не канаю я тебе, что ль? Ничего лучше тебе не обломится, пока я дышу, — и прижимается чуть сильнее к ее лицу, или грудям, или ногам, и говорит, как робот: — Прости, ляля, прости, ляля, ты же знаешь, я не хотел. — И выходит из комнаты, как мальчишка, сутулясь и поникнув головой. Пока его нет, она извивается в путах.

Возвращается, несет маленькую белую тарелку. На ней крекеры и масло — и острый нож. Усаживается на правый край кровати, жадно ест крекеры, осыпая крошками ее одежду, прерываясь только чтобы оскорбить ее словами или же похлопать ее по рукам и ногам, словно мужчина, который пошучивает со своими дружками в раздевалке. Время от времени он ломает печенье над ее телом и втирает крошки ей в одежду, посмеиваясь, говоря ей, как глупо она выглядит; но, когда она извивается, или стонет, или мотает головой, он останавливается и повторяет мантру извинений.

Когда крекеры заканчиваются, он берется за нож.

— Никого я не люблю, кроме тебя, — говорит он. — Ей-ей. Никого больше.

Ведет лезвием ножа вокруг ее грудей, вниз, к промежности, останавливаясь, где ему нравится, затем вдоль ног и рук, медленно, осторожно. Мне не видно, касается ли острие ее кожи или он держит нож в миллиметре над ней, в миллиметре, что отказывает ей в облегчении безопасного контакта и угрожает возможными короткими пыряющими ударами вниз. Наконец он подносит нож ей к лицу, и я вижу, что нож не касается ее кожи, но зависает в дюйме от ее глаз.

— Если ты меня бросишь, я, бля, убью тебя… Если скажешь хоть что-то, хоть кому…

Он помахивает ножом у нее надо ртом, касается кончиком ее ноздрей. Одно краткое прикосновение — и польется кровь. Но он не хочет касаться ее. Он размахивает ножом еще свирепее, чтобы показать свое намерение, затем подбрасывает нож вверх, словно жезл, и ловит его за рукоятку.

— Ты, бля, скучная корова все равно. Ни у какого пацана в целом свете на тебя не встанет. А если свалишь, я уж пригляжу, чтоб ни один пацан на тебя даже не глянул.

И, кажется, сейчас все закончится. Он обрезает веревки, привязывающие ее к столбикам кровати, и она сворачивается в клубок, тело сотрясается от неуправляемых рыданий. Чуть погодя, когда решает, что все безопасно, она осторожно отдирает изоленту ото рта, поскуливая от боли, когда дергает себя за волосы. Но у него осталось последнее неутоленное желание. Он спускает тренировочные штаны и обнажает черные трусы, достает оттуда вялый кусок плоти и помахивает ей в содрогающуюся спину, дразня ее, как ребенок:

— Последний шанс поглядеть. Другого не получишь. — Она продолжает пренебрегать им, он пожимает плечами и принимается мочиться на кровать рядом с ее головой, капли летят ей в волосы, на шею.

Она резко отпрядывает и в ярости вскакивает.

— Ты, бля, долбанутый.

— Те ж нраицца, ляля.

— Отъебись.

— Когда захочу.

— Отъебись сейчас же.

Он осознает, что утратил власть и над ней, и над ситуацией, унижение не позволяет ему извиниться или остаться. Он направляет остаток потока на ковер, прячет пенис, натягивает штаны и уходит — ненадолго замерев в дверях, чтобы восстановить свое влияние.

— Вызови уборщицу, пусть порядок наведет. Завтра.

Как только он выходит вон, ее всухую выворачивает, она сгребает простыню и вытирает ею волосы, как полотенцем. Трет голову долго, но все никак не успокоится, вновь и вновь пытается устранить дрянь и запах. Затем, словно вспомнив, что за ней наблюдают, бросает простыню и быстро подходит к видеокамере. Глаза у нее красные, лицо обвисло от омерзения, но рот перекошен в странной улыбке.

Рука тянется к объективу, превращается в размытую бело-розовую картинку, затем — белый шум.

Киборг-погремушка

От Агентства до ярмарки у церкви святого Эгидия — пятнадцать минут ходу, тем же маршрутом, какой мы преодолели в понедельник утром. Разница в том, что сегодня мы нарядились врачами «скорой помощи». Смерть подобрал себе на Складе ярко-зеленый комбинезон, а в черную врачебную сумку сложил разнообразное немедицинское оборудование. Когда мы свернули к дороге, ведшей к моему давнему погосту, я поделился своими ощущениями по поводу кое-чего, увиденного в кабинете у Шефа.

— Все люди сведены к бланкам, файлам и цифрам… — начал я. — Это так обезличивает. Если все сводятся к набору фактов, и один набор не отличить от другого, жизнь ничего не значит. — Смерть внимательно поглядел на меня, мне стало неуютно и неловко, и я поспешил закончить: — Мало чего помню о том, каким я был, пока жил, — но те воспоминания, какие все же остались, для меня кое-что значат, даже сейчас. Я больше, чем простая статистика.

— Согласен, — сказал он, сочувственно кивая. — Более того, некоторые особенности того, что мы делаем с нашими клиентами, я нахожу все более отталкивающими… Сегодняшний клиент — прекрасный пример. Его прекращение видится мне попросту избыточно изуверским.

* * *

Когда мы приблизились, над домами висело желтое зарево, оно делалось ярче, а толпа — плотнее. Люди толкались за свободное место или сбивались в кучки и разговаривали, но всех всасывал залитый вспышками света водоворот на главной площади; мы безвольно втянулись вместе со всеми. На углу впереди высилась спиральная горка, словно шпиль затонувшей церкви. Деревянный спуск обвивал ее из рая в ад, непрестанно сплавляя вниз беспомощный человеческий груз. Хозяин, каштановоликий, усеянный печеночным крапом старик, невинно зазывал прохожих «крутнуться».

— Смотрите в оба, — посоветовал Смерть. — Он может быть где угодно.

Я вглядывался в сотни незнакомых лиц в надежде опознать единственное. Кто-то исчезал в «Знаменитом Ротор-диско» — двухэтажной мясорубке, перерабатывавшей отдельных людей в единую шевелящуюся массу плоти. На смотровой галерее собрался кружок хамов — вид у них из-за разноцветных огней, толстых клубов пара и долбежного ритма диско был дьявольский, — поорать на прыгавшие внизу тела. Других людей выкрадывали хваткие корзины большого колеса, крутившегося и изгибавшегося в вечернем небе. Отчаянные вопли глушил тряский вой старого генератора, рокот толпы, непрестанная музыка. Все больше и больше людей втягивал в себя «Вальсер»[33] — головокружительный содрогающийся омут света и звука. Наемные руки наобум крутили кабинки, запрокидывая людям головы, притискивая влюбленных друг к дружке, ублажая публику до тошноты.

Наконец посреди всего этого хаоса я заметил его. Высокий, пузатый, бородатый мужчина в розовой футболке и просторных зеленых шортах, у передвижного бара с закусками, приноравливает рот к источающему пар хот-догу.

Данные из его папки ожили в моем воображении.

1969 год. Ему два года. Он возлежит в полудреме у отца на коленях, смотрит на черно-белые картинки, мелькающие на телеэкране. Картинки показывают космический корабль, похожий на металлического осьминога, и двух снеговиков, что бегут, словно в замедленной съемке, по темной серой пустыне. Снеговики разговаривают, но губы у них не шевелятся и голоса неясны — так отец мальчика разговаривает с ним по телефону издалека.

Но ему неинтересны ни картинки, ни их звуки. Ему неинтересна даже мысль, что эти два человека гуляют по яркому кругу, что сияет в ночном небе. Ему просто нравится не спать допоздна и лежать в полудреме у отца на коленях.

* * *

— Это он, — сказал я, наблюдая, как отец гладит мальчика по голове, как меня когда-то гладила мать.

— Каково рекомендованное расстояние преследования?

— От двух запятая одного до девяти запятая восьми метров.

— При минимальном вмешательстве?

— Так написано.

Закусочный бар соседствовал с громадным ветровым органом с дизельным приводом, украшенным грубо отрисованными образами скуластых героев, амазонок, великанов, единорогов, слонов, кентавров — всех их защищал толстый желтый слой лака. Органист околачивался неподалеку, такой же старый и желтый, как его духовая машина, и беззубо улыбался публике; сивый черный бульмастиф сторожил у его ног, объедки раздули ему тушу. Музыка сипела и стонала, кукольные солдатики хлопали тарелками и лупили в барабаны не в такт. Наш клиент и его хот-дог замерли здесь, слушая, разглядывая.

Смерть велел мне ждать и наблюдать, а сам направился к закусочному бару, проталкиваясь через толпу и награждая недовольных сердитыми взглядами. Он ненадолго исчез, а затем я увидел его в голове очереди. Продавец, обслуживавший его, был облачен в лилово-белый полосатый пиджак и соломенное канотье в тон. Выделялся, как крыса на кошачьем съезде.

— Да?

— Вот это. Одну штуку, — Смерть показал на что-то позади стойки.

— Пончик?

— Нет. Круглое на палочке.

— Яблоко в карамели?

— Ага.

— Фунт пятьдесят.

Смерть похлопал себя по карманам медицинского комбинезона, извлек потрепанную банкноту, а затем убрался, не успел растерянный продавец вручить ему сдачу. Когда Смерть вернулся, я спросил его, зачем он купил яблоко, подозревая, что оно сыграет какую-нибудь значимую роль в успехе нашей операции.

— Проголодался, — ответил Смерть.

* * *

Ему двадцать один. Он высокий, пригожий, гордится своей новоявленной супругой, что спит в гостиничной постели рядом с ним. Она уже беременна их первым ребенком, девочкой, которая проживет пять лет перед тем, как из их жизни ее вырвет лейкемия. Он гладит жену по животу, пока та спит, — так отец гладил его по голове в ночь высадки на Луну, и думает о ребенке, что растет внутри, пол ребенка неизвестен, будущее его распланировано, и он однажды вырастет и будет таким же высоким и пригожим, в отца.

* * *

Он убрел прочь от органа, остановился у ларька с призами, а затем ускользнул в толпу. Мы вновь нагнали его у «Комнаты страха» — исполинского черного сарая, неряшливо украшенного тщедушными флуоресцентными привидениями, нелепыми чудищами пастельных оттенков и бабулями-ведьмами. Вагонетки размером с коляску от мотоцикла, грохотавшие из выездных дверей, несли в себе, неизменно, хохотавших посетителей, а когда состав на узкой своей колее замирал, тощий актер в черно-белом костюме скелета любительски отыгрывал сценку стонов неупокоенного. Душу он в это вкладывать перестал прямо у нас на глазах, его истошные завывания и яростная жестикуляция свелись к безутешному ропоту и унылому потрясанию оружием.

Бородач миновал вход и забрался в первую вагонетку ближайшего состава. Смерть купил пару билетов у человека, чье лицо напоминало картину Арчимбольдо[34], мы протолкались через турникет и уселись в хвосте. Резкий рывок привел вагонетки в движение, я оглянулся посмотреть, как актер-скелет пережил столкновение. Он непринужденно шагнул назад, после чего вновь принялся докучать публике. Состав покатился и бухнул в пару черных деревянных дверей, что перебирали клешнями проезжавшие вагонетки.

Свет улетучился, звуки притихли. Смутное, странное эхо музыки и голосов, тарахтенье и визг колес. Я предвкушал резиновые скелеты за грохочущими прутьями клеток, отрубленные головы, истекающие кровью, чудища Франкенштейна, вампиров с ухмылками, воющих волков, вращающиеся тоннели — или даже труп-другой. Но видел лишь пустоту, слышал лишь удушливую тишину, прерываемую стуком колес и далекими ярмарочными развлечениями.

Я ждал, когда что-нибудь произойдет.

Состав вильнул вправо, свернул влево, пророкотал прямо, вновь свернул влево, катнулся вправо, а затем со скрипом остановился. Из вагонеток впереди донеслись нервные смешки.

Тишина.

Быстрые шаги во тьме. Чья-то рука шлепнула меня по щеке, а затем что-то мягкое, костлявое и влажное скользнуло по лбу. Я отпрянул, но все закончилось, не успев начаться. Состав двинулся вперед, повизгивая, ворча и виляя по колее к выходу. Первая вагонетка ударила во вторую пару дверей и протолкнулась к свету. Я повернулся к Смерти, чтобы не слепило глаза.

Его место было пусто.

Двигаться от света к свету сквозь тьму. Ждать, пока что-нибудь произойдет. Приглушенное эхо жизни.

Вот что это значит — быть мертвым.

* * *

Из комнаты страха донесся ужасающий вопль. Наш клиент, выбиравшийся из первой вагонетки, остановился и оглянулся. Он и другие пассажиры выходили медленно, то и дело оборачивались, вопросительно глазели на двойные двери выезда. Они наблюдали, отчасти надеясь, что причина вопля явит себя, пока их не впитало тело толпы. Я последовал за ними, все еще недоумевая, куда запропастился Смерть.

Он стоял рядом с выходом.

— Вы не спешили.

— Куда вы делись?

Он пожал плечами.

— Преподал им урок, как на самом деле надо пугать людей. Единственная потеха за весь вечер.

* * *

1982 год. Он стоит у постели деда, сражается со слезами, что, кажется, начали собираться в горле и проталкиваться вверх, к глазам, жаркими жгучими волнами. Дедушка до правнуков не доживет.

— С днем рождения, — говорит старик. — Как оно — пятнадцатилетним?

Подросток пожимает плечами, давится горем. Он пытается отрастить бороду, но пока нежная поросль у него на подбородке и щеках представляется ему жалкой. Весь мир жалок и жесток.

Старик кивает.

— Ни рыба ни мясо, верно?

И я не отличу своих воспоминаний от его.

* * *

Солнце отбрасывало длинные тени на немногие незапруженные клочки земли. Свет делался все неувереннее, придавал разноцветным ярмарочным лампочкам больше резкости. Небо углубилось до густого темно-синего. Наконец Смерть остановил меня рукой, показывая на карусель, которая нам до сих пор не попадалась. Я услышал вой генератора, стоны зевак, вопли жертв. Увидел, как свет отражается от металлических клеток и как наш клиент встает в очередь.

— Эта машина его и убьет, — сказал Смерть.

Это был жуткий грохочущий киборг. Его нечеловеческие составляющие включали в себя динамо-машину, крепкую металлическую сеть, поддерживавшую решетчатую стальную башню, и центральную вращающуюся балку, на концах которой произвольно крутились две клетки. Немеханические детали — живые человеческие существа, по доброй воле заключенные в клетки, оператор и двое батраков. Пары из металла и плоти делили ответственность за успешную работу устройства. Когда оно двигалось, заключенные в клетках матерились, орали, жестикулировали и стонали, приверженные своей части общей работы. Когда катание заканчивалось и узникам позволяли выйти, их роли с готовностью брали на себя новые игроки.

Смерть прищурился на транспарант, рекламировавший этот аттракцион.

— «Странник, — прочел он. — Ставосьмидесятиградусный блёвометеор». Изящно. «Бояки не допускаются».

— Будем кататься?

— Нет. — Он показался разочарованным. — А вот наш клиент — да.

На одну поездку получалось всего двое, и очередь двигалась медленно. Наш клиент был третьим. Вроде бы напряжен, оглядывал окружающую толпу и искал поддержки своей бесшабашности. Вот кружение «Странника» затормозилось до полной остановки. Дверцы клеток открыли, двое довольных посетителей выбрались наружу, новая пара залезла внутрь. Батраки крепко пристегнули их кожаными ремнями и заперли дверцы. Вскоре визжавшие насельники уже бултыхались, как акробаты-любители.

Вдали глашатай лотереи выкрикивал случайные последовательности чисел. Рядом белолицый клоун продавал гелиевых попугаев и пенопластовых ящериц на проволочных поводках. Я наблюдал за толпой, выхватывал случайные фразы из разговоров прохожих, пока заезд не закончился. Вращающееся коромысло замедлилась, клетки перестали кружиться, металлическое основание содрогнулось с усмиренной яростью. Помощники изготовились открывать клетки. Наш клиент покачивался на пятках и насвистывал.

— Следующий.

Он вручил свои денежки, прошел в ворота и забрался в ближайшую клетку. Батраки привязали его, старательно застегнули ремни на его груди, животе, бедрах и щиколотках. В общем и целом справившись, они небрежно закрыли дверцу. Оператор привел коромысло в движение, чтобы вторая клетка оказалась на одном уровне с погрузочной платформой. Помощники закрепили второго посетителя, а бородач тем временем праздно раскачивался в своей подвесной тюрьме.

— Усаживайтесь поудобнее, расслабьтесь и насладитесь поездкой, — сказал оператор.

И включил машину. Она принялась неспешно вращаться.

* * *

Ему тридцать два. Он смотрит в окно кафе и улыбается: заметил бывшую жену, она сидит за их всегдашним столиком у лестницы. Он входит, подсаживается, кладет руку ей на плечо.

— Хорошо выглядишь.

Она поворачивается и легонько целует его в щеку, достает из сумки фотографию. На снимке двое детей в бассейне. Его старшая дочь, ныне покойная, и ее младший брат, только что научившийся ходить. Мальчик теперь навещает его по выходным и на каникулах.

— Я подумала, тебе захочется взглянуть. Нашла на дне чемодана. Помнишь?

Они около часа разговаривают о былых временах. Они по-прежнему друзья, и то, что она берет его за руку, когда они выходят, для него — знак надежды. Он открывает дверь, поглядывает направо и замечает за столиком у окна троих людей. Двое — бледный тощий великан и болезненный тип, покрытый болячками, — увлечены оживленным спором.

Третий человек, похожий на труп, смотрит на него с грустью.

Коромысло возносило пассажиров высоко в темнеющее небо и сдергивало вниз, к земле, клетки описывали в пространстве круги. Наш клиент стенал, приближаясь к нам, и стенал, удаляясь, его узилище вертелось пропеллером. Собрат по заключению орал от удовольствия и страха, а вращение ускорялось. Металлическое основание зловеще содрогалось, ритмические вибрации грозили развалить устройство на части.

Батраки взирали невозмутимо. Оператор увеличил скорость.

Вибрации усилились, сотрясавшаяся опора осатанело долбилась в фундамент. Клетки вертелись, как перекати-поле. Коромысло вращалось, как мельничные лопасти.

Она отдала ему фотоснимок их детей. «Помнишь?»

— Шеф позволил себе нынче днем изъять пару важных болтов, — пояснил Смерть. — Уже недолго осталось.

— Не уверен, что смогу на это смотреть, — сказал я ему.

— Тогда отвернитесь.

Но я смотрел.

В одной клетке распахнулась дверца. Она билась о коромысло, лязгала о замок, вновь распахивалась. Толпа хором охнула; бородач, наш клиент, закричал. Ближайший к аттракциону помощник дико замахал руками и завопил оператору; но оператор включился слишком неспешно — его ум потрясла неисправность вверенного ему аппарата. Разладившиеся рефлексы в конце концов поднесли его руки к рычагу управления, дернули его на нейтраль и отключили подачу тока.

Коромысло, сбрасывая скорость, зажужжало, но вскрытая клетка продолжила вяло вращаться, выбившись из ритма. При первом обороте дверца врезалась в опору и начала срываться с петель, а сама клетка закачалась. И вот дверца отвалилась совсем и с грохотом и лязгом рухнула под плетеную металлическую опору. При втором повороте вращение клетки замедлилось, наш клиент поник головой, тело его удерживали теперь распускавшиеся ремни у талии и щиколоток. Он вяло цеплялся за внутренние ручки, а клетку беспорядочно болтало так и сяк. На третьем обороте поясная привязь лопнула, и клиент выпал из клетки, вися из бреши на одних ножных ремнях. Коромысло, замерев, протащило его через металлические ячейки и порвало на части.

Пляска Смерти[35]

— Нам бы надо побыстрей, — сказал Смерть. — Необходимо забрать его в Агентство. У Шефа для него на воскресенье запланировано нечто грандиозное. — Он открыл медицинскую сумку и извлек два мешка для мусора, один выдал мне. — Армированные. Тройной прочности.

Время превратилось в студень. В мертвом застывшем воздухе стоял гул тысячи голосов. Люди-манекены бездеятельно пялились, пойманные на полуслове, полусмехе, полувзгляде.

— Что мне с ним делать?

— Собирать куски. Как можно больше.

Смерть протолкался через очередь и скользнул за ограждение, повторяя фразу:

— Пропустите. Врач. Пропустите. — Никто не воспротивился ни ему, ни ходячему мертвецу в его тени, и мы добрались до коромысла в считаные секунды. Разбитая клетка бородача вяло болталась у основания; вторая застряла в апогее, дверь — перпендикулярно земле, ее насельник таращился пустыми глазами на тошнотворную сцену внизу и орал. Один из помощников отвернулся от происшедшего, в омерзении закрыв лицо руками; второй присел на корточки и глазел на изуродованное тело. Пальцы оператора все еще держались за рычаг.

— Сюда. Скорее.

В дальнем углу металлической сетки лицом вниз на асфальте лежала отсеченная голова бородача. Я подобрал ее, повернул лицом к себе: один тусклый глаз, размозженная челюсть, ушей нет, череп проломлен, кожа и борода красны и мокры от крови. Лицо, видевшее высадку людей на Луну. Я положил голову в пакет, затем на миг опустился на колени, онемелый и ослабевший, поглядел на тупые лица толпы. Смерть двигался перед ними, словно богомол-великан, наклоняясь подобрать то палец, то ухо, то клок волос.

Я вернулся к работе. У погрузочной платформы, показывая пальцем на помощника, не способного на нее смотреть, лежала рука, что гладила когда-то беременный живот. В плетении металлической опоры я заметил его сердце, разбитое в последний раз. На бетоне нашелся второй глаз, теперь не способный видеть его единственного ребенка. Я собрал все плотские, костистые и окровавленные куски и части, какие смог найти, и бережно сложил их в пакет.

И меня вырвало.

Горло и желудок мне жгло яростью тошноты. Рот и нос заполнились кислым вкусом и резкой вонью рвоты, плескавшей из меня, будто насосом. Я забыл, какова она по цвету и ощущениям, до чего неуправляем сам процесс, до чего он сокрушителен и унизителен. Когда все закончилось, меня словно выскоблили изнутри. Желания жить не осталось.

Я все еще сидел скрючившись, когда Смерть опустился рядом на колени, положил ладонь мне на руку и объявил, что нам пора. Я поднял взгляд. Его мешок полнился оторванными и истерзанными конечностями, но он держал его за плечом, словно воздушный шарик.

— Пары частей недостает, — сказал он, — но это все, что нам по силам. Шефу придется довольствоваться.

Я кивнул, утер рот и медленно вскинул свой мешок.

— Куда идем?

Он показал на спиральную горку.

Я сосредоточился на согбенной спине Смерти, замаранной красными пятнами, и пошел за ним сквозь толпу: мимо «Комнаты страха», ряда палаток с призами, ветрового органа и закусочных баров, «Вальсера», большого чертова колеса, «Ротор-диско». У спиральной горки Смерть свернул вправо, обогнул памятник жертвам войны и вошел через двойные кованые ворота на кладбище святого Эгидия. Не останавливался, пока не оказался на полпути к церкви, после чего взял левее, мимо купы деревьев и к маленькой лужайке.

Сбросил пакет, раскрыл медицинскую сумку и извлек ее содержимое, кивая себе:

— Скотч. Строительный степлер. Бечевка. Очень хорошо.

— Это все нам для чего? — спросил я.

— Для сборки, — ответил он.

Я смотрел, как он вытряхивает все из пакетов на траву, раскладывает части тела приблизительно в анатомическом порядке, принимается отрезать куски скотча перочинным ножом.

— Вам ничего делать не обязательно, — сказал он наконец, — но если поможете мне, это, вероятно, поможет вам.

И, как выяснилось, он был прав.

Мы присоединили степлером одинокое ухо к голове. Склеили скотчем голову и торс, торс и руки, руки и кисти, кисти и пальцы. Набили грудь и живот внутренностями, какие смогли найти, кое-как сцепили их бечевкой и степлером, запечатали скотчем. Приделали степлером пенис к паху. Соединили скотчем торс и бедра, бедра и колени, колени и икры с голенями, далее щиколотки, стопы. Когда добрались до пальцев на ногах, наши успехи стали гораздо заметнее. Голова болталась и противоестественно скалилась, зато ноги получились безупречно.

Сборка почти закончилась. Мы заделали степлером раны, обмотали бечевкой все конечности, чтобы получилось устойчивее, и отступили на шаг полюбоваться своей работой.

Я обнаружил всего одну небольшую ошибку.

— Думаю, с правой рукой непорядок, — сказал я.

Смерть крутанул ее так, как должно быть.

— Красота какая, — сказал он, садясь на колени рядом с лоскутным трупом. — А теперь последние штрихи.

Он извлек из сумки еще один сюрприз: шорты с гавайским рисунком, красные парусиновые туфли с белыми шнурками и черную футболку, украшенную надписью «КАЧЕСТВЕННЫЕ ГРОБЫ ПО СНИЖЕННЫМ ЦЕНАМ» и телефонным номером на спине. Я помог ему одеть труп, после чего устало сел. По крайней мере сборка трупа пригасила во мне тошноту.

Но Смерть еще не закончил: он прижал губы к израненному рту трупа и вдохнул. Грудь надулась, как воздушный шар, натянула бечевку и скотч до предела. Смерть вдохнул еще раз, и бородач задышал с ним вместе. Когда Смерть отнял губы, грудь у бородача вздымалась и опадала, как полагается.

— Встаньте.

Труп пренебрег приказом.

— Ну же. Встаньте.

На сей раз он подчинился, неуклюже сел, затем шатко, будто пьяница, встал. Смерть прижал пальцы к лицу покойника и поднял ему веки. Труп вяло взирал на нас, а к прочей окружающей среде никакого интереса не явил. Он не спросил про шум с ярмарки. Не полюбопытствовал, почему он на кладбище. Не узнал своего растерзанного тела. Его смерть оказалась холодной и бесчувственной, словно машина изучила его, проанализировала, что он такое, и полностью его отвергла. Мне стало его жаль, и я ободряюще потрепал его по руке.

— Как мы его доставим? — спросил я. — Он к ходьбе не пригоден.

— Запросто, — ответил Смерть. — Придется лишь предаться одной из двух моих слабостей. — Он разгладил пропитанную кровью одежду, повернулся к трупу и взял его за руку. — Потанцуем?

— Что такое «потанцуем»? — тупо спросил покойник.

ПЛЯСКА СМЕРТИ: ТЕОРИЯ

ПРАВИЛО 1. Танец исключительно парный. Один партнер желательно Смерть, но достаточно и любого Агента Апокалипсиса. Второй партнер должен представлять собой труп, желательно свежий.

ПРАВИЛО 2. Рекомендуемые танцы включают в себя гальярду, менуэт, вальс и квикстеп. Ча-ча-ча, ламбада и фокстрот воспрещены.

ПРАВИЛО 3. В пределах условий Правила 2, см. выше, паре предписывается воспроизвести произвольную последовательность широко известных танцевальных движений, согласно преобладающему настроению.

ПРАВИЛО 4. Музыка допустима, но не обязательна.

ПРАВИЛО 5. Танец считается завершенным, когда достигнут пункт назначения, когда один из партнеров устанет или же в обстоятельствах непреодолимой силы.

Приняв нашего клиента в объятия, Смерть принялся напевать мелодию, которую я тут же узнал: «Щекой к щеке», версия Билли Холидей[36]. Смерть даже напел несколько слов, удаляясь, пируэт за пируэтом, с поляны и танцуя дальше, по гравийной дорожке, не теряя ритма; так он доскользил до кладбищенских ворот. Двигался он с не виданным прежде изяществом, огибая зевак, словно ступал по воздуху, ни к кому не прикасаясь. Труп не годился ни в какое сравнение — то и дело спотыкался и оттаптывал партнеру пальцы, вскидывал склеенные руки невпопад, а то и просто терял ритм. Но усилий от него никаких не требовалось. Смерть вел танец, все бремя взял на себя.

Пара протискивалась в самые узкие просветы и плыла меж людьми и машинами так, словно тех не существовало. Она поворачивалась, вращалась и прыгала по дороге к Агентству, труп не улыбался, а челюсти его партнера замерли в азартной ухмылке. Мне оставалось лишь следовать за ними, и когда они наконец замерли на вершине холма в сотне ярдов от дома, мне еще пару минут пришлось их догонять.

— Он разваливается, — заметил Смерть. Подергал бородача у кистей и бедер, где отклеился скотч. Конечности едва держались вместе.

— Что такое «потанцуем»? — бестолково переспросил труп.

Смерть не обратил на него внимания.

— Думаю, с него в любом случае хватит. Помогите мне его донести.

Я подпер клиенту левое плечо, Смерть — правое. Труп извивался и дергался, бормотал и восклицал, но вместе мы сумели дотащить его по дороге до парадного крыльца. Усадив его на асфальт, Смерть взбежал по лестнице, отпер дверь в погреб и выскочил обратно. Даже не вспотел.

— Дальше я сам.

Я присел на изгородь и понаблюдал, как Смерть вскидывает груз на плечи и уносит его в темный подвал. Труп немножко поныл, но в уюте сумрака вновь затих. Когда Смерть вернулся, я спросил его, куда он положил тело.

— В Хранилище, — ответил он.

Горит одинокая свечка

Три года моей влюбленности в Эми я чувствовал себя живее, чем когда-либо прежде — и после. И когда говорил ей, что люблю ее, — отвечал за каждое слово.

Вот каков был смысл этих слов: для меня имеет значение, жива ты или нет. Мне интересны твои занятия. Я верю, что ты меня не уничтожишь. Меня тянет к тебе физически, умственно, духовно, эмоционально. Я горжусь, когда ты знакомишься с теми, кого я люблю. Я утешу тебя и позабочусь о тебе, если ты заболеешь. Я буду спорить с тобой, потому что ты значима. Я буду ценить тебя превыше любых предметов, растений, животных и других людей. Я не буду ничего от тебя требовать и не выдвину никаких условий (в пределах разумного). Я пожертвую собой ради тебя, если необходимо, а также независимо от того, нравится тебе это или нет.

И я не жду, что ты ответишь мне взаимностью. Поначалу.

Поначалу я сказал ей это за месяц до того, как мы решили съехаться. Была весна, и мы стояли вместе под бузиной у реки, прячась от дождя. Я не смог удержаться. Капли падали в воду, вихрь дождя несся по деревьям — слишком романтично. Я смотрел на нее и думал:

Она — темная комната, где вечно горит одинокая свечка. Ее свет сияет, словно звезда, негасимо, чудесно и прекрасно, однако холодно и далеко. Она — смерч в моей голове, недвижимая сердцевина которого ждет, чтобы я ее отыскал. Она — глубокое темное море, и до самого морского дна я не донырну никогда. Но она споет себя мне, как поют птицы, и я стану слушать.

И я произнес это — естественным выдохом:

— Я люблю тебя.

Но все блекнет, и ничто не остается прежним.

До моей смерти — семь лет, и мы с Эми сидим у окна в кафе «Иерихон», отогреваемся после долгой холодной прогулки с луга. Мы пробыли вместе тридцать пять месяцев. Мы не смотрим друг на друга, предпочитая видеть грязную серую кашу снега и уличной мокряди.

— Просто что-то не то, по ощущениям, — говорит она, повторяясь. — Уже не то.

Я кивнул.

— Уже не то довольно давно.

— Что же осталось?

— Чего б тебе не принять меня таким, какой я есть?

— Не надо сарказма, — обрезает она. — Так или иначе, в том-то и дело. Такой, какой есть, ты не то, что мне нужно. И не был — последние три года.

— Чего же ты хочешь? — спрашиваю я.

Смотрю через стол ей в лицо, обрамленное длинными черными волосами, рассеченное надвое сжатой, непроницаемой улыбкой. В тот же миг я понимаю, что всегда буду ее любить и что наши отношения завершаются.

Зачем я вам это рассказываю?

Потому что труп не любит. Не способен. Если попробует, ему это почти наверняка не удастся, поскольку он не понимает словаря и не в силах толковать сигналы. Он лишь способен выражать, каково это — быть им, и надеяться, что в этом найдется смысл для тех, с кем он в соприкосновении.

А еще потому, что любовь есть часть жизни, которой мне не хватает. Жизни, которая представляется беспредельно более настоящей, чем все, что я испытывал после нее.

Категория 72

— Начнем с того, — сказал Дебош, — что Ад умер.

Мы разговаривали у нас в спальне поздним вечером четверга, и компанию нам составляла лишь ущербная луна. Потеки крови покрывали мои туфли у кровати. Я сидел за письменным столом, руки ломило от перетаскивания трупа, зеленый костюм врача «скорой» я сменил на привычный, с блестками. Дебош размещался в кресле, облаченный в пижаму бургундского оттенка.

— А почему его не воскресили?

— Без толку, — отозвался он. — Категория 72: Сотрудник Агентства, прекращенный в период действия трудового соглашения. Возобновление найма неприемлемо ни при каких обстоятельствах. Очередной каприз Шефа. Да и вообще, — добавил он с улыбкой, — его бляху не нашли.

— И?

Он хмыкнул.

— Потерял бляху — потерял карьеру.

Мы на миг умолкли. Я пробежал своими семью пальцами по клавишам пишмашинки, печатая вопрос, который далее задал:

— Как он умер?

Дебош глянул в угол, где жалко нахохлился раненый кактус.

— Толком никто не знает. Ему нравилось гулять воскресными утрами, до того как все проснутся. Пытался растрясти тесто на талии. — Он хохотнул. — Мы нашли его на Портовом лугу. Мерзкое зрелище… Да он и до этого не очень-то видный был. Низенький, коренастый, жирный, нос крючком, глазки красные, губки тонкие, к тому же волосы на лысину зачесывал… Мы соседями были — верхняя койка была его, но он мне никогда не нравился. Он такой… не амбициозный. — Дебош погрузился в кресло поглубже. — Работа его должна была достаться мне. Я на это рассчитывал. Но у Смерти нашлись другие планы. Последние полтора месяца он нанимал один дрянной труп за другим. — Он вскинул руку. — Без обид.

Я пожал плечами.

— Не уверен, что задержусь тут надолго.

Он дернул за рычаг, поднял спинку кресла вверх и уставился на меня.

— В смысле, — промямлил я, — не уверен, что у меня все получается, как надо. Никто ничего не говорил, но удивлюсь, если не окажусь до понедельника опять в гробу.

Он кивнул.

— Если в Хранилище не попадете сначала.

* * *

Я лежал на кровати, пялился в деревянные планки над собой и размышлял о своем будущем. Дебош валялся на верхней койке и читал «Прекращение от А до Я» при свете фонарика.

— Знаете, — начал он невинно, — если вас беспокоит, что произойдет в воскресенье, — а я не хочу сказать, что это вас беспокоит, — у меня, вероятно, есть решение.

Я прикинул, стоит ли отвечать, подозревая некую ловушку. Но по правде сказать, выбора у меня не было, и я попытался отозваться невозмутимо:

— Угу.

— У меня есть ключи от всех комнат в этом здании, и я знаю примерно все, что происходит.

— Угу.

— И, если мне что-то нужно, я это добываю.

— Угу.

— И дело вот в чем: я, так уж вышло, знаю кое-что, если вы хотите — и я не говорю, что вы хотите, — иметь дополнительный выбор. — Он примолк, спрыгнул с кровати, включил свет и пошел к столу у окна. — Вообще-то…

Раздался одиночный очень сильный стук в дверь.

— Кто там? — спросил Дебош.

— Раздор. Кто, к черту, еще?

— Заходи.

Дверь свирепо затрясли.

— Она, драть ее, заперта.

Дебош поцокал языком, добрался до двери и повернул ключ. Раздор вошел — и смотрелся он крупнее, краснее и волосатее прежнего.

— ‘баные дурацкие правила. — Он пнул дверной косяк, после чего шлепнул своего помощника по спине. — Одевайся. Вывезу тебя прогуляться.

Они ушли, а я остался лежать на койке и размышлять над тем, что сказал Дебош. Но недолго. Первое, чему учишься как сыщик, — не придавать чересчур много значения тому, что желает напеть тебе в уши кто угодно вокруг. Однако его предупреждение все равно сосредоточило мой ум на том, приемлемый ли это выход для меня в воскресенье или нет — быть разорванным на части машиной.

Я быстро переработал эту мысль — не головой, а нутром.

И нутро сказало: «Нет».

ПЯТНИЦА

Смерть от диких животных

Дальше не помню

Когда я проснулся, кровь с моих туфель исчезла. Кто-то вошел ночью в комнату, забрал обувь, тщательно ее вычистил и вернул до наступления утра.

Меня разбудил Дебош: он тяжко и натужно колотил по пишмашинке. Сказал, что пишет оскорбительное письмо женщине, чей ресторан он вчера вечером попытался разнести. После того как он перевернул с полдесятка столиков, его вышвырнули вон.

— А где Раздор был? — спросил я сонно.

— Крушил заведение по соседству, — ответил он.

Дебош сказал, что догонит меня, как только допишет письмо. Когда я выходил, он добавил, что Раздор сейчас топчется на Складе, ищет оборудование, а Мор анализирует в Лаборатории образцы блевотины в режиме реального времени, и потому за завтраком ни того, ни другого не предвидится. Я поблагодарил его и закрыл дверь.

В коридоре по пути в столовую меня накрыло воспоминанием, от которого я на миг окаменел. Оно было связано со снежной женщиной, которую я видел в фойе кинотеатра во вторник.

* * *

Девять месяцев до моей смерти. Я глазею в сумрак на задах кафе «Иерихон», ищу, где бы сесть. Вижу за последним столиком одинокую женщину, опущенное лицо озаряет настольный ночник. Она кривится на капучино и ковыряет вилкой шоколадное пирожное. В кафе битком, других свободных мест нет, я подхожу и спрашиваю, можно ли к ней подсесть.

— Делайте что хотите, — отвечает она. — Мне все едино.

Ее прямота похожа на некий вызов. Я отвечаю точно так же, словами, какие когда-то были мне наградой в лихие времена, и они, думается мне, ее подначат:

— Выше нос — такого, может, больше не случится.

Она поднимает взгляд и саркастически улыбается:

— Уже случилось.

И глубоко в панцире я чувствую первое бурление любви. Я влюбляюсь в ее темные проницательные меланхолические глаза, в ее смятенную душу, даже в ее простой черный наряд. И невинно спрашиваю:

— В чем загвоздка?

Ее звали Люси, и мои отношения с ней — типичный пример того, как складывались все мои отношения в последние два года жизни. Я искал общества женщин, чтобы заново пережить память о матери, поднять из гроба давнее чувство защищенности. Но защищенность вскоре наскучивала мне, и я искал риска — эмоционального, физического и нравственного. Однако риск приносил с собой угрозу боли, и я берег обстоятельства, в которых мог сдать назад. Из всего этого получался неразрывный круг потерь.

Я в те последние дни, должно быть, стал ненормальным. Хотел, чтобы все мои отношения были как по договору, установленные с самого начала в беседе, на письме, в выражениях, жестах, прикосновениях. Хотел, чтобы пункты этого договора были так отшлифованы, уточнены и безопасны, чтобы еще до первого поцелуя мои любовницы оказывались не более чем зеркалом друг друга. Мы никогда не втянемся в связь за пределами достигнутых между нами соглашений, будем просто отражать все, что другой сказал или сделал. И когда любовница наконец целовала меня, я целовал ее в ответ, с точно таким же пылом. Если она говорила, что любит меня, я отвечал, как попугай.

Но подобные отношения подобны трупу: чем дольше уходишь от них, тем менее привлекательными они делаются. В попытке остановить гниение один либо другой из нас брал на себя риск передоговориться: мы предлагали новые идеи, допускали вероятность отвержения, защищали свое мнение. Не срабатывало: наша связь становилась не более чем последовательностью взаимно противоречивших дополнений и негарантий, стопками бумажек мелким шрифтом, путаницей лингвистических уловок — пока сам договор не утрачивал всякую ценность.

Сейчас я раздумываю, как вообще мог так жить.

Мое тело ходячего трупа, все еще остолбенелое в коридоре, пережило жестокую судорогу. Я скакнул во времени со дня нашей первой встречи.

Мы с Люси постоянно виделись несколько недель подряд — поначалу неформально, а затем на основании невысказанной приверженности.

— Мне кажется, я в тебя влюбляюсь.

— И мне, — ответила она.

Еще один рывок вперед. Еще одна судорога.

— Я люблю тебя, — говорю я ей.

Она улыбается и произносит:

— Где ты сегодня спишь?

И память о том вопросе до сих пор горит в моей мертвецкой крови.

* * *

— Роботы, — говорил Смерть, когда я вошел в столовую. Он ел, Глад наблюдал. — Таков долгосрочный план Шефа. Еще пара сотен лет — и они завоюют Землю. Все неубитые будут порабощены; все отказавшиеся от рабства будут убиты. Это отчасти стремление Шефа к эффективности: он намерен уменьшить нашу рабочую нагрузку на три четверти. По-моему, дурацкая затея. А! Доброе утро.

Я отозвался на приветствие, уселся и принялся есть.

— Что сегодня происходит? — спросил Глад.

Я заговорил с набитым ртом:

— Не знаю.

— Вам никто никогда не сообщает, что ли?

— До тех пор пока не соберемся выйти, — нет.

— А вы хотите знать?

— А у меня есть выбор?

— Разумеется.

Это неправда. С тех пор как я покинул гроб, выбор у меня был лишь в двух вопросах: каким способом смерти со мной расплатятся в конце недели и во что мне одеться в тот или иной день. Сегодняшняя форма, к примеру, состояла из того же костюма, брюки и ботинки вчерашние, трусы в красную розу, лазурные носки, расшитые пурпурными осьминогами, и кроваво-красная футболка, заявлявшая вранье — «ТРУПЫ ДЕЛАЮТ ЭТО ЛЕЖА».

— Ни у кого никакого настоящего выбора нет, — угрюмо возразил Смерть. — Мы все — чьи-то слуги.

Мы ели каждый свое в задумчивом молчании, покуда не ввалился Дебош; он схватил банан и объявил, что собирается к почтовому ящику.

Смерть небрежно кивнул.

— Будь любезен помыть машину до обеда. Я хочу, чтобы не осталось ни единого собачьего волоса. Не как в прошлый раз.

Дебош шваркнул дверью.

— Так что же сегодня происходит? — повторил Глад.

— Мы собираемся на природу, — ответил Смерть. Повернулся ко мне. — Вообще-то я бы хотел вас сначала представить кое-каким своим друзьям. Они в подчинении у Раздора, но я беру их взаймы, когда Шеф желает чистого, эффективного прекращения. — Он положил свою руку поверх моей. — Штука в том, что нам понадобится ваша помощь в их поисках.

— Что именно мы ищем?

— Громадный бурый мешок с маленькой красной буквой… — Он умолк. — Или маленький красный мешок с громадной бурой цифрой.

— Так который?

Смерть огладил бородку большим и указательным пальцами.

— Представляете — не могу вспомнить.

* * *

Пока я был жив, память постоянно меня обманывала. Я забывал то, что хотел помнить, и помнил то, что желал забыть. Иногда забывал, что должен был что-то запомнить, и осознавал, что позабыл это, когда оказывалось уже слишком поздно. Я никогда не принадлежал к числу блаженно обманывающихся живцов, кто мог забыть что угодно неприятное и помнить все, что им по душе. Мне от этого часто бывало горестно, в особенности когда я думал об Эми.

Пытаясь улучшить память, я прочитал немало о том, как она работает. Узнал, что все, полученное органами чувств, переводится в импульсы нервной энергии. Эти импульсы и маршруты, которые они прокладывают в мозге, можно мгновенно воспроизвести и добиться эффекта краткосрочной памяти. Долгосрочная память работает посредством повторения импульсов и маршрутов с частотой, достаточной, чтобы создать практически вечные анатомические и биохимические каналы, чтобы…

Дальше не помню.

Красная армия

Дверь на Склад была уже открыта, и мы обнаружили Раздора по грудь в куче мелких бурых пакетов. Он громко матерился.

Смерть кашлянул. Раздор раздраженно вскинулся.

— Чего надо?

— Мы пришли протянуть руку помощи.

— Руки мне ни к чему. Глаза — другое дело.

— У нас есть и то и другое.

Неловкая тишина.

— Я ищу мешок, — признался Раздор насупленно.

Комната была набита мешками.

— Какой?

— Большой и красный. Не помню, что на нем написано.

Смерть потер ладонью подбородок и оглядел комнату. Раздор, дуясь, словно чудовищно распухший ребенок, вернулся к поискам.

Склад от пола до потолка заполняли коробки, мешки, ящики и пакеты, приборы, инструменты, приспособления и штуковины, устройства, наборы, детали и запчасти. Все, казалось, подпирает друг дружку: вытяни крошечный пакетик из стопки в одном углу комнаты — в другом углу обвалится; сними куль с вершины кучи — и вся конструкция под ним может непоправимо утратить равновесие. Ни стен, ни ковра не разглядеть под фрагментами каких-то неопределимых предметов; четыре окна, загроможденные скалами и утесами барахла, света почти не давали; дверь, ведшую впрямую в Отдел недугов, перегораживала шаткая стопка картонных коробок, ни одна не подписана. Ничего более захламленного, беспорядочного и озадачивающего я не видал отродясь. Пещера контрабандиста, бесова кузня, избушка ведуна. Чудо, что тут вообще кто-либо что-либо когда-либо находил.

Смерти, к примеру, было трудно.

— Я не могу сдвинуть этот ящик, — сказал он Раздору. — Тебе не попадалось это, как его…

— Что — это? — отозвался Раздор.

— Ну штуковина эта. Помнишь… Рычажная фигня.

— Я не понимаю, что ты пытаешься сказать.

Смерть в отчаянии выпрямился. Оглядел комнату в поисках желанного предмета. Раздор неторопливо покачал головой и уставился на Смерть, будто тот спятил.

— Вот. — Смерть вкопался в гору потрепанных картонных коробок и добыл маленький домкрат, а затем применил его к ящику. Сунул руку под ящик и вытащил оттуда сморщенный бурый мешок.

— Какого, говоришь, цвета он?

— Красного, — сказал Раздор. — Примерно в десять раз больше этого.

— Что в мешке? — спросил я.

— Оборудование, — ответил Раздор. Следом нервно добавил: — Если найдете, не трясите. Их это, мля, бесит.

У большинства хлама не было определительных знаков. Ни лейблов, ни этикеток, ни ярлыков, ни наклеек. Я ограничил зону поиска правой от двери стороной, у стены с фасадным окном. Поначалу старался ничего не задевать, но через полчаса бесплодной возни принялся разгребать эти джунгли.

— Нашли что-нибудь?

Смерть стоял надо мной, выглядел устало. В левой руке держал здоровенную банку собачьего корма. Правую покрывали тавот и грязь. Раздор все еще увлеченно греб в дальнем углу.

Я покачал головой. Он вздохнул и вернулся к горе мешков. Все мешки были серые, пустые и непомеченные.

Мой ум совершил обратный кувырок в прошлое.

Мы с Эми сидим в кафе «Иерихон», глазеем на дождь в окне. Прошло полчаса с тех пор, как я сказал ей, что люблю, там, под бузиной, за девять лет до того, как скажу те же слова Люси — за этим же столиком. Одежда и волосы у нас влажны. Пьем один капучино на двоих.

— Ты правда меня любишь? — говорит она.

Я люблю ее неотвратимо, как волна, что шипит по берегу; необратимо, как комета, пойманная полем притяжения звезды; инстинктивно, как собака, что наслаждается костью; собственнически, как комик — свою шутку; наивно, как дитя, взбудораженное подарком; безнадежно, как идиот, стремящийся стать гением; потешно, как нога, попавшая на банановую кожуру; воинственно, как кулак, что врезается в лицо врагу; отчаянно, как голодный человек алчет пищи.

Я люблю ее меньше, чем могу, но гораздо больше, чем когда-либо объявлял.

И время проходит.

— Да.

И время проходит.

* * *

— Нашел!

Смерть помахал над головой красным мешком, младенчески улыбаясь от уха до уха.

— Осторожней, — предупредил Раздор. — Он, может, не завязан как следует.

Смерть пренебрег советом — раскрутил находку, а затем швырнул ее на середину комнаты. Мешок был размером примерно с овцу, ярко-красный. Он плюхнулся и заелозил, как медуза. Таинственное сообщение, оттиснутое на мешке бурыми чернилами, гласило: «М. Л. К-во 10 000». Раздор в отчаянии пнул стопку деревянных ящиков, которую перед этим изучал. Стопка закачалась, но не рассыпалась.

— Что же это все-таки?

— Сегодняшняя задача, — гордо ответил Смерть, поднимая мешок с пола. — Это как раз друзья, о которых я вам говорил. Десять тысяч муравьев. — Он развязал веревку и глянул внутрь. — Муравьев-легионеров, если совсем точно. Они пожирают всё на своем пути. И подчиняются своей королеве. — Он улыбнулся Раздору.

Тут же позабыв о своих обидах, Раздор тоже вперился в содержимое мешка. Я ожидал, что орда муравьев вырвется из мешка и опустошит округу, но Раздор, глядя в горловину, пробормотал какие-то умиротворительные заклинания и пресек любую деятельность.

— Что вы им говорите? — спросил я.

Он поднял взгляд.

— Ты не поймешь.

* * *

Мой мозг ходячего мертвеца забит всяким хламом. Сейчас там любовь, а через минуту — кучка бестолковых фактов из моей любимой энциклопедии. Не успел Смерть упомянуть слово «муравьи», как мозг взялся за работу — размышлять о ключевых отличиях муравья от трупа. Не унять. И вот что он сообразил.

Муравей способен поднять в пятьдесят раз, а перетащить — в триста раз больше своего веса. Труп не в силах ни поднимать, ни таскать ничего, потому что он мертвый.

У муравьев пять носов. У трупа — один (а в конце концов ни единого).

Муравьев когда-то применяли для лечения людей. Раствор из муравьиных яиц и лукового сока, говорят, лечит глухоту, а испарения перетертых красных муравьев, по слухам, — средство от простуды. Труп же при этом редко бывает чем бы то ни было еще, кроме результата или причины какой-нибудь болезни.

Некоторые муравьи в поисках воды забуриваются в почву на восемьдесят футов. Трупы никогда не углубляются под землю больше, чем на шесть.

Муравей значительно меньше трупа.

Что толку в таком мозге? И зачем он это со мной вытворяет?

Тест Роршаха

Вечер, когда я забирал записывающее оборудование из квартиры Эми, — еще и вечер, когда я умер. Пока образы, связанные с этим воспоминанием, были не внятнее причудливых граффити, звуки — не осмысленнее перепутанных закольцованных сообщений. Но теперь я в последовательности событий уверен. Я знаю, как я умер.

Стоял влажный вечер позднего лета, через семь недель после первого звонка Эми. Она вышла на связь за пару дней до этого и уведомила меня, что можно забрать оборудование, а также попросила отчет о происходящем. Я сказал ей, что моя работа окончена и что результатами она будет более чем удовлетворена.

За предыдущие две недели я десятки раз отсмотрел видеозапись извращенной игры ее супруга во власть. Моя потребность вновь и вновь пересматривать это и нежелание признавать причины этой нужды убедили меня в том, что я давно подозревал: я — человеческий паразит. Но это меня, конечно, не остановило. Не могу сказать, что записанное возбудило меня — я даже не уверен, что похоть была главным позывом, — но я до неуютного близко подошел к пониманию желания. В конце концов — и против всяких принципов — я разломал пластиковый кожух, вырвал магнитную пленку и сжег улику.

Но забыть последний образ ее губ, перекошенных в улыбке, я не мог. Почему она улыбалась? Видео было едва ли исчерпывающим доказательством насилия: юрист усмотрел бы в этом простой случай садомазохистской игры, зашедшей слишком далеко. В таком случае не знак ли это, что она имела некую власть над Дермотом? Явив одну из его тайн стороннему наблюдателю и, потенциально, гораздо более широкой публике, она обретала некую силу отмщения. Но насколько его это заденет? Скорее другие собранные мною свидетельства встревожат его куда сильнее.

Так не мне ли предназначалась та улыбка? Нарциссическая мысль… но, возможно, чему-то в Эми было приятно показать, как далеко она зашла, как широко ей удалось раздвинуть границы своего желания. Возможно, неким безумным манером она даже хотела напомнить мне, кем я когда-то был, и заставить меня ревновать к тому, что я упустил.

Но ревности я не ощущал. Я ощущал омерзение к себе.

Эми открыла дверь, в руках она держала полупустой стакан апельсинового сока. Оба кольца с правой руки исчезли. Я прошел в гостиную и увидел открытую коробку крекеров «Риц» на журнальном столике. Обернулся, пока она задвигала засов, и вновь заметил маленькую ямку у основания ее шеи. В воспоминаниях я ощупывал эту округлость указательным пальцем, пробегал кончиком его вдоль пиков на ее позвоночнике, обследовал зеркальную впадинку у нее на пояснице. Видел, как Эми перекатывается на спину, слышал, как она говорит, что любит меня, ощущал ее поцелуй… И все еще стоял, где стоял, семь лет спустя, упав уже так глубоко в пропасть, что никакой свет не проницал эту тьму.

Я открыл застекленную дверь и шагнул наружу, привлеченный холодным сиянием луны. Балкон был маленькой безыскусной территорией с низкой стенкой, сделанной из желтого котсуолдского камня, с видом на безлюдную площадь. Я держался подальше от края. Лишь тонкий слой бетона отделял меня от семидесятифутового падения.

Почувствовав, что Эми приближается, я оперся о дверную раму. Глянул в сторону и увидел, что она смотрит на далекие уличные огни. Помедлив, она спросила, страшась моего ответа.

— Что-нибудь еще нашел?

— Достаточно, — ответил я.

— Я разочарована. — Она отвернулась и вздохнула. — Когда знаешь наверняка, все иначе… Но спасибо.

Я пожал плечами.

— Поэтому я здесь.

— Это не единственная причина.

И я не знал, что эта дразняще двусмысленная фраза означала. Может, так выражено желанье — или же обольщение походя. Увидев у меня на лице растерянность, она зло рассмеялась и ушла внутрь.

Начался дождь.

У нас была детская любовь. Мы познакомились, когда нам было по пятнадцать, и до окончания школы хорошо дружили, после чего довольно скоро взаимно влюбились. Наши дома были в Оксфорде всего в паре миль друг от друга, и я почти каждый вечер приезжал на велосипеде повидать ее. А еще я писал ей письма — дважды в неделю, больше двух лет. Пылкие письма, наполненные задором, желанием и радостью.

Подростковый роман!

— Я оставил улики в камере хранения на вокзале. Там микрокассета и кое-какие фотоснимки. — Я вручил ей ключ. — Фотографии я запечатал в простой бурый конверт. Возможно, ты не захочешь это видеть. — Я вынул листок бумаги из внутреннего кармана пиджака. — Вот список всего, что я нашел. Голые подробности — но этого хватит, чтобы на него подействовало.

— Спасибо.

Она спрятала ключ и листок у себя в гардеробе и вытащила записывающее оборудование из-под кучи свитеров. Я не узнал ничего из ее одежды и ощутил легчайший укол ревности. Эмоцию не истолкуешь.

— Счет пришлю на той неделе — или он читает твою почту? — Она покачала головой. — Как только оплатишь счет, все, что я обнаружил, — юридически твое. Естественно, можешь использовать все это и раньше… — Она кивнула. — И если больше ничего, я…

— Ты по мне скучал вообще?

Ее вопрос удивил меня, но я попытался этого не показать.

— Конечно.

— Мог бы и позвонить. Хоть раз.

— Я… ненадолго исчез.

— Рада, что ты вернулся.

Я почувствовал, что мой панцирь истончается. Сейчас я играл по ее правилам.

— Ты тоже могла бы мне позвонить.

Она рассмеялась.

— Ты бы меня не удовлетворил. Спорим, ты не мог бы, даже теперь…

— Дело не в этом.

Мы кисло уставились друг на друга и умолкли, слушая, как дождь гремит по крыше круглой башни.

— Зачем ты за него вышла?

— Не твое дело. — Она покачала головой, затем вздохнула. — Это была ошибка… Пусть и не с самого начала. — Улыбнулась. — И я не знала о его прошлом. Он не рассказывал — и не рассказывает.

— Но ты же не слепая была.

— Тогда было иначе. Он был чудесный. В точности как мне надо.

Молчание и дождь.

— Как можно просто лежать, пока он такое с тобой творит? — Мое отвращение было направлено на меня, на мое собственное желание.

— Ты же видел, какой он.

— Меня от всего этого тошнит…

— Мне твое мнение неинтересно.

— Я не понимаю, что ты в нем нашла.

— Ты не имеешь права… — Она глубоко задышала, затем внезапно протянула руки и зажала мое лицо в ладонях. — Давай не будем больше о нем. Не желаю слушать.

Она притянула меня к себе, и нас замкнуло в поцелуе. Мы стали одним человеком, соединились лбами, носами и ртами, плечами, ладонями, грудями, пахом, бедрами и стопами, нас поглотил поцелуй, он повелевал нами, и мы боготворили друг друга столь полно, и телом, и умом, что стали единым духом, одним восторгом. Вкус ее рта был сладок, как апельсин, и на один мимолетный миг я вообразил, что наши языки — мякоть, губы — податливая, восковая кожица. Мы стояли в сиянии розовой лампочки, и моя раковина раскрылась.

— Я люблю тебя, — сказал я.

— Ерунду не болтай, — ответила она.

Домофон зазвонил, когда мы лежали на кровати.

— Ох черт. Ох черт. — Она вскочила, быстро оправила на себе одежду. — Это он. Я знаю. — Она уже стояла У домофона, не успел я добраться до прихожей. — Алло?

— Эт я. Ключ потерял.

— Подожди. Я спущусь.

— Дверь открой и все. — И, тише: — Тупая корова.

Она запаниковала.

— Нет. Давай сходим куда-нибудь. Давай…

— Слушь, у тя там какой-нить обсос, что ли? Птушта если…

— Нет.

— Тогда открой, блядь, дверь.

Она нажала на маленькую черную кнопку домофонной панели, а миг спустя я услышал, как далеко внизу бухнула дверь.

— Быстро, — сказала она, отодвигая засов. — Уходи. — Она поправила мне галстук и прислушалась к звуку, который я не хотел услышать: шаги по лестнице. — Езжай лифтом.

Мне стало невыносимо тошно.

— Я не могу.

— В смысле?

— В смысле — не могу. С тех пор как…

— Ну, здесь тебе оставаться нельзя. — Она лихорадочно огляделась. — Он что-то подозревает. Я по голосу слышу. Он обыщет каждую комнату.

Даже если б я согласился, время, которое было у меня, чтобы преодолеть свою фобию, истекло. Лифт стоял на нулевом этаже, а Дермот подымался быстро — единственным другим способом. Он появится прежде, чем лифт успеет преодолеть и полпути. Я предложил спуститься как ни в чем не бывало по лестнице и поздороваться с ним по дороге. Эми покачала головой и выдала самый большой сюрприз из всех.

— Думаю, он знает, кто ты. Он видел, что ты за ним следишь.

Единственный вариант — остаться и попробовать заболтать его. Никакого оружия у меня при себе не было, а из наблюдений я знал, что он-то как раз вооружен всегда, и потому будет непросто. Но я смог бы с этим управиться. Пару раз до этого удавалось.

Она прикончила эту мысль, едва я успел ее озвучить.

— Нет. Пожалуйста. Тебе надо уйти. Ты не понимаешь.

Я закрыл дверь и оглядел гостиную в поисках чего-нибудь такого, что могло мне помочь, едва слыша отчаянные извинения Эми. Я не могу уйти и спрятаться в квартире тоже нигде не мог. Что же я могу?

Дождь колотил по крыше круглой башни в дальнем углу, привлекая мой взгляд к лоскуту света на ковре — к бледному прямоугольнику, нарисованному светом луны из слухового окна. В границах этого прямоугольника плясали причудливые симметричные тени — вода струилась по стеклу над ним.

Миг красоты в пору кошмара. Словно тест Роршаха, обнаруживающий черты личности поиском осмысленных узоров в абстрактных пятнах клякс.

И видел я лишь один узор — проклятья на мою голову.

Секс и смерть

— Зачем мы делаем то, что делаем?

Я сидел на заднем сиденье, глядя Смерти в затылок; Смерть говорил. Щупальца черных волос завивались из макушки и до белокожего загривка. У Раздора голова была увесистее и крупнее, но в волосах виднелись красные, как ржавчина, пряди, а пучки кудрей вились у него на шее, как кроватные пружины.

— Я тебе говорил. Без нас было бы хуже.

Смерть отсутствующе огладил бородку, он отвлекся и потому сдал ближе к сточной придорожной канаве.

— Но как мне удавалось до сих пор избегать этого вопроса?

— Бывает.

— И все же он меня не оставляет.

Он сунул неподписанную кассету в проигрыватель, быть может, чтобы утопить растерянность. Пиратская подборка песен группы, которую я хорошо знал, когда был подростком: «Подразделение утех». Раздор уведомил нас, что кассета — собственность Дебоша, и предположил, что тот слушал ее, небось, пока машину мыл. И мгновения хватило, чтобы я узнал неожиданно бодрую первую композицию — «Любовь нас разорвет»[37], но поскольку она для меня эмоционально ничего не значила, я откинул голову, уставился в небо через заднее стекло и отпустил свой ум плыть куда получится.

Он уплыл к решению, которое я буду вынужден принять через два дня: какой способ смерти выбрать? В начале недели я бы принял любой вариант, лишь бы вернуться в гроб; но чем больше опыта по эту сторону могилы я получал, тем больше понимал, что выбор должен быть верным. Ни одна из смертей, которым я стал свидетелем, не годилась.

А если я не смогу сделать выбор?

— Муравьев взял? — спросил Смерть у Раздора.

Его вопрос выдернул меня из будущего в настоящее. Я осознал грубую ткань под собой, два тела впереди и свет высокого солнца, гул двигателя.

— Они в багажнике.

— Я не видел, как ты их туда клал.

— Ты, драть его, не смотрел.

— Смотрел. Просто не помню.

— Твоя категория четыре за мной наблюдает. Спроси его.

Смерть одновременно повернулся ко мне, выжал газ и свернул на объездную дорогу.

— Это правда? — спросил он.

— Да, — ответил я быстро. Он вновь уставился на дорогу, сбросил скорость, резко крутнул руль влево и едва увернулся от фургона с мороженым на внутренней полосе.

Вообще-то я тоже не помнил.

* * *

Игла температурной шкалы ушла в красную зону. Клубы пара вились из-под капота, шептали, свистели, шипели. Едкая вонь проникла в салон. Мотор все еще работал вхолостую.

— «Метро», — сказал Раздор осуждающе. — Долбаная херня, а не машина.

Смерть заглушил двигатель.

— Она привезла нас куда надо.

— Говна кусок.

Он выбрался наружу и пнул переднее колесо. Дважды. После чего постучал по капоту, оставив на нем несколько неглубоких вмятин. Ненадолго успокоившись, взялся нападать на задний бампер.

— Вернись-ка внутрь. Наши клиенты появятся с минуты на минуту.

Раздор капитулировал и обиженно занял свое место.

Мы встали у ворот на краю зеленого поля. Перед нами был склон, спускавшийся в низину, и купа деревьев. Справа, на кромке низины и на одном уровне с машиной тянулся, докуда хватало взгляда, темный лес. У меня в уме откуда-то возникли слова «Кабаний холм». Я когда-то привозил сюда Эми. Мы попеременно разговаривали и тискались, покуда не запотели стекла в машине.

— Сколько их? — спросил я.

— Двое, — ответил Смерть. — Мужчина и женщина.

* * *

Он рассказал, что женщине сорок два, мужчине — сорок девять. Я быстро подсчитал, что на двоих у них на шестьдесят три года жизни больше, чем досталось мне. С радостью бы поменялся с любым, лишь бы вкусить еще пятнадцать минут.

Они были знакомы девять месяцев. Работали в компании, производившей полиэкструзионные пластмассы. Он — бухгалтер, она — менеджер проектов. Когда ему было двадцать с чем-то, он хотел быть художником, но родители убедили его строить финансово перспективную карьеру. Когда ей было двадцать с чем-то, она хотела стать менеджером проектов, но не думала, что придется ждать так долго. Оба были женаты, но не между собой.

Они увлеклись друг другом прямо со знакомства. Его притягивала ее нетерпеливость. Ее — его творческий дух. Его творчество чаще всего выражалось в набросках, которые он делал с нее, в заметках, которые он писал, и в анекдотах, которые рассказывал. Ее нетерпеливость была ему знакома и тем задевала его, однако не настолько, чтобы раздражать.

Открытое, необузданное, взаимное сексуальное притяжение появилось позже.

Контора, где они оба работали, была та же, что и у нашей понедельничной клиентки, самоубийцы. Они ее толком не знали, но из приличий посетили в четверг ее похороны.

Катафалк привезли к похоронному бюро делового партнера человека, подверженного неприятностям, которого затравил в четверг Цербер. Помимо того что один из несших гроб споткнулся и чуть было не уронил свою ношу, никаких необычайных происшествий не случилось.

Седьмой ближайший друг женщины — бородач, изуродованный на ярмарке, ныне лежавший в Хранилище в Агентстве. Женщина нумеровала своих друзей по сложной системе баллов, основанной на общих чертах личности, чувстве юмора, уме, харизме, навыках общения, координации, внешности и телесной гигиене.

О паре, которая, может, заразилась во вторник, а может, и нет, не знали ни он, ни она.

— Сколько вам лет? — спросил я у Смерти.

Мы все еще сидели в салоне. Прошло полчаса с тех пор, как мы остановили машину, и я пытался занять время трепом. Раздор ковырялся в зубах швейцарским армейским ножиком.

— Этот вопрос лишен для меня смысла, — ответил Смерть.

* * *

Двое людей приближались к нам рука об руку, мужчина широко улыбался, женщина смеялась. Их разговор происходил от нас слишком далеко, ничего не разобрать, только ритм и тон. Мужчина нес плед для пикника — тартан Черной стражи[38]. Они мимоходом, невинно, глянули на бледный «метро», направляясь к темному лесу, и, преодолевая перелаз, отпустили руки друг друга. Он перебрался первым, затем помог ей. Она, похоже, не возражала: солнышко сияло ей меж лун-близнецов его ягодиц.

Смерть кашлянул.

— Нам придется пойти за ними.

Они шагали в пятидесяти ярдах перед нами. У мужчины были седые волосы средней длины, жесткие, как у старой гончей. У нее — светлые и кудрявые, как у вестхайлендского терьера. Он держал себя в приличной форме для почти пятидесятилетнего человека, который ведет сидячий образ жизни, ест, пьет и слишком много курит, физкультурой занимается нерегулярно и имеет вяловатый разрушительный метаболизм. У нее тоже наблюдался избыток веса.

Раздор достал мешок из багажника и поднес к уху.

— Слышу, как у них челюсти щелкают. Унюхали еду небось.

— Муравьи не могут нюхать, — сказал я ему. — Они посредством химического следа находят… — Я оборвал себя, осознав, что говорю лишнее.

Мы одолели перелаз и двинулись вслед за парой через лес. Деревья, в основном — ели, росли тесно, и мы вынуждены были идти гуськом. Наши клиенты мелькали на длинном склоне, петляя в пути, мы слышали их смех в лесной тишине. Под шепотками ветвей было прохладно и темно.

— Остановятся где-то впереди, — пояснил Смерть, белый палец-червяк замер на карте. — Тут неподалеку поляна. — Он показал приблизительно на клочок зелени между двумя высоковольтными линиями, где восковым карандашом был нанесен крупный красный «X». — Когда доберутся до поляны, остановятся, несколько минут поцелуются, расстелют плед, снимут одежду и займутся сексом. В некоторой точке этого процесса мы выпустим наших друзей. — Он показал на мешок. — А когда муравьи закончат, нам нужно будет собрать их всех до единого.

Мы углубились в лес, Смерть впереди, Раздор — замыкающим. Смех замер, и слышали мы теперь только треск своих шагов. Свет сделался тусклее, древесные стволы — гуще. Собор ветвей заслонял небо.

— Долбаный клятый едреный черт.

Я обернулся. Раздор прижал руку к левому глазу и бестолково махал рукой на качающийся сук.

— Клятая долбаная хлесткая хрень, — продолжил он.

— Все в порядке? — спросил я.

— Смотри куда идешь лучше.

Он двинулся дальше, прикрывая раненый глаз, — повел нас теперь он, по приглашению Смерти, и преувеличенно уклонялся от нависавших ветвей.

Я старался не думать о том, что мы творим. Чем дальше мы шли по склону и вглубь леса, тем больше мой мозг увлекался всякой ерундой, как тогда, на складе. Пытался вспомнить все о сексе, что узнал из моей энциклопедии фактов, и уговаривал себя, что мне это поможет в том, что мы собирались сделать. Вспомнить мне удалось лишь череду бессвязностей:

У самки кита соски на спине.

Бюстгальтеры пришли на смену корсетам из китового уса в 1914 году.

У четвертого падишаха Великих Моголов Джахангира[39] было триста жен и пять тысяч наложниц.

Или наоборот?

В пенисе гиены, как и в пенисе человека, нет кости.

Сифилис передается от гениталий через кожу и слизистые оболочки в кости, мышцы и мозг.

Кардинала Уолси обвинили в передаче сифилиса Генриху VIII[40] через шепот на ухо.

И, если вам интересно, есть всего одна разновидность секса, доступная трупам: некрофилия. Но мертвые, как всем известно, не совокупляются.

Какой смысл?

* * *

Я как раз вспоминал, что Донасьен Альфонс Франсуа де Сад был приговорен к смерти в 1772 году за «безнравственное поведение» (что включало в себя шестьсот различных методов секса в его книге «Сто дней Содома»), и тут мы выскочили на поляну. Свет из тьмы, простор из тесноты, теплый воздух из прохладной тени. Плоский участок земли не крупнее маленького дома, заросший жидкой травой и усыпанный сухими бурыми иглами с деревьев. Солнце не отбрасывало теней, но насыщало каждый цвет, яркость света тянула нас к середине этой прогалины.

Пара уже сплелась. Ее руки сцепились у него на загривке, его руки сжимали ее талию. Лица их тоже соединились. Они отстранялись друг от друга, и их рты смыкались, словно розовые ракушки; они воссоединялись, и губы их расходились по швам. Они захлебывались спотыкливой пневматикой поцелуев: блестели десны, посверкивали белые зубы, яркие от слюны языки сочились привольем мгновения.

— Отвратительно, — угрюмо проговорил Смерть, ни к кому в особенности не обращаясь. — Все эти усилия — лишь бы избежать небытия.

— Не только, — сказал я. — Иногда оно просто случается.

— Но это же так бессмысленно, — возразил он. — Отдельные личности — просто звенья в непрерывной цепи жизни, цепи без порядка или цели. Существуешь или нет — разницы никакой. Звенья возникнут где-то еще, цепь продолжит расти. — Он подобрал мертвый листок и разорвал его надвое. — Существование столь кратко, столь случайно, столь зависит от факторов, над которыми не властен. Иллюзия, не более. — Он отбросил порванный листок. — Не знаю, как вашему брату вообще удается улыбаться.

— Попадаются неплохие анекдоты, — сказал я.

— Слушайте, — перебил Раздор, все еще держась за левый глаз, — тут кому-нибудь есть вообще дело до чего-нибудь? Муравьи оголодали.

— Еще несколько минут, — ответил Смерть. — И все.

Бухгалтер рассчитал, что самое время расстелить плед на траве. Менеджер проектов приняла положительное решение о перспективе встречи в режиме «один на один». Отказавшись делегировать ответственность за раздевание своему партнеру, она сняла блузку, сбросила туфли и расстегнула юбку. Осознав, что от воспроизведения ее инициативы с разоблачением выиграет, он выскользнул из рубашки, оставил мокасины и выбрался из брюк. После взаимно оговоренной паузы и без необходимости привлечения стороннего мнения или же дальнейших переговоров, они сорвали друг с друга белье.

Обтрогались и обтискались, обстонались и обкряхтелись, обхватались и общупались, обулыбались и обгримасничались, обсгребались и обвводились, и обдышались, и обдышались, и обдышались, и обдышались, и обдышались. Мертвую коллегу не упоминали. Их не заботила жесткость их пледа. Им не мешали ни иглы, ни жгучее солнце, ни запах пота. Их не интересовало ничто из этого, потому что — на быстротечный, блещущий, блаженный миг — они были живы.

Наблюдая за ними, я почувствовал, что заливаюсь слюной памяти о желании, и ощутил смутное шевеление в паху. Но моя физическая ущербность не оставляла мне надежды на облегчение: я был стоячим мертвецом без надежды на стояк.

— Если их поскорее не выпустить, они прогрызут этот ‘баный мешок.

Пара претерпевала иссушающее полуденное солнце, истощавшийся ресурс энергии и утишавшееся взаимное желание. Замедлялся ритм их ощупи, усилий и охов. Ягодицы бухгалтера теперь почти сияли розовым; ноги менеджера проектов трепетали напоследок. Их деятельность колебалась на границе экстаза и обязанности.

— Может, ты и прав.

Раздор потер глаз.

— Сам знаешь, что да.

Скользкая, шлепающая по коже лихорадка добралась до тихой фрикционной остановки. Любовники передоговорились о позе и завершили встречу.

Делу конец, конец связи.

Трофеи войны

Они лежали нагие, оголенные, уязвимые. Глядя на сияющую недвижимость их соединенной живой плоти, я увидел Эми.

Ее лицо — луна с глубокими кратерами глаз. Ее лицо — детская обеденная тарелка, нос — морковка. Ее лицо — скатанный снежок, улыбаются пять сияющих камешков. Ее волосы — межзвездная тьма.

Ее тело — коллекция отрицаний: ни маленькая, ни высокая, ни толстая, ни худая, ни красавица, ни уродина, ни гладкая, ни шершавая. Оно — всё разом, оно жилисто, как угорь, бледно, как пепел, округло, как галька на пляже. Я улыбаюсь ее бедрам, исполосованным, как зебра, целлюлитом; ее стопам, плоским, коренастым, забавным; зазору между большим и вторым пальцем толщиной с палец.

Она есть кожа, что покрывает ее, мышцы, что крепят ее, кости, что поддерживают ее, вены, что движут ею. И она — больше суммы этих пятен, больше поверхности и тени, что она отбрасывает.

Она больше, потому что она — человек, которого я любил.

— Погодите, — сказал Смерть. — Они принимаются наново.

Розовые ягодицы и трепетавшие ноги вновь слиплись воедино, клей от пылкого трения сделался вязким. Я ощутил в желудке тошноту, от нее закололо спину, сдавило легкие. Я испугался своих воспоминаний.

— Мутит всякий раз, как ни гляну. — Раздор содрогнулся. — До чего мудовый расход сил. Так бы и вмазал обоим.

— Мне лично интересно, каково это, — сказал Смерть.

— Чего они лучше не пойдут и не подерутся с кем-нибудь?

Смерть пожал плечами.

Раздор развязал мешок.

Я перестал владеть собой. Дыхание участилось, кровь понеслась, нервы сдали. Моя вялая спина содрогнулась, желудок забурлил, плечи сотрясло удовольствием. Мучительная память о половом ощущении пронзила меня.

Секс был не просто последовательностью событий, которые его определяли, не просто разговор, зрительный контакт, прикосновения, поцелуи, сплетение, проникновение, пульс, извлечение, прикосновения, поцелуи, расставание. Больше, чем физическое притяжение, больше, чем расширенные зрачки, открытые рты, смазочные жидкости, исключительный экстаз боли, упоение плоти в мурашках, комедия усеянных синяками бедер, истерзанных губ, потертой кожи. Больше, чем химические законы притяжения, больше, чем привычка, удушившая ее, больше, чем цветение и распад любви и подвижное время.

Это была одна из причин жить.

И в последние два года моей жизни это был способ изничтожить остатки моей невинности — изучением границ моего желания. А еще это была месть — моим родителям, не подготовившим меня ко взрослой жизни, Эми, что отправила меня плыть по водам, себе самому за собственную наивность.

Это была месть.

Здоровенный муравей-легионер метнулся ко мне на левый ботинок, подумал, не отхватить ли ему диверсией кусок от моей воскрешенной трупной плоти, после чего поспешил вперед, к своей главной цели.

Десять тысяч муравьев последовали за ним.

Я отступил в сторону. Пухлый мешок уплощился, красный поток расплескался по лесной подстилке. Темная пелена телец ринулась к пледу, мятущаяся в едином порыве жизнь, состоящая из кусачих, кислотных единиц. Авангард прокрался тайком вдоль перевернутой подошвы бухгалтера, покорил вершину его пятки, продрался сквозь косматый лес голеней и замер в долине тыльной стороны колена. Бухгалтер потянулся смахнуть заплутавшее насекомое, почти не нарушив ритма. Муравьи направились дальше, к ним присоединилось подкрепление. Они преодолели великие бедренные равнины, подобрались к ягодичным холмам, пренебрегли сопротивлением руки в бреющем полете, завладели копчиком и рванули по обширной пояснице к плечам. Армия рушилась на мужчину, как патока, капала с боков и оседала на флангах у женщины: стремительная, щекотная река жизни, текшая вовне и вверх, распространявшаяся, набрякавшая.

Встревоженный вопль бухгалтера и, следом, крик менеджера остался для надвигавшихся сил не услышанным. Основной натиск подкрепило взятие в клещи, резервы теснили гораздо более крупного противника внезапными ударами по рукам и шее. Муравьи завладели каждым дюймом территории сражения: заполнили рты и глотки своих врагов, сокрушили их стены, захватили их башни, осквернили их капища.

— Пока вроде все неплохо, — буднично отметил Раздор, почесывая висок. — Некоторые чуток перегибают с задором — возможно, от жары.

Смерть с видом глубокого разочарования присел рядом.

— Не понимаю, что я тут делаю.

— Да все то же самое. Завтрак, подготовка, обед, прекращение, ужин, сон. А что еще-то?

— Должно быть что-то.

Раздор сменил тему, заскучав от метаний Смерти.

— Что на ужин?

— Не помню.

— Чур только не курица опять.

Смерть уставил в него пустой взгляд.

Неприятель разделился на две группировки: ходячий, вопящий ковер муравьев (мужчина) и катающийся, кричащий ковер муравьев (женщина). Оба обречены. Мужской ковер выбрасывал дрожащие руки и брел к лесу; женский сумел раздавить кое-кого из захватчиков, но, к несчастью, распахнул глаза неукротимому отряду элитных войск.

— Приглядывай за ним, — сказал мне Раздор, имея в виду движение бухгалтера к деревьям. — Направь его обратно к поляне, если уйдет слишком далеко.

— А если они на меня нападут?

— Тебя не тронут, — хохотнул он. — У тебя совершенно не тот запах.

Тревога оказалась напрасной. Бухгалтер рухнул на гребень земли на дальнем краю поляны, его сопротивление сокрушено мощью штурма. Менеджер проектов совершила несколько отчаянных перекатов и постепенно замерла у наших ног. Восстание врага потерпело поражение: муравьи добились славной победы.

Они взялись делить военные трофеи, распределяя награды поровну между всеми воинами. Постепенно, методично армия обглодала плоть и жир, оголила окровавленные узлы мышц, обглодала мышцы, явив кости и внутренние органы, обглодала внутренние органы и оголила скелетную суть. Кости очистились от всякой плоти и крови, пока не осталось лишь несколько случайных волосяных луковиц.

Наши клиенты стали высушенными, опорожненными, выскобленными людьми. Остовами, шаблонами, планами людей. Воспоминаниями, эхом, искажениями людей.

— Видишь, — сказал Раздор, — они все под низом, на хрен, одинаковые. Не суть делает их разными, а поверхность.

Я ответил ему тем, что меня вырвало. Опять жжение, кислота, едкий запах. Ощущение, что из меня все выкачали, желание умереть.

Второй раз за два дня.

* * *

Лихорадочное усвоение плоти завершилось. Густые узоры темно-красной материи распались. Некоторые муравьи уже устремились к кромке леса. Я еще утирал рот, а Раздор уже протягивал мне маленький бурый мешок.

— Собери сначала самых шустрых.

Смерть двинулся по левой стороне поляны, я — по правой. Раздор ринулся прямо, перешагнув через свежий скелет менеджера проектов. Его методика сбора муравьев: загребать громадными ручищами прямо в мешок как можно больше. Смерть подбирал муравьев по одному, каждому улыбался, после чего кидал к себе в мешок, затем возвращал на лицо глубокую угрюмость. Я объединил оба метода, загребая лишь когда был уверен, что моя воскрешенная плоть не окажется обглоданной с воскрешенных костей. Работа была потной и тяжкой. Собирать десять тысяч шевелящихся насекомых — изнурительный труд для кого угодно, но в особенности для недавно мертвого.

Через десять убийственных для спины минут под палящим солнцем я присел рядом с бывшим бухгалтером и положил руку ему на улыбчивый череп.

Смерть приближался с усталой улыбкой. Он продолжал вытаскивать муравьев из лесной подстилки, подбирая их, как лесную ягоду, разговаривая с ними, но, когда дошел до меня, сел и приобнял меня за плечи.

— Отдыхаете?

Я кивнул.

— Не спешите.

— Зачем мы их всех собираем? — спросил я.

Он улыбнулся.

— Каждый муравей несет в себе крошечный фрагмент наших клиентов, и каждый значим, потому что содержит малюсенькую часть целого. Миниатюрную копию. Вместе они составляют последовательность шифрованных сообщений, подходящих друг к другу, как головоломка. Эти сообщения помогут нам воссоздать, если потребуется, эту пару, которую мы разъяли.

— Но даже если переловить всех муравьев, как добыть из них плоть, которую они съели?

— Микрохирургически, — ответил он.

Я возобновил зачистку, обходя поляну в поисках беглецов. Остановился рядом с останками женщины и уставился в невыразительные глазницы. Голова у нее была пуста, как ведро на дне пересохшего колодца; ее голые, истерзанные сражением кости постепенно пропекались на солнце. Я опустился на колени и погладил ее по макушке. Муравей-легионер вылез из уголка ее смеющегося рта и поспешил по кости скулы. Я поймал его, мгновение поглядел, как он беспомощно шевелится, и раздавил между большим и указательным пальцем.

— Сколько поймал? — спросил Раздор у Смерти.

— Тысячи полторы примерно. А ты?

— По крайней мере семь тысяч. — Он обратился ко мне. — Сколько?

— Не знаю. — Я посмотрел на мешок и покачал головой.

— Дай глянуть. — Раздор отнял у меня мешок, открыл его и тщательно изучил содержимое, после чего объявил: — Может, сотни три или четыре. — Вид у него был сардонический. Пот капал с его темных кудрей, катился по красным щекам. — Все живы, по крайней мере.

Он вытряхнул мой мешок в свой и вернул мне.

Каждого найденного после этого муравья я давил.

Близился вечер. Поляну уже затеняли деревья, налетал прохладный ветерок. Промежутки между муравьями делались все больше. Мешок Раздора набряк жизнью.

Во мне роились воспоминания, неосязаемые, неуправляемые. Я не мог сказать, определяют ли они, кто я есть или чем должен стать. Эми, Люси, решение, которое я должен принять, мое гробовое существование — все это вихрилось так быстро и так часто, что ни на одном отдельном образе не сосредоточишься, не отделишь его от беспорядочного целого. Этих мимолетно ярких летучих насекомых не поймать.

— Всех собрали? — спросил Смерть, добавляя своих муравьев к коллекции Раздора.

Раздор потряс мешок и повернулся ко мне.

— Сколько?

— Четыре.

— Примерно двадцати не хватает… Примерно с ухо. Вряд ли стоит возиться.

Я отдал ему оставшихся у меня муравьев, не сообщив, что все они раздавленные.

Когда мы покидали поляну, Смерть ненадолго остановился и жестом попросил нас подождать. Склонил колени, выщипнул что-то из травы, мимоходом осмотрел и выбросил.

— Что, еще один? — спросил Раздор.

— Нет, — ответил Смерть.

Слуховое окно

— Над лестницей в соседнем доме есть технический лаз. Люк. Никак не больше двадцати ярдов вдоль крыши. Умоляю.

Времени не осталось ни думать, ни возражать. Он будет на пороге через несколько секунд. Я поспешил к круглой башне, сдвинул несколько рядов порнографических фильмов с книжного стеллажа, попробовал на прочность несущие кронштейны и принялся взбираться.

— Быстрее. Он на говно изойдет.

Пока я карабкался, мой ум отказывался думать о практических вопросах — например, что я буду делать, если выбраться не удастся, или как стану управляться на крыше, или лучше все же пусть голова кругом от драки и взбучки, — и уведомил меня, что подобное выражение слышит от Эми впервые.

Я уселся на вершине шкафа и глянул в слуховое окно — две квадратные фрамуги составляли единое прямоугольное отверстие длиной с небольшого человека. До шпингалета не достать совсем, но не успел я попросить о помощи, Эми оказалась подо мной — толкала окно длинным деревянным шестом.

Открылось оно на три дюйма. Я попробовал расширить зазор, но пара латунных петель не позволила.

В дверь заколотили.

Выбора не было: придется бить стекло в одной из фрамуг. Крепко вцепившись в шкаф левой рукой, я надавил на стекло правой, защитив ее рукавом. Первая попытка оказалась недостаточно сильной. Вторая — неприцельной: я попал в скат крыши, чуть не свалившись. Эми увидела, что я задумал, и робко нажала на нижнее стекло; оно треснуло. Она громко выругалась и предприняла вторую, более ожесточенную попытку.

Окно вдребезги.

Я инстинктивно отвернулся, защищая лицо. Возник краткий, фантастический миг тишины между оглушительным боем стекла и тихими отскоками осколков от ковра на полу. На шум откликнулись кулаки, молотившие в дверь, и полились те же проклятья и угрозы, какие я слышал на микрокассете, надежно хранившейся теперь в ячейке на вокзале.

В черную иззубренную дыру лился дождь. Эми слабо улыбнулась мне и направилась в прихожую, туфли хрустели по стеклу на ковре.

Я выкорчевал остатки стекла, пока не остался чистый путь бегства: деревянная рама ровно в два фута. Я почувствовал смутное покалывание и осмотрел ладонь. Десяток крошечных порезов и несколько маленьких осколков, застрявших в ранках. Рукав рубашки изорван и испачкан. Я пренебрег мелкими осколками и сосредоточился на одном крупном, неправильной формы, что врезался глубоко в запястье. Когда я вынул его, ярко красная кровь, темно-бурая в лунном свете, потекла вдоль кости предплечья и вниз по ладони. Зрелище вышло тошнотворное, но я заставил себя отвлечься. Сел на корточки, слегка подался вперед, затем потянулся к сырому, поздневечернему небу, пока не схватился за оконную раму. Дождь превращал струйки крови у меня на руке в бледные розовые ручейки, они капали на ковер, но меня больше встревожило резкое, настойчивое давление воды на кожу. Я подался еще дальше вперед и высунул наружу голову.

Мокрый черепичный скат круто ниспадал от слухового окна во тьму. Там уклон делался менее резким, и черепица мягко ниспадала до узкой плоской кромки. Я крепко схватился за раму, не обращая внимания на приступы боли, что простреливали мне руку, от осколков, которые я не вынул. Внизу повернули в замке ключ, и я бросился вперед и оторвался от шкафа. Рама скользнула в закрытое положение, чуть не сбросив меня вниз, но, быстро подтянувшись, я преодолел краткое опасное расстояние сквозь брешь и наружу, на осклизлую черепицу.

Вечер стоял прохладный, сырой и ветреный. Солнце село, погрузив скат крыши в глубокую черную тень. Я едва мог различить что-либо в сумраке, и внутри меня вздыбились паника и страх, головокружительное сочетание тошноты и ужаса. Я трижды глубоко вздохнул и улегся на скользкую кровлю, держась пальцами за раму. И лишь когда почувствовал себя надежно, позволил я себе глянуть на округлую крышу башни — туда, где она соединялась с двускатной крышей квартиры. До стыка было пять ярдов или, может, побольше — а кроме того, чуть большее расстояние до высокого отверстия, которое, я надеялся, и было техническим лазом.

Мне стало тошно. Я знал, что, если гляну вниз, голова у меня закружится, хватка ослабнет, и я упаду. Я лишь сейчас, когда уже ничего не изменишь, осознал, что принял совершенно неверное решение.

Из квартиры подо мной донесся крик.

— Что за херня?

— Вор, — вякнула Эми с убедительным страхом в голосе. — Пытался…

— Где он? Он тебя обидел?

Тишина, прерываемая лишь всхлипами. Показала ли она ему на слуховое окно или нет, мой путь отступления был очевиден.

— У него было оружие?

Плач усилился. Я предположил, что его сопровождало качание головой, хотя кивок был бы мне сейчас полезнее.

— Я убью его.

— Нет! — воскликнула она. — Звони в полицию…

— Нахуй полицию.

Разговор прервался. Я услышал стук двери — распахнутой и захлопнутой, а затем звук грохочущего металла. Я подтянулся так, чтобы голова оказалась на уровне рамы, и заглянул внутрь. Эми сидела, скрестив ноги, на ковре, лицо закрыла руками. Тело у нее дрожало. Ее окружали ярко сверкавшие осколки. Как ни странно, я вспомнил, что она всегда сидела так, когда бывала расстроена… Вскинул взгляд и увидел Дермота с алюминиевой стремянкой, словно он собирался довершить какую-то недоделанную работу по дому. Он заметил, что я смотрю в окно, и, хоть я и не разобрал слов, поскольку по черепице тарахтел дождь, мне удалось прочесть по губам:

— Мудила, — сказал он.

Стремясь лишь выжить, я отдернул голову от разбитого окна, но этот порыв вывел меня из равновесия, и рука соскользнула с рамы. Я начал падать, неуправляемо. Паника изничтожила любые остатки управляемости.

Я исторг долгий, громкий вопль ужаса.

Глад

Я доел свой скромный ужин и вернул тарелку на поднос. Смерть пригласил меня поесть в столовой, однако я отказался, предпочтя одиночество. Сделал себе несколько тостов и вернулся в спальню, надеясь, что еда облегчит плескавшуюся во мне тошноту. Но от еды все стало только хуже.

Я сдвинул поднос на середину комнаты. Пол вздыбился навстречу. Из коридора долетел громкий смех. Голос Раздора. На пути назад к машине в тот вечер он грубо отобрал у маленького ребенка бутылку минеральной воды и охлаждался ею в «метро». Воспоминание подняло мне желчь к самому горлу. Я встал, и потолок опустился. Пошел к платяному шкафу — и стены медленно двинулись внутрь, дюйм за дюймом, и не успел я открыть дверцу и выбрать себе одежду на завтра, как потерял сознание.

* * *

Меня разбудил стук до того слабый, что я не был уверен, слышал ли его, пока он не повторился мгновение спустя. Я не ответил. Лежал на полу, свернувшись, как эмбрион. Мне кратко приснились сегодняшние смерти, и память о сне еще не улетучилась. В глубине себя я знал, что такой апогей моего найма в Агентстве мне не подходит. Ум нашептывал какие-то смутные, дурацкие, метафорические затеи о страсти, о выходе за черту и саморазрушении, но у меня были куда более веские причины отказываться от этого. Мощное ощущение, что этот вариант слишком похож на то, как закончилась моя жизнь много лет назад, и неизбывное чувство, что я не желаю еще раз повторять этот опыт.

Третий стук.

— Кто там?

— Глад.

— Подождите. — Я встал на колени, затем постепенно поднялся. — Заходите.

Глад отпер дверь, приоткрыл ее и протиснулся в щель.

— Все в порядке?

— Нормально.

Он ответил приятной улыбкой. Походил на вампира Носферату на прозаке.

* * *

В моем детском представлении Бог был очень похож на Глада. Я отказывался соглашаться с классической картинкой маразматического старикашки с пушистой седой бородой, в длинной белой хламиде и в бурых сандалиях. Мне нравилось видеть его скорее как премудрого, лысеющего, интеллигентного господина с умеренно приличным вкусом в одежде, извращенным чувством юмора и с некоторой зловещинкой… Но в ту пору у меня всегда было свое видение мира, и я расстраивался, если ему кто-то противоречил.

Пока я рос, мои представления о Боге менялись. Постепенно его лицо скрыла маска. У маски была твердая поверхность и замершее выражение, и была она громаднее и могущественнее всего, что я когда-либо видел. Затем, примерно в свои пятнадцать, я осознал, что вообще больше не могу представить Бога — лишь его неподатливую личину. С того времени и вплоть до самой смерти я никогда не был убежден, прекратил ли Бог существовать или же просто играет в ребячливые прятки. Моя праздная вера осталась, потому что образ интеллигентного господина оказался очень силен. Но вера оказалась уязвима — она больше не имела значения.

Что ж. Живешь, умираешь, открываешь истину, а истина в том, что мне по-прежнему невдомек. Мертвым, как и всем прочим, приходится ждать доказательства существования Бога. Жизнь после жизни, разумеется, есть, но подразумевает ли она в конечном счете бороду в сандалиях — не могу сказать.

Вот так облом!

* * *

— Завтра мы с вами работаем вместе, — наконец произнес Глад. Лицо у него было очень бледным, и закрадывалось подозрение, что на те участки, где проявляется малейший признак доброго здравия, он наносит белый грим. — Подумал зайти поздороваться.

— Угу.

— Нас толком не представили. — Он протянул мне пальцы. Хватка у него была до того слабой, что рукопожатие получалось как с перчаткой. — По правде сказать, друзей у меня немного.

— Здесь вы не одиноки.

Он рассмеялся, но попытка вышла куцая, жалкая, больше похожая на вздох.

— Трудно быть ходячим, когда привык ко гробу.

Я кивнул и сел на кровать.

— Как устроились?

— Не знаю. — Я боролся с волной тошноты. — Все кажется таким… запутанным.

— Всегда так. Новые подмастерья. Очень понятно.

— Дело в том, что более всего меня путает, почему я здесь. В смысле — почему я?

— Повезло, — сказал он. — Нечестивая Лотерея. Ваш номер выпал. — Он облизал губы тонким и розовым, как у змеи, языком. — Ну и Ад, конечно. — Он мимолетно вгляделся в меня — возможно, чтобы подогреть мое любопытство.

— Слыхал.

— Порвали на части. Выпотрошили.

— Ужас какой.

— Хуже того. Один из немногих способов, каким может умереть бессмертный.

— Какая жалость.

Он согласился и присел на край кресла.

— Еще и обстоятельства подозрительные. Поначалу смахивало на Церберовы проделки, но все не так просто. Кто-то Цербера выпустил. — Он заговорил тише. — Смерти Ад не нравился. Смерть терпеть не мог, что Ад повсюду за ним таскается… Дебош в то же утро пек маково-медовый пирог. У него, может, до сих пор изо рта пахнет… Раздор не пришел к завтраку аж до половины одиннадцатого. Очень скрытничал про то, где пропадал. Мор играл с Цербером в саду в одиннадцать. — Далее вновь заговорил как обычно: — Мог быть кто угодно.

— Может, случайно?

— Вряд ли. Очень мало что бывает так.

Я примолк.

— А вы чем занимались?

— Готовил завтрак. — Вопрос его не смутил. — Ад был мне ни враг, ни друг. Как и все прочие.

Я задумался, удастся ли мне вообще добиться правды о бывшем помощнике Смерти. У меня имелись свои подозрения, однако точная картина его кончины по-прежнему оставалась тайной.

— Вы, я вижу, закончили, — сказал Глад, показывая на поднос. Я кивнул, он забрал его. Направился к двери, а меня настиг неуправляемый позыв поделиться с ним чем-нибудь. Я чуял — без всякого логического объяснения — братский дух.

— Хотите, расскажу мой самый-пресамый любимый анекдот всей моей жизни?

Он остановился. Улыбнулся.

— Люблю анекдоты. Ну-ка?

— Вот. — Я откашлялся. — Рыба заходит в бар и заказывает выпивку. А бармен ей такой: «Чего такая снулая?»

Я ждал.

— А в чем соль? — спросил он.

СУББОТА

Смерть от удушья

Семь очей на семь вымён

Проснулся я муравьем.

Меня временно выпустили из мешка. Семь дней мне позволили двигаться в строгих границах лесной поляны. Я выполнял работу Агентства под присмотром Смерти. Если ослушаюсь, меня раздавят.

Я оделся и поспешил по коридору в столовую, чувствуя себя Грегором Замзой из «Превращения». Добравшись до двери, я не услышал ни разговоров, ни движений. Легонько постучал.

Никакого ответа.

Открыл дверь. В столовой было пусто. Хлопья к завтраку и фрукты мне оставили, как обычно, на месте Глада, там же стояла полусъеденная плошка йогурта. Глад читал «Ежедневный телеграф»[41], заголовок на второй странице невыразительно гласил: «Требуется усилить безопасность на ярмарке». На стуле Раздора валялись «Оксфордские времена»[42], с таким же скучным заголовком: «Исчезнувшее тело озадачивает полицию».

— Кхм-кхм-м-м! — прокряхтел чей-то голос. Я подскочил на пару дюймов, сшиб стул и неудачно приземлился на свою трехпалую правую ступню. Оглядев комнату в поисках обидчика, я с облегчением обнаружил, что это Дебош.

Попытался сказать спокойно:

— Что, простите?

Он дважды хрустнул яблоком, которое держал в руке, высосал сок из откушенного и сглотнул.

— Я сказал: «Ой, это вы».

— Это я.

— Сядьте. Пожуйте. — Он лихорадочно замахал руками, показывая на мою тарелку, после чего вернулся в кухню.

— Где все?

— Уже поели, — ответил он лаконично.

— Правда? — Я задумался, который теперь час.

Он высунулся из-за распашных дверей и улыбнулся.

— Совещания по субботам ранние.

То, что меня пригласили на совещание в среду, а сегодня из него исключили, не очень-то меня беспокоило. Я никогда не считал, что меня жаждут видеть, если был официально куда-нибудь зван, и что меня отвергают, когда не был.

Эми относилась к этому иначе. Она как-то раз объясняла мне, что приглашение есть знак, что ты известен где-то еще, что ты не просто отдельный холмик земли в архипелаге из пяти миллиардов островов. С ее слов, это впрямую противоречит тому, что нам не раз говорили, — что мы случайная форма жизни, населяющая незначительную планету, которая вращается вокруг невыразительной звезды на краю галактики, содержащей миллионы одиноких солнц во Вселенной, заполненной одинокими галактиками.

Но меня она не убедила. Даже сейчас мне, ходячему мертвецу, уютнее с мировоззрением мертвых. Одиночеству они рады, потому что оно неизбежно. Они отказываются тревожиться о том, чего им, возможно, недостает, и думают только о том, что у них есть.

Жизнь, допустим, — праздник, а их не позвали, ну и что?

— Обсуждают что-нибудь важное?

Дебош вернулся и сел, держа связку минибананов.

— В основном дела. Смерть свел цифры последнего месяца по продажам сувенирки с Семиоким агнцем. Конфиденциальные сведения — поэтому меня и не позвали. — Он очистил первый банан, держа его за черенок вверх тормашками и быстро двигая запястьем. — Хотя, спроси меня, я б сказал, что мое мнение им бы не помешало. Вся эта апокалиптическая херня и так уже слишком громоздкая, скоро кирдык ей.

Я безмозгло улыбнулся.

Какое-то время ели молча. Уже наступил жаркий день, из открытого окна доносился прерывистый шум транспорта. Между ложками хлопьев я наблюдал, как мой сосед запихивает себе в глотку банан за бананом.

— Эй, — произнес он наконец, — хотите скажу кое-что странное про Семиокого агнца? Что Иоанн забыл упомянуть в Откровениях?

Я промямлил согласие, доскребая остатки хлопьев из плошки.

— Ну… — Он содрогнулся. — Штука в том, что у него и вымён семь. Гадость, а?

Я уставился на него, а он принялся за последний банан, огладил живот, рыгнул.

— Вы не знаете, что мне сегодня предстоит? — спросил я.

Он улыбнулся.

— У вас, С. и Г. по плану П. З. Глад присоединяется, чтобы помочь со всяким уморением от голода. Простейшая наблюдательская задачка вообще-то. — Я понятия не имел, что такое «П. З.», но Дебош продолжил прежде, чем я успел спросить. — А, да — Смерть говорит, чтоб вы прочли Дело жизни у Шефа в кабинете, как в четверг. Если вам понятно, о чем речь.

Я кивнул.

— Сказал, что не промахнетесь — папка прямо на столе. — Он сунул руку в карман пижамной куртки, извлек маленький ключ и кинул его мне, затем глянул на часы. — Пора мне одеться. Я нужен Раздору на детской игровой площадке. Устроим несколько утренних субботних драк. Может, родителей втянем. — Он потер руки и встал, бросив недоеденное яблоко в плошке с йогуртом.

Когда он открыл дверь, я принял важное решение. В отличие от Грегора Замзы, я решил обратить свое превращение вспять. Не мог я оставаться насекомым и при этом выжить.

— Помните, что вы говорили в четверг? Дескать, вероятно, у вас есть такое, что может уберечь меня от гроба?

Лицо у него осталось невозмутимым.

— Конечно.

— Я бы хотел узнать, что это.

— Вечером потолкуем, — сказал он.

Пустой покойный

Я отпер дверь в кабинет Шефа и уже собрался войти, как услышал громкие голоса из Переговорной. Искушение оказалось слишком сильным. Подслушивать — одна из сторон детективной работы, которая меня интересовала сильнее прочих, пока я был жив, поскольку всегда можно гарантировать, что подозреваемые под наблюдением говорят о своих поступках разным людям разное. Захватывающе оказывалось и предъявлять обманщику его обман. Он либо начинал отчаянно примирять противоречащие утверждения, либо отпираться от того или другого, или же просто ломал обвинителю нос.

Сейчас я не боялся ни одного из этих исходов, но из привычки проверил лестницу и коридор, после чего приложил ухо к двери. Первым услышал голос Смерти.

— …футболки и молочные продукты — на двадцать пять процентов, благодаря погоде. Продажи бейсболок, мягких игрушек, кухонных полотенец и кружек остаются стабильными. Продажи грелок ожидаемо упали. На будущее маркетинговые исследования подсказывают, что брендированная линейка апокалиптических детских игрушек в это время года будет идти хорошо. Что-то в духе «Семиокий агнец против Зверя» или же ролевки «Семь печатей». Шеф предполагает, что может быть потенциал даже для коллекционных фигурок Четырех всадников с соответствующим оружием и свитой. Целесообразными окажутся сопутствующая видеопродукция и компьютерные игры — когда главные персонажи станут опознаваемы.

— Это все очень интересно, — перебил Мор, — но нельзя ли все же двинуться дальше? Мне до обеда еще нужно несколько анализов провести.

— Правда? — огрызнулся Смерть. — И как там кровоподтек поживает?

— Почти исчез. А что?

— Не сработало то есть?

— Я все еще на стадии испытаний. Исходные результаты были чрезвычайно положительными. Лучше, чем кто угодно из нас мог предсказывать.

— Но не сработало?

— Распространение было очень впечатляющим. Почти полное покрытие торса. И чрезвычайно болезненное.

— А затем все исчезло?

— Да.

— То есть не сработало?

— В окончательном смысле — нет.

Я отвернулся. Единственная неувязка с подслушиванием: чересчур часто оказывается, что ничего интересного не слышишь.

Я взобрался по винтовой лестнице и вошел к Шефу в кабинет. Утреннее солнце слепило сквозь мансардные окна, и от кипенной яркости комнаты я сощурился. Направился к письменному столу, где сегодня располагался компьютер, принтер и зеленый вкладыш с документами — и всё. Огонь в камине давно умер. Стойка с папками исчезла.

Во вкладыше содержалось Дело жизни. Я открыл его, изучил три ряда цифр, закрыл. Не в силах был читать еще двести страниц сухой статистики. Сунул документы обратно во вкладыш, затем прогулялся немножко по кабинету, не размышляя ни о чем в особенности, просто радуясь одиночеству. Крутнул ручку лотерейного барабана и послушал, как тарахтят шарики. Десяток раз опустил и поднял жалюзи на окнах. Сел за компьютер, но не ощутил никакого позыва извлечь еще данных — ни о себе, ни о своих нанимателях. Не мог объяснить почему. Вяло и пусто мне было.

Мертвые так себя все время и чувствуют: пусто. Иногда они желают заорать об этом, напугать живых, порвать мир в клочья. Но их никто не слышит. И поэтому они просто продолжают чувствовать себя пусто.

Но сейчас было иначе. Ощущалось как меланхолическая пустота живого.

Я лег на теплый лоскут солнца на ковре, закрыл глаза и поплыл — то прочь из сознания, то обратно. Вообразил себя сновидцем в «Перле»[43] — семисотлетней поэме, которую я читал в школьной библиотеке, где в видении открываются религиозные и философские истины. Пересказал себе историю Лазаря, заменив Иисуса Смертью, а старика — самим собой. Вспомнил персонажа по имени Билли-Враль[44] из книжки с таким же названием, защищавшего себя от невыносимой действительности живым воображением. И, неизбежно, смытый с борта морской груз моего личного крушения всплыл на поверхность.

Я вспомнил последний случай, когда разговаривал с Эми еще как ее возлюбленный. Мы были в шестидесяти трех милях друг от друга, потому что она переехала в Лондон и устроилась на работу, подробности которой я больше не помню. Мы говорили по телефону, я не видел ее уже два месяца — после нашей последней беседы в кафе «Иерихон». В конце разговора я сообщил ей, что наше насильственное расставание опустошило меня изнутри. Пытаясь заполнить хоть малую часть этой пустоты, я добавил, что люблю ее.

— Зачем? — спросила она.

И я положил трубку, потому что не смог придумать ответ.

По-прежнему не могу, даже теперь.

Я двигался вспять все дальше, и на меня плыло все больше смытого.

Впервые мы с Эми поговорили в доме у общего друга. Шла большая вечеринка для публики из нашего класса, и пригласили всех — даже меня. Помню старый магнитофон, обилие алкоголя и блевотину на коврике в туалете. Примерно в середине вечера я заметил ее: она сидела на полу, скрестив ноги, спиной ко мне. На ней были синие джинсы и белая футболка. Мы замечали друг друга и в школе, но я был слишком замкнутым, чтобы с ней заговорить, а она никогда не выказывала чрезмерного интереса. Она обернулась и застукала меня — что я на нее смотрю.

— Привет, — сказала она и улыбнулась.

— Привет, — сказал я.

— Я Эми.

— А я… очень рад познакомиться.

Она рассмеялась, хотя я не собирался ее веселить.

Ее смех спас мне жизнь, потому что накануне я помышлял о самоубийстве. Такое с подростками случается настолько часто, что и упоминать об этом не стоило бы, да только в тот раз все было очень серьезно. Дело не только в отсутствии смысла, в чувстве, что мое будущее несет меня к хаосу, и в ощущении, что распались все очерченные элементы моей жизни, — это все в порядке вещей. У меня же случилось внезапное и всепоглощающее осознание, что бытие — не уютный, узкий взгляд, в какой я верил, глядя на родителей. Мне открылось: я увидел будущее не как неизбежное продолжение безусловно счастливого детства с его ясными нравственными границами и простыми решениями, а как устрашающую гидру, что проступает в густом тумане. Ответственность, сексуальность, совесть, многосложность, власть, самоопределение, смертность — эти слова перестали быть абстрактными понятиями, какие обсуждают в читанных мною книгах, и сделались единой злобной тварью с семью рептильными головами, от которой мне никак не удрать. И ужас ее заставил меня желать себе смерти. Помню, шел я в уборную и повторял: «Это чересчур… Это чересчур…» Хотел вскрыть себе вены и растаять в забвении — мысленным взором я уже видел, как течет кровь. Но когда я добрался до уборной, обнаружилось, что мой отец недавно переключился на электробритву, и мне пришлось остаться в живых еще на целый день — день, который принес мне смех Эми, затем ее дружбу, а в конце концов — ее любовь… Но с того кошмарного мига откровения и далее я всегда осознавал, что гидра прячется где-то в тумане, и счастье мое навсегда осталось условным.

Видимо, я имел суицидальные наклонности, поскольку был букой. Все подростковые годы я себе казался несуразным, неслышным и незримым. Часто шутил так, что никто не смеялся, сердился и за это бывал высмеян, делал заявления, которых никто не слышал, входил и выходил из помещений незамеченным. И у меня не нашлось никаких больших талантов. Я был пытливым книгочеем, но не одарен интеллектуально, а из-за болезней в детстве до выдающегося образчика физической силы так и не развился.

А вот и совсем старые плавучие обломки. Совсем маленьким я болел, потому что мама держала меня в стороне от других детей. В результате у меня получился никчемный иммунитет, и, когда меня сдали в детский сад, я цеплял любую заразу. В больницу попадал через месяц и в три года едва не умер — на двадцать пять лет раньше срока.

Почему же я родился? Единственный осмысленный ответ: потому что мои родители меня хотели. Без этого желания я бы никогда не был ни хворым, ни пытливым, ни суицидальным, ни онемелым, ни счастливым. Я бы не познакомился с Эми, не имел бы любовниц, не стал бы сыщиком. И не соскользнул бы по мокрому скату крыши в Оксфорде однажды поздним летним вечером, вопя от ужаса.

Окончательный вывод неизбежен: мне было суждено умереть лишь потому, что мои родители желали, чтоб я жил.

Это и есть весь смысл бытия?

На крыше

Я дернулся к слуховому окну, однако лишь без толку захлопотал руками по осклизлой краске. Тысячу мгновений, содержавшихся в той единственной первой секунде, мне казалось, что я смогу затормозить, но мое тело скользило вниз по крыше все быстрее, по серой черепице, по крутому склону, скольжение ускорялось, ветер и дождь секли меня по лицу. Я бил руками и ногами по мокрому скату, надеясь задержаться, пытаясь замедлить нисхождение, но отчаянный юз продолжался.

Пока мои штаны не зацепились за отставшую черепицу.

Застрявшая ткань штанины дернула вверх левое колено. Край черепицы заскреб по голени, обдирая кожу, остальное тело продолжило движение вниз, и всего меня свернуло в узел. Я крутнулся вбок, чтобы избежать кувырка, но из-за этого лишь перекатился и теперь лежал спиной к краю. Моей импровизированной гимнастикой выломало черепицу, и я ощутил, что скольжу дальше. На сей раз головой вперед и на спине.

Я закричал.

Даже зная, что того и гляди нырну в восьмидесятифутовую пустоту над площадью, я первым инстинктом закрыл голову руками. Кратко попытавшись создать хоть какое-то трение пятками, но крыша оказалась слишком скользкой, и мои попытки лишь усилили ощущение падения, подчеркнули беспомощность. Я закрыл глаза и распахнул рот, как младенец, — но никакого звука не вырвалось.

Уклон делался более пологим: нижняя часть крыши впивалась мне в верхнюю часть позвоночника. К тому времени, как я осознал, что происходит, все мое тело сползло в неглубокий желоб. Я тут же вжал руки и стопы в черепицу, уцепился изо всех сил. На краткий миг я висел между жизнью и неминуемой гибелью, между воскрешенной надеждой и отчаянием — мое движение к краю замедлилось. Я опустил голову на грудь и смотрел, как удаляется конек крыши, пока постепенно и счастливо не замер, упершись плечами в шершавую угловатую кромку.

Я был в таком ужасе, что едва дышал. Видел белизну своих костяшек на фоне черепицы, ощущал, как выгибаются ступни в ботинках. Проливной дождь промочил мне одежду насквозь, бедра — черное «V» на фоне неба. Я чуть-чуть расслабился и опустил голову — облегчить напряжение в шее. Но там, где рассчитывал на кромку крыши, оказалась пустота, и миг спустя черепица, которую я расшатал штаниной, доехала до меня и стукнулась в левый ботинок.

Я запаниковал.

От неожиданности вскрикнул, и это усилие ослабило сцепку моего тела с крышей. Через мгновение та же черепица ударила меня по руке, и я инстинктивно отдернул ее. Утратив крепкую хватку, перевернулся и скользнул вбок, призывая на помощь. В последней отчаянной попытке спастись, я бешено замолотил руками, ища хоть что-нибудь, что поддержало бы мой сместившийся вес.

Почувствовал, как все тело переваливается через край. Но беспорядочные махи руками спасли меня: локоть застрял в водостоке, и этого рычага хватило аккурат для того, чтобы прервать падение. Давление у меня в груди и горле было таким громадным, что, казалось, оно меня раздавит. Вновь опустив голову и глядя дальше своих ступней, я увидел, что, прокатись я еще на дюйм — нырнул бы к собственной погибели.

Попытался двинуться, но всякая храбрость меня покинула. Нужно было что-то делать, но все до единой мышцы у меня в теле казались водой, как бумага, размоченная ливнем. Я сознавал, что первый же сильный порыв ветра оторвет меня от моих хрупких зацепок и перевернет на бок. Ничто в моем теле немощным приказам мозга не подчинялось.

Я закрыл глаза и подставил лицо дождю, смутно понимая, что кто-то смотрит на меня из слухового окна — и хохочет.

Рентгеновское зрение

Поездка получилась самой долгой за всю неделю. Всего три-четыре мили — но для кого-то, засунутого в гроб на много лет, это равносильно полету на Луну. Смерть вел, открыв настежь все четыре окна, Глад сидел тихо на пассажирском сиденье. Я улегся сзади и предался грезам, размышляя о дреме в кабинете у Шефа. Вверх глянул лишь раз и увидел кладбище, где умер в среду наш клиент.

— Куда мы едем?

— В лес Уайтем, — бодро отозвался Смерть. — Знаменитый местный живописный уголок. Я лично предпочитаю Кабаний холм, куда мы ездили вчера, но Шеф считает, что Уайтем гораздо прелестнее.

На Смерти была бежевая рубашка-поло, кремовые джинсы и ботинки-«катерпиллеры». Глад нарядился в побитую молью черную майку, черные джинсы и спортивные туфли. Помимо обычного моего облачения я выбрал лиловые трусы в петуниях, лиловые носки, вышитые зелеными морскими звездами, и лиловую футболку. Сегодняшняя надпись на ней: «МОЯ СЕМЬЯ ПОБЫВАЛА В АДУ, А МНЕ ДОСТАЛАСЬ ЭТА ЧЕРТОВА ФУТБОЛКА».

Мы ехали на запад к кольцевой, а я вновь провалился в грезы. Воспоминания окрашивали теперь каждый миг моего бодрствования. Я не мог их унять. Да и не хотел: они делали меня живее, чем когда бы то ни было с тех пор, как я пробудился в гробу. И мое желание жить крепло день ото дня. Я закрыл глаза и увидел ряд тонких черных деревьев.

* * *

Мы с Эми идем под снегом по западному берегу Темзы, к северному краю Портового луга. Темные сосны топорщатся на белизне вокруг нас, как иглы дикобраза. Снег неглубокий, скрипит под ногами, нехожен, нетронут. Золотой вечерний свет слепит сквозь прогалины между стволами, сверкает на льду набрякшей реки.

— Я просто не понимаю, как это может получиться, — говорит она. — Что-то не то, по ощущениям. Уже не то.

— А как должно быть то по ощущениям? — отзываюсь я.

— Лучше, чем сейчас.

Было время, когда мы росли, как эти деревья, соединяя ветви, деля свет, простирая корни, пока они не сплелись, как руки. Когда дул ветер, мы делались сильнее. Мы крепко проникли друг в друга, ничто не могло нас задеть. Но деревья росли все выше и толще, кора у них сделалась старой и узловатой, а соперничество за солнце и почву стало мешать росту.

— А чего ты хочешь? — спрашиваю я.

— Чего угодно, кроме этого. Чего угодно.

На краю темного леса у набрякшей Темзы мы говорим шифрами, что сотворили наши предки, и не упоминаем слова, в точности являющие, что мы чувствуем. Я до сих пор вижу резкие черты Эми, они застыли в отчаянии. Все еще слышу, как у нее постукивают зубы, кратко, забавно.

Смотрю, как черные волосы падают ей на глаза.

И она отбрасывает их в сторону.

* * *

— Что вам известно о нашем клиенте? — спросил Глад, обернувшись. Голова маленькая, лысая, тело птичье, одет в потасканное черное — похож на хворого грифа. Ум у меня все еще полнился снегом, и я помедлил, но чуть погодя осознал, что, вообще-то, ответить мне нечего.

— Не дергай его, — вклинился Смерть. — У него была трудная неделя.

За вмешательство, спасшее мне лицо, я был ему благодарен. За полчаса перед этим он обнаружил меня лежащим в полусне под мансардным окном у Шефа в кабинете. Он ни рассердился, ни озаботился, а попросту спросил:

— Закончили?

Я поглядел в заднее окно и в тени бузины увидел Эми.

Мы стоим вместе в мокрой траве на южном краю луга, после отчаянного рывка в попытке сбежать из гущи весенней грозы. Спрятались от ливня и хохочем истерически, неостановимо, взахлеб и припадками.

Смотрим, как дождь лупит по реке перед нами. Вода от него кипит и бурлит. Мы чувствуем капли, они проникают сквозь прорехи в листве. Слушаем полет грозы по деревьям. Все, что мы в этот миг скажем, будет иметь значение: интересно ли оно нам, знаем ли мы об этом хоть что-то — все равно. Мы в силах наполнить воздух словами любых очертаний, мыслями любых размеров, утверждениями, заявлениями и намерениями всех сортов.

— Я люблю тебя, — говорю я ей, притягивая к себе.

— И я, — отвечает она.

Мы обнимаемся, время схлопывается, и мир сжимается до поцелуя.

Бежим обратно через луг к городку; обратно по переулкам; обратно к кафе. Все никак не прекратим смеяться, болтать и вопить, мы усаживаемся, и люди смотрят на нас угрюмо. Эми высовывает язык хмурому человеку возраста моего отца, поворачивается ко мне.

— Ты правда меня любишь? — спрашивает она.

— Да.

Мы смотрим, как дождь струйками бежит по оконному стеклу, наконец умолкаем, а свет начинает меркнуть.

— А давай жить вместе? — спрашивает она и добавляет: — Давай возьмем и съедемся.

Дождь прекратился, и мы вновь на лугу, бредем босые по сырой траве. Вновь целуемся, более страстно, обволакиваем друг друга собою, стремимся к электрошоку прикосновения друг к другу, желаем давления атома на атом. И любовь заражает нас. Угоняет наши кровяные тельца, несется во все уголки наших тел, открывает огонь в кончиках пальцев на ногах.

Я коротко вскидываю взгляд и вижу, как солнце медленно тонет у нее за спиной — один из сотен разных закатов, какие будут у нас на двоих, тысяч разных небес.

* * *

«Метро» заскулил, когда мы съехали с кольцевой и начали взбираться на маленький крутой холм. На вершине Смерть свернул на гравийную автостоянку и заглушил двигатель. Нас окружало отлогое редколесье, спускавшееся позади и возносившееся впереди. Купы лиственных деревьев тихонько шептались на мягком ветерке.

— Так, — сказал Смерть. — У нас долгий путь до реки — там нам предстоит найти земляной бугорок с тонкой трубочкой-воздуховодом. — Мы двинулись по короткой каменистой тропе за кромку холма вдоль по лесистому склону, пока земля не вышла полого к шеренге плакучих ив. — Боюсь, я не помню в точности, где она захоронена, — объявил он, расхаживая туда-сюда по тропинке. — Сэкономим время, если разделимся.

Он направился сквозь ивы к реке. Глад принялся карабкаться по крутому заросшему деревьями склону — чтобы оглядеться. Я сколько-то прошел по тропе вдоль берега, затем остановился. Наконец осознал, что Дебош имел в виду за завтраком, сказав, что наш клиент — П. З. С учетом описания того, что мы ищем, это могло быть лишь одно и ничто иное: преждевременное захоронение.

Меня пробрало холодом, и я содрогнулся.

Снежное покрывало делает все, нам когда-то знакомое, неузнаваемым. Никаких указателей или опознавательных знаков — лишь хрусткая, белая земля, тонкая пелена павших хлопьев. Воздух жгуче холоден.

— Дурацкая была затея, — говорит Эми. — Не надо было тебя слушать.

— Нам уже не вернуться. — Позади нас деревья сомкнулись стеной темноты.

— Почему? Мы идем в никуда.

— Когда выберемся на другую сторону, узнаем, где мы.

— Бесполезный ты. Ничего никогда не делаешь, как надо.

Снег трещит и повизгивает у нас под сапогами. Сосны прорываются сквозь белизну, словно щетина у великана подбородке. Золотой вечерний свет слепит сквозь прогалины между стволами, словно солнечное сияние на воде. Мы медленно бредем вперед, незащищенные, стынем лицами на ледяном ветру.

— Какой смысл продолжать?

— Смысл есть всегда.

— Что-то не то, по ощущениям.

— А как должно быть по ощущениям?

Я гляжу на нее, записываю ее лицо в памяти. Вороные волосы, рот-порез, ведьмин нос, карие глаза-кинжалы. Зубы у нее постукивают. Черты застыли. Черные пряди соскальзывают.

Я архивирую воспоминание и оборачиваюсь. В зазоре между деревьями вижу холмик снега. Вздымается как волна, как дюна.

— Мост.

Она следует взглядом за моим указательным пальцем и кивает, но отчаяние остается. Мы — личности, разделенные временем и пространством. Она была одинокой свечкой в темной комнате, сияла, как звездный свет, была смерчем летящим, была морем и берегом, птичьей песней — и я был для нее всем этим. И я — задутая свеча, черная дыра, слабеющий ветер, пересохшее русло реки и долгий, громкий стон.

И она для меня — все это.

Бледная болезненная фигура Глада быстро шла по снегу у меня в голове. Сухие сосновые иглы усыпали его майку. Его появление застало меня врасплох. Я шагнул назад и вверх по склону и споткнулся о корень.

— Незачем так нервничать, — отметил он, протягивая мне руку.

— Незачем подкрадываться к людям, — возразил я.

— Нашли что-нибудь?

— Нет.

— И я нет. — Он остановился и коротко вгляделся в меня. Открыл и закрыл рот, как рыба. — Не читали Дело жизни, верно?

Я покачал головой.

— Не беда. Не очень-то и нужно, в самом деле. Простое похищение с выкупом. — Он поджато улыбнулся. — Нам главное добиться, чтобы все пошло не так.

— Я устал от всех этих смертей, — пожаловался я.

— Всегда непросто… Но привыкаешь. — Взмахом руки он позвал меня с собой по тропе. — Сегодня, к примеру, мне предстоит наблюдать процедуру уморения голодом. Убедиться, что тело истощило все запасы гликогена и жира. Если клиент выказывает серьезное истощение, под угрозой оказываются тканевые белки. Хороший признак. — Желтые глаза разъехались в разные стороны, как у ящерицы, затем вернулись на место. — И придется удостовериться, что воды она не получает… И что голод она действительно ощущает. — Он остановился. — Не любите все это, но и не отвергайте — делать все равно придется. Приказы Шефа.

— Смерть, похоже, думает так же, — предположил я.

— Ему, Смерти, — как мне, а возможно, даже хуже. Устал от всего этого. — Он умолк и вздохнул. Мы присели на клочок травы под плакучей ивой. — Работать на Агентство непросто. После первой тысячи лет начинаешь распознавать закономерности. Закономерности, что затем повторяются, и повторяются, и повторяются тысячелетиями. Трудно не заскучать напрочь. — Он вновь вздохнул. — Все прекращения разные, но все, по сути, одинаковы. Все, чего мы добиваемся творчески, — приятное дополнение… Но у Смерти нагрузка серьезнее. Не сами особенности работы допекают его, а причина ее. — Он поскреб безволосую голову длинными черными ногтями. — Мор и Раздор — другие. Всегда от своей работы получают удовольствие. Не задумываются.

— А Дебош?

— Новенький. Все еще задорный. С большими затеями. — Глад улыбнулся. — Может быть опасен.

Мы пошли по тропе обратно к тому месту, где исчез Смерть.

— Шеф пытается устраивать нам прекращения поувлекательнее… Но ему недостает сострадания. Никакого опыта взаимодействия с живцами лицом к лицу. — Он нахмурился. — Если б прочитали Дело жизни, как я, вы бы знали, что сегодняшнее прекращение нашему клиенту совершенно не подходит. Она не прожила свою жизнь так, чтобы подобную смерть заслужить. — Мы остановились в затененной живописной точке над сонной серой рекой. — Такое чувство, что Шеф режиссирует прекращения. Мухлюет с данными, какие мы собрали, чтобы получалась работа, удовлетворяющая его на личном уровне. У такого могут быть очень серьезные последствия.

— Почему вы с ним об этом не поговорите?

— Я бы хотел. Но ни разу с ним не разговаривал. Я никогда его не видел. — Он кратко хихикнул. — Иногда сомневаюсь, что он существует.

Издали донесся возглас:

— Сюда. — Вниз по склону, левее от нас, у реки.

Смерть стоял у размытого участка берега, окруженного деревьями. Узкий бурый бумеранг илистой воды изгибался к нам и от нас гладкой дугой, ее концы изрыгал и заглатывал лес. Приблизившись, мы увидели тонкую пластиковую трубочку, торчавшую над низким холмиком сырой земли.

— Еще жива? — спросил Глад.

— Едва, — ответил Смерть.

Он полез в передний карман джинсов и достал оттуда три пары солнечных очков, похожих на те, что я видел у него на рубашке-поло в понедельник утром. Вручил по паре мне и Гладу, последнюю оставил себе.

— А это зачем?

— Примерьте, — предложил он.

Я оглядел очки, держа их в руке. Толстый пластик, черные линзы. Простая оправа. Ничего необычного. Я пожал плечами и надел их.

Снял их тут же — испугался увиденного.

— Все в порядке, — успокаивающе сказал Смерть. — У всех так поначалу.

— Что произошло?

— Наденьте. Не снимайте. Поймете.

Я нацепил очки еще раз, и снизошел мрачный полусвет. Двое серых пришельцев лыбились среди смутного пейзажа призраков. Все было тенью, ничто не имело плотности. Я взбудораженно снял очки.

— Я не понимаю…

— Они помогают нам наблюдать, — пояснил Смерть. И на нем, и на Гладе очки были, и глаз их за черными линзами я разглядеть не мог. — В таких вот случаях очень полезны — когда нужно записывать точный миг прекращения. Но в целом мы применяем их, чтобы убедиться, что нашли правильную могилу, когда людей выкапываем. Взгляните сами. — Он показал на холмик.

Я надел очки в третий раз, и мир утратил цвета, скользнул в измерение мерцающих призраков. Словно верхний слой бытия содрали и явили угрюмую серую архитектуру под ним. Я посмотрел на скелета-великана рядом с могилой. Просвечивающие насквозь слои переменчивых узоров плавали по всему его телу: сумрачные одежды трепетали над пепельной плотью, плоть скользила по бледным мышцам и жиру, бесцветные органы висели внутри сетчатых корзин кровеносных сосудов. Пасмурный остов жемчужных костей скреплял все это существо воедино.

— У нас их в конторе целая коробка, — объявил он с гордостью.

— Как они действуют? — спросил я.

— Кто знает?..

Стоявшая рядом с великаном фигура была по сравнению с ним крошечной, но ее прозрачная хрупкость оказалась не менее неприятной. Он болталась передо мной, рот открыт в зубастой ухмылке. От складок белого мозга и от чахлого биения изможденного сердца мне стало мерзко.

— Потрясающе, верно? Смотрите дальше. Привыкнете.

У пейзажа не было глубины. Его черты лежали поверх друг друга внахлест чередой плоскостей. Я обернулся. Испещренная рыбой река оказалась грязно-серой тряпкой, скользившей меж двух плоских берегов. Я снова повернулся. Увидел тысячу футов склона холма и леса, смутно плававших в пространстве. Глянул вниз. Показалось, что я стою на воздухе. Сделаю шаг — и провалюсь к центру Земли.

Видение было отчетливее, чем на рентгене, но темнее дневного света. Чем дальше от меня, тем размытее.

Все равно что смотреть в прошлое.

Наконец я повернулся к могиле. Увидел земляной холмик, шесть футов почвы, деревянные стенки гроба. Увидел семь футов пластиковой трубки — от головы в гробу до скелетных стоп Глада. Увидел тело высокой молодой женщины, одежду, укрывавшую его, панику у нее на лице, тяжкое биение ее темного сердца сквозь водянистые прутья ребер. Увидел руки, сжатые в кулаки. Увидел серых червей, копавшихся в почве под нею, выжидавших.

И сквозь путаницу кожи, почвы и скелета я осознал — с ужасом, — что мы знакомы.

Белоснежка и три Агента

Мой мозг неупокоенного отказался усваивать эти данные и вновь переключился в режим выдачи фактов. Напомнил мне, что я когда-то параноически боялся быть похороненным заживо, поскольку такой вид смерти не оставлял возможностей побега: те, кто тебя хоронит, считают, что делают доброе дело, и обычно не выкапывают тебя каждую четверть часа, чтобы удостовериться, не ошиблись ли. Не я один боялся такой участи. Я знал, что существует около двадцати запатентованных приборов, разработанных, чтобы избежать неприятностей случайного погребения.

Я никогда не мог понять психов, которые в самом деле желали быть похороненными заживо — ради какого-нибудь рекорда. Такие люди есть. Они выработали два строгих правила, чтобы им во время подземного заключения было как можно менее уютно: гроб должен находиться не менее чем в двух метрах от поверхности и иметь максимальный объем в полтора миллиона кубических сантиметров; чтобы претендент на рекорд выжил, позволительна трубка для сообщения и питания с диаметром не более десяти сантиметров.

Как раз перед тем как умереть, я вычитал, что самое долгое добровольное погребение продлилось сто сорок один день.

А вам слабо?

* * *

— Приступим, — сказал скелет-малютка.

— Согласен, — согласился скелет-великан.

Я знал, кто это. Во вторник я ее видел еще живой. Вчера утром меня парализовало воспоминанием о ней. Это Люси. И я не мог усмирить воображение — вновь вспомнил миг, когда выбрался из своей раковины в кафе «Иерихон».

— Мне кажется, я в тебя влюбляюсь.

— И мне, — ответила она.

Когда мы познакомились, я решил, что она из тех людей, кто бросит тебе веревку разговора и потащит на ней в трясину собственной беды. В первые несколько недель я пытался заговорить с ней о чем-нибудь другом, но у нее случалась временная глухота. Она едва слышала, что я говорю, и частенько совершенно пренебрегала вопросами, которые я задавал; а когда все же отвечала, ответы эти выдавали глубочайшее непонимание вопроса. Просто общаться было испытанием — испытанием, которое мне показалось неотразимо притягательным.

Но с того мига, когда я впервые вылез из своего панциря, я обнаружил, что она умела быть и самым потешным и обаятельным человеком, с каким вообще можно мечтать познакомиться. Она рассказывала мне анекдоты, какие когда-то любил отец: безобидные, фантасмагорические и краткие. Однажды она рассмешила меня так, что у меня потом судороги в животе не проходили целый час. Такими вот воспоминаниями и дорожат ходячие.

И мы стали любовниками. Мы хотели, потому что были очень счастливы. Но то была ошибка, и все продлилось девять дней. Я не заявлял, как в свое время Эми, что оно «по ощущениям не то». Не искал в Люси таких ползучих признаков отвержения, как бывало с другими, какие убедили бы меня, что надо убираться, пока меня не выгнали. Даже не придирался к мелочам — вроде сильного телесного запаха или вони изо рта (за такое сочетание труп отдал бы жизнь, не будь он уже мертв). Напротив — и не сознавая этого, и даже сознательно не предполагая, что конец окажется так близок, — я обнаружил другое эхо моих отношений с Эми.

Весь наш роман прошел в постели. Мы ели всякую дрянь, спали наскоками, часто занимались сексом. Воплощали любое предложение — и Люси, и мое. Мы казались идеально совместимыми. И я помню все подробности ее комнаты — от горок мягких игрушек во всех углах до покрывала с леопардовым рисунком, от белого косматого ковра до артексного потолка. Помню, как лежал полуголый утром последнего дня и глазел на застывшие узоры сталактитов, словно мелкие белые звезды, собранные в безумные созвездия. Я даже помню эти узоры: зверей, еду, лица и беспорядочные вихри солнц. Мне было уютно и расслабленно, я был волен воображать что угодно или ничего, как это часто случалось давным-давно у отца в кабинете.

Наши отношения виделись такими открытыми и естественными, что, казалось, я мог предложить ей что угодно, и меня, лежавшего в постели, глазевшего в потолок, посетила мысль. Обычно я бы подождал несколько недель, прежде чем заикаться о своих необычных половых предпочтениях, но фантазия подогрела желание, а желание потребовало удовлетворения. Я откинул покрывало и встал.

— У меня для тебя сюрприз, — сказал я.

Она сонно улыбнулась.

Я ушел из спальни и добрел до кухни, где повторил игру, когда-то предложенную мне Эми. Добыл пластиковый пакет и широкую резинку. Вернулся со всем этим к ее двуспальной кровати, надел пакет на голову и обмотал резинкой шею. Почувствовал, что очень возбуждаюсь; заговорил, и пакет втянулся мне в рот.

— Сними, когда начну отключаться, — сказал я.

Но она не ответила — через миг я снял пакет и резинку и отшвырнул в сторону. Увидел, как она встает с кровати, отвернувшись от меня. Как принялась одеваться.

— Что случилось? — спросил я, глубоко дыша, чувствуя, как краснеет у меня лицо.

— Ты, нахер, больной, — ответила она.

И я не понимал почему. Я похоронил покойников прошлого. И потому просто сказал ей то, что часто повторял себе самому, веря, что это правда, надеясь, что это поможет:

— Как ты узнаешь, чего хочешь, пока не попробуешь?

Она не стала слушать. И я усилил это небольшое расхождение между нами, пока оно не стало поводом для расставания. Как и все прочие, эта связь истлела до горки сухих костей и пригоршни праха.

Вновь невредим.

Жалок.

* * *

— Что вы творите? — спросил я у скелета-крошки. Его белые зубы сомкнулись в ухмылке вокруг кончика серой дыхательной трубки.

— Будит в ней голод, — отозвался скелет-великан.

— Сильный голод, — подтвердил скелет-крошка.

— Зачем? — спросил я.

Оба скелета повернулись ко мне и, насколько это доступно скелетам, перестали улыбаться.

— Приказ Шефа, — сказали они хором.

Чтобы описать Люси, смотреть на могилу не требовалось — меня накрыло шквалом случайных воспоминаний. Шесть футов два дюйма ростом. Лицо угловатое, но не костлявое. Ее конечности в движении смотрелись, как шевелящиеся щупальца у осьминога. Она не переносила лук; у нее были тысячи друзей; ей нравился секс, и она привольно им делилась. Сейчас у нее на правой скуле был синяк, на губе — красная царапина, и то и другое, судя по всему, — подарочек от мужчины с глубоко посаженными черными глазами. Я вспомнил, как он за мной наблюдал. Не очень-то терпимый тип, видимо.

— О чем вы думаете? — спросил скелет-великан. Голос у него был скорбный, но череп смеялся.

— Я ее знаю, — сказал я.

— Так часто кажется, когда прочтешь Дело жизни.

— Нет, в смысле я ее уже видел.

Он кивнул, но все равно понял не так.

— Неудачный оказался день для знакомства с будущими клиентами — вторник.

Когда не дышал в трубочку, скелет-крошка мурлыкал мелодию, которую я не узнал. Я наблюдал, как маленькие серые легкие сжимаются и расширяются у него в серой груди. Он дышал и мурлыкал, дышал и мурлыкал в неровном ритме, повторяя одну и ту же мелодию на фоне птичьего пения и журчавшей реки, пока это его дыхание и мурлыканье не вывели меня, к чертям, из себя.

— Что это за музыка? — спросил я, попытавшись разорвать круг.

— Похоронный марш из «Эхнатона», — сказал он, повернувшись ко мне. — Филип Гласс[45]. Представляется уместным. — И он продолжил мурлыкать.

Я отчаянно пожелал еще раз поговорить с Люси. Всего в нескольких словах: «Всё не так плохо». Или, может, успокоить ее: «Не бойся. Умирание — худшая часть». Просто поговорить. Но я не хотел, чтобы она умирала вот так. Я скользнул к могиле. Скелеты глянули на меня, но продолжили заниматься своим делом: скелет-великан наблюдал, скелет-крошка дышал.

— Я могу как-то участвовать? — спросил я.

— Можете смотреть, — предложил великан. Он протянул ко мне две кости рук, тронуть меня за плечо, но я отпрянул в страхе. Все еще не привык к действительности, показанной мне через очки.

Глянул вниз, сквозь кости своих стоп, сквозь почву. Над смутной белизной черепа и под сенью гроба серое лицо Люси застыло в гримасе. Руки и ноги подрагивали. Белые глаза широко распахнулись. Я чувствовал, что тут что-то не так, и скелет-крошка подтвердил это, резко прекратив полоумное мурлыканье.

— Знаете, бывают дни, когда все спорится? Когда гордишься достигнутым? Когда попросту знаешь, что хорошо поработал?

Скелет-великан вздохнул.

— Ага.

— Не тот сегодня день.

— Что стряслось?

— Вот что. — Скелетик показал на темно-серую закупорку примерно в двух третях вниз по длине трубки.

— Что это?

— Закупорка.

— Я вижу. Из-за чего?

— Листок, может. Не могу сказать.

Великан постукал костлявыми пальцами по черепу и сделался уныл в той мере, в какой уныл любой череп. Поглазел на могилу, затем на нас, после чего огласил решение.

— Ничего не поделаешь, — сказал он.

Я снял очки и убрал их в карман. Мир восстановился в цвете и трех измерениях. Скелеты погасли, сделались вновь Смертью и Гладом. Оба стояли у земляного холмика, из которого перископом торчала желтая трубочка. Смотреть, как умирает моя подруга, я больше не мог. Рад был, что не вижу больше ужаса на ее бледном лице, как сводит ей руки и ноги.

— Ей не хватает воздуха, — отметил Глад, вперяясь в землю.

— Но она все еще дышит, — сказал Смерть. — Полагаю, будет милосерднее, если мы полностью перекроем ей подачу, но пока на пару часов рановато. Не знаю, какие могут быть последствия. Шеф ничего на этот счет не говорил.

Мне стало тошно. Я вспомнил тепло ее тела рядом с моим. Мог бы очертить каждый дюйм ее тела руками, даже теперь. Вспомнил сладкий запах ее рта, острые уголки кривоватых зубов, темно-синий блеск ее глаз. До сих пор слышал ее смех: когда она смеялась, рот у нее раскрывался, как цветок, и являл все, чем она была, приглашал внутрь. Она не стремилась никого узнать поближе, но это не имело значения.

«Ты, нахер, больной».

Я глазел на холмик и представлял ее глубоко под землей. Лицо напряглось до предела, посинело; рот распахнулся, она хватает воздух; ладони скрутило в кулаки, они подергиваются. Больших подробностей не было нужды представлять: Смерть и Глад комментировали по ходу действия.

— Борется за дыхание, — сказал Глад без выражения. — Грудь ходит ходуном.

— Хорошо.

— На шее вздулись вены. Начинает биться. Нужно ускорить процесс.

Я был не в силах шевельнуться. Смотрел на них, мечась взглядом с одного на другого. Нужно сделать хоть что-нибудь. Сейчас же сделать. Сделай что-нибудь. Шевельнись. Хотя бы пошевелись. Шевельни хоть рукой, ладонью. Пальцем. Любое подтверждение, что я жил, дышал и мог двигаться. Взгляд у меня застыл, уперся в Смерть. Я не мог пошевелиться. Не мог решить, что предпринять. У Смерти был горестный вид; Глад невозмутимо ждал. Она переживала медленный, удушающий конец. А я не мог пошевелиться. Она не заслужила такую смерть. У нее не было врагов, она не сделала ничего дурного. Шевелись. Укладывалось ли у нее в голове, что происходит? Или все потонуло в кошмарной, задышливой, беспамятной муке? Я постигал ее муку. Ну хоть кончиком пальца. Ее дыхание бесконечно истрачено. Она вдыхала прошлое, выдыхала будущее. Чем больше хотела, тем меньше оставалось. А я не мог пошевелиться. Чем больше хотела, тем меньше… я не мог. Чем больше, тем меньше. Я желал шевелиться, орать, шевелиться, вопить, материться, шевелиться, шевелиться, шевелиться.

«Бесполезный ты, — говорила Эми. — Ничего никогда не делаешь, как надо».

— Колотится в крышку гроба, — хладнокровно сообщил Глад. — Костяшками. Всё по классике.

Я слушал. Это все, на что я был способен. Даже смотреть не мог. Через трубочку до меня долетел приглушенный стук, поначалу быстрый, затем тише, медленнее. Ощущение от ее кожи у меня под пальцами. Рот у меня открылся. Она умела одним словом рассмешить всех. Язык у меня втянулся вглубь рта. Ее глаза. Я почувствовал, как мне сдавливает горло.

— Нельзя? — прохрипел я.

Смерть посмотрел на меня растерянно.

— Нельзя ей помочь разве?

Он снял очки и опустил ладонь на трубку.

Я хотел освободить ее от кошмарных мгновений ухода. Я знал ее. Все еще мог ее чувствовать. Некая остаточная память нервных окончаний. Далекий пульс, с хоженой тропы. Я желал скрести землю руками, грести почву над ней, выкопать ее. «Бесполезный ты». Но отзывались у меня одни лишь глаза. «Нахер, больной».

— Кровоточит, — объявил Глад безразлично. — Пока только из-под ногтей, но уже что-то. Скребет дерево. Лупит по нему. Мотает головой.

Я не мог ни слушать, ни действовать. Хотелось разнести весь берег в клочья. Бесноваться на нем бурей. Зарываться в теплую землю. Принести воздух — как дар. Но я был ходячий мертвец, по-прежнему держался за труп в себе самом. У мертвых нет желаний, они ничего не делают. И внутри меня имелась ужасная мертвенность. Бесполезный.

— Прекратила стучать, — сказал Глад. — Дерет теперь себя. Типичное поведение. Царапает себе лицо… Руки… Живот. Бьет в грудь. — Он примолк. — Начала кусаться. Грызет себе тыльную сторону ладони.

Я непроизвольно потряс головой. Шевелиться так, чтобы трясти головой, чтобы отрицать, я мог. Ни одного положительного движения у меня не получилось. Нужно было шевелиться, или же я сломаюсь.

— Колотится. — Голос Глада заторопился. — Нехватка воздуха.

Я потряс головой. Вообразил ее, как она бьется выброшенной из моря рыбой, силится вдохнуть, не находя, что.

— Синяки на лице. Порезы на шее и руках.

Я тряс головой.

— Перестала дышать.

Я тряс.

— Без сознания.

Смерть опустился на колени рядом с холмиком и с силой потащил трубочку вон, пока вся она не вышла наружу. Походила на косу без лезвия. Он бросил ее в воду, посмотрел, как ее тихонько унесло течением, затем заговорил со мной.

— За семьдесят лет река размоет последнюю почву в этой части берега. То, что останется от гроба и от ее тела, окажется на поверхности. Никто не будет знать, что человек, которого мы видели во вторник, похоронил ее здесь и зачем он это сделал. Его не накажут ни за это преступление, ни за все прочие, которые он совершит. И не наше дело — судить. — Он обернулся к Гладу. — Сердце еще бьется?

— Пока да. — Глад глянул на меня. — Страдание окончено.

— Сколько еще? — прошептал я.

— Зависит. В любой момент. — Он всмотрелся в холмик. — Сердце… затихает. Перебои. — Он ждал с разинутым ртом. — Затихает. — Я слышал песни птиц с деревьев, мягкий плеск реки о берега. — Остановилось.

— Уверен? — спросил Смерть, сверяясь с часами.

Глад кивнул.

Я не мог пошевелиться. Глаза пекло, горло перехватило. Отчего-то жгло кожу на лице, по обеим сторонам от носа. Шевелись. Я поднес руку почесаться — и отдернул в изумлении. Кончики пальцев намокли.

Я плакал.

Последнее, что я видел

Лежа на краю крыши, я открыл глаза и сощурился под дождем. Избежал искушения повернуть голову и глянуть вниз, но попытался вообразить точные очертания всего вокруг. Я был в нескольких ярдах от слухового окна, у кромки круглой башни. Позади меня мокрая черная черепица загибалась и смыкалась в конце концов с основной кровлей здания — с крутой прямой наклонной ее частью, в которой находился технический лаз.

Я отодвинул от тела правую руку — ради пущего равновесия, уперся стопами и сдвинулся на пару дюймов к относительной безопасности главного здания. Левая рука беспорядочно подергивалась, но мне удалось совладать с нею так, чтобы сместить локоть вдоль желоба: сначала скользнув содранной, саднившей кожей по канавке, забитой грязью, а затем прижав ее изо всех сил, чтобы как-то держаться. Выгнул спину и, извиваясь всем телом, сдал назад. Повторил все то же самое — удерживая равновесие и цепляясь правой рукой, подвигаясь ногами, скользя левой рукой и смещая основной вес спиной — пока, дюйм за кошмарным дюймом, не оказался в канавке между низом основной крыши и конусом круглой башни.

— Заебись молодец.

Я повернул голову вправо и увидел темный контур на фоне светившегося слухового окна. Различить черты я не мог, но его фотокарточка была у меня в кармане пиджака — фотокарточка, которую Эми выдала мне семь недель назад.

— Поглядим, далеко ль ты уползешь.

— Помогите мне, — сказал я.

— Сам, блядь, себе помогай.

Я медленно повернул голову обратно и мельком увидел ждавший меня обрыв — первая моя ошибка. Дождь повел мой взгляд вниз, каждой каплей потащил меня к площади внизу. Я закрыл глаза и подождал, пока пройдет слабость в руках и ногах, пока прекратится судорожная дрожь. Очень нескоро я поднял голову, заставил себя разлепить веки и осмотреть оставшееся пространство крыши.

Водосток, спасший мне жизнь, оказался пластиковой полутрубой. Помимо черной грязи в ней лежала теперь и оторвавшаяся черепица, которая меня чуть не убила. Позади восходил скат основной крыши, поначалу полого, а затем — под пугающе крутым углом, пока не упирался у конька в возвышавшийся над поверхностью технический лаз. Перед собой я видел верхушку конуса башни и слуховое окно, из которого выбрался несколько минут назад. Даже если бы у меня нашлось смелости проделать заново весь этот путь, это все равно оказалось бы ужасной ошибкой. Слева подо мной блеклый простор площади, светившийся луной и ливнем, показался крошечным. И безлюдным.

— Дальше некуда… — Он хохотнул. — Ток’ вниз.

— Я не могу шевельнуться, — сказал я.

— Тогда лучше никуда не уходи.

Он исчез из окна.

Дождь хлестал меня по голове, отскакивал от промокшей одежды, его сдувало беспорядочными порывами ветра. Шум ливня отзывался эхом крику из-за стен самой башни: голос Эми, тон — между мольбой и оправданием. Я осознал: необходимо что-то предпринять.

Выбор казался немыслимым.

Я перекатился на живот и постепенно сел на корточки. Затем, не дав себе времени осмыслить, быстро встал и пробежал пару ярдов вверх по осклизлому склону основной крыши. Почти тут же почувствовал, что теряю сцепление, и бросился ничком на черепицу. Сердце у меня спешило, и я едва видел сквозь бешеный дождь. Не смогу. Упаду. Бесполезный. Но умирать я не хотел.

Медленно, ни разу не глянув вниз, я двинулся вперед. Подняв голову, отчетливо разглядел люк, всего в пяти ярдах. Вцепился руками, толкнулся коленями, уперся торцами ботинок, попытался дышать поменьше — чтобы движение груди не вывело меня из равновесия. Но чем ближе я оказывался, тем сильнее, похоже, бил меня дождь и тем недосягаемее виделась цель.

Три ярда. Я уже прошел долгий путь от края крыши, но соскользни я хоть самую малость — всё. Прежде одежда меня выручила — замедлила падение из слухового окна, но теперь на теле не осталось ни единого сухого места. Мерещилось, что я держусь за крутой склон одними лишь ладонями.

Один ярд. Угол крыши — более сорока пяти градусов; дождь и ветер пытались отлепить меня от ската; черепицы, казалось, покрыты тонкой черной пленкой масла. Дальше я двигаться не мог. Не доберусь. Быстро потянулся, чтобы схватиться за металлическую ручку люка, но бросил, почувствовав, что теряю равновесие. Не смогу. Но я продвигался вперед, медленнее, чем раньше, смещаясь по одной восьмой дюйма, понимая, что выбора у меня нет — лишь пытаться выжить. Я видел лишь стену черепицы перед собой, не воображал ничего, кроме последней оплошности и падения.

Почти получилось. Моя голова оказалась на одном уровне с люком. Я цеплялся за крышу кончиками пальцев и весом тела. Схватиться за ручку и подтянуться — на это у меня единственный шанс. Я не был уверен, что мне достанет сил что бы то ни было сделать — лишь на то, чтобы держаться где стою, отсрочивая падение; но я знал, что надо пробовать. Как можно погибнуть таким молодым? Это так случайно, так глупо, так неудачно.

И я бы не дал этому случиться.

От страха мне стало тошно. Граница между жизнью и смертью оказалась такой хрупкой. Она зависела от крошечного шевеления, от скорости движения руки. Она зависела от людей вокруг, от собственных порывистых решений, от порядка обстоятельств настолько обыденных, что никто не мог бы предсказать их исход. Она зависела от дурацких игр, в которые играл со мной отец, когда я был маленьким, и от карьеры, которую он избрал. Она зависела от старого романа, от случайной встречи. Она зависела от погоды.

Я попытался вообразить, как дотягиваюсь до ручки, хватаюсь за нее, втягиваю себя внутрь.

Но люк открылся прежде, чем я успел что-либо предпринять.

Так я впервые увидел Дермота лицом к лицу. Его фотография ему льстила, видеозапись сгладила острые углы: толстая шея, красная от ярости, квадратные челюсти крепко стиснуты, глянцевые черные волосы окроплены дождем. Шрам от левого уха до уголка рта розов и отвратителен. Сломанный нос изогнут под невозможным углом, словно по нему ударили сбоку молотком. А в маленьких глубоко посаженных глазках я не увидел ничего, кроме ненависти и торжества.

Он осклабился, сверкнув мне золотым зубом.

— Собрался куда-нть? — сказал он.

И я упал.

Я соскользнул по скату, ударился о черепицу, покатился боком. Я орал от ужаса, хватался руками за последние зацепки… Но ничто не могло удержать меня. Когда крыша кончилась и подо мной остался лишь воздух, я пережил мгновение блаженства: мощное освобождающее ощущение, что я умею летать. Но оно было быстротечно, и последним, что я увидел перед смертью, оказалась зелено-белая полосатая маркиза кафе на автобусной станции, что стремительно мчала мне навстречу.

Волшебное зелье

Сидя за письменным столом Дебоша, я пялился в окно на улицу внизу. На другой стороне домов не было — лишь кирпичная стена и пешеходная тропа вдоль канала. Все до единой живые и неживые поверхности отражали желтое зарево уличных фонарей. Я потянулся вперед и посмотрел вправо, где дорога пересекала длинный мост через канал и железнодорожные пути, после чего вырождалась в сухую каменистую грунтовку, уходившую на луг. Именно этой дорогой мы часто ходили с Эми — и, вероятно, по ней же ушел Ад солнечным воскресным утром семь недель назад.

На обратном пути к машине я безудержно рыдал. Я столько лет не плакал. С тех самых пор как мама нашла меня в ресторане за два года до моей смерти. Горе возвращалось ко мне краткими набегами и всхлипами всю нашу поездку к Агентству, пока лицо у меня не превратилось в распухшую водяную бомбу, готовую взорваться в любой миг. Я все еще ощущал на нем соль, чувствовал жар и влагу. Это переживание опустошило меня.

Смерть проводил меня до комнаты, но дверь не запер, словно учуяв мое новое настроение. Я никуда не собирался, конечно, — однако и покойницкой нужды в затворничестве у меня не осталось.

Все это время я таращился в окно, смотрел, как темнеет небо, как зудят и светятся фонари, провожал взглядом праздных прохожих. По правде сказать, из того, что происходило снаружи, видел я мало что. Слишком увлекся мыслями о своем будущем.

Я знал, что смерть от преждевременного погребения я к завтрашнему вечеру не предпочту. Да, в покойницком сообществе это один из самых высоко почитаемых способов закончить жизнь. Труп, заявляющий, что его похоронили до срока, — особенно если обитает он в том же гробу, в каком его преждевременно закопали, — вызывает у всех уважение. Он почти избранный. Но мне такой способ показался глубоко отталкивающим. Более того, я вряд ли придумал бы смерть хуже.

Важнее другое: у меня было одно всепоглощающее желание, и из-за него любые прочие решения делались бессмысленными, — желание, из-за которого я просидел весь вечер, раздумывая, как его воплотить.

Я хотел жить.

Но выхода не видел. Меня связывал договор, и варианты в нем прописаны отчетливо: дальнейшая работа подмастерьем (маловероятно), прекращение (нежелательно) или хранилище (неведомо). Четыре часа я пытался выдумать убедительную альтернативу. Но ее не находилось.

Дебош оставался моей последней надеждой.

Послышался вежливый стук в дверь.

— Кто там?

— Мор.

— И Дебош.

Я остался сидеть. На дно глубокого колодца внутри меня упала капля воды. Не можешь шевелиться — открой рот.

— Войдите.

Дверь распахнулась. Вошел Мор, поддерживая помощника Раздора под руки. Дебош, похоже, был слегка пьян, он ввалился в комнату и рухнул на нижнюю койку, безостановочно хохоча. И лишь когда он наконец сумел притихнуть на пару секунд, я разглядел огромный клубничного цвета нарыв у него на лбу.

— Мой дружочек, — сказал Мор мерзко, — помогал мне с одним экспериментиком. К утру будет как новенький — хотя наверняка никогда не скажешь, конечно. — На задворках моего ума меня грыз вопрос, но вылезать из своего потайного места не желал, и я решил, что это подождет до завтра. — Новая линейка фурункулов, — продолжил Мор, — причиняемых новой разновидностью стафилококка. Подробности совершенно поразительные, но, боюсь, сейчас у меня нет времени их излагать.

Он коротко поглядел на меня, возможно, предвкушая, что я все равно поинтересуюсь или же (и того лучше) начну умолять о рассказе. Никакого отклика от меня не последовало, он громко прицокнул языком, резко развернулся и ушел.

— Идиот, — сказал Дебош, когда дверь закрылась. — Все они. Жизни людей — в руках у болванов.

— Как вы себя чувствуете?

— Как говно, пропущенное через мясорубку. — Он дотронулся до нарыва и поморщился. — Подкрался ко мне в конторе. Я был на девятом уровне в «Тетрисе» и не обратил внимания. Мерзавец воткнул мне иголку в руку, а следом извинился. Сказал, что элемент неожиданности совершенно необходим. — Он рассеянно погладил себя по предплечью. — Хуже всего, что я почти побил рекорд.

Я встал, дошел до стола у дальнего окна, глянул на канал. Больше ждать не мог.

— Помните, что мы с вами сегодня утром обсуждали.

— Мы много чего обсуждали.

Я обернулся. Лицо у него было серьезное. Я не мог понять, нарочно ли он включил тупицу или просто забыл.

— Мне нужно выбраться отсюда, — сказал я.

Он улыбнулся, подступил к столу, и на один краткий причудливый миг я подумал, что он на самом деле собирается меня убить. Он же попросил меня подвинуться, взял синюю фигурку лебедя и перевернул ее. Толстыми большим и указательным пальцами влез в полость внутри и изъял оттуда ампулу с бесцветной жидкостью. Положил ее на ладонь и протянул мне.

— Что это?

— Партия нуль-три-дробь-девяносто-девять. — Игриво сжал руку. — Одолжил в Лаборатории несколько недель назад. Мощная штука.

Я вопросительно уставился на него.

— И?

— Это Шефово высшее достижение. Одна капля убивает что угодно — хоть живое, хоть мертвое — за секунды. — Он подбросил ампулу себе за плечо и ловко поймал у себя же за спиной. — В основном применяем к своим же Агентам. Иногда они поднимают бузу, или им неймется обратно к живым, или просто слетают с катушек и устраивают тарарам. Искушений в полевых условиях хоть отбавляй. — Лицо его сделалось кислым. — Но последствия для Агентства бывают ужасающие. Неуправляемых Агентов приходится устранять.

— Я не понимаю, к чему вы.

— Еще бы. — Он сухо улыбнулся. — Сейчас проясню. Я вас прошу об… одолжении. А взамен сделаю одолжение вам. — Он вновь раскрыл ладонь, на сей раз позволив мне забрать ампулу. Я запоздало осознал, что она была точь-в-точь как те, что я видел во вторник в Лаборатории. — Завтра, когда Смерть огласит оценку вашей работе, он с вами выпьет. Такова традиция. — Я вгляделся в жидкость: она смотрелась совершенно безобидной. — Вам нужно будет вскрыть ампулу, вылить чуточку ему в бокал — и вы свободны.

У меня в голове не помещалось, что он подразумевает. Я отшатнулся от него — опасно близко к раненому кактусу.

— Вы хотите сказать то, что, как мне кажется, вы говорите? — Он слегка склонил голову, что могло быть — а могло и не быть — кивком. Меня окатило потоком адреналина. — А как же последствия? Будущее? — И маленький эгоистичный червячок все же вылез: — Как же мой договор?

— Никто ваш договор не видел с утра среды. Вероятно, вам повезло. Вероятно, он потерялся… — добавил он с намеком. Предложил мне вернуть ампулу, но я в нее вцепился. — Кроме того, у Агентства найдутся более срочные дела, чем устраивать охоту на одного ходячего… И я всегда могу поклясться на собственной бляхе, что Смерть уложил вас в гроб до того, как был убит.

Я усомнился в этом, но в его доводах дыр не нашел. Кроме того, выбор у меня был небогат.

— А вам с этого что?

— Немедленное повышение по службе, — ответил он просто. — Когда вас обоих не станет на пути, я буду претендовать на высокую должность.

Я вновь отвернулся к окну, вцепившись в волшебное зелье. Капля воды, падавшая в колодец внутри меня, превратилась в струйку, в поток, в потоп.

— Я не могу, — возразил я.

Он сочувственно возложил мне руку на плечо.

— Это единственное решение, если хотите убраться отсюда… Жаль, что нет иного.

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Смерть от косы

Куда ни кинь

Кредо трупа:

Я ничто. Мне нечего предложить миру, нечего сказать. Я определяю себя молчанием, бездействием, безнадежностью. Я буду усмирять всякий бесцельный атом своего существа, покуда не достигну постоянного паралича и бесплодности. Не буду ничего делать, ни о чем думать, ни во что верить; желаю лишь продолжения этого бессильного состояния.

Я произнес эти слова, разглядывая себя в зеркале на внутренней стороне гардеробной дверцы. Дебош мирно сопел на верхней койке, не затронутый ни моей суетой, ни бледным рассветом, сочившимся в комнату сквозь раздернутые шторы. Я почти не спал — едва ли не всю ночь тщательно размышлял над предложением Дебоша. Тишина и тьма сосредоточили мне ум, но к твердому решению я так и не пришел.

Я ничто.

В зеркале я видел человека. Он был наг. Он стоял на двух неуклюжих подпорках из плоти, оканчивавшихся восемью тощими пальцами. Костлявые голени от щиколоток до колен выгнуты; тощие бедра вогнуты от колен до талии. Бледная кожа кривых ног прошита грубыми черными волосами вплоть до лобкового треугольника, где гнездился вялый бесполезный обрубок пениса. Чахлый живот — плеснево-серая плоть, в которой пуп, это насмешливое напоминание о рождении, — не более чем тень. Выше — изможденная грудь, сдутый спасжилет, проткнутый десятками кактусовых ранок и украшенный двумя маленькими белыми сосками, словно пластиковыми мундштуками. Жесткие ключицы изгибались вдоль склонов сутулых плеч, составляли треугольник кожи под цыплячьей шеей. Из обезьяньих волосатых плеч тянулись две худосочные руки в синих венах, без трех пальцев. Все тело было исшито крест-накрест толстой черной хирургической нитью, скрывавшей путаницу злых красных шрамов в виде арок-укусов.

Я ничто.

Лицо у этого человека грустное и усталое.

Я ничто.

Человек приблизился к поверхности зеркала. Голова мертвенно-серая. Подбородок небрит и изуродован свежей красной раной посередине. Губы бледные, тонкие, иссечены впадинами и трещинами. Нос острый, как у крысы, испещрен порами, испорчен ушибами. Глаза как у рептилии, прячутся в костных провалах. Уши у человека висят по бокам головы, как два альпиниста, один выше другого. Клочки коротких черных волос устремляются к макушке, словно железная стружка — к магниту.

На левой стороне шеи оттиснут номер: 7218911121349.

Я ничто.

Сходив в душ и избавившись от телесных отходов, я достал из гардероба последнюю оставшуюся одежду: трусы в розовых розах, розовые носки с узором из серых дельфинов и однотонную розовую футболку с надписью «КУДА НИ КИНЬ» спереди и «ВСЮДУ КЛИН» сзади. Натянул свой синий пиджак и белые туфли, сунул Дебошеву ампулу во внутренний карман и глянул напоследок в зеркало.

Увидел ходячего мертвеца. Увидел себя.

* * *

По пути в столовую я с удивлением заметил, что Мор направляется к выходу. Он нес семь белых картонных коробок, придерживая их подбородком, и вышагивал очень осторожно.

— Я б поболтал, — сказал он сквозь стиснутые зубы, — но недосуг.

— Что в коробках? — поинтересовался я.

— Новый вирус. Партия нуль-девять-дробь-девяносто-девять. — Оторвал голову от верхней коробки, грудью удерживая всю стопку в равновесии. — Так-то лучше. Теперь могу разговаривать как полагается. — В доказательство он подвигал нижней челюстью. — На основе экспериментов с ушибами, которые я проводил ранее на этой неделе. Думаю, мы наконец нащупали верный состав. Обширное кровоизлияние… Стремительное распространение… Потенциально смертельно… Возможно, даже в каждом сотом случае…

В этом духе он продолжал еще несколько минут, пока я не вспомнил вопрос, который хотел задать ему накануне.

— Что случилось с болезнью, которую мы распространили во вторник?

Он нахмурился, недовольный, что его перебили.

— Полный и совершенный провал, боюсь. Наши клиенты по-прежнему омерзительно здоровы. — Он одарил меня презрительным взглядом. — Какая жалость, вот правда. Шеф над этим работал много лет. Какой был бы зрелищный способ начать следующее тысячелетие.

— Ничего не поделаешь, — сказал я.

— И впрямь. — Он вновь опустил подбородок. — Так, окажите любезность — откройте мне дверь, а?

Я протиснулся мимо него и выполнил просьбу. Бледный солнечный свет ворвался в дверной проем, усилив контраст между бледностью Мора и ночной сыпью. Выглядел он ужасно, о чем я ему и сообщил, предлагая это как комплимент.

— Вы смотритесь хуже некуда, — сказал я.

— А вы — как Смерть на скорую руку, — отозвался он.

Никто еще не проснулся, и я завтракал в одиночестве. Нашел в холодильнике пару бурых бананов и полуоткрытый стакан с йогуртом и воодушевленно проглотил их, стоя у окна. Кроме Мора и пары ранних пташек-бегунов, никого не приметил.

Собрался вернуться к себе, но тут появился Смерть, облаченный в свое серое кимоно и бархатные тапочки.

— Приветствую. Вы рано.

— Не мог спать.

— Ага. — Он пристально вгляделся в меня. — Как вы себя чувствуете?

— Нормально. — Действительно так. — Во сколько начнем?

Он не ответил сразу, ушел на кухню. Я услышал, как он там что-то возбужденно забормотал, словно разговаривал с ребенком. Ему отвечали тоненьким писком и треском по прутьям решетки. Миг спустя он появился за распашными дверями, виднелись лишь его стопы, грудь и голова.

— Я тут подумал, — произнес он медленно. — Сегодняшний клиент… довольно мерзкое дело. Не спрашивайте меня, почему так должно быть, — мы могли бы организовать ему мирный уход во сне. Но Шеф желает нечто особенное. — Он покачал головой. — Говорят, это человек, который видел, как два месяца назад убили Ада. Шеф утверждает, что его прекращение устранит кое-какие неувязки и все уладит как следует… — Он заговорил тише: — Так или иначе, это не имеет значения. Мысль же моя такова: чего бы вам не взять выходной? Я запросто разберусь с этим сам.

Мы еще немного поговорили о деле, и я быстро осмыслил, как оно может повлиять на мои жалкие шансы дальнейшего найма, но, если честно, обрадовался. Все больше походило на то, что день свой я завершу в гробу, а до этого я хотел успеть кое-что сделать.

Выяснить, живы ли мои родители.

Выкроить время подумать.

Изложив свои планы Смерти, я вернулся в комнату, где Дебош все еще валялся на койке, тихонько похрапывая. Его полосатое одеяло оголяло ему ноги.

Я потыкал его в руку. Он хрюкнул и отвернулся.

— Собираюсь прогуляться. Можно взять ваш ключ от входной двери? — прошептал я.

Он хрюкнул еще раз — звук, далекий от согласия, но еще дальше от возражения. Поскольку времени выяснять у меня не было, а также потому, что все равно вряд ли его еще раз увижу, я счел, что он ответил «да». Ключ лежал на столе.

Выходя, я еще раз посмотрел на него. В темноте и потому, что он так мирно спал, я мимолетно увидел его малышом на руках у матери.

Побасенки покойницкого поселка

Я вышел из Агентства и направился обратно на кладбище святого Эгидия, где до недавнего времени был уютно погребен. Разгуливать в одиночку я не боялся. Нашел румяна и тональный крем на столе у Мора, намазал себе лицо, глядя в туалетное зеркало. Мой общий внешний вид тоже трудностей не представлял. За истекшую неделю я научился держать осанку, перестал семенить и рот держал теперь закрытым. Даже научился не пучить глаза, как это свойственно всем ходячим мертвецам.

По пути на кладбище мой мозг распутывал загадку, окружавшую смерть Ада. Наверняка знать не удалось бы, конечно, — я совсем не Шерлок Холмс и доказать ничего не мог бы, — но в голове у меня сложилась отчетливая картинка происшедшего.

* * *

Поздний субботний вечер. Дебош только что закончил печь маково-медовую лепешку. Оставляет ее остыть за ночь на проволочной сетке, зная, что сосед по комнате наутро ее найдет… И не ошибается. По воскресеньям Ад вечно появляется на кухне первым, его привлекает сначала запах, затем ощупь и наконец вкус. Не может удержаться, откусывает, затем откусывает еще раз — и лепешки уж как не бывало.

Солнце восходит у него за спиной, он отправляется на еженедельную прогулку по лугу, объевшийся, но довольный. Дебош, наблюдая за ним из заднего окна, дожидается, пока он не преодолеет полдороги до реки, после чего тихонько открывает дверь комнаты. Стараясь никого не разбудить, покидает дом через черный ход и движется по высокой траве в саду. Добравшись до будки, открывает дверцу и выпускает Цербера.

Возможно, адскую гончую не кормили пару дней, и пес рычит от голода. Может, Дебош брызгает ему на спину водой, чтобы разозлить посильнее. Может, даже добыл какую-нибудь одежду Ада из шкафа, который у них один на двоих, и втер в нее мед; сейчас он сует ее псу и смотрит, как зверь нюхает, затем рычит, а следом рвет в клочья. Как бы то ни было: Дебош отпирает кованые ворота, выталкивает Цербера на улицу и улыбается, когда три песьи головы поворачиваются к нему, ожидая приказа.

— Фас, мальчик, взять, — говорит Дебош.

Все вроде сходится. Кто заподозрит Дебоша? Даже если б заподозрили и смогли увязать его с событиями, которые я вообразил, он бы запросто заявил, что это все неудачное совпадение. Цербер, в конце концов, прирожденный убийца.

Я попытался не представлять себе лицо Ада, когда он увидел, как к нему несется этот зверь, зная, что ядовито его собственное дыханье. Попытался не ощущать его ужас, когда он осознал, что ему пришел конец. Попытался не слышать его криков, когда бритвенно-острые зубы впились ему в живот.

Но не вышло. Ум творит что хочет.

Я так увлекся этими размышлениями, что чуть не забыл, кто я и что я, но те немногие, кого я повстречал по пути на кладбище, не уделили мне даже любопытного взгляда — не говоря уже о воплях ужаса, каких я опасался в понедельник. Благодаря их безразличию я вновь ощутил себя живым.

Я пересек главную дорогу, свернул в узкий мощеный проулок, ведший вдоль церкви, и вошел на кладбище. Искал могилы родителей, хотя надеялся, что не найду. Мысль, что они, быть может, все еще где-то живут, была мне источником радости — но нужно было удостовериться. Помнил я лишь участок погребения, который они купили, где-то ближе к стыку южной и восточной стен.

Двинулся по узкой песчаной тропе к железным воротам в дальнем конце, шел медленно, впитывал богатые разнообразные переливы зеленого в деревьях и траве, запечатлевал оттенки цветов в памяти, запоминал ряды надгробий, торчавших, как кривые зубы. Но смелости отправиться прямиком к участку у меня не нашлось. Я уселся в сырую траву в нескольких ярдах от лужайки, где мы со Смертью собирали четвергового клиента — бородача, перемолотого машиной. Слушал ветерок, проезжавшие автомобили, далекий звон колоколов. Впитывал пение птиц.

И увидел отца.

* * *

Он с силой налегал на весла деревянной гребной шлюпки, уводя нас от острова в ширь озера за плотиной. Руки у него были кожистые и толстые, как африканские змеи, каких я видел в книгах. Он смеялся.

— Расскажи, — проговорил он.

Он оставил весла скрести по воде и принялся раскачивать лодку. Поначалу тихонько, но, когда понял, что я отказываюсь с ним играть, поймал ритм качки и усилил ее, продолжил.

— Расскажи, — повторил он.

Я не умел плавать, но не боялся. Знал, что он, если что-нибудь случится, спасет меня, а он понимал, как мне все это нравится. Я смотрел, как набухают мышцы у него на левой руке, когда он надавливал на левый борт, и на правой — когда кренился к другому борту. Весла терлись в уключинах, плюхали по воде, сверкающие круги бежали к берегу, откуда, нервничая, наблюдала моя мама.

— Хватит! — пискнул я.

— Тогда рассказывай. — Он дал лодке угомониться и посмотрел мне прямо в глаза. — Кем хочешь быть, когда вырастешь?

И я выдал ему ответ, какой давал всегда. Честный ответ.

— Я хочу быть как ты, — сказал я.

* * *

Солнце палило над темно-зелеными деревьями, жар дня высушил траву, пока я на ней сидел. Я уставился в тени позади каштана и надеялся на какой-нибудь знак — отсутствие надгробий или непотревоженный клочок земли. Но весь угол укрывало сумраком. Я едва различал меж двух толстых корней свою могилу.

Придется подойти поближе.

* * *

— Все в порядке. Иди сюда… Присядь.

Я сделал, как мама велела, но присел на краешек кровати у ее ног осторожно. Только что вернулся на велосипеде от дома Эми, комнату ярко заливал лунный свет. Мама в ночной сорочке сидела на кровати, попивая ромашковый чай, белая подушка подпирала ей спину. Рядом с ней лежала пухлая грелка, словно заблудившаяся рыба-шар. Я задумался, зачем маме грелка в такую теплую ночь.

— Хочу кое-что тебе сказать.

— Мам…

— Это важно. — Она потянулась ко мне и тронула мою руку, погладила своими пальцами мой большой. Смутившись от ее внимания и прикосновения, я уставился в окно, в ясное черное ночное небо. — Я про вас с Эми.

— Ничего не было, — соврал я. — Мы просто друзья.

— Все в порядке. — Она кивнула. — Но если что-то будет… если ты думаешь, что вы действительно могли бы жить вместе… — Я рассмеялся от неловкости. — …убедись, что ты любишь ее так же, как я люблю тебя.

Эти слова оказались мучительно личными. Я когда-то обожал мамин голос — как возносится и ниспадает тон, ударения в нем, придававшие ей неповторимости. Ее голос был мне так же знаком и необходим, как взлеты и падения моих вдохов и выдохов или биение моей крови… Но время тасует колоду, и сейчас слушать ее было невыносимо: я слишком взрослый, слишком большой. Мне хотелось, чтобы мои чувства оставались тайной.

Я отвернулся, желая уйти, и увидел, что мама смотрит на меня пристально, с той же могучей, неколебимой любовью, какую я ощущал, когда был ребенком. И во тьме ее зрачков я увидел отражение щербатой луны, как увижу ее в глазах у Эми десять лет спустя.

* * *

Пригнувшись под ветвями каштана, я заметил, что земляную насыпь у моей могилы уже убрали. Заросшее мхом надгробие осталось, хотя мертвец, к которому оно относилось, теперь разгуливал среди живых. Возникшая из-за этого тошнота и ощущение бесприютности поразили меня. Трудно стоять у собственного надгробия и вспоминать, как все когда-то было.

Я глянул на соседскую могилу с другой стороны дерева. Надгробный камень накренился к земле, возможно, потревоженный корнем. По официальным данным, сосед умер естественной смертью, но сам он всегда говорил, что это врачи его отравили. Думаю, просто выпендривался. Из двоих похороненных позади меня один совершил самоубийство, а второй погиб в аварии. Ничего особенного. Все трое обитателей участков слева были убиты в войну: пулевое ранение, авиакатастрофа, бомба. За пределами этого крошечного кружка спутников о покойниках непосредственно вне его я не знал ничего.

Я опустился на колени и соскреб мох со своего надгробия, но надпись так истерлась, что мне не удалось ни обнаружить значимые даты, ни разобрать своего имени.

Словно стерло всю мою жизнь.

* * *

Было Рождество, и мы приехали в приморскую гостиницу. Мы с отцом оказались в лифте, ехали с девятого этажа в вестибюль, где нас ждала мама. Мне было семь лет, я постепенно выбирался из фантазийной стадии детства и учился не верить всему, что говорил мне отец. Но примерно на полпути вниз лифт остановился, и прежде, чем я успел даже задуматься, что случилось, отец запаниковал.

— О боже, — вскричал он, — мы упадем. — Он забегал от стены к стене, заколотил в двери. — Выпустите меня! Кто-нибудь! На помощь!

Его ужас передался мне очень быстро, и я заплакал. Но он не обращал на меня внимания. Лишь носился туда-сюда и все лупил в двери, жал на кнопки, колотился и все повторял и повторял, что мы упадем и погибнем. Но я знал, что ему нравилось играть со смертью, и через несколько минут заподозрил, что он меня дразнит. Я перестал плакать и сел в углу, наблюдая за ним и восхищаясь его актерством. И, само собой, когда лифт вновь тронулся, он успокоился. Заметил, что я сижу на полу, утер пот со лба и присел рядом, чтобы меня поднять.

Я рассмеялся.

Но он не улыбался, и я не сразу сообразил, что на самом деле он не дурачился. Тогда я впервые увидел его таким расстроенным, и меня окатило ползучей волной тревоги. В тот миг холодного ужаса я получил три бесценных подарка: страх падения, страх лифтов и ощущение паники в замкнутых пространствах.

Я встал. В углу погоста, в тени стены, увидел одинокий белый надгробный камень над свежим земляным холмиком.

* * *

Уехал я из дома в восемнадцать лет, но все еще оставался ребенком, пусть и был убежден, что вырос. Оставался ребенком и в двадцать один, когда Эми переехала в Лондон. Оставался ребенком, когда бродил по улицам, мыл туалеты, подметал дороги и обслуживал столики. Я до сих пор ребенок — много лет после смерти.

И я был ребенком, когда моя мать вошла в ресторан, где я работал, через пять лет после того, как мы виделись в последний раз. Я был настолько невзрослым, что не знал, кто я есть. Мне нужна была помощь, но сам себе помочь не мог, и потому обращался за ответами ко всем вокруг. Но никто другой не мог мне помочь, и я вновь обратился к себе. Но помочь я себе не мог. И я жил дальше, вихрясь от мига к мигу, никогда не останавливаясь. Полдесятка лет я провел, пытаясь создать в себе собственную личность, но создал всего лишь дурацкий волчок.

Когда мама выкрикнула мое имя через весь зал, я прекратил двигаться. Все связи, что были сожжены или оборваны, возникли вновь, восстановились; и когда она схватила меня за руку и нежно погладила по большому пальцу, я вновь понял, кто я есть. Это чувство не продлилось долго — став сыщиком и переехав на свою квартиру, я завертелся волчком сильнее прежнего, — но в те краткие бесценные мгновения я чувствовал, что наконец-то я дома.

И когда посмотрел ей в глаза — встретил взгляд такого сострадания, что не смог говорить и ждал, когда она нарушит долгую тишину меж нами.

— Я думала, ты умер, — сказала она наконец.

Надгробная надпись гласила, что мои родители были похоронены с интервалом в год: сначала мама, а через девять месяцев — отец. Подробностей того, как они умерли, я не знаю. Может, несчастный случай. Может, всё тут в тревожных понятиях, что столь обыденны, однако столь пропитаны страхом: рак, инсульт, инфаркт. А может, по естественным причинам — о моей смерти они узнали, когда обоим было почти шестьдесят, а с тех пор прошло несколько лет. А может, и ничто из этого. Единственная определенность: на могиле не было цветов, ни свежих, ни иных, и, кроме имен и дат, всего два слова, вырезанные на камне:

СДАЮСЬ! СДАЮСЬ!

Прощальная шутка отца.

У их могилы я провел около часа, откапывая кусочки прошлого один за другим и размышляя, зачем мне понадобился этот визит. Наконец я осознал, что мне хотелось сказать что-то моим родителям, чего я не нашел возможности выразить, пока был жив. Не сказать им о своей любви (любовь мертвецам ни к чему), не сообщить о том, что я вновь жив (с этим они ничего поделать не могли). Я хотел сказать всего одно слово.

Я сказал его, укладывая на могилу цветы, какие сорвал у стены.

Прощайте.

На мертвянке — долгий, медленный царап.

Клаустрофобия

Мало кто знает, когда закончится жизнь. Кто-то готовится к этому слишком рано, и ум их сдается задолго до тела. Кто-то не готовится вовсе, и они с изумлением обнаруживают, что не проживут вечно. Но никто не готовится как следует. Я, к примеру, был совершенно убежден, что умру, когда падал с крыши и видел, как земля мчит мне навстречу, и нисколько не сомневался, что мука продлится лишь долю мгновения.

Я ошибался по обоим пунктам.

Зелено-белая маркиза пристанционного кафе прервала мой полет и сломала мне руку. И эта малая удача оставила меня в живых и с лютой болью еще на два часа.

Размышляя над происшедшим, я жалею, что падение меня не прикончило. О приземлении не помню ничего — всегда считал, что спасла меня маркиза, но запросто мог оказаться и оплошавший ангел, и заскучавший бес, — но точно помню, как очнулся чуть погодя, не способный двигаться, а по всему телу меня жалила пыряющая боль.

Я находился в теплом, темном, дребезжавшем пространстве. Ничего не видел, но слышал низкий, приглушенный гул. Руки стянуты веревкой за спиной, ноги привязаны к рукам. Рот заткнут тряпкой, от которой воняло бензином и тавотом, — вывалиться ей не давала изолента. Она обертывала мне голову трижды, врезалась в кожу на лице и шее, драла мне волосы, стоило лишь двинуться. Пот катился в глаза, бежал по щеке, стекал в теплое, темное, дребезжащее пространство подо мной.

Подумалось, что меня похоронили заживо, и я заорал, чтоб спасли. Но сквозь тряпку, изоленту и низкий, приглушенный гул никто меня не услышал.

Пока кричал, я осознал, что не все сходится. Если б меня похоронили, зачем было меня связывать и заклеивать мне рот? На глаза мне давило что-то мягкое — повязка. Зачем завязывать глаза жертве, перед тем как запирать ее в гробу? Ерунда какая-то. Я кратко задумался, не ударный ли шок вызвал у меня галлюцинации, но маслянистый вкус тряпки, затолкнутой в рот, оказался слишком настойчивым, а боль в теле — слишком настоящей.

Выбора у меня не было — оставалось лежать и продолжать кричать.

Где-то позади завязанных глаз, позади боли, сотрясавшей тело, позади знания, что со мной скоро случится что-то ужасное, я видел лицо Эми. Не образ ее, бледной, плачущей, на ковре у нее в квартире под ливнем битого стекла, — хотя этот образ возвращается ко мне теперь. И не то недоверие, с каким она встретила мое последнее признание в любви, — и не отчаяние, когда она пыталась выбить стекло в слуховом окне.

То была память о том, как мы последний раз встретились в кафе «Иерихон», на семь лет раньше. Мы сидели у окна, отогреваясь после долгой ледяной прогулки по лугу. Не смотрели друг на друга, предпочитая видеть грязную серую кашу снега и уличной мокряди.

— Попросту что-то не то. По ощущениям, — сказала она, повторяясь. — Уже не то.

Я кивнул.

— Уже не то довольно давно.

— Так что же между нами осталось?

— Чего бы тебе не принять меня таким, какой я есть?

— Не надо сарказма, — обрезала она.

— Никакого сарказма.

Она сменила тактику.

— Так или иначе, в том-то и дело. Такой, какой есть, ты — не то, чего я хочу. Уже три года не то. И я просто не могу больше это терпеть… Ты все говоришь мне, что хочешь отношений, как у твоих родителей, но не думаешь при этом, чего хочу я. Слишком много давления.

— Так чего же ты хочешь? — спросил я.

— Это мое дело! — выкрикнула она. Оглядела зал, смутившись. В кафе было пусто, но она все равно продолжила тише: — Слушай, прости, но, по-моему, ничего не получится.

Кожа у меня на спине шевельнулась, словно там пророс мягкий панцирь.

— Спасибо, что сообщила, — сказал я.

— Мы просто уже больше не те…

— Да пошла ты.

— Чего ты как дурак.

— Отстань от меня.

— Ты кем себя возомнил? — Она в ярости вскочила. — Слушай… Это не я, блин, виновата, что ты никак не расслабишься. С этим я за тебя не разберусь. И на меня не сваливай. — Она забрала со стола сумочку. — Я слишком молодая. Хочу экспериментировать — получать удовольствие, пока могу… Если не буду — никогда не узнаю, что упустила. — Наклонилась поцеловать меня в лоб. — Ты же наверняка понимаешь?

И сейчас я понимаю наверняка.

Но теперь уже поздно.

Дрожкий, гудящий, пронизанный болью ужас вернулся. Я наконец осознал, где нахожусь: заперт в багажнике едущего автомобиля и понятия не имею о месте назначения.

Казалось, до того, как мы остановились, прошел час. Не могу сказать точно, однако, зная, где мы оказались, час — в общем верно. Хруст колес по гравию смягчился, и мы прокатились несколько ярдов до полной остановки. Гул мотора притих, затем полностью прекратился. Беспорядочные колебания рессор замерли. Из-за бензина в тряпке я почти бредил. Сердце бешено колотилось.

Я услышал шепот, затем захлопнулись дверцы. Шаги, приближаются. Ключ повернулся в замке, багажник открылся.

— Подсоби-ка, Херм, — сказал Дермот.

— Да запросто, Дерм, — сказал Херман.

Смерть по описанию

Я вернулся в Агентство, весь в раздумьях о родителях, но, добравшись до входа, обнаружил, что ключ, который я взял у Дебоша, не подходит и сидеть мне теперь под дверью. Макияж макияжем, но мысль наблюдать, как жизнь утекает, пока мне кто-нибудь не откроет, не улыбалась. К счастью, Смерть откликнулся на мой стук, когда тот стал паническим. Отпер дверь и впустил меня.

— Стучи вы чуть громче — разбудили б мертвого, — сказал он.

Он пригласил меня в контору, где Глад из-за высоченной стойки с бумагами пробормотал мне едва слышное «здрасьте».

— Где Раздор?

— Спит еще, — буркнул он. — Длинная ночь. Больная голова.

— Идите-ка, взгляните, — сказал Смерть. Он показал на свою пишмашинку — из нее торчал Отчет о прекращении, какой я видел у Шефа в кабинете в четверг. Я увидел описание моей подруги Люси, но подробности не имели ничего общего с человеком, которого я знал, пока был жив. — Собираюсь отправить наверх. Желаете что-нибудь добавить?

Я покачал головой, но затем передумал. Взял со стола Раздора карандаш и нацарапал внизу страницы простое сообщение из трех слов:

«Жизнь есть везение».

* * *

— Так что же вы все-таки делаете сегодня? — спросил я Смерть.

— Свежевание, — простонал он.

— Заживо или мертвого? — вклинился Глад.

— Заживо. В полном сознании. Представление, объяснение — все в комплекте. А затем к делу.

— Разделочным ножом?

Смерть покачал головой и вытащил из-под стола продолговатый чемоданчик. Помедлил, затем отщелкнул застежки и поднял крышку. Содержимое потрясло меня.

— Мерзость какая, — сказал я.

— Кто-то же должен, — ответил он.

В чемоданчике имелся пластиковый ложемент. В нем размещался инструмент, состоявший из девяти частей: восемь стыкующихся друг с другом сегментов из полированной кости и монолитное блестящее лезвие косы, три фута в длину. Каждую кость украшал оттиск в виде черного скелетика. Лезвие было заботливо обернуто целлофаном.

— Нарядный набор на убой, — сказал Глад, выскользнув тишком из-за стола.

— И новехонький, — устало добавил Смерть. — Жалко пачкать.

Он извлек кости из чемоданчика и тщательно свинтил их вместе, получилась ручка; затем вдвинул лезвие в узкую канавку в верхней части, закрепил металлическим зажимом. Выпрямился и ненадолго замер с собранным орудием. Оно оказалось футов восемь в высоту, не меньше.

— Восхитительно, — отметил Глад.

— Устрашающе, — добавил я.

— Несуразно, — вздохнул Смерть.

Косу разобрали и сложили без дальнейших комментариев, но от ее вида я слегка занервничал. Потрогал ради успокоения ампулу с жидкостью у себя в пиджачном кармане, однако она, казалось, все больше меня тяготила. Как можно применить ее к тому, кто ничего, кроме поддержки, мне не выказывал? Впрочем, как уже подчеркнул Дебош, какие еще у меня есть варианты?

Смерть глянул на часы, тяжко вздохнул и повернулся ко мне.

— Пора, — сказал он. — Меня не будет почти весь вечер. Подготовка немалая, а после первого удара само свежевание предполагает… ну, не надо вам подробностей пока… Я вас навещу, когда вернусь, и расскажу, как все прошло. Меж тем дверь к вам в комнату должна быть отперта, а если нет — загляните к Шефу.

Он забрал чемоданчик и без промедленья вышел. Я собрался пойти за ним, но Глад остановил меня.

— Удачи, — сказал он, возложив костлявую ладонь мне на руку. — Вечером. С оценкой.

Я поблагодарил его.

— Расскажу вам, что произойдет.

— Вряд ли, — сказал он. — Сегодня очень занят. Завтра на три месяца уезжаю за рубеж. После завтрака отбываю… Почитаете мои открытки — если, конечно, еще здесь останетесь.

Дверь ко мне в комнату и впрямь была отперта, и потому очередной возможности встретиться с Шефом не выпало. Я всерьез начал сомневаться в его существовании. Вероятно, слишком долго отирался рядом с Гладом — его паранойя оказалась заразной.

И все же чем дольше я размышлял о положении дел, тем страннее оно становилось. Вернув ключ Дебоша на письменный стол, я осознал, что не понимаю, «он» ли Шеф, или «она», или вообще «оно». Из того немногого, что мне было известно, обитатель мансарды мог быть пернатым существом с телом рыбы, ногами слона и головой аксолотля… Но скорее всего, ничего подозрительного в том, что мы ни разу не виделись, нет. Просто не повезло.

Ну да ладно. Я лег на койку, закрыл глаза и провел следующие семь часов в раздумьях — обо всем, что со мной приключилось, и об условиях договора. Я не прерывался на еду или питье и вообще почти не прерывался, покуда не услышал стук в дверь — и к тому времени голова у меня уже ныла. Я давно забыл, что Смерть сказал мне утром, и очень удивился, когда он вошел. Еще больше я удивился, что он без чемоданчика и угрюмо держит в правой руке косу.

— Что случилось? — спросил я.

Он уселся в кресло, откинул спинку и изложил мне все по порядку.

* * *

— Начать следует со свежевания — чтобы вы понимали сразу, что против метода per se я ничего не имею. — Он опер косу о стену едва ли не запоздало. — В нем на самом деле есть все составляющие, какие я когда-то ценил в прекращении… К примеру — много подробного планирования, включая обособление клиента, подбор подходящего времени для удара, времени, выделяемого на уборку, и так далее. Есть и формальное требование по эффективному удалению кожи — что само по себе большая задача. Во всем этом обширное пространство для творчества. С головы начинать или с ног? Какую часть лезвия применять? Удалять фрагменты лоскутным методом или же выкраивать протяженные полосы вдоль спины, очищать торс, как апельсин? Я упрощаю, конечно: докука это немалая — отделать плоть от… — Он поколебался. — Не чересчур ли это для вас?

Я покачал головой, отчаянно пытаясь вспомнить какие-нибудь фактоиды, чтобы отвлечься. Но мозг отказывался подчиняться. У него явно был свой план, поскольку скармливал он мне всего одно сообщение: «Взрослей. Справляйся».

— Ладно… Получаешь, стало быть, удовольствие от планирования и исполнения, а затем еще уйма работы с последствиями. К примеру, совершенно необходимо вычистить лезвие сразу по окончании, иначе металл заржавеет. Я сегодня с новой косой потому, что одолжил Дебошу свою старую несколько недель назад. Не спрашивайте, зачем она ему понадобилась, — главное, он не возвращал ее несколько дней. А когда я припер его к стенке, он сказал, что потерял ее — но знаете что?

— Что?

— Он держал ее у себя в комнате все это время, под кроватью. Ручка вся в крови, на лезвии следы жира и плоти, и он ее даже не завернул. Я проследил, чтобы он ее вычистил при мне. Не один час напролет он отскабливал все до последнего пятнышка, и я его не отпускал, пока не удовлетворился результатом. Когда он закончил, ущерб был почти незаметен. Но я-то знал, что он есть, и инструмент стал уж не тот…

Он с сожалением оглядел прислоненное к стене приспособление. Любые разговоры об административке едва оживляли его невозмутимые черты и из-за них его угрюмое лицо даже озаряли мимолетные улыбки, но память о старой косе повергла его в молчаливую тоску. Я попытался оживить ему настроение, сменив тему.

— Каков он был, ваш клиент?

— Глубоко несчастный, — вздохнул он.

— Почему?

— Он был убежден, что жизнь его предала. Он всегда старался быть предельно прямым во всем, что говорил и делал. Считал, что необходимо ничего не прятать под спудом, что все должны быть открыты. Совершенно дурацкая мысль, конечно, — и он заплатил за нее сполна. С ним никто не хотел дружить дольше нескольких месяцев. — Смерть горестно хохотнул. — Всех, с кем ни знакомился, он рано или поздно обижал — никогда не желая того.

Два года личного сыска научили меня, что у людей к прямоте двоякое отношение. Она им нравится, они ее на дух не выносят, желают ее, не желают. Иногда считают, что лучше не знать, а потом жалуются, что их не ставили в известность. Презирают неведение, но переворачивать камешки и смотреть, что под ними, им не нравится.

Годы под землей преподали мне другой урок. Мертвецы принимают, что есть вещи известные и есть неизвестные. Поэтому покойники такие тупые.

Простите за отступление.

— Чем он занимался?

— Работал на бойне на южной окраине города. — Смерть уставился в потолок и глубоко вздохнул. — Слушайте, мне дорассказать надо. Это, вероятно, поможет мне понять, почему я поступил в конце концов так, как поступил.

Я кивнул и устроился поудобнее. Смерть щелкнул переключателем, вернул спинку в вертикальное положение и продолжил.

— Вообразите следующее. Вы на двухрядном шоссе вдоль фермерского поля. Переезжаете через низкий горбатый мост над каналом и поворачиваете влево, ко двору бойни. Кондиционер в «метро» втягивает внутрь сладкий дух вареных костей и дует им в салон. Вылезаете из машины, осматриваетесь: простое двухэтажное кирпичное здание с покатой черепичной крышей, четыре маленьких окна, узкий вход, мощеный дворик. Высокая серая печная труба высится над пристройкой справа, несколько металлических труб торчит из стен под разными углами. Там-то я и оказался в десять тридцать сегодня утром.

Вокруг никого. Я выбрался из машины, положил чемоданчик на капот, открыл защелки, поднял крышку. Вынул все кости, свинтил их воедино, достал лезвие из целлофана, приделал к ручке. Закрыл чемоданчик и направился к главному зданию, вошел через узкий дверной проем. Встречу с клиентом Шеф организовал внутри. Я приехал минут за десять до срока.

Внутри оказалось мрачнее, чем снаружи. Я миновал темный коридор с кабинетами к бесприютной, испятнанной кровью зале, смердевшей измельченной костью, — громадное, открытое пространство с загонами для скота, шкафами с инструментами и штангами поверху, увешанными крючьями. Посередине — обнесенный стальной сеткой коридор, по которому животных перегоняют из загонов на разделку: здесь и должно было состояться прекращение. В дальнем конце этого коридора имелась вторая дверь, в холодильную камеру — там я побывал, пока ждал прибытия клиента. Мне было немного не по себе, и я взял полдесятка распорок, сунул их себе между пальцами, получились такие металлические когти, немножко поскреб стены. Потом нашел пневматическую глушилку для скота, приставил к голове и нажал на курок. Понятное дело, пистолет не был заряжен — хотя разницы, в общем, никакой.

Но произошло нечто странное. Сомнения, снедавшие меня всю эту неделю, — те же самые, что донимали меня много лет, — внезапно приобрели смысл. Более того, смысла в них стало гораздо больше, чем в том, что я готовился сделать. Я оглядел бойню, подумал о клиенте, и все это показалось ужасно дурацким. И отчетливо помню, как говорил себе вновь и вновь: «Никого уже не свежуют заживо. Этого попросту не происходит».

Он умолк: воспоминание, очевидно, отозвалось эхом у него в голове. Я подошел к заднему окну и посмотрел за канал, через железнодорожные пути, туда, где зеленый луг тянулся к раннему вечернему небу. Вообразил, как иду по тропе к реке, сижу на берегу под жгучим солнцем, лежу на бурой земле.

— Все стало еще страннее, — продолжил Смерть. — Клиент запаздывал. Мне неловко было признать это, поскольку возникали тревожные последствия: либо мне дали не те вводные, либо он попросту не собирался приезжать. Так или иначе, Шеф допустил ошибку. Я отрепетировал движения, какие мне предстояло произвести, когда клиент наконец явится, но сердце мое к этому не лежало… В голове все играл и играл по кругу один и тот же довод: жизнь не имеет смысла, поскольку все, что живец делает, — глотает время. Ничто из их достижений не имеет высшей ценности. А раз их существование не значимо, следовательно, моя работа тоже не значима — потому что моя работа есть в точности то, что делает жизнь исходно бессмысленной.

— Не понял, — сказал я.

— Не важно. Дело вот в чем: стоял я, замахивался косой на воображаемую грудь — и наконец понял, что никакие мои действия не имеют смысла. А еще я осознал, что единственное значимое, что я способен сотворить… Но не хочу продавать интригу… Прождал я еще четыре часа, с теми же мыслями у себя в голове, по кругу, и уже собрался списать весь этот день на недоразумение и сказать спасибо, что не придется отвечать на всякие неловкие вопросы, — но тут клиент наконец появился в дверях. Высокий жилистый мужчина с сальными черными волосами. В чистом белом фартуке.

«Вы кто, бля?» — спросил он.

«Безжалостный жнец, — ответил я без особого задора. — Пробил твой час».

И тут он рухнул на пол посреди зарешеченного коридора и принялся извиваться, молить о пощаде. Я постоял над ним сколько-то, косу над головой занес, изготовился к удару — но понял, что не смогу. Не смогу. И просто вышел вон, сел в машину и вернулся сюда… — Он скупо улыбнулся. — Насмарку вся концовка — и влетит мне адски за это, конечно, — однако, скажу я вам, оставить человеку жизнь оказалось для меня удовлетворительнее, чем все, что я сделал за последнее тысячелетие.

Почуяв мимолетную слабость его позиции, я ляпнул вопрос, который обдумывал последние несколько дней:

— Мою вы мне вряд ли оставите?

Он глянул на меня сострадательно.

— Это против правил, увы. Я и так уже по уши вляпался перед Шефом. Еще и чемоданчик на бойне забыл. Очень скверно. — Он встал, качая головой, а когда вновь заговорил, тон у него сделался деловой, каким был неделю назад, когда он достал меня из гроба. — Встретимся в погребе через час. Нам есть что обсудить.

Дерм и Херм

Жизнь есть везение, а мое иссякло.

Я оказался в ловушке у Эми в квартире, потому что мы когда-то любили друг друга. Смог бы улизнуть, если б не детская боязнь лифтов. Я страдал головокружениями, и выход у меня оставался один — мокрая крыша в восьмидесяти футах над землей. Падение не прикончило меня, но мой спаситель оказался психопатом. А психопат, везший меня в багажнике автомобиля в загадочном направлении, взял с собой подельника.

— Хватай за башку, Херм, — сказал Дермот.

— Да запросто, Дерм, — сказал Херман.

Я почувствовал, как сильные руки подымают меня за щиколотки и шею. Помню, как кричал и извивался, но звуки глушило, движения ничего не меняли, и те двое все равно не обращали на меня внимания. Меня пронесли меньше десяти ярдов, после чего ноги мои упали на гравийную дорожку.

— Чёт я оплошал, — сказал Дермот. — Не познакомил вас… Херм, это хмырь, который за мной шастал и хороводился с моей женой последние семь недель.

— Рад знакомству, — сказал Херман, бережно опуская мою голову на землю. Голос у него был вертлявый и раболепный, как у куницы, выучившейся разговаривать. Я вспомнил низкорослого, лысеющего, коренастого человека, увиденного с крыши склада, вспомнил, как он бил по голым ступням своей жертвы железным прутом.

— А это Херм, — сказал Дермот, пнув меня в ногу. — Херм — сторож валера с аллигаторами.

— Валера с рептилиями, — поправил его Херман.

Дермот не обратил внимания.

— С 1968-го тут. Знает всяко-разно интересного про зверей.

— У меня отец тут работал в тридцатые, когда Пингвиний пруд копали.

— Точняк, Херм… — Он опять меня пнул. — Ты в хороших руках, кароч.

И в доказательство они вновь меня подняли и несли без отдыха еще десять минут, уронив лишь дважды и вежливо извинившись оба раза.

Если б я еще не догадался по их беседе, что они привезли меня в Лондонский зоопарк, далекие рыки, треск, вой, писк и вопли подсказали бы. В конце перехода они оставили меня на травянистой кромке и коротко переговорили, после чего открыли дверь где-то впереди. Вновь подняли меня и внесли внутрь, где воздух оказался прохладнее и влажнее, с солоноватой рыбной вонью аквариума.

— Ну и вот, — сказал Дермот. — Тише едешь, дальше будешь.

Меня опустили на холодный бетонный пол. Всего меня пронизывала боль, а от бензиновой тряпки во рту едва не рвало. Я вновь принялся извиваться и звать на помощь как можно громче. Моим немым воплям ответил долгий устрашающе громкий рев всего в нескольких ярдах левее.

— Это Герти, — сказал Херман. — Она чуток неурав… неуравно… бешеная. — Он хохотнул. — Как жена моя.

— Ты знаешь, что зов аллигатора слыхать за милю? — спросил Дермот. — Скажи ему, Херм.

— Точняк.

— А знаешь, что слово «аллигатор» — оно от слова из даго, означает «ящерица»?

— Я знаю, ващета, Дерм.

— Я не с тобой разговаривал.

На задворках ума, вдали от происходившего кошмара, я не мог не задуматься, что у нас с Дермотом много общего. Эми, любовь к занятным фактам, извращения, коварство… Чем больше я об этом размышлял, тем лучше понимал, что мы, в конечном счете, не очень-то и разные. И я вновь закричал в ужасе и тьме, еще более взбесив пресмыкающееся, ждавшее ночной закуски.

— Ты потише, приятель, а? — сказал Херман. — Тут в зоопарке восемь тыщ зверей. Ты их всех раздражаешь.

— Проще всего его заткнуть — если покончить с этим делом, — сказал Дермот.

И вот так все закончилось. После недолгого спора о том, кто берется за голову, а кто — за ноги, Дермот и Херман подняли меня и зашвырнули в загон к аллигатору. Приземление вышибло из меня дух, и каждый нерв в позвоночнике и шее выслал никчемные предупреждения о муках моему мозгу. Но боль продолжалась недолго, и последнее, что я помню до того, как проснулся в гробу, — пару громадных мощных челюстей, жевавших мне правую ногу, и оглушительный первобытный рев, заледенивший мне кровь.

Как меня сшили обратно — тайна, которую я никогда не раскрою; почему аллигатор отъел от меня всего шесть мелких кусочков, неясно в той же мере. Возможно, просто вкус не понравился.

Донимает же следующее: если б я знал в могиле, что умер вот так, мои соседи обращались бы со мной с гораздо большим уважением.

Хранилище

Удостоверившись, что ампула при мне, я открыл дверь спальни и направился к черному ходу; но не успел я крутнуть ручку, как услышал громкий стон из коридора позади меня. Развернулся и увидел, как из своей комнаты вываливается Раздор. Он держался за голову и махал мне рукой, чтоб я подошел.

— Думал, может, это ты. — Пока я приближался, он разминал себе виски. — Чертова долбаная головная боль.

— Что стряслось?

— Выбросили из окна второго этажа прошлой ночью… ‘баные клоуны.

Он вновь застонал и пал на колени. Я глянул поверх его головы к нему в комнату. Почти все в ней было кроваво-красным — кровать, покрывало, ковер, лампочка, потолок, шкафы и стол. Стены уставлены красными стеллажами с учебниками по обороне, каталогами оружия, историями мировых конфликтов, фотоальбомами сражений, карманными методичками по военным стратегиям. Единственный не красный предмет во всей комнате — громадный двуручный меч справа от двери.

— Приятная цветовая гамма, — сказал я. — Вам идет.

— Спасибо… Но когда череп раскалывается — нахер, ужас просто.

Он продолжит тереть голову.

— Я вас не видел пару дней. Как ваш глаз?

— Нормально. — От воспоминаний о той ветке он постонал еще немножко.

— Вы меня позвали ради чего-то конкретного?

Он вскинул короткий большой палец к волосатому подбородку, почесал его.

— Да нет… Просто хотел удачи пожелать. Тебе пригодится.

Он протянул мне руку. Я принял ее в свою, и он сокрушил мне пальцы.

* * *

Я спустился по лестнице в погреб: семь ступенек до сада, развернуться, еще семь ступенек в подвал. Открыл дверь, и в ноздри ударил резкий дух плесени и тления. Я кашлянул и ощупью поискал на стене выключатель, попутно прикоснувшись к нескольким холодным, сырым предметам, но наконец нашел шнур.

Дернул, воскрешенное сердце во мне застучало.

И стал свет[46].

Ряды бледных белых ступней торчали с деревянных полок со всех четырех сторон: землисто-желтые трупы, сложенные в стопки по семь, опрятными рядами. Сотни ног — какие-то подгнившие, какие-то свежие; какие-то — с культями пальцев, какие-то с полным набором по пять; какие-то покрыты кожей, какие-то — просто голые кости. Полки мертвой плоти, светящейся и жуткой в желтом сиянии одинокой лампочки.

— Кто там?

Голос говорившего был лишен интонации, как утиный кряк. Донесся он с одной полки справа, рядом с главным входом.

— Друг, — сказал я. — Вы где?

— Здесь. — В сумрачном углу, три ряда вверх, шевельнулись две белые ступни. — Чего вам надо?

Я пренебрег вопросом, но обошел стол и два стула посреди комнаты, добрался до говорившего. Заметил, что каждая полка была поделена на отдельные выдвижные ячейки на полозьях, по одной на труп. Я взялся за край его полки двумя руками.

— Что вы делаете?

Я потянул. Полозья заскрежетали.

— Оставьте меня.

Я вытянул тело на всю длину.

Это был наш четверговый клиент. Он лежал на спине, облаченный в одежду, которую мы ему выделили. Плоть все еще оставалась довольно свежей — белой, холодной, с самыми малыми признаками разложения, — но пах он отвратительно, как застарелый пот. Лицо ему растянуло в широкой ухмылке клоуна-извращенца, но глаза были закрыты.

— Чего вам надо? — повторил он. Хотя губы двигались, ухмылка примерзла к ним.

— Хочу узнать, каково это.

— В смысле?

— Это, — пояснил я. — Быть здесь. В Хранилище.

— Что такое хранилище?

Я примолк. С виду он был вполне доволен. Какое я имел право его тревожить?

— Помните, как вы умерли? — спросил я.

— Сердце остановилось, — ответил он.

— Давно вы здесь?

— Не знаю.

— Когда вас выпустят?

— Не знаю.

— Вы хоть что-то знаете?

— Нет. Положите меня на место, и всё. Прошу вас.

Я задвинул его обратно. Разговор напомнил мне о нескончаемой, отупляющей скуке вечного покоя. И я мимолетно увидел собственное будущее: лежать посреди всей этой гниющей плоти, трупы наваливаются со всех сторон, тянутся прикоснуться ко мне, шевелятся рядом. Кишащая туча молчаливого страдания, от которого не убежать.

— Я не помешал?

Смерть стоял у подножья лестницы с бутылкой вина и двумя бокалами. Улыбался.

— Я тут просто потолковал с одним трупом.

— Не тревожьтесь за них — они же за вас не тревожатся.

Он шлепнул нашего бывшего клиента по пяткам. Покойник хрюкнул, дернулся, затем вновь устроился в прежнем положении.

— Что с ними будет?

— Кто знает? Мы уже тысячу лет пытаемся выделить время, чтобы разобраться с их будущим. Но вечно возникают более важные для обсуждения темы. — Он подвел меня к столу, и мы сели друг напротив друга, он откупорил бутылку и налил вина. — Впрочем, могло быть и хуже. До того, как придумали Хранилище, приходилось выпускать неудачные трупы на волю, бродить по Земле. — Он отхлебнул из бокала. — До сих пор около десятка где-то носит — и большинство из них изрядно раздражено. Им больше ничего не надо — лишь бы найти, где упокоиться, но их отовсюду гонят, куда б ни шли. — Он нахмурился, допил вино одним глотком и поглядел на меня. — Но, кажется, у нас с вами есть дело.

Я кивнул, но ничего не сказал. Он налил себе еще бокал, извлек из кармана брюк мятую бумажку и разгладил ее на столе передо мной. В ней значились шесть методов прекращения, какие я наблюдал на неделе, а также сегодняшняя несостоявшаяся попытка Смерти — итого семь. Справа от каждого имелся пустой квадратик, внизу — что-то нечитаемым шрифтом и свободное место для моей подписи.

— Дело вот в чем, — продолжил он, — и я в общем вполне могу сразу перейти к сути: вы не совсем то, что нам нужно в качестве подмастерья. — Я пожал плечами. Неудивительно. — Прошу вас, не принимайте это на свой счет. Если б решал я, вы бы тут же были приняты. Но Шефу не кажется, что вы способны… И, думаю, вы согласитесь, что в течение недели, невзирая на ваши честные попытки, вы не смогли…

Я отмел все дальнейшее рукой.

— Вы хотите, чтобы я выбрал способ своей смерти?

— Так гласит ваш договор.

Он вручил мне декоративную авторучку, которую купил в понедельник. Она была оранжевая, с повторяющимся узором из крошечных зеленых аллигаторов, бежавших вдоль. Я поглядел на Смерть и задумался, чистое ли это совпадение, но в его глубоко посаженных, бездонно-темных глазах увидел лишь отражение собственного улыбавшегося лица.

— Я решил, — сказал я наконец, — что не хочу умереть ни одним из методов, какие вы показали мне на этой неделе.

— В таком случае на обороте есть место, где вы можете вписать метод по собственному желанию. И, если позволите совет, удар молнией — отличный способ. Мой личный любимец: гул, электрический разряд в воздухе непосредственно перед тем, как все случится, яростная синяя вспышка… Точный миг — всегда неожиданность, даже если знаешь, что будет.

Я поднял бокал вина к губам. Оно сладко скользнуло по языку, вниз по горлу, согрело мне желудок. И придало мне храбрости говорить без обиняков.

— По чести сказать, мне кажется, я не хочу умирать вообще.

— Вы отдаете себе отчет в важности вашего решения? — спросил Смерть. — Во всех его последствиях?

Я кивнул.

— Придется остаться в Хранилище.

Он скорбно упер взгляд в стол, забрал бумагу и ручку, сунул в карман. Отхлебнул вина, шумно сглотнул и вздохнул.

— Но прежде, чем это произойдет, — добавил я спокойно, — я все еще имею право, насколько мне известно, бросить вам вызов… Сыграем в шахматы?

Настроение у него резко переменилось. Он широко улыбнулся, хлопнул в ладоши, как ребенок, и вскочил со стула. Вид у него сделался такой, будто он сейчас меня обнимет, но он передумал, ринулся к заднему выходу из погреба, распахнул дверь на черный ход и поспешил по ступенькам на первый этаж.

Пока его не было, я поспешил достать ампулу, отломать кончик и вытряхнуть каплю яда в бокал Смерти.

А какой у меня был выбор?

Темная река

Смерть вернулся через пару минут — с переносным дисковым проигрывателем, той самой черно-золотой шахматной доской, виденной мною в понедельник, и с маленьким ящичком, где оказался стаунтоновский комплект[47].

— Не понимаю, почему сам до этого не додумался, — сказал он, отдуваясь. — Вам это не оставляет серьезных шансов, признаюсь, — но попробовать стоит. И это совершенно законно. — Он поставил проигрыватель на пол у своего стула и включил его. Помпезное начало неведомого классического произведения рявкнуло из динамиков. — Берлиозова «Symphonie fantastique», — пояснил он, увернув звук. — Люблю слушать за игрой. Немножко жизнерадостная поначалу, зато позже есть кошмарная часть под названием «Шествие на казнь»[48]. — Он открыл ящичек, извлек пару фигур и протянул мне сжатые кулаки. — Что ж… правый или левый?

Я тронул его правую руку.

— Везучий вы, — сказал он и явил мне белую пешку.

* * *

Пока он устанавливал доску и расставлял фигуры, я осознал, что мне не выиграть никак. В четверг, когда я обнаружил мелкий шрифт в своем договоре, гласивший, что можно бросить вызов, это показалось убедительным вариантом; однако в тот самый миг, когда сделал Смерти прямое предложение, я понял, что все без толку. Поэтому я и отравил ему напиток сразу, как только он ушел, — от отчаяния. Все как при жизни: я действовал по наитию, а также потому, что ничего другого не оставалось.

Во вторник я сказал ему, что никогда толком шахматами не увлекался, и в то время счел, что поскромничал; но взглянув на своего противника, я понял, что вообще-то переоценил свои способности. По сравнению с ним я мало чем отличался от новичка — с обрывочными знаниями о тактике и без всякого понимания стратегии. Если посчастливится, продержусь ходов двадцать.

— Бессмысленно, — сказал я. — У меня никаких шансов… Чего б вам не допить вино и не покончить с этим?

— Я никогда не пью во время игры, — отозвался он. — Мешает сосредоточиться.

Я тупо уставился на тридцать две фигуры лицом к лицу на поле боя и наконец понял жуткое значение этой отдельно взятой партии. Фигуры — не просто деревяшки, а образы символического противостояния, которое сделалось устрашающе личным. Чем больше я осмыслял последствия проигрыша, тем глубже осознавал, что именно стояло на кону в следующие несколько минут: мои чувства, моя свобода, мое будущее, мое бытие.

Я начал жалеть, что сам не принял яд. Даже если Смерть в конце концов хлебнет из бокала и план Дебоша сработает в точности так, как он предрекал (в чем я сомневался), я знал, что моя свобода будет раздавлена чудовищным гнетом вины. Но если я не завершу игру, мои перспективы окажутся еще уже.

Сделал первый ход, тряской рукой: e2-e4.

Смерть тут же ответил: e7-e5.

Мы избегали взглядов друг друга, но посреди поля наши пешки сомкнулись в противостоянии глаза в глаза.

Обдумывая следующий ход, я сделал попытку грубо отвлечь его.

— Раз вам не нравится то, чем вы занимаетесь, и все, что вы делаете, не имеет смысла, отчего вы тогда не уволитесь?

— Как? — ответил он, полностью сосредоточившись на центральных клетках. — Я Смерть. Это огромная ответственность. Я, может, и недоволен или, вероятно, даже разочарован, но эту работу не доверил бы никому, ее и вполовину так, как я, никто не сделает. — Он коротко поднял на меня взгляд. — Я в ловушке… Как и вы.

— Но если б вы могли уйти… если б могли заняться чем угодно еще — что стали бы делать?

Он вновь вернулся вниманием на доску.

— Занялся бы серфингом, — сказал он наконец. — И, прошу вас, перестаньте пытаться меня отвлекать.

Я двинул слоном с f1 на c4. Смерть отзеркалил мой маневр, шагнув слоном с f8 на c5. Два царственных зверя льстиво улыбнулись друг другу лицом к лицу в шеренге «c».

— Но если я разобью вас в шахматы, — продолжил я, пренебрегая его просьбой, — здесь, сейчас, в этой партии… мне можно будет выбросить из головы договор и продолжить жить?

— В маловероятном случае вашей победы надо мной, — сказал он, хмурясь положению на доске, — вы будете вольны удалиться отсюда и испытывать свою судьбу… Но жить — не совсем то слово. Вы — ходячий мертвец, и лучшее, на что сможете надеяться, — оставаться неупокоенным.

— Лучше неупокоенным, чем трупом в гробу, — отозвался я.

Пошел королевой с d1 на h5, где, в союзе с моим слоном, она угрожала одной из пешек, охранявшей короля черных. Наивный способ атаки, и отклик Смерти оказался мгновенным — но и неимоверно глупым. Возможно, музыка повлияла на его здравомыслие, или моя болтовня, или же клиент, которого он не убил. Скорее всего, его отвлекли неурядицы с Шефом: конец недели, в течение которой он постоянно пренебрегал протоколом, получал порицания за работу и сомневался в самом смысле своей службы. Как бы то ни было, в миг рассеянности или бесстыдной щедрости он сделал ход конем с b8 на c6. Я не зевал — моя королева пленила пешку перед его бессильным королем и при поддержке слона поставила шах и мат.

Он тут же осознал свою ошибку, но скорее смутился, чем удивился. Его лицо цвета желтой фасоли запылало оттенком фасоли красной.

— Детский мат, — проговорил он. — Экая досада. — Он покачал головой, закусил губу и уставился на меня. — Вы же не дадите мне переиграть последний ход? — Я вежливо отказал. — Может, до двух побед?

— Вряд ли.

— Но я просто не понимаю.

— И на старуху бывает, — сказал я.

— Мне надо выпить, — сказал Смерть, поднимая бокал к губам.

Думать надо было быстро. Если мой замысел отравить его мучил мою совесть до партии, сейчас, когда я выиграл, получится катастрофа, не меньше. Нужно его остановить, но я не знал, как.

— Давайте тост?

Он улыбнулся.

— Есть соображения?

Я налил себе еще немного вина и осмыслил варианты.

— За жизнь, — сказал я.

Мы соприкоснулись бокалами, и я вышиб яд у него из руки. Вино вылилось на доску и Смерти на рубашку-поло; бокал разбился о каменный пол.

— Простите великодушно, — сказал я. — Всю неделю что-нибудь наперекосяк.

Я, как мог, прибрался, осколки стекла, застрявшие у меня в ладони, напомнили мне о слуховом окне у Эми в квартире. Закончив, я тщательно сгреб осколки в кучку на полу. Смерть, не желая отказываться от выпивки, принял предложение допить из моего бокала, после чего обиженно сгреб фигурки в бурый ящичек.

— Остается лишь одно дело, — сказал он обреченно. Вынул из кармана брюк маленькую серебряную бляху в форме косы — такую же, как его золотая у него на рубашке. — Символ моей власти. Будь ваше испытание успешным — уже б носили сами. Но как уж есть; с каким трупом вы недавно беседовали?

— Вон с тем. — Я показал на четвергового клиента.

— Семь недель стажеров — с меня хватит. Пора решать. — Он ушел в угол и выкатил полку с бородачом. — Подозреваю, что все это так или иначе часть великого плана Шефа… И уж точно это самый эффективный метод отбора.

— Шеф — это кто? — спросил мертвец.

Смерть не удостоил его ответом, но пристегнул ему на футболку серебряную бляху, аккурат над словом «гробы». У мертвеца голос был, но он не возразил; он слышал, что происходит, но глаз не открыл и не посмотрел. Его наниматель задушевно похлопал его по левому плечу и велел встать.

У Агентства появился новый Агент.

Смерть открыл парадный выход из погреба и жестом велел своему помощнику подождать снаружи. Мертвец праздно поплелся мимо — рот открыт, глаза смотрят в пустоту, после чего налетел на ступеньки и рухнул.

— Сказать, что мне жаль покидать это место, я не могу, — сказал я.

Смерть пожал плечами.

— Вы решили, как будете прозываться?

— А вы что предложите?

Он потер подбородок.

— Мор настаивал на Антонии — в честь Антония Блока из «Седьмой печати». Но это дурацкая мысль. Раздор, несомненно, предложил бы кого-нибудь из великих полководцев, типа Александра. — Смерть оглядел меня с головы до пят, покачал головой. — Вам не подойдет. Вы больше похожи на кого-нибудь из великих обормотов. Глад, вероятно, посоветовал бы что-нибудь краткое и по существу — что совпадает и с моими предпочтениями… Может, Билл? Или Тед?

Я вспомнил «Мальтийского сокола».

— А давайте Сэм?

— Идеально, — сказал он. — Завтра поутру первым делом добавлю в документы.

Мы вкратце обсудили, что мне потребуется, чтобы выжить во внешнем мире: работа, набор грима, вероятно, кое-какая корректирующая хирургия. Смерть сказал, что поговорит с Шефом и все устроит.

— И вы вольны посещать нас, когда пожелаете, — добавил он. — Погуляем по саду, потолкуем, поздороваетесь с Цербером. — Он кивнул, довольный этой мыслью. — У нас еще десять лет по договору аренды, после чего придется переехать. Не могу сказать, что жду этого с нетерпением… — Он оглядел погреб и скривился. — Хуже всего будет с перевозкой всех этих тел.

* * *

Снаружи дул теплый ветер: жар дня умирал, начиналась прохлада ночи. Я ощутил сокрушительный, бурлящий звездопад свободы — словно проглотил будущее и дал ему просочиться сквозь стенки желудка в кровоток.

Я двинулся к изумрудному лугу в сумерках. Перейдя канал, ненадолго задумался, сколько мне осталось жить. На железнодорожном мосту спросил себя, что буду делать дальше. Но я уходил от Агентства все дальше, и вопросы исчезли, я разогнался и перешел на бег.

Я бежал к темной реке на горизонте, а там лег на берегу и вперился в восходившие звезды — и ни о чем не думал.

Оказались не вы

Утро понедельника, семь недель и один день после убийства Ада. В столовой Раздор, Мор и Дебош поглощали свои обычные завтраки, а Глад горестно наблюдал. Газеты запаздывали, разговаривать никому не хотелось, и ничего примечательного не случилось, пока — ровно в девять — не восшествовал Смерть и сердечно всех не поприветствовал. За ним появился болезненный и довольно неуклюжий спутник, облаченный в серферские шорты и футболку.

— Это еще что за хрен? — спросил Раздор.

— Это Аид, — ответил Смерть, вталкивая мертвеца в залу, — мой новый помощник.

— Ой-ёй, — сказал Глад.

— Вот это номер, — добавил Мор. — Насколько я понимаю, ты утряс это с Шефом?

Смерть не удостоил его ответом. У него, казалось, гораздо более спешное дело к Дебошу, с которым он заговорил твердо:

— Боюсь, тебе придется отныне питаться в другом месте… Пока мы не найдем стол попросторнее, конечно.

Дебош, слишком потрясенный самим продолжившимся существованием Смерти, оказался не в силах возражать, забрал свою еду и убрался на стул в угол, где просидел остаток трапезы, супясь и дуясь.

Аида пригласили занять место Дебоша, и он после некоторой сумятицы и прорвы вопросов наконец так и сделал. Смерть выбрал белую мышь из привычной троицы и предложил ее своему помощнику. Аид схватил ее за хвост, уложил на тарелку… и принялся нежно поглаживать.

А следом упал со стула.

* * *

За следующие несколько недель умственные способности и координация движений нового помощника Смерти не выказали никаких признаков улучшения. В течение нескольких трапез наблюдалось, как он играет с распашными дверями, налетает на стены и пытается съесть свою тарелку. В конторе ему удалось обрушить все до единой стойки с документами — трижды, а также дважды высадить локтем оконное стекло. Выведя Цербера на прогулку по лугу, он допек животное настолько, что пес разорвал его на части — пришлось собирать заново и на сей раз накладывать швы.

Важнее же всего вот что: в рабочие часы его добродушная недееспособность привела к тому, что многие клиенты Смерти сумели обдурить судьбу — по крайней мере временно… И на очень недолгий срок очень немногие люди все же смогли прожить чуточку дольше.

Но и этому пришел конец.

ПОРУЧЕНЕЦ

Следующим одиннадцати, тоже не добравшимся, и Сэму, которому удалось

Ожидание

Винсент Роуч был в трех минутах от смерти.

О конечности жизни он не помышлял — ни о своей, ни о чьей-либо еще. Слишком увлекался жизнью, чтобы тратить время на раздумья о ее завершении. Почитаем собратьями-учеными, жена — повод для зависти всех коллег, вроде благословлен непрерывным везением и мог бы даже сказать о себе, что счастлив. Этот самый вечер, что не редкость, принес ему вести о повышении по службе, а также утонченнейшую трапезу из всех, какие ему доводилось вкушать. Карьерные почести — сообразная награда за его усилия, а вот еда оказалась настоящим сюрпризом. Шагая по мосту в долгой прогулке к дому на севере города, он воскрешал трапезу в воображении: ароматы в ноздрях, вкус на языке — сливочную сладость мяса, роскошное тепло вина, исключительную нежность десерта… В такие мгновения он чувствовал себя настолько живым, что хотел вопить, говорить каждому, кого встречал, о счастливых новостях своего успеха, однако из уважения к суеверию лишь прикрывал глаза, вскидывал лицо к звездам и молча благодарил Бога.

И на сей раз Бог ответил:

— Эй, малявка! Отдай!

Винсента парализовало от неожиданности — что спасло его от унижения ссыпаться на землю дрожащей кучей.

— Ну же! Мне недосуг возиться тут с тобой весь день.

Голос поверг Винсента в ужас. Не похожий ни на что, прежде слышанное: высокий и зловещий, жуткая какофония писка и бурчания.

Винсент ждал.

Кралась самая долгая минута его жизни.

Голос больше ничего не сказал.

Винсент приподнял трепетавшее веко. Первоначальная муть постепенно рассеялась и явила колокольню его колледжа, озаренную сзади. Никакого следа громадного призрачного лика с длинной белой бородой не было — более того, ничьего следа не было, ни человеческого, ни божественного. Винсента переполнило облегчением.

А затем он уловил в высоте какое-то движение. Маленькое, еле заметное, словно плеск птичьего крыла.

Исполинская длань сжала ему сердце. Его замутило — но и стало стыдно за себя. Ведет себя глупо, наказывает сам себя за удачу. В некоем ребячливом углу его ума что-то не позволяло ему упиваться успехом без всякого груза вины. То движение — ненастоящее. Какая-то извращенная греза, всплывшая из детских кошмаров.

Но оно случилось вновь. Под зубчатым парапетом колокольни — мерцавшая, пульсировавшая штука, чье ритмичное биенье крыльев передразнивало стук у него в груди. Теперь Винсент разглядел ее отчетливее. Круглое коренастое тело с руками, как у летучей мыши, гротескное лицо. Пока Винсент смотрел на него, рот у существа задвигался.

— Да-да, полуживчик, я с тобой разговариваю.

Винсент отпрянул в ужасе. Потерял равновесие, споткнулся и тяжко упал навзничь. По позвоночнику ринулась молния, воздух из легких выскочил. Винсент открыл рот — закричать, но не вышло ни единого звука.

— Мне нужно лишь то, что мне принадлежит по праву.

Существо распахнуло крылья, сигануло с каменного насеста и эдаким зловредным херувимом порхнуло к Винсенту. Винсент принялся отчаянно озираться. Улица пустовала. Уму непостижимо. Он, должно быть, спит. Наверняка скоро проснется.

Существо неуклюже приземлилось рядом, спотыкаясь на раздвоенных копытах и громко матерясь на языке, которого Винсент не знал. На миг оно уставилось на лежавшего, а затем улыбнулось:

— Все эта дурацкая оболочка, — пропищало оно. — Но что-то ж надо выбрать, ну? Такие правила: по одному за раз и живцом не прикидываемся. Все изменится, когда мост достроят. — Улыбка расширилась и обнажила десятки крошечных бритвенно-острых зубов. — Я вот о чем: не надо думать, что я на тебя сержусь… Пока во всяком случае.

Хоть это понимание ничего хорошего ему не сулило — и совершенно точно стало последним в его жизни, — Винсент наконец осознал, что за тварь перед ним. Это ни пьяная галлюцинация, ни религиозное видение: он таких видел прежде много раз, пусть никогда и не в таком обличье. В твари было около метра росту, короткое толстое тело, толстые ноги и кургузые руки. Ладони и стопы оканчивались желтыми когтями. Голова безволосая и круглая, с искристыми синими глазами, уши заостренные, широкий рот. Кожа рябая, цвета крови и испражнений, запах такой же. Однако, что самое примечательное, это существо было живое… Все горгульи, каких Винсенту доводилось видеть прежде, были из камня.

— Чего тебе надо? — выдохнул он.

— Оно заговорило наконец! — Горгулья опять заулыбалась, тонкая вожжа зеленоватой слюны свесилась из уголка рта. — Я уж подумал, что обнаружил очередное чучело. «Аб, — грю я себе, — опять не тот попался». Ну, знаки-то не всегда такие отчетливые, как хочется, а? — Существо подмигнуло. Винсент почувствовал, как подымается в глотке омерзение. — Не важно. Раз уж ты заговорил, у нас точно что-нибудь получится… Давай-ка начнем сначала: оно у тебя при себе или как?

— Я не понимаю, о чем ты…

— Ты хоть тот, кто мне нужен?

— Я…

— Давай уж. Ты же правда полуживец?

Винсент оторопел. Ему хотелось убежать, но он не мог даже встать. Руки и ноги у него будто залило бетоном, а мозг повторял и повторял по кругу четыре слова: этого не может быть, этого не может быть, этого не может быть…

— Что ж такое, — процедила горгулья. — Хотя, если приглядеться… — Чудище протянуло когтистую лапу к Винсенту и погладило его легонько по щеке; вздохнуло. — Ты же теплый, да? Какая… неудача.

Винсент взвизгнул.

— Умоляю, — заскулил он. — Отдам что угодно. Все что хочешь.

— Знаю-знаю. — Тварь отмахнулась от него короткой ручонкой. — Дашь слово отныне вести себя хорошо. Можно забрать у тебя машину, дом и жену, да и душу свою ты мог бы мне продать. Ты не заслужил смерти, ты мало пожил, тебе еще столько всего надо сделать, бу-бу-бу… — Тварь глянула на него с чем-то таким, что могло бы сойти за сострадание. — Все так, но, увы, поздно. Не ты виноват, конечно, — не хотелось бы, чтоб ты так думал, — но у меня правда нет выбора. Осталось лишь выбрать метод. — Горгулья уставилась ему на шею и облизнулась. — Саранча — мой любимый: опрятно, пусть и чуточку старомодно… Но, вероятно, в данном случае не годится.

Винсента вырвало.

Горгулья похлопала его по плечу.

— Приношу извинения. Попросту ошибка установления личности.

И с этими словами тварь порвала Винсента в клочья.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Пусть все от меня отстанут

Поденщик

Подробности моей смерти и воскресения сейчас несущественны. Значимо лишь одно: я ходячий мертвец.

Сколько прошло времени с тех пор как меня вынудили жить вновь? Не помню. Дни проходят в одно движение моих век, месяцы растворяются в хрипе моих легких. Я впитываю годы столь же безразлично, как почва — дождь. Живцы отмечают время у себя на коже, в глазах, линией волос, а я — все то же землисто-желтое морщинистое существо, каким был в день своего рождения. Иногда мое бытие видится таким бессмысленным, что хочется лечь, свернуться клубком и плакать.

Так было не всегда. Недели сразу после моего воскрешения меня переполняли пробужденные чувства. После замкнутости гроба ничего не хотелось мне сильнее, чем впустить в себя мир, утонуть в его красоте. Эти мгновения блаженства давным-давно утекли и оставили лишь опивки чувства; нынче я вряд ли чувствую хоть что-то, кроме одного: словно громадный черный камень висит надо мной на тончайшем волоске.

И все же случаются минуты — даже под этой угрожающей тенью, — когда я заново переживаю восторг перерождения: свободу, чистую радость, невероятную легкость живого бытия. Эти мгновения навещают меня во сне, и у снов этих кошмарная цена: когда просыпаюсь, я полон неукротимой жажды, которую не могу ни определить, ни утолить.

Я бы желал, чтобы жажда эта унялась.

Я один из многих ходячих, что болтаются в наши дни по Земле. Не тревожьтесь: мы одинокие неприметные существа и потому почти незаметны для живущих. Да и не стремимся себя обнаруживать: ожидаем враждебности на каждом углу и потому научились обрывать разговоры, избегать прямых взглядов в глаза, уклоняться от прикосновений. Мы и не такие зловредные, как рассказывает фольклор. Мало кто из нас станет нападать на живца без провокации; еще меньше нас наделено неукротимым аппетитом на теплую плоть. Но замкнутость не делает нас безобидными. Нарушайте главную установку кредо ходячих на свой страх и риск.

Пусть все от меня отстанут.

Я один. Я был один и до смерти, но то был вопрос выбора. Ходячие — одиночки по необходимости. Мы считаем, что это попросту дело выживания — сводить к минимуму физические и эмоциональные связи с живыми существами. Когда эти правила соблюдаются, мы кое-как способны сосуществовать с живцами; если их нарушают, никто не застрахован.

Я следую правилам. Живу один в городе, который что-то для меня значил до того, как я умер, но теперь я к нему не ощущаю никакой особой привязанности. Факт: я здесь жил, здесь был похоронен, здесь воскрешен, и идти мне больше некуда.

Мой дом — комнатка в двухэтажном краснокирпичном доме на окраине этого города. Поскольку я не нуждаюсь ни в роскоши, ни в компании, она скудно обставлена диваном, телевизором, в ней простенькая кухня, есть место для сна; поскольку денег у меня мало и я не располагаю знанием, сколько еще продолжу существовать, комната съемная. Своего домохозяина я никогда не видел, никогда не говорю с ним по телефону, хотя прожил здесь уже много лет. Все дела ведутся письменно, через агента. Такая дистанция удобна.

Вот еще что: у меня есть работа. Она обеспечивает меня деньгами, нужными для выживания, и несколько разбавляет отупляющую скуку бытия. И с нее как раз начинается эта история — моя история. Это сказ о трех странствиях и обстоятельствах, какие привели меня к ним.

Это повесть о том, как я вновь встретил Смерть.

Королева вампиров

Я грезил наяву.

Размышлял о зеленом луге, что сбегает к темной реке, и о женщине, которую когда-то знал, пока был жив. Мы гуляли вдоль берега и говорили ни о чем, обо всем, что бы ни приходило нам в голову. Иногда брались за руки или останавливались и целовались, но обычно нам хватало просто идти рядом — мы радовались быть, и всё. У нас имелась общая тайна: болтали мы или нет, соприкасались или нет, между нами существовала незримая связь, неразрывная до самой смерти.

Пальчик!

Но она не длилась вечно — ничто не длится вечно, — однако эхо того чувства осталось, словно память следа на песке, давным-давно смытого морем.

— Пальчик!

Я вскинулся и увидел младшего управляющего. Форма на нем сидела безупречно, от жесткого желтого воротничка до начищенных черных ботинок; но лицо у него было цвета сырого мяса, и он смотрел на меня так, будто я только что сожрал его мать. Я быстро отвел взгляд.

— Соберитесь, а?

Он отвернулся и сердито ринулся к стойке обслуживания, а затем исчез за дозаторами напитков. Миг спустя поверх капели и плюх коктейльного аппарата я услышал тоненький подростковый голос, пищавший дополнительный заказ.

Я глянул вниз. Моя правая рука вцеплялась в ручку холодильника. Совершенно непонятно зачем.

Я работаю в закусочной быстрого питания. Называется «Бургер Бургер». Один из ее многочисленных рекламных девизов — «Сочнейшие бургеры в свежайших булочках».

Это неточное утверждение. Бургеры состоят из восстановленного мяса, переработанного, приготовленного и замороженного фабрично, они готовы за месяц до подачи; их размораживают в микроволновке, обжаривают на плите и подают в булочках, которые, вероятно, были свежими, когда их герметически запечатывали в полиэтиленовые мешки, но теперь это уже не так. У меня по этому поводу нет никаких особых чувств — вся еда для меня одинаковая, — но это объясняло, почему я стоял у холодильника. Меня попросили достать дополнительные пятьсот бургеров под обеденный ажиотаж.

— Не обращай внимания. Он чокнутый шибздик, — произнес голос за моей спиной. Он принадлежал единственному человеку, ближе всего соотносимому для меня с понятием «друг» в последние несколько лет. Я обернулся и пробормотал ответ ей под ноги.

— Просто делает свое дело.

— Ну конечно. А я — королева вампиров.

Что недалеко от истины. В рабочие часы, как и все мы, мой друг был обязан облачаться в предписанный компанией солнечный комбинезон, но в обычной жизни она одевалась сумрачно, подчеркивала глаза и губы косметикой исключительно темных оттенков и имела привычку носить на цепочке никелевый анкх. Вдобавок бледная кожа, черные волосы и статная фигура вдохновили других сотрудников звать ее Мортишей[49]. На самом деле ее звали Зоэ, и, насколько мне было известно, она мне нравилась. Я бы не сказал, что между нами существовало пылкое взаимное притяжение, но она, казалось, довольно часто стремилась со мной разговаривать; я же со своей стороны был рад, что по крайней мере больше не воняю, как труп.

— Стой за себя, — добавила она.

— Предпочитаю не.

Она нахмурилась, темно-карие глаза сузились в глазницах.

— Не выношу эту работу. Не выношу, что она делает с людьми. Не выношу этот смрад, яркий свет и эти дурацкие тряпки. — Он подергала свой комбинезон за пояс. — Не выношу еду, и клиентов, и декор, и все эти идиотские названия блюд. И вообще всех тут не выношу. — Она глянула на меня и чуть улыбнулась. — Почти всех, так или иначе… А ты?

— Такова жизнь.

— Не понимаю, как ты терпишь.

Я открыл холодильник и вытащил два мешка бургеров.

— Бывало и хуже.

Зоэ взяла один мешок и понесла его в кухонный зал. Я пошел за ней со вторым. Мы вывалили их в стальную корзину у плит и получили одобрительный хмык от дежурного повара. Его звали Дэйв, ему было двадцать, лицо заживо сожрано прыщами. Каждое утро, как только нас видел, он являл нам содержимое своего ума.

— Пальчик, слыхал?

— Что?

Он схватил полдесятка бургеров из корзины и швырнул их в микроволновку.

— Про того чувака на мосту.

— Какого?

— По радио было.

— Я не слушаю радио.

Он довольно ухмыльнулся.

— Отвратительно.

— Что случилось?

Микроволновка звякнула. Дэйв извлек бургеры и плюхнул их на жарочную решетку, где они заскворчали в медленной муке.

— Говорят, какой-то препод из колледжа. Нашли его вчера вечером на мосту — что там от него осталось, короче. Еще одно доказательство, что конец света близок. Я читал про это дело. Я знаю…

Зоэ закатила глаза.

— Давай уже, выкладывай.

— Ага… уж тебе-то наверняка интересно. — Он подмигнул ей, как смог, но попытка вышла не от души, и мы все скисли. Осознав это, он сердито ткнул мясо лопаткой и добавил в лоб: — Этого чувака-препода порвали на кусочки — даже в реке что-то нашли, — но ни головы, ни кистей, ни стоп нигде не оказалось. — Он снова ухмыльнулся. — Круто, а?

— От тебя тошнит, — сказала Зоэ и ушла.

Слова «четвертая категория» проскочили у меня в уме. Я бы счел их знаком, но Дэйв свой ум до конца еще не опорожнил.

— Думаешь, будут фотоснимки?

— Вряд ли.

— Даже по телевизору?

— Не.

Он перевернул котлету и хмыкнул.

— Клевого никогда не показывают.

Казалось, он огорчен, но поскольку я не знал, что ему сказать в утешение, не сказал ничего. Мы недолго поглазели друг на друга молча, а затем ушел и я.

Младший управляющий изловил меня у фритюрниц для картошки.

— Заняться нечем? — рявкнул он.

Я покачал головой.

— Тогда — если не возражаете, — может, посодействуете на кассе?

Его сарказм меня не тронул. Я просто выполнял приказы.

Настало время обеда. Мы были заняты. Я работал на автопилоте, а мертвецкий ум свой отпустил блуждать.

Вспомнил, как первый раз оказался здесь — лет пять назад. Младший менеджер в ту пору, а ныне — старший менеджер — сказал мне, что я смогу через пару лет занять его должность, если «буду держать нос по ветру» и «хорошенько постараюсь». Сказал, что у сети «Бургер Бургер» есть «возможности для расширения» и что «впереди великие времена». Сказал, что мой возраст — «не показатель» и что многие такие же взрослые, как я, люди осознавали «ценность карьеры в ресторанном деле». Я вежливо кивал и соглашался со всем, что он говорит, надеясь, что такого ответа он и хочет, однако с моей личной точки зрения, единственное требование к карьере — оставаться безымянным. С тех пор у меня ничего не получилось в двух смыслах: я и близко не подошел к повышению по службе и, как и почти у всех, кто здесь работает, у меня возникла кличка.

Коллеги именуют меня Пальчиком. Не помню, почему так, но подозреваю, что где-то в самом начале работы здесь кто-то глянул на мои руки и заметил, что чего-то не хватает. Трудно не заметить: у меня нет трех пальцев — большого и еще двух. Это неизбежно стало поводом для кое-каких шуток, обычно связанных с рассуждениями, какие части моей руки упали во фритюрницу, или были съедены нетерпеливым клиентом, или оказались в приправе к бургеру. Вот чего они не знают: мои раны гораздо глубже. Ноги и торс у меня иссечены разрывами, сшитыми толстой черной хирургической нитью; руки и живот усохли из-за тления; и от пениса у меня остался лишь обрубок. Я ни жалею о таком положении дел, ни радуюсь ему: это просто факт.

Мои мысли прервал низкий властный голос, потребовавший внимания к себе. Я учуял знакомое присутствие.

— Мне два двойных бургера «Бургер Бургер», четыре порции картошки «Двойной размер», два коктейля «Му-му», абрикосовый десерт «Дважды-Слаже» и… Что ты хотел, говоришь?

— Ничего не хотел, — ответил его приятель. — Мне все меню кажется отвратительным донельзя.

Я поднял взгляд, воспользовавшись возможностью увидеть сразу обоих. Второй говоривший смотрелся в точности так же, каким я его запомнил в последний раз: белый костюм, усеянная нарывами кожа, на лице неувядающая презрительная ухмылка. Его спутник, однако, претерпел радикальную смену образа. Он все еще был угрожающе высок, но отпустил волосы, одежда на нем была произвольнее, и, как ни странно, он загорел. Вдоль края его стрижки под кокос я заметил тревожные признаки солнечных ожогов.

— Как хочешь. — Он вновь повернулся ко мне и помедлил. Затем улыбнулся. — О, здрасьте… Мне говорили, что я вас тут встречу.

— Здравствуйте, Смерть, — сказал я. — Чем я вам могу помочь?

— Тут дело скорее в том, чем я вам могу, — ответил он.

Два всадника Апокалипсиса

Бывал я живцом, был и трупом, а теперь я ходячий мертвец; в практическом смысле Смерти я боялся мало. Но один раз я с ним уже встретился, и вспоминаются мне о том времени сплошь терзания и коварство. С тех пор я свободен в той мере, в какой может быть свободен неупокоенный, но, что важнее, я спокоен. Крошечная часть меня, остаток от моих времен живцом, оказалась заинтригована тем, что он мог мне предложить, но первый мой долг — перед моим нанимателем. Я молча и качественно выполнил заказ.

Смерть поблагодарил меня, затем представил покрытую прыщами сущность у себя за спиной.

— Мора вы, конечно, помните. — Я кивнул, и Мор небрежно отзеркалил мой жест. Я не мог решить, к чему он относился с большим омерзением — к еде или ко мне. — Он на этой неделе немножко занят тем и сем, но любезно предложил сегодня помочь. — Мор саркастически улыбнулся мне. — Штука в том, что мы все заняты. Раздор, само собой, и Глад, как обычно. Как вам, вероятно, известно, Дебоша повысили и отправили за рубеж. А поскольку от Иеронима толку никакого и никому, в особенности — ему самому… — Смерть примолк, заметив мою полную растерянность. — Короче говоря, у меня к вам предложение.

Я молчал.

— Нам поэтому надо потолковать.

— Угу.

— Сейчас же.

Это было сказано с такой твердостью, что, казалось, невозможно отвергнуть, но мои мозги решили иначе:

— Мне перерыв не положен еще два часа.

— Все равно сделайте перерыв.

— У меня нет на это полномочий.

— Вам они не нужны.

— Мне нужно разрешение младшего управляющего.

Смерть, не улыбаясь, осмотрел персонал.

— Который из них он?

Я показал на долговязого, свекольноликого юнца с намеком на подбородочный пушок. Он приглядывал за новым нанятым, как мальчишка наблюдает за жуком, которого собирается раздавить каблуком. Смерть кивнул Мору, затем тихонько щелкнул пальцами, едва слышно. Младший управляющий бросил свои наблюдения, оставил клиентскую зону и вальяжно приблизился.

— Да?

— Я бы хотел одолжить одного вашего сотрудника.

— Что?

— Ваше содействие будет оценено.

— Слушайте…

Мор перебил его, похлопав по плечу.

— У меня для вас имеется некоторый довод, — сказал он. Расстегнул белый пиджак и рубашку под ним и обнажил небольшой участок зеленоватой кожи, покрытой легкой белой плесенью. Затем с восхитительной скоростью и действенностью накрыл рот младшего управляющего ладонью, а другой рукой схватил его за запястье. С малозаметной улыбкой прижал пленную конечность к своей гниющей плоти и подержал ее там несколько секунд — пока младший управляющий не вырвался. Он уставился на своего обидчика с неизбывным отвращением.

Я запаниковал: моя связь с этой парочкой очевидна и не только прикончит мне карьеру, но и приведет к неминуемому обнародованию того, что я — ходячий мертвец, а стремительно следом — к проклятьям и побоям озверевшей толпы. Мой отклик на эту катастрофу оказался прост: я завопил. К счастью, все вокруг меня тоже вопили. Они увидели то, на что я не обратил внимания: младший управляющий уже валялся на полу, извиваясь в мучениях и обильно блюя. Я подождал, пока он перестанет, чтобы объясниться с ним, однако судороги и рвота лишь усиливались. Будь я способен на жалость, я бы, возможно, ему посочувствовал.

— Ну что ж, — удовлетворенно произнес Смерть. — Думаю, пора поговорить.

Я перешагнул через тело работодателя и последовал за двумя всадниками Апокалипсиса к столику у окна, отметив по пути, что все без исключения очереди к кассам укоротились.

Перед разговором Смерть заглотил свой обед. Я терпеливо ждал. Наблюдал, как он ест, глазел на Мора, Мор глазел на меня; я разглядывал пешеходов на улице, многие поскальзывались или спотыкались на ходу, некоторые получали небольшие травмы. Позади меня обалдевшему и все еще тошнившему младшему управляющему помогли встать и проводили с глаз долой. Общее волнение публики улеглось.

Я вновь посмотрел на Смерть. На нем были черные «док-мартензы», синие джинсы и белая футболка. На футболке фигурировал веселый мультяшный зверек, а под ним жирными черными буквами надпись: «Я ДРУГ СЕМИОКОГО АГНЦА». Бляха в форме косы красовалась у агнца на хвосте. Я поглядел на Мора — его взгляд все еще сверлил дыры у меня в черепе. Его облачение оказалось экзотичнее. В белом костюме, рубашке и штиблетах он выглядел как низкопробный двойник Либераче[50].

Что же до меня, то:

— Вид у вас дерьмовый, — сказал Мор.

— Извините, — ответил я.

— Ваш наряд вас унижает.

— У меня в этом нет выбора.

— Шутить изволите?

Я пожал плечами.

— Ладно, — сказал Смерть, доев второй абрикосовый десерт «Дважды-Слаже» и облизываясь, — давайте к делу. Штука в том — и вряд ли кто-либо из нас станет это опровергать, — что вы, когда в последний раз трудились на Агентство, нас огорчили.

— Полностью разочаровали, — поправил его Мор.

— Вам не удалось следовать протоколу, вы демонстрировали небрежение к правилам Агентства, а ваши действия привели к выживанию двоих наших клиентов.

— Моих клиентов.

— Обычно, — продолжал Смерть, — это означало бы полный разрыв связи между нами — за исключением светской, конечно. — Он слабо улыбнулся. — Однако Шеф, похоже…

— А мне что с этого?

Мою реплику встретили молчанием. Будь я теплокровным — залился бы румянцем от неловкости; в действительности же я просто ждал ответа, который Мор в конце концов и предложил:

— Предлагаю сунуть его в Хранилище на тысчонку лет. Может, научится кое-каким манерам.

— Это лишнее, — сказал Смерть. — Я перейду к тому, что мы вам предлагаем, совсем скоро, но сначала должен объяснить, зачем мы здесь. — Он побулькал молочным коктейлем через соломинку, после чего поцыкал зубами. — Штука в том, что у нас неувязка. Я лично считаю, что решение можно было бы отложить на век-другой, мы все-таки переезжаем на большую площадь. Но у Шефа иное видение. Пункты назначения покойников уже расписаны, процедура в разгаре, но по неведомым причинам было решено, что вы должны нам помочь. Задача, естественно, простая…

Последнюю минуту или около того Мор постукивал желтым ногтем по гнилым передним зубам, и это раздражало меня невообразимо. Так или иначе, я понятия не имел, о чем Смерть толкует, а интересно мне это было еще меньше. Я вновь отпустил ум блуждать. Задумался, очухался ли младший управляющий от своего недуга, сколько пройдет времени, прежде чем мое отсутствие заметят и запомнят, и будут ли у моего поведения серьезные дисциплинарные последствия. Я знал, что обязан вернуться на пост, в особенности в такое оживленное время, и это чувство долга так тяжко меня прижало, что возникли физические симптомы. Я ощутил давление в груди, сокрушительную панику, начал задыхаться, взбудоражился; в желудке что-то завозилось, руки неуправляемо затряслись…

— Что скажете? — спросил Смерть.

Я тупо уставился на него.

— Говорил я тебе, это ошибка, — оскалился Мор. — От него и по первому-то разу толку не было, а с тех пор он явно скатился еще ниже. Мы все знаем, что мозги у них с возрастом портятся — Иеронима взять, к примеру. С тем же успехом можно было бы нанять орангутанга.

— Таков приказ Шефа.

Мор прищелкнул языком, но не возразил.

Я нервно огляделся. Моего работодателя не наблюдалось вовсе. Обеденный персонал, казалось, обходится без меня. Мне ничто не угрожало — по крайней мере пока.

— Вы все еще не изложили, что предлагаете мне, — сказал я.

Мор продолжил постукивать по зубам, глядя в окно. Смерть спокойно всмотрелся в меня, ровно, долго.

— У вас тоска, — сказал он наконец. — Вы что-то ищете — и лишь я могу вам помочь это найти.

Зал начало кружить. Я подумал, что сейчас потеряю сознание.

Затем я потерял сознание.

Когда очнулся, я лежал головой на столе. В воздухе стоял резкий запах дезинфекции, смешанный с приторной вонью жира и жареной говядины. Ни Смерти, ни Мора нигде не было, а надо мной стояла Зоэ. На лице у нее читалась странная смесь сочувствия и любопытства, но Зоэ ко мне не прикасалась, за что я был ей признателен.

— …тебе получше?

Я кивнул.

— Кто этот чудик загорелый?

— Друг.

— Ты от всех своих друзей в обморок падаешь?

— Не от всех.

— Ага. Может, стол протрешь?

Я поднял голову. Она вручила мне тряпку. Я почти тут же принялся за дело, намереваясь устранить любые следы их присутствия.

Остаток дня я старался не думать об этой встрече со Смертью, а точнее, глушил подобные мысли работой. Выполнял нудные задачи на пределе сил и делал все, что мне велели. Не так-то и трудно. После обеденных треволнений обстановка была расслабленная: младший управляющий взял отгул на остаток дня, жалуясь на боли в желудке, тошноту, головную боль, жар, ломоту в конечностях, больное горло и двоение в глазах. В отличие от большинства соприкоснувшихся с Мором, он легко отделался.

В конце моей смены я желал лишь одного: тихо и без помех ускользнуть, но меня обеспокоили еще два события. Первое произошло, когда я переодевался из форменной одежды в повседневную: черные спортивные брюки, такую же куртку, кроссовки и длинное черное пальто с черной шерстяной шапкой. Туго натягивая шапку на череп, я почувствовал странное давление на кожу. Отвернувшись к стене, чтобы никто не видел, я снял шапку. На дне ее лежал сложенный листок пахшей сиренью писчей бумаги — записка с моим именем на ней. Имя было выведено кровью. Я слишком перенервничал и читать не стал.

Второе событие оказалось не менее тревожным. Я сунул записку в карман штанов, застегнул пальто и направился к выходу. Меня перехватила Зоэ. Она улыбалась, но руки туго сплела на груди и слегка покачивалась на пятках.

— Не хочешь выпить сегодня вечером? — спросила она.

— Нет, — ответил я.

Жду, когда раздавит

Я навестил родителей. Навещаю я их каждый день, по дороге с работы домой: мне нравится рассказывать им, что со мной происходит. Надеюсь, они слушают, но наверняка это неизвестно. Они уже много лет как умерли.

Их тела погребены на кладбище, где пересекаются две дороги. Я не считаю ни шаги, ни время, нужное, чтобы туда добраться: туго запахиваю пальто, натягиваю шапку на глаза и занимаю внимание тротуаром и расстоянием до незнакомцев. Сегодня мне пришлось думать еще и о Зоэ. Почему она захотела провести со мной время после работы? Почему мой отказ был таким неизбежным? Почему бы мне попросту не сказать «да»? Эти вопросы крутились у меня в голове, пока та не заболела, и к церкви и узкой тропе на погост я подошел с облегчением.

Могила моих родителей расположена под дубом, в тени невысокой каменной ограды. Одинокое белое надгробие отмечает их совместную жизнь. Та жизнь меня более не интересует — не интересует она и их, покойников. Значение имеют лишь эти ежедневные визиты и мои слова, изливаемые в шесть футов грунта. Сегодня мой позыв разговаривать оказался необычайно силен, и едва я успел прижать губы к земле, как мой мозг избыл свой груз.

— Я встревожен, — сказал я.

Как обычно, ответа не последовало.

— У меня возникли желания. И грезы. Не знаю, ни что они означают, ни чего я хочу… До сего дня я справлялся. А теперь, повидав Смерть, не знаю, что дальше делать.

Стояла зима, и птицы не пели, но меня обволакивали непрестанный рокот машин и бормотание прохожих. Я обнял холмик, под которым лежали мои родители, и приложился щекой к надгробию; я рассказал им то, о чем не заикался никому с тех пор как воскрес.

— Давным-давно Смерть открыл мой гроб и дал мне возможность пожить еще. Он рассказал мне о работе подмастерьем, которая в лучшем случае приводит к постоянной должности, а в худшем — обратно в могилу. Я был труп, предложение показалось заманчивым, и я его принял не раздумывая. Дальнейшие семь дней я помогал ему в делах… И не справился. Я не справился так же, как не справлялся при жизни: предсказуемо и не ожидая никакого иного исхода. Но возвращаться в землю я не хотел. Попробовав на вкус жизнь на поверхности, я захотел еще. И по-прежнему не понимаю, как это произошло — по небрежению ли, от щедрости или же из-за того и другого, — но я получил, что хотел. — Я зарылся пальцами глубоко в землю. Чувствовал в этом безопасность — здесь, посреди жизни, роившейся за кладбищенскими стенами. — Тут-то и начались мои беды. В гробу границы хорошо известны, их легко поддерживать; беречь себя в целости и сохранности не составляло труда. У меня как у ходячего появилась свобода, но я не понимал, что с ней делать. Дни напролет я исследовал свой новый мир, а по ночам лежал на траве и смотрел на звезды… Однако новизна быстро увяла. Пришла неудовлетворенность, а из нее выросло нечто сумрачное и тягостное. То, что когда-то было подарком, стало бременем — гнетом, и он постепенно тяжелел, почти неприметно, день за днем… Пока не сделался невыносимым. — Я вновь затих. Редко говорил я так подолгу, а разматывать этот тугой клубок чувств в словах оказалось утомительно. — И это все, что от меня осталось, — подытожил я. — Человек, который ждет, когда его раздавит.

Я лежал на холодной земле, раскинув руки, вжавшись губами в почву. Здесь, рядом с трупами моих родителей, я был дома. Меня не интересовали разговоры с чужаками, движения машин, голоса птиц. Я не беспокоился ни о работе, ни об одежде, ни о единственном человеке, кого мог бы назвать другом. Меня не заботило даже собственное имя.

Все чувства покинули меня, и я был ближе к мертвым, чем к живым.

Когда я наконец встал, уже стемнело. Ноги затекли, под ногти забилась грязь, лицо и руки онемели. Я медленно побрел домой, выбирая неосвещенные переулки и переходя улицу, когда кто-нибудь приближался. Пока не добрался до своей комнаты и не запер за собой дверь на засов — не чувствовал себя в безопасности.

Сел на диван, выпил стакан воды. Коротко задумался, как обычно каждый вечер, чем занять пустые минуты впереди. Решение далось легко — как обычно. Я включил телевизор и уставился в экран, не слушая, не смотря, но с благодарностью за то, что думать не нужно. Затем разделся и попытался поспать, но не получилось совсем. Не давала уснуть записка в кармане куртки. Я ее боялся. Знал, что она может разрушить постоянство моей жизни, но понимал вместе с тем, что в ресторане Смерть сказал мне правду: лишь он один может помочь мне найти то, что я ищу, и поэтому выбора у меня не было — нужно прочитать записку.

Я включил свет, достал листок и быстро его прочел. Затем прочел еще раз, помедленнее. На листке нашлось семь слов, написанных кровью. Вот они:

«Приходите ко мне в Агентство в полночь. — С.»

Что это значит — быть ходячим мертвецом?

Это все равно что стоять внутри толстостенного стеклянного цилиндра, который отделяет нас от остального мира. Те, кто снаружи, кажутся далекими и ненастоящими, лица видятся плоскими и искаженными, в голосах нет глубины; и совершенно немыслимо — разбить стекло и соприкоснуться с кем-то снаружи… Но бывают мгновения, когда мир снаружи проникает сквозь стекло и касается нас.

Эта записка — такое мгновение. Выключив свет, видеть и обонять я не мог ничего, кроме той пахшей сиренью бумажки. Надо мной витали кроваво-красные буквы записки; остатки моего воображения, пережившие жизнь, смерть и воскрешение, преобразили эту кровь в жгучие капли, что сочились с листка мне в распахнутые глаза.

Я встал, попил воды, надел спортивный костюм, кроссовки и пальто. И отправился на встречу со Смертью.

Иди к Аиду

Снаружи Агентство почти не изменилось. С моего последнего визита прошло немало времени, но, вопреки зловещему желтому сиянию уличных фонарей, здание разочаровывало по-прежнему. Обычная двухэтажная постройка в конце непримечательной террасы, с одного бока — тихая дорога, с другого — луг. Внутреннее значение этого дома делало его особенным: в этом обыденном месте, в это историческое время четыре всадника Апокалипсиса претворяли в жизнь свои планы на человечество.

Моя координация движений за годы улучшилась — от комических ковыляний трупа до почти жизнеподобной легкости, — но относился я к этому месту настороженно и потому споткнулся на ступеньках перед парадным входом и постучал — ненамеренно — головой. Когда дверь отворилась, я все еще тер череп.

— Чего вам надо?

Я вскинул взгляд и увидел коренастого бородача, который, вопреки вечернему холоду, был обут в открытые сандалии, шорты-бермуды и гавайку. Впрочем, все это оказалось не главной его отличительной чертой: почти все видимое пространство его тела было исшито хирургическими нитками и скреплено скотчем; один глаз затек кровью и смотрел на меня со странной смесью враждебности и тупости, но глазу этому повезло все же больше, чем второму, которого было не видать совсем.

— Я пришел встретиться со Смертью, — ответил я.

— Извините, мест нет.

Без всяких дальнейших объяснений он захлопнул дверь у меня перед носом, попав точно по переносице. До боли мне не было дела, но пренебрежение не понравилось. Я постучал еще раз, теперь уже кулаком.

— Думаете, я дурак? Я вам уже сказал…

— Я не клиент, — перебил его я.

Это его смутило. Одинокий глаз пялился на меня сколько-то, бородач жевал нижнюю губу, словно размышляя, удрать ему или вышвырнуть меня на улицу.

— Так и кто вы?

— Никто особенный. Я тут когда-то работал, давно. Смерть вчера навестил меня, и… — Я умолк, вглядываясь в черты бородача. — Мы не знакомы?

— Нет. — Он отмахнулся от вопроса, а затем таинственно улыбнулся. — Я теперь другой. Мне сделали пересадку мозга. Пожертвование от одного трупца из Хранилища. — Он посторонился. — Ну, зайдете, что ли, или будете глазами хлопать, как жмурик?

Развеселившись от собственного остроумия, он громко хохотал по меньшей мере десять секунд.

Я вошел в прихожую. Из комнаты слева гремела оглушительная музыка. Песня — «Сёрфим США», из чего я сделал вывод, что кто-то в здании фанатеет по «Пляжным мальчикам»[51]. Еще примечательнее оказалось другое: коридор полнился резким смрадом разлагающейся плоти и оравой трупов. Они стояли и тупо таращились в стены, словно разом решили, что этот коридор будет им вечной усыпальницей. Кое-кто тихонько постанывал, некоторые скребли покрашенные стены. Большинство же помалкивало и не двигалось.

Мой спутник повернулся ко мне.

— Говорю же, мест нет.

— Что они здесь делают?

— Готовятся к Воссоединению.

В этом месте мой интеллект отказал мне.

— Не понимаю.

— Конечно. Вы же не умный, как я. Но у меня нет времени объяснять… Сюда.

Он скользнул сквозь толпу, раздвигая мертвецов, как стебли кукурузы. Один упрямый отказался подвинуться — и принял от бородача удар локтем, вследствие чего рухнул на пол. Я остановился помочь ему. Он оказался рослым, хорошо сохранившимся и несколько зловредным по виду.

— Извините, — сказал я.

Он уставился на меня, но не откликнулся.

Я шел за своим провожатым по коридору, мимо мест, которые помнил со времен своей краткой службы подмастерьем: столовая, Архив, лестница на второй этаж и переход, ведший к моему обиталищу. Повсюду толпились мертвецы. Я не мог взять в толк, чего их здесь столько.

Мы прибыли к конторе. Здесь мертвецов было поменьше, но по крайней мере пара десятков занимала пространство между столами, стульями и конторскими шкафами. Мой спутник бросил меня и протолкался обратно. Исчез в столовой, а через миг «Пляжных мальчиков» оборвали на полуаккорде. Я прислушался к тихому бормотанью стонавших мертвецов — и поверх этого лепета разобрал знакомый голос.

— …похоже, считает, что это ходячий-отщепенец. Мор думает, что за этим стоит Хозяин, но я сомневаюсь, что он стал бы возиться с частностями — прошу вас, сойдите с моей ноги! Нет, это трупцы. Девать некуда больше — не считая кабинета Шефа, разумеется. Более того, думаю, именно угроза его кабинету его и подвигла. — Последовала долгая пауза, перемежавшаяся хмыками для поддержания разговора, после чего он формально завершился. — Начинаем с Хранилищем, и нам нужна вся помощь, какую сможем привлечь… Пара дней — годится. До встречи.

Двое мертвецов, стоявших у окна, двинулись на меня. Гроб я покинул уже довольно давно, и их суетливая походка вразвалочку меня встревожила; однако они, похоже, просто давали дорогу Смерти. Тот возник из-за чрезвычайно гнилостного трупа, сжимая в кулаке маленький мобильник-«раскладушку». Завидев меня, расплылся в меланхолической улыбке.

— Рад, что вы решили прийти. Ваша помощь будет кстати. Мы прикинули, что вчетвером, у каждого по помощнику, а также еще несколько полевых агентов и их помощников, сможем провернуть всю процедуру до конца недели. — Он положил телефон на стол поверх тонкого черного ноутбука. — Сам я, конечно, буду с вами не ежедневно, а Мор выразил особое желание не работать с вами — я бы на вашем месте не принимал это на свой счет, — но Глад и Раздор приедут в ближайшие двое суток… Итак, вы, вероятно, сочли, что мы ни за что не переместим двести сорок трупов за три дня?

Я пожал плечами.

— Дело в том, — продолжил он, — что, благодаря новым возможностям, достигнутым в договорных обсуждениях, мы теперь можем и совершать поездки, и осуществлять предписанные повседневные прекращения. Для последнего вы, впрочем, не понадобитесь…

Он сложил руки на груди и осклабился, возможно, ожидая аплодисментов. Я вперил в него пустой взгляд. Перестал понимать, зачем я здесь. Целая жизнь непрерывной бесчувственности казалась предпочтительнее этого мига одиночества и растерянности. Я чувствовал, что слабну, и оглядел комнату в поисках чего-то утешительного, за что можно было бы уцепиться. На первый взгляд — тот же небольшой квадратный кабинет, каким я его запомнил, с окнами по двум стенам, с четырьмя конторскими шкафами, четырьмя креслами и четырьмя столами. Все остальное, впрочем, стало другим. На столах размещались четыре ноутбука, на каждом — монограмма, серебряный символ соответствующего пользователя: коса — на ноутбуке Смерти, корона — у Мора, весы — у Глада и меч — у Раздора. Убранство, мебель и всякие компьютерные и прочие технические мелочи, появившиеся после того, как я здесь был в последний раз, были черные — цветовая схема, видавшая виды еще когда я был жив. Я вновь посмотрел на Смерть. Даже он изменился. На нем были линялые синие джинсы, кеды, украшенные логотипом золотого семиокого агнца, и белая футболка с надписью «ИДИ К АИДУ». Череп и лицо были гладко выбриты, и я вновь отметил легкий, слегка жирноватый загар, словно Смерть мазался дешевым гуталином.

— Вы в порядке? — спросил он, затем вполголоса выругался. — Иероним, да? Его так Глад называет. Но вы его знаете как… — Он умолк, пытаясь вспомнить то конкретное прекращение. — …нашего клиента с ярмарки. После вашего провала он стал моим подмастерьем. Какое-то время мы его звали Аидом, но он оказался до того бестолковым, что это имя ему едва ли шло.

— Прошу вас.

— Даже после трансплантации стало ненамного лучше. Мы выбрали сравнительно неповрежденный, по нашим оценкам, труп, но в некоторых вещах никогда не можешь быть уверен.

— Прошу вас, хватит.

— И Глад придумал ему прозвище: И. Е. Раним Бошк. Думал, это смешно, — возможно, так и было, когда он это впервые придумал тысяч десять лет назад. В общем, прилипло. А дальше Раздор укокошил шутку — расшифровал второй инициал, и…

— Прошу вас, хватит говорить.

Все звуки стихли. Двадцать трупов повернулись ко мне. Кто-то задвигался угрожающе, парочка шлепнула по стенам ладонями, большинство скалилось и пускало слюни. Смерть сострадательно улыбнулся.

— Пойдемте поедим чего-нибудь, — сказал он.

Разодран, измельчен, пережеван

Мы удалились в столовую, где обнаружили еще десяток трупов и бородатого ходячего Иеронима. Он таращился в окно на полную луну. Смерть велел ему накрыть на троих и подать ужин — этот запрос Иероним осмыслял не меньше десяти секунд, прежде чем в его одиноком глазу вспыхнула искра понимания. Он пошаркал в кухню, смутно опознаваемо напевая «Везде поспел» — очередную песню «Пляжных мальчиков»[52]. Через минуту он вернулся — без посуды, приборов и еды. Попытался вновь. На сей раз наткнулся на труп, уронил тарелку и притащил вилок на пятерых. Его это не обескуражило. На третьей попытке принес не ту еду, но подал ее с широкой улыбкой и чрезмерной помпой. Наконец попытался усесться, но серьезно промахнулся мимо стула и рухнул кучей на ковер.

— Я не тупой, — сказал он тихо. — У меня трансплантат.

Смерть вздохнул и принялся уныло тыкать в поставленный перед ним замороженный киш.

— Не могу его с собой брать. Эта работа требует эффективности и мастерства, и хотя вы — не лучший выбор в смысле этих качеств, в заданных чрезвычайных обстоятельствах…

— Я хочу уйти, — перебил его я.

Он некоторое время молча меня разглядывал.

— Естественно, вы вольны поступать, как желаете, — согласился он. — Но позвольте изложить, о чем вообще речь.

Он отодвинул тарелку и протиснулся между двумя трупами в кухню. Вернулся со свежей пищей для пира: тарелка фруктов — мне, неопределимая зеленая масса — Иерониму и банка червей, насекомых и мелких ящериц — для него самого.

— Новый договор, — пояснил он, закладывая ложкой шевелившуюся и копошившуюся массу себе в рот. — Я выторговал более разнообразную диету, а также еще кое-какие привилегии. — Он задумчиво улыбнулся, жуя, затем посмотрел прямо на меня. — Итак. Вот подноготная. Вероятно, вы помните, что такое Хранилище — запасник наших невостребованных и не категорированных мертвецов? — Я кивнул: Хранилище находилось в погребе этого же здания, и в других обстоятельствах я сам мог бы там оказаться. — Эти мертвецы — неудобство, и нашей целью всегда было воссоединить их прежде, чем завершится срок съема этой собственности. К сожалению, срок истекает в эту пятницу, и поэтому их вывоз — дело срочное. — Он залез в банку и поймал жука большим и указательным пальцами. Насекомое шевелило лапками и усиками в панической членистоногой румбе; Смерть утешительно пощелкал языком, затем откусил жуку голову. — В нормальных условиях эта задача — невеликая трудность, однако недавно произошло несколько неожиданных событий. Результат ли они сознательного саботажа, попытка ли мести или иной мотив, который мы до сих пор не постигли, факт остается фактом: в этом задействованы другие Агенты. — Он посмотрел на меня многозначительно. Я ответил отсутствующим взглядом. Казалось, его объяснения требуют отдельных объяснений, и я уже собрался сообщить ему, что больше терпеть не намерен, но тут он наконец произнес нечто осмысленное: — Не сомневаюсь, вы уже заметили этот избыток тел.

Я кивнул.

— И задумались, что они тут делают.

— Да.

— И, возможно, вам даже любопытно, кто их всех убил.

— Не очень.

— Не важно. Штука вот в чем: они не из Хранилища. И никто в Агентстве не отвечает за их прекращение.

Иероним оторвал взгляд от своей плошки, лицо — в зеленой слизи.

— Это не я, — сказал он, не обращаясь ни к кому в отдельности.

Смерть пренебрег этой репликой.

— Хуже всего то, что новенькие прибывают ежедневно. Мор прошлой ночью обнаружил еще одного. Его это глубоко расстроило: он собрался напустить в реку ядовитых отходов, но это открытие вынудило его отменить операцию. Жертвой оказался живец, разодранный на части. Измельченный к тому же. Даже кое-где пожеванный… Это не мой стиль — да и ничей из Агентства, во всяком случае — в наше время. — Смерть с сожалением уставился на свою еду. — Итак, вы могли бы резонно предположить, что следует спросить самих жертв… Вы еще говорите на мертвецком?

— Мертвянку понимаю. Один стук — нет, два — да…

Он покачал головой.

— Это для почвенников. Я же говорю о более сложном общении, чем стуки и царапы по стенкам гроба, — о языке, на котором разговаривают мертвецы на поверхности между собой. Если нужны данные от трупца, необходимо — из вежливости — разговаривать на мертвецком. — Он повернулся к телу, располагавшемуся ближе всего — к рослому, изысканному собранию окровавленных костей и драной плоти, — и разразился нечеловеческой тирадой стонов, всхлипов и гортанных кряков. Как бы то ни было, я бы не поверил, что происходит разговор, если бы труп не ответил тут же — тихо и протяжно заскулил слюнявой пастью.

Смерть перевел:

— Я только что спросил ее, кто отвечает за ее прекращение. Она ответила: «А мне-то что?» — подобные чувства питают все до единого здешние мертвецы. Мы знаем, как они умерли, и они даже скажут, кто их убил, но это не означает, что мы знаем, кого в конце концов винить. Вокруг столько оборотней, мог быть кто угодно.

Я оглядел столовую. В окружении всех этих мертвых тел, слушая их тихие стоны, наблюдая, как они тихонько шаркают по коврам, я почувствовал неопределимую тоску. Ничего личного в ней не было: они просто напомнили мне о моем бытии в гробу.

— Что они сейчас говорят? — спросил я.

— Ничего необычного: как им здесь нравится, как им тут безопасно, как они ценят тесноту. Неудивительно. Их не заставляют двигаться, делать что бы то ни было или разговаривать. Они довольны — насколько это возможно для мертвецов. — Он сгрыз еще несколько насекомых. — К сожалению, это ничего не меняет. Мы вынуждены переместить их, и я бы просил вас нам помочь. Правила Воссоединения требуют, чтобы при Агенте в каждой поездке был помощник: мертвецы имеют привычку разбредаться, и, чтобы приглядывать за ними, нужны двое. Как я уже отмечал, нам страшно не хватает рук…

Я гонял еду по тарелке. Не спрашивал, ни в чем состоят Правила Воссоединения, ни куда приведут меня эти поездки. Я был такой же труп, как и мертвецы вдоль стен.

— Не буду подписывать договор, — сказал я.

— Никаких договоров.

— И мне по-прежнему нужно работать.

— Все поездки происходят ночью.

— Но главное: я хочу понимать, как можете мне помочь вы.

Он закинул пригоршню ящериц в рот — так жадный ребенок хватает из мешка сласти.

— С этим сложнее. Я могу вам помочь найти то, что вы ищете, но сначала вы должны сказать мне, что это.

— Но я не знаю!

Он ободряюще опустил руку мне на плечо.

— У вас уйма времени, чтобы это выяснить. Однако, если стрясется худшее: вы никогда не обнаружите причину собственной тоски и не сможете при этом продолжать быть как есть, — я могу запросто вернуть вас в гроб.

Малая часть гнета, грозившего раздавить меня, исчезла. От внезапной легкости у меня закружилась голова. Я тяжко боролся, чтобы сохранить эту жалкую толику бытия, которую называл своим, и все же возможность прекращения, столь прямо предложенная, оказалась нелишней.

— Отбываем завтра в полночь, — сказал Смерть. — Выбор за вами.

Ностальгия

Чего я искал?

Я уже размышлял над этим, но теперь, добравшись к себе в каморку, этот вопрос повторялся и повторялся бесконечно. Чего я искал? Не имел понятия. Так чего же я искал? Голова у меня загудела. Иероним прав: я не умнее его. Если не знаю ответа, незачем и принимать предложение Смерти — разве что ради возвращения в гроб. Я не понимал, что делать… И тут в уме вспыхнул образ — луг, сбегающий к реке. Я подумал, что это ключ к загадке, и ненадолго возликовал, однако оказалось, что это лишь воспоминание ходячего мертвеца о прошлой жизни, за немногие осколки которой я цеплялся в снах. Ностальгия, не более.

Для живца ностальгия подобна боли: налетает редко, припадками. А у ходячего мертвеца ностальгия — в крови. Это неизбывная часть его. Одна из немногих причин, почему ходячий не сигает в ближайшую разрытую могилу и не ждет, когда гробокопатели засыплют его землей.

Чего я искал?

Я открыл дверь в квартиру и обнаружил на лестнице типовой конверт. Я уже знал отправителя: мой арендодатель — единственный человек, который мне писал. Я сел на диван и вскрыл конверт. Внутри содержалось письмо.

Уважаемый арендатор Помещения,

согласно условиям вашего съема, сим уведомляю вас, что ваше право занимать означенное Помещение будет отозвано через неделю от указанной даты. В узаконенном порядке вы должны освободить Помещение до указанной даты и вывезти все принадлежащее вам имущество. Любые предметы вашего имущества, оставшиеся в Помещении после полудня означенной даты, будут конфискованы и переданы на хранение за ваш счет.

Благодарим за понимание.

Я налил себе стакан воды. Теперь я был обязан освободить квартиру до конца недели. Как и все мои прочие обязательства, я принял, не ропща, и это.

Устал. Разделся, опрятно сложил одежду на полу и лег на диван. Погодя закрыл глаза и ни о чем не думал, пока сон наконец не поглотил меня.

И вновь мне приснилось то единственное, что снилось всегда.

Гуляю по зеленому лугу, что сбегает к синей реке. Я хорошо знаю этот луг: когда-то приходил сюда, пока был жив, с единственной любимой женщиной.

Это уютное место, но я чувствую, что чего-то недостает. Окрестный пейзаж незнаком: бескрайнее оголенное пространство, усыпанное черными валунами. Дальний берег реки тоже другой. Где прежде были зеленые деревья и далекие холмы, теперь я вижу лишь густой серый туман. Не понять, где заканчивается река и начинается суша.

У кромки воды стоит одинокая фигура, смотрит в туман. Я приближаюсь и вижу, что это моя возлюбленная, ждет там, где мы обычно встречались. Бегу к ней, ощущая, как первые волны жара опаляют мне кончики пальцев, и, добежав до нее, смеюсь от страха и облегчения. Касаюсь ее плеча, и она оборачивается.

Это не моя возлюбленная.

Горение

Он предвкушал этот миг тысячу лет. В масштабах вечности тысячелетие не имело значения, но терпение среди его достоинств не числилось. Его вынудили ждать, и это раздражало.

Без дела он, конечно, не сидел. Приглядывал за Хранилищем, управлял рабочей силой и раздавал наказания, когда было нужно. Во время случайных визитов в Верхний мир он был крушителем черепов, ломателем хребтов, напастью всем живущим. Но ожидание постепенно сжирало его. Поначалу оно угнездилось в нем невинно, ползая по коже мясной мухой. Далее — возможно, постоянное присутствие этой докуки усыпило его бдительность, а может, внимание отвлеклось на десяток-другой лет, — она проникла ему под ящерную шкуру. Теперь же личинки ее поглощали его изнутри.

Все почти завершилось. До него доходили слухи. От Хозяина — знаки и символы: тварь под его опекой алкала Воссоединения, в войсках его — беспокойство, а также (что важнее всего прочего) древнее обещание встречи. Это обещание навестило его в грезе, в галлюцинации, подогретой отчаянием и жгучей жаждой: черный ключ, объятый пламенем, предложенный ему тонкой белой дланью.

Все было так близко, что он это чуял.

Визиты в Верхний мир изнуряли его. Тяготы странствия, мука выбора и преображения себя в какое-нибудь из миллиона разных обличий — таковы были простые практические методы, каким Хозяин держал подчиненных в своей власти. Он это знал, но дерзость по-прежнему подталкивала его делать поперек. Он больше не ждал ключа — ключ ждал его.

Он не знал наверняка, ни как ключ выглядит, ни у кого он в руках, ни случится ли обещанная встреча в Верхнем мире. Такой вывод он сделал в припадке нетерпения, однако вывод этот выдержал и испытание краткими промежутками спокойных раздумий. Тонкая белая длань в его грезе — ничья из наймитов, и все же ее терпимость к огню предполагала элемент сверхъестественного. Это привело его к новому выводу. Он искал полуживца — а они, как всем известно, существуют только среди живцов. Впрочем, кое-какие факты его поисков не были допущениями, что дало дальнейшую почву для рассуждений. Таинственные депеши Хозяина подсказывали, что тут замешаны другие отделы, а после чтения соответствующих бумаг стало ясно, что необходимо попросту определить приблизительное место встречи.

Своей работой он был доволен. В лабиринте галлюцинаций, допущений и бюрократии он обнаружил три факта: ключ существует, его хранитель — полуживец и известно где его искать.

Все остальное рано или поздно встанет на свои места.

Он устал, но не более, чем в предыдущих странствиях, а перспектива успеха помогала преодолеть усталость. Кроме того, он знал, что она пройдет, как только он примет выбранное обличие. Он тщательно обдумал этот вопрос. В последний раз был горгульей — лингвистически приятная роль, но в субъекте она вызвала слишком сильную растерянность. Тот раз, когда он изображал говорящего оленя, чтобы таким способом пристать к бегуну на заснеженной тропе, дал столь же огорчительные результаты. Бегун вмазал ему в живот, больно выкрутил рог и лишь после этого пал долгой и омерзительной смертью. Эта встреча могла сложиться иначе — он не допускал никаких случайностей.

Запись перемещений живцов в такие времена была необходима, и он терпеливо дождался назначенного часа, а затем поднял люк и выбрался наружу. Как и ожидалось, окружающее пространство пустовало, что дало ему возможность скрыться в тенях. Здесь он решил принять заранее выбранное обличие — одно из популярных среди его рода и самое его любимое: огненный демон-исполин.

Помыслив это обличие, он его тут же принял.

— Эй! Полуживчик! Отдай!

Процедура всегда одна и та же. С голосом поначалу выходило непросто — сплошная какофония хмыков и писков. Скорее раздражало, чем ужасало, однако его физическое присутствие восполняло какие угодно вокальные промахи. Остолбенелая пара, стоявшая перед ним, — живое свидетельство. Несомненно, вскоре они вернут себе власть над собственными телами — лишь для того, чтобы извиваться на земле и просить пощады. Ходячих мертвецов он презирал. Дрожкие, бесхребетные твари, мозгов не больше, чем у медузы…

— Говорю тебе, не надо было здесь идти.

— Откуда мне знать, что это произойдет?

— С тобой так всегда. Ты вечно не знаешь. Попросту не думаешь.

— Я не думаю? А кто сказал, что лучше на такси?

— И где, по-твоему, в это время можно такси добыть?

Он перебил их ссору громовым ревом — с дополнительной пользой: так его голос восстановился до нужного тембра. Почти минуту он угрожающе пялился на пару — и выдал огненный залп из ноздрей. Они пали навзничь, удовлетворительно вопя.

— Так, раз уж я завладел вашим вниманием, — сказал он твердо, — может, перейдем к делу?

— Чего тебе надо? — спросила женская часть пары. — Денег? Вот, бери! — Полуживец достала кошелек и бросила на тротуар.

— Я хочу то, что по праву мое.

Его посетила соблазнительная и захватывающая мысль: может, это вообще конец ожидания! Видение показало ему ключ, объятый пламенем, и достаточно лишь коснуться этих бессчастных полуживцов, чтобы их плоть поглотил огонь его собственного тела. Может, события действительно развиваются так, как он желал? Будь у него в груди сердце, оно бы забилось быстрее.

— Я требую ключ от Великих врат! — вскричал он.

— Слушайте, — спокойно сказала мужская особь. — Если б он у нас был, мы бы его отдали. Но его у нас, очевидно, нет, поэтому давайте мы все пойдем по своим делам и забудем…

— Молчать! — заревел он.

Он потянулся вниз и обвил пальцами талию этого существа. Существо заегозило и закричало — одежда тут же занялась пламенем. Кожа продержалась чуть дольше, но все же начала гореть как полагается. Он оглядел шею существа, а пламя тем временем добралось ему до головы. Это ходячий мертвец, несомненно, однако не из его хозяйства — девятизначный номер означал Центральное хранилище. Держал он существо крепко — и ждал. Оно продолжило гореть, извиваться и орать. Руки занялись, ладони, и вскоре все тело поглотил огонь. Кожа, разжижившись, стала красной, а потом и черной. Чуть погодя существо перестало сопротивляться и просто чадило. Запах очень приятный. Напомнил о доме… Но от ключа и следа не было, и он наконец бросил обугленные останки на землю.

— Приношу извинения, — сказал он. — Меня опять дезинформировали.

И принялся за женскую особь.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Центральное хранилище

Скворчание мертвых животных

Наутро я проснулся, чувствуя себя больным. Что не необычно. Мне скверно от вида рассвета, наваливающегося на шторы снаружи, — перспектива еще одного дня, когда придется вновь прятаться среди живущих, ужасает, и сил чувствовать иначе у меня нет. Но этим утром все иначе: мне было тошно оттого, что я приму предложение Смерти. Как отказать? Так жить я больше не хотел и схватился бы за любую протянутую руку, обещавшую вытащить меня на свободу.

Я загримировался, оделся и отправился в ресторан. Стояло солнечное зимнее утро, по временам налетали ледяные порывы ветра. Всюду вокруг меня живцы тоже шли на работу. Головы склонены против внезапного ветра, тела укрыты толстыми пальто, лица — шарфами. Все слишком заняты, не до меня им.

Впервые за много лет я почувствовал с ними связь. Вспомнил позыв проснуться вовремя, желание прилично одеться, стремление к удовлетворительной работе, жажду делать что-то значимое, надежду на финансовое вознаграждение, нужду хвалить и получать похвалы, обожать и быть обожаемым, хотеть что-то для себя. Вспомнил и усталость утр, и усталость вечеров, когда все тело свинцово, немоту позади глаз — и сердце, как камень на дне глубокого узкого колодца. На один яркий миг я вспомнил, каково это — быть мной, наполненным жизнью и всеми ее противоречивыми чувствами, логикой и мнениями.

И пришлось остановиться, склонить колени на тротуаре и ждать, пока бремя облегчится.

В ресторан я прибыл задолго до начала моей смены. Вопрос, чего я ищу, продолжил донимать мой мозг. Вопрос этот занимал меня до полной рассеянности. Я попытался натянуть форму — не удалось: ноги сунул в рукава, а обе руки — в одну штанину; когда не смог найти дыру, куда деть голову, понял, в чем дело, и попытался заново. На сей раз форма села, похоже, как надо, однако я удостоверился в этом, глянув в зеркало в раздевалке. Увидел высокое, бледное существо в желтом комбинезоне. Кожа серо-белая, губы тонкие, бескровные, уши оттопырены по сторонам головы маленькими радарами. Тринадцатизначный номер, почти полностью скрытый гримом, отпечатан на левой стороне шеи.

Этот человек не улыбался.

— Привет, Пальчик. Это что за урод в зеркале?

Я обернулся. Дэйв, повелитель сковородок. С прыщами нынче утром у него было хуже. Дэйв — ходячая сыпь.

— Я, — ответил я.

— Ага. — Он подобрал корпоративный экземпляр газеты, перелистал. Лицо у него на миг озарилось, а затем снова помрачнело. — Местные, — ощерился он. — Один несчастный абзац, никаких подробностей. Имя парня и какая-то хрень про то, что полиция растеряна. Типа это у нас новости.

— Ты о чем?

Он досадливо хмыкнул.

— Да о преподе, про которого я тебе говорил. Кошмарные полостные раны. Вчера во «Временах»[53] сплошняком было. Ты не видел?

— Я не читаю газет.

— Так классно. Куча всего об убийстве — хоть и без снимков. — Он надулся. — Говорят, его выпотрошили. Я проверил: это значит, живот ему разорвали и вытащили потроха. — Он выгнул пальцы, как когти, и взялся иллюстрировать преступление по ходу рассказа. — А дальше — еще круче. Полиция до сих пор не нашла ни голову, ни стопы, ни кисти… Гадость какая, а?

— Да.

— Они раздумывают, уж не съели ли его. — Он просиял. — Это так круто. Типа что-то из «Рассвета мертвецов». Или из «Обители зла»[54] — ты играл?

— Нет.

— Это компьютерная игра про зомби. Они все прут и прут на тебя. И их прорва. — Он окоченело направился ко мне, вытянув руки, без выражения на лице, усиливая впечатление преувеличенными стонами и поразительно похожей шаркающей походкой. Я не сдвинулся с места, не поморщился — в кои-то веки мне было уютно в его присутствии, — но мое безразличие его огорчило. — Не прикольный ты вообще, — сказал он.

Я сменил тему:

— Зоэ не видал?

— Мортишу? А тебе зачем?

— Без всяких особых причин.

Он лукаво улыбнулся.

— Вы двое?..

— Что?

— Ну, знаешь…

Я мимолетом подумал, не сказать ли ему правду: с тех пор как восстал из мертвых много лет назад, я живу в своего рода эмоциональном чистилище, что отваживает меня от позывов к каким угодно отношениям, а поскольку моя смерть оставила меня без пениса, я в любом случае вряд ли могу заниматься сексом. Но слушать это ему было бы неинтересно, а мне неинтересно рассказывать, и я сказал:

— Нет.

— А она другое говорит.

— Что она говорит?

— Немного чего. Но ты ей нравишься. Это видно.

Он надел форму и попытался мне подмигнуть. Затем вышел. Вскоре я услышал, как он насвистывает. Его атональный мотивчик сплелся со скворчанием мертвых животных, жарившихся в собственном соку.

Слово на «л»

День шел. Я функционировал.

Младший управляющий взял больничный, и поэтому за него вышел на смену старший управляющий. Казалось, он упивается своим возвращением в рабочее пространство: закатал рукава и лыбился, как Чеширский кот, всем, кого видел. С упорядоченными промежутками произносил перед отдельными сотрудниками зажигательные речи, завершая их хлопком по плечу или рукопожатием. Большую часть своей смены я боялся, что он и ко мне притронется, но, к моему облегчению, наконец приблизившись ко мне, он держал свою плоть при себе.

— Как дела? — спросил он бодро.

Я отмывал фритюрницу, заливая ее нутро моющей жидкостью и отскабливая жир от стенок. Остановился поговорить с ним.

— Нормально, — сказал я.

— Как мы можем добиться лучшего, чем нормально?

Я пожал плечами. По-честному не знал, что ответить.

— Вдумайтесь. Если вам нормально, клиентам тоже нормально, а если им нормально, они, может, когда-нибудь придут еще раз. — Его улыбка обнажила полумесяц безупречных белых зубов. — А нам надо, чтобы они вернулись завтра, и поэтому нужно, чтобы им было отлично. А это значит, вам тоже нужно чувствовать себя отлично! — Он протянул мне руку, но, заметив пятна жира у меня в волосах, на лице и на ладонях, быстро отдернул ее. — Итак, что мне сделать, чтобы вам было отлично?

— Не знаю.

Он нахмурился.

— Значит, вам пора это понять.

Я решил, что этот совет знаменует окончание нашей беседы, но он поманил меня за собой. Отвел к себе в кабинет — комнату-коробок примерно двенадцати квадратных футов, где места хватало только для стола, искусственного растения в горшке и нескольких вдохновляющих сообщений в пластиковых рамках. «Ходи тихо, но с собой носи большую палку» — на правой стене; более загадочное «Мысли крупно, Действуй крупно, Становись крупнейшим» обращалось ко мне с дальней стены. Старший управляющий разместился в дорогом кожаном кресле, щедрые ягодицы расплылись и заняли все сиденье. Я стоял, глядел на него и ждал. Он улыбнулся мне со смесью покровительственной заботы и жалости — и я наконец осознал, что сейчас произойдет. Об этом упоминала Зоэ, Дэйв перенес такое не раз. Лекция.

— «Бургер Бургер», — начал он. — Само название предполагает простоту. И именно так мы и начинали — просто. Всего одно заведение в 1965-м. Маленькое дело, дружелюбное, и те два слова стали краеугольным камнем нашего бизнеса — с тех пор и поныне. Теперь мы, конечно, очень большая компания, но в сути своей всё такие же маленькие и дружелюбные.

Я отключился. Ничего не попишешь. Мое внимание убрело с выбранной тропы и упало в глубокую яму, где обнаружило очень странное воспоминание — я даже удивился, что оно вообще мое.

Лежу на спине, глаза открыты, вперяюсь во тьму. Воздух теплый, но мое голое тело покоится на холодной каменной плите. Запястья скованны наручниками, наручники приделаны к цепям, закрепленным в камне; другая пара кандалов сжимает мне стопы, а шею цепко держит ошейник. Я смотрю вниз и вижу длинные красные порезы на животе и груди, кошмарные открытые раны, от которых мне полагается орать в муках. Но в теле никакой боли нет.

Боли нет, но мне страшно. Это место тревожит меня — не потому, что со мной здесь стряслось нечто ужасное, а потому что инстинкты подсказывают мне: стрясется. А следом настигает новое прозрение:

Я не дышу.

Воспоминание резко оборвалось. Старший управляющий все еще говорил:

— …факт: большое будущее — впереди, и мы хотим, чтобы вы были частью этого успеха. — Улыбнулся самодовольно. — Я когда-то был как вы. Простой наймит. Но я держал нос по ветру и старался хорошенько. Видел ценность карьеры в… — Он умолк, уставился на меня. — Вы в порядке?

— Да.

— Вы бледный.

— Просто голова немного кружится.

Он попытался положить руку мне на плечо. Я отшатнулся с его приближением. Он отстранился.

— Может, вам стоит взять отгул на остаток дня.

— Со мной все хорошо, правда.

— Я настаиваю.

Я вяло глазел на него. Он смотрел на меня — вероятно, авторитетно, вероятно, близоруко, а может, и так и эдак сразу. Чуть погодя он встал. Ягодицы оторвались от сиденья, кресло пискнуло. Управляющий сально улыбнулся.

— Обдумайте на досуге, о чем я с вами поговорил.

Я кивнул и вышел. Как только дверь за мной закрылась, я забыл и то малое, что услышал.

Пошел искать Зоэ. Думал, может, она захочет меня повидать. И я хотел потолковать с ней, но плохо представлял, что ей сказать. От этого мне стало тревожно: не в моей природе откликаться на то, что другие могут чувствовать, или же следовать порывам.

Я нашел ее: она разговаривала с Дэйвом. Тот одновременно хохотал и переворачивал котлеты — такой талант производил на меня впечатление. Я понаблюдал за ним сколько-то. Едва присматривая за тем, чем занимался, он прижимал каждую котлету к жарочной решетке лопаткой, оставлял жариться минуту, а затем подсовывал лопатку под котлету и ловким движением кисти переворачивал ее — все время поддерживая разговор. О подобной координации движений я мог только мечтать.

— Пальчик! Как тебе лекция?

— Мало что помню.

— Я тоже. — Он лыбился. — В уме засела только фигня про «возможности расширения» — я тогда не мог не подумать про его громадную жирную задницу.

Я почуял, что Зоэ смотрит на меня. Ходячие научаются не начинать разговоры, но я ощущал, как в животе у меня набухает порыв, вздымается к груди. Я того и гляди заговорю. Мысль породит слово, рот придаст ему форму, дыхание столкнет с губ. С минуты на минуту. Неизбежно.

Ничего не сказал.

— Ты какой-то умотанный, — сказал Дэйв.

— Да.

— Ты нормально?

— Нет.

— Шел бы домой.

— Я собирался…

Глянул на Зоэ. Она смотрела на меня со странной улыбкой. Видеть эту улыбку было невыносимо. Она меня уничтожала. Я почувствовал себя так, словно должен рухнуть наземь и ползти отсюда змеей. Отвел взгляд и посмотрел на никелевый кулон у нее на цепочке вокруг шеи. И тут меня накрыло еще раз. Это была самая красивая вещь на свете. Я не владел ситуацией. Вздутие у меня в груди прорвалось ко рту, и слова выплеснулись наружу:

— Мне нравится твой анкх, — сказал я.

Я рад был уйти. Пережил порыв и, что еще хуже, пообщался с живцом. Совершил ошибку и не сомневался, что она повлечет за собой ужасную кару. Будь со мной Смерть, я бы умолял его бросить меня в ближайший гроб, привинтить к нему крышку и залить его быстрозастывающим бетоном. И все же чем больше я об этом думал, тем больше осознавал, что случившееся — не катастрофа. Тревожило, что я открылся перед знакомыми людьми, в этом таилась опасность, если б я остался, но по крайней мере я не употребил слово «любовь».

Отправился я сразу домой, не навестив родителей. Покойники еще менее участливы, чем неупокоенные, и я решил, что мой перечень тревог им наскучит. Оказался не способен доработать полный день, меня того и гляди вышвырнут из квартиры, воспоминания не дают мне покоя, Зоэ не обращает на меня внимания, и ответа на вопрос у меня по-прежнему нет. Пусть лучше покоятся с миром.

Хотел бы я того же и для себя, но, прибыв домой, обнаружил того, кто лишь умножил мои тревоги.

Швы

Иероним. Я натолкнулся на него, открыв дверь в подъезд. Он стоял сразу за нею и чесал шов, державший его потроха.

— Я вас ждал, — сказал он.

— Да?

— Весь день.

— Я был на работе.

— Я знаю. — Он уставился на меня одиноким выпученным глазом и сказал невпопад: — Мы сегодня прекратили кое-кого.

— Ага.

— Прикосновение Смерти. Клиент 643216842. Невысокий мужчина, крупные стопы, волос нет. Не хотел уходить, сказал, его время не истекло… Но ошибся. — Иероним засмеялся, как нынче утром: громко и долго.

— Пойдемте внутрь.

Мы поднялись по лестнице к квартире. Я предложил ему подниматься впереди. Зря. На то, чтобы прошаркать и проспотыкаться пятнадцать ступенек, ему потребовалось пять минут, мне пришлось подымать его всякий раз, когда он падал, и он залил кровью весь ковер. Ни кровь, ни его неуклюжесть меня не донимали — у всех свои странности, — но события этого дня меня нервировали и без того, и я был убежден, что он привлекает к себе внимание. Когда я наконец закрыл за ним дверь квартиры, мне полегчало.

Иероним тревожно оглядел незнакомое пространство, затем уселся на диван, поглаживая левой ладонью тыльную сторону правой.

— Чего вам надо? — спросил я.

Он надулся, бледная нижняя губа проступила из бороды, как детеныш песчанки, вылезающий из гнезда.

— У меня сообщение от Смерти. Он сказал, что вы, быть может, сегодня поедете с нами. Я сказал, что вы мне не нравитесь, но он сказал, ничего страшного, это временная задача, и я сказал: «Ладно». А потом встретил Мора. Он что-то вкалывал крысам, мне не сказал что. Я спросил, можно ли мне крысу в питомцы, а он только посмеялся, и я спросил еще раз, но погромче, и он меня отчитал. Он мне тоже не нравится. А потом Смерти позвонил Раздор и сказал, что у него есть теория, кто производит все эти прекращения…

— Что за сообщение у Смерти?

— Я собирался вам сказать, но вы меня перебили, и вряд ли я теперь вам скажу.

Предложил ему стакан воды. Он отказался. Предложил фрукт. Он сказал, что он не обезьяна, — но эта мысль его повеселила, и он перестал обижаться. Я еще раз спросил о сообщении. Он тщательно подумал, прежде чем ответить.

— Он сказал, что я должен вам сообщить, что он забыл вам кое-что сказать.

— Что же?

Он извлек из кармана записку и прочел ее несколько раз, беззвучно произнося слова и водя по строкам пальцем.

— Он сказал, если вы решите прийти, он даст вам вознаграждение. Но только если хорошо сделаете работу и только по окончании ее. Еще он сказал, чтобы я вам ничего не обещал и не говорил, что им до зарезу нужна любая помощь. — Он покраснел. — Поэтому вам следует забыть, что я об этом заикнулся.

— Забуду. Не волнуйтесь.

Он осклабился, растянув пару швов в уголках рта.

— Знаете что? Я передумал. Вы мне нравитесь.

— Я рад.

— И поэтому дам вам то, что он дал мне дать вам. Я не собирался вам давать, потому что вы были очень грубый, а теперь дам. — Он вновь полез в карман и достал маленький черный кожаный футляр. — Это мобильный телефон, — пояснил он. — Как у Смерти, только у него лучше. У меня тоже. И, если вдуматься, у всех остальных в Агентстве тоже лучше. — Щеки у него опять покраснели. — В общем, Смерть сказал, что вам такой нужен, решите вы прийти или нет. Сказал, что у вас что-то не то с головой, и вы, может, захотите ему позвонить. — Иероним посерьезнел. — С моей головой тоже было что-то не то, пока мне не дали мозги того трупца. Может, вам нужен трансплантат.

— Может, вы и правы.

Ему это, кажется, понравилось: губы растянули еще один шов. Затем он резко встал. Собрался уходить, но не смог подобрать слова. Знакомое чувство; я его проводил.

— Вероятно, увидимся ночью.

— Но вы сейчас меня видите.

Я подумал, это одна из его шуточек, но лицо у него было тревожным. Я вздохнул и открыл дверь. Через несколько минут мы достигли подножья лестницы. Я уже собрался выпустить его наружу, как где-то глубоко во мне возник вопрос. Скорее воскрешенная память, нежели непроизвольный интерес.

— Помните клиента, которого сегодня прекратили?

— 643216842, — гордо откликнулся он.

— Каким он был?

Иероним ответил не сразу. Некоторое время переминался с ноги на ногу, потирал ладони и нервно озирался. Затем глаз у него остекленел. Я подумал, что Иероним заснул, но сам никуда не спешил и не хотел его беспокоить. Наконец он встрепенулся и улыбнулся мне.

— Огорченным, — сказал он.

Наступил ранний вечер. Солнце ушло, полил холодный дождь. Заняться мне было нечем — только размышлять, а меня это раздражало. Я не хотел размышлять. Хотел лечь, уснуть, уплыть в грезы. Смотрел в окно на дома напротив, на угрюмую террасу черных крыш, бурых кирпичей и серых окон… И думал о зеленом луге, темной реке и женщине, которую любил, пока был жив.

Ее звали Эми. Мои воспоминания о ней лоскутны и скверно сшиты вместе, как потрепанный труп Иеронима, но я цеплялся за них так, будто ничто, кроме них, не имело значения. У нее были волосы цвета вранова крыла. Тонкие красные губы, как порез ножом. Глаза — каряя галька. Мы гуляли вдоль реки. Однажды зимой она расстегнула пальто и обняла меня им, и мне было так уютно, как в детстве, когда меня обнимала мама: Эми забрала меня в теплые складки пальто, и там я оказался в безопасности, счастливым, в тепле, любимым.

После воскрешения я видел Эми лишь раз. Странная встреча: следовало бы знать, что никто не ждет мертвеца на пороге. Я ушел кое с чем драгоценным и по временам подумывал, не навестить ли ее еще раз, но когда бы ни возникала эта мысль, я быстро ее отметал.

Я стоял у окна, ждал темноты. Выпил стакан воды, съел яблоко. Чувствовал себя так, будто кто-то скребет мне нутро ножом.

С самого начала я знал, что приму предложение Смерти о найме. Вопреки моему предыдущему провалу в Агентстве и недоверию к тамошнему персоналу, я считал, что у меня нет выбора. Как продолжать существование, если кроме него у меня ничего нет? Мне нужен был ответ на тот вопрос, способ преобразовать существование в жизнь, наполненную смыслом. Не удастся — потребую выхода. Смерть сказал, что может помочь и с тем, и с другим.

Вечер уходил медленно. Я взял кожаный чехол, оставленный Иеронимом, и вытащил мобильный телефон. Черный и увесистый, с кнопкой «Вкл.», жидкокристаллическим экраном и кургузой антенной. Цифр не обнаружилось — только кнопки по углам рельефной золотой пентаграммы. На кнопках имелись серебристые иконки: коса, корона, весы, меч и безупречно отрисованная миниатюра семиокого агнца. В середине пентаграммы — логотип, оттиснутый и на футляре: черный треугольник с белой кромкой, а в нем — буква «А».

Я еще раз вгляделся в кнопки. Решил, что первые четыре — это символы четырех всадников Апокалипсиса… А вот пятый — загадка. Пальцы зазудели. Я покрутил телефон в руке, включил. Подержал палец на агнце несколько секунд, но не нажал.

Боялся, что могут ответить.

Ковер

Тем же поздним вечером я отправился в Агентство.

Снаружи стояли две машины: новехонький белый «2-си-ви» и ржавый бежевый «мини-метро» с люком в крыше. Они оживили во мне воспоминания о моем испытательном сроке подмастерья — ошметки полузабытых разговоров, образы странных животных и пища, вызывающая рвоту, видение, как я лежал на спине и глазел в заднее окно на ярко-голубое небо. Сейчас это так мало значило. Желудок у меня сжался до тугого узелка.

Я взобрался по лестнице, постучал в дверь и подождал. Позади меня компания живцов смеялась, шумела, пела. Что-то во мне желало быть, как они, иметь уверенность, отпускать себя, но их энергии я не завидовал. Она неуправляема, она рвалась на волю внезапными всплесками и вспышками, и малейший уголек меня бы, несомненно, уничтожил… Когда Иероним открыл наконец дверь, я был ему благодарен. Он улыбнулся, пригласил меня внутрь и замер в коридоре, чеша ухо. У меня промелькнуло видение: я прищелкивал степлером это ухо ему к голове, на кладбище, где теперь покоились мои родители. Его разорвало на части при аварии аттракциона, и мы со Смертью собрали его заново, как самодельную куклу.

— Вы рано, — сказал он.

— Простите. У меня нет часов.

Он глянул на меня озадаченно.

— А кому они нужны?

Шагнул в сторону. Я заметил, что с прошлой ночи трупов в коридоре несколько поубавилось, но их по-прежнему хватало, они ошивались без дела. Все остальное не изменилось, в том числе и музыка, оравшая из столовой. Песня, впрочем, знакомой не показалась: какая-то слюнявая чепуха, которую я тут же невзлюбил.

— Смерть у себя, — сказал Иероним. — По коридору, налево у лестницы, далее по коридору, в конце направо, далее по следующему коридору, последняя дверь справа.

— Повторите, пожалуйста.

Иеронимов глаз закатился в глазнице.

— Идите за мной.

Он принялся проталкиваться между трупами. Вел он себя скорее неуклюже, чем воинственно, и мертвецы не роптали, но мне стало не по себе. Я сосредоточился на музыке. Он была удущающе навязчивой — словно за мной тащился ужасный зануда, желавший удавить меня подушкой.

— Что это за песня? — спросил я.

— Не знаю. Несыту нравится.

— У меня кишки от нее болят, — заныл я.

Он не отозвался, и я добрел за ним до комнаты Смерти молча.

Постучал. Три тихих, бессильных стука — так мертвецы шлют послания через стенки своих гробов. Иероним не стал дожидаться ответа: шагнул вперед, открыл дверь и объявил мою явку. Затем немедленно удалился, добавив:

— Мне эта песня, которая Несыту нравится, тоже не нравится. Говорю ему каждый раз — слушать «Славные вибрации»[55]. От нее живым внутри себя чувствуешь.

Смерть сидел в кремовом кожаном кресле и читал «Дневник чумного года» Дэниэла Дефо[56]. Я терпеливо подождал, когда он закончит. Наконец он поднял взгляд и по-доброму улыбнулся.

— Любимое у Мора, — проговорил он, откладывая книгу. — Говорит, эта книга показывает, чего может добиться настоящий Агент, дай ему подходящее время и ресурсы. Не думаю, что он в той же мере гордился с тех пор хоть чем-нибудь: прошедшие годы — сплошь бездарная попытка воспроизвести славу тех времен…

Он задумался о чем-то своем. Я не мешал — разглядывал его комнату. Окно из четырех секций смотрело на задний двор. Кровать, гардеробы, бюро и стол. Стены со вкусом украшены узором из черных черепов с костями на фоне магнолий; этот же узор повторялся на односпальном покрывале и на халате, висевшем на двери. Один из гардеробов был открыт и являл взорам десяток нарядов Мрачного жнеца: длинные черные плащи с подобающими капюшонами, все одного размера, опрятно развешенные. На стене над кроватью горизонтально размещались две огромные косы, ручки параллельно друг другу, лезвия по диагонали повернуты друг к другу. На бюро я приметил карманный компьютер, темные очки, книгу и набор шахмат. На стенах висело несколько обрамленных портретов. В основном черно-белые снимки жутких прекращений, и на каждом Смерть стоял рядом с жертвой — или с тем, что от нее осталось, — и смотрел в камеру с достоинством и состраданием.

Я глянул на ковер. Он показался до странного знакомым. Ворс был мышино-бурый и очень густой — и, кажется, едва ли не самой уютной поверхностью, по какой мне доводилось ходить. Я покачался на пятках, наслаждаясь ощущениями.

— Головные волосы, — пояснил Смерть. — Вплетенные в три слоя живцовой кожи. Здесь примерно восемь миллионов отдельных волосинок. Потрясающая работа — и полезное применение отходов.

Я перестал перекатываться.

— Решил поехать с вами, — сказал я.

Он встал и пылко пожал мне руку.

— Как я рад! Хоть и не очень удивлен: Шеф сказал, что вы присоединитесь.

— Вряд ли у меня был выбор.

Смерть пожал плечами.

— Вы — ходячий. Не ухватываете весь масштаб. Никто из нас не ухватывает. Но мертвые зрячи менее, чем большинство…

Его перебил телефонный звонок. Мелодия звонка — увертюра из «Вильгельма Телля»[57].

— Алло… Нет, понятия не имею. Первый эскиз будет завтра утром… Насколько мне известно, он рассматривает три из пяти сценариев: роботы, глобальное потепление, термоядерная война, корпоративная реструктуризация и один из пиротехнических проектов Раздора… Согласен, это долгосрочная стратегия. Что, вероятно, оставляет… Именно. Но как это произойдет? Я слышал, Компания ОНВ получила заказ на строительство моста, но это все равно логистический кошмар. Если только не завладеют ключом — но одному Аду известно, где он. — Смерть хохотнул, обменялся парой любезностей и завершил разговор. — Интересно, а? — сказал он, помахивая телефоном. — Совещаний у нас меньше, а связи при этом теснее, чем когда-либо прежде. И это лишь половина дела. По оценкам Шефа, в ближайшие годы — без всякой дополнительной для нас работы — эти маленькие приборы смогут достичь уровня прекращений среди живцов, сопоставимого со всем, что Мору удалось добиться за последнее десятилетие. Опухоли мозга, несчастные случаи, даже припадки телефонной ярости… Вы выяснили, что ищете?

— Пока нет.

— Какая жалость.

Я упер взгляд в ковер.

— Я…

— Да-да.

— Я существую. Ничего не говорю, ничего не делаю, ничего не ценю. И ничто не значит для меня ничего.

Он сочувственно улыбнулся.

— У меня предложение. Ваша задача в ближайшие три ночи — помогать Гладу, Раздору и мне с сопровождением наших мертвых друзей к их последнему месту упокоения. Техническое название — Воссоединение, подробности вас сейчас не должны волновать. В любом случае нам нужна ваша помощь. Когда трупы осознают, что их ждет, они склонны нервничать. Некоторые даже пытались удрать — и, поверьте, это ни им, ни нам не на пользу. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Я разрешу вам разговаривать с тремя из этих трупцов еженощно. Можете начать с вопроса к ним, из-за чего стоило жить их жизнь, — ответы, вероятно, помогут вам найти то, чего вам не хватает в вашей.

Последняя песенка взвыта

Смерть сопроводил меня к себе в кабинет. Иероним уже был там, тыкал какого-то мертвеца в грудь. Там болталось с полдесятка таких, среди них — довольно скорбная голова без туловища, лежавшая на конторском шкафу. Все на разных стадиях разложения, попахивало могилой. Меня обдало меланхолией.

— Что это? — спросил Смерть.

— В смысле?

— Я просил восемь.

— Тут столько и… — Иероним осекся и взялся пересчитывать тела. Помогая себе губами, пальцами и кивками, он добрался до шести. — Ой… Хотите, еще приведу?

— Думаю, это наилучшее решение.

Помощник расстроенно удалился.

Смерть обернулся ко мне и добавил:

— Вы не против сходить с ним? Мне нужно подготовиться в путь. — Он положил ладонь мне на плечо. — Не говорите, что я вас послал, но, пожалуйста, убедитесь, что он выбрал два тела… С устным счетом у него непросто.

Выйдя, я понял, что понятия не имею, куда Иероним ушел. Меня охватила мимолетная паника. Я протиснулся сквозь толпу мертвецов и добрался до пересечения с коридором, ведшим в комнату Смерти. На стену там опиралось тело, похожее на низенький ширококостный кусок разделанного мяса. Я вспомнил, что вчера помог ему встать — после того как Иероним нечаянно его уронил. Когда я проходил мимо, он издал мучительный стон, сжал сгнившие пальцы в кулак и сбил меня с ног.

Иероним поднял меня.

— Некоторые трупцы злее прочих, — сказал он. Пнул труп в обширную голень. — Вы не меня ищете?

— Вас.

— Чего вам надо?

— Мне велели вас сопроводить.

— Всегда надо делать, что говорят.

Я отправился за ним по переходу к коридору с дверями. Семь ночей моего срока подмастерьем я провел в комнате напротив Смерти. Никакой привязанности к ней я не ощущал — и никакого позыва постучать и войти. Я едва помнил, как она была обставлена. Кактус. Синяя стеклянная статуэтка в виде лебедя. Сколько-то книг в ящике письменного стола. Образы без смысла.

Иероним привел меня к черному ходу — к деревянной двери с витражным стеклом в узорах улыбчивых черепов. Она вела к короткому лестничному пролету и в длинный заросший сад. Я ощутил себя ненастоящим. Будто я — сон, пригрезившийся себе самому давным-давно. Песенка моя последняя уже взвыта во тьме. Может, упаду и расколю себе череп, а может, найду, что искал все эти годы, а может, переберусь через садовую стену и буду бежать по лугу, пока пылающий воздух не выжжет мне легкие.

Иероним медленно брел по дорожке, я шел за ним. Наконец мы оказались у спуска в погреб, и я вспомнил…

…Лежу на спине, глаза распахнуты. Рептильная вонь смешивается с запахом крови у меня в ноздрях. Моей крови. Я ощущаю ее влажное тепло у себя под пальцами, отслеживаю ее до ран у меня на груди, позволяю пальцам ощупать границы разрывов. Кровь уже свертывается, тело мое холодно. Чувствую, что меня обманули. Я умер слишком молодым.

Торс и голова непокрыты, но ниже пояса я одет. Поднимаю голову, растерянно смотрю на свои рваные брюки и грязные ботинки. Жизнь внезапно кажется нелепой, начало ее — фарс, содержимое несуразно, завершение бессмысленно. Любые желания, какие были у меня за всю жизнь, любые сомнения, что душили меня, любая логика, что засоряла мне мозг, все грубые животные движения тела и тонкие трепеты души — все это привело меня сюда, в этот миг. Будь в глотке у меня вдох, я бы расхохотался.

И тут теплая рука прикасается ко мне, добрый голос говорит:

— Не бойся. Я помогу тебе.

Хуже всего вот что: я ему поверил.

Нехорошие ходячие

Хранилище изменилось. Оно было стерильным и тихим, как больничный морг. Грубый земляной пол теперь укрывала гладкая белая плитка. Где прежде высились стеллажи, забитые разлагавшимися телами, по семь в глубину со всех сторон, теперь были стены из нержавейки. Я вспомнил одинокую лампочку без абажура — теперь в потолок вмонтировано освещение, управляемое реостатом у входа. Иероним с небрежной легкостью заштатного божества выкрутил свет поярче. В более резком свете пол казался противоестественно чистым, а на стенах стали видны шкафы с колонками выдвижных ящиков. Я уже догадался, что в этих ящиках размещается, но Иероним облек это в слова.

— Трупы, — сказал он. — Но эти нехорошие. Кое-кто когда-то был ходячим, но вел себя плохо. В отличие от вас. Никак не могли угомониться, вырвались, и нам пришлось их наказать. — Он нахмурился. — Я тут тоже хранился, давно.

— Я знаю.

— Но Смерть сказал, это по ошибке.

— Я знаю.

— Говорит, мы иногда ошибаемся.

— Я знаю.

— Перестаньте говорить, что знаете! Ничего вы не знаете! Вы даже на мертвецком больше не разговариваете. Забыли совсем. — Мой растерянный вид, должно быть, досадил ему, поскольку продолжил он с нажимом: — Когда умираешь, язык знаешь. Когда восстаешь — знаешь. Но вы пробыли ходячим слишком долго. Вы теперь разговариваете, как живец. — Он принюхался. — И воняете, как живец.

Я не сумел возразить. Отсутствие кладбищенского смрада — преимущество в мире за пределами этих стен, но среди мертвых я из-за этого попросту подозрительно выделялся.

Я ждал, что Иероним расскажет мне, как поступать дальше, но он стоял совершенно неподвижно, сложив руки и сплетя пальцы. Чуть погодя я напомнил ему, что нам тут надо кого-нибудь выбрать. Лицо у него просветлело. Он доковылял до левой стены и пробежался пальцами по ящикам.

— Кого возьмем? — спросил он.

— Понятия не имею.

— И я.

— А правил нету разве?

— Номера должны совпадать, вот и все.

— А как же вы отбирали трупы в конторе?

Он пожал плечами.

— По моим любимым номерам. Которые у меня на коже — как и у вас. — Он подобрался поближе и разглядел цифры, запечатленные у меня на шее сбоку, слегка провел по ним указательным пальцем. Я не отшатнулся: он такой же неупокоенный, его прикосновение ничего не значило. — Давайте выберем кого-нибудь по вашему номеру?

Я согласился.

Он зачитал цифры вслух и сказал:

— Мне нравится тринадцать. А остальные не нравятся.

— А семь? Пока жил, это у меня любимое число было. Думал, оно принесет мне удачу. Думал, защитит меня…

— Договорились тогда, — перебил меня он. — Тринадцать и семь.

Он повторял эти два слова, идя вдоль ящиков по правой стене. У первой секции остановился, постучал пальцами по одному нижнему отсеку и вытащил из кармана связку ключей. Перебрал несколько, нашел нужный. Колесики в полозьях скрипнули, выдвинулся длинный ящик. В нем размещался очень белый труп, жалко занывший, когда Иероним взялся разглядывать ему шею.

— Идите сюда, — сказал он. — Девять цифр. Идеально подходит… Ваше число и впрямь счастливое.

Я приблизился, нытье продолжилось: низкий, ритмичный стон.

— Что оно говорит?

— «Положите меня на место», конечно. — Иероним недовольно крякнул и покачал головой. — Вас действительно давненько не было, а?

Я не знал, насколько давненько меня не было. Не знал, зачем вернулся. Не знал, куда этот мертвец направится. Не знал, доверять ли обещаниям Смерти. Не знал, слушали ли меня мои родители, когда я их навещал. Не знал, жить ли я хочу, умереть ли, стоять ли здесь, в этом погребе, до Страшного Суда. Иероним был прав: ничего-то я не знаю.

Он заговорил с трупом, а меня обеспечил параллельным переводом.

— Я ему объясняю, что он… что он — в отстойнике для трупцов без регистрации, без могил, без гарантий… Говорю ему, что скоро он опять освободится. Воссоединение на носу. Он — избранный.

На этом последнем слове мертвец страшно застонал и возбужденно замахал руками — и во мне что-то встрепенулось. Память о языке. Смысл — в просвете между вздохом и криком. Отдельные стоны несли в себе груз образов и ощущений: и интонации, и форма губ, и продолжительность звука — все влияло на содержание. Я чувствовал, что говорит труп, еще до того, как Иероним успевал перевести.

— Я все равно хочу вернуться, — сказал мертвец.

— Ладно. С тринадцатым я сам разберусь. Этого выводите, убедитесь, что он способен стоять, и если будет буянить… — Он шмякнул кулаком по ладони другой руки и ушел.

Я присел рядом с мертвецом и вгляделся в него. Он был совершенно наг и несколько разложился, в правой руке сжимал книгу в кожаном переплете. Настроения спрашивать, зачем она ему, у меня не было. Я легонько потянул его за свободную руку и стал ждать. Мертвец заныл, являя нежелание выходить. Я потянул за руку сильнее, надеясь, что мертвец осознает отсутствие выбора и начнет содействовать. Он продолжил сопротивляться — застонал, завозился. Я потянул его за руку с еще большей силой — и вырвал ее из сустава.

— Как обычно, — сказал мертвец.

Услышав, что он говорит на моем языке, я встревожился, но сумел пробубнить извинения.

— Ну конечно, от этого мне очень полегчало.

— Я случайно.

— Да ну вас.

Я не знал, что сказать. Вспомнил о приказе.

— Будьте любезны, встаньте и идите за мной.

— До или после того, как вы приделаете мне обратно руку? Или желаете сначала оторвать мне какую-нибудь ногу? Или, скажем, ухо? И впрямь, зачем мне сразу два? Или же просто выволочете меня на пол и надаете тумаков? — Он повернул ко мне лицо. — Где я вообще?

— В Хранилище.

— Что, опять?.. Что на сей раз пошло не так? — Губ у него не было, зубов немного, и, когда он говорил, язык щелкал по нёбу. — Видимо, схватили меня, пока я спал, — прошептал он. — У них всюду Агенты. И шагу не ступишь. И ни полклетки мозга лишней не найдется у них… Но расслабляешься, потом делаешься самоуверенным, затем небрежным — и пожалуйста.

— То есть вы отсюда уже сбегали?

Мертвец ненадолго отложил книгу, протянул руку и постучал голыми костяшками мне по лбу.

— Ку-ку? Есть кто дома? А я вам о чем толкую, по-вашему?

— И вы сосуществовали с живцами?

— Нет. Я ел каждого встречного, — отозвался он саркастически. — Откуда вас выкопали, умник?

Я уже собрался ответить, но тут услышал перепалку из угла, где был Иероним. Попутно возникла мощная вонь паленой плоти.

— Без него не пойду.

— Куда б она ни шла, я с ней.

— Так что не пытайтесь нас трогать…

— …Или мы вам башку оторвем.

— И потроха выпустим.

— Нет. Это слишком муторно. И бессмысленно.

— О чем ты, черт бы драл, вообще?

— Если мы оторвем ему башку, не понадобится…

— Ой, да заткнись ты. Вечно ты меня одергиваешь.

Встрял Иероним:

— Хоть так, хоть эдак — мне все равно. Но если не встанете через пять секунд — застрянете до конца тысячелетия. Выбирайте.

Два тела обиженно выбрались из выдвинутого ящика на белый кафель, оставляя по себе след из черной слизи. Низкорослые, чуть ли не горбуны, и паленые до костей. Горький запах дыма обволакивал их, как вторая кожа.

— Вот, другое дело, — сказал Иероним, оборачиваясь ко мне. — Всего-то и надо — серьезная угроза… У вас буянит?

— Он мне руку оторвал, — сказал мертвец.

Иероним отлепил от своего туловища кусок клейкой ленты. Из раны принялась сочиться густая кровь, но крепкие черные швы опрятно удержали Иеронимовы внутренности на месте. Он забрал у меня руку, прижал ее к зиявшей бреши сустава и примотал конечность скотчем.

— Вот. Готовы?

— Видимо, — угрюмо согласился мертвец. Сел, помассировал починенный сустав. Конечность не отозвалась. Труп спокойно подобрал книгу, перекинул ноги через стенку ящика и встал. А затем в неожиданном припадке ярости принялся дергать за повисшую конечность так зверски, что едва не оторвал.

— Что мне с нею делать? Никакого толку от нее!

— Неважно, — сказал Иероним успокаивающе. — Там, куда отправляетесь, вы быстро забудете, что у вас вообще рука была.

Мы вышли из погреба. Все помалкивали, резких движений никто не совершал, ни единого звука, лишь далекий собачий лай. Но одно не давало мне покоя:

— А куда именно он отправляется? — спросил я.

Иероним остановился, обернулся, улыбнулся.

— В Центральное хранилище, — ответил он.

Голый труп — вопиющий труп

Смерть сидел за своим столом, что-то печатал на ноутбуке. Он так сосредоточился на работе, что едва осознал наше появление. Наконец поднял взгляд и поманил меня к себе. Я заглянул ему через плечо. Экран был испещрен не словами, а словно бы ярко-красными кляксами. Мне удалось разобрать несколько крупных букв, но шрифт помельче оказался нечитаемым.

— Это ТДВ, — пояснил он. — Типовой договор на Воссоединение. Всем мертвецам положено подписывать перед выпуском. По сути, он освобождает Агентство на время транспортировки от любой ответственности за повреждение конечностей, собственности и так далее.

На первый взгляд договор показался знакомым — и теперь я осознал почему. Буквы на мониторе выглядели в точности так же, как те, что были в записке, которую он прислал мне.

— Я сам разработал этот шрифт, — сказал он, сияя. — Называется «Фальшь-кровь», применяю его последнее время во всех договорах. В прошлом использовали настоящую кровь, конечно, однако обеспечивать снабжение было трудно, а ошибки стоили дорого. И тогда Шефу удалось обзавестись этой великолепной программой создания шрифтов… Так просто. Иероним предоставил кровь — не по собственному желанию, следовало бы добавить, — а я разработал начертания букв. Отсканировал, повозился с картинками, а дальше простой конверсией получились буквы. Целые часы работы — долой, одним ударом! — Он жестикулировал все оживленнее, пока руки у него не стали похожи на пару взбудораженных змей, впившихся ему в плечи и не желавших отцепиться. Однако мое безразличие остудило его пыл. Он ненадолго вернулся к ноутбуку, затем ткнул в пару иконок и откинулся в кресле. Мгновение спустя я услышал дробное жужжание принтера. — Мор пытался создать шрифт под названием «Гнойный прыщ», — добавил он. — Но, честно говоря, вышла некоторая чушь собачья.

Иероним все это время терпеливо ждал посреди кабинета, с ним — трое его спутников. Смерть наконец заметил его, встав за отпечатанными договорами.

— Что это?

— Привел еще, как вы велели.

— Мне нужны были двое. Вы привели троих.

Иероним для верности пересчитал мертвецов. Застонал от огорчения.

— Я опять оплошал, да?

Смерть похлопал его по спине.

— Не волнуйтесь. Найдем как-нибудь место для всех. Может, уговорим Стража взять лишнего. — Он пригласил помощника присесть. Иероним снизошел. — К сожалению, это означает, что в машине места останется меньше, а кроме того, лестницы могут оказаться для вас чересчур… — Он обреченно вздохнул. — Позвоню Мору и спрошу, не нужна ли ему помощь.

Я принялся в подробностях излагать свое участие в этой ошибке и изготовился всевозможно извиняться, что позабыл его указания, но он отмахнулся от моих слов. Достал мобильный телефон из поясного чехла и нажал на кнопку с короной.

— Мор? Это С… Нет, я в конторе… Слушай, тебе лишняя пара рук не пригодится ли сегодня?.. Да, но я не понимаю, почему это должно влиять на твое решение… Это несколько несправедливо — он не совершенно бестолковый… Ну, как хочешь. Кстати, есть ли новости по четвертой категории? В записях сказано, что его звали Роуч.

Что такое «четвертая категория», я понимал. Моя смерть проходила по этой категории: живец, прекращенный физическим демонтажем. Я не желал знать подробности, а потому перестал прислушиваться и оглядел кабинет. Три мертвеца из Хранилища переместились к своим будущим спутникам и увлеклись отчаянными жалобами на своем языке. Смерть продолжил болтать с Мором, вручая тем временем распечатанные договоры и ручку Иерониму, а тот передавал все это новоприбывшим. Подписание, впрочем, гладко не пошло. Сухорукий мужчина к ручке отнесся плохо — воткнул перо себе в ногу, а мелкий шрифт вызвал во вздорной парочке неуемное беспокойство: они не могли договориться, что означает оборот «некромантические ритуалы». Тем не менее, когда Смерть закончил разговор, все бумаги были подписаны.

— Хорошо, — сказал он своему помощнику. — Мору помощь не нужна, поэтому у вас сегодня на ночь выходной. Предлагаю вам выгулять Цербера или разобраться с документами по сегодняшнему прекращению. — Иеронимово тело нахохлилось, однако воспрянуло, когда Смерть добавил: — Впрочем, можете подобрать одежду к сегодняшней поездке.

Смерть прихватил отсеченную голову и повел Иеронима, мертвецов и меня в старый Архив — комнату слева по основному коридору. Это маленькое пространство когда-то было забито от пола до потолка конторскими шкафами, в каждом — битком всяких данных о всевозможных прекращениях. Сейчас здесь имелось четыре сборных гардероба из ДСП, пара неровных стеллажей и пара ситцевых занавесок.

Смерть извинился, пояснив, что ему нужно «разобраться кое с чем», и предложил Иерониму продолжать самостоятельно.

— Что мы тут делаем? — спросил я Иеронима, когда Смерть удалился.

— Нужно одеть этих трупцов.

— Зачем?

— Затем… — Он дико замахал руками. — Точно не знаю. Чего вы все время задаете столько дурацких вопросов? — Он раздраженно распахнул дверцы одного гардероба и принялся копаться в десятках белых футболок. Эта деятельность, похоже, его успокоила. — Думаете, стоит взять из коллекции «Друзей семиокого агнца»? Или, может, «Апокалипсис. Вопрос лишь времени»? Или даже «Ушел, но не прощен»?

Я представил, как сбегаю из этой комнаты, ломлюсь по коридору к входной двери, несусь вниз по лестнице и устремляюсь к безопасности своей комнатушки, работы и единственного друга, однако ноги мои увязли в этой земле мертвецов.

— Мне последняя нравится, — сказал я.

Иероним вынул стопку с полки, затем обратился к собравшимся мертвым.

— Кто первый?

Мертвец из обожженной парочки вежливо кашлянул и сделал шаг вперед, вторая половина тут же последовала за ним. Их тела так сильно обгорели, что я не мог понять, кто из них мужчина, а кто женщина, и едва различал их между собой. Пара вздорила и спорила за место, пока оба не получили по футболке, после чего до некоторой степени угомонились. Иероним постепенно обслужил всю очередь, удостоверившись, что все торсы оказались в достаточной мере прикрытыми, после чего вернулся к гардеробу, сгреб восемь пар мешковатых серферских шорт разнообразных оттенков и узоров и небрежно швырнул их на пол. Повторил то же самое с восемью парами сандалий. Голову без тела из одевания исключили, и она убивала время, перекатываясь из стороны в сторону и жалуясь на жару.

— Я по-прежнему не понимаю, зачем мы это делаем, — сказал я.

— Потому что голый труп — вопиющий труп, — произнес голос за моей спиной.

Я развернулся. На пороге стоял Смерть. На нем был один из нарядов Мрачного жнеца, какие я видел у него в гардеробе: длинный черный плащ с капюшоном, покрывавший все его тело от спирали волос на макушке до опрятно загорелых стоп. Прекрасно отутюженный и безукоризненно чистый плащ все же вовсе не был самым впечатляющим элементом внешности Смерти. Эта честь досталась маске, укрывавшей ему лицо, — белому овалу с впечатанными в него стилизованными чертами черепа: пустые глазницы, усеченный нос, широкий плоский рот с рядами гнилых зубов. Выглядел Смерть потрясающе, и я так ему и сказал.

— Да просто приоделся как-то, — скромно отозвался он.

— А где же ваша коса? — спросил Иероним.

Смерть извлек из складок плаща узкий черный чемоданчик. Осторожно открыл его и вынул оттуда названный предмет с угрожающим лезвием. Предмет походил на отпрыска треноги и швейцарского ножика. Смерть предложил нам отойти подальше, после чего взялся за конец прибора и с невероятной прытью дернул кистью. Раздался громкий треск, но более ничего не произошло. Он попытался еще раз — с тем же результатом.

— Не выношу это современное автоматическое барахло, — сказал он зло. — Предпочел бы мою старую. Она тяжелее, и ее приходилось свинчивать по частям, но она меня никогда не подводила… Ладно, попробуем еще.

Он вновь дернул кистью. На сей раз все удалось: прибор раскрылся, как веер, в нескольких направлениях, и выдал с десяток щелчков, похожих по звуку на ломающиеся кости. Конечным результатом оказалась восьмифутовая черная коса с сияющим серебряным лезвием.

— Исключительно ритуально, — продолжил Смерть, — но я бы мог ее применить, если б захотел. — Он небрежно протер ручку полой плаща. — Она к тому же алюминиевая. Невероятно легкая, но очень крепкая.

Он сложил и убрал косу, после чего переключил внимание на мертвецов — обозрел их, как вахмистр перед парадом. Поправлял вороты, затягивал пряжки и наконец пристегнул каждому на грудь по бляхе. Вознамерился проделать все то же самое со мной, но я воспротивился.

— Только из-за вашего штрих-кода, — успокоил он меня. — Это стандартная процедура: у всех, занятых в Воссоединении, такой есть. Кроме, разумеется, меня. — До меня долетело его дыхание — под маской медленное и поверхностное; он прикрепил бляху мне на толстовку. — Стражам когда-то было достаточно цифр на шее, но теперь это считается неэффективным.

— Не все новое — хорошо, — угрюмо промолвил Иероним.

— Ничего не поделаешь. — Смерть вздохнул, а затем повернулся ко мне и добавил ободряюще: — Наша поездка начинается отсюда!

Бабочки

Ночь оказалась холодна, как в могиле.

Иероним наблюдал, как мы пытаемся затолкать девять трупов в бежевый «мини-метро». Смерть уговорил обожженную пару лечь в багажник, успокоив их на их же языке. Еще троих усадили на заднем сиденье, четвертый устроился у них в ногах, а голову без тела разместили под задним стеклом. Последний труп — мужчина, чью руку я повредил в Хранилище, — оказался самым хлопотным. В машине не хватало места, и Иероним предложил расчленить его на кусочки и распихать где получится. Сказал, что, поскольку пассажиры подписали договоры, по сути, позволявшие Агентству делать с их телами что угодно, вариант «в нарезку» и удобен, и практичен. Смерть перебил его, вскинув ладонь.

— Багажник на крыше, — сказал он.

Он попросил меня приглядывать за салоном, пока они с Иеронимом пристегивают оставшегося мертвеца к багажнику. Я с радостью подчинился: хотя уже давно перевалило за полночь, я тревожился, что меня застукают за упихиванием трупов в машину. Ждал я на пассажирском сиденье — открыл люк в крыше, посмотреть, как работают мои коллеги. Какая-то часть меня не сомневалась, что мною помыкают, что все происходящее — на руку кому-то другому. Обстоятельства слишком уж надуманные: я повстречал Смерть в той точке моего бытия, когда мне был необходим ответ, который может дать лишь он; Смерть выбрал меня себе в помощники, хотя у самого при этом имелся вполне дееспособный подчиненный; Смерть пообещал мне дополнительную награду, когда я не пожелал принять его предложение; я вернулся домой и обнаружил, что меня того и гляди выпрут из квартиры, а когда я объявился в Агентстве, Иеронима освободили от ночной работы. Первые же слова Смерти, когда он сел в машину, подогрели мою паранойю.

— Все так, как должно быть, — сказал он.

Когда был жив, еще ребенком, я побывал с отцом в одной поездке. То было тайное путешествие: я много раз спрашивал, но отец не говорил мне, куда мы едем. Я был взбудоражен и немного напуган, но отцу доверял.

Он повез меня прочь из города по сельским дорогам. Вертлявые серые полосы асфальта с тех пор давно уже слились у меня в сознании, а остался лишь короткий пробег, ведший к приземистому зеленому холму. Отец свернул на склоне и остановил машину у деревянных ворот; за ними был луг, сплошь в ярких желтых цветах. Тогда я не знал, как эти цветы называются, да и сейчас не знаю, но память того мига хранится во мне детской грезой: изумрудное поле, усыпанное золотой пылью, под сонной линялой синью летнего неба.

— Как красиво, — сказал я.

— Да, — отозвался отец. — Все так, как должно быть.

Он выбрался из машины. Я — за ним. У ворот был перелаз: отец подхватил меня и помог перебраться на ту сторону — легко, словно я был мешком пуха. На той стороне, привольный, я не смог удержаться и помчался на луг. Он оказался глубже и темнее, чем подсказывали мне глаза: кое-где изумрудная трава поднималась выше моих колен, крапинки цветов царапали меня колючими стеблями, я спотыкался на незримых рытвинах. Но все равно бежал. Бежал, пока в легких у меня не стало жарко и остро. Бежал, пока ноги не превратились в камни, руки — в якоря, голова — в пушечное ядро, и когда я наконец упал — лег на спину в траве, содрогаясь всем телом, хохоча.

Я закрыл глаза и стал грезить на жаре. А когда вновь открыл их, отец сидел рядом и глазел на просторную плоскую равнину, раскинувшуюся от подножия холма до горизонта. Он сказал:

— Когда мне было как тебе, меня сюда привез мой отец. Мы сняли рубашки и гонялись по всему полю за бабочками. Их тут были десятки, их носило ветерком туда-сюда. У меня не получалось их ловить, я был слишком неуклюжий, а отец поймал одну в рубашку и показал мне. Как маленький обрывок бумаги. Нервное, трепетавшее существо. Я хотел ее себе оставить, а он рассмеялся и выпустил ее. — Отцово лицо сделалось печальным — вразрез с моим восторгом. Мне стало неуютно, я ощутил, что устал. — Странно, — добавил отец с сожалением. — Я все еще по нему скучаю, хотя столько лет прошло.

Полил холодный, упорный дождь.

Смерть воодушевленно помахал Иерониму на прощанье — тот ответил насупленно, — после чего повернул ключ в зажигании. Выжал газ. Через несколько секунд мы уже гнали прочь от Агентства на скорости шестьдесят миль в час, обгоняя на поворотах, проскакивая на красный свет и летя по «лежачим полицейским».

— Прошу прощенья.

Сначала я подумал, что со мной заговорил пластиковый скелетик, висевший на зеркальце заднего вида, а затем осознал, что это один из мертвецов на заднем сиденье. Я обернулся, но у них всех был один и тот же остекленевший взгляд, и все они возбужденно размахивали руками. Мне не хватило смелости потревожить их равновесие — не говоря уже о возможных вопросах к ним.

— Я сказал «прошу прощенья».

Я вновь обернулся. На сей раз заметил, что прямо на меня с полки под задним стеклом смотрит голова без тела. Она пускала слюни и перекатывалась из стороны в сторону, пытаясь привлечь мое внимание. Насколько я мог судить, голова когда-то принадлежала женщине.

— Слушаю, — сказал я.

— Вы мне новое тело нашли? — спросила она.

Я растерялся и промолчал. Голова, не смутившись, продолжила чередой еще более странных реплик, которые я списал на распад мозга.

— Вы не слишком рано меня вынули?

— Не знаю.

— Сколько меня не было?

— Не знаю.

— Тогда что я здесь делаю?

Я глянул на Смерть, ища помощи, но из-за его маски робел и не хотел лишний раз его тормошить. Попытался ответить, как мог.

— Вы мертвы.

— А чего я с вами разговариваю?

— Я тоже мертвый. По крайней мере был. Меня воскресили…

— Ой, да ладно.

— Как угодно, — сказал я.

Смерть повернулся ко мне. Голос его из-под маски звучал гулко и тихо.

— Первый выбор вы совершили.

— Но она такая упрямая!

Он дал по тормозам. Голова без тела скатилась со своей полки и, проскакав по салону, упокоилась в конце концов у меня на коленях. Два трупа на заднем сиденье дернулись вперед и с тошнотворным треском стукнулись черепами о спинки кресел. Третий, сидевший посередине, проскочил в зазор между сиденьями, влепился лицом в ветровое стекло, плюхнулся головой на торпеду и некоторое время не двигался. Во всей этой неразберихе что-то слетело на трассу, отскочило от асфальта и укатилось под чью-то припаркованную машину. И лишь тело, лежавшее на полу, избежало неприятностей и не отказало себе в удовольствии подчеркнуть это неоднократно. Смерть не обратил никакого внимания ни на кого из них. Снял маску и твердо обратился ко мне:

— Ее нужно убедить в вашей искренности. Некоторые трупцы пренебрегают бледностью собственной кожи и хладом крови, не чувствуют пустоты в легких, не видят тусклости своих глаз… Обращайтесь с ней по-доброму, участливо. Спросите, как она себя чувствует, как именно умерла. Говорите с ней на ее языке. Это вопрос почтения. — Он вновь нацепил маску.

Его слова заставили меня осознать, сколько всего я забыл с тех пор, как воскрес. Важнейший вопрос для любого мертвеца — как его прекратили, лишь об этом я и разговаривал со своими соседями по грунту. Как вы? Как вы умерли? Бывайте. Что тут еще скажешь?

Тело, лежавшее между нами, зашевелилось. Потерло череп, огляделось и горестно застонало.

— Надо было пристегиваться, — сказал Смерть.

Мечты о глубокой заморозке

— Как вы? — спросил я у головы.

— Если не считать поездки в машине на бешеной скорости с психом за рулем и разговора с кем-то, кто утверждает, что он умер, — вполне.

— Как вы умерли?

— Может, это вы мне скажете, как умерли?

Я пожал плечами. Подробности для меня теперь ничего не значили, но помнил я их неплохо.

— При жизни я работал частным сыщиком. Последнее мое дело — женщина, которую я когда-то любил, она попросила меня собрать изобличающие данные о своем супруге. Это долгая история и заканчивается она тем, что я упал с семиэтажного дома. Падение меня не убило, меня убил тот самый супруг. Они с напарником отвезли меня в зоопарк и швырнули в яму с аллигаторами.

— Не повезло.

— Да.

— И маловероятно.

Я не понимал, как возразить.

Смерть показал пальцем на бардачок. Я открыл его. Помимо замши и скребка для льда в нем лежал его личный карманный компьютер и причудливая авторучка. Он затребовал два последних предмета, я передал. Ведя коленями, он чиркнул кончиком авторучки по бляхе, прикрепленной к правому уху головы. Я услышал краткий писк.

— Инфракрасный считыватель штрих-кодов, — пояснил Смерть. — Гляньте на экран.

Он протянул мне компьютер. На экране был Отчет о прекращении. Я видел такие, пока ходил в подмастерьях, но этот оказался подробнее: кроме обычного списка физических показателей и перерабатываемых материалов, касавшихся этой головы, там содержались подробности ее необычной кончины.

— Прочтите вслух, — сказал он.

Я послушался.

— Клиент номер 469312758. Прекращен Мором, при помощи Агента-подмастерья. Следуя процедуре прекращения, клиента сняли с опеки Агентства и поместили в криогенное хранилище. После различных охлаждающих процедур голову запечатали в термоизолирующий пакет и подвесили в перевернутом виде в ванне с жидким азотом… — Я поморщился. — Вряд ли было удобно.

— Не было, — сказала она.

— Через полтора года компания, ответственная за хранение клиента, обанкротилась…

— Я оставила им свою страховку жизни!

— …и вскоре поставки жидкого азота прекратились. За две недели останки 469312758 испортились, были запрошены Агентством и помещены в Хранилище. Местонахождение туловища, рук и ног на данный момент неизвестно.

— Это шутка? — спросила она с надеждой.

Я наклонил монитор компьютера так, чтобы она могла прочесть сама. Глаза забегали, внимательно вчитываясь в каждую строку.

— Я просила их сжечь остальное тело, — призналась она наконец. — Денег мне хватило только на это… Болезнь отняла все. Мне сказали, что, когда я проснусь, будет найдено лечение, и мне дадут новое тело. — Она вздохнула. — Мне снился такой чудесный сон.

Она закрыла глаза. Я мягко погладил ее по волосам, слушая, как тужится двигатель, как жалобно стонут мертвые.

Дождь прекратился. Смерть мчал прочь из города, дразня камеры записи скоростного режима, запечатлевшие его выезд. Мы добрались до громадной развязки, где Смерть выполнил резкий поворот на ручнике, вылетел на второстепенную трассу и запихнул визжавший «метро» на шоссе-двухрядку. Маска придавала ему невозмутимый вид, но из-за его вождения я нервничал — труп на крыше переживал нечто похожее. Во время всех этих бешеных маневров он просунул руку в люк, подергал меня за шапку и попросил сказать Смерти, чтоб сбросил газ.

— Ему, вероятно, будет интересно узнать, что благодаря его испытанию тормозов я некоторое время назад утратил руку — к счастью, ту довольно бестолковую конечность, которую вы столь любезно выдернули. Однако я бы желал сохранить оставшиеся конечности при себе до конца этой поездки.

Смерть ответил еще большим ускорением к холодной зимней луне, лежавшей низко в ночном небе.

Я глянул вниз. Глаза головы были открыты.

— Эй, — сказал я.

Она улыбнулась, но не отозвалась.

— Я подумал, можно ли задать вам вопрос.

— Да.

— Из-за чего имело смысл жить вашу жизнь?

— Я помню только одно. Это сон, который мне снился, пока я была в заморозке. Память о жизни — может, лишь та часть, которую и стоило помнить… Любому нужно одно прекрасное воспоминание, которое можно забрать с собой в другой мир, и все же, боюсь, вам оно ничего не даст.

— Я бы желал послушать, — сказал я.

— Тогда слушайте. — Она говорила медленно, грустно, однако продолжала улыбаться. — Пока жила, я путешествовала. По местам, о которых читала, когда была ребенком. Объездила все континенты, проплыла по всем морям, и я благодарна за эти странствия, и за людей, которых я узнала, и за время, что провела в пути. — Она примолкла. — Надеялась проснуться и продолжить, но, похоже, это путешествие будет последним. Да и все равно. Я и сейчас верю в то, во что верила тогда. Странствие — свобода, и лишь работа сковывает нас.

— Не выношу ездить, — перебил ее однорукий труп. — Я был из книгочеев. Всегда говорил, что все необходимое знание можно добыть у себя в комнате…

Смерть попросил его помолчать.

— Сейчас я помню лишь одну свою поездку — и всего одну ее подробность. Я тогда была гораздо моложе. Задолго до того, как меня удушила болезнь. Путешествовала по Европе и как-то раз поздним вечером приехала в маленький городок на итальянском побережье. Красиво там было: белые здания на террасах, вырезанных в скалах, извилистые улицы, заросшие цветами, и мощеная дорожка, что привела меня к галечному пляжу. Погода стояла жаркая, я устала. Нашла тихое место, где легла и слушала, как волны бьются о берег; полуприкрыв глаза, смотрела, как закатное солнце выложило золотую тропу ко мне через море. Мне казалось, я могла бы убежать по этой тропе к горизонту. Разделась и поплыла. Уплыла так далеко, что испугалась. Подо мной — зияющая чернота, и я ощутила, какая я крошечная и одинокая. И повернула обратно. — Она отвела взгляд. В глазах — грезы, далекие от страны мертвых. — И мне привиделось нечто, красивее чего я никогда не видела в жизни ни прежде, ни после… Золотой город на золотой скале, обрамленный морем и небом, озаренном звездами. Сказала себе, что никогда этого мига не забуду, пусть выжжется у меня на сетчатке, я пронесу его с собой всюду, куда ни отправлюсь. И много времени спустя, когда все сколько-нибудь значимое в моей жизни исчезло, осталась та единственная золотая картина.

Она вновь замолчала. Я опустил ладонь ей на макушку и стал гладить по волосам, пока веки ее не сомкнулись и беспокойная голова не замерла.

Поле великих дубов

Мы съехали с шоссе и двинулись по проселкам, полями, серыми, как призраки. Наши спутники умолкли, будто сочли, что слова приблизят точку назначения.

Смерть никак не прокомментировал рассказанную историю и не предложил никакого совета. Да и не важно: мне своих мыслей хватало. Этого ли я искал? Какой-то забытый кусочек моей жизни, особое воспоминание, что внесет в мое бытие смысл? Воспоминаний у меня было много — о родителях, о возлюбленных, о ночах, что я провел, валяясь один на улице, — картинки плыли у меня в голове бессмысленной чередой. Но было одно, превосходившее все прочие, — единственный образ, способный вызвать во мне значительный эмоциональный отклик: видение луга, что сбегает к реке, и женщины, которую я когда-то любил, ждущей на берегу.

Но и оно не утоляло моего томления.

После усилия мысли я вновь обратился к привычной обыденности.

— Как вам удалось загореть? — спросил я у Смерти.

— На Гавайи ездил серфить, — ответил он терпеливо. — Входит в новый договор, который я у Шефа выторговал: нам всем теперь полагается двухнедельный отпуск. Есть и другие дополнения — в том числе у меня отныне есть довольно ловкий навык — Прикосновение Смерти называется, благодаря ему я несколько меньше сомневаюсь в своей работе. А сейчас, простите, мы уже близки к месту назначения…

Заморосило. Мы свернули на подъездную аллею и остановились у черных кованых ворот. Смерть помахал рукой, ворота раскрылись, и мы покатились дальше с почтительно невысокой скоростью. Пейзаж вдали смотрелся непринужденно вылепленным, словно мы прибыли на земли некоего провинциального имения: аллея усыпана гравием, изгибы холмов мягкие, низкие, купы призрачных деревьев рассажены эстетически приятной выставкой. Вопреки впечатлению порядка, от этого места веяло угрозой, от которой у меня свело нутро. Мы спустились в темную долину и некоторое время двигались вдоль ручья, а затем вновь поднялись на обширную равнину. Очевидного выезда отсюда не было: дорога резко обрывалась на краю чуть возвышавшегося поля, и примечательны на нем были только три дуба на равном расстоянии друг от друга, вдоль склона по прямой.

Смерть остановил машину и вышел, забрав чемоданчик с собой. Отомкнул застежки, извлек косу. Быстро дернул кистью, и прибор с несколькими тошнотворными щелчками собрался. Смерть прислонил косу к капоту, обошел машину и, открыв багажник, помог обугленной паре выбраться.

— Никогда в жизни со мной так скверно не обходились, — сказал одно тело.

— Да и после жизни тоже, — сказало второе.

— Ничего нельзя Агентству доверять.

— Все равно мы бы не оказались здесь, если бы взяли такси…

— Ой, да пожалуйста. Давай, вали все на меня. Можно подумать, ты всегда все делаешь как надо.

Смерть оставил их препираться и открыл мою дверцу.

— Можете помочь, если желаете.

Я положил голову без тела в сырую траву и пригласил оставшихся мертвецов на выход. Безопасность салона они покидать не стремились, пока я не сообщил им, что единственная альтернатива — возврат в Хранилище. Большинство пассажиров снизошло и выбралось на дорогу, где бездельно уставилось на облака. Единственное серьезное возражение поступило от ездока на крыше. Я отвязал ему ноги, и он сказал:

— Осторожнее — они мне пригодятся для ходьбы.

— Я стараюсь.

— Ой, мне сразу полегчало.

Я распустил веревки у него на груди.

— Я не нарочно вам руку оторвал вообще-то.

— Ага… Не то чтобы она мне была нужна — всего-то один из инструментов моего ремесла. К счастью, мастерская по-прежнему на полном ходу. — Он постучал костяшками по наименее сгнившей части своей головы.

— Сколько еще раз мне извиниться?

— Одного хватит. — Он заулыбался, как сумел. — А чего вы меня не спросите?

— Вы о чем?

— Я слыхал, как вы допрашивали черепушку-растеряху. Болтливее мертвеца в жизни не встречал… Что ищем?

— Я пока не знаю. В этом-то и неувязка.

— Может, я смогу вам помочь.

— Сомневаюсь.

— Боюсь, у вас невеликий выбор, — сказал Смерть. Я не отдавал себе отчета, что он стоит рядом, и внезапный вид его громадной фигуры и устрашающей белой маски растревожил меня. Я дернулся назад и упал на гравий. — Вы уже начали второй разговор — или желаете отказаться от этой возможности? — Я покачал головой. — Вот и славно. Однако нам все же необходимо двигаться.

Я встал и закончил отвязывать труп. И вновь подумал, что мною управляют. Но все же это личина моей обиды на самого себя. Смерть вполне отчетливо объявил условия: он разрешит мне поговорить лишь с тремя своими клиентами. Если я позволю себе увлечься праздными пересудами с ними, виноват буду сам, и никто больше.

Смерть взялся за косу и молча встал на краю поля. Завораживающее зрелище — и оно привлекло внимание собравшихся.

— Это кратчайшая и важнейшая часть нашего пути, — наконец сказал он. — И это врата к новой части вашего бытия. — Он вознес лезвие над головой и опустил его медленно, по широкой дуге, пока оно не указало на деревья. — Воссоединение грядет! — воскликнул он.

Я забрал голову без тела и понес ее подмышкой. Глаза и рот у нее были закрыты, и я решил, что она уснула. Размышлял, снятся ли ей сейчас сны. Хотел погладить ее, уверить, что все будет хорошо, но, по правде говоря, о нашем месте назначения я знал не больше, чем она.

Мы двинулись к деревьям гуськом. Смерть вел, а меня попросил замыкать. Таким образом я оказался позади однорукого мертвеца, все еще цеплявшегося за свою книгу, словно, брось он ее — взлетит и исчезнет в космосе.

— Вы сейчас меня будете спрашивать? — спросил он.

— Что?

— Как именно я умер и из-за чего мою жизнь стоило жить.

— Пока не буду.

— А что такое? Боитесь, я дам вам ответ, который вы ищете?

— Да нет.

— А если я сообщу вам, что уже знаю, чего вашему существованию не хватает, — что скажете? И что Смерть тоже знает? И поэтому в некотором смысле все, кто здесь, тоже знают?

— Скажу, что вы блефуете.

Мы добрались до первого дуба. Вид с края поля оказался обманчив: я не осознавал, до чего этот дуб велик. Ствол скручен штопором и изогнут почти параллельно земле, ветви и листва, какие ему полагалось нести на себе, жались к траве громадным раскидистым кустом. Казалось, дерево пыталось сорваться с корней-якорей, но от натуги сломало спину; отвратительное зрелище — весь ствол в узлах и болячках, оплетен вьюнами, в оспинах гнили; но, будто для обреченности всего этого не хватало, посередке имелась трещина, близко к земле, и в стволе образовалась овальная пустота, похожая на раззявленную беззубую пасть. Я ощутил чудовищное притяжение к ней, но не захотел к этому чувству прислушаться. Смерть учтиво поклонился, проходя мимо, но, к моему облегчению, не остановился.

Теперь мое внимание привлек самый дальний дуб. Он нисколько не походил на своего изуродованного родственника — стремился ввысь, словно какой-то бодрый великан взял исполинский посох, крепко воткнул, а затем и заколотил в почву. На мой глаз, у этого дуба имелось правильное число ветвей, сучьев и листьев, а издали, в морозном лунном свете казалось, что кора у дерева безупречно гладкая.

Мы подошли ближе к дубу посередине. Он был кривым и под небольшим углом кренился. Там и сям виднелись пятна гнили, несколько некрупных узлов и маленькая трещина в стволе, высоко, но в остальном дерево оказалось здоровым. Смерть поклонился ему, как и прежде, а затем обернулся к нам и вознес косу.

— Теперь взбираемся, — сказал он.

Глубоко неприятный опыт

Пока мертвецы лезли по стволу, смерть двигался вверх-вниз вдоль цепочки, подавал руку, подхватывал соскользнувших, ободрял словом. Почти все в группе хотя бы по разу соскользнули, а один вообще упал наземь и его пришлось уговаривать попробовать еще разок. Единственное исключение из списка пострадавших — мой однорукий спутник, настоявший на том, чтобы карабкаться рядом со мной до самого верха. Равновесие он держал впечатляюще. Во мне уверенности было меньше: силясь держать покрепче все более скользкую голову без тела, борясь с врожденным недостатком координации и слушая скучный, не прекращавшийся треп моего попутчика, я боялся рухнуть при каждом движении.

— Я тут уже бывал, — сказал он на полпути вверх.

— Прошу вас, помолчите. Я пытаюсь сосредоточиться.

— Счетом четырежды. Даже добрался разок до одних Врат. Но мне всегда удавалось удрать до окончательной переклички, а затем я пережидал, пока переполох уляжется. Проще пареной репы. Хотите, расскажу как?

— Нет. Я намерен найти свой путь.

Он обернулся и одарил меня безгубой ухмылкой с битыми зубами.

— Идеалист? Это хорошо. Вас монахи растили?

Я покачал головой.

— Я — ничего особенного.

— Идеалист-самоед! Еще лучше. Потешны вы были на вечеринках, небось… А чем нынче занимаетесь, неупокоенный, — кроме того, что прислуживаете Агентству?

— Работаю в одной забегаловке.

— Естественно.

Я пожал плечами.

— Такова жизнь.

— Напротив: это медленная смерть.

Я прекратил карабкаться.

— Ладно, сдаюсь… Как вы?

Он вновь осклабился.

— Нехорошо.

— Как вы умерли?

— Меня закололи маленьким и очень острым кинжалом. Он пронзил мне почки, желудок и легкие — глубоко неприятный опыт. — Он содрогнулся. — Убийца — собрат-грамотей, прижал меня в пошлом темном переулке, каких в его посредственных опусах навалом. Обвинил меня в плагиате его лучшего творения — что правда, — но такое происходило в те времена сплошь и рядом, да и в любом случае это не повод для убийства. По крайней мере я так считал. С тех пор обнаружил, что заколоть могут примерно по любому поводу, какой ни упомяни, и никому, в общем, нет дела. Поверьте, я тут провел времени больше многих. — Он нервно потеребил свою книгу. — Когда-то думал, говорил и действовал совсем иначе. Но надо идти в ногу со временем. Стибрил тут словечко, там фразу, вскоре они делаются твоими, и, в отличие от прочего воровства, никто не замечает пропажи. Единственный язык, на котором я отказываюсь разговаривать, — мертвецкий. Эти хмыки и стоны, на мой слух, — затянутая мучительная дрянь.

Из-за мороси голова без тела сделалась очень осклизлой. Я бережно переложил ее в левую руку, стараясь держать покрепче. На губах у нее была легкая улыбка, но глаза оставались запечатаны грезами.

— Выкинули б вы эту черепушку, — продолжил он. — Она, может, и смазливая, но все равно мертвечина. Кроме того, от таких голов одни неприятности. Они со временем начинают видеть всякое.

— Оставьте меня в покое.

— Валяйте. Не обращайте внимания на мои советы — все так и делают. Но кто тут все еще по эту сторону Врат?

Я от этого разговора устал.

— Из-за чего стоило прожить вашу жизнь? — спросил я.

— Ну наконец-то. — Он сиганул в воздух и ловко пристроился на скользкой коре так близко от меня, что я унюхал его гнилостное дыхание. — Видите? — Он поднял книгу мне к глазам. Переплетенный в кожу томик в таком потрепанном состоянии, что имя автора уже было не разобрать, название же читалось: «Муза в глуши. Странствие по различным поэтическим причудам». — Большую часть своей жизни я был памфлетистом и писакой. В первые годы Гражданской войны я сочинял посвящения, панегирики, хвалебные вирши — все подряд, что подворачивалось. Затем фортуна переменилась, как она это делает. Однажды утром я проснулся и обнаружил, что меня прозывают одним из немногих подлинных мастеров семисложного стиха. И это не пустые слова. Я эту чертовню выдавал на-гора хоть во сне — даже папа римский так и сказал. Но то случилось гораздо позже, а в те поры я быстро стал всеобщим любимцем. Даже Кромвелю мои чтения нравились — он разок едва не улыбнулся, когда я зачитывал «Все таинства любви поэту скромному открыты». А когда у Кромвеля поехала крышечка, я сменил покровителя и имел честь читать свои работы Карлу, человеку, способному спутать — как это часто и случалось — стих со свиньей. Но не важно: ничто из этого сам я не писал. Так или иначе, я все украл у своих современников, в особенности у довольно вспыльчивого малого по имени Томас Джордан[58]… Не скажу, впрочем, что ему было на что жаловаться — мы звали его Князем воров. Желаете знать почему?

— Нет.

— Тогда расскажу. Помимо основного заработка он был еще и в некотором роде печатником. Дело в том, что, когда печатал чужие труды, он не оттискивал посвящение и позднее вписывал свое имя, используя частный печатный станок. Вот что называется плагиат! Вы, возможно, справедливо поинтересуетесь, зачем я вам все это рассказываю. — Он умолк, но очень ненадолго. — Штука вот в чем: слава и удача, которых я достиг в те годы, сейчас не значат для меня ничего — в отличие от этой вот книги. Она — единственное подлинное собрание сочинений за всю мою жизнь, единственная целиком и полностью моя работа. Эти клочья плоти, что висят у меня на костях, доказывают, что я продолжаю существовать, а вот эта книга — что я когда-то жил. Я пронес ее через века, потому что это единственное достижение, хоть что-то для меня значащее. И каждому нужно добиться чего-то значимого, согласитесь?

Я собрался ответить, но тут заметил, что Смерть наблюдает за нами с верхушки дерева. Все прочие мертвецы исчезли за изгибом ствола. Смерть поманил нас к себе, его костлявый палец изогнулся на манер пиратского крюка.

Мы послушались, и когда добрались до входа, я осознал две вещи: морось превратилась в холодный плотный ливень — и я выронил голову.

Под маской

Чего я добился в жизни?

Ничего такого, чем мог бы гордиться. Меня по натуре тянуло к уединению, из-за чего я не был ни занятным ребенком, ни толковым взрослым. Работать частным сыщиком для меня — не более чем неохотно брести сквозь слякоть общественной кутерьмы. Ни на одной книге не значилось моего имени, ни одно открытие не стало моим, никто меня не помнил, никто не оплакивал мою смерть. Мои двадцать восемь лет лучше всего описать тремя словами: мне удавалось дышать.

И я все еще дышал. Расширение и сжатие полумертвых легких вынуждали меня вдыхать и выдыхать, будто я и впрямь жил. Вопреки ранам, шрамам и усохшим мышцам тело мое все еще меня содержало. Где-то в глубине этой ходячей шелухи я все еще существовал.

Мое дыхание, мое тело, живучесть самости: вот мои достижения.

Я продолжил путь. Как и у большинства странствий, которые я предпринял, у этого не было ни отчетливого места назначения, ни убедительной причины прекратить его — просто очередная глава на долгом пути, над которым у меня не было власти.

Внутри великого дуба оказалось прохладно и темно, но спрятаться от дождя — уже облегчение. Вспышка лампы на миг ослепила меня, а когда глаза привыкли, я увидел пустые черные глазницы на маске Смерти — они смотрели прямо на меня. Ее обрамляли головы восьми трупов, прижавшихся к вожаку, словно цыплята к курице, а позади них, врезанные в мягкую сердцевину живого дерева, вилась лестница, устремляясь вдоль накрененного ствола.

— Это один из входов в Центральное хранилище, — сказал Смерть. — Были и другие, будут и еще, — но не для этих тел, не в этот раз. Эти ступени приведут нас к Вратам, через которые вам нет хода. Лишь мне одному позволено провожать мертвых на их последнем пути. Понимаете?

— Да, — соврал я.

— Тогда можем идти.

Он направил мертвецов на лестницу, и когда они исчезли, повернулся ко мне. Я решил, что он сейчас станет допрашивать меня о том, куда девалась голова без тела, но он снял маску и улыбнулся.

— Терпеть не могу эту штуку. Такая душная — особенно тут. Делается для трупцов, конечно: превыше всего мертвецам дороги авторитеты. — Он стер крошечные капли пота с кокосовой поросли. — Справляетесь?

— Я устал и запутался во всем.

Он насупился.

— Привыкнете. Некоторые входы попроще иных — хотя, естественно, с поправкой на сегодняшнюю точку назначения, мы вынуждены заставлять мертвых прилагать чуть большие усилия. — Он рассеянно почесал подмышку и скривился. — Погодите до завтра: если лифт не починили, вам предстоит могучее вознесение! — Он тронул меня за руку и добавил шепотом: — Помог ли какой-то из разговоров?

— Не знаю. Я ждал, что ответ появится сразу, но не уверен, что услышанное до сих пор даже близко к тому, что я ищу.

Он умудренно кивнул, но ничего не сказал. Я вспомнил заявление однорукого, что Смерть точно знает, чего не хватает моему бытию. Задумался, правда ли это, и спросил его впрямую — прежде чем мой неупокоенный мозг успел возразить:

— А вы знаете, что я ищу?

Смерть натянул маску до того, как ответил.

— Да, — вздохнул он. — Но мне не разрешается вам сообщать.

Ступени зигзагами вели вверх вдоль полого ствола, отчего мертвецы, лишившись вожака, оторопели. До меня доносились неумолчные крики и стоны, которые Смерть переводил как жалобы на ушибленные и поцарапанные пальцы рук и ног, вывихнутые суставы и стукнутые черепа. Когда эти скорби сделались лихорадочными, он наконец извинился и протолкался вперед — оттуда его лампа отбрасывала тусклый свет.

Я оказался позади обгорелой парочки, которую привезли сюда в багажнике. Вокруг них стоял острый смрад паленой плоти и эдакого дымного разложения, который мне понравился, но двигались они медленно и шатко, скорее шаркали, нежели шагали, и часто спотыкались. Но вот мы уже смещались вперед в молчании и тьме, значительно отстав от остальных. Успев потерять голову, я тревожился, что мне вменят потерю покрупнее.

— Не могли бы вы двигаться быстрее? — спросил я.

— Нет, — ответил ближний ко мне труп.

— По-моему, мы отстаем.

— А чего вы от нас хотите — забега?

Я ощутил тошное чувство долга. Первый порыв — удрать, и я попытался пригасить его, сказав себе, что смогу так поступить в любой миг: никакого осмысленного долга по отношению к этим мертвецам у меня нет, и никаким договором я не связан. Эти мысли оказались контрпродуктивными: меня накрыло непреодолимым желанием что-нибудь сделать. Я попытался протиснуться мимо пары, как Смерть перед этим, но координация подвела меня, я наступил на ноги первому и шлепнул по шее второго.

— Простите, — жалко сказал я.

— Вы позорите неупокоенных, — отозвались ноги.

— Что он вообще за ходячий такой? — сказала шея.

— Полудурок.

— Четверть-дурок.

— Кабы не меньше.

Они рассмеялись. Ничего безобразнее, пронзительнее и докучливее я отродясь не слышал.

— Хоть кто-нибудь из вас, трупцов, говорит на мертвецком? — спросил я негодующе.

Возникла долгая пауза.

— Если желаете, чтоб мы стонали, будем стонать, — шмыгнула носом шея.

— У-у-о-о-а-а, — подначили ноги.

— Впрочем, если вам интересно, нам язык мертвых не очень-то по нраву. И мы до весьма недавнего времени были вполне уважаемыми ходячими из всех, что попирают землю… В точности как вы.

— Более того, вы разговариваете с парой бывших кандидатов в подмастерья Агентства.

— Разумеется, речь о временах много лет назад.

— Так давно, что ли?

— Боюсь, да.

— Мне надо отдохнуть!

— Я с тобой.

Они резко уселись и продолжили трепаться в том же бестолковом духе. Выяснилось, что они были парой и при жизни, а их история, вероятно, увлекательна, однако по мне они были просто парой болтливых трупов, которым здесь не место. Я силился уловить свет в тесном проходе. Никакого. Ощутил себя в западне. Попытаюсь сделать хоть шаг — несомненно раздавлю какую-нибудь хрупкую обугленную конечность, попрошу их двигаться — они, наверное, откажутся, а затем проторчат здесь дольше, просто назло, если же мы задержимся — отстанем от группы еще сильнее, мой наем будет прекращен, и я никогда не узнаю, чего не хватало моему существованию.

Я застонал. Выбора у меня не было — лишь остаться, и я решил поговорить.

— Как вы? — спросил я.

Всесожжение

— Ужасно, — ответили они хором.

— Как вы умерли?

— Впервые или вторично? — спросила побитая шея. — Впервые — от старости.

— А вот и нет, — отозвались потоптанные ноги. — У тебя сердце отказало.

— А это не то же самое?

— Вовсе нет.

— Так или иначе, сначала не стало меня.

— Нет, меня. Это во второй раз тебя прибрало вперед меня.

— В общем, моя жена умерла первой. От старости. А вскоре после умер и я.

— Не меньше чем через десять лет.

— Ты когда-нибудь перестанешь перебивать?

Последовала колючая тишина. Даже в полной темноте их взаимная неприязнь была очевидна.

— А во второй раз как? — спросил я.

Они вступили в краткую, но горячую перебранку о том, у кого воспоминания точнее, и в конце труп, который, как мне теперь стало понятно, был женщиной продолжил рассказ:

— Нас спалил до смерти громадный демон.

— Весь объятый пламенем.

— Ему только и понадобилось, что нас тронуть…

— Фух! — сказал ее муж. — Я сгорел, как бумажка.

— Мы так и не поняли, почему он выбрал нас…

— Хотя какие демонам нужны причины.

— …если не считать чепухи про ключ.

— Да то просто были бредни свихнутого ума.

Они перекидывались словами еще сколько-то, пока я не перестал их слышать. Убрался в собственные мысли, где меня ждала Зоэ.

Насколько я понимал, она мне нравилась. Мы примечали друг друга с первого дня знакомства. Это постепенно привело к ослаблению обороны, и возникли бесчисленные разговоры ни о чем особенном. Болтать с ней казалось естественным — чего не скажешь ни каком другом живце. Я считал, что она в большей мере из наших, чем из живцов.

Я жалел, что отказался от ее предложения выпить вместе. Отказался отчасти из-за врожденной осторожности, но в основном меня просто встревожило появление Смерти. Я и ему ответил отрицательно, и воспользовался этим как поводом свести на нет потенциально опасные встречи. И все же вопреки тем первым сомнениям и, далее, подозрению, что мной распоряжаются, побочные эффекты визита Смерти оказались почти целиком положительными. Особенно — так или иначе — постоянная неопределенность моего бытия скоро закончится… Все это привело меня к выводу, что, если Зоэ еще раз пригласит меня выпить, я соглашусь, какие бы последствия ни вышли.

— Вы нас слушаете? — спросил обгорелый мужчина.

— Мы, знаете ли, не ради себя.

— Эти ходячие помоложе такие грубияны.

— И так скверно одеты к тому же.

Я извинился, а затем добавил:

— У меня еще один вопрос… Из-за чего стоило жить вашу жизнь?

— Ого-го вопрос, — отозвался он.

— Еще какой, — согласилась его жена.

— Не уверен, что смогу ответить.

— И я.

— Столько всего…

— С чего бы начать?

— Дух?

— Обладание вещами?

— Счастливая семья?

— Успешная карьера?

— Это все важно.

— Трудно уяснить, что делает тебя счастливым…

— …Но если не взращивать то, что тобою движет, — это все равно что помереть.

— И не забывать расслабляться, — добавила женщина. — Мало мы уделяли времени простому ничегонеделанию.

— Однако все же было то единственное, превыше прочего, из-за чего стоило жить.

— Мы всегда считали, что таких вещей было три.

— Ты права. Еда — это первое.

— Вода — второе.

— А третье?

Они умолкли — то ли от неуверенности, то ли из зловредности. Я терпеливо ждал, поскольку идти мне было некуда. Наконец они ответили хором:

— Любовь.

Что есть любовь?

Живым я считал, что это ужасный огонь, пылающий в темной пещере. Железное кольцо, сжимающее сердце. Душа, что изливается в пропасть.

Покойником я понятия не имел, что это значит. Любовь превратилась в слово из шести букв с той же значимостью, что и слово «одежда». В списке полезных сообщений, какие приходилось выстукивать в стенке гроба, это слово значилось ближе к концу.

Ходячим мертвецом я считал, что оно обязано что-то значить, но что именно — представлял смутно. Где-то внутри я, возможно, и был способен на любовь, но это место было обернуто в столько слоев чего-то и заперто в стольких грудных клетках, а те заточены за столькими воротами, что из практических соображений точнее было бы говорить, что на любовь я не способен.

И потому для меня в это время и здесь любовь оказалась всего лишь очередным именем немощи.

Пара отдохнула еще немного, после чего — вслед за спором о том, кому идти первым, — согласилась догнать остальных. Туннель по мере подъема делался уже, пока нам не пришлось перемещаться полупригнувшись-полуползком на четвереньках. Когда дошли наконец, у меня в ладонях засело несколько заноз, я устал от запаха паленой плоти. Смерть и остальные ждали нас.

— Рад, что вы справились, — сказал он без иронии.

Я огляделся. Перед нами был тупик. Восемь скрюченных тел, один всадник Апокалипсиса и сплошное дерево.

— Дальше куда?

— За дверь. Куда ж еще?

Он вжал пальцы в мягкое дерево. Возникло несколько едва заметных трещин. Смерть нажал сильнее и повернул руку. Трещины очертили дверь. Он продолжил поворачивать ладонь, и посередине проступила крошечная круглая кнопка. Смерть нажал на нее. Раздался краткий зудящий звонок.

Ничего не произошло.

— Он иногда немножко ленится. А иногда просто упрямится, — сказал Смерть и нажал на кнопку повторно. — А иногда и впрямь занят.

Нажал он и в третий раз — и оставил палец на кнопке. Чуть погодя мы услышали далекие шумы: протяженный громкий поток ругательств, а следом несколько тяжких ударов по дереву.

И дверь отворилась.

Страж врат

Существо, показавшееся из-за двери, не походило ни на что прежде мною виденное. Поначалу я решил, что это какая-то неведомая разновидность козла. У него было коренастое жилистое тело, раздвоенные копыта вместо рук и два витых рога на косматой белой голове. Поскольку козлы не умеют ходить на задних ногах и курить сигареты, я допустил, что передо мной некий мелкий бес. Это допущение развеял сам зверь — ловко вынул изо рта сигарету копытом, выдул пару колечек и сказал:

— Чего, полуживчик? Сатира никогда не видел, что ли? А, ну да — это ж первая поездка у тебя. Такого ты не ожидал. Начитался всякого, что у вас там в книжках плетут, но в башке у тебя порожняк, хуже, чем у ангела в гульфике.

— Простите. Я не хотел…

— Это один из моих помощников, — встрял Смерть.

— Правда? — переспросил сатир. — Тогда Агентству пора подновить обучающие модули. Престо пронто[59].

— Возможно. Но сейчас у нас дело поважнее.

— Очередная партия гнилых воссоединенцев? Вот мне везет-то сегодня.

— У нас нет времени на праздную болтовню. Ступай принеси список.

— Не учи ученого, Мрач. Встретимся у Врат.

Сатир развернулся, вскинул жесткий белый хвост и пукнул в нашу сторону, а затем убежал в иной мир.

Зверь был прав — такого я не ожидал. Не представлял, что взойду по дереву, проползу внутри ствола, буду ждать, пока из ниоткуда проступит дверь, а затем выслушаю оскорбления от получеловека-полукозла, который нисколько не чтит моего работодателя. А сверх того я думал, что, пройдя за дверь, мы увидим верхние ветви дерева, гущу листвы и залитое луной небо. На деле же все оказалось совсем иначе.

Мы стояли посреди обширной голой равнины. Она была до того плоской, что прикинуть ее размеры не представлялось возможным, но простиралась докуда хватало глаз, и влево, и вправо, и исчезала в дымчатой дали. Над нами высилось столь же бескрайнее серое небо, в нем — ни солнца, ни луны, с очень редкими облаками; тем не менее с него лился жесткий пронзительный свет, подчеркивавший любой силуэт этих засушливых скорбных пространств. Не росло здесь ни травы, ни деревьев, а если и жил в этой муке хоть один цветок, память о нем умерла давным-давно. Беспредельная пустошь камней и песка — и все же не она оказалась самой примечательной особенностью этого места.

Прямо перед нами возвышалась стена столь громадная, что тянулась влево и вправо до горизонта. Состояла из тех же камней, что устилали здешнюю пустыню — из огромных валунов, умело обработанных и пригнанных друг к другу, что швов почти не разглядеть. Так высока была стена, что мне пришлось запрокинуть голову, чтобы увидеть ее до верху, — и прямо в сердцевине ее, в основании этой громадины, имелись маленькие арочные врата.

К этим воротам Смерть и повел нас, шагая по пустыне со вскинутой косой, повелевая трупам следовать за ним.

Зрение опять подвело меня: даже с поправкой на неторопливость отставших в нашей группе до входа мы добрались за несколько минут, а стена возносилась над нами гораздо выше, чем мне сначала показалось. Сатир ждал нас, покуривая другую сигарету и нетерпеливо постукивая копытами по камню.

— Большая, а? — сказал он, ни к кому в особенности не обращаясь. — Небось никогда такого не видели. Мозги набекрень, если слишком долго про это думать. А глядя на вас, ребятки, вам не набекрень вообще ничего… Но вот что интересно: эта стена и вполовину не такая большая, как мой…

— Список при тебе? — перебил его Смерть.

— А ты что себе думаешь — я салага, что ли? — огрызнулся сатир. — Конечно, при мне. Заняться, само собой, мне больше совсем нечем. — Он закатил крошечные желтые глазки, сунул копыто в трещину в стене и извлек оттуда считыватель штрих-кодов — вроде того, какой Смерть применил в машине, — а также толстый желтоватый свиток. Раскатав его, сатир понуро двинулся вдоль нашего строя, сканируя бляхи мертвецов, кивая самому себе и раздраженно бормоча. Чуть погодя остановился — растерянно, судя по всему. Позаглядывал трупам под ноги, оглядел одежду, но, не обнаружив искомое, с подозрением воззрился на Смерть:

— А голова-то где?

— Какая голова?

— Двое жженых, одна категория четыре, трое разных подстреленных, один давно утраченный поэт… — Сатир осклабился, глянув на однорукого. — …и один затоптанный до смерти стадом слонов. А криогенно размороженной головы без тела нету… Почему?

Смерть повернулся ко мне. Пустые черные глазницы маски ничего не явили. Я пристыженно потупился.

— Список у тебя, похоже, устарел, — сказал Смерть. — Мне велено было привезти восьмерых, я так и сделал.

Сатир пожал плечами.

— Восемь или восемьсот — мне без разницы. Строй их — и вперед.

Смерть двинулся вдоль ряда и поговорил с каждым лично, объясняя, что вскоре произойдет, и успокаивая, когда нужно. Затем произнес перед группой краткую речь, растолковывая долгосрочные преимущества Воссоединения. Наконец кивнул сатиру, и тот, достав из бороды ключик, отпер ворота.

— Ждите здесь, — сказал мне Смерть напоследок. — Я недолго.

Дальнейших подробностей я впитал мало. Слишком устыдился своего промаха и не смог сосредоточиться, но коротко вскинул взгляд, когда однорукий, подняв книгу к небесам, прокричал мне от ворот:

— Не волнуйтесь! Бывал я и в худших переплетах. Не за тем я протянул все эти годы, чтоб меня обскакал ходячий мертвец-недоумок. Выберусь, оглянуться не успеете.

Ни его, ни остальных я больше никогда не видел.

Я сел на камень и стал смотреть. Они прошли сквозь череду ворот, каждые следующие тяжелее предыдущих — те, что впереди, открывались, те, что сзади, затворялись. Все их очень торжественно отпирал и запирал Страж, который, судя по всему, по крайней мере к этой части своей работы относился серьезно.

Когда открылись последние врата — черная, толстая, из сплошного железа громадина, — я уловил самую малость того, что лежало за ними. Услышал долгие громкие стоны, словно играл бесчисленный оркестр ошалелых волынщиков, увидел бессчетные тела, бредшие словно без всякой цели и даже без какого-либо интереса к цели движения. За этой могучей толпой вдали я заметил исполинское, но во всем остальном непримечательное типовое здание — оно мне напомнило обыкновенный курятник. Тут врата закрылись, и я остался один в тишине.

Одиночество обычно утешительно, однако сейчас только его мне и не хватало. Бесповоротностью ухода моих спутников меня прибило, словно кулаком. Я осознал, что из всех покойников, которых мы сюда препроводили, я поговорил лишь с четырьмя, и выбор этот оказался случайным. Мог ли кто-то из остальных подарить мне искомый ответ? Никогда не узнаю — и с чудовищным ощущением тщеты я постиг, что теперь уже слишком поздно.

Я впал в отчаяние. Будто лихорадочно цеплялся за края чего-то. Ответы, которые дали мне мертвецы, переплелись с крепнувшей во мне безнадежностью. Я желал, чтобы у моих воспоминаний был смысл, как у той головы без тела; чтоб досталось мне хоть малое чувство достигнутого, как у поэта; чтоб было кого любить, пусть я едва мог заикнуться, что это слово для меня теперь значит. Все эти ответы жизненны, но ни один не удовлетворителен: планеты-спутники настоящего ответа.

Я так расстроился, что подчинился порыву. Из кармана спортивной куртки вынул мобильный телефон Агентства и нажал на кнопку с семиоким агнцем. Нечему было меня направить, кроме неуклюжего инстинкта, но я уверился, что скоро поговорю с Шефом. Мы никогда не встречались, я даже не слышал, как он разговаривает, но многие его вердикты повлияли на меня, и мне было любопытно хотя бы услышать его голос. Сердце во мне ожило от предвкушения. Я чувствовал, как кровь несется по венам. Шеф наверняка знает ответы! Все мои подозрения и предосторожности выгорели в радости новой надежды. Я приложил аппарат к уху и стал ждать. Никаких гудков.

Я вгляделся в экран.

На нем значилось: «ВНЕ ЗОНЫ ДОСТУПА. ПОЖАЛУЙСТА, ПЕРЕЗВОНИТЕ ПОЗДНЕЕ».

Мертвая точка

Страж вернулся первым. Он ржал эдак по-козлиному и выдувал кольца дыма из свежей сигареты.

— Ты еще тут? Я уж думал, удрал. Некоторые люди наводят на такие мысли, понимаешь? — Он пригладил бороду и оценивающе оглядел меня. — Хотя, если вдуматься, вряд ли. Что тут скажешь. Это у сатиров так. Поэтому нам достается столько секса.

— Смерть скоро?

— Кто знает? — Он приблизился и выдохнул мне в лицо дымом. — Скучаешь уже, полуживчик?

— Ищу кое-что. Он говорит, что может помочь.

— Уж конечно. Ты ему веришь?

Вопрос застал меня врасплох.

— Не знаю.

— Но тем временем делаешь, что велено.

— Да.

— Плохо.

— У меня нет выбора.

— Еще хуже… Какой твой номер?

Я вытряхнул его из памяти:

— 7218911121349.

Сатир сдал назад, не отводя взгляда от моих глаз, — а затем быстро отсканировал мою бляху считывателем.

— Просто проверяю. Не всякий ходячий такой честный, как ты.

— С чего мне врать?

— Да много причин. Ни одна не важна. Но штука вот в чем: у тебя тринадцатизначный номер. Это значит, что ты здесь, в Центральном хранилище, не кончишь. А это означает, что предмет твоих поисков — не тут… Спасибо скажи.

— Почему?

Сатир откашлялся, швырнул сигарету на землю и затоптал ее копытом.

— Видишь вон те облака? — Я глянул вверх и увидел в сером небе тончайшие, пушистые испарения. — Воздушные корабли — набитые охранниками, которые только и ждут, чтобы кто-нибудь из твоих мертвых дружков попытался улизнуть. Возможностей для этого все равно немного: за этой стеной — десять отдельных заборов из колючей проволоки, и по каждому проходит столько электричества, что хватит трупца изжарить целиком. Видал ангар? — Я неуверенно кивнул. — Туда помещают тела после Воссоединения. Замки там тугие, как твоя черепушка… Выкинь из головы все, что ты там себе читал, о чем слыхал. Это место — мертвая точка. — Сатир чиркнул спичкой по стене и прикурил очередную сигарету. — Короче, я о чем. Скажи спасибо.

Не было во мне ни благодарности, ни неблагодарности, но при мысли о покойниках, которых я провожал, что-то внутри завозилось. Я подавил эту возню вопросом:

— Если цель моего поиска — не тут, где она?

— Все не так просто. Но отсюда и далее никто не даст тебе просто так то, о чем ты просишь. Они из тех, кто всегда хочет что-нибудь взамен. И так или иначе они свое получают.

Я услышал мучительный скрип металла по металлу и увидел, как медленно отворяются дальние врата, с обратной стороны. Смерть стоял в арке, силуэт на фоне толп. Один.

— Зачем вы мне помогаете?

— Скажем так: давненько не попадался мне за последние десять тысяч лет настолько жалкий образчик неупокоенного. Тебе нужна любая помощь, до какой дотянешься, малец… Хватай да помалкивай.

Смерть миновал последние ворота и снял маску. Глаза у него были черные и печальные. Он повернулся к сатиру и отметил его уныние. Это его несколько взбодрило, похоже.

— Что такое? Флейту потерял?

— Очень остроумно, Мрач. Всех внутрь загнал, а?

— Конечно.

Страж показал копытом на меня.

— Одного забыл. Этот говорит — ищет что-то. Чего б тебе не сказать ему прямиком?

— У меня четкие приказы. События произойдут, как должны. Это не только дела Агентства.

Сатир выдохнул пару дымных колечек и заскакал взглядом между мной и Смертью.

— Корпорации! — ощерился он. — Зла не хватает.

Мы оставили его сторожить вход и вернулись так же, как пришли сюда. Двигались молча. Нашли портал — деревянный люк посреди каменистой песчаной пустыни — и спустились по вырезанным деревянным ступенькам. Вскоре ощутили спинами дождь — и вот уж вновь стояли на скошенном стволе древнего дуба, глядели в черное беззвездное небо. Здесь, озирая поле, Смерть наконец заговорил:

— Ни в природе моей, ни в намерениях нет утаивания, но мой главный долг — перед нанимателем.

— Я понимаю.

— И потому впрямую спрашиваю: вы обнаружили, чего не хватает вашему бытию?

— Нет.

— Но по крайней мере нашли хоть что-то, чего искали?

— Возможно. Но недостаточно.

— Все так, как должно быть.

Мы медленно поползли вниз по стволу. Голову без тела я не нашел — и говорить об этом Смерти не стал. Мы долго брели назад, мимо гротескно узловатого дуба, вниз по холму, к машине. Здесь я задал вопрос, не дававший мне покоя после разговора со Стражем:

— Что мне делать дальше?

— Продолжать странствие, — ответил он. — Завтра я буду вне доступа, и вам предстоит сопровождать Глада. Я с ним уже договорился. Он говорит, что навестит вас ближе к обеду.

Смерть открыл дверцы автомобиля. Я сел, убравшись от дождя. Без мертвецов в салоне было тихо. Смерть метнул маску на заднее сиденье и сложил косу, завел мотор. Оставил его работать вхолостую и некоторое время глазел сквозь исчерченное дождем ветровое стекло. Наконец произнес:

— Я сожалею о том, что с вами произойдет.

Горение

Когда я вернулся в квартиру, уже занимался рассвет. Я был вымотан. Проковылял к двери, открыл ее с усилием, взобрался по лестнице и ввалился к себе. Подумал, не пролежать ли остаток ночи на полу, но последним усталым рывком встал и залез в постель, где вскоре провалился в сон.

Но сон изменился.

Я иду по берегу темной реки. Это самое драгоценное место на свете. Знаю: моя возлюбленная ждет меня.

Обычно мне здесь спокойно, однако чего-то не хватает. Пейзаж за моей спиной чужой: бескрайняя бесплодная равнина, усыпанная песком и красными камнями. Берег за рекой тоже иной. Где прежде были деревья и холмы, теперь я вижу лишь серый туман. Трудно сказать, где граница между рекой и сушей.

— Поднимите меня. Возьмите с собой. Не бросайте меня здесь.

Я опускаю взгляд. Голова без тела лежит у моих ног. В глазах у нее греза, она тянет меня к себе. Показывает мне края за туманом. Там зеленое поле в цветах, по ней катится красная стена огня, уничтожая все на своем пути. На поле пасется ягненок, и я бегу к нему, надеясь спасти его от пламени; склоняюсь подобрать его, но огонь пожирает нас обоих. Я кричу от боли. Смотрю на свои горящие руки…

…и подбираю голову…

…и греза рассеивается. Я по-прежнему бреду вдоль воды. Одинокая фигура ждет меня неподалеку, глядя в туман по ту сторону реки. Она стоит у лодки, в руках — длинный шест. Я чую, что это моя возлюбленная: вот оно, то самое место, где мы всегда встречаемся. Бегу к ней. Жар опаляет мне кончики пальцев. Я тянусь к ней, смеясь. Касаюсь ее плеча, она оборачивается.

Это тварь из кошмаров.

Сновидение

Теперь все несомненно. Случилось второе видение.

Была предзнаменована встреча на его собственной территории. Добрый знак: у него в этом тонком деле появилось преимущество. Но и тревожило тоже. Как простой полуживец мог проникнуть в его владения? Мало кому удавалось пересечь Реку и вернуться. Возможно, это существо — противник могущественнее, чем поначалу предполагалось. Надо будет применить предельную осторожность. Вероятно, придется даже проявить терпение. Награда требовала подобных жертв.

Прекрасная была греза. Все виделось таким ясным: он даже смог унюхать это существо! Вонь, конечно, отвращала: все верхнемирные таскали за собой дрянь и грязь жизни, но, что гораздо тревожнее, в этом смраде не было страха, не было желания склониться пред ним в приниженном ужасе — лишь тошнотворный запах бытия, вонь существа, исполненного решимости, как и он сам, достичь своей цели. Чтобы обхитрить такого, понадобится все мастерство.

Но то — грядущее. Сейчас греза наделила его последним подарком: она прояснила его предыдущее видение. Поскольку удрать из его владений полуживцу, если уж он туда попал, почти невозможно, нет сомнений, что первая встреча состоится в Верхнем мире. Вот почему придется туда возвращаться. В противном случае цена слишком велика. Дорога туда трудна даже для него, но его вело исключительное желание, неповторимый образ: тот маленький черный ключ, объятый пламенем, протянутый ему на тонкой белой длани. За такое он готов убивать сотню раз.

Нет: он с готовностью изведет все человечество.

Он ждал свою добычу на берегу темной реки. Она ему напоминала ту, другую Реку, за Великими вратами. И та, и другая преграда для его слуг оказались непреодолимыми, и лишь ему достало сил прорваться сквозь эти заслоны. Скоро все будет иначе. Мост уже строится. Ключ — почти в руках.

Он всегда в последнюю минуту решал, какой облик принять. Благодаря этому мгновенья, когда он наконец являл себя, делались интереснее. Сегодня он подумал о личине ангела — и тут же облекся ангельским телом, с парой пушистых белых крыл из спины. Этот выбор пришелся ему по вкусу. Он сознавал притягательность такого образа. В нем была беспредельная мощь, беспредельная красота, но, что еще важнее, от него в добыче возникало немедленное почтение. Но, восхищаясь новым телом, он осознал, что забыл кое о чем — о черточке, какая сверх всех прочих убедит то существо в его искренности. Щелчком пальцев он создал гало света вокруг своей славной, благодушной, добродетельной головы.

Время ночи — и наверняка не разберешь, но фигура, приближавшаяся по берегу реки, казалась похожей на ту, что он видел глазами мертвой, у себя во сне. Определить точно не удавалось: все верхнемирные виделись ему одинаковыми. Но это в любом случае не важно. Пусть он ошибется еще раз — какое значение имеет одна жизнь применительно к вечности? Крупица соли, брошенная в море, не более.

Чем ближе существо подходило, тем увереннее сам он делался. Он видел, что это женщина; высокая, спортивная, двигалась шаркающей походкой, как полуживец. Жалкая тварь, никакого сравнения с его силой. Как мог он даже на миг счесть, что подобное незначительное созданье способно ему отказать? Второй встречи не понадобится. Он заберет ключ силой. И получит удовольствие. Раздерет этому существу грудину, вырвет сердце, выдернет руки и ноги из суставов, размозжит хилый череп могучим кулаком…

Он одернул себя. Следует бдеть. Следует ждать. Коварство, а не сила — его самое действенное оружие.

Он сделался зримым.

— Что за?..

Выражение лица у существа оказалось… любопытствующим. Оно, казалось, не боится, и это хорошо, но неким странным манером существо, похоже, и присутствия его не признавало.

— Аз есмь величайший из Девяти чинов. Явился сказать тебе, что жизнь твоя — ложь. Аз есмь Гавриил, Ангел смерти.

— Так и знала, не надо было есть курицу! Жижа какая-то, и на вкус странная, и хуже всего, что я сказала им, и они предложили не есть, но я все равно съела, потому что им было так неловко, и это так мне свойственно, с самопожертвованием моим этим, до смешного…

— Молчать! Аз есмь испытание твоей веры.

— Или ты мне мерещишься? В этом все дело? В любую минуту проснусь в холодном поту и вновь увижу ту радугу…

Никогда прежде не попадался ему такой до бешенства языкастый образчик неупокоенных! В нем от этого разыгрался гнев, но и возникла чрезвычайная настороженность: его либо по-крупному провели, либо он опять ошибся в выводах. Так или иначе, пора переходить к сути.

— Я способен на безграничную ярость, но и на безграничное милосердие. Предлагаю тебе единственную возможность спастись. Отдай мне то, что по праву мое.

— Ой, да ну тебя. Я даже не верю, что ты настоящий…

Он схватил существо за горло и вскинул в воздух.

— Я тебе докажу, — сказал он.

Сопротивление последовало, но недолгое. Долгого он и не ожидал. Как обычно, немножко криков, куски плоти во все стороны, изрядно крови — но ни следа ключа. Не важно. Ему такая работа нравилась — она давалась лучше прочих. Существо молило о прощении — как все они в некий миг… Но не смогло понять, что прощенье не ему раздавать. И потому он просто продолжил кромсать, мельчить и драть, когтями и зубами. Уже не было нужды прикидываться ангелом, конечно, но он удерживал личину.

Это вопрос профессиональной чести.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Верхнее хранилище

Утро живых мертвецов

Я проснулся, как обычно, в гробу.

Он напоминает мне о могиле — самом безопасном месте на свете. Безопасность важна для ходячего в той же мере, что и для покойника. Без нее мы беспомощны.

Гроб простой, никакой выделки, без ручек, просто четыре стенки, дно и крышка. Давным-давно, сразу после того как завершился мой срок подмастерьем, Смерть помог мне вытащить его с кладбищенского участка, где я покоился с миром много-много лет, и мы глубокой ночью приволокли его в мой новый дом. Отчищать не стали: мне было уютно от запаха почвы, от следов моего бытия покойником, впитавшихся в дерево. Мы прямо так его и поставили на ковер рядом с диваном.

И он стал мне постелью.

Я встал. Выпил стакан воды. Умылся, почистил зубы отбеливающей пастой. Нанес маскировку. Макияж — насущнейшая часть моего дня. И самая нервная: одной ошибки достаточно, чтобы возникли жуткие последствия. Вот почему это очень жестко организованное, ритуальное действо.

Я стою перед ростовым зеркалом. Я наг. Это позволяет не только полностью осмотреть тело, но и не пачкать одежду. Начинаю с нанесения очищающего крема, применяю понемногу и равномерно. Помогает скрыть язвы и пятна мертвецкой кожи. Следом наношу базу. Пробовал жидкости, кремы и пудры десятка различных поставщиков, что работают с похоронными бюро, но устраивают меня только аэрозоли. Моя врожденная неуклюжесть не позволяет мне применять их для создания верхних слоев макияжа, но оказалось, что это лучшее средство для сокрытия бледности моего тела и шрамов на нем. Далее втираю полупрозрачный крем, сначала отогрев его в руках, а затем применяя к тем местам, где не нанес аэрозоль или, наоборот, переусердствовал с ним. У крема выравнивающий эффект: так я скрываю свои частые ошибки, однако, помимо декоративных свойств, он также способен защищать от обезвоживания — особенно неприятного недуга неупокоенных. Далее — тональный крем. Оттенок зависит от сравнения качества света с палитрами бальзамировщиков: важно казаться ни слишком сияющим, ни чересчур трупным на вид; такая середина достигается трудно, когда холодным зимним утром оказываешься в ярком свете моего рабочего пространства. Когда тональный крем нанесен удовлетворительно, нужно добавить чуть-чуть коммерческой косметики: румян на щеки и руки, теней, чтобы пригасить меланхолическую синюшность век, и матовой помады — чтобы складывалось впечатление, будто губы у меня напитаны живцовой кровью.

Этот распорядок неизменен. Он был таким, когда я ушел из Агентства много лет назад, и останется прежним, пока я существую. Я просыпаюсь, встаю, выпиваю стакан воды, умываюсь, накладываю грим и одеваюсь.

И лишь после этого выхожу на работу.

Клочок солнца

Первым на работе я встретил Дэйва. Только-только переоделся в положенный по штату солнечно-желтый комбинезон и раздумывал, как буду объяснять Зоэ вчерашний всплеск чувств, и тут Дэйв подкрался ко мне сзади и ткнул в спину. Я это едва ощутил: его палец имел жесткость неплотно набитой свиной сосиски.

Я обернулся. Лицо у него было такое, словно он только что сбежал из палаты строгого режима в клинике, где лечат от прыщей. Мне нравилось. Рябь на лице делала его привлекательнее.

— Привет, — сказал я.

— Здоров, Пальчик. Угадай, который час?

— Не знаю.

— Это объясняет твое опоздание.

— Извини.

— Мне-то что. А вот младший управляющий вышел на тропу войны. Грит, он, дескать, желает знать, кого, зачем и что мы собираемся отделать по этому поводу. Следом обнаруживает, что тебя нет. Настроение у него не улучшается. Говорит, что, если ты собрался в поход, лучше б занимался этим в чье-нибудь другое время.

— Насколько я опоздал?

— Достаточно. Проспал?

— Наверное. До утра на ногах был.

— Ясно. Выглядишь хреново. Тем не менее давай за работу. — Я собрался последовать его совету, но он не дал мне такой возможности. — Нет, постой! Сначала дай покажу кое-что.

Он схватил с пластикового кофейного столика местную газету и нетерпеливо пролистал ее, пока не обнаружил искомую статью.

— Вот: «Демон учиняет панику». Заголовок барахло, а сама байка — чума. Слушай: «Полиция разбирается с сообщениями о том, что по улицам города ранним утром во вторник бродил огнедышащий демон. Жители неназываемого района в городской черте описывают существо как могучее, кроваво-красное по цвету и по крайней мере двадцати футов ростом. Злодей, судя по всему, поймал и спалил до смерти двух ни в чем не повинных прохожих, конкретные улики чего пока не попали в руки следователей. Официальное лицо сообщило, что в отсутствие доказательств противного первым будет рассмотрен вариант возможности массовых галлюцинаций в местном сообществе. Случаи такого рода нередки и…» тыры-пыры… Короче, ты понял. Что скажешь?

— Маловероятно это все.

— Ага. Думаю, им надо бы разбираться, что эти люди курили. — Он хохотнул над собственной шуткой. Вышел хмык больной коровы. — Как бы то ни было, это не все. Есть тут еще одна похожая байка где-то… — Он еще раз порылся в газете. — Во, тебе понравится. «Полиция споткнулась о загадочную конечность» — очередной отличный заголовок. — «Прошлым вечером полицейских ошарашила обнаруженная на окраине города оторванная рука. Неустановленная конечность была найдена под припаркованным “вольво” хозяином автомобиля, местным мясником. В эксклюзивном интервью он рассказал репортерам этой газеты, что рука находилась в стадии глубокого разложения и — еще одна причудливая деталь, которая может оказаться чрезвычайно значимой в ходе поимки нарушителя, — к плоти крепились куски скотча». — Дэйв покивал головой и осклабился. — Классная байка. Новости последнее время прям клевые.

— Да, — сказал я и ушел.

Отчистил первую из десяти жарочных решеток. Процесс это медленный, методичный: нужно отдирать присохший жир, поливая его пенным очистителем, а затем домывать моющей жидкостью и водой. Убедившись, что мои усилия превыше всякой критики, я взялся за следующую. И вот тут-то, когда я ополчился против особенно упрямого участка жира и гари, со мной заговорила Зоэ.

— Здорово, — сказала она.

— Привет.

— Все нормально?

— Да. — Я поднял голову. Ее пристальный взгляд вновь вывел меня из равновесия. Он проник мне сквозь одежду, сквозь слои грима, сквозь кожу, чахлые мышцы и жилы и застрял в сердце. Ей я врать не мог. — Нет.

— То или это?

— Не знаю. — Я отложил скребок. — Хотел сказать кое-что про вчерашнее. Когда я сказал, что мне нравится твой анкх…

— Я знаю. — Она просияла. — Мне было приятно. Я вчера вечером об этом думала. Ты единственный человек, кто вообще его заметил. И даже если б не заметил, ты был бы единственным, чье мнение мне важно.

Я растерялся. Положительного отклика я не ожидал. Мозг предсказывал множество исходов, и все вели к моему разоблачению как ходячего. Но из этой растерянности возникла странная истина: я обнаружил, что мне ее отклик нравится, и мне захотелось еще.

— Мне правда нравится. Он красивый.

— Ну, это хорошо. Потому что я тут думала… на самом деле я его просто нашла у реки, но все равно собиралась себе купить такой… — Она прервала себя: — Ты не голодный?

— Нет.

— А я умираю с голоду. Уже полдень?

Я глянул на часы на стене над холодильниками.

— Еще нет.

— Странно. — Она нахмурилась и, казалось, забыла, что собиралась мне сказать. — Надо работать. Давай вместе пообедаем?

— Давай. — Я оживленно закивал, а затем включилась внутренняя защита: — В смысле нет. Я сегодня не могу. А вот завтра да. Точно.

— Ну и ладно. Вечером все равно поговорим. — Она собралась уходить и тут положила руку мне на плечо. Я не отшатнулся. — Кстати, младший управляющий тебя разыскивает. Не отсвечивай какое-то время — он не на шутку злой.

У нее были черные волосы, бледная кожа и ясные карие глаза. Невысокого роста, коренастая, пухленькая, а в желтом комбинезоне походила на осколок солнца, упавший на землю, остывший, затвердевший. Вопреки моей защите и вопреки всему, во что я верил, ей вслед всплыла мысль:

Мне нравится, как она выглядит.

Закончив отчищать решетки, я вышел к кассам. Работу я едва замечал. Была во мне странная легкость, какую ходячим мертвецом я не ощущал никогда прежде.

Ближайшее к этому ощущение, какое я мог вспомнить, происходило из моей жизни, примерно во время моего восьмого дня рождения. К тому возрасту я уже полностью осознал, что я — это я, что я существую как неповторимая личность. Представление это выбило у меня почву из-под ног и перевернуло мое видение мира вверх дном. Тогда я не знал почему, но значительно позже понял: моя найденная личность отделила меня от родителей. В то же время она заставила меня принять, что я не властен над их судьбой и однажды их потеряю.

Мысль о том, что они могут умереть, сокрушила меня. Многие ночи подряд я плакал, пока не засыпал. Однажды, когда я плакал, пришла мама, обняла. Тот раз мало чем отличался от всех прочих, когда она меня утешала, но моя детская логика преобразила тот миг в символ. Он сообщил мне, что вопреки любым поверхностным переменам в моем восприятии под поверхностью моей жизни существует течение, которое останется постоянным. Я всегда буду любим. Обо мне всегда будут печься. Я всегда буду собой. И в тот миг осознания и облегчения почувствовал такую легкость, что, казалось, взлечу к потолку, уплыву в окно и исчезну в звездном небе.

— Сто лет, сто зим.

Мозг включил тревогу. Я действовал автоматически, принимал заказы, исполнял их, переходил к следующим. Не ожидал, что со мной заговорят, и избегал взгляда заговорившего.

— Что желаете, сэр?

— Ничего.

— Я тоже, — добавил второй, воодушевленнее.

Что-то в первом говорившем показалось мне знакомым. Я вскинул взгляд, и меня поразили две вещи.

Во-первых, в очередях стояло человек по десять, что в такую рань неслыханно. Что еще страннее, многие в очереди отпихивали тех, кто впереди, кто-то тер бурчавший живот, кто-то драл себе рот руками. Походило на то, что тут того и гляди вспыхнет драка.

Во-вторых, меня через стойку разглядывал один мой знакомый. Он уж точно выглядел худее, чем мне памятно. Улыбался болезненно, снял черную плоскую кепку и обнажил волос не больше, чем их было, когда мы виделись в последний раз. Смотрелся он столь же хворо, это подчеркивал и его однотонный наряд: черные сапоги, черные джинсы и черная футболка с вышивкой в виде весов на кармане. Я прикинул: случись нам идти вместе по улице темной ночью, нас бы приняли за воров. Но сказал я лишь вот что:

— Здрасьте, Глад.

Останетесь невредимы

— Давненько, — сказал он. — Очень занят.

— Не ждал вас до обеда.

— Зовите меня Мистером Внезапность. — В попытке улыбнуться он блеснул черноватыми зубами. — К тому же мы очень эффективны. Сегодняшнее утреннее прекращение уже завершил. Пришел сюда. Решил застать вас врасплох… А это мой помощник.

Он представил — в понятиях живца — мальчика лет пятнадцати на вид, не старше, тощее, желтоватое существо с коротко стриженными волосами, костлявыми скулами и очень длинными пальцами. Смотрелся он подростком Носферату. Облачен был для забегаловки подходяще: кеды, длинные мешковатые шорты, футболка цвета хаки, бейсболка козырьком назад, с вышитым логотипом семиокого агнца.

— Привет, я Несыт, — сказал мальчик.

Я смотрел на Глада. Глад смотрел на меня.

— Вам придется подождать, — сказал я. — Мне надо работать.

— Знаю. Наблюдал за вами… Приходите в уголок. Через десять минут.

Очереди удлинялись, покупатели бесились все сильнее. Люди, уже заказавшие еду, возвращались за добавкой; съевшие добавку возвращались за второй; съевшие вторую валялись на полу и стонали. В заведении было битком, никто не сидел за столиками — за исключением Глада и его помощника. Когда моя смена закончилась, я учтиво протиснулся сквозь толпу и двинулся к ним. Глад при моем приближении встал и оделил меня самым вялым и бессильным рукопожатием из всех, какие мне доводилось встречать. Все равно что хвататься за воду.

— Смерть предупредил меня, что вы явитесь, — сказал я.

— Смерть не врет. В отличие от некоторых. — Он подозрительно поглядел по сторонам. — Хотел отметиться. Перед вечером. Похоже, нам вновь работать вместе. Доставка в Верхнее хранилище.

Я содрогнулся. Воспоминание о вчерашней вылазке было все еще живо — особенно проблеск того скорбного места за стеной.

— Стараюсь об этом не думать.

— Можно понять. Все внове. Трудно постичь.

Мы посидели молча. Глад смотрел в окно и доброжелательно улыбался прохожим. Большинство не обращали на него внимания, но некоторые откликнулись: согнулись вдвое и начали блевать. Он велел Несыту выйти вон и прибраться, юноша рьяно подчинился. Когда он ушел, Глад спросил:

— Чего вы согласились на эти поручения?

— Мне показалось, что у меня нет выбора.

— Вы ошиблись.

Я покачал головой.

— Чего-то в моем опыте не хватает. Мне нужно знать, чего именно. Смерть сказал, что сможет помочь, а если нет — вернет меня в гроб. Я не мог отказаться.

— Вероятно, помощь Смерти вам не нужна.

— Мне необходимы эти поручения. Внутри меня пустота…

— Быть ходячим мертвецом означает нехватку. Отчего не принять это?

— Мне не достает сил. Я хочу большего.

— Плохо дело. Желание сокрушает. Но вы уже решили. Я не буду пытаться это изменить. — Он вздохнул. — Это ваш друг?

Он показал на младшего управляющего, который пропихивался к нам сквозь толпу. В обществе Глада мне было спокойно, и поэтому целеустремленный шаг моего начальника, его сердитые жесты и воинственно красные щеки меня не встревожили.

— Я вас ищу все утро! Где вас черти носили? И почему вы опоздали?

— Проспал.

— Это не причина! — Он буйно махал руками, и я на миг решил, что ему сейчас опять станет плохо. — Кто сказал, что у вас перерыв? Вы посмотрите на эти очереди! — Глад улыбнулся ему. Младший управляющий побледнел. — Впрочем, сейчас мы это обсуждать не будем — мне надо перекусить. Но жду вас у себя в кабинете ровно в три. Необходимо пересмотреть кое-какие важные вопросы касательно вашего договора — включая друзей, с которыми вы водитесь. — Он вперил гневный взгляд в моего собеседника, а затем стремительно удалился, хватаясь за живот и бормоча. До меня долетели слова «помираю с голоду» и «до зарезу хочу есть», после чего начальник растворился в сердитой толпе.

— Не следует вам здесь работать, — заметил Глад. — Это вас унижает.

— Ничего лучшего мне не надо.

Он кивнул. Чуть погодя добавил:

— Я рад, что нам предстоит вместе работать. Мне кажется, мы похожи. Вы не очень-то разговорчивы.

Уже второй раз за день кто-то был хорошего мнения обо мне. Редчайший опыт, и я задумался, не пудрят ли мне мозги, что, в свою очередь, оживило ощущение, будто мною распоряжаются. Мне страшно захотелось обсудить это, и, судя по прошлому опыту, Глад был из тех немногих, кому можно доверять. Тем не менее я разволновался. Принялся выпихивать звуки из глотки. Заговорил, руки у меня затряслись, зубы застучали, однако слова все же прорезались.

— Кажется, мною помыкают. Все устроилось слишком просто — словно кто-то отчаянно желал, чтобы я непременно в этих поездках поучаствовал. Возникли все до единой причины, все преграды исчезли, сложились обстоятельства, вынудившие меня действовать. У Агентства нет настоящей потребности в моих услугах, ничего нет во мне особенного. Но вот поди ж ты — разговариваю с вами. Такое чувство, что меня двигают к некой непонятной цели ради чьей-то выгоды.

— Возможно, вы правы.

— Но сказать вы не можете?

— Нет. Попросту не знаю. — Он постукал костлявым пальцем по зубам. — Однако, вероятно, вам пора узнать одну тайну… Помните Ада? — Я кивнул: до того как его зверски убили, Ад служил помощником Смерти, и меня выкопали как возможного претендента на его место. — Он не только в Агентстве был нанят. У него имелись определенные связи с определенными структурами, которые, вопреки его очевидным недостаткам, сделали его незаменимым. Благодаря этим связям у него постоянно хранился особенный ключ. Ада прекратили, и ключ был утрачен. На теле его не нашли. И хотя мы за эти годы предприняли множество усилий, ключ так и не обнаружился.

— Какое это имеет отношение ко мне?

— Кто его знает. Но ходят слухи, а ваше появление в Агентстве с этими слухами совпадает… Вероятно, вам не о чем беспокоиться.

— А вы как думаете?

— Я излагаю факты, а не выводы. Вдаваться в пересуды — пустой расход воздуха. — Он резко встал, потряс мне руку и объявил, что у него до отъезда еще много работы. Затем позвал жестом помощника, стоявшего снаружи у муниципальной урны и отиравшего с рук блевотину о ее край. — Жду вас нынче вечером, — сказал он. — Вы пока поберегите силы. Завтра так просто, как сегодня, не будет. — Он опустил ладонь мне на плечо и улыбнулся. — Что бы вы ни делали, что бы с вами ни происходило — не тревожьтесь. Все — часть закономерности, над которой вы не властны, но останетесь невредимы.

Нож

Я вернулся на пост. В забегаловке царил хаос. В очередях кое-где по тридцать человек, у мусорных баков уже начались мелкие стычки: люди сражались за объедки. Прибыли двое полицейских, они попытались спокойно, но непреклонно растащить самых буйных, но и их заразило голодом стаи и вскоре втянуло в потасовку за выброшенный маринованный огурчик. Но совершенно внезапно голодное сумасшествие закончилось. Драки притихли, а затем и вовсе прекратились. Очереди постепенно рассосались. Люди либо забыли, что хотели есть, либо уже не ощущали приступов голода. Смотрели друг на друга стыдливо и удалялись. Через полчаса после исхода Глада обстановка сделалась обычной.

Я продолжил обслуживать, но сосредоточиться не мог. Оценка обстоятельств путала мне мысли. Меня встревожило последнее заявление Глада: «Останетесь невредимы». Слова он берег, ему нравилось нагружать их смыслом, и я сомневался, что сказал он это просто для того, чтобы меня обнадежить. Намекал ли он на что-то? Может, это своего рода шифровка? Когда он сказал, что я останусь невредим, имел ли он в виду, что я вернусь в могилу? Он знал, что для неупокоенного гроб — воплощение безопасности… Но это означало бы, что мой поиск обречен — и я никогда не найду, чего мне не хватает, — и такое толкование меня расстраивало. Более того, в контексте его ободрения в обороте «что бы ни происходило с вами» слышалось нечто зловещее. Что именно со мной должно было произойти? И насколько невредимо это «невредим»? Означало ли это, что мне суждено переродиться — без этого ужасного ничто, угрызавшего мне нутро? Хуже всего: а не врал ли он? Он попытался отговорить меня от поисков, осторожно предупредив об опасностях, ожидавших впереди, — пока не понял, до чего я неколебим. Не решил ли он тогда скрыть истину, чтобы уберечь мои чувства?

У меня не было ответов ни на один из этих вопросов, и от троп, что они прокладывали в мозгу, у меня лишь разболелась голова. Еще важнее другое: они мешали мне работать, а этого довольно, чтобы перестать думать. Я заставил себя сосредоточиться на мелочах своей работы, гордиться эффективностью и точностью своих действий и приложить силы, чтобы окружающие не могли найти ни единого изъяна ни в чем, что я делаю.

И мне стало лучше.

Я погреб себя в работе. Отработал обеденный наплыв и дальше, дальше. Я так увлекся, что не вспомнил о назначенной мне начальником встрече, пока не оказалось слишком поздно.

Я постучал в дверь его кабинета в три пятнадцать. Сердитый визгливый голос пригласил меня войти. Я послушался и, войдя, сел.

Кабинет младшего управляющего был меньше, чем тот, что занимал его начальник. Такая же комната-коробка, примерно десять квадратных футов, с парой вдохновляющих плакатов по стенам, но без искусственного цветка в горшке и стол поменьше. Юноша некоторое время не отрывался от калькулятора — либо пытаясь нагнать на меня робость молчанием, либо из честного желания доделать текущую задачу. Я тем временем разглядывал плакаты. «Мысли по-крупному, действуй по-крупному», — гласила левая стена, более причудливое «Дорога в тысячу миль отменяется одним телефонным звонком» говорило с правой стены. Я задумался, диктует ли политика компании подобные ограничения дизайна, и тут управляющий глянул на меня и произнес писклявым голосом:

— Опять опоздали, Пальчик?

— Простите. Был занят.

— А мы все что же? — Возразить я не мог и потому помалкивал. Это дало ему возможность произнести речь, которую он либо готовил загодя, либо много раз выдавал по предыдущим поводам. Он встал и посмотрел мне прямо в глаза, после чего передумал и выбрал менее требовательное место правее моей головы. — «Бургер Бургер», — начал он с выражением, — мы собираем картофель с десяти тысяч полей по всему миру. У нас восемь фабрик, производящих шестнадцать тысяч тонн картофельных ломтиков в год. Там перебирают и выделяют самый подходящий картофель, соответствующий правилам компании. Его моют, отделяют от камешков, чистят, режут на стандартные ломтики, сушат, охлаждают, замораживают…

Слушать его лекцию мне удалось так же плохо, как произнесенную старшим управляющим. Я отключился и вновь обратился ко временам сразу после моей смерти. Я вспомнил.

Каменная плита. Рептильная вонь из ямы с аллигаторами. Израненное полуголое тело без боли, без дыхания.

Теплая рука прикасается ко мне, добрый голос произносит:

— Не бойся. Я здесь, чтобы тебе помочь.

Тусклы мои мертвые глаза, но вокруг сияние, как свет, который, как я верил в детстве, приведет меня в рай. Оно приближается, краснеет, обретает воплощение и облекается сильным жаром. Преображение продолжается, силуэт остывает и сгущается в существо, каких я никогда не видел прежде, не читал в книгах. Это чудовищное зрелище. Я хочу крикнуть, но губы у меня зашиты наглухо. Хочу закрыть глаза, но веки у меня пришиты нараспашку.

В одной из многочисленных рук зверь держит нож — длинный изогнутый кинжал с жестоко иззубренной кромкой. Толстая рукоятка сделана из кости, на ней вырезаны сонмы крошечных черепов. Лезвие блещет светом, как луна, отраженная в море. Это ритуальный нож, а я — жертва.

— Больно не будет, — говорит мне зверь.

Заносит лезвие высоко над моей грудью, и я, наперекор швам, распахиваю рот и кричу.

— …Подвергают их тридцати двум отдельным проверкам, вакуумируют в пластиковых пакетах, хранят на обширных холодных складах в ключевых точках по всему миру, а затем распространяют по мере необходимости в рестораны. Когда груз прибывает на место, наш персонал следует двадцати четырем пунктам инструкции, как распаковывать, готовить, жарить и солить, прежде чем подать продукт потребителю в течение трех минут после приготовления. — Он вновь глянул мне в глаза. — И в конце этого потрясающе требовательного и сложного любовного труда, в который вовлечены тысячи работников по всему земному шару, картофель оказывается у вас в руках… И тут начинаются наши беды. — Он театрально вздохнул. — Если хоть один потребитель уходит отсюда с чем угодно, кроме чувства глубокого удовлетворения, репутация «Бургера Бургера» запятнана, а ваши настойчивые связи с анархистами, намеренными учинять беспорядки, угрожают не только нашему имени, но и самому бизнесу — и вашей занятости. — Он схватил со стола стопку бумаг и потряс ими у меня перед носом. — Мы уже получили десятки жалоб относительно вчерашнего нежелательного инцидента, а после сегодняшнего ожидаем получить еще больше. Мы возлагаем ответственность на вас и ваших друзей. Попросту говоря, вы не цените свое место здесь и должны развивать свою карьеру в другом месте.

В мозгу сделалось пусто. Я не знал, что сказать, и в отсутствие содержательной мысли выдал мутный ответ:

— Странствие — свобода, — сказал я. — И лишь работа сковывает нас.

Младший управляющий покачал головой и отпустил меня со словами:

— Считайте это официальным предупреждением.

Снаружи меня ждала Зоэ. Она подслушивала за дверью. Увела меня к холодильникам и сказала:

— Не выношу этого хмыря. Кто-нибудь должен сунуть его головой во фритюрницу и подать на булочке.

— Он просто делает свою работу.

— Он отвратительный, злобный, тупой мальчишка. Повысить его в должности — все равно что выдать младенцу топор. И он теперь угрожает тебе увольнением! — Она заглянула мне в глаза — с вертикального расстояния примерно в два фута. — Ты тут один мне нравишься. Ты уйдешь — я тоже уйду.

Я относился к ней как к почетному ходячему. Как она одевалась, как физически выглядела, какие у нее были особые жесты, общий настрой, склонность к одиночеству — все могло намекать на недавнее воскрешение. Она, конечно, была живцом (никаких иллюзий у меня на этот счет не имелось), но ближе мне, чем кто бы то ни было.

Мы с ней много разговаривали. Не помню, месяцы или годы, поскольку события слипаются позади меня в единый бугристый комок времени, но разговоров состоялось изрядно. Если удается привлечь и удержать внимание ходячего, из него получается хороший слушатель, а Зоэ я слушал часто. Она рассказывала мне о своем одиноком детстве, разведенных родителях, сверхнормальных молодых людях, сверхстремных молодых людях, о страсти к абсенту, серебряным украшениям, авиакатастрофам, Шелли, черному лаку для ногтей, Лавкрафту, бархату, сигаретам «Мальборо», вампирам — и еще сотне других названий, веществ и мыслей, какие не значили для меня почти ничего.

Но последние несколько дней сложились иначе. Она слушала меня. И это продолжилось.

— Меня в пятницу выгоняют с квартиры, — сказал я.

— Ужас какой!

— Переживу.

— Где будешь?

— Посплю на улице. Со мной такое бывало.

Она вновь дотронулась до моей руки, но убрала ее прежде, чем мне стало неуютно. Словно понимала мой страх.

Теперь уже слишком поздно

Останетесь невредимы.

Фраза Глада не давала мне покоя. Преследовала до конца смены, допекала мне, пока я переодевался, шла за мной по пятам к кладбищу.

Останетесь невредимы.

В позднем вечернем сумраке я опустился на колени перед могилой родителей. Весь день шел сильный дождь. Трава вокруг надгробия отяжелела от влаги, почва там, где влагу начало подмораживать, была холодна. Я хрустел руками и коленями по земле, от стужи немела кожа. Мне было все равно. Я довольствовался тем, что оказался рядом с отцом и матерью, в этом утешительном месте.

— Простите, что вчера не зашел, — сказал я. — Растерялся. Думал, вы б не хотели, чтобы я вас обременял… Я все забыл. Последнее время едва помню, кто я такой или кем был когда-то. Поэтому я и пришел, потому и разговариваю с вами. Вы помогаете мне помнить.

Ответа не последовало.

— Жаль, не рассказать мне вам все это лицом к лицу. Жаль, вам не сидеть здесь со мной в траве, под деревьями. Жаль, не сводить мне вас к себе в новый дом. Жаль, не показать вам, где я работаю, людей, с которыми познакомился, с единственным другом. Жаль, вам не рассказать мне, как вы себя чувствуете. Жаль, вам не поднять меня, когда я упаду. Жаль, вам меня не обнять.

Жаль, вам не помочь мне научиться ползать, ходить, бегать. Жаль, не побежать мне к вам, а вам не ждать меня у школьных ворот. Жаль, вам не улыбнуться при виде меня. Жаль, мне не коснуться ваших лиц. Жаль, нам не вернуться домой, не сесть, не помолчать. Жаль, нам не обняться, как в те поры, когда я не боялся. Жаль, вам снова меня не обнять.

Жаль, не сидеть мне у тебя в кабинете, не читать книг. Жаль, не услышать мне, как ты отмыкаешь замок. Жаль, не спать мне между вами, зная, что, куда бы ни повернулся, вы будете рядом. Жаль, не коснуться мне твоих волос. Жаль, не заболеть мне и не устроиться у тебя на руках. Жаль, не спрятаться мне и не ждать, пока вы меня найдете, зная, что непременно найдете, зная, что простите, зная, что, когда вновь меня увидите, — обнимете.

Жаль, не услышать мне вашего плача. Жаль, я не помню цвет вашей кожи. Жаль, не побежать мне с тобой по полю, не упасть в траву, не смеяться. Жаль, не тронуть ваших рук. Жаль, что и одной секунды вместе не достанется нам, чтобы вы могли прижать меня к себе, крепко-крепко, чтобы я ощутил, как вы любите меня больше всего на свете, и ничто никогда не разлучит нас.

Мне нечего было добавить. Усталый, я лег. Обнял холм и прислушался хоть к какому-то звуку снизу. Земля молчала. Хотелось рыть почву, пока не закровоточат пальцы.

И я подумал: пока был жив, худшее, что допустил, — отдалился от родителей. А теперь уже поздно.

Теперь уже слишком поздно.

Я вернулся домой и взялся паковать вещи — готовиться к выселению. Начал с одежды: восемь футболок, восемь пар трусов, две пары тренировочных штанов, две толстовки, две пары кроссовок, две шерстяные шапки — все черное. Закончил прочими пожитками — маленькой бутылкой водопроводной воды, одеялом, которым укрываюсь, когда сплю, и сережкой, когда-то принадлежавшей Эми.

Сережка напомнила мне о нашей последней встрече. Я тогда был другим. Во мне все еще полыхала радость воскрешения, и ее примитивная логика для ума ходячего мертвеца оказалась неопровержимой: я любил ее, пока был жив, и потому навещу ее после смерти.

Я очутился на пороге ее квартиры — на седьмом этаже жилого дома. Постучал, подождал. Из прошлого всплыли подробности обстановки. Кухня, коробка крекеров, книжный шкаф под слуховым окном. Эми целует меня, Эми улыбается мне на балконе, Эми привязана к кровати, ее муж рядом, нож — в дюйме от ее глаз. Я продолжил ждать. Говорил себе: она здесь больше не живет. Она меня не узнает. Она умерла. Она пригласит меня к себе. Она позвонит в полицию. Она захлопнет дверь у меня перед носом.

Ничего из этого не произошло. Эми открыла дверь — выглядела точно так же, как я ее запомнил. А следом она закричала.

И упала в обморок.

Я взял ее сережку, поднес к свету. Она крутилась и сверкала, словно жила своей жизнью. Маленький серебряный анкх на крючочке. Напомнил мне кулон Зоэ, который она носила на цепочке на шее.

Два амулета слились воедино, Эми и Зоэ слились с ними, переплелись с моими воспоминаниями. Я стоял у реки на темном лугу, смотрел на прекраснейший закат в моей жизни. Зоэ спросила, пили ли мы когда-нибудь кровь. Эми покачала головой и ответила: «Попросту что-то не то. По ощущениям». Мы стояли рядом на балконе с видом на площадь. Начался дождь. Эми сказала: «Останешься невредим». И я поскользнулся, перевалился через край и упал к себе в могилу — где терпеливо ждал, пока Зоэ поднимет крышку гроба.

Анкх перестал крутиться — все когда-нибудь замирает.

— Зоэ.

Я произнес ее имя вслух. Оно казалось мне волшебным словом — я молвил его, и изменилось то, как я о ней думал. Я признался в ней себе. Я в ней покаялся. Сказал ее воздуху, полу, четырем пустым стенам.

И звук упал в пропасть внутри меня и разбудил чувство, которое, думал я, давно умерло.

Действенное рвотное

Я тут же отбыл в Агентство.

Оказавшись на месте, заметил снаружи два автомобиля: потасканный «2-си-ви» Мора, набитый мелкими бурыми коробками, на каждой — предупреждение «Биологические отходы», и маленький черный «форд-фиесту» Глада, пустой, если не считать пары пушистых розовых игральных костей, свисавших с зеркальца заднего вида. Начинался дождь, я подавил любопытство и заскакал вверх по ступенькам. Опять поскользнулся на последней, дернулся вперед и стукнул головой в дверь.

— Ой, это вы, — произнес разочарованный голос. Я поднял взгляд и увидел Иеронима. Из швов у него на талии сочилась кровь. — Я думал, это Смерть. Сказал, что вышел всего на пару минут. Восемь часов назад. Думаете, он меня ненавидит?

— Нет.

— Меня все ненавидят. Никогда не говорят, как хорошо у меня все получается, не награждают за добрую работу, не говорят: «Может, выпьем с тобой сегодня, Иероним?» Думаю, их мутит… смущает… беспокоит мой большой мозг.

— Не ненавидит он вас. Он никого не ненавидит.

— Тогда почему с собой не берет?

Он надулся, потупив одинокий глаз. Дождь лил сильнее, а Иероним загромождал проход. Я ждал, когда он посторонится. Он не явил никаких признаков, что собирается. Я спросил, не мог бы он подвинуться, и он брюзгливо снизошел, присовокупив:

— И вы тоже меня ненавидите. Я бесполезный…

В прихожей стало значительно малолюднее, чем в предшествовавшие дни. Пара озлобленных трупов потрясала кулаками потолку и громко стенала; из немногих слов, которые я разобрал, получалось, что они жалуются на избыток света. Третий труп — обрубок без туловища, ног и рук, но с головой, стопами и кистями рук, стянутыми воедино нитками и скотчем, велел двум первым заткнуться.

— А чего сегодня без музыки? — спросил я.

— Кто-то сломал мой диск «Пляжных мальчиков», — заныл Иероним. Казалось, шорты-бермуды и кричащая гавайка подчеркивают его горе. Мне стало жаль его, и я легонько похлопал его по плечу. — А вот и главный подозреваемый, — добавил он, уковыляв в столовую и захлопнув за собой дверь.

Предполагаемым злодеем оказался Несыт. Его несло по коридору, как карманный смерч. На нем был черный костюм с белой рубашкой, придававшими ему вид изможденного пингвина.

— Рад опять вас видеть!

— Здрасьте.

— Глад послал меня вас ждать. Похоже, нет нужды. Я сказал ему, что вы уже, наверное, здесь, и был прав. Я часто прав в таких вещах. Готовы?

— Да.

— Великолепно! Следуйте за мной. — Он бодро хлопнул в ладоши и повел меня по коридору, в переход у лестницы и в коридор с дверями. Остановился у узкого входа слева, собрался постучать, и тут его озарило:

— Вы не очень разговорчивый, верно?

— Верно.

— Вам бы расслабиться.

— Хорошо.

— Ладишь со всякими людьми, если расслабляешься. И наша работа от этого интереснее — и для клиентов, и для нас самих. Отношения «Агент — клиент» для гладкого успешного прекращения ключевые. Стеснительность может повредить этим отношениям непоправимо.

— Давайте пойдем уже? — произнес я.

Глад отпустил Несыта и пригласил меня войти. Я протиснулся в дверной проем и обнаружил пространство чуть побольше чулана. Почти все место занимали односпальный матрас, крошечный письменный стол и парный ему стул, пол устилал вытертый черный ковер, состоявший, к моему облегчению, исключительно из синтетических волокон. Минимализм и тьма — две особенности комнаты, бросавшиеся в глаза сильнее прочих. Окон здесь не было, все стены выкрашены в черный, единственная декоративная черта — обрамленная фотография на столе. Снимок пышной и чрезвычайно сочной жареной курицы, горячей до пара, золотисто-бурой, истекающей жирными соками. У меня неуправляемо потекли слюни. Я отвел взгляд.

Глад предложил мне сесть на матрас. Я закрыл за собой дверь, сделал шаг вперед и ступил во что-то теплое и мокрое. Узнаваемый кислый запах обжег мне ноздри.

— Приношу извинения, — сказал он. — Продолжается мое изучение действенных рвотных. Полагаю, это рвота Мора.

Я отер ногу о ковер. Даже после нескольких попыток подошва продолжала быть осклизлой, а запах — едким.

— Хорошо продвигается?

— Да. Мой подход — между веществами, раздражающими желудочно-кишечный тракт, веществами с токсемическим воздействием, и психосоматическими препаратами, стимулирующими тревогу, отвращение и страх. От этих основ я отхожу редко — соляной раствор, апоморфин, рвотный камень и тому подобное, поскольку они предлагают широкое поле изобретательности, но современные исследования сосредоточены на циклической рвоте. Очень интересно, очень действенно… Кстати, влево не ступите. Это ужин Иеронима. Я его еще не проанализировал.

Я безопасно преодолел остаток ковра и пристроился на краешке матраса. Глаза отказывались привыкать ко мраку, но стол и фотография на нем точечно озарял источник света позади головы Глада.

— Маленькая комната, — сказал я.

— Много места мне не требуется.

— Мне нравится. Напоминает гроб.

Он угрюмо улыбнулся, обнажив ряд гниющих зубов. Какое-то время мы молча глазели друг на друга. Затем он заговорил:

— Я тут думал… о вашем ощущении, что вами помыкают. В совпадения не верю, и Агентству не свойственно вмешиваться в события беспорядочным с виду манером. Все указывает на то, что тут замешан Шеф. Он единственный, чьи пути вот эдак неисповедимы.

— Но с чего бы ему выбрать меня?

— Безо всякой особой причины. Просто ваш номер выпал. — Он потер впалый живот и вздохнул. — Настоящую работу он проделал давным-давно. А теперь ему, как и всем, скучно. Ему нравятся подобные забавы, он считает, что вами управлять легко. Возможно, он прав.

Его слова подействовали неожиданно: фундамент моего послушания начал трескаться. Я ощутил мятежный порыв воспротивиться, выйти из этой комнаты и никогда сюда не возвращаться, забыть о своем пути и его тщетной цели, вернуться к своему существованию, к работе, к единственному другу. Но я так не мог. Ответ на мой вопрос был совсем рядом. Что я ищу? Я чуял это. Уже мог разглядеть силуэт, но не суть. Всего-то и надо, чтобы возникли слова и я наконец постиг.

— Сегодня утром вы сказали, что я останусь невредим. Что вы имели в виду?

— Слова говорят сами за себя.

— Но я обнаружил много разных толкований!

— Все они потенциально верные. Все гарантируют вам невредимость. Вам решать, какой путь выбрать.

— А какой правильный?

— Ни один ни правильный, ни ошибочный. Вы обязаны сделать то, что сделаете. — Он встал, грациозно обогнул кляксы рвоты на ковре и открыл дверь. — И я должен поступить так же… Пора выбрать сегодняшних странников.

Роскошны эти облака-грибы

Он отвел меня в контору, где Несыт болтал с Иеронимом, похлопывая его по спине. Тот упокоил голову в ладонях — поза глубокой подавленности.

— Что стряслось? — спросил Глад.

— Я ему только что сказал, что он с нами сегодня не едет, — сказал Несыт. — Также я сообщил, как здорово будет в поездке, что я наконец-то узнаю, как выглядит Верхнее хранилище, что я прекрасно лажу со всеми в Агентстве и до чего замечательная у меня работа. А дальше я сказал…

Глад вскинул руку.

— Вам следует учиться воздержанию.

— Вы так считаете? Возможно, вы правы. Уверен, управлюсь и с этим. Обычно легко усваиваю новое, и всех потом раздражает, что я так легко всему учусь, а это не моя вина, потому что ну не могу же я сдерживать свое развитие, правда?

Глад приобнял Иеронима и проводил его в столовую. Пока Глада не было, его помощник продолжил разговаривать.

— Иероним… — вздохнул он. — Он такой неуравновешенный. Только что улыбался, как деревенский дурачок, — и тут же начинает драть на себе швы и биться головой о стену. Ничего ему не скажи, если он в таком настроении. Все равно что ходить по яичной скорлупе.

Я не откликнулся. Хотелось, чтобы он куда-нибудь делся.

Но ему еще было что сказать.

— Ни за что не догадаетесь, что я сейчас нашел.

— Верно.

— Небось, любопытно до смерти.

— Не то чтобы.

Он прицокнул языком и возвел очи горе.

— С вами едва ли не так же скверно, как с Иеронимом. Он тоже не поинтересовался. Все твердил, что это нельзя читать. Я ему велел сменить пластинку, но его это огорчило еще сильнее. Я же не нарочно на его диск наступил, мне нужно кому-нибудь рассказать, а кроме вас, тут никого… Я нашел это у Смерти на столе: похоже, он забыл, когда уходил.

Несыт сунул лист бумаги мне под нос. Я мимолетом подумал, не изгрызть ли его зубами, не выцарапать ли ему затем глаза и растоптать голову, но первая строка завладела моим вниманием.

ЧЕРНОВОЙ ПЛАН СОКРАЩЕНИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

От: Ш.

Вниманию: С.

С копией: Г., М., Р.

ВАРИАНТ 1: РОБОТОТЕХНИЧЕСКОЕ ВОССТАНИЕ

ОБОСНОВАНИЕ

Медленный, но действенный метод сокращения рабочей нагрузки Агентства. Признанный проект НИОКР[60]. Гибкий график.

СТРАТЕГИЯ

Продолжать постепенную подачу технологических инноваций выделенным живцам. Прекращать несогласных бесконфликтными методами. Вброс ущербного ИИ[61] по необходимости.

ОЦЕНКА

+ проект целиком под контролем Агентства;

+ широкий диапазон для творчества;

− ущерб подвижному составу Агентства от неисправных роботов;

− лучше подойдет как долгосрочное решение?

ВАРИАНТ 2: ТЕРМОЯДЕРНАЯ ВОЙНА

ОБОСНОВАНИЕ

Предпочтительный вариант для Раздора. Живцовогенерируемый метод. Оборудование уже существует, нет необходимости в исследованиях.

СТРАТЕГИЯ

Раздору: спровоцировать несколько небольших конфликтов, на свое усмотрение. Сверюсь с другими отделами до эскалации к финальному бомбовому обмену и мировому охвату.

ОЦЕНКА

+ легкость осуществления;

+ долгосрочные кадровые возможности;

− неудовольствие Агентов вне отдела Раздора;

− продолжительный период холодов;

− разрушение системы наземных сообщений;

− неприятный запах.

ВАРИАНТ 3: КОРПОРАТИВНАЯ РЕСТРУКТУРИЗАЦИЯ

ОБОСНОВАНИЕ

Никакого участия Агентства. Мгновенное уменьшение рабочей нагрузки. Планы уже реализуются.

СТРАТЕГИЯ

Обратитесь к Шефу за дальнейшими подробностями.

ОЦЕНКА

+ простейший и наиболее целесообразный вариант;

+ личные встречи с главами других отделов;

+ возвращение к «традиционным» прекращениям;

+ краткосрочные досуговые льготы;

+ полезно общему настрою;

− небольшое увеличение документооборота.

_________________

СВОДКА — ВЕР. 06.3

— Я лично предпочел бы термоядерную войну, — сказал Несыт. — Поразительное было б зрелище — роскошны эти облака-грибы! И аккурат когда они решили бы, что опасность миновала, к тому же… Ну как тут не посмеяться.

Что он и делал некоторое время.

— Как вы умерли? — спросил я, лишь бы прервать его.

— Я? Ничего такого, что мертвец счел бы примечательным… Меня удушили подушкой. Да еще и кое-кто знакомый. Он, судя по всему, не выносил меня, хоть я так и не понял почему. Вероятно, сбесился насчет чего-нибудь и решил выместить на первом попавшемся, и как раз я подвернулся. В общем, Глад помог по части удушения — это у него, кстати, побочное занятие, — вот так мы и познакомились. Прошло несколько лет — и вот он я. Забавно, как все складывается.

Словно вызванный упоминанием своего имени, вернулся Глад. Я вернул документ на стол.

— На сегодняшнюю поездку у нас три вакансии, — объявил он. — Предлагаю каждому из нас выбрать по трупцу.

— Вот это потеха! — воскликнул Несыт. — Можно я своего в Хранилище возьму?

— Выбирайте кого хотите, лишь бы номер был семизначный.

— А почему только три? — спросил я. Мне показалось, что такое скудное количество уменьшает мои возможности получить удовлетворительные ответы на мои вопросы.

— Потому что Верхнее хранилище довольно исключительное, — ответил Глад.

Несыт оказался верен своему слову — удрал в подвал, прежде чем мы покинули контору. Глад подошел к делу с большей осмотрительностью: пристально осмотрел трупы в прихожей, обменялся с каждым словами поддержки, после чего двинулся дальше. Я хотел выбрать самостоятельно и направился к переходу у лестницы. На пересечении с прихожей мое внимание привлек могучий труп, который вчера сшиб меня с ног. Он оказался выше, чем мне запомнился, и в лучшем состоянии; вопреки естественным потерям, сложен он был крепко, мускулисто, что выдавало в нем былую физическую мощь. Широкие шрамы полосовали ему туловище и конечности, в паре мест — до костей. Мое разглядывание прервал он сам, зыркнув мне прямо в глаза и рыкнув:

— У-у-а-агх.

Я замер. Зря. Труп схватил меня за руку не слабее живца.

— Оставьте меня в покое.

— У-у-а-агх, — повторил он.

— Отпустите. Я не понимаю.

Руку мне стиснули еще сильнее. Я втуне пытался вырваться.

— Не противься, — сказал он. Голос был грубый, с замогильностью, словно он всю жизнь курил, пил и ел камни. — Возьми меня с собой.

Я проверил номер у него на шее.

— С чего бы?

— Потому что я могу сказать тебе, где найти то, что ты ищешь.

Друзья семиокого агнца

Мы собрались в старом Архиве: Глад, Несыт, я и три нагих мертвеца. Глад почтительно кивнул трупам и обратился к своему помощнику:

— Мне нужно подготовиться к поездке. Оденьте наших спутников поприличнее. Никаких гаваек.

Глад ушел. По сравнению со вчерашним комната казалась пустой и тихой. Я глянул на Несыта. Он уныло замер у гардероба.

— Что такое?

— Я с вами не еду, — сказал он ворчливо. — Глад говорит, что я не нужен. Думаю, пытается меня проучить. Что-то такое набурчал про самообладание, но он через раз говорит загадками, а через раз его вообще без толку слушать. — Троица трупов согласно застонала, их поддержка взбодрила Несыта. — И все же таланты вроде моих долго не замечать не удастся: он проведет вечер с вами и осознает, как ему меня не хватает… Без обид.

— Без всяких.

Он хлопнул в ладоши.

— Так, ну что, упакуем умирашек в рубашки?

Я разглядел наших спутников поближе. Мускулистый тип, схвативший меня за запястье, уже был мне знаком. Рядом с ним стоял высокий, безупречно сложенный и необычайно статный мертвец: свой полусъеденный нос он держал высоко, словно гордясь тем, что его выбрали, однако не сомневаясь, что иного и не предполагалось. Третий труп оказался в состоянии похуже — его, похоже, слепили воедино из кусков кожи и обломков костей; едва ли нашелся бы у него на теле хоть один квадратный дюйм не исполосованный и не истыканный. Черт лица тоже было не разобрать. Лицо всмятку, волосы клочками, глаза изранены, ни одного уха. Несыт воодушевленно уведомил меня, что этот мертвец когда-то был женщиной, и заявил, что лично участвовал в ее сборке. Затем открыл ближайший гардероб и постукал пальцем по зубам.

— Ладно. Выбор у нас один — футболка «Я друг семиокого агнца™». Обожаю этот бренд — и логотип у них классный.

Он сунул три футболки мне в руки и предоставил насладиться рисунком самостоятельно. Под девизом красовался маленький, но прелестно подробный ягненок с громадной головой, семью глазкам и очаровательной улыбкой.

— Вы едете, — сказал он. — Вы и одевайте их.

Я выбрал футболку, прилежно ее развернул, разгладил у себя на груди и затем подошел к первому трупу.

— Поднимите руки, пожалуйста.

Труп со вздернутым носом уставился на меня высокомерно, однако руки продолжил держать по швам.

— Так-так, — осклабился Несыт. — Вы не говорите на мертвецком?

— Помню лишь самую малость.

Он недовольно хмыкнул, схватил футболку и залился долгим, громким стенанием с разнообразными стонами, кряхтеньем и хныками, в конце которого мертвец улыбнулся и задрал руки. Несыт повторил все то же самое, обращаясь к другим, но, добравшись до лоскутного трупа, подозвал меня. Пригнул ей голову набок и показал на шею.

— Ничего странным не кажется?

Кажется: номер был стерт.

Губы у меня запечатаны, веки прошиты нараспашку. Созданье стоит надо мной, у него длинный изогнутый кинжал с жестоко иззубренным лезвием — ритуальный нож, лезвие блистает светом.

— Больно не будет, — говорит оно, поглаживая меня по шее.

Возносит нож мне над грудью. Я раздираю губы и кричу.

Мой мир преображается. Единственная постоянная величина — каменная плита подо мной и многоглазая, многорукая тварь сверху, а все остальное изменилось. Я лежу в громадном морге. Стены и потолок — из костей и плоти. Меня окружают сотни тел, у каждого свой мучитель с церемониальным ножом. В воздухе душно от криков. Неумолчный, тошнотворный звук металла, рубящего мягкие ткани. Пылают огни, куда летит отсеченная плоть. Пол омыт кровью.

— Вообще-то я соврал, — говорит стоящее надо мной созданье. — Больно будет. В смысле по-настоящему больно. Почувствуешь боль как никогда прежде. И хуже того, мне от этого будет приятно. — Оно смеется, затем резко умолкает. — Кажется, это и называют удовлетворением от работы.

Нож срывается вниз по стремительной дуге, вонзается мне в грудину. Тело мое превращается в бушующее пламя, в преисподнюю муки — в сердцевине же крошечный осколок моего существа остается прохладным и спокойным.

Вот чего ищет, втыкаясь, нож.

— Этот трупец — выбор Глада, — сказал Несыт. — Верьте слову, он свое отработал. Я должен донести Шефу. По моим сведениям, ей полагается Воссоединение в Нижнем хранилище. Можно подумать, у нас компьютеров нету…

— Вы слишком полагаетесь на технику, — послышался голос сзади.

Я обернулся. Там стоял Глад — и, если не считать черной набедренной повязки, был он совершенно голым. Сроду не видел я никого худее. Называть его руки и ноги тощими — глупо: на костях висело так мало плоти, что тело было почти прозрачным. Одежда сейчас не прикрывала его усохший костяк, и даже лицо казалось истощеннее: вид у Глада был измученный, призрачный, запавшие глаза и изможденные щеки. Жирный скелет, не более.

— Как я выгляжу? — спросил он.

— Великолепно, — сказал я.

— Видал я и худее, — съязвил Несыт.

— Я думал, у вас уже все готово, — отозвался Глад.

Помощник проворно облачил оставшихся мертвецов в темно-синие «бермуды» и парусиновые туфли в тон.

— Элегантно-повседневно, — одобрил Глад. — То что надо для Верхнего хранилища.

Он подвешивал каждому мертвецу заламинированную бляху со штрих-кодом, когда послышался приглушенный звонок, делавшийся все громче. Глад полез в складки набедренной повязки и извлек оттуда мобильный телефон.

— Да, он здесь… Нет. Собираемся выехать… Он совершенно не в курсе своей роли в этом деле, как и я. Но указания отчетливы: сопровождать его, пока он не отыщет ключ… Согласен. Методы у Шефа извращенные до предела. Не знаю, почему он сам этим не занялся… Нам всем бывает скучно. Это не означает, что нужно терять профессионализм…

Звонок завершился обменом любезностями, и Глад убрал телефон под повязку.

— Кого это вы обсуждали? — спросил я.

— Вас, — ответил он.

Он велел Несыту принести договоры на Воссоединение, предложил мертвецам подписать их, вернул договоры помощнику, после чего отпустил его. Несыт подчинился и убрался, попутно угрожающе бормоча и несколько раз сердито притопнув.

На улице лило как из ведра. Глад повел мертвецов вниз по мокрой парадной лестнице. Я пошел следом — пока он как раз усаживал всех в машину, — однако поскользнулся на последней ступеньке и упал ничком на дорожку. Никаких костей не сломал, но одежду всю промочил и лицо вымазал грязью. Глад вернулся и подал мне руку. Я взялся за нее, но хватка была такой слабой, что я тут же рухнул обратно. Он продолжил ждать, протянув мне руку. На сей раз я вцепился ему в запястье и встал.

— Спасибо, — сказал я.

Он улыбнулся.

— Не стоит. Сносящим тяготы нужно помогать. Это я непроизвольно.

Внутри черный «форд-фиеста» оказался безупречно чистым. Никакой грязи на ковриках, никакой пыли на торпеде, никаких сколов или царапин на пластике, никаких пятен на чехлах. Сосновый освежитель воздуха свисал с зеркальца заднего вида, вместе с косматыми розовыми игральными костями, которые я заметил ранее. Само зеркало было чистым, как горное озеро. Единственное исключение в этой всеобъемлющей чистоте выявил статный горделивый труп, размещенный сзади посередине.

— Я сижу в чем-то, — сказал он. — Оно теплое и влажное.

— Это ужин Смерти, — объяснил Глад.

— Ну, мне это не нравится.

— Простите.

— Ваш ходячий не мог бы прибрать это?

— Нет. Он здесь не для этого.

— Но послушайте…

Мертвец досадливо и громко покряхтел, еще несколько минут повозился, но наконец принял свою судьбу. Глад терпеливо подождал, пока жалобы стихнут, и попросил меня достать из бардачка кожаные шоферские перчатки. Натянув их, он завел мотор и осторожно выехал на дорогу. Вскоре мы уже двигались более чем в пределах допустимой скорости по скудно освещенным городским улицам. Я откинулся на сиденье и смотрел, как мимо неспешно плывут уличные фонари, их желтый свет то размывало дождем, то проясняли ритмичные махи дворников. Я ощущал себя расслабленно в той мере, в какой это доступно ходячим, а оттого пустился в досужие рассуждения.

— А у вас тоже новый Агентский договор?

— Нет, — ответил он. — У Смерти новые навыки, в том числе и Прикосновение Смерти. Очень мило. Очень действенно. Им с Мором еще и ежегодные отпуска предоставили. У Раздора новенький автомобиль… — Он прервался включить поворотник и свернул на проселок. — Мне, впрочем, нет нужды переустанавливать условия найма… Я-то доволен — в отличие от вас. — Он улыбнулся. — Желаете ли потолковать с нашими спутниками?

Радуга и часы

Смерть говорил мне когда-то, что от своего бытия ходячим мертвецом я могу ожидать лишь поддержания его как есть. И все же внутри у меня подымалось нечто новое — любопытство к жизни, желание постичь заново ее тайны. Краткие истории, уже проникшие в меня, предлагали только заемный опыт того, что это значит — быть живым, но мне хотелось еще. Я обернулся и заговорил с женщиной, чье лицо лицом уж более не было, чьи кости в каждом суставе выпирали сквозь лоскутную плоть. Я побоялся проверять себя на знание мертвецкого в подобных тонких обстоятельствах и с благодарностью принял предложение Глада помочь.

— Как вы?

— Бывало и краше.

— Как вы умерли?

— Точно не помню. Были когти. Рука, очень быстрая. Бились громадные крылья. Красиво и ужасающе — и я не поверила, что это вообще происходит. — Она говорила, а губы у нее сочились кровью на подбородок. — Знаете, — добавила она, — вы немножко на меня похожи. Какой я была при жизни.

Между короткими белокурыми волосами у нее виднелись плеши, пробоины рассекали ей голову, длинные глубокие трещины в черепе. Нос — плюха плоти, погребенная в суете швов, глаза водянистые, черные. Она мне напоминала лабораторную крысу.

— Из-за чего стоило жить вашу жизнь? — спросил я.

Последовавшее молчание оказалось таким долгим, что я задумался, как именно повредило ей мозг смертью. Но наконец она улыбнулась и проговорила:

— Радуги.

Мы катились сквозь ночь. Дождь тарахтел по крыше машины и ручейками сбегал по ветровому стеклу. Я думал, что она закончила говорить, и отнес ее ответ к категории почти бесполезных, но внутри у нее обнаружилось еще много-много слов:

— Я когда-то сомневалась во всем. Если не могла самой себе что-то доказать — по моим личным объективным признакам, — этого с тем же успехом могло и не существовать. Выверенная, крепкая система. Она меня защищала. Сообщала порядок моему миру, превращала его в живую геометрию. — Она примолкла, потерла испорченные глаза культями пальцев. — Но однажды я лежала в постели, и тут двигать рукой стало трудно. Поясню: моя упорядоченная голова к тому времени уже сколько-то была неупорядочена. У меня случился умственный недуг, и на это у моей крепкой геометрии не нашлось подходящего ответа. Мозг закоротило — и я оказалась в постели. Думала, буду лежать здесь, это безопасно. Не двину ни рукой, ни ногой. Мне подвластно этого не делать, есть решимость этому противостоять. Даже головы не поверну, чтобы посмотреть, который час… И так я пролежала целый день. Не ела. Писала и какала под себя. Говорила себе: мое отвращение обусловлено обществом. У меня есть силы выстоять. Работать мне не надо, потому что нет такого, что мне нужно. У меня нет желаний, потому что желание — иллюзия, продукт химических реакций в мозге, которые при подходящем возбудителе с той же легкостью проявятся как отвращение. Не встану, потому что нет ни единой причины вставать. Ни во что не верю — кроме того, что в силах доказать, и я докажу, что лежу в постели, в собственных испражнениях, без еды и воды… Прошел еще один день. Я начала маяться сильной жаждой. Голод не убивает. Вялость, урчание в животе, кислота в желудке — это все переносимо. Но если не пить, сходишь с ума. Сначала ощущаешь физические симптомы. Внутренности рта делаются как деготь, а следом — как песок. Зубы громадные, словно скалы. Постоянно сглатываешь, но задворки горла забиты древесными щепками. На губах пена, они трескаются. И засыпаешь, чтобы сбежать… К третьему дню я вся пересохла. Могла я противостоять движению или нет, не имело значения: я более не хотела. Затем начались галлюцинации. Я увидела отца. Он уже много лет как умер, но теперь стоял у моей кровати, разговаривал. Голос далекий, ненастоящий. Металлический, как у робота. Он что-то объяснял мне, как всегда. Я терпеть не могла его объяснений. Он говорил: «Меня здесь нет. Я из твоей головы». Характерно для него: даже как у грезы у него не было никакого воображения. Затем он произнес: «Если продолжишь в том же духе — умрешь. Хочешь умереть?» Я не понимала, чего хочу, но слушать его больше точно не желала, и я повела глазами ровно так, чтобы посмотреть в окно… И там я увидела ее. Словно миллион драгоценных камней падал с неба прямо у меня на глазах. Я рассмеялась вслух — то был краткий, каркающий звук, не из меня. Отец возник вновь, застил мне вид. Сказал: «Радуга — лишь кривая света, проявляющая цвета спектра в правильном порядке. Это происходит из-за того, что капли воды висят в воздухе или падают. Радуга видна тебе только потому, что угол отражения между тобой, каплями воды и солнцем — между сорока и сорока двумя градусами». Я велела ему заткнуться, но он все повторял и повторял эти слова. Я так взбесилась, что хотела его убить. Встала и поковыляла вперед, размахивая руками, но через пару шагов потеряла сознание… А когда очнулась, его уже не было. Радуга тоже исчезла. Я медленно поползла вниз и выпила стакан воды с солью. Затем еще один. Казалось, я тону в темном озере. Вымылась, положила постельное белье в стиральную машину. Сделала себе сэндвич, но съесть не смогла. Наконец уселась, устав. И проплакала долго-долго.

Слабая улыбка изогнула ей губы, но дальше она молчала. Рядом с ней высокомерный труп рассеянно глазел в пространство. Я отвернулся к окну. Не увидел ничего, кроме темноты и призрачного отражения собственного лица…

…отцовского лица.

Я стоял посреди его кабинета, смотрел, как отец работает. Когда ему было безрадостно, он часами просиживал здесь, собирая и разбирая старые часы. Разговаривал редко. Иногда одергивал меня за то, что мешаюсь, но обычно разрешал смотреть.

Вскрывал кожух, являл миру движущиеся детальки: хрупкую мешанину шестеренок, пружин, колесиков и пластинок. Вывинчивал крошечный шурупчик и вынимал первую шестеренку. Обычно отец держался так, будто я невидимка, и поэтому, когда начинал что-то объяснять, каждый раз получалось неожиданно.

— Тут три шурупа. Они закрепляют пластину, которая удерживает два синтетических рубина — видишь? Эта двойная шестеренка — анкерное колесо, а металлическая полоска рядом — анкерная вилка. Из-за них часы тикают. — Он вытащил еще одну тонкую металлическую штучку и показал на отдельные колесики и пружины изящным пинцетом. — Это часовой механизм, сердце прибора. Вот заводная пружина и баланс, вот это — барабанное колесо, а вот это — заводное; все вот это — заводной механизм, и вместе они закреплены на несущей пластине. — Каждую деталь он вынимал осторожно и выкладывал и их, и все шурупчики в безупречно прямой ряд у себя на рабочей поверхности. Затем поглядел на меня и улыбнулся. — Вот из чего состоят часы, — добавил он.

В глазах у него было одиночество, лицо — без выражения. Я хорошо знал это лицо. Каждое утро я вижу его в зеркале, сейчас оно смотрело на меня из залитого дождем стекла. И хотя я понимаю теперь, что он тогда сделал, в то время я расстроился. Он быстро встал и взмахом ладони сбросил все эти крошечные штучки на пол.

— Нет, — сказал он сердито. — Часы состоят не из этого.

Удушенная корова, хворая утка

— Вы закончили? — спросил презрительный голос.

Он ворвался в мою грезу. Я поглядел на Глада. Тот сосредоточился на однополосной дороге перед собой и машину вел с улиточьей скоростью. Я посмотрел через плечо на заднее сиденье. Высокомерный труп обращался к женщине, чью историю я только что выслушал.

— Потому что, честно говоря, я бы за подобную сказку никаких денег не дал. В чем соль? Где яркий финал? А сказ вообще весь раздерган… Такие, как я, подобное барахло не покупают. Оно не продается! — Женщина уставилась на него покойно, однако ответа не предоставила, и он продолжил нападать — на водителя. — Мы еще не прибыли? Я думал, мы будем на месте много часов назад. Время — деньги!

— Почти приехали, — сказал Глад.

— Да неужели? Со мною так скверно не обращались со времен Отделения. По крайней мере Хранилище было уютное — пока этот ваш тупица помощник не выволок меня с какой-то ахинеей про Воссоединение… Надо было остаться, где был.

— Вы не могли. У вас не было выбора.

— Не рассказывайте мне, что я могу и чего не могу! — огрызнулся он.

Никто и не взялся, и остаток поездки прошел мирно.

Проселок привел нас к деревянным воротцам в высокой каменной ограде. Глад опустил стекло и помахал рукой. Ворота открылись. Машина медленно двинулась вперед, затем вновь разогналась вверх по невысокому холму. Мы прибыли к полю великих дубов.

Он остановил машину, двигатель же бросил на холостом ходу. Дворники размеренно показывали нам окружающее пространство: среднее и дальнее деревья скрывались в дожде и тьме, а ближайшее — кривой и узловатый дуб — все же было видно. Сегодня он казался еще более зловещим, расщелина в стволе зияла громадной пастью, но вопреки безобразному обличию он тянул меня к себе. При жизни меня влекло к себе уродливейшее и худшее в человечестве, и лишь самые выходящие из ряда вон поступки удовлетворяли мои желания, и потому сначала я подумал, что моя связь с этим деревом — теневой след подобного склада ума. Тем не менее в этом было что-то иное. Сравнимо с притяжением, какое я ощущал к Зоэ, — таинственно, необъяснимо и тревожно.

По прибытии мертвецы забеспокоились. Я слышал, как они царапают салон и возятся на сиденье. Глад повернулся к ним и сказал:

— Правила Воссоединения просты. Первое: вы обязаны всегда вести себя вежливо и уважительно с окружающими. В особенности старайтесь не суетиться и не слишком пускать слюни, когда к вам обращаются. Второе: вас положено охранять от ваших же желаний. Для этого у меня с собой помощник, чтобы никто из вас не сбежал. — Он вяло кивнул на меня. — Третье: когда настанет миг Воссоединения, вы переживете порыв, из-за которого кто-то из вас или все вы рухнете наземь. Это нормально, этому не надо противиться. Четвертое: не грубите Стражу. Он просто выполняет свою работу. Пятое: оказавшись в Верхнем хранилище, вы не сможете его покинуть. Вы не вернетесь в мир вспышкой света; вы никогда больше не увидите ни друзей, ни родственников, если только кто-то из них уже не находится там же; и вас не воскресят ни в каком виде… Привыкайте. Всё.

Он открыл дверь и вышел. Я ожидал, что ливень промочит его щуплую фигуру до костей, но его словно бы оберегал незримый кокон. Словно дождь так растерялся из-за хрупкости Глада, что не мог решить: бить прямо насквозь или же отскакивать, и потому предпочел его просто не замечать. Глад отпер задние дверцы и помог первым двум мертвецам выйти на мокрую траву. Их промочило немедленно.

Я ждал, что высокомерный труп поступит так же, но, обернувшись, увидел, что тот презрительно меня разглядывает.

— Полагаю, следующим вы спросите меня?

— Думаю, нам сначала надо пойти.

— Устройте так, чтоб подождали.

— Не могу.

— Можете что хотите.

Я считал, что все мертвецы одинаковые — молчаливые, бездеятельные, безнадежные, но вот, пожалуйста: мертвый поборник личной свободы. Его настрой удивил меня, но и придал уверенности. Мои глубоко похороненные бунтарские инстинкты вновь прокопали себе ход наружу: у Агентства нет надо мной власти, если захочу, чтобы кое-кто из сотрудников Агентства подождал меня, — так и сделаю. Эта новообретенная самоуверенность зрела во мне, пока я не убедил себя, что мне и Гладовы переводческие услуги не нужны. Смысл — в просвете между вздохом и криком: за последние два дня я наслушался мертвецкого языка достаточно, а с моими ошметками воспоминаний о его словаре я, кажется, мог задавать вопросы напрямую.

Я жалобно простонал. Будто душили корову.

— Я в порядке, — ответил труп. — Если не считать того, что умер, конечно.

Я вновь заныл, погромче. На сей раз звук походил на стенанья человека, которому уронили на ногу десятифунтовый молот.

— Не понял, — сказал он. — Если вы пытаетесь разговаривать со мной на моем языке, чтобы убедить меня в своей искренности, — я ценю, но это совершенно не требуется. Сам владею многими языками…

Я отказывался отвлекаться. Застонал в третий, последний раз: на три четверти трагический плач и на одну — хворая утка.

— Ах вон что, — отозвался он. — Чего же сразу не сказали? Если действительно желаете знать, я умер мирно в собственной постели, в окружении людей, которых любил, уверенный в знании, что достиг гораздо большего, чем даже мечтал, и оставил по себе достояние, какое удовлетворило бы и самых алчных из моих многочисленных отпрысков. Но прошу вас, не надо больше посягать на язык, которым вы со всей очевидностью не овладели.

Я принял его пожелание и собрался задать последний вопрос, но тут в окне появилась бледная лысая голова Глада — словно верхушка спаржи-мутанта.

— Готовы?

— Не вполне.

— Не задерживайтесь. Остальным уже неймется.

Я повернулся к мертвецу.

— Из-за чего стоило жить вашу жизнь? — спросил я.

Он улыбнулся мне со смесью спеси и жалости.

— Ну наконец-то. Но прежде чем ответить, расскажу вам немного о себе. Не желаю, чтобы вы домысливали.

— Я не способен.

— И впрямь, но это не важно. Речь у нас обо мне. Начать с того, что у меня было чудесное детство. Мои родители были общительны, нежны, добры и щедры. Я был чрезвычайно сообразительным учеником, но при этом имел много друзей, и меня никогда не обижали. Дитятей не падал головой вниз, не пережил никаких недугов или иных невзгод, что могли бы наделить меня каким-нибудь извращенным взглядом на мир. Я был совершенным реалистом. Именно это воззрение, думаю, сделало из меня делового человека. Начинал я, как и вы, простым наймитом, но, в отличие от вас, меня эта роль не устраивала. В семнадцать лет я взялся за свое дело, торговал на местных рынках любым товаром. Хорошенько старался и держал нос по ветру. Ловил любые возможности для развития, какие попадались на пути. Вкладывал заработанные деньги с умом и употреблял их ради изучения новых приемов. За пять лет я заработал свой первый миллион. Очевидно, впереди меня ждали великие времена. Я понимал, чего хотел. Желаете узнать мою путеводную философию?

— Нет.

— Расскажу все равно. Вот что было моим кредо. Я следовал ему до самой смерти: мысли по-крупному, действуй крупнее, становись крупнейшим. — Он нервно глянул в открытую дверцу на что-то незримое, затем продолжил: — В последующие десятилетия мои доходы множились. Что бы ни делал я, цифры, связанные с моим благосостоянием, росли, а следом — и цифры моих дивидендов. Под конец я имел дела и с программным обеспечением, и со СМИ, и с нефтью, и с финансами, и с фармацевтикой…

Я потянулся и зевнул. Внимание мое блуждало. Труп заметил это и шлепнул меня по обеим щекам.

— А ну слушайте! Я намерен сказать вам кое-что важное… Однажды экспансия прекратилась. Это решение мне навязали: рынков для завоевания попросту не осталось. Я был безутешен. Ваша скучная дамочка произнесла мало интересного, но странно и, вероятно, не совсем случайно, что она упомянула радуги. Есть пределы любой власти. Человеческое тело можно купить и продать, что вполне естественно. Войны, медицина, генетические исследования, органы для трансплантации, труд — все подвластно торговле. Можно даже влиять на мысли тупиц, вовлекать их в свою веру и в этом смысле владеть людьми. Но есть активы, которые не присвоить никак, хоть я и пытался остаток дней своих это опровергнуть. Возможно, вы слыхали историю Иоганна Кеплера? Глядя на вас, подозреваю, что нет. Так или иначе, это был немецкий астроном начала XVII века. Гений. Он первым доказал, что планеты обращаются вокруг Солнца по эллипсу, что их скорость возрастает, когда они приближаются к Солнцу, и уменьшается, когда удаляются от него… А еще он тридцать лет своей жизни посвятил доказательству, что в Солнечной системе действуют законы геометрии. — Глаза у покойника горели пылом, какой у мертвецов редко заметишь. Казалось, он сейчас взорвется. — Это, разумеется, не так. И в той же мере, как бы ни хотел он, как бы ни был этим одержим, сколько бы ни платил своим сотрудникам за поиск ответов, деловой человек не может взимать плату с людей за то, что они дышат, спят или смотрят на радугу; и не может он назначить цену за влюбленность.

Я ждал. Рассчитывал, что он ответит на мой вопрос или в худшем случае поделится более содержательным выводом, но он не выказывал никаких признаков ни того, ни другого. Он самовлюбленно глазел на свое отражение в зеркале заднего вида, приглаживал и поправлял то, что осталось от его бровей. Мне вдруг показалось, что меня использовали. Будто я побыл громадным ухом, слушая, как метет его громадный болтливый язык. И потому спросил еще раз:

— Из-за чего стоило жить вашу жизнь?

Его, похоже, расстроило, что я его отвлек. Он изобразил лицом насмешку и отрывисто ответил:

— Деньги, конечно! Что, все ходячие такие же безмозглые, как вы?

Отвечать было незачем, потому что в этот самый миг мускулистый труп, что схватил меня в Агентстве, влез в машину, грубо сграбастал моего собеседника под руки и выволок его на мокрую землю.

Перекати-голова себе покоя не найдет

Последовала краткая потасовка. Статный спесивый труп тягаться со своим ражим оппонентом не мог: как приемы борьбы мой собеседник применил валянье на земле, извивы и вопли, а обидчик лупил его по голове, пинал в спину и обвинял в зверском преступлении — в том, что спесивый вынудил всех ждать его.

Чуть погодя вмешался Глад.

— Хватит, — сказал он просто.

Далее он стремительно направился по травянистому холму к первому из трех дубов. Мертвецы уныло поплелись следом, им мешали ливень и внезапные порывы ветра; я шел замыкающим. Поначалу прилежно следил за группой — указание не дать им удрать все еще было свежо у меня в голове, — однако чем дольше я об этом думал, тем меньше меня это заботило. У меня имелись серьезные подозрения, что беседы с этими мертвецами не явят совсем ничего ценного, и потому, если кто-то из них решит рвануть вниз по склону и устремиться к воротам, мне-то что? Вялость объяла и мое тело. Движения делались все медлительнее. Ноги увязали в глинистой почве. Я шел, повесив голову, ссутулившись, согнувши спину. Казалось, того и гляди отключусь.

Впереди меня Глад слился с дождем. Вскоре исчез и один из мертвецов. Я остановился. Ждал, когда исчезнет второй… Произошло это довольно скоро. Я какое-то время наблюдал за третьим. То была женщина, раны прекращения сделали ее безвольной, но и ее поглотил ливень.

Я стался один. Это было приятно, но недолго. А затем события последних нескольких дней тяжким грузом легли на меня. Я пал на колени. Хотелось плакать, но я не плакал. Хотелось кричать, но я молчал. Хотелось свернуться в клубок на земле и больше не вставать, но я собрался, обратил лицо к свирепому дождю и пошел. И почти тут же споткнулся обо что-то крупное и очень твердое. Пока я думал, что это может быть, оно со мной заговорило.

— Не слишком ли далеко я укатилась?

— Что?

— Я собиралась остановиться у дерева, но в этой погоде ни зги не видно.

— Где вы?

— Здесь… Прошу вас, глядите под ноги.

Я глянул. На земле примерно в ярде от меня лежала голова без тела. Я подобрал ее, отчистил от грязи обрубок шеи, лицо и волосы, а затем склонился над ней, чтобы укрыть от дождя.

— Помните меня? — спросила голова.

— Да.

— Я вас тоже помню. Вы были давным-давно.

— Вчера.

— Правда? А будто месяцы прошли. Так или иначе, мне было очень одиноко. Это первый разговор с тех пор, как я упала на землю.

— Простите, что я вас уронил.

— Не важно. Мне все равно не кажется, что мое место в Центральном хранилище. Какие-то из моих цифр исчезли при криогенной заморозке или же отгнили, когда меня оттаяли. Поэтому я и покатилась вниз по склону. Хотела добраться до первого дуба. Это жуткое уродство, но меня к нему потянуло, когда мы двигались мимо. Хотела что-то сказать тогда, но, видимо, уснула, потому что дальше помню только, как мы карабкались по среднему дереву, и дальше я вдруг очутилась в траве, одна. Я сочла это знаком. Еще одной попыткой. Подумала, что, если скачусь к тому перекрученному дубу, кто-нибудь рано или поздно явится и поможет мне попасть внутрь… И вот вы.

— Я — из группы. Они меня ждут.

— Я знаю. Звала их изо всех сил, но они не обратили внимания. Вы один остановились. — Она закрыла глаза. Чуть погодя тихонько захрапела. Я уже собрался положить ее обратно в мокрую траву, но тут глаза у нее распахнулись. — Ну так что же? Не слишком ли далеко я укатилась?

— Чуть-чуть.

— Отнесете меня обратно?

— Понесу, сколько смогу, — сказал я.

Голова улыбнулась, и, хотя губы у нее позеленели от тлена, а глаза потускнели в смерти, выражение ее лица осталось прекрасным. В этой улыбке я мог бы забыть о своем поиске, но я был в долгу перед этой головой, и долг толкал меня к действию.

Я уложил ее к себе на руки и укачал, чтобы уснула, а затем двинулся дальше вверх по склону. Даже моим вялым шагом до первого дерева я добирался дольше, чем предполагал, и огорчился, поняв, что ни Глад, ни остальные мертвецы меня дожидаться не стали. Решил, что они пошли дальше: глядя вверх по холму, я кое-как различал толстый ствол срединного дуба.

Я погладил голову, и глаза ее вскоре открылись.

— Прибыли.

— Так быстро? Мне снился чудеснейший сон. Я плавала в море, вдали от прекрасного золотого берега…

— Куда мне вас положить?

— А вы не останетесь?

— Не могу.

— Мне так одиноко. Вечно не с кем поговорить… — Она нахмурилась. — Положите вон на тот гнутый корень у входа. Хочу заглянуть в расщелину — представить, что ждет дальше. А вас разве не влечет?

Меня влекло — щель в стволе словно втягивала меня в себя, словно тысячи незримых пальцев легонько подтаскивали к себе мою плоть. И стоять-то рядом было нервно, и потому я быстро уложил ее наземь и отошел.

— Мне пора догнать спутников.

— Вернетесь?

— Не знаю.

— Тогда мне надо вам кое-что сказать, прежде чем вы уйдете.

Я неохотно подобрался поближе и склонил ухо к ее рту. Руки погрузились в глину, тело притиснулось к жесткому корню, я замерз, промок и очень устал. Но выслушал.

— Поймите мои слова правильно, — сказала она тихо, — потому что они не то, чем кажутся. Я объясню подробнее, когда вы вернетесь, но пока, что бы ни подумали об этом пророчестве, вы обязаны продолжать путь. — Она скользнула губами мне по щеке и прошептала: — Скажу одно. Вы близки к тому, что ищете… Но не найдете.

Меня потрясло до костей. Пустота у меня внутри ринулась вверх и вовне, охватила меня целиком. Захотелось истлеть, ничего не чувствовать. Мной распоряжались, меня использовали, мне врали. Я никогда и не выяснил бы, чего не хватает моему бытию… Я побежал. Я бежал к срединному дубу, воткнутому в землю, как исполинское копье, но ни Глада, ни остальных там не оказалось. Хотелось замереть и ждать, пока земля не поглотит меня, пока дождь не размоет меня, пока тьма не впитает меня, но ее слова не давали этому быть: вы обязаны продолжать путь. Я бежал дальше. Стремился к дубу на вершине холма, статному великану, чьи верхние ветви исчезали в облаках. Силуэт на горизонте, громадный черный громоотвод, глубоко вбитый в землю. Я бежал все быстрее, пока не превратился в один лишь ритм ног, пылавшие мышцы, стучавшую кровь — но дерево все не приближалось. Думал, все дело в обмане зрения, что дуб, видимо, громаднее любых моих фантазий, и я ускорялся еще и еще. Тело сделалось огненным колесом, по волшебству катившимся вверх по склону, оно превращало дождь, осмелившийся ко мне прикасаться, в пар, оно опаляло траву, что покорно стелилась подо мной.

Но пламя ходячего мертвеца мимолетно, и я, теряя сознание, пал на траву, и последнее, что видел, — далекое дерево, нисколько не ближе ко мне теперь, когда я припустился бежать.

Смеющийся воин

Я был сплошь боль в ребрах. Колотье в боку, разливавшееся к груди. Капли дождя у меня на черепе. Мука возвращалась, уходила, возвращалась вновь — размеренный круг острых ударов и тупой боли. Я услышал голос. Свой голос:

— Хватит меня пинать!

Я открыл глаза. Мускулистый мертвец стоял надо мной, изготовившись ударить еще раз.

— Меня послали тебя привести, — сказал он. — Как мне это устроить, если ты валяешься на земле?

— Я упал в обморок.

— «Упал в обморок», — передразнил мертвец. — Ну так вставай. Все ждут.

Я медленно поднялся на ноги. Дождь не прекращался. Он не остался лишь снаружи моей головы — он нашел дорогу внутрь. Руки у меня были покрыты густой глиной. Одежда — мокрая насквозь, грязная.

— Я пытался вас догнать, но чем больше бежал, тем крепче оставался на месте.

Мертвец вздохнул.

— А просто идти в голову не приходило?

— Нет.

— Или сосредоточиться на том, что делаешь?

— Не очень.

— Или двигаться шаг за шагом?

Я покачал головой.

— Попробуй-ка.

Я попробовал. Через три шага очутился под высочайшим дубом из всех, какие видывал. Он возник из ниоткуда. Я разглядел пару мокрых несчастных трупов, стоявших у великанского корня рядом с Гладом; тот приблизился и положил руку мне на плечо.

— Рад, что вы справились, — сказал он.

Обхват у дуба оказался колоссальный. Дерево перло из земли, как средневековая круглая башня. Кора темнее бури, твердая, как гранит, с равномерными бороздами, влекшими взгляд вдоль безупречно вертикального ствола. Корни, широкие, словно дороги, тянулись докуда хватало глаз, во все стороны, а ветви нависали так высоко и раскинулись так просторно, что их можно было бы спутать с облаками.

Глад повел нас вокруг ствола, вверх по склону, к другой стороне дерева, где сунул руку в одну борозду и ткнул во что-то пальцем. Когда он вынул руку, я увидел маленькую серебряную кнопку, погруженную в кору.

— Дальше недолго, — сказал Глад. — Новые тросы натягивали. Старые лопнули раз-другой… Неприятно.

Мы ждали. Ничего не происходило. Мертвецы убивали время, шумно стеная. Я уловил лишь несколько слов, но по общему тону разговора догадался, что они ссорятся. Глад терпеливо смотрел вперед.

— Скоро будет тут, — обнадежил он нас.

Через десять минут ливень набрался новой воинственности. Он явно жаждал смыть плоть с наших костей или смести нас с холма селевым потоком — что быстрее получится. По черепу мне било невыносимо, я ощущал себя барабаном. Трупы сгрудились в кучу и перенесли негодование друг с друга на погоду. На сей раз я разобрал, что к чему.

— Надо было мне остаться в машине, — произнес спесивый труп.

— Мне и в разобранном-то состоянии было лучше, — согласилась женщина.

— Не выношу вас обоих, — сказал третий.

Я этого последнего мертвеца сторонился. Он заявил, что знает о моем поиске, но я боялся очередного предательства. Однако предречение головы без тела, что я никогда своей цели не достигну, делало ее откровения менее значимыми, и я изготовился потолковать с мускулистым, но тут заговорил Глад.

— С минуты на минуту, — сказал он.

На сей раз его уверенность подтвердилась. Дерево откликнулось громким «пинь», и в коре возникла небольшая трещина. С гладким «вжик» она расселась и явила сияющую металлическую камеру, вряд ли просторнее туалета. Глад вошел и пригласил нас за собой. Потолкавшись и повздорив, кто пойдет первым, трупы повиновались; я ступил внутрь последним. Внутри на панели справа от входа имелось еще две кнопки, с числами «0» и «1». Глад нажал верхнюю, и двери закрылись. Внутри у меня возникло причудливое ощущение поплавка, и я наконец понял, что нахожусь в лифте. Окончательное доказательство тому возникло через несколько мгновений, когда из незримых динамиков под потолком полилась писклявая музычка, проницая пространство, словно зловонный пук. Мелодию я узнал не сразу — ее ошкурили чуть ли не до смерти: то была миленькая инструментальная аранжировка «Повеяло духом юности» группы «Нирвана»[62].

— Приятная песня, — сказал мускулистый мертвец, кивая головой не в ритм. — Никогда раньше не слышал. Что-то новое?

Глад стоял совершенно неподвижно, посередине, глазел на двери. Остальные осторожно разглядывали друг дружку из углов. Ответа не последовало, и мускулистый продолжил:

— Когда был жив, я упивался лишь сладостным звуком меча, рубящего вражью шею, а такую музыку в теперешние времена не послушаешь. — Он от души рассмеялся, но его шутку встретили молчанием. — Эй? Есть тут кто дышащий? Я когда-то был великим вождем, знаете ли, и когда я смеялся, смеялись все. В противном случае я их колесовал и четвертовал. Малость сурово, что уж там, но меня за это уважали! — На сей раз он хохотнул и похлопал себя по ляжкам — и вновь, как и прежде, веселье с ним никто не разделил. — Как хотите. Но кто-то же должен попробовать. Мертвое это место, его надо оживлять. — Он глянул на меня. — Вот ты, к примеру. Чего не спросишь меня про что-нибудь? — Я пожал плечами, и на этот жест он тут же обиделся. — У тебя припадок? Не можешь стоять спокойно? Будь ты из моих, я бы тебе руки поотрубал за наглость! Сколько нам еще торчать в этом летучем гробу?

— Недолго, — сдержанно отозвался Глад.

— Недолго — это сколько?

— Не очень долго.

Музычка пошла на второй круг. Я с ужасом осознал, что в этом лифте мелодия всего одна. Перспектива страдать от этого музыкального однообразия и от дурацкого юмора мускулистого покойника остаток нашего вознесения породила во мне порыв забиться в судорогах на полу и пустить пену изо рта. Я взялся за дело — для начала заговорил на его языке.

— Как вы?

Он горделиво улыбнулся.

— Лучше и не ждешь — для человека, которому шестнадцать веков… Я не выгляжу и на день старше семидесяти, верно?

— Плюс-минус столетие.

Лицо у него сделалось ярко-пурпурным.

— Я способен раздавить тебя, как муху! — рявкнул он.

Ответил я стремительно, чтобы его умилостивить:

— Как вы умерли?

— Я б не стал рассказывать, — буркнул он.

Этот вопрос словно выпустил из него воздух. Силач посрамленно склонил голову. Я задумался, что случилось, а поскольку ничего умнее мне в череп не пришло, я сказал первое попавшееся:

— Подавились рыбьей костью?

— Не хочу я про это.

— Вы же не умерли во сне?

Это обвинение вызвало встревоженный шепот двух других мертвецов и распаленный ответ от мускулистого.

— Нет, конечно! — заорал он. А затем поспокойнее: — Ну, может, в некотором смысле… Но ты учти вот что: я не был не пойми кем. Я был воином и заслуживал воинскую смерть. Все такую и ожидали. Но уйти так, как я… — Он горестно вздохнул.

Музычка собралась на третий круг. Я быстро подбодрил его к дальнейшей беседе. Кажется, это улучшило ему настроение: он выпрямился и обратился к своей запертой аудитории серьезно и с достоинством.

— Начать с того, что я был искусным наездником. Такой дар есть не у всех, но среди моего народа дело обычное. Мы были племенем кочевников и гордых воинов — имя нашего племени вам, несомненно, известно. На нашем языке оно просто означает «человек», на вашем оно стало олицетворением варварства. Но это все молва. Согласен, почти сто лет мы разоряли восточный и западный мир, безжалостно покоряя все на своем пути, мы неумолимо жгли, опустошали и рушили, но мы не были тиранами. Когда война завершалась, наши подданные жили неплохо — гораздо лучше, чем под римским владычеством. Наше мирное время — праздность и удовольствие от добытого, а те оливоголовые запрещали своим подданным носить оружие и обдирали их налогами до крови. И они еще звали нас мужланами!

Он плюнул на полированный металлический пол и так взбудоражился, что у него от «бермуд» отлетела пуговица. Пулей стрельнув поперек кабины, она ударила спесивый труп в грудь. Жертва извинилась, что оказалась у пуговицы на пути; рассказчик затянул ремень и продолжил:

— Я был последним из наших великих вождей. Мои предшественники выколотили душу из остготов, вестготов и вандалов, поддержание репутации пало на меня. Мы с братом правили вместе, конечно, пока с ним не стряслось несчастье; его смерть подтолкнула меня развязать войну от Рейна до Равенны и от Константинополя до Каспийского моря… Славные дни! Они в насмешку звали меня бичом божьим. Но без крови нет награды.

Он вновь умолк, смутно улыбаясь. Я уже начал желать, чтобы он перешел к сути — как именно он умер, чтобы я мог спросить, что придало его жизни смысл, но решил не перебивать.

— Чудесное время, — размышлял он вслух. — У меня под Римом была великолепная резиденция. Дворец, выстроенный из тысяч блестящих деревянных досок, защищенный со всех сторон великой стеной. Прекрасный дом, все так говорили… Когда я входил в деревни, меня встречали ряды дев, певших скифские песни; на деле не так потешно, как кажется, но уж всяко лучше, чем топором по голове, в любую минуту… Жен у меня было много. Крека — лучшая, бедра — хватка дикого медведя, троих сыновей мне родила. Ильдико же… — Тут он осекся и начал заново: — Меня победили в Галлии. У римлян кишка была тонка самим пробовать: они договорились с вестготами, под водительством того безмозглого засранца Аэция. На следующий год выперли нас из Италии. Через три года нас разгромили на реке Недао. Я к тому времени уже умер. Правил двадцать лет, восемь — в одиночку…

Не успел я подумать, что его понесет болтать бессвязно вплоть до самого Верхнего хранилища, как он умолк. Я был ему благодарен. Музыкальная аранжировка «Повеяло духом юности» завершила четвертый круг, и мозг у меня уже прошел полпути к грезам. Я схватился за возможность:

— И как же вы все-таки умерли?

— Ильдико, — сказал он печально. — Я женился на ней в 453-м. Редко позволял себе излишества в еде и питье — такая была официальная линия, по крайней мере, — но в ту брачную ночь я объелся. Смертельная ошибка. В постель отправился живым и счастливым, хозяином всему, что видел вокруг, но во сне у меня закровоточил нос, и я захлебнулся своей же кровью. — Он застонал и хлопнул себя по лбу. — Всего сорок семь мне было, какая нелепая потеря!

По-моему, не такая уж позорная смерть. В сравнении с тем, чтобы закончить свои дни пищей аллигаторам, — чуть ли не приятная. Свадьба, великолепный вечер, а потом спишь до самого Хранилища — в чем беда? Но спорить я не стал. Он, кажется, не на шутку расстроился.

Остаток пути наверх мы провели молча, если не считать одного вопроса, который я задал, когда лифт начал сбавлять скорость:

— Из-за чего стоило жить вашу жизнь?

Ему даже думать не пришлось.

— Из-за власти! — рявкнул он.

Три трупца, готовых к Воссоединению

Лифт дернулся и замер. Музычка резко прервалась. Мертвецы терпеливо и тихо ждали, каждый в своем углу. Глад, изможденная фигура в угольно-черной набедренной повязке, уставился на трещину между дверями, словно собирался в любой миг скользнуть в нее. Я нервно пододвинулся к той трещине. Стены начало сдавливать. Я чуял это. Меня сейчас расплющит. Я в ловушке…

— Добро пожаловать в Верхнее хранилище, — раздался успокаивающий женский голос. — Приятной загробной жизни.

На панели зажглась цифра «1». Я услышал громкое «пинь». Дверь гладко разъехались в стороны.

Ни дождя, ни грязи, ни холода. Я стоял, разинув рот, свесив руки, сердце колотилось от чего-то, похожего на радость. Я ждал, что восторг наверняка поразит меня сейчас, словно молотом… И все же пейзаж вне лифта оказался довольно обыденным. Просто зеленое поле, сбегавшее к синей реке, под безоблачным небом, залитым солнцем. Там и сям виднелись мертвецы; судя по всему, они бродили вокруг без всякой цели; вдали высился холм с огороженным садом на вершине; пространство опоясывала далекая цепь гор. Сердце у меня освинцовело. Разочарование оказалось невыносимым — у меня отняли предвкушение блаженства.

— И это все? — спросил я у Глада.

— Попробуйте еще раз, — сказал он.

Мы вышли наружу. Я вгляделся вновь — и у моего взгляда появилась сверхъестественная ясность, немыслимая точность, и мир вокруг переменился.

Трава была зелена, но зеленее и безупречнее любой, какую я до сих пор видел. Все до единой травинки были одной длины, ширины и толщины, однако у каждой был свой оттенок, отличный от всех прочих самую малость, но все же заметно. Взгляд уперся в жирную черную почву под травой, в толстого бурого червяка, ползшего по поверхности. Я увидел гладкую мягкую плоть и блестевшие пояски у него на спине, почуял мерное быстрое биение его сердец, услышал приглушенный стук крови. А затем произошло нечто диковинное: червяк, казалось, осознал мое внимание к себе. Он изогнул рот, направив его на меня, и расплылся в широкой беззубой улыбке.

— Привет, — пискнул он.

Я отшатнулся и, чтобы избежать этого странного кольчатого, дернул головой. Уставился прямо на солнце — но то была не обычная звезда. Желтейшая, круглейшая и ярчайшая в своем роде, однако смотреть на нее я мог вполне спокойно, не щурясь, вынужденно не отворачиваясь. Это солнце сияло в небе, словно кошмарное адское горнило, но было в его мощи нечто благое и нежное, словно оно заботилось о траве, о черве и обо всех телах, на кого изливало тепло. Я собрался приглядеться пристальнее, но тут поле моего зрения пересекла птица. То был ворон, и я проследовал за ним взглядом — он летел к высоким горам на горизонте. Добрался до гнезда на дальнем дереве, где уселся на четыре крапчатых яйца и устроился поудобнее; затем повернул черный клюв ко мне и махнул дружественным крылом.

— Как ты? — каркнул он.

Я отпрянул и сосредоточился на вершине горы. Попроси меня вообразить гору-совершенство, получилась бы вот такая: громадные гранитные отроги взмывают к высоким пикам и скалам, водопады пенятся прозрачной водой, валуны размером с дома, изощренно иззубренная снеговая линия. Имелась там даже пещера: безукоризненно круглое отверстие, ведшее в темнейшее нутро. У входа сидел бурый медведь, чесал себе задней лапой косматое брюхо. Медведь посмотрел на меня, но не заговорил: он был поглощен своим занятием. Я наблюдал, как его лапа движется вверх-вниз поверх одного и того же места — и видел обширное плоское тело блохи у него в меху — она сосала медвежью кровь. Блоха ненадолго втянула челюсти, повернулась ко мне и накренила дружелюбные усики в мою сторону.

— Мило здесь, правда? — прострекотала она.

Я сдал назад и окинул взглядом водопад — вниз вдоль горной стенки, где каскад превращался в стремнину, а стремнина далее — в реку. Вода пробивала себе путь по ущельям, мягко бежала по долинам и наконец лениво извивалась по травянистой равнине, на которой мы стояли. Стаи ярких цветных рыбок плавали в чистых глубинах, снуя туда и сюда, словно подчиняясь неслышным веленьям. Все они разом повели рыбьими глазами на меня и захлопали плавниками в полном согласии.

— Рады, что ты справился! — забулькали они.

Я не знал, куда еще смотреть. Всюду были эти созданья, всех форм и размеров, и все желали представиться. Но хотя бы блуждавшие трупы готовы были мной пренебречь… Все, кроме одного, который на моих глазах легко бежал к нам через поле. На нем была ярко-желтая рубашка и шейный платок в турецких огурцах, кремовые штаны и желтые же туфли. Он перескочил реку, заскакал вверх по склону и крепко пожал всем нам руки.

— Привет, как вы? — спросил он. — Мило здесь, правда? Рад, что вы справились!

Копна седых волос, зачесанных на лысевшую бурую макушку. Губы, как у земноводного, нос картошкой, глаза маньяка.

— У меня три трупца, готовых к Воссоединению, — сухо произнес Глад.

— Разумеется! — воскликнул местный, а затем продолжил вещать мертвецам: — Недолго осталось. Небось ждете не дождетесь. Воссоединение совершенно чудесно, гарантирую, ничего подобного вам испытывать не приходилось. И у нас для вас милейшие комнаты. — Он с бешеным воодушевлением хлопнул в ладоши и извлек из кармана штанов считыватель штрих-кодов. — Так, поскольку я здесь Страж, мне нужно уточнить пару мелочей — если вас не затруднит…

Он учтиво поклонился спесивому трупу и осмотрел его бляху, возбужденно бормоча и одобрительно кивая. Следом подошел к мускулистому — и тут лицо Стража озарилось восторгом.

— Аттила? Ждал вас много лет! Где же вы были?

— Задержался, — ответил мертвец. — Сам знаешь, как это.

— Само собой… Как прочие гунны?

— В основном умерли.

— Какая жалость.

Аттила пожал плечами.

— Так все устроено.

— И все равно жалко. Они были среди наших лучших поставщиков.

Он похлопал мертвеца по плечу и приблизился к следующему — к женщине с изуродованным лицом. Отсканировал ее, покачал головой, попробовал еще раз. Все еще не удовлетворившись, попробовал в третий раз. Нахмурился.

— Ох ты, — сказал он и поцокал языком. — Ох ты, ну нет… Нет-нет-нет.

— Что такое? — спросил Глад.

— У этого трупца категорически не тот номер. У нее девятизначный, а нам полагаются только семизначные. Это тяжкое нарушение протокола.

— У вас тут навалом места. Можно же закрыть глаза на ошибку?

— Разумеется, нет! И во что это выльется? У нас тут попрут волны иммигрантов из Центрального и Нижнего хранилищ, до смерти желающих сюда попасть. И что об этом скажут Девять чинов?

— С ней не будет хлопот. Она встроится.

— Нет. Правила есть правила. Вам придется забрать ее с собой.

— Может она хотя бы побыть здесь, пока мы не приведем следующих?

Страж покачал головой.

— Сажайте ее в лифт.

Глад вздохнул и тронул пальцами-палочками руку исполосованной женщины.

— Простите. Вам сегодня придется вернуться в Агентство.

— Не беда. Мне там нравится. Со мной там никто не разговаривает.

Он проводил ее к лифту — к паре толстых металлических дверей, очевидно, висевших в воздухе. При их приближении они открылись и явили сияющую кабину. Глад сказал трупу пару слов, я не расслышал, после чего ввел ее внутрь. Двери закрылись, Глад неспешно вернулся.

— Ладно, — сказал он. — Двое на Воссоединение.

Тысяча лет

— Вашему ходячему придется остаться здесь, — заявил Страж. Затем — мне: — Ничего личного. Инструкция 842а постановляет, что все полуживцы обязаны ждать за Внешним периметром. Прошу вас не пытаться нарушить это правило. За непослушание у нас суровейшие кары. — Он благостно улыбнулся.

— Куда вы? — спросил я.

Он указал на зеленый холм вдали, с огороженным садом на вершине. Поначалу я не обратил на него внимания как на непримечательный, а теперь разглядел пристальнее. Единственный зримый вход — кованые железные ворота, жемчужно-белые, с несколькими пятнышками ржи и мелкими огрехами покраски. Сама стена была футов пятьдесят в высоту, из красновато-бурого кирпича, казавшегося очень старым и побитым погодой. В цементе виднелись сотни трещин, в одной полз черный жучок. Он осознал мое внимание, повернул ко мне дружелюбные усики и распахнул мандибулы, но я отвел взгляд прежде, чем он успел заговорить. Уставился в просветы в воротах. Увиденное поразило меня.

Внутри огороженного пространства виднелась далекая горная гряда с пенным водопадом, ниспадавшим в реку, река вилась по ущельям и долинам к зеленому полю, а поле взбегало на холм, на вершине которого высилась стена, и единственные ворота в ней были из кованого железа.

В просветах тех ворот я увидел горную гряду и водопад, реку и зеленый холм, и еще одну стену, и еще одни ворота.

— Как вам нравится? — спросил Страж.

— Пытаюсь уложить в голове.

Страж довольно просиял.

— Замечательно вот что: у вас это никак не получится. Тот сад за стеной — лишь первый в бесконечном множестве. Чем дальше двигаетесь, тем их больше… Ну не восхитительно ли?

— Нам пора, — сказал Глад.

Они повели двоих мертвецов вверх по склону холма. Я остался ждать. Я отчасти сожалел, что не пребуду здесь вечно, но чему-то во мне эта мысль показалась совершенно дурацкой. Во-первых, я не был мертв, и потому к этому миру отношения не имел. Во-вторых, вопреки своей поверхностной привлекательности, — и в отличие от дерева, где я оставил голову без тела, — это место не тянуло меня к себе силой.

Я уселся на траву, не обращая внимания на сотни пронзительных голосов, приветствовавших меня задорными «здрасьте». Попытался осмыслить наличный выбор, но мозг сделался как густой суп. Смерть сказал: он сожалеет о том, что со мной произойдет; Глад уверил меня, что я буду невредим. Я только что выслушал троих мертвецов, рассказавших о своих талисманах всей жизни: о деньгах, власти и радугах. Но что мне от них проку? Деньги меня не интересовали. Мысль обладать или пользоваться ими, или тратить их, или вообще как-то распоряжаться не будоражила во мне ни единого атома. Власть тоже не завораживала. А радуги… Поначалу эта мысль виделась многообещающей, но при более пристальном рассмотрении оказалась такой же безнадежной. Если буквально, радуги — прекрасное явление, от которого кровь моя по временам текла менее вяло, с чуть большим жаром; если же толковать символически, радуга запросто могла быть воплощением моей конечной цели, но никак не приближала к открытию, что же это за цель. А поскольку голова без тела сказала, что цели я так и не достигну… Быть может, все же вернусь в гроб.

Я достал из кармана куртки мобильный телефон. Лишь одно существо могло ответить на все мои вопросы. Я нажал на кнопку со значком семиокого агнца.

На сей раз гудки были вполне отчетливыми. Сердце у меня прекратило биться. Какой вопрос задать первым? Готов ли я и впрямь услышать ответы? Вынесу ли я не услышать их? Сомнения всплывали и всплывали, но их перебил все тот же ласковый голос из лифта, на другом конце линии. Я задержал дыхание. Вот оно. Тот самый миг.

Голос произнес:

— Приношу извинения, но Шефа сейчас нет. Если желаете оставить сообщение, пожалуйста, говорите после сигнала.

Я сбросил звонок.

Страж вернулся первым — прискакал вниз по холму мультяшным фавном и сиганул в мое личное пространство. Захотелось его стукнуть, но зачин меня разоружил.

— У меня для вас сообщение, — бодро объявил Страж. — От Аттилы — того громилы с мышцами. Я лично не вижу в нем никакого смысла, но он сказал, что дал вам слово чести. Эти трупцы бывают такие милашки.

— Что он сказал?

Страж постукал указательным пальцем по подбородку.

— Знаете, довольно трудно вспомнить в точности… Что-то насчет сокровища буквально за углом? Или что ваша жена благословляет вас жениться повторно? — Он покачал головой. — Вот, вспомнил. Он сказал: «Принимай все, что предлагают, ни от чего не отказывайся, потому что в этом секрет власти». Или что-то в духе этой же чепухи. По правде говоря, он уже едва соображал от экстаза.

— Еще что-нибудь говорил?

— Вот вы спросили, и — кажется, да, говорил. Последним произнес такое: «Скажи ему, то, что он ищет, найдется в Нижнем хранилище»… А затем его поглотило Воссоединением, и он забился на полу и зарыдал от радости. Прискорбное зрелище.

Мозг у меня окаменел. Я не хотел больше думать о том, какой у меня выбор. С облегчением увидел, что с холма торжественно спускается Глад. Такой он был щуплый, что походил на травинку, выросшую слишком высоко. Он не улыбался, а первые слова по прибытии адресовал моему собеседнику, чью руку пожал слабо, но с намеком на сердечность.

— Спасибо вам. Когда-нибудь еще увидимся.

— Продолжайте слать мне тела, — отозвался Страж.

Глад сопроводил меня до лифта в молчании. Его сумрачный вид не изменился, пока не закрылись двери и мы не поехали вниз. Он даже разговаривал формально.

— Благодарю вас за помощь. Нашли, что искали?

— Я чуть ближе, но сомневаюсь, что когда-либо найду это.

— Не сдавайтесь. Надежда для жизни необходима.

Лоскутный труп стоял в углу, отвернувшись от нас. Она легонько билась головой о стену и повторяла слово «радуга», вновь и вновь. Глад шагнул к ней и приобнял за спину, уложил крошечную голову ей на плечо.

— Простите, что мы не смогли вас ввести, — сказал он. — Через тысячу лет попробуем еще разок.

Падение

На поле великих дубов дождь унялся, но пелена облаков по-прежнему укрывала небеса. Без подсказок лунного света я несколько раз поскользнулся в грязи и вскоре отстал от Глада и мертвеца. Догонять никакого желания не было. Хотелось поговорить с головой без тела, которую я оставил под деревом. В мозгу у меня прокладывали тропы многие вопросы, но по-настоящему я хотел спросить у головы лишь одно: что она имела в виду, сказав «Вы так близки к тому, что ищете… но никогда не найдете».

Но все впустую. Когда я добрался до перекрученного дуба, головы там не было.

Машину я увидел у подножья холма. Труп лежал на заднем сиденье, но водительская дверца была открыта, Глад стоял рядом, положив руку на крышу. Он смотрел в небо, где в облаках обозначился небольшой разрыв. Я подошел, Глад заговорил, и, хотя первые несколько слов было не разобрать, остальные прозвучали ясно:

— …и узрел я звезду, что упала с небес на землю, и дан ему был ключ от бездонной пропасти.

— Не понял, — сказал я.

— Да, — отозвался он тихо. — Вам и не полагается.

— Слушайте, если это из-за моего опоздания…

— Не беда. Поехали.

Он медленно повел машину прочь от поля, обратно в знакомый мне мир. Ни там, ни там не было мне уютно, однако ходячие вынуждены мириться с такими дилеммами. Ходячий пойман между состояниями-близнецами — жизнью и смертью. Ему неуютно в гробу, в нем не рождается порыв творить и размножаться. Ходячий — не очень что-то и не очень ничто. Он полусущество, ведущее полужизнь.

Мною завладевала усталость. Разговаривать почти не хотелось, но слова возникли сами собою.

— Когда был в Верхнем хранилище, я попытался позвонить Шефу.

— Хорошая мысль, — сказал Глад. — Там прекрасный прием.

— Шефа не было.

— Знаю. Мне полагается знакомить трупцов с ним при Воссоединении. Но он прислал одного из своих прислужников.

— Да? — Я зевнул.

— Семиокого агнца. — Он нахмурился. — Выглядел он не очень. В одном глазу сосуд лопнул.

— Это знак?

— Да. Того, что он слишком много пьет. — Глад закашлялся — или рассмеялся, я не разобрал. — Сказал, что Девять чинов опять жалуются.

— Какие такие Девять чинов?

— Ангельских, разумеется. Серафы, херувы, престолы, власти, силы, господства, начала, архангелы и ангелы[63]. Они делятся между собой на три иерархических круга. Возникают трения. И зависть. Стычек тоже немало. Естественно, серафы всегда берут верх… Хотя, есть подозрение, мухлюют. — Он снова кашлянул. — Не важно. Они сердятся, потому что на нашей территории объявился самозванец под их личиной. Агнец говорит, что это лазутчик из Нижнего хранилища, и нам следовало Агнца уведомить — можно подумать, он не в курсе происходящего. Вот я и подыгрываю, говорю, что, раз полная власть в руках у Шефа, он же несет и полную ответственность, а мы в Агентстве не можем отвечать за сотрудников других отделов, если те решают нарушить границы и работать в свободное время…

Усталость и бремя этих сведений наконец вынудили мои мозги сдаться. Глад продолжал говорить, а я уснул, и снилась мне громадная прореха в укрытых облаками небесах, и из этой прорехи…

— Просыпайтесь! — говорил Глад, тряся меня за руку. Мы все еще сидели в машине, но уже выехали на узнаваемые дороги. — Мне вам надо кое-что сказать. Завтра вечером в Агентстве совещание. Неформальное. Вы вольны участвовать. Возможно, вам станет понятнее…

Я пробормотал что-то в ответ, уложил щеку на подголовник и вернулся в сон.

Стою на каменистой равнине у темной реки. Небо в черном дыму, тот валит из исполинской печи. Воздух пропитан вонью горящей плоти.

Дым оседает на дальнем берегу реки удушающим туманом, и не разглядеть, где кончается река и начинается суша. Я смотрю вверх. В облаках возникает громадная прореха, из прорехи падает ослепительный предмет. Он падает в грязь у моих ног: крошечная светящаяся звезда, ярче любого солнца. Мне страшно ее подбирать, я боюсь, что от ее жара у меня истлеют руки.

Хочу, чтобы рядом была моя возлюбленная. Хочу вернуть ей сережку, которую держу в кулаке. Хочу, чтобы она ждала меня на берегу реки. Хочу, чтобы она улыбнулась, завидев меня.

Сон исполняет мои желания. Я скольжу взглядом вдоль берега и вижу, что она меня ждет. Она смотрит на другой берег. Оборачивается ко мне и улыбается.

У нее семь очей.

Именование

Он прибыл на место встречи.

Здешние виды ему понравились. Они напоминали ему Нижний мир — с той разницей, что никакой крючкотвор не полез бы проверять его бляху, прежде чем разрешить ему перебраться через реку. И хотя во всех остальных отношениях бытие живцов было совершенно бедственным, они по крайней мере имеют некую свободу передвижения. О своих подчиненных он такого сказать не мог, однако, как повторял ему Хозяин, без порядка бы не было Хаоса.

Он прогуливался вдоль берега, пытаясь совладать с нетерпением. Он прождал тысячу лет, часом больше, часом меньше — ничего не меняет… Он устал слушать эту фразу у себя в голове. Она беспрестанно донимала его, как сердитый упырь. Да и не единственный это был раздражитель. Само странствие истощило его. Надежда отвращала его. Символы смущали. Ну почему все вечно такое невнятное? Почему он вынужден тратить столько времени, гоняясь за видениями? Будь он Хозяином, все обстояло б иначе. Всем своим демонам он выдавал бы точные распоряжения, по всем вопросам — от свежевания до толкования грез. Демоны того уж всяко заслуживали.

Он вздохнул. Путешествий в Верхний мир он более выносить не мог. Огонь, вода, неотвратимое вознесение… А возвращение и того хуже: кошмарный прыжок в пропасть, когда не знаешь, сваришься ли в темной Реке или рухнешь на черные камни. Сил ему хватит еще на одну попытку… И все-таки это едва ли было важно. В прошлом видения никогда не лгали — не солгут и теперь. Близился тот миг. То же древнее ощущение, оно пронизывает все тело: беспокойство мышц, щекотка, что взбегает по спине, истома завершения в груди. Даже если все укрыто ложью и двусмысленностью, одно оставалось ясным: ключ близок. И вскоре станет его — и только его.

Он чуть не позволил себе улыбнуться.

Существо приближалось с юга. Высокая статная фигура, кожа бледна, темные волосы. Несколько сумрачная к тому же — несомненно, полуживец. Более того, оно походило на персонажа, виденного в грезе. Но в этом ничего необычного: всякий раз, когда он являлся сюда, встречал живцов и полуживцов, подходивших под описание. Чего они все выглядят одинаково? Скверно уже то, что они все дышат.

Пора браться за работу, и ему нужно быстро подобрать личину. Какую взять? Может, что-нибудь чуточку менее обыденное? Мифические персонажи — его любимые: Локи, потомок великанов; Кецалькоатль, пернатый змей; Себек, бог с головой крокодила; Минотавр, освобожденный из лабиринта; Баба-яга, ведьма, покровительница дня и ночи. Какое богатство выбора, так мало времени… Но коварство уже утомило его. Прок от него есть, но, если применять слишком часто, возникает сумятица.

Решение пришло к нему вполне естественно: сегодня он будет самим собой.

Завидев его, существо остановилось. Не убежало, как он ожидал, и не завопило, как хотелось бы. Оно просто замерло, уставившись на него, и сказало:

— Как обычно. Такое происходит именно со мной.

Чтобы явить существу свою мощь, он выдул из ноздрей огонь, изрыгнул кислоту всеми ртами, стал бить по земле крыльями, драть ее, пока она не содрогнулась. Затем откашлялся и сказал:

— Аз есмь Абаддон Уничтожитель, ангел преисподней, оборотень, сокрушитель черепов, выжигатель душ, вожак падших ангелов, запертых в бездне.

— Сколько у тебя голов? Пытаюсь посчитать, но ты все время ими крутишь.

— Я ищу ключ от Великих врат Нижнего мира!

— А рога зачем?

— Молчать!

— Да я просто спрашиваю. Ты, судя по всему, собираешься сделать со мной что-нибудь кошмарное, а раз так, скажу-ка я все, что захочу, — впервые в…

Абаддон перебил существо устрашающим ревом из всех своих глоток разом. Залп вырвал деревья из почвы, сотряс здания до их основания и выдул реку из берегов.

— Вот красота-то, — заныло существо. — Теперь еще и слух пропадет.

— Аз есмь Абаддон, — повторил он сердито. — Я ищу ключ…

— Ну хоть не придется слышать, как люди ноют на мой счет у меня за спиной.

— …это древний Ключ. Если владеешь им — узнаешь его по силе его.

— А чего они хотели? Не все же время слава, удача и высокие темные незнакомцы. Иногда и висельники попадаются — уж они-то не врут.

Он возложил одну из многочисленных своих дланей существу на рот. Оно продолжило ныть и лопотать, но он обхватил когтями шею существа и придушил его ненадолго. Существо сделалось безвольным и послушным.

— Ключ по праву мой. Он у тебя?

— Нет.

— Знаешь ли ты, где найти его?

— Нет.

— Ты хоть полуживец вообще?

— Не знаю, — проскулило существо.

Ограниченный запас терпения у Абаддона иссяк. Он откусил существу руку. Оно отозвалось вполне удовлетворительно — на сей раз завопило, с заметным чувством. Абаддон подождал, пока существо почти умолкло, затем оторвал ему вторую руку. Вопли возобновились, хотя он не мог определить, стали они громче прежних или вдохновеннее — или же не изменились. Пока пытался найти ответ, воткнул когти существу в грудь, продрав одежду, плоть и сокрушив крошечные ребра. На сей раз никаких звуков не последовало, если не считать невнятного бульканья, однако тело лихорадочно забилось в смутно приятных Абаддону судорогах. Он оторвал существу ногу — проверить, продолжатся ли кривлянья, — а затем вторую, чтобы уж наверняка, однако существо совершенно обмякло, и слышно не стало ничего.

Живцы — сплошное разочарование. Никакой выдержки. Он с отвращением швырнул останки в реку и поплелся обратно в Нижний мир.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Нижнее хранилище

Странная встреча

Я проснулся не у себя в гробу.

Лежал на мостовой, полностью одетый, свернувшись клубком. Руки застыли от ночного инея. Я вспомнил, что уснул у Глада в машине, и решил, что он меня тут бросил. Подумал: как мило, что он не стал меня будить.

Кругом — сплошь живцы. Полчища их неслись быстро, энергично, решительно. Я медленно сел, сосредоточенно вперясь в асфальт. Без грима спрятаться мне было не за чем, и в глаза живцам я смотреть не осмеливался. Однако, вопреки моим предосторожностям, меня заметили. Все сложилось причудливо, даже по моим меркам, и произошло так быстро, что я не успел ничего сообразить. Я встал и краем глаза приметил рыжеволосую женщину. Стать и походка подсказывали, что она меня даже не заметила, но когда проскользнула мимо, она едва ли нечаянно повернула голову, рот у нее открылся, и она произнесла без выражения:

— Узнаешь его по силе его.

Я развернулся и побежал, но кровь у ходячих густая, медленная, и вскоре я утомился. Остаток пути до дома прошел пешком, кружным путем по темным улицам и переулкам. И не один лишь страх, что меня заметят, придавал мне осмотрительности. Вновь ввязавшись в дела Агентства, я пережил множество тревожных событий, и все они серьезно посягали на мою защищенность. Падения в обморок, Иеронимов визит, выговоры на рабочем месте, скорое изгнание из квартиры, постоянное чувство, что мною крутят, как хотят, противоречивые данные о том, чего я ищу, и даже о том, найду ли когда-нибудь вообще, а теперь вот еще и странные слова — от совершенно незнакомого человека. Мое бытие до последних нескольких дней было пронизано беспрестанным томлением, но давалось легче.

Придя домой, я запер за собой дверь. Выпил стакан воды, разделся, хорошенько вымылся, наложил грим и надел свежую одежду. Вынул сережку Эми из запакованной сумки и положил в задний карман тренировочных штанов, застегнул на нем молнию. Почувствовал себя лучше.

И отправился на работу.

Покой в сути

Дэйв, повелитель гриля, оказался в раздевалке — разглядывал свое отражение в зеркале. Вид у него был существенно хуже вчерашнего. Он сделался в большей мере прыщом, чем человеком.

— Давай, — сказал он ядовито, колупая волдыри местной зубочисткой. — Разгляди хорошенько. Это ты виноват.

— Не понял.

— Тот твой дружок, пару дней назад, который заразил младшего управляющего. Похоже, он и меня чем-то наградил.

— Сожалею.

— Правильно. У меня вид, будто я спал в железной деве.

Я хотел было сказать ему, что у меня есть косметика, которая скроет его прыщи, есть кремы и пудры, какие придадут ему обычный вид, позволят смотреть людям в лицо уверенно. Но внутренняя защита эти слова не выпустила, и поэтому я сказал:

— Какие нынче новости?

Это его, похоже, взбодрило. Он бросил давить угри, подобрал газету и зачитал оттуда вслух.

— Так. Вот это страннее всего прочего уж точно. Хотя начало ерундовое. Вот, слушай: «Убита местная ученая». Что-то типа «Женщина, изодранная до смерти исчадием ада» было б куда ярче, а? — Я ничего не сказал. — Ну короче. Отличная история о какой-то яйцеголовой, ее разорвали на куски у реки, — вроде некая тварь, которую какой-то местный хозяин моторки описал как — погоди, где-то оно тут было — «ангела, двадцать футов в высоту, с когтями вместо рук». Статья сообщает, что свидетель — «известный местный чудак», то есть псих. Но я ему верю. Это еще один знак. — Он хихикнул. — Дальше куча ахинеи про сбежавших пантер и про осуждение полицейскими галлюциногенных наркотиков, — но я-то считаю, что у нас тут серьезная расчлененка. — Он отвернулся и добавил завистливо: — Когти вместо рук. Какой прекрасный вариант уйти…

На некоторое время он вновь занялся переделкой собственного лица, молча. Затем подозрительно обвел меня взглядом в отражении.

— Пальчик?

— Да?

— Ты никогда не задумывался, что происходит с людьми после того, как они умирают?

— Нет.

— Так я тебе изложу свою теорию. Думаю, всех мертвецов выкапывают пришельцы, везут их на своих кораблях к далеким планетам, где мертвецов обратно оживляют и делают из них рабов, чтоб добывали руду, жарили еду и выполняли всякую другую грязную работу. — Он нахмурился. — Думаю, со мной так и случилось.

Он покончил с осмотром себя и попытался похлопать меня по руке — в порядке увертюры к прощанию.

Я оказался шустрее: он ко мне даже не притронулся. Переодевшись в желтый комбинезон и кепку, я проводил Дэйва до кухни, где остался толочься без дела, ожидая каких-нибудь указаний. Наконец один повар попросил мешок замороженных котлет из холодильника. Я послушался, но как раз когда уже взялся трехпалой рукой за ручку дверцы, услышал в нескольких микронах от левого уха писклявый голос. Младший управляющий.

— Опять опаздываем, да?

— Не знаю.

— Сегодня вы хотя бы ухитрились явиться до обеда.

— Простите, я не заметил…

— Что это у вас на руке? — перебил он.

Я в панике глянул вниз. Грим стерся? Когда управляющий начнет вопить? Швырнут ли меня в жарочный котел? Но грим был цел. Я тупо уставился на управляющего.

— Под ногтями, — пояснил он. — Это грязь?

Я пристальнее всмотрелся в руки. Я тщательно отмыл каждый дюйм своего тела, а крошечные полоски сухой глины на кончиках пальцев забыл.

— Да.

Лицо у младшего управляющего залилось краской и пунцовело все сильнее, пока не стало похоже на сердитый баклажан. Обычно тон у него был саркастичнейший, но тут он переключился в лекторский режим:

— Здесь, в «Бургере Бургере», мы требуем от персонала высочайших стандартов личной гигиены. Мы гордимся, что три года подряд выигрываем звание Чистейшего ресторана быстрого питания. Мы еженедельно расходуем миллионы на мыла, отбеливатели, средства для мытья рук, моющие жидкости, распылители-антисептики, средства для мытья туалетов, тряпки для влажной и сухой уборки, швабры, мешки для мусора, запчасти пылесосов и услуги мусорщиков. Наши рабочие поверхности моют и натирают пять раз в день, наша форменная одежда стирается и отглаживается ежесуточно, наши жарочные емкости опорожняются и отмываются триста шестьдесят пять дней в году. Стоит мне обнаружить хоть пятнышко жира на стальной ручке, я бешусь адски. Стоит мне наступить на…

Я ничего не мог с собой поделать. Сосредоточенность сорвалась с якорей, взгляд поплыл. Память завладела слуховым и зрительным каналами мозга: передо мной, словно в зоопраксископе, замелькали картинки, в сознании загомонили звуки, будто кто-то включил у меня в голове радиоприемник.

Где-то завопил чей-то рот.

Надо мной высится существо, режет дыры в моем трупе ритуальным ножом. Я умоляю его прекратить, но оно с наслаждением продолжает работу, глухое к моим жалобам. Убежать я не могу, потому что прикован к каменной плите, отвернуться — тоже: голова привязана, веки пришиты нараспашку. Лезвие кромсает плоть, мною владеет убийственная мука, она становится мною, превращает меня в ничто, в слабый голос раскаленного добела горения.

Теплый воздух смердит кровью. Каменистый пол этого потустороннего морга омыт ею. Я вижу, как нож сечет, втыкается, режет, обнажает сырую красноту моего тела, как выплескивает его наземь, а существо, что держится за это лезвие, говорит со мной тихим голоском, какой не вяжется с безумием его движений.

— Я всего лишь слуга, — говорит он извиняющимся тоном. — Один из мелких бесов, можно сказать. Но не пойми меня неверно, это для меня не просто какая-то работенка. Я б и на досуге этим занимался, будь у меня досуг… Потому что, если по правде, боль доставляет мне удовольствие. Мне нравится слушать, как ты орешь. Мне нравится быть причиной этого крика. А особенно мне нравится вот что: поскольку ты уже мертвый, потерять сознание не можешь, и поэтому, что бы я ни делал — а сделать я собираюсь много чего, — тебе не удастся избежать мук. Впрочем, сильнее всего услаждает меня мысль, что я — лишь один из тысяч бесов в этой пропасти, и все они заняты теми же пытками своих клиентов, каким я подвергаю тебя; удовлетворение, какое я получаю от того, что оно у нас у всех тут общее, умножается тысячекратно. Словно мы тут все одна большая счастливая семья… Ни с чем не сравнится.

Существо втыкает нож мне в бок, елозит им туда-сюда, поворачивает лезвие под ребрами. Я продолжаю кричать.

— Где она у тебя все-таки? Попадались мне и в грудной клетке, и в черепной коробке, у одного трупца даже в паху один раз нашел… Ты же не из тех нелепых случаев, когда ее вообще нет? Такое мне досадит не на шутку, и, уж поверь мне, это тебе не понравится. — Он еще раз поворачивает нож, где-то вблизи того места, где когда-то билось мое сердце. — Жалость какая. Я уж собрался было накрутить себя до ярости, но, кажется, не такой уж ты и необычный, как выясняется. Крошечная фитюлька, и хлопотать-то не о чем… Но приказ есть приказ.

Он лезет мне в грудь и обвивает когтями неподвижную, маленькую сердцевину меня, спокойную в сути своей, дергает за нее, выкручивает, пока сердцевина не расшатывается и не отрывается совсем; он вытаскивает ее наружу из моего трупа. В миг этого отделения моя телесная боль продолжается, а раны горят с силой, не известной мне при жизни, однако я перестаю кричать, перестаю плакать, перестаю сопротивляться. Я наконец знаю, что это означает — быть мертвым, — и протест мой слаб, и теперь уже слишком поздно.

— Нет, — говорю я тихо.

— …И, ну честно, вы, мне кажется, не слушаете даже сейчас. И в таком случае можем это зафиксировать: я посоветовался со старшим управляющим, и мы готовы дать вам последний шанс. Никаких больше опозданий. Никакой небрежности в одежде или поведении. И никаких друзей в рабочее время. Ясно?

— Да.

— Хорошо. Идите работать.

Я смотрел ему вслед: безупречный маленький робот, как раз таким работником я всегда стремился стать. Не надеялся оказаться в его жестком желтом форменном облачении или в его начищенных черных ботинках — и мне тысячу лет до его самоуверенной походки. Впервые с воскрешения я всерьез усомнился в собственной способности выполнять свою работу, обитать ходячим мертвецом среди живцов. Всего лишь мысль о пропасти между далеким идеалом и моим теперешним положением оказалась ужасной… И я бросил думать.

И тут заметил, что ко мне приближается Зоэ.

Мозги винтом

Вид у нее был встревоженный, насколько я мог судить. Ходячие становятся слушателями по привычке — но еще и потому, что плохо умеют читать чувства по лицам. Чтобы прийти к какому-либо заключению о чужих чувствах, им нужен огромный объем словесных и зрительных вводных, и зачастую эти заключения — лишь оценка, призванная решить главнейший вопрос: друг или враг? Именно из-за мороки толкования, а не из-за того, что Зоэ может оказаться не другом, я ждал, пока она заговорит первой.

— Ты прошлой ночью землетрясение почувствовал? — спросила она.

— Нет.

— Как тебе удалось?

— Я очень крепко сплю.

— Да по телику только про это с утра и было. Здания разрушены, лодки выбрасывало на берег, линии электропередач уничтожены, поезда сошли с рельсов… Никто не знает, из-за чего все это. — Она медленно покачала головой. — Здесь такого происходить не должно.

— Знаю.

Я постепенно осознал, что она расстроена. Давно погребенная часть меня захотела обнять ее за плечи, утешить, но все остальное во мне почувствовало, что этот порыв — угроза, и подавило его.

Она угрюмо улыбнулась.

— Это место, впрочем, уцелело, а? Если б на Хай-стрит упала ядерная бомба, «Бургер Бургер» остался бы единственным зданием на пятьдесят миль вокруг. И на работу являйся в те же семь тридцать.

— Тебе надо бросить эту работу. Она тебя удручает.

— Не волнуйся, — сказала она. — Я просто жду подходящего случая.

Она ушла. Я продолжил обслуживать, мыть и не отсвечивать; утро миновало в сером тумане. В ресторане было безлюднее обычного. Слухи о драках, массовой тошноте и вспышках болезней наплыву клиентов не способствовали.

Всю смену я то и дело возвращался мыслями к словам Глада, произнесенным на краю поля великих дубов: «И узрел я звезду, что упала с небес на землю, и дан ему был ключ от бездонной пропасти». Что это значило? И почему он сказал это мне? Я вновь и вновь вспоминал ту фразу, из-за которой так тревожился вчера: «Останетесь невредимы». А перед этим в той же речи он упоминал о неповторимом ключе, которым располагал Ад и который был утерян, когда прекратили бывшего помощника Смерти. Об одном ли ключе речь? Я попросту не знал. Оценка, выданная Гладу Несытом, оказалась точной: он разговаривал загадками. Его слова — на грани смысла и белиберды, и чем больше я пытался их истолковать, тем больше мой мозг извивался в мучениях. Кто его знает, может, он рассуждал о новой линейке рвотных блюд быстрого приготовления или давал мне ответы на все мои вопросы.

В обед я пошел искать Зоэ. Нашел — она спорила с Дэйвом. Повар настаивал на своей точке зрения, бешено маша руками, и вид у него был, как у слабоумной гориллы. Я постоял в сторонке, послушал.

— Конец света близок, — говорил Дэйв.

— Это было землетрясение, и всё, — настаивала Зоэ.

— Да ты посмотри на признаки. Расчленяют препода. На следующий день свидетели второго убийства описывают подозреваемого как огнедышащего демона. На другой день какой-то полудурок принимается бредить об ангеле с когтями вместо рук. А прошлой ночью нас потряхивает на шесть баллов по шкале Рихтера, а у меня телеантенна падает. Что дальше? Годзилла?

— Не идиотничай.

— Апокалипсис грядет. Без вопросов.

— Не могу я больше с тобой разговаривать. У тебя мозги винтом не в ту сторону.

Дэйв повернулся ко мне и улыбнулся.

— А ты что думаешь, Пальчик?

— Мне не кажется, что у тебя мозги винтом.

Мой ответ вызвал у него хохот, я же просто сказал правду. Я уже собрался пояснить, что мозги развиваются внутри черепа естественным путем и ввинчивать их совсем незачем вообще, но тут ко мне обратилась Зоэ:

— Пора сходить пообедать.

Чем дальше она уводила меня от нашего ресторана, тем громче билось у меня сердце: пуповина, соединявшая меня с местом моего найма, растягивалась до опасной длины. Но Зоэ не останавливалась. Она провела меня через площадь у автобусной станции, место, что видело события — такие давние, — приведшие в конце концов к моей смерти. Оттуда она свернула на улицу, которую я хорошо знал; она даже помедлила у моей входной двери.

— Ты не здесь ли живешь?

— До завтра — здесь.

— Я всегда хожу тут по дороге с работы. Иногда смотрю в твое окно и гадаю, дома ли ты. Что делаешь вечерами?

— Смотрю телевизор и ложусь спать.

Она рассмеялась.

— И я.

Чуть погодя она вновь остановилась.

— А вот тут живу я. Место — барахло, но ничего другого я себе позволить не могу, да и хозяин меня никогда не дергает.

— Любезно с его стороны.

— Забавно. Квартира вроде как двухкомнатная, но спальня больше похожа на собачью конуру. Тебе собаки нравятся?

Мы шли дальше. Я понятия не имел, что делаю и куда двигаюсь. Какая-то часть меня считала, что меня заманивают в западню, что Зоэ завлечет меня в темный переулок, где меня дожидается сердитая толпа с дубинками, ножами и острыми палками. Зоэ же остановилась напротив заведения, которое я знал, пока был живцом. Называлось оно кафе «Иерихон».

У меня имелось воспоминание о воспоминаниях, связанных с этим местом. Я знал, что бывал здесь с Эми и с женщиной, чье имя уже не помнил, а много позже навещал это кафе со Смертью и Мором… Но подробности ускользали, а я слишком устал, чтобы их ловить. Я оглядел зал. Даже не понимал, изменилась ли с моего последнего визита здешняя обстановка, и начал сомневаться, что события, которые здесь, возможно, происходили, хоть что-то для меня значили. И все же что-то похожее на чувство возилось у меня внутри. Опять ностальгия. Я вспомнил бородача, сидевшего за столиком у лестницы. Мозг подсказал мне, что теперь тот бородач работает на Агентство. Сообщил, что человека зовут Иеронимом и что именно здесь я впервые его увидел… Но я в это не поверил. Задумался, не ложь ли все мои воспоминания об этом месте.

Мы уселись за круглым столиком у окна. Зоэ заказала себе еду и пиво. Я ничего есть не стал, но выпил стакан воды. Она достала полупустую сигаретную пачку, сунула одну сигарету в рот и сказала:

— Где завтра ночуешь?

— Я об этом пока не очень задумывался.

— Нельзя же спать на улице.

Я пожал плечами.

— Не беда.

— А как же твои вещи?

— У меня их немного.

Она прикурила. У нее были угольно-черные волосы, трупно-бледное лицо, глаза, похожие по форме на гробы, а нос гладкий, как скругленное надгробие; однако губы розовы и пухлы жизнью. С чего это я вообще разговариваю с живцом? Что бы между нами ни происходило, оно должно сейчас же прекратиться: малейший намек на отношения за пределами работы — уже достаточная опасность. Я наблюдал за голубоватыми хвостами дыма, струившимися из кончика ее сигареты, а позади них видел этот пристальный взгляд, не связанный со мной. От страха я сделал слишком много допущений. Возможно, неверно истолковал обстоятельства, и чувств у нее ко мне не больше, чем к гардеробу или ковру… Насколько все было проще, пока я был жив. Когда умел читать людей с одного взгляда, знал, интересен я им или нет. А теперь сижу в капкане своего узкого стеклянного цилиндра, гляжу на искаженный молчаливый мир. С этим нужно кончать, с этим нужно кончать, с этим нужно…

— Что придает твоей жизни смысл? — спросил я.

— То, чего я еще не пережила. — Ответ прилетел тут же, словно она весь день обдумывала этот вопрос. — А твоей?

— Смерть.

— Круто, — сказала она, не смутившись.

— Я ее не боюсь, но ничто другое не значит для меня ничего.

— Понятно. Вся эта жизненная хренотень — полный бред. Попробуй скажи кому-нибудь, что им надо отдаться на милость работодателя на полвека, чтобы заработать денег, купить дом, водить приличную машину и окружать себя тем, что завтра станет шлаком, тебе в нос дали бы — и по башке. Но этим все мы и заняты. Безумие.

— Выбора нет.

— Не согласна. Все добровольно, однако мы делаем вид, что обязательно. А когда застреваем в этом, делаем вид, что это на самом деле не обязательно, потому что так это выносить легче. Говорим себе, что можем в любую минуту уйти и стать художниками, поэтами или музыкантами, и от этого нам делается хорошо — поскольку в таком случае не надо думать о том, чтобы за все это браться, можно продолжать истекать кровью в той же вечной ловушке. — Она затянулась сигаретой, выдула дым. — И, кстати, ты мне нравишься.

Я напрягся.

— Извини.

— Не надо. Дело не в тебе. Все равно нет его — осмысленного соприкосновения между одним человеком и другим, так что ничего особенного, и вообще. Просто нравишься, и всё. Ты мыслишь не как все другие люди, кого я знаю.

— Да.

— И говоришь мало.

— Мне довольно трудно самовыражаться.

— Правда? — Она улыбнулась и положила ладонь мне на руку. Кожа у нее была теплая и мягкая, как у моей матери. Я не смог шевельнуться. — Ну, так лучше, чем иначе. Некоторые говорят так, словно у них в мозг ввинчен краник, и приходится ждать, пока они не вспомнят, что надо бы его закрыть.

Она убрала руку. Я был в ужасе. Весь мой мир перевернулся на спину от одного прикосновения и трех кратких слов: «Ты мне нравишься». Я стоял на краю пропасти, глядел в бездну. Идти было некуда, только вниз. Это должно прекратиться.

— Мне нужно купить подарок другу, — сказал я.

— Помочь?

— Нет.

Она затушила сигарету и выдула последнее облачко дыма к окну.

— Кстати, о подарках. У меня для тебя подарок. Ничего такого, но раз он тебе так нравится… — Она расстегнула цепочку на шее и положила ее на стол передо мной. — Забирай.

В жизни я бы, наверное, поцеловал ее в щеку. В смерти я бы уполз в угол и сделал вид, что ее нет. Как ходячий мертвец я поблагодарил ее и сложил цепочку и анкх на ней к себе в нагрудный карман.

Мы простились. Я отправился в город, купил подарок и вернулся на работу — где меня ждал сюрприз.

Кровь девы

Раздор. Он сидел один за угловым столиком, спиной к стене. Умудрился как-то втиснуть свою обширную тушу в ярко-красный спортивный костюм и кроссовки в тон. Смотрелся как генетически модифицированная малина.

— Да не стой, мля, столбом! — прогремел он. — Иди сюда, сядь.

Его слышал весь ресторан, из-за чего несколько ярдов до столика оказались самым долгим странствием в моем существовании. Завершилось оно тоже скверно: он сграбастал мою руку, словно жилатье, тряс ее, пока у меня кости не затарахтели, а затем шлепнул меня по спине так, что я споткнулся и ударился лбом о стенку из ложного кирпича.

— Не ждал вас, — сказал я.

— Никто меня не ждет, — хохотнул он.

— Где ваш помощник?

— Дебош? То там, то сям. В основном по делам. — Он расплылся в улыбке, явив громадные зубы — булавы слоновой кости. — Все еще кличет тебя «тот чертов мертвяк».

Я не помнил за что и не стремился узнать. Просто хотел, чтобы этот день прошел побыстрее и мои обязательства перед Агентством оказались выполнены.

Раздор заорал через весь зал, чтоб несли еще еды. Заказ был длинный, в него входили два «Двойных Бургер-Бургера», один «Особый Бургер-Бургер», «Бургер-Бургер Х-тремальный Мясогруз» и восемь порций картошки. Заказ удлинился дополнительно: Раздор затребовал, чтобы ему прочли все меню вслух и чтобы еду с размеренными промежутками носили прямо к столику. Я уткнулся головой в ладони и не поднимал ее, пока заказ не принесли. Доставил его младший управляющий. Он вперился в меня так, будто я только что заколол его любимую змею в самое сердце.

Раздор бросился в атаку на обед по всем фронтам. Его короткие пальчики совали мясо в рот, словно солдаты, подающие боеприпасы. Чуть погодя он заговорил:

— Ты есть-то не хочешь?

— Я не голоден.

— Ведешь себя как труп.

— Мне все равно.

— А зря. Если люди узнают, кто ты, они тебе руки поотрывают.

Я обдумал это и съел пару ломтиков картошки. Он шлепнул меня по руке и отпихнул.

— Свою закажи! — рявкнул он.

Я нащупал анкх в нагрудном кармане и крепко его сжал. С предметами мне было безопасно. Они не выказывали чувств и не ждали их от меня, зато воплощали привязанности, которые я не умел выражать.

— Зачем вы здесь? — спросил я.

— Чуток по делу. Чуток ради удовольствия. — Он утер котлетный жир с губ. — Удовольствие снова тебя видеть, хотя, если честно, смотришься ты так, будто паре кулаков рожа твоя не понравилась… Ну да ладно. Давненько не виделись, а я тут подумывал, как ты справляешься. Рад, что ты справляешься.

— Это нелегко.

Он похлопал меня по плечу. Будто меня подолбили молотами.

— Прими совет — скажи этим, пусть засунут себе эту ‘баную работу куда поглубже.

— Дело не в работе… Я ищу кое-что.

— Чего ж не нашел?

— Я даже не знаю, что это.

— Скверный зачин. Я б на твоем месте бросил.

— По-моему, иначе мне никак. Только продолжать.

— Говенный подход. Ты совершенно волен поступать как хочешь. Слушай: дуй домой, найди что-нибудь мельче себя и замучай до смерти. Гарантирую — сразу полегчает. — Он вновь стукнул меня и сбил со стула. Когда я встал, он хмурился. — Ладно, короче. Я обычно терпеть не могу фуфло, которое несет Глад, но он, возможно, тебе уже сообщил: узнаешь, что ищешь, когда найдешь. — Он зримо содрогнулся, пол под ним задрожал. — Черт бы драл! В голове не укладывается — я это произнес.

— Спасибо. Не уверен, что в этом есть прок, но…

— Ладно, хватит про тебя, давай про меня. Ты готов к вечеру? Глядя на тебя, сомневаюсь, но, как я уже сказал, мой помощник занят, а нищие лакеев не имеют… Кстати, хочешь, скажу тебе, как запросто найти то, что ты ищешь?

Внезапность этого вопроса застала меня врасплох. На миг я утратил дар речи. Но чуть погодя кивнул.

— Правда хочешь знать? — уточнил он.

— Да.

— Ответ тебе не понравится.

— Прошу вас. Скажите, и всё.

— Конечно. — Он вгляделся в меня с великой серьезностью. — Если хочешь найти то, что ищешь, нужно в День всех святых выпить кровь девы.

Я уставил на него пустой взгляд.

Долго он держаться не смог. Рот у него раззявился, смех попер из него, словно пули из автомата. Заметив мое лицо кирпичом, он выпустил еще одну очередь. И вот уж закачался на стуле, хлопая себя по пузу от восторга.

— Это, мля, шутка, недоделанный ты жмурик! Сколько вообще дев в наши дни, по-твоему? Жопа этому рынку… Или наоборот? — Он ржал неуправляемо, пол дрожал, как при маленьком землетрясении. Я вновь слетел со стула. Вставая, глянул на стойку: младший управляющий наблюдал за мной, как кот за раненой птицей. Нужно угомонить Раздора.

— Вы сказали, что вы еще и по делу.

Слова мои добрались наконец до цели. Он прекратил ржать и утер с глаз слезы.

— И то правда. Спасибо, что напомнил. Кровь девы в День всех святых… Надо рассказать Дебошу. — Он пригладил косматые рыжие патлы и глупо улыбался, пока не утихли его припадки веселости. — Ладно. Дело в следующем. Ты меня бьешь, я тебя бью в ответ, ты опять меня бьешь, и…

— Что?

— Говорю же. Ты бьешь меня…

— Нет. — Во мне поднялся протест. Я был верен своему работодателю и устраивать еще одно недоразумение не хотел. — Не буду.

Я ожидал, что Раздор порвет меня на части или по крайней мере ощерится от отвращения, но он лишь пожал плечами.

— Как хочешь, — хмыкнул он. — Я всегда говорил, что ходячие — они не прикольные. Тем не менее сейчас я по-дружески советую тебе спрятаться.

Он подождал, пока я вернусь в кухонную часть зала, все это время долбя кулаками в стену. Затем выдернул нитку из своего спортивного костюма и рявкнул на нее. Затопал ногами по имитации каменной плитки. Лицо у него делалось все краснее. Наконец он встал, вежливо кивнул мне и, одной рукой вырвав столик из креплений в полу, разбил его о стену. Другой рукой он взялся за свой стул и метнул его через всю залу, на тридцать ярдов, прямиком в витринное окно.

— Давайте, мля, устроим тут движню! — взревел он.

Последовавший разгром был стремителен, беспорядочен и безжалостен. Я беспомощно смотрел, как Раздор без всякой очевидной логики мечется по залу, выдирает мебель, рвет меню зубами в клочья, пробивает кулаками стены и потолочные плитки, швыряет стулья в двери, окна, пластиковые перегородки и во все, что попадалось ему на глаза. Он сокрушил все до единого светильники, разбил все зеркала, размозжил все унитазы, выдернул все краны и превратил в труху все пепельницы, солонки и емкости с приправами. Устроил драку с двадцатью людьми, не меньше, и подытожил, выкинув их на улицу; остаток клиентов и персонала защищались от постоянного обстрела снарядами как умели. Но и этого не хватило. Когда ярость Раздора утихла, ресторан был разгромлен, кругом кричали люди, на земле лежали и стонали десятки покалеченных.

На все это у Раздора ушло чуть менее трех минут.

Так долго без ответа

С работы я ушел тут же. Счел, что мое присутствие приведет лишь к наказанию. Переоделся в уличную одежду и прямиком двинулся на кладбище, ни с кем не попрощавшись.

Кладбищенская земля хрустела у меня под ногами. Стоял холодный яркий день, траву укрыло инеем. Я остановился на миг у своего давнишнего участка, склонил голову в память о покойниках, что когда-то были моими соседями по почве. Задумался, там ли они все еще или их забрали на Воссоединение.

Родители ждали меня, как обычно, у стены.

Я сказал им:

— Я все еще думаю об Эми. Навещал ее однажды, немало лет назад, наверное, не знаю, потерял счет. Но я так нервничал, что забыл проверить грим перед выходом. Посмотрел на себя в зеркало, когда вернулся домой. Жуткий вид. Казалось, будто плоть сыплется с костей. Выглядел безобразнее мертвеца с трехлетним стажем.

Я лег на холм у надгробия. Земля заросла травой и сорняками, но я разгреб былинки и листья и прижался лицом к почве. Кожа вскоре похолодела, как замерзшая земля.

— Она открыла дверь и упала в обморок. Не знаю, чего я не развернулся и не ушел. Надо было. Не хотел, чтобы она еще раз меня увидела: слишком много она для меня значила, пока я был жив. И я бы ушел, если б не отвлекся: на полу рядом с ее головой лежал маленький серебряный предмет. Сережка. Она будто бы блеснула, когда я на нее глянул. Нагнулся и подобрал ее… И тут она очнулась.

Я прижался ухом к земле. Родители не отвечали.

— Она закричала. Это не ее вина. Но я все не уходил. Мы так давно не виделись, и я не мог на нее наглядеться. Кожа, казалось, стала розовее с тех пор, какие я помнил, волосы — темнее. Я стоял и смотрел, как движутся ее губы, видел, как страх подымается в глазах, и, вопреки любым моим инстинктам, слова ускользнули у меня изо рта. Я сказал: «Прости, что я умер. Прости, что воскрес. Прости, что мы перестали друг друга любить. Прости, что мы не прожили и не состарились вместе. Прости все мои слова, из-за которых ты сердилась, огорчалась или обижалась. А сверх всего прочего прости, что я вернулся. Не потому, что я жалею об этой встрече, а потому что тебе больно видеть меня». Развернулся и ушел — слишком поздно, как обычно, — и слушал, как кричит и визжит мне в спину женщина, которую я более не знал. — Я устало вздохнул. — Но сережку я храню до сих пор.

Я выдохся. Вцепился в землю и уснул, в уюте и безопасности рядом с людьми, которые когда-то меня любили. Когда наконец пошевелился, уже стемнело. Тело спереди онемело, и я не сразу смог скатиться с холма, а затем — хотя бы сесть. Потянулся к могиле и погладил надгробие пальцами.

— У меня есть друг. Если б я был жив, возможно, у меня были бы к ней чувства. А сейчас это лишь воспоминания о них. — Я еще раз прижался щекой к земле. — Какая-то часть меня хочет жить, хочет чувствовать, хочет, чтобы эта полужизнь кончилась, а другая была бы рада просто лежать здесь с вами — трупом, как прежде. — Я стукнул по земле кулаком. — Я так запутался. Пожалуйста, поговорите со мной. Прошу, наставьте меня. Прошу вас… Хоть слово, хоть один скрип, хоть слабый стук. Я так долго ждал без ответа.

И я сжал кулаки, и замолотил по земле, еще, еще, еще — и каждый раз прижимался ухом к могилам, и каждый раз не слышал ничего.

Страх разлуки

Ночь усыпало звездами. Островками света в океане тьмы. Это зрелище утратило силу меня трогать, но все еще влияло на мышцы у меня в шее, вынуждая смотреть в небо. Пока был жив, небо напоминало мне о моей незначительности в бескрайней безразличной Вселенной, но сейчас мне этого напоминания и не требовалось. Чтобы подтвердить мою ничтожность, хватало и одного взгляда на живца.

Я опустил голову и увидел Агентство. Снаружи стояли четыре автомобиля, самый новый — здоровенный красный фургон, зажатый между «метро» Смерти и «2-си-ви» Мора. Я взошел по ступенькам к парадному входу, вновь споткнувшись о последнюю, однако на сей раз ухитрился не упасть. Это придало мне уверенности, и я смело постучал в дверь — и даже выпрямился, когда она отворилась.

— Чего надо?

Говоривший оказался маленьким, несколько надменным юнцом, облаченным во все белое — от туфель до просторной плоской кепки. Лицо ему укрывали наросты и шрамы всех мастей, от простейших угрей на подбородке до давно созревшего фурункула на лбу. Выглядел он, как сокращенная версия Мора, и я решил, что это его помощник.

— Я пришел на совещание.

— Кто вас пригласил?

— Глад.

— Значит, Глад — дурак.

Он захлопнул дверь у меня перед носом, но оставил незапертой. Я подождал минутку, после чего толкнул ее снова. Помощника не было видно, и, в отличие от первого дня, в прихожей не осталось ни единого мертвеца. Впрочем, на правую стену опиралась одинокая несчастная фигура. Кто-то огромный раскачивался вперед-назад на пятках и крепко сам себя обнимал. Иероним.

— Что случилось? — спросил я.

— Мой диск по-прежнему сломан, — взвыл он. — Каждый раз прошу Несыта добыть мне новый, а он просто надо мной смеется. Все надо мной смеются, хотя у меня новый мозг.

Я ничего не сказал. Встал рядом с ним и подумал, не посочувствовать ли, но поскольку понятия не имел, как это делается, поначалу не делал ничего. Затем осторожно положил ему руку на плечо. Странное ощущение — и не такое неприятное, как я ожидал; хотя первым устанавливать контакт — опыт для меня как для ходячего исключительный, я привыкал к нему с поразительной прытью. Постоял с Иеронимом, поглаживая его по руке и слушая его жалобы. Нам обоим, похоже, становилось от этого лучше.

Чуть погодя до нас из конторы в конце коридора донесся раскатистый хохот. Через миг дверь открылась, и появились четыре всадника Апокалипсиса со своими помощниками. Все, кроме Смерти и Глада, лыбились.

— Кровь девы на День всех святых, — насмешливо говорил Мор на ходу. — Какой же вы идиот!

Смерть взял Иеронима за руку.

— Идите внутрь, — сказал он. — Можете сидеть рядом и вести протокол. А потом мы займемся особым прекращением — я вам позволю произвести иссечение самостоятельно. — Настроение у Иеронима резко улучшилось. Он воодушевленно кивнул, хлопнул в ладоши и пошел за всеми в столовую. Смерть обернулся ко мне. — Давайте с нами. Собрание неформальное, свободных мест нет, но мы что-нибудь придумаем.

Семеро сотрудников Агентства устроились вокруг стола, где мест было на четверых. Мне предложили хлипкий трехногий табурет в углу, что вряд ли лучше, чем стоять. Раздор освободил себе пространство, пригрозив возмездием любому, кто его толкнет, наступит ему на ногу или даже просто заденет колено, после чего Смерть встал и открыл совещание.

— Сегодня у нас пара быстрых дел… Во-первых, Шеф поздравляет всех с крайне успешным выполнением Воссоединения. Кроме всего одной партии трупцов, предназначенных для Нижнего хранилища, одного пока не размещенного трупа из старого Архива, а также одной утраченной головы без тела, процесс завершен. Итого сто двадцать восемь тел за три дня. В результате после завтрашнего переезда Агентства и в прямой связи с тем, что я скажу далее, Шеф гарантировал нам всем продление отпусков.

Иероним воодушевленно захлопал, но осекся, увидев, что никто к нему не присоединился. Смерть сочувственно улыбнулся.

— Второе на сегодня: Шеф подтвердил, что сокращение человечества будет достигнуто путем корпоративной реструктуризации. Как я уже говорил, в краткосрочной перспективе это означает продление отпусков, но в долгосрочной нас всех ожидается заметное уменьшение рабочей нагрузки. Какую именно форму примет реструктуризация, в данное время неясно, но, думаю, можно уверенно говорить, что недавний всплеск анонимных прекращений — показатель грядущих событий и что до некоторой степени это была проба пера перед более серьезным вмешательством…

Я попытался не рассредоточиваться, но все втуне. Я вымотался. В глубине глотки засел зевок, какой не запретишь себе, и вскоре он принялся распространяться на всю мою голову. Спустилась густая сонная дымка, остаток совещания задохнулся под ней, но глубоко внутри тумана мое внимание привлек знакомый голос.

— Почти кончено, трупец.

С излишне жестоким вывертом демон медленно извлекает нож из моего трупа. Боль сокрушительна, но мои крики делаются все слабее. Теперь они мне самому кажутся ненастоящими. Ощущаю себя пустым, изъятым из себя же, отделенным от того, что меня окружает. Больше не верю, что я есть: знаю, что я был. Хочу лишь одного: уснуть сном мертвых.

— Она уже отправлена вниз, к Абу, — продолжает демон. — Аб с ней разберется, но вряд ли рухнет от изумления. Не очень-то она, что называется, большая, как ни напрягай фантазию. Чем ты занимался, пока жил?

— Да так, — отвечаю я между стонами.

— Ну тогда понятно. Пространства для роста у нее не было. У нас таких с недавних пор все больше — не то что в былые дни. В те поры они и находились-то без особого труда. — Он ностальгически вперяется куда-то чуть повыше моей груди и праздно втыкает нож мне в ребра. — Ладно. Еще одно дело, и мы всё. Гореть тебе нравится?

— Нет.

— Отлично. В таком случае должен сообщить, что я собираюсь приложить к твоей шее раскаленное добела железное тавро. И, возможно, подержу его дольше необходимого — такое у меня настроение. Серьезно, если ты думал, что нож — больно, это в сотню раз хуже. Почувствуешь себя как внутри жаровни. К концу будешь умолять меня вновь взяться за нож, но, как бы ни хотел я тебе потрафить, у меня в этой смене еще много клиентов.

Он ненадолго исчезает и возвращается со скворчащей, дымящейся, полурасплавленной плюхой металла, приделанной к длинному раскаленному докрасна стержню. Демон держит его как ни в чем не бывало, будто это ручка метлы.

— Согласно условиям моего договора найма, я обязан уведомить тебя, что эта процедура снабдит тебя уникальным знаком-определителем. — Он угрожающе помахивает железкой прямо над моей шеей; я ощущаю, как сильный жар опаляет мне плоть. — Просьба сообщать этот номер во всех дальнейших делах с нашей корпорацией. Не пытайся устранить, исказить или любым иным способом видоизменить этот знак. В случае нарушения мы это обнаружим и накажем тебя всеми мыслимыми кошмарными пытками, какие я даже не стану тебе тут описывать, — но, будь уверен, они гораздо хуже этой. — Он собирается начать, но медлит. — Экий я нехороший — чуть не забыл… Я также обязан сначала сообщить тебе номер. 7218911121349. Спасибо за понимание.

Железо нисходит. Где-то вне меня — скворчащий звук, облачко плотного пара, едкая вонь плавящейся плоти. Внутри я содрогаюсь в мучениях — в сердцевине солнца.

Я начал крениться на табурете. Попытался удержаться, но лишь усилил крен, завалился вбок и сильно стукнулся головой о стену. Из меня вышибло дух. Когда очнулся, меня трясло от памяти о таврении, надо мной стоял Мор, а Смерть и Раздор глядели у него из-за плеч.

— Что я вам говорил? — ощерился Мор. — Страх отделения. Всех их пробирает в конце.

Зовите меня Винсент

Совещание быстро сошло на нет. Смерть скомканно попрощался и проводил Иеронима до машины, Мор одарил меня взглядом, какой и Горгона отвергла бы как чрезмерно обидный, а Глада, когда тот был посреди пожелания мне удачи, перебил Раздор.

— Для этих телячьих нежностей времени нету, — сказал он. — У нас сегодня прорва работы… Вся трепотня — по ходу дела. — Он отвел меня в контору, забрал пачку бумаг и заспешил по пустым коридорам к черному ходу, болтая без умолку: — Ты заметил, что никто даже не упомянул о моем предпочтительном варианте, вопреки тому, что до сих пор это было самое действенное и эстетически удовлетворительное решение. Но, очевидно, термоядерная война больше, мля, не в моде… Вот что меня бесит не на шутку, впрочем: я выдал Шефу рекомендацию, которую отвергли без всяких вообще переговоров. Хочешь, скажу про рекомендацию?

— Не очень.

— Супервулканы. Охренеть же какая идея, а? Пиротехника — за мной, есть у меня такой небольшой дар, применяем этот подход в стратегических точках по всему земному шару. Тут тебе и массовое уничтожение, и мгновенное захоронение. Сплошные каникулы дальше. — Мы спустились по лестнице в сад, где он остановился и созерцательно огладил бороду. — Помпеи — это мое, как ты понимаешь. Великолепная работа.

Я услышал вдали ожесточенный лай, и воспоминание, которое я не мог ухватить, взялось покусывать края моего сознания.

Раздор вынырнул из своих грез.

— Впрочем, незачем с тобой про это — ты ж ни бельмеса ни в чем не смыслишь. Вот ТДВ. — Он выдал мне бумаги, я затолкал их в карман куртки. — В погребе найдешь с десяток трупов. Тащи их оттуда, пусть подписывают договоры, прихватывают какие-нибудь шмотки, встречаемся через десять минут во дворе. И чтоб ни один не поцарапал мне краску на микроавтобусе.

— А вы куда?

— Переодеться. — Он расплылся в улыбке. — В конце концов, я ж старого друга закидываю. Везучий гад нынче домой едет.

Погреб с моего последнего визита изменился. Пол завален переломанными деревяшками вперемешку с какой-то одеждой и папками на кольцах. От ящиков из нержавейки вдоль стен целыми остались лишь очень немногие, остальные же валялись по всему погребу. Почти весь металлический каркас, в который вставлялись те ящики, тоже был вырван, многие напольные плитки растрескались или запачкались. Кроме того, по стенам громоздилось несколько знакомых предметов мебели, в том числе маленький черный столик Мора, один из гардеробов Смерти и мягкое кресло, которое я запомнил еще со времен, когда работал тут подмастерьем.

Прежде чем пробраться сквозь эти завалы, я глубоко вдохнул, а затем направился к двум оставшимся стеллажам справа. По пути споткнулся о что-то маленькое и мягкое, и оно улетело через всю залу. Я б и не обратил внимания, но оно решило заговорить.

— Смотрите под ноги!

— Простите. Я не хотел вас пинать.

— Да что вы говорите? Еще один случай ошибочного установления личности?

— Да нет, в общем. А вы где?

— Здесь… Нет, пониже. Не все из нас благословлены столькими частями тела, как вы, полуживец. Они вашего брата так называют, верно?

Наконец я это увидел: оно пряталось в тени перевернутого ящика. Я его запомнил — видел вчера. Маленькое, куцее нечто без тела, рук и ног — это существо когда-то было мужчиной, а сейчас больше походило на бродячий гриб. Голова, к которой были грубо пришиты две ступни и две кисти рук.

— Что уставились?

— Никогда не видел такого мертвеца, как вы.

— Ну так вот вам, напрягите мозги — и вся недолга.

Он заковылял ко мне по-утиному, будто изготовился к долгому разговору. Помня о наказах Раздора, я попытался опередить его.

— У меня много дел.

— Знаю — Воссоединение. Наслушался я, как эти мертвые головы наверху болтают, с тех пор как тут оказался. Все остальные трупы только и делают, что стонут о ярком свете да избытке простора, но я вам так скажу: имеете уши — подслушивайте. Поразительно, каких сведений можно набраться, если просто стоять в коридоре. Я все знаю о вас, к примеру. Слышал, вы что-то ищете…

Мне уже поднадоели мертвецы, раздающие советы. Ни один пока не сказал мне о моем поиске ничего достойного, и вряд ли эта двустопая голова может что-то изменить. Смерть был прав: они способны на все, лишь бы сбежать.

— Я занят, — сказал я. — Позже поговорим. Вот вам.

Я нагнулся, выдал ему один договор и пошел к ящикам, как и собирался. Моя резкость его не смутила.

— Я когда-то боялся смерти, — сказал он, следуя за мной по пятам. — Что, в общем, неудивительно, если учесть, как она в итоге произошла. В смысле вы гляньте на меня: туловище порвали на тысячу кусочков и сбросили с моста! Не странно, что они не утрудились меня собрать. Зато я осознал, что загробная жизнь не так уж плоха, когда пообвыкнешься. Хотя кое-какое осмысление нужно. Сначала паникуешь, потом смиряешься, потом приспосабливаешься…

Сколько-то он продолжал разговаривать в том же ключе; я занялся своим делом — помог одиннадцати растерянным трупам выбраться из своих ящиков. Я не очень прислушивался к словам моего собеседника — вплоть до последней фразы, которая явила память, невероятную для убитого его способом.

— Кстати, — сказал он, — фамилия моя Роуч… Но вы зовите меня Винсент.

В погребе было тихо. Трупы вяло выстроились передо мной в неровную шеренгу. С левого ее конца меня пристально разглядывал Винсент, а справа стоял величественный скелет, покрытый клоками и полосками разлагавшейся плоти. Я не разговаривал, лишь выдавал указания и договоры. На меня давила спешка. Некогда вопросы задавать.

Дважды проверив, что все ящики пусты, я понес Винсента вверх по лестнице к микроавтобусу. Остальные послушно двинулись следом. Раздор еще не вышел, и я велел группе ждать моего возвращения. Парадный вход по-прежнему был открыт, я вошел, не дожидаясь позволения, и заглянул в первую комнату справа. Я едва ли не улыбался. Радовался достигнутому: успешно выполнил поручение. Вызвал мертвецов из ящиков, раздал им договоры, оставалось лишь добыть им одежду.

Я был в старом Архиве, где мертвецов одевали в предыдущие два дня. Эту комнату тоже вывезли, остался лишь вытертый бурый ковер и один большой гардероб. Другие три и все стеллажи уже исчезли — что объясняло происхождение деревянных обломков в Хранилище. Решив, что шорты, футболки и все прочее могут быть лишь в одном месте, я открыл гардероб.

Внутри сидел труп.

По многочисленным порезам и распухшему лицу я узнал женщину, которую не пустили прошлой ночью в Верхнее хранилище. Она меня тоже вспомнила. Улыбнулась и сказала:

— Вы свою радугу нашли?

— Мне сказали, что ее не существует.

— О, существует. Я точно знаю.

Мне не хотелось увязать в очередном разговоре, и потому я забрал десяток пар солнечных очков с верхней полки и все футболки, какие тут нашлись. Футболки оказались белые, дешевые и украшенные простой надписью спереди. Надпись гласила: «АПОКАЛИПСИС: ВОПРОС ЛИШЬ ВРЕМЕНИ». Шортов я найти никак не мог, пока не догадался, что на них сидит мертвец.

— Вы не могли бы выйти?

Она покачала головой.

— Мне велели не двигаться.

— Всего на минутку.

— Нет. Мне здесь нравится. Здесь безопасно.

Я вздохнул. Ничего с ней не поделаешь — если только не вытаскивать ее силой. Я подобрал одежду и уже собрался уйти, но она меня остановила.

— Погодите! Что вы сделали со своими руками?

Я глянул вниз. Руки показались мне такими же, как и обычно: трехпалая левая, четырехпалая правая. Однако впервые со смерти мне хватило ума уловить возможность и готовность действовать.

— Хотите взглянуть поближе?

Она оперлась на меня, подалась вперед, качнулась и выпала на ковер. Я быстро забрал шорты — ярко-оранжевые и красные узоры в виде мигающих пламен — и сложил их поверх футболок и солнечных очков. Нагнулся подобрать их, и тут она с силой вцепилась мне в запястья.

— Как вы умерли? При пожаре?

— Нет. Прошу вас — я опаздываю.

— Вы разве ничего не чувствуете? — настаивала она.

— Совсем ничего. Отпустите меня.

— Вы же мучаетесь.

— Да ну, все в порядке.

— Разве не видите, что они истлели? Не чуете запах плоти?

Хватит с меня — все нормально у меня с руками. Я поблагодарил ее за заботу, вырвался, собрал одежду — но ее вопрос уничтожил во мне уют и заменил его на глубокую тревогу.

Я вернулся к машине. Раздор ждал меня вместе с упомянутым попутчиком. Я тут же узнал его, что не убавило изумления.

Цербер, трехглавый пес.

Очень долго

Адская гончая жадно обнюхивала собравшихся мертвецов, особое внимание уделяя скелетам. Она сочла первых двух неаппетитными, а вот третий для нее оказался неотразимым: несколько секунд попускав слюни, Цербер сомкнул троицу мускулистых челюстей вокруг большой и малой берцовых и надпяточной костей. Скелет воспротивился и энергично затряс ногой в тщетной попытке освободиться. Наконец вмешался Раздор: расцепил челюсти, погладил пса по головам и скормил им что-то маленькое и пушистое.

— Чур не кусаться, — сказал он примирительно. — Хороший мальчик. Лежать. — Он подождал, пока собака подчинится, и обратился ко мне. — Ты опаздываешь — хотя чего я ждал от ходячего… Что скажешь о моем наряде?

Я так сосредоточился на Цербере и его лютом нападении, что совершенно не воздал должное официальному облачению Раздора. Основа его — кимоно элегантно приглушенных оттенков красного, украшенное на груди простой эмблемой в виде клинка. Поверх кимоно, защищая тело, имелся мощный доспех в самурайском стиле. Тряпичный пояс, туго обернутый вокруг Раздорова брюха, завязывался спереди, справа на нем висел кинжал, слева же на поясных шнурах крепился церемониальный меч. На ногах у Раздора были красные носки и пеньковые сандалии в тон. Волосы он умаслил, зачесал безупречно гладко и стянул в узел на макушке. И лучился гордостью из своей косматой бороды.

— Впечатляет, — сказал я.

— Ну? Я подумывал, не одеться ли, как эти прилизанные генералиссимусы с орденами по всей груди, но они теперь повсюду. Хотел, чтоб был, блин, класс. Тут двадцать ярдов шелка.

— Вам идет.

— Тебе не кажется, что в талии туговато?

— Нет. Безупречно по мерке.

— Великолепно! Тогда погнали этих ‘банцов в путь. Приглядывай-ка за Цербером, а?

Он быстро сложил в машину принесенную мной одежду, открыл три из пяти дверей в микроавтобусе и препроводил мертвецов внутрь, одного за другим, применив метод Агрессивного запихивания. Я опустился на колени перед псом. Две головы немедленно облизали меня от макушки до пят, а третья угрожающе зарычала и смерила меня таким взглядом, словно я представлял собой исключительно ходячий ужин. Я отодвинулся на безопасное расстояние и еще раз осмотрел свои руки. С ними совершенно явно ничего такого не происходило — еще три пальца добавить, и были бы без изъяна. Я решил, что изрезанная женщина, должно быть, во время сборки недосчиталась части мозга.

Раздору удалось затолкать большую часть трупов на заднее сиденье, но с двумя скелетами у него не складывалось. При одном его подходе торчали чьи-нибудь ноги, при другом — дверь не закрывалась из-за чьего-нибудь черепа. Третья попытка увенчалась лишь полным ухом оскорблений от одного из мертвецов, которому впился в шею чей-то острый локоть. Казалось, для этой последней пары не было места — ни лежа, ни сидя, ни стоя; в конце концов у Раздора истощилось терпение. С ревом и градом матерщины он выхватил из-за пояса длинный меч и разрубил скелеты на кусочки, аж кости полетели — и в машину, и по всей мостовой. Я нырнул в укрытие, что позволило Церберу ухватить себе пару чьих-то кистей и коленный сустав. Раздор собрал остаток костей и швырнул их в багажник, после чего открыл пассажирскую дверцу.

— Ладно, мальчик, — сказал он. — На переднее. Хорошая собачка. — Цербер послушался, задорно сиганув в пустое кресло, где с удовольствием занялся украденным лакомством. Раздор закрыл дверь и повернулся ко мне. — Тебе назад.

Доказать я этого не мог и свои выводы Раздору объявлять не собирался, однако манера езды у него была несколько хуже, чем у Смерти. Топча сцепление, словно ядовитую змею, дергая коробку передач до полного ее смирения и полностью пренебрегая тормозами, Раздор несся по городским улицам. Он вел быстрее, беспорядочнее и с меньшим вниманием, чем кто угодно на моей памяти, и пока мы добрались до кольцевой, он едва избежал столкновений с уличными фонарями, почтовыми ящиками, светофорами и поздними пешеходами. Он все время либо развлекал Цербера похвалами и угощениями, либо со всей мочи рьяно орал похабные армейские песни. Я занимал себя, глазея на косматые алые игральные кости, висевшие у него на ветровом стекле и мотавшиеся туда-сюда при каждом маневре. Их движение и гул мотора загипнотизировали меня и убаюкали до эдакого транса — где я отчетливо услышал безошибочно мамин голос.

— Что случилось? — спросила она.

— Не знаю, — всхлипывал я. — Плохой сон приснился.

Мне было девять. Личность, отдельная от родителей и окружения, человек, осознающий время. Мама села на край моей кровати и обняла меня за плечи. Мне полегчало, но боль внутри осталась, а снаружи — плач.

— Про что был сон?

— Я стоял в поле. Думал, что один, но ты там тоже была, и папа. — Память душила меня, как черное одеяло.

— Да вроде хороший сон.

— Ужасный. Я с вами разговаривал, а вы молчали.

— Мы, наверное, спали.

— Солнце светило. Мне было тепло. Но я был рядом, наклонился, взял тебя за руку…

— Так.

— Она была холодная! — Я взвыл. — И у папы тоже. Вы не двигались. Я все кричал, чтоб вы проснулись, но вы не просыпались. Я дергал и дергал тебя за руку, но ты лежала, и всё. Даже глаза не открывала!

Я очень испугался. Слезы катились у меня по лицу. Желудок завязало в узел, никак не распутать.

Мама взяла меня на руки и крепко прижала к груди, принялась качать.

— Все хорошо, — шептала она. — Тш-ш-ш. Все хорошо. — Она укачивала меня, как младенца, каким я все еще хотел быть, но разговаривала со мной, как со взрослым, каким я стану. — Мы еще долго не умрем, — говорила она успокаивающе. — Очень долго.

Очень долго проходит очень быстро.

Из воспоминаний меня вытолкнул палец. Палец тыкал мне в ребра. Палец был тускло-серый и на нем не было никакой плоти. Хозяином пальца оказался высокий скелет — единственный, кому повезло не столкнуться с гневом Раздора.

— Приношу извинения, — сказал он тихо, — но вы занимаете мое личное пространство.

Я попытался отодвинуться, но уже был вжат в дверь.

— Мне некуда деваться.

— Позвольте не согласиться. Вы будете сильно возражать против того, чтобы открыть окно и выброситься вон? Остальным благодаря этому достанется больше места.

Спидометр у Раздора показывал восемьдесят миль в час. Кроме неудобств, которые доставит мне подобный внезапный выход, я не успею поговорить с этими трупами, и потому стремительно убраться не имел никакого намерения. Однако скелет не оставил меня в покое. Он продолжил больно тыкать меня под ребра, пока мне не пришлось ему ответить.

— Как вы? — спросил я.

Бремя

— Справляюсь, — ответил он ровно. — А как иначе? Смерть мне уж точно не чужой.

— Как вы умерли?

— Сердце остановилось. — Череп улыбался мне. У него не было выбора. — Когда-то я так пошучивал. От этого в рабочие часы улучшалось настроение. Когда одевал клиентов, спрашивал их, как они умерли, но поскольку они — вполне естественно — не торопились отвечать, отповеди я придумывал сам. Молод был, и потому это простительная дерзость.

Скелет сплел пальцы и уложил их на плесневевшие бедра. Я был ему благодарен, что он больше не тыкает меня, и он, похоже, забыл о своем требовании, чтобы я уступил место в пользу попутчиков. Скелет вполглазницы следил за Цербером, однако адская гончая слишком увлеклась своими жевкими закусками и опасности не представляла.

— По правде сказать, я умер по естественным причинам, — продолжил мой сосед. — Если точнее — слишком многие клетки моего тела оказались безвозвратно повреждены. Пока был жив, я часто улыбался при упоминании о генетических методах борьбы со старением. Опыт научил меня, что даже если наука управится как-то понемногу вмешиваться в круг жизни, накопленные клеточные повреждения у достаточно удачливых — и богатых, — кому достанется медицинское долголетие, все равно продолжат вызывать рак, физические недомогания, утрату функций мозга и так далее. — Он медленно покачал головой. — В моем ремесле учишься чтить власть смерти.

Я выглянул в окно. Микроавтобус выкатился с ярко освещенной кольцевой и несся теперь по проселкам. Я не узнавал никаких черт пейзажа и решил, что Раздор, как и Смерть с Гладом до него, предпочитает добираться до поля великих дубов своим особым маршрутом. Я уже собрался спросить, почему, как он развернулся кругом на ручнике — свирепый маневр, в результате которого все пассажиры салона рухнули грудой на меня. Я терпеливо подождал, пока меня, труп за трупом, не освободят от этого груза, принимал их извинения и возвращал им отпавшие куски их плоти. Когда все устроились на своих местах, я вновь обратился к скелету.

— Из-за чего стоило жить вашу жизнь?

Он некоторое время обдумывал вопрос, и я уже начал подозревать, что мой сосед утратил интерес к разговору или же его ушибло в нашем ералаше. Наконец он заговорил:

— Возможно, лучше всего ответить характерной иллюстрацией моего ремесла.

— Она краткая?

Он отозвался раздраженно:

— Позвольте предложить вам совет… Забудьте всякие желания будущего. Забудьте приказы прошлого. Пытайтесь впивать каждый текущий миг: подарите ему все свое внимание, все силы, всю страсть. Это единственный способ жить.

Я промолчал. Мое прошлое было никчемным, будущее — бесконечным, а вместе из них получалось сокрушавшее меня бремя. Я не мог ни пренебрегать им, ни отринуть его.

— Для начала я омываю тело антисептиком и антибактериальным мылом, — продолжил скелет отчего-то путанно. — Сразу следом — из уважения к родственникам — покрываю грудь свежевыстиранной белой простыней. Далее выбираю самые подходящие крупные артерии и вены и делаю небольшие надрезы тонким скальпелем. Это не так просто, как кажется. Нужно непременно знать, как добраться до кровеносной системы и не повреждать при этом плоть — и да позволена мне будет небольшая нескромность, я всегда справлялся с этой задачей успешно. Когда надрезы сделаны, вставляю резиновые трубочки: одна от артерии к присоединенной к мотору емкости консервационных препаратов, вторая — от вены к вакуумированной склянке. Попросту говоря, препарат проникает через артериальные стенки к клеткам, а вытесненная кровь вытекает через внутривенную трубку. Когда этот процесс завершается, я зашиваю надрезы и перехожу к следующей стадии. Она столь же важна — и с эстетической точки зрения, и с точки зрения дополнительной стойкости. Вследствие прекращения в грудной и брюшной полостях часто накапливаются газы, которые, увы, требуют более значительного вмешательства в тело. Я обычно проделываю это через брюшину — с помощью длинной трубки, посредством которой откачивается избыток газов и жидкостей и внутрь заливаются консервирующие растворы. Рана затем зашивается, как и предыдущие. Наконец я облачаю тело, помещаю его в гроб и восстанавливаю некоторое подобие жизни при помощи разнообразной косметики… Кстати: позвольте заметить, что вы поразительно плохо маскируетесь. Макияж следует доверять профессионалам. Нет ни одного бальзамировщика, чтобы поспособствовать вам?

— Сомневаюсь.

— В таком случае следует ежеутренне уделять этому больше времени и стараний — у вас же нет тайного желания попасться?

Я покачал головой.

Скелет похлопал меня по руке.

— Рекомендую последние штрихи наносить аэрозолем. Поначалу не очень ловко выходит, но в этом отношении я часто вспоминаю три отцовских золотых правила успеха: практика, практика, практика.

Я осознал новое ощущение: Раздор жал на тормоз. Мы свернули на уже знакомую гравийную аллею, миновали большие черные ворота и покатились в пейзаже округлых холмов и долин. Портал приближался, и ко мне пришел ужас: я отдал себе отчет, что это мое последнее поручение на службе у Агентства. Вопреки намекам Смерти, что я смогу узнать что-то от попутчиков, ничего такого, что могло быть заполнить пропасть во мне, я не обнаружил. Особенности, придававшие их жизням смысл, оказались обыденными и в конечном счете предсказуемыми, и в этом разговоре я продолжал участвовать из привычки, без ожиданий.

— Но что именно делало вашу жизнь стоящей?

Скелет сердито клацнул зубами.

— Раз вы так грубо настаиваете… Ничто не определяет вас точнее вашей работы. Если работа не способна вас осчастливить, следует оставить ее и найти такую, которая способна. В этом и будет вам блаженство. — Он уставил на меня пустые глазницы. — Нашли ее — крепите ее каждым атомом своего существа, погружайтесь в нее, ни о чем другом не думайте. Лишь так воплотите всего себя и лишь тогда прекратите искать. — Он вздохнул. — Моя работа благословила меня несокрушимым уважением ко всему, чем я занимался, и незыблемым почтением ко всем, кого знал. Вот что такое, по моему разумению, долг, и долг придал моей жизни смысл.

Словам этого костяного мешка не удалось меня тронуть. Я отвернулся и стал смотреть, как скользят мимо гладкие очертания холмов, прислушался, как колеса хрустят по гравийной дороге. Чуть погодя я полез в карман и достал сережку Эми. Поразглядывал ее недолго, затем быстро и силой проткнул ею мочку и вдел сережку себе в ухо. Боль оказалась едва заметной, и я тут же почувствовал себя увереннее и безопаснее. Даже последнее замечание скелета не смогло меня поколебать.

— Милый штрих, — сказал он. — Но макияж у вас все равно паршивый.

Это не конец света

Мы миновали ворота поменьше и теперь ехали вдоль потока, серебряного в лунном свете. Постоянное атональное пение Раздора перемежалось удовлетворенным треском Церберовых челюстей и неразборчивыми стонами покойников. Мог ли хоть один из них помочь мне с искомым ответом? Вряд ли. Я задумался, не стоит ли мне выбросить из головы свой поиск, тихонько выскользнуть из машины и закопаться на одном из этих темных склонов — но тут Раздор прервал мои мысли яростным ревом.

— Ненавижу эти долбаные КПК! — От этой его вспышки все примолкли. Даже Цербер ненадолго оторвался от трапезы. — Долбаная дурацкая сраная техническая хрень! — бушевал он. — Надо было назвать их БНЕ — безмозглой неисправной ‘ботнёй.

— Что случилось? — спросил я.

— Смерть послал сообщение, но я, блин, не могу до него добраться. Каждый раз, как нажму на иконку «Читать», так этот ‘баный урод отключается. С тем же успехом раздавали б кирпичи людям, пусть бы лупили себя по башке! — И он принялся именно это и делать — с силой применять КПК к своему косматому виску.

— Важное сообщение?

Он ударил по тормозам, повернулся ко мне и ощерился.

— А я откуда знаю? Может, он хочет, чтоб я ему бургер захватил. А может, чтоб я еще разок пол-Европы убрал… Не могу, блин, прочесть!

— Может, давайте я попробую?

Этот вопрос задал Винсент — комплект головы, рук и ступней из подвала. Он сидел под задним стеклом и шевелил пальцами, как тюлень хлопает ластами, предвкушая рыбу. Раздор снизошел — метнул КПК через плечо. Промахнулся, аппарат стукнул скелета прямо в грудь и застрял между седьмым и восьмым ребрами слева. Скелет спокойно вытащил КПК и вежливо передал по адресу.

— Я знала, что это случится, — послышался чей-то новый голос. — Только думала, что попадет в меня. Не удивилась бы. Когда руки-ноги тебе вырвали и грудь разворотили, ждешь худшего… Похоже, могу с уверенностью предсказать, что никого другого тут так жестоко и отвратительно не прекратили.

— Меня, — сказал Винсент, тыкая в экран КПК указательным пальцем.

— И меня, — подал голос один из черепов в багажнике.

— Ладно, но никого больше. Я вот к чему.

Я оглянулся. Оказалось, что говорила женщина. Как она и намекала, в бедренных и плечевых суставах у нее зияли раны, от шеи до пупа тянулся отвратительный разрыв, почти все внутренние органы на виду. Ее внешность показалась мне и любопытной, и привлекательной, и я спросил:

— Как вы?

— Ужасно, — ответила она. — В смысле очень, очень плохо. Никогда не думала, что загробная жизнь такая кошмарная, хотя, как вы догадываетесь, уж я-то знаю. — Она зло рассмеялась. — Куда мы вообще едем? Вы в погребе ничего не сказали, а договор я в толк взять не смогла. Сплошь отказ от того да уступка сего — голова кругом.

— Мы направляемся к Нижнему хранилищу.

— Миленькое название… Мне нравится… Вообще ничего не понятно.

— Большего сказать не могу. Я там никогда не был.

— Спасибо. Теперь я себя чувствую совершенно безопасно.

— Расскажите, как вы умерли, — сказал я.

— Это запросто. У меня был ужасный день: два неудовлетворенных клиента потребовали вернуть деньги, женщина разоралась, когда я намекнула, что у ее мужа интрижка, ученый попытался опорочить и меня, и мои карты, и мою скатерть. Так себе удовольствие от работы. И я сказала себе: прогуляюсь-ка я вдоль реки. Поможет успокоиться, а нет — всегда успею удавить кого-нибудь трехфутовой бечевкой. Так или иначе, все получилось. Вечер оказался приятным, и последнее, что я ожидала увидеть, — ту громадную штуковину о семи головах, что размахивала когтистыми ручищами у меня перед носом.

Цербер прекратил грызть. Раздор обернулся. И сказал:

— Эта тварь назвалась?

— Возможно. Я не очень-то слушала…

— Какого она была цвета?

— Красноватая, — ответила покойница. — Местами светло-зеленая. И дерьмово-бурая. Будто кто-нибудь повалялся голым в поле, загаженном коровами, а потом истек кровью до смерти.

Раздор многозначительно кивнул и вернулся к рулю. Цербер заскулил и зарычал, но закуска неотвратимо увлекла его вновь.

— Короче, — продолжила она, — этот гад будь здоров злой оказался: всякий раз, когда я открывала рот, он плевался в меня огнем и кислотой, я все не затыкалась, и он выдал зверский рык, но я-то все равно не помалкивала, и тогда он меня хватанул рукой за шею. И все время нудил что-то про какой-то ключ, какие-то ворота и какое-то законное владение то ли тем, то ли другим, а я вроде как должна была ловить каждое его слово. Вот честно, к тому времени меня уже тошнило от всей этой истории. Пусть бы уже кончилась, и всё. Чуть ли не облегчение, когда началась резня и битье — если убийственную боль не считать, конечно.

— Да, — сказал я совершенно невпопад.

Тут она без всякого предупреждения схватила меня за руку. Я попытался вырваться, но хватка у нее оказалась сильнее.

— Ну, хотите, я вам будущее предскажу, или как? — Ответа она ждать не стала, быстро соскребла с моей ладони грим и уставилась в линии и складки. После беглого осмотра сказала: — Ужас как не хочется вам это говорить, но, какими бы скверными ни были новости, я всегда считала, что искренность — лучший подход. Факт есть факт: вы покойник.

Раздор захохотал. Кое-кто из трупов захмыкал. Цербер позволил одной своей голове лыбиться — слюняво и раззявленно. Одному мне этот юмор был непонятен. Я собрался напомнить ей, что я — неупокоенный, а это тонкая, но принципиальная разница, но она смутила меня, погладив по щеке.

— Выше нос, — сказала она. — Это не конец света… Я вам вот что скажу: могу честно погадать. Без шуточек, без врак — но и без гарантий. Просто как все могло бы быть.

И опять она не стала дожидаться моего согласия и начала с того, что стиснула пухлую часть моей ладони, под большим пальцем.

— Очень интересно… Венера довольно вялая — вас никто никогда не упрекал, что вы скучный? Луна тоже недоразвита, это подсказывает, что у вас совсем никакого воображения. Может, Марс не подведет. — Она сжала кожу в трех местах между линиями ума и сердца. — He-а: Марс вас бросил. Это означает, что вам не хватает смелости, выдержки и здравого смысла. Зато вы по крайней мере не заносчивы.

— Я рад.

— Помалкивайте, пожалуйста, я пытаюсь сосредоточиться. — Она стиснула подушечку под указательным пальцем. — Холм Юпитера сплющен — плохая новость, если вы метили в мировые вожди… Сатурн, впрочем, развит прилично.

— Это хорошо?

— Нет. Это означает, что вы оголтелый пессимист. — Она погладила основание ладони. — Нептун почти не разглядеть, но это я, поговорив с вами, и так знала: вы не очень-то оратор. Аполлона же и Меркурия вообще не могу найти. — Она вздохнула. — Если бы вы уже не умерли, я бы предложила вам убить себя. Серьезно. Мало что вам на руку.

— А линии как? — спросил я с надеждой.

— Много мелких островков. Как правило, нам это не нравится. Ваша линия жизни начинается плохо — и резко обрывается, что едва ли удивительно, хотя позднее вновь возникает, ненадолго. Линия сердца являет ту же закономерность — ослабевает то и дело, что указывает на несколько несчастных романов. Но линия ума у вас попросту жуткая — плачевно слабая, зыбкая. Если коротко, вы нерешительный, застенчивый, угрюмый, замкнутый и не способны на длительные отношения. Безнадежный случай.

Оценка точная, и, что важнее, она придвигала ко мне мою могилу еще чуть ближе. Я чуял, что в любой миг черный камень, висевший надо мной, обрушится и вобьет меня глубоко в землю… И ждал, когда он упадет, хотел, чтобы эта беспросветность закончилась, желал быть погребенным.

Глянул в ветровое стекло. Вид несколько заслоняли слюнявые головы Цербера, но я разглядел, что мы наконец поднимаемся к обширной равнине, где обрывалась дорога и начиналось поле великих дубов. Вскоре все завершится. И я вновь упокоюсь.

Я повернулся к гадалке.

— Из-за чего стоило жить вашу жизнь? — спросил я.

Она улыбнулась, и с губ ее закапала кровь.

— Из-за безумной веры, что завтра будет лучше, чем сегодня, — сказала она.

Суть

Стояла холодная безоблачная ночь. Пелена инея легко укрывала траву. Раздор оставил микроавтобус у кромки поля, вышел и поковылял к пассажирской двери.

Не успел он ее открыть, как Цербер сиганул с сиденья и бросился на Раздора, вонзая шестидюймовые когти ему в грудь и вцепляясь челюстями в руки и плечи. Под таким нападавшим Раздор рухнул, громогласно хохоча, и они катались и боролись в траве, пока адская гончая наконец не угомонилась. Раздор потрепал ее по заду и вернулся к машине. Пучок волос у него на макушке расплелся, все тело покрывали укусы, но доспех оказался нетронутым.

— Эй вы — вон! — обратился он к трупам. Далее — мне: — Чего они не одеты?

— У меня не было времени.

— Давай сейчас тогда. Мне нужно загнать Цербера в конуру прежде, чем начнется сокращение.

Он выволок одежду из багажника и вручил ее неопрятной кучей мне. Я сложил кости изрубленных скелетов в футболку и в шорты, завязал отверстия, а затем раздал остатки облачений. Все мертвецы оделись сами — кроме Винсента: я укутал его куцее странное тело футболкой и усадил к себе на плечи, где он обхватил мою шею стопами и взялся руками мне за уши.

— Кажется, мы готовы, — сказал я.

— Хорошо. У тебя лапоньки чуть не отмерзли, правда, мальчик?

Пес зарычал на меня. Я ничего не почувствовал, даже страха. Я устал и слишком долго бродил по земле.

Раздор понес кости, Цербер приглядывал за мертвецами сразу позади вожатого и цапал их за пятки, если движение замедлялось. Нас зверюга предоставил самим себе, и мы вскоре отстали. Мне нравилось идти молча, но Винсенту хотелось поболтать.

— Миленькое украшение, — сказал он, крутя в пальцах сережку Эми.

— Спасибо.

— Знаете, что означает анкх?

— Нет.

— Это древний египетский символ.

— Правда?

— Да. Он означает жизнь.

Я замер.

— Я вас не отпущу, — сказал я невозмутимо. — Меня долг перед Агентством обязывает. Прошу вас, перестаньте меня отвлекать: я ваш страж и сделаю все, что в моих силах, чтобы вы не сбежали.

— А кто сказал про побег? Я просто подумал, что вам, может, станет интересно, вот и всё. — Он поцокал языком. — Что, все ходячие такие зашоренные?

Я шел дальше. Остальные уже превратились в призраков, заскользили по блестевшему белому полю. Выяснилось, что сосредоточиться мне трудно. В голове теснилось слишком много слов, и все противоречили друг другу. Я сожалею о том, что с вами произойдет. Останетесь невредимы. То, что он ищет, найдется в Нижнем хранилище. Вы этого не найдете. Не сдавайтесь. Я бы на вашем месте бросил. Узнаете его по силе его… Никакого смысла во всем этом не было, а еще меньше было его в том, что Винсент сейчас поглаживал меня по шее.

— Вы, надо полагать, знаете, что означают эти цифры?

Я ощутил, как тавро сжигает мне плоть.

— Это опознавательный знак.

— То есть вы в курсе разных рангов?

— Нет.

— А я — да. Я прислушивался. — Он сильно хлопнул меня по ушам — либо чтобы убедиться, что я слушаю, либо просто потому, что ему нравился звук. — Семь цифр — Верхнее хранилище, девять — Центральное, тринадцать — Нижнее… У вас сколько?

— Тринадцать.

— Жалость какая. Я слыхал, там совсем неприятно. Вас, значит, тоже Воссоединяют?

Я покачал головой, чуть не стряхнув его.

— Я — ходячий.

— Ну да… — Тон у него стал бодрее, будто солнце только что озарило смутные труды его ума. — Резонно допустить, следовательно, что для Воссоединения следует быть мертвым?

— Да.

— Тогда тем более жалко.

— Почему?

— Потому что вам в таком случае никогда не найти того, что вы ищете.

Глотать наживку я отказался. Заподозрил, что он опять что-то измышляет, лишь бы обрести свободу, и ответить ему не снизошел.

Призраки перед нами добрались до первого дерева. Мы все еще изрядно отставали от них — с каждой минутой моя скорость падала, а Винсент делался все тяжелее и непоседливее. Он оказался самым раздражающе энергичным трупом из всех, кого я знал, но оставался тем не менее моей последней возможностью узнать хоть что-то в этих поездках; так или иначе, я хотел предвосхитить его очередную попытку сбежать и потому спросил:

— Как вы?

— Трудный вопрос, — ответил он, вновь дергая меня за уши. — И чтобы на него ответить, мне нужно задаться другим: в точности кто я? Лишь вот эта минимальная подборка частей тела, сшитая воедино в Агентстве? Или я — еще и те ошметки, клочки и кусочки плоти, мышц и костей, накрошенных из моего тела и вышвырнутых в реку после моей смерти? Если правда — первое, тогда простой ответ таков: я в порядке. Но у меня есть сознательная связь с теми утраченными кусками, пусть даже мне неизвестно, где они теперь. Я попросту не могу бросить о них думать. Вот сейчас какие-то лежат на речном дне, другие смыло течением, а еще какими-то наелись хищные рыбы или водяные черепахи…

Мне стало неинтересно. Вспомнил слова Зоэ и утешился ими: некоторые люди болтают так, будто у них к мозгам привинчен кран, и приходится просто ждать, когда они вспомнят его закрыть.

И я ждал. И очень долго проходило очень медленно.

Я забрел в грезу.

Прогуливался по белому лугу с Эми. Мы были дети, на двоих — тридцать лет. Снег лежал на земле мягко, у деревьев — гладкие наметы, у кромки воды на реке они подтаивали.

Эми повернулась ко мне. Длинные черные волосы упали на глаза. Она улыбалась.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— Я тоже тебя люблю, — отозвался я.

Она расстегнула длинное черное пальто и обняла меня полами. Внутри было тепло и уютно, как у мамы на руках. Мне стало безопасно, цельно и счастливо.

Так давно уже. Так живо.

— Полагаю, это отвечает на ваш вопрос удовлетворительно?

— Да.

— А сейчас вы спросите меня, как я умер. А следом — из-за чего мою жизнь стоило жить, потому что вы что-то ищете и хотите, чтобы я подал вам это на серебряной тарелке, повязанной красной ленточкой, лишь бы самому не утруждаться.

— Возможно.

— У ходячих своих мозгов нету?

— Есть, но они с изъяном. — Я устал. — И как же вы умерли?

— Если б слушали, вы бы уже знали — я рассказал. Меня искромсала до смерти горгулья. Сначала оторвала руки, потом ноги и наконец голову. Довольна этим, впрочем, не осталась. Отжевала мне кисти рук и стопы, после чего изорвала конечности и туловище, останки швырнула в реку. Чрезвычайно огорчительно. В тот миг, кажется, существо отчего-то всполошилось, потому что бросило мои голову, руки и ступни и пошлепало на своих куцых крылышках обратно на башню колледжа. Так или иначе, я оказался вынужден ждать, пока не явился этот диковинный субъект с лицом в прыщах: он подобрал то, что от меня осталось, и грубо закинул в черный пластиковый мешок для мусора. И вполовину не такой дурной, как тот одноглазый идиот в Агентстве. Зачем они поручили ему меня сшивать, когда он сам едва держится как одно целое, бежит моего понимания. Шутит он тоже чудовищно. И такой неуравновешенный.

Мы прибыли к скрученному дубу. Дух плесени и распада витал над корой, зараженной и удушенной лианами; они обвивали арку-трещину в стволе, рядом с которой стояли Раздор и все остальные. Вопреки странному фасаду я вновь ощутил тягу к тому, что внутри.

Я опустил Винсента на хрусткую холодную траву.

— Ну наконец-то, блин, — пророкотал Раздор. — Чем ты там занимался?

— Шел, — сказал я.

— Да полз уж скорее! — Мне показалось, что он сейчас взорвется яростью, но зарево гнева у него на щеках быстро погасло. — Хрен с ним. Все равно опоздали. Тут недалеко, и потому уж будь любезен — иди замыкающим и постарайся шевелиться чуточку побыстрее… — Он повернулся к Церберу и потрепал его по спине. — Пошли, мальчик. Домой.

Адскую гончую залихорадило. Он подпрыгнул, изогнул жилистое тело и клацнул зубами на незримых врагов, приземлился, подпрыгнул вновь. Я инстинктивно попятился — и налетел на Винсента, прятавшегося у меня за спиной. Когда мы оба наконец встали на ноги, Раздор, собака и все прочие уже исчезли в расщелине.

Мы двинулись за ними.

Казалось, мы вошли в саркофаг. Внутри было черно и клаустрофобно, однако мягкие деревянные стены оказались на ощупь мучнистыми, вещество с них густо оседало на пальцах и пахло горелым. А еще здесь стояла полная тишина — пока не заговорил Винсент, откуда-то у меня из-под ног.

— Остальные уже перебрались. Но я туда не пойду. Вы обязаны дать мне сбежать.

— Я вам уже говорил, у меня долг…

— Задайте мне вопрос, — перебил он. — А я, в свою очередь, дам вам ответ, которого вы ищете.

Я не знал, разыгрывает ли он меня, но от томления мне было тошно, а спорить — никакого аппетита.

— Из-за чего стоило жить вашу жизнь? — спросил я.

Последовала долгая пауза. Поначалу я решил, что он меня обманул и тихонько улизнул, пока я ждал ответа, но, когда он ответил, оказалось, что он просто переместился и теперь был прямо позади меня.

— Трещина закрывается. У меня мало времени, и потому слушайте внимательно… Перво-наперво, скажите своему косматому другу, что я разобрал сообщение на его КПК. Второе: мою жизнь стоило жить в точности из-за того, чего у вас нет.

Даже теперь чувство долга возобладало.

— Что было в сообщении?

— Две вещи. Смерть заявляет, что обнаружил виновника беззаконных прекращений, а также просит Раздора купить к завтраку сосисок.

— А мой поиск?

— Из того, что я подслушал, ваша цель вполне проста, более того, поразительно, как вы сами до сих пор не догадались… То, что вы ищете, — суть, придающая жизнь живущим, мертвые получают ее при Воссоединении, а ходячему — никакой надежды обрести. — Он вздохнул. — Простите, что сообщаю вам такие скверные новости. В той же мере простите за стремительное и довольно пошлое прощание.

И тут он сильно укусил меня за левую голень. Боль прострелила мне ногу, я потерял равновесие и дернулся вперед — туда, как я быстро выяснил, где размещалась чертова прорва ничто.

Говорящие головы

Казалось, я парил в восходящем потоке горячего воздуха, который становился тем горячее, чем дольше я падал. Подумалось: я не выполнил долг перед Агентством. Две ночи из трех я дал мертвецам ускользнуть от меня. Ни благодарности не будет мне, ни награды.

Откровения Винсента какое-то время болтались у меня в мозгу. Что он имел в виду под загадочным словом «суть»? Мой ум в одиночку разобраться с этим не мог. Ему требовалось чувство, чтобы придать этому слову очертания и плотность, но чувства мои погребены глубже, чем труп в гробу. Я закрыл глаза и попытался насладиться темнотой и одиночеством, но воздух опалял мне кожу, как жар из пылающего горнила. Вскоре боль станет невыносимой…

Но все кончилось — я приземлился.

Удар оказался внезапным — меня словно уронили с небоскреба на гранитную плиту, однако мое нисхождение после этого продолжилось, хоть и спокойнее. Наконец оно замедлилось до полной остановки. Тело у меня горело, повсюду вспухали волдыри, а когда я вновь открыл глаза, их обожгло сотней пчелиных жал.

Я упал в глубокую воду. Вода кипела.

Я отключился.

Что-то волокло меня на берег, от которого воняло битумом. У этого чего-то были зубы, глубоко прокусившие мне тело повыше лопаток. Все у меня ныло от кипятка, в глотке горело так, будто я наглотался серной кислоты, — и я орал. Звук казался ненастоящим, отдельным от меня, побочным эффектом боли, но в то же время то был оглушительный вой, сотрясавший меня изнутри.

— Да заткнись уже, — огрызнулся голос.

— Оставь его в покое, — скулил другой.

— Чего мы его не бросим? — прорычал третий.

Последний довод победил. Зубы отцепились, и я рухнул на землю — она была липкая, как свежий деготь, и от нее шел пар. Я опять закричал.

— Надо его съесть.

— Раздору не понравится.

— Ну хоть попробуем, а там решим.

Длинные шершавые языки облизнули меня там, где было оголено. Более омерзительного опыта мне получать не приходилось, но боль унялась почти сразу же. Я перестал вопить и глянул вверх. Надо мной нависал Цербер, пуская слюни мне на лицо.

— Ладно, — тявкнула левая голова. — Теперь съедим.

— Нет, — рявкнула средняя. — Теперь отведем его к Раздору.

— Цыц, — проскулила третья. — Оно слушает каждое наше слово.

— Где я? — спросил я.

— Тебе крупно повезло.

— Ты упал в теснину Стикса.

— В трясину Стикса в смысле?

Эта реплика повеселила зверя. Никогда прежде не слышал, как хохочет трехголовая собака. Оказалось, это глубоко отталкивающее явление.

Я сел и осмотрелся. Находился я внутри преисподней. Если мир, который я оставил только что, был лед и иней, этот был огонь и деготь. В отличие от Центрального и Верхнего хранилищ, здесь не наблюдалось ни небес, ни какого-либо еще естественного света: единственное освещение — от многочисленных маслянистых луж, горевших в этом пропащем месте повсюду, а за рекой по всему окоему стояла громадная стена огня. Воняло кошмарно — углем, жженым салом, горелой плотью.

Я ждал. Головы вновь заспорили, тарахтя так быстро, что не разобрать, кто что говорит.

— Как мы на ту сторону попадем?

— Можем по новому мосту.

— А его уже построили?

— А я откуда знаю?

— Поедем на пароме с Хароном.

— Харон — идиот. Давайте его убьем.

— А чего бы просто не переплыть на дребедени, которая у вас из пастей прет?

Зверь погрузился в перепалку, а затем принялся свирепо кусаться. Черная кровь потекла из его ран, закапала на битум, где зашипела и заскворчала. Пора уходить.

— Где Раздор? — спросил я.

— Там, — ответили они хором.

Цербер прервал внутриличностный конфликт и ринулся вверх по течению. Я повлекся следом, петляя меж кострами. На раскаленной почве подошвы моих дешевых кроссовок начали плавиться. Я держался параллельно реке и сосредоточивался на участке непосредственно перед собой, вскинув взгляд всего раз. Увидел обширную тушу Раздора — он беспорядочно двигался и наклонялся, подбирая какие-то незримые предметы. Этого мимолетного взгляда хватило, чтобы разрушить сосредоточенность: я споткнулся о крупный камень и упал лицом в пылавшую лужу. Не объяснить, как, но я остался цел и невредим, и, что еще примечательнее, камень заговорил со мной.

— Здрасьте опять, — сказал он.

То оказалась голова без тела. Ее состояние теперь было гораздо хуже, чем при нашей последней встрече. Нос сломан, одно ухо едва держится, волосы растрепаны и вымазаны дегтем.

— Вы не очень-то выглядите, — сказал я.

— Я долго-долго падала. Грезила, а когда приземлилась — оказалась в одной из этих луж. Кажется, у меня треснул череп.

— Сочувствую.

— Не стоит. Мне здесь нравится. Вы разве не чувствуете притяжения?

Отрицать я не мог. Здесь тяга эта была даже сильнее, чем перед расщелиной наверху. Непрестанное томление, похожее на то, из-за которого я ввязался во все эти передряги, только гораздо мощнее. Непреклонный приказ.

— Только это и ощущаю.

— И я. Пыталась пробраться по берегу, но, как видите, местность тут суровая.

Я некоторое время смотрел на нее молча. Была в ее чертах красота, какую ни раны, ни трещины не могли испортить.

— Мне здесь так одиноко, — сказала она наконец. — Вы со мной не останетесь?

— Не могу. У меня долг перед моим нанимателем.

— Тогда подберите меня. Возьмите с собой.

Голова подкатилась ко мне, замерла у моих ног. Я опустился рядом с ней на колени. В ее глазах была влекшая меня греза. Она мне показала землю за рекой, отсвет красной стены огня.

— Не оставляйте меня здесь, — сказала она.

Я подобрал ее и понес подмышкой к Раздору, стоявшему в одиночестве у кромки воды.

— Я уж решил, что мы тебя потеряли, — сказал он отрывисто. Лицо у него было замурзано копотью, лохматые волосы обвисли, но доспехи и одежда оставались безупречно чистыми, как и прежде. — Мы тут недосчитываемся кое-каких клочков да кусочков, но большую часть я нашел. Половину уже отправил на ту сторону на пароме… Как тебе Стикс?

— Горячий.

Он рассмеялся и сказал:

— Воняет от тебя ужасно. Впрочем, не бери в голову, к Судному дню выветрится.

Меня так озаботил побег Винсента, Церберова способность разговаривать и мысли о том, действительно ли где-то в этих иномирных краях есть мое искомое, что о мертвецах из нашей экспедиции даже не вспомнил. И тут я заметил, что адская гончая вынюхивает и роется в том, что во мраке показалось мне кучей мусора. На самом же деле это была груда тряпок, костей и частей тел. Пара тел там показалась знакомой — череп скелета, который со мной беседовал, руки гадалки, но остальное — сплошь месиво спекшейся крови, потрепанной плоти и переломанных конечностей.

— Что ждет наших попутчиков? — спросил я.

— Нижнее хранилище не привередничает, — отозвался Раздор, ковыряясь в зубах кинжалом. — До Врат доберутся, а там, видимо, окажутся в какой-нибудь еще куче. Дальше — только ждать.

— Их соберут воедино?

— Рано или поздно. Впрочем, никакой гарантии, что им достанутся те же самые конечности и органы, какие были раньше — у крючкотворов нет времени на подобную заботу. Кроме того, в этих краях берешь, что достанется.

Я поглядел через черную реку на стену огня. Даже на таком большом расстоянии высота ее казалась исполинской, жар — чудовищным. Если то, что я ищу, — где-то там, как мне вообще надеяться это обрести? Поиск мой впустую… Я обернулся к Раздору и передал сообщение, которое Винсент расшифровал на КПК: заключения Смерти о таинственном прекратителе и просьбу о покупке к завтраку.

— Сосиски! — заорал Раздор. — Ну где я в это время ночи куплю ему ‘баные сосиски, а?

Я не ответил. Меня заперло внутри моих собственных тревог. Я вновь уставился на стену огня: мерцавшие языки отражались в маслянистой воде, и казалось, будто река тоже горит.

Из этого кошмара возникла лодка.

Паромщик

Оказалось, это широкая плоскодонка — черная, как сама река. Двигалась она медленно и бесшумно: Стикс неохотно расступался перед ней и быстро смыкался позади, едва искажаясь кругами на застойной воде. На корме высилась тощая фигура в черном плаще с капюшоном — толкала судно вперед длинным шестом. Когда лодка уперлась в берег, я рассмотрел еще одну черту: нос украшали десятки черепов, они пялились по сторонам на воду.

Кормчий с безупречным равновесием шагнул вперед, воткнул шест в мелководье и намотал на него канат. Привязав лодку, повернулся к нам и стянул с головы капюшон. Никогда прежде не видел я никого старее, изможденнее и несчастнее. Кожа — воплощение пепельности, глаза посажены так глубоко, что лицо походило на маску, губы постоянно разомкнуты, из-за чего дыхание клокотало у него во рту.

— Я Харон, паромщик, — приглушенно произнес он. — В путь я допускаю тех усопших, кто прошел ритуал погребения и чей переезд оплачен золотой монетой. Не соответствующие этим требованиям…

— Черт бы драл, — перебил его Раздор. — Тебе эту ‘баную речь каждый раз, как ты сюда причаливаешь, произносить надо?

— Таково требование.

— Ну так брось. Сам же знаешь — и я знаю, и Цербер, — что последнее время Нижнее хранилище перевозит всех подряд, включая собак. Поэтому давай-ка плюнем на формальности и закинем этих трупцов на борт.

— Почтение устарело, традиции забыты, — простонал Харон.

Раздор не обратил на него внимания и с яростным пылом принялся грести кучу останков и закидывать их в лодку. Куски падали как попало, бились о корпус с громким стуком, сколько-то ошметков плоти вообще пролетело мимо, отскочило от лавок в лодке и исчезло в воде.

— Что сталось с нашими обычаями? — бурчал Харон себе под нос. — Больше не приветствую я каждого мертвеца, когда восходит он на борт, не провожатый я им в их последнем странствии. Стена огня держит демонов внутри Нижнего мира, и эта некогда великая Река — попросту символ, мифическая препона между жизнью и смертью. Я тут лишь пустышка, да и это кончится, когда мост достроят. Что со мной тогда будет? Я продолжу двигаться этим путем, без пассажиров, без надежды, без собеседников — заброшенное существо с единственной целью: безнадежно хранить гордую в былом традицию…

— Дело сделано! — проорал Раздор. — И, блин, годное дело, если уж я это говорю… Цербер! Иди сюда, мальчик.

Собака горестно лизала место, где только что лежала гора останков, все надеясь на незримые объедки или хотя бы запах плоти, но по призыву Раздора оторвалась и поспешила к берегу, а там сиганула, не сбавляя прыти, в самую середину лодки.

— Отличный прыжок, — тявкнула первая голова.

— У меня лучше вышло, — гавкнула вторая.

— Чтоб вы обе сдохли, — прорычала третья.

— А теперь я еще и должен пса принять — о радость! — Харон горестно вздохнул. — У тебя ж нету небось никаких подобающих бумажек на эту перевозку?

Раздор глянул на меня.

Я глянул на Раздора.

— Нет, — сказал он.

— Даже подписи?

Договоры на воссоединение, еще в Агентстве, раздавал я — но не проследил, чтобы их подписали. Покосившись на груду останков в лодке, понял, что объясняться поздно. Покачал головой.

— Нет, — тихо повторил Раздор.

Харон застонал и показал на голову без тела у меня подмышкой.

— А эта чья будет?

— Это моя подруга, — сказал я. — Ей бы хотелось перебраться на тот берег со всеми остальными.

Паромщик согнул тощий серый палец и поманил меня к себе. Я подчинился. Он пристально осмотрел шею моей спутницы. Лицо у него сделалось еще более унылым.

— Совершенно не тот номер, боюсь. На борт ей можно, а вот дальше никак. Лет через сто я, может, решу иначе. Но ничего не обещаю.

Раздор похлопал меня по плечу.

— Погоди тут. Я недолго.

Я отнес голову обратно на берег, погладил ее по волосам. Она вскоре закрыла глаза и утонула в грезе. Я лег на черную землю и свернулся в клубок, прижав ее лицо к своей груди.

Обнимал я ее крепко, пока паромщик не вернулся.

На берегу той темной реки я прождал долго. Для моих мозгов — слишком долго: раз некому подчиняться, нечего делать, он был вынужден думать. «То, что он ищет, найдется в Нижнем хранилище». «Вам этого не найти». Что тут правда? Или и то и другое — ложь? С первым собеседником я больше никогда не встречусь, и потому подробнее расспросить об этом совете не удастся, а вот второе сказала голова без тела. Я мог бы попросить ее сейчас же растолковать эти четыре вроде бы неопровержимых слова… Но, глянув на ее тревожное лицо, я понял, что она еще спит. Будить ее не хотелось.

Наконец лодка вернулась. Единственный пассажир — угрюмый кормчий. Он вытащил лодку на берег, как и в прошлый раз, и скорбно объявил, ни к кому в особенности не обращаясь:

— Я Харон, паромщик. В путь я допускаю тех усопших…

— Здрасьте еще раз, — сказал я, вставая.

— Вы один? Больше никого?

— Да. Нет.

— Жалко. Одинокое это дело.

Желание пересечь реку было нестерпимым. На том берегу — моя судьба, ни много, ни мало. Нужно попробовать, пусть я никогда и не найду искомое, пусть даже остаток моего бытия уйдет на скитанья по этим бессчастным краям.

— Как мне попасть на тот берег? — спросил я.

— Никак. Вы — неупокоенный.

— Но мне нужно.

— Что вам там нужно, меня не касается.

— И мне вас никак не уговорить?

— Мне ничего не надо, — ответил он равнодушно. — А если б и надо было, вы б не смогли мне этого дать.

У меня в мозгу возникла мысль. Дело дикое и небезболезненное, но я чуял в словах Харона возможность, почву для переговоров. Начал я с того, что попытался понять, чего ему надо. Поразмыслив, решил, что знаю ответ и, что еще важнее, могу кормчему помочь. Далее прикинул шаги к тому, чтобы добыть нужное, несколько раз продумал их — проверил на выполнимость. Наконец убедил себя, что план может сработать… И вернулся за головой без тела. Она не проснулась, и на миг я подумал, что план может рухнуть при первой же попытке, но, когда подобрал ее, она открыла глаза.

— Я плавала в прекрасном теплом море, — сказала она тихо. — Мне там было так одиноко, я глянула назад и увидела город, встававший над берегом, и закатное солнце превратило его стены и крыши в золото.

— Чудесный сон, похоже.

— Да.

Я пригладил ее лохматые волосы и утер струйки крови с лица.

— У меня к вам предложение.

— Вы останетесь со мной?

— Мне нельзя. Но, кажется, я могу вам помочь.

Изложил ей свой план. Она согласилась немедля.

Я отнес ее к лодке, паромщик сидел на носу и скорбно вперялся в чернильные воды Стикса. При моем приближении он встал и тихонько откашлялся.

— Я — Харон… А, это вы опять. И ваша маленькая подружка… Чего вам на сей раз?

— Предлагаю обмен. Я вам — то единственное, что вам желанно, а вы мне — переезд на тот берег реки.

— Ваше предложение никчемно. Мне ничто не желанно.

Я примолк, лепя слова в голове, а затем открыл рот:

— Даже чье-нибудь общество?

Если мой вопрос и вызвал улыбку у него на устах, она оказалась мимолетной: его лицо быстро вернуло себе уксусный вид, а тон ответа был таким же безрадостным, что и прежде:

— Вы, разумеется, понимаете, что те, кто отправляется на тот берег, обратным путем не возвращаются?

Я ничего не сказал и ступил на борт.

Орфей и Эвридика

Я сел на носу спиной к реке и стене огня. Харон встал на корме, голова без тела — у его ног. Она глядела на него, широко открыв глаза, но взгляд его упорно сосредоточился на дальнем берегу. Лодка отплыла, Харон заговорил.

— Орфей — один из немногих вернувшихся, — сказал паромщик. — Вместе с женой Эвридикой, конечно. Она мне не очень-то понравилась. Всю дорогу и туда, и обратно жаловалась, что какая-то змея укусила ее и испортила всю свадьбу. Хотелось сказать ей: если тебе кажется, что у тебя не ладится, попробуй-ка повозить бесчисленный поток мертвецов через вонючую речку — вечно. Естественно, прежде чем я узнал о планах Хозяина на мост…

— Какой мост? — встряла голова.

Харон закрепил шест, поднял голову к своей груди и повернул ее лицом вверх по течению.

— Видишь вон те факелы у Великих врат?

— Да.

— Там первый мост через Стикс. — Он мрачно вздохнул. — И ладно бы еще, что это оставит без работы единственного паромщика Нижнего мира. Бесчисленные годы преданной службы, отданные им — за что? Чтобы оказаться на свалке, как последний битый труп без номера…

Еще на берегу я решил, что те факелы — просто очередное созвездие местных костров, но здесь, посреди реки, их цель стала ясна. По обе стороны реки стояли два громадных красных демона. Они держали шесты толщиной с дерево, к верхушкам которых было привязано по десятку с лишним трупов. Кто-то корчился, но в основном все обмякли — но яростно горели, и свет от факелов озарял недостроенный мост из полированного черного янтаря, восемь громадных арок над рекой. Сотни других мертвецов занимались его возведением, трудясь каменщиками, отделочниками, чернорабочими и монтажниками, и, хотя сновали они по стройке безо всякой прыти, сама их численность двигала работу вперед. От этого потустороннего зрелища веяло зловещим: строительство почти завершено.

Харон положил голову обратно к своим ногам и продолжил грести.

— Иногда хотелось спихнуть Эвридику в Стикс, — продолжил он, — но профессиональная гордость не позволила… Орфей — другое дело. Он мне поначалу глянулся. Приятный вокал — хотя я обычно не терплю подобной чепухи, и он, конечно, был сущая молния, когда дело доходило до лиры, а доходило оно частенько. Это его в итоге и спасло. Улестив меня и переплыв на ту сторону, он добрался до Хозяина и умолил его вернуть Эвридике жизнь. Пару песенок спустя вернулся и стал выпрашивать билетик на двоих в Верхний мир. Мне было велено не отказывать, я и не отказал — и вот как меня награждают за мое послушание! — Гребля ненадолго сделалась ожесточеннее, а затем на губах Харона вновь мелькнула бледная улыбка. — Но он был живец, а она — трупец. Будущего никакого. И хотя он был сносным музыкантом, ему не хватало веры. В слово Хозяина он не поверил, хотя его убеждали, что, если он не обернется ни разу, жена дойдет с ним до великих ступеней…

— Каких ступеней? — вновь вмешалась голова.

— А, ну да… Естественно, вы не знаете. Когда-то между нами и Верхним миром имелась лестница, пока руководство не затребовало скоростной лифт. Беда в том, что они уничтожили лестницу прежде, чем разобрались с техническими неувязками. Типичные бюрократы. Говорил я им: не стесняйте себя в выборе, пусть будет лестница. Но меня больше никто не слушает. И что, как думаете, случилось? Лифт доезжает до середины шахты — и падает камнем… Говорили, к утру починят, но пока все поставки происходят прямее, через всякие расщелины и дыры. Повезло вам, что приземлились так мягко — не всем трупцам так везет.

— Я благодарен за свою удачу.

— Так и Орфей тоже — пока не обернулся. Хотел проверить, что Эвридика еще идет за ним, но она исчезла, как только его тупая башка повернулась на жирной шее. Конечно, он побежал вниз по лестнице и попытался доказать свое, но я был непреклонен. Он простоял неделю, плакал, стенал, играл одну навязчивую мелодийку за другой, лупил себя по безукоризненной груди и рвал на себе безупречные волосы — но я не мог взять его на борт, и он наконец сдался и вернулся в Верхний мир. По чести сказать, я уже был рад, что он убрался. Слыхал, что вскоре его порвали при каком-то религиозном ритуале: подозреваю, заскучали до безумия от его нытья.

Мы приближались к противоположному берегу. Харон все говорил и говорил, но я бросил слушать. Мое внимание поглотила стена пламени. Рев огня оглушал, жар устрашал, обжигал. Я лишь жучок, что бежит по жерлу извергавшегося вулкана.

Наконец мы выплыли на отмель, я вышел на берег, оказавшийся тверже алмаза — и черный, как пустота меж звездами.

Влечение этого места было сильно, однако иная тяга держала меня у лодки. Я обернулся, надеясь напоследок посмотреть на голову без тела. Она разговаривала с паромщиком. Он кивнул, подобрал ее и отнес на нос. Ее пронзительные карие глаза поглядели в мои.

— Вы за мной когда-нибудь вернетесь? — спросила она.

— Постараюсь, — ответил я. Провел трехпалой рукой ей по волосам, задержал ладонь у нее на щеке. — А сейчас у меня один последний вопрос. Другие говорили мне, что искомое я могу найти здесь, в Нижнем хранилище, а вы сказали, что я никогда не отыщу его. Что вы имели в виду?

— Именно это: не найдете.

— Я не понимаю.

Она загадочно улыбнулась, но ничего не сказала. Харон забрал ее и бережно положил на корме, взялся за шест и развернул лодку. Тут он неожиданно склонился еще раз. Я увидел, как задвигались у нее губы, после чего Харон поднял голову моей подруги вновь. За ревом огня я едва расслышал ее.

— Оно само найдет вас, — сказала она.

Я остался один. Не знал, куда идти. Глянул под ноги и увидел след засохшей крови и кусков тел.

Он направил меня к Великим вратам, о которых говорил Харон. Я пошел по нему вдоль кромки воды, вдоль огненной стены. От моих кроссовок ничего не осталось — лишь обугленная кожа и расплавленная резина, от одежды — немногие обожженные лохмотья дымившейся ткани. Грим расплылся, стекал с меня и капал на каменистую почву, шипел и испарялся. Личины у меня не стало, зато плоть была цела. Я понятия не имел почему.

Отдохнул. Кровь во мне кипела. Я держал в руке мобильный телефон Агентства. Хотел позвонить Шефу, Смерти, Гладу — кому угодно, кто мог бы помочь. Но телефон расплавился у меня в ладони.

Я шел дальше. Странствие казалось бесконечным. Я поглядывал на свою цель, а она едва ли приближалась, зато жар делался все сильнее. Мое существование началось этим путем, им же и закончится. Я пал на колени. Хотелось лечь и умереть, но незримая веревка, что волокла меня, вновь дернула вперед. Тело покраснело, покрылось ожогами, но дюйм за бескрайним дюймом я тащился, нагой, к Вратам. Вновь рухнул — и пополз, как слизень, пока и движение пальцем сделалось невмоготу; и наконец усталость одолела меня.

Я закрыл глаза и прислушался к бушевавшей стене огня. Она стала частью меня. Она владела мною изнутри. Я сам был мимолетнейшим пламенем, что вспыхивало в миг угасания. Я был ничто.

— Ты глянь, кто тут, — произнес голос.

— Раздоров помощничек, — добавил второй.

— Что он делает на этом берегу Реки? — спросил третий.

Ощутил Церберовы языки на всем теле, а затем его челюсти впились мне в плечи, и пес поднял меня; я сел. Боль оживила меня, и я услышал, что разговариваю, но губы стали камнями, а рот — песком.

— Помогите мне, — выдохнул я. — Мне надо к Вратам.

— Ты слепой?

— Они прямо перед тобой.

— Открой-ка глаза.

Веки раздвинулись до щелей, и пылкий жар влился сквозь них.

Адская гончая сидела напротив каменного здания без окон. Над арочным входом было выбито предупреждение: «Cave Canem»[64], а помельче, на прямоугольной табличке рядом со входом, значилось: «Будка разработана и построена корпорацией “Оставь надежду всяк”». Позади и правее будки я увидел толстую каменную колонну, наглядно украшенную сценами пыток. Я задрал голову. Колонна возносилась подобно фантастическому небоскребу, и вершина ее находилась гораздо выше стены огня, в небесах черного дыма. Вторая колонна стояла рядом с ней, украшенная своими образами мучений, между колоннами и палец-то едва протиснулся бы. Далее была еще одна, и много-много их следом, каждая — такая же громадная, как и предыдущая, и все испещрены разнообразными терзаниями. Колонны образовывали непроходимую преграду. Вот они, Великие врата.

— Никто внутрь не попадает, — сказала левая голова.

— И никто не выходит обратно, — сказала средняя.

— Если у них нет ключа, — сказала правая.

— У меня нет ключа, — просипел я.

Пламя гудело внутри меня, плоть стала живым огнем.

— Тогда ты умрешь здесь, — хором сказали головы.

Желание

Нет, я не отказывался сдаваться; просто жажда оказалась здесь, у Врат, неутолимее, чем где угодно в этом кошмарном краю. Тяга изнуряла сильнее величайшего из моих страхов, была ярче стены огня, мощнее моего желания умереть — и мне ничего не оставалось, лишь покориться ей. Я оставил Цербера и мучительно медленно пополз вперед, словно руки и ноги у меня стали культями; я метил в середину ворот, надеясь, что, может, отыщется способ проникнуть внутрь… Но еще задолго до того, как я добрался, бремя моей бесполезности раздавило меня. Я сделался желаньем без тела: ум все еще алкал, но плоть опала на твердый черный камень.

— Не нужна ль тебе помощь? — произнес добрый голос.

Я поднял взгляд. Увидел агнца. Нежное существо с черным рыльцем, широким белым лицом и семью ярко-синими глазами.

— От тебя пахнет Рекой, — проблеял агнец. — Ты — мой друг?

Я кивнул. Голова у меня была как гранитная глыба.

— Ты принес мне подарок?

— Нет.

— Мне нравится твоя сережка. Можно ее мне?

Остов, что когда-то был мной, поднес руку к уху, коснулся анкха и вспомнил женщину.

— Нет.

— Дам тебе взамен что пожелаешь.

— Нет, — повторил я.

Голос у него сделался ниже, более угрожающим.

— Я знаю, чего ты ищешь. У меня это есть. Моя судьба — совершить эту мену.

— Нет, — сказал я тихо.

Агнец задрожал. Встал на дыбы, сбросил белый мех. Под ним оказалась шкура ящера — она раздувалась и вытягивалась, пока не растрескалась и из нее не полилась кровь. Десяток когтистых рук вырвался из дыр в груди, два маленьких крыла прорезались из разрывов на спине, а из кровоточивших глазниц выперли семь голов.

Мой остов закрыл глаза, сочтя, что это последнее зрелище, доставшееся ему, но уши по-прежнему терзал вой преисподней и глухой рык твари из кошмарных снов.

— Мы еще встретимся, полуживец, — проревела она. — И в следующий раз я заберу то, что желаю.

Я не смог открыть глаза.

Я слышал, как бьют надо мной крылья, все тише, все дальше, а затем грубые космы мазнули меня по груди, знакомый голос утешил добрыми словами. Тяжкие руки объяли меня и мягко подняли. Понесли куда-то мою оболочку.

Внезапно я задвигался очень быстро. Ощущения налетали со всех сторон: бряцанье доспеха, тяжкие шаги по камню, горькая вонь гари, нечеловеческие вопли страданий, соленый вкус крови у меня во рту.

Затем тишина. И холод.

Руки внесли меня в тихую комнату. Комната подняла меня наверх. Казалось, прежде чем она остановилась, прошла вечность. Я услышал, как рокочут, открываясь, двери, а затем ледяной воздух спеленал мое тело коконом боли.

Я потерял сознание.

А когда очнулся — очнулся в грезе.

Я иду по серому лугу вдоль темной реки. На дальнем берегу горит громадная стена огня. Она срыгивает в ночные небеса столпы едкого черного дыма, облака, что затмевают звезды и грозят низойти на землю удушающей пеленой.

Стена рушится, огонь неотвратимо катится через поля ко мне. Он пожирает все на своем пути, палит дотла кусты и деревья, чернит землю, кипятит реку. Я закрываю глаза и жду смерти. Одежда на мне обращается в прах, мгновенно, однако пламя безобидно пробегает по моему телу — не сильнее дуновения ветра. Я знаю, меня спасли мои талисманы, и молча благодарю сережку и ожерелье за защиту.

Открываю глаза. Из пара, подымающегося от реки, возникает существо: у него кожа ящера, лютые когтистые лапы и семь яростных голов. Открывая рты, оно плюется огнем и кислотой.

— У меня есть то, что тебе надо, у тебя — то, что надо мне. Моя судьба — совершить эту мену, полуживец.

Мои талисманы — вот все, что у меня есть. Мне мучительно с ними расставаться, однако есть влечение, владеющее мною, и ему не откажешь. Не размышляя, выдираю сережку и бросаю ее к ногам существа. Хочу, чтобы пустота во мне закончилась, хочу, чтобы камень, висящий надо мной, исчез, хочу чего угодно, лишь бы оно дало мне вновь ощутить себя человеком, целым. Но я ничего не получаю. Существо лишь скалится мне.

— Что ты сделал со своими руками? — насмехается оно. — Разве не видишь, что они истлели? Не чуешь запах плоти?

Я смотрю на свои пальцы. Талисманы не защитили меня от огня целиком. Кости и суставы скручены. Кожа черна, сморщена, как жженая земля у меня под ногами.

— Мучаешься, небось, — хохочет существо.

— Вообще-то я в порядке, — говорю я себе.

И тут начинаю кричать.

Томление

С неба ливнем польется пламя. Плоть обратится в пыль по его приказу. Кровь омоет земли приливной волной. Его демоны заслужили это. Они долго и прилежно трудились у него на службе, теперь пришло время потехи.

Все сомнения долой. Абаддон сам видел ключ. Его противник принес его прямо к порогу Нижнего мира, и, разумеется, жалкая тварь таскала его на виду — очевидно, в бесстыдной попытке помучить его, Абаддона. Это существо вскоре заплатит за свою наглость. От существа воняло Рекой, оно, несомненно, считало себя неуязвимым, а значит, удовольствие избавить его от этого заблуждения будет еще больше. Еще одно странствие сквозь огонь, через Стикс и в Верхний мир — и Абаддон будет отмщен.

Что-то в нем страшилось. Нет, не существа и его ничтожных притязаний на дерзость, а самого ключа и силы, которую тот представлял. Абаддон томился по этому мгновенью тысячу лет, ежедневно, однако теперь, когда все стало неизбежным, ум ему тяготило бремя ответственности. Сможет ли он воплотить свою судьбу? Этого он не знал. Одобряет ли Хозяин его планы? Знаков он не получал. Накажут ли его, если все сорвется? Скорее всего. Но было кое-что и похуже наказания.

Его цель теперь — не порвать, сжечь или стереть в порошок очередного живца — ему и всем его демонам совсем скоро достанется вдоволь подобных развлечений, — а разобраться с некоторой тонкой подготовительной работой. Он начал с того, что навестил все свои подразделения, взбодрил прислужников, рассказал нескольким избранным о том, что славные времена впереди, поколотил большинство за лень и тупость. Прошел мимо Комнаты воплей, прислушался к пыткам собственного изобретения, примененным к самым везучим из мертвых. Навестил Тантала, предложил ему виноград и стакан воды, а затем быстро забрал подношение — любимая шутка, никогда ему не прискучивала. Позволил себе немного случайной жестокости к трупу, посмотревшему на него непочтительно. И наконец прибыл, куда собирался, — на Склад невоссоединенных, обширное хранилище сутей, из-за которых стоило жить миллионам верхнемирцев. Сверил номера по местной базе данных, уточнил расположение по указателю и направился к ящику 7218911121349.

Абаддон был невероятно доволен собой. Неделя подарила ему развлечения — четверых живцов он оприходовал веселее некуда, — а также и удовлетворение от работы. Выбор личин получился исключительный; в особенности Семиокий Агнец — затея, какой и сам Хозяин бы гордился. Но оставалась одна маленькая загвоздка. Знаки подсказывали, что ключ ему выдадут добровольно, без применения силы. Какая досада: он лелеял мысль устроить дерзкой твари долгую и мучительную смерть… Впрочем, это лишь раздражение, не более. Абаддон знал, чего не хватает любому полуживцу, чего они алчут сильнее всего, и великое везение, что у Абаддона есть, чем этому помочь. Как ни печально, принуждение — не всегда метод: иногда приходится предлагать мену, от которой нельзя отказаться.

Он вышагивал вдоль высоченных стен ящиков, пока не нашел нужный ряд, затем обратил внимание на отдельные стойки. Еще раз сверил номер — ошибка сейчас оказалась бы катастрофой — и обнаружил, что предмет его поиска хранится прямо над ним. Абаддон расправил крылья и привольно, царственно вознесся, пока не достиг нужного ящика. Завис рядом, хваля себя за хитрость, терпение, гений. Он так взбудоражился, что захотел что-нибудь укусить, но никого из прислужников под рукой не оказалось… Не важно. Позже.

Разжал когтистую ладонь — в ней был ларец. Один живец изготовил его для Абаддона тысячу лет назад — в обмен на краткое помилование. Абаддон не понимал, почему эти существа вообще ценят свое жалкое существование, не говоря уже о том, что им вечно нужно еще несколько часов, чтобы попрощаться и привести в порядок свои ничтожные делишки… Так или иначе, Абаддон принял условия. Помимо отсрочки удовольствия, не стоило это ему почти нисколько, а ларец — изящная мастерская вещь. Деревянный кубик, лакированный, великолепно отполированный, инкрустированный разнообразными геометрическими фигурами, тонко сработанными из слоновой кости. Все шесть граней украшены драгоценными камнями и металлами, которые, как заверил его живец, будут неотразимы для любого, кто на них глянет. Для Абаддона подобные безделушки ничего не значили — он обожал этот ларчик исключительно за сложность запорного механизма. Ему сказали, что любой дурак может открыть его на секунду, а затем крышка захлопнется, а вот чтобы распутать затейливый узел загадок, какие откроют ларец насовсем, потребуется целая жизнь. Вместе с подобающим содержимым такой мгновенный единственный взгляд внутрь мог упоительно терзать хозяина вещицы годы напролет.

Сам Абаддон однажды помаялся с ней — но то было давным-давно, и теперь уж никаких трудностей не осталось.

Он вытащил ящик.

Крошечная штука, такая маленькая, что ее почти не видно, — и все же очень значимая. Он злился на нее за ее безмятежность, за бесстыжую уязвимость, но превыше всего за власть, какую имела она над его судьбой. Он желал мучить ее, пока этот яркий трепетный огонек не угаснет, — а затем похоронил бы ее в глубочайшей темнейшей яме всего Нижнего мира, чтобы ее свет не воссиял больше никогда… Но подобные мысли — пустая трата сил. Эта жалкая суть — всего лишь средство для достославной цели.

Абаддон вынул ее из ящика и кинул в ларец, быстро закрыл крышку. Что-то в этом перемещении его встревожило, но он тут же подавил это чувство. Стал думать о своем будущем. Вообразил, как дает ларчик полуживцу и как смеется над ним, когда тот примется возиться с ним дни, годы, вечность… Затем помыслил ключ у себя на ладони. Представил, как несется через Великие врата со всеми своими бесами, упырями и нечистью по пятам и со всеми ордами неупокоенных, что встали на его сторону, и все до единого ждут его приказа. Приятнее всего было грезить, как сидит он на великом троне, повелевая Верхним миром как его новый Хозяин, как раздает приказы по своему усмотрению, как наказывает в свое удовольствие…

Никак не сосредоточиться. Это пустячное докучливое беспокойство никак не оставляло его в покое. Оно пробралось к поверхности его ума вопреки мощному оружию воли, каким он пытался силой загнать его обратно. Когда его когти коснулись той штуки в коробочке, он ощутил нечто глубоко тревожное — связь. И как бы ни было ему омерзительно признавать это, он понимал, что у него с этой дрожкой сутью было много общих свойств. Истинная бескрайняя сила. Несгибаемая решимость. Чистота намерения.

И неутолимая жажда.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Я подчинюсь

Гроб жизни

Вот кредо ходячего мертвеца:

Я хочу, чтобы все от меня отстали. Если от меня не отстанут, я буду защищаться. Если защититься не смогу — попытаюсь убежать. Если не смогу — приму все, что придется.

Я не изменюсь. Если изменение угрожает мне, я приложу усилия, чтобы предотвратить его. Если изменение вероятно, я сохраню, что смогу. Если оно неизбежно, приму все, что придется.

Я подчинюсь. Если не могу подчиниться — воспротивлюсь. Если на мое сопротивление ответят — сражусь. Если меня победят — приму все, что придется.

Я проговорил эти слова, проснувшись в гробу. Я вновь был в безопасности, у себя в квартире. Раздор принес меня домой.

Вставать не хотелось. Хотелось лежать здесь, пока ничего от меня не останется, кроме чистого белого скелета и гнилостных соков моей разложившейся плоти. Глад и Смерть помогут мне перетерпеть последние часы, а дальше я буду ждать вместе с остальными покойниками своего Воссоединения…

Но это все грезы мертвеца. Надо было идти на работу.

Я выбрался из гроба, налил себе стакан воды. Пил медленно, думая о свойствах жизни тех, кого я успел опросить. Все их ответы мне нравились, но ни один не был искомым. Я попытался примирить два эти вывода, сформулировать сияющую истину, какая могла бы пролить свет на то, что я вызнал, но мой мозг вернулся к привычной тусклости.

Я приготовился к грядущему дню. Вымылся, изучил свое отражение в зеркале. Вчерашний кипяток придал моему телу розовый оттенок, из-за которого я смотрелся поразительно похоже на живца. Эта схожесть меня встревожила. Я торопливо нанес грим, достал из запакованной сумки свежую пару кроссовок, трусы, тренировочные штаны, толстовку и черную шапку. Заполнил свободное место своими мирскими пожитками: стакан, зубная щетка, грим, тряпица для душа, одеяло. Оделся.

Гроб я бросил в квартире. Он мне больше не нужен. К концу сегодняшнего дня я либо вновь стану целым, либо вернусь в почву.

На коврике у входной двери я нашел бумажку. Поначалу решил, что это сообщение от хозяина квартиры — напоминание о том, что мои вещи должны быть вынесены вон до полудня. На деле же меня ждало совершенно другое:

Типовой договор на Воссоединение

между Агентом (в соответствии с подписью) и Клиентом (в соответствии с подписью)

Я, мертвец, поименованный ниже, сим отказываюсь от любых прав на свое ТЕЛО, в том числе на любую часть его или на все оное целиком, а также от любых выделений, испражнений или отшелушиваний, вытекающих, исторгающихся или же отпадающих от оного. Кроме того, я уступаю право на свои материальные владения, если таковые имеются, Агентству; Агентство или его уполномоченные представители получают право распорядиться им по своему усмотрению, в том числе перепродать, переработать или использовать в некромантских ритуалах. В свою очередь, Агентство гарантирует попытаться в разумных пределах обеспечить ранее упомянутому ТЕЛУ доставку в приемлемом состоянии в предписанное Место Хранения в разумных временных рамках и разумным способом. Я согласен с тем, что этот договор не является гарантией успешного Воссоединения.

Полный перечень условий и требований см. в брошюре ТДВ1 у вашего Агента.

Подписи

Агент:                 Клиент:

__________________________

ТДВ СОКРАЩЕННЫЙ, ВЕР. 1.0

Я не знал, что и думать. Кто-то доставил его ночью — но кто и зачем? Это упрек от Раздора, комментарий к моим недостаткам как сотрудника? Шифрованная записка от Глада, намекавшая, что прекращение было для меня теперь безопаснейшим выходом? Или одна из саркастических шуточек Мора, дескать, перезахоронение — единственное, на что я вообще гожусь? Или же это от Смерти — действенный способ устроить так, чтобы я заранее заполнил все бумаги в предвосхищении выбора, который, как он предвидел, я сделаю.

Ни одно из толкований меня не бодрило. Первое подчеркивало, что я в очередной раз оплошал, а остальные — что мне бы лучше быть мертвым. Все вместе они подарили мне внезапное озарение: я осознал, что мой поиск полноты бессмыслен.

В итоге светило мне одно — гроб жизни.

Я сложил договор и спрятал его в карман спортивной куртки, запер дверь и опустил ключи в почтовый ящик.

Стоял холодный ясный день, улицы кишели людьми. Шагая меж ними склонив голову, я остро осознавал свою инаковость. У живцов были желания, решимость, причины жить; у меня всего этого не было. Их грела теплая кровь, вели быстрые мозги, утешали порывы; я же — хладнокровный, тупоумный, бесчувственный. Но превыше всего другое: их жизнь имела смысл, некое неуловимое качество, что двигало ими изнутри, качество, а я либо забыл его в миг смерти, либо попросту никогда и не знал.

Я прибыл в ресторан. На пороге повторил в голове мантру, как делал каждое утро моего найма: «Одиночество есть безопасность. Изменение есть смерть. Послушание есть самозащита».

Она помогала мне преодолеть день.

Падшие звезды

Не успел я войти в подсобку, как повар Дэйв подобрался ко мне сзади и заорал мне на ухо:

— Пальчик! Как ты?

— Нормально.

— Ну так подвинься — потому что мне отлично!

Улыбался он самодовольно. Лицо его теперь было почти не узнать: прыщи завладели им целиком. Изгнать их удастся лишь экзорцизмом.

— Так… Желаешь сначала хорошие новости или плохие?

Я выбрал случайно:

— Хорошие.

— Ладненько. Твой волосатый дружок оставил нас без ресторана. Он уничтожил все столы, стулья и мусорки. Разгромил все туалеты. Разбил все стекла до единого. Починят это все не через одну неделю.

— А плохие новости?

— Мы все равно обслуживаем на вынос.

Он смеялся, как корова, — мычал и хрюкал, пока не устал и не унялся.

— Что за вонь? — спросил он наконец.

— Какая вонь?

— Ты что, не чуешь? — Он наморщил изъязвленный нос. — Словно дегтем… И тухлой рыбой… И дерьмом.

— Возможно, это котлеты.

Он вновь замычал. А следом завопил:

— Эй, ты слыхал свеженькое? Великолепное — тебе понравится. — Он открыл свой шкафчик. Внутри были приклеены десятки новостных вырезок и фотографий. Он оторвал одну и протянул мне. — Из утренней газеты. Ты прочитай.

То был многословный отчет о нападении, случившемся позавчерашней ночью. Согласно статье, неведомый обидчик напал на женщину и расчленил ее на берегу реки. К счастью, опубликованы оказались гораздо более зверские подробности, и они мне позволили опознать в жертве гадалку, с которой я разговаривал нынче ночью. Изложенные факты совпадали с ее версией случившегося, если не считать одного дополнения: «Ключевой свидетель в этом деле, местный лодочник, обнаружен лежащим на тропе в состоянии шока. Любопытный поворот — говорят, что его первое заявление следователям полиции звучало так: “Пятый Ангел вострубил, и я увидел звезду, падшую с неба на землю, и дан был ей ключ от кладезя бездны”».

— И вот это уж прям странно, — сказал Дэйв. — Но доказывает то, что я вчера Зоэ говорил: Апокалипсис грядет! — Он самодовольно улыбнулся. — Ты знаешь, откуда цитата у лодочника?

— Нет.

— Из Откровения. Глава девятая, стих первый, если я ничего не путаю.

Я не отозвался. Пару дней назад Глад произнес почти в точности эту же фразу, и я сомневался, что это новое упоминание случайно, однако меня это перестало волновать. Апокалипсис близок — и что? Я, возможно, к тому времени все равно буду мертв. Обескураженный моим безразличием Дэйв ушел.

Я переоделся в свой солнечный комбинезон. Нашел в нагрудном кармане кулон Зоэ. Повесил себе на шею и принялся за работу.

Ресторан был в руинах, но я ожидал худшего. Весь мусор уже убрали, прикрыли деревянными перегородками, плитки пола отмыли и натерли, ни на одной поверхности не осталось ни пыли, ни ломаного пластика, ни штукатурки, ни битого стекла. Между перегородками от свежеустановленных дверей к стойке пролегала просторная дорога, всюду висели объявления, где администрация извинялась за беспорядок и оповещала клиентов, что «Бургер Бургер» открыт и обслуживает как обычно.

Я остался в кухонной зоне, где взялся рубить огурчики для «Тонны Вкуса Особого». Выполнял работу со всем прилежанием, сосредоточивался на каждом взмахе ножа, чтобы кусочки получались как можно более одинаковыми. Пытался не думать о будущем, но надвигавшееся погребение не давало мне покоя. Возврат в могилу представлялся разочарованием, но куда привлекательнее моей теперешней немоты; возможно, в этот раз я даже сам смогу выбрать себе участок.

— Ты, что ли, спал в солярии?

Со мною говорила Зоэ.

— Нет. А что?

— Ты эдак светишься.

Она улыбнулась. В земле мне этой улыбки будет не хватать. Мысль меня встревожила, и я ненадолго забылся. Захотел все ей выложить. Захотел, чтобы она знала, что я был воскрешен, что я — ходячий мертвец. Захотел поделиться с ней самим собой, прежде чем умереть вторично.

— На тебе моя цепочка, — сказала она.

— Да.

— И сережка в комплекте. Очень перекликаются… Где ты ее взял?

— Она когда-то принадлежала одному другу, давным-давно.

Она потянулась потрогать. Я смотрел, как ее пальцы приближаются к моей шее, почувствовал тепло ее кожи рядом со своей. Испугался, но не отшатнулся. Она нахмурилась.

— Не оборачивайся, заморыш-маразматик идет. Бегал тут туда-сюда все утро, всем говорил, кто готов был слушать, что тебе крышка. Дескать, устроит так, что ты никогда больше не будешь работать в «Бургере Бургере». — Тут она опять улыбнулась. — У тебя сегодня может сложиться прекрасный день.

Она быстро ушла. Мигом позже я ощутил у себя на плече потную руку младшего управляющего. Меня взбудоражило то, что я позволил Зоэ дотронуться до меня, а его костлявое касание оказалось перебором. Я отпрянул, промахнулся мимо огурца, который резал, и отсек себе кончик левого безымянного пальца. Взвизгнул от боли и беспомощно увидел, как отрезанное улетело в одну из фритюрниц. Младший управляющий не заметил. Его больше озаботил шум.

— Успокойтесь. Клиенты услышат.

Меня переполнило нестойкой смесью страха, ярости и желания.

— Чего вам надо? — крикнул я.

— Старший управляющий хочет с вами побеседовать, — ответил он мерзко.

Я пошел за ним в кабинет к начальнику. Гостеприимства здесь после моего прошлого визита не прибавилось. Стол, вдохновляющие плакаты и искусственный цветок в горшке — на своих местах. Старший управляющий вновь сумел пристроить пухлые ягодицы в начальственное кожаное кресло. Младший управляющий стоял по стойке «смирно» рядом со своим вожаком, словно прихвостень, выслуживающийся перед хозяином-уголовником; старший управляющий торжественно вперял взгляд в стол, сложив руки перед подбородком. Он позволил молчанию созреть, чтобы я хорошенько осознал серьезность положения.

— Думаю, вы согласитесь, — сказал он наконец, — что «Бургер Бургер» к своим сотрудникам чрезвычайно щедр и сострадателен. Мы очень гордимся своей заботой о персонале, будь то обучающие курсы, программы лояльности или ежедневное администрирование и управление бизнесом. Мы знамениты тем, что сотрудникам даем кнута справедливо. — Он глянул мне в глаза. — Мы вам доверяем. И поэтому особенно грустный выдается день, для всей компании, когда кто-то из числа этих сотрудников — в силу действий, не подвластных компании, — постоянно злоупотребляет этим доверием, невзирая на предупреждения. Полагаю, вы понимаете, что ваше поведение в последнее…

Я уснул стоя. Глаза у меня остались открытыми, но сознание выскользнуло из комнаты в безмолвное пространство за одним из холодильников. В той спокойной полутьме, прислушиваясь к гулу охладительной системы, оно попало в плен к последнему воспоминанию о моей смерти.

— Как ни печально, трупец, но твои страдания завершаются.

Демон отнимает тавро от моей шеи, швыряет его на пол. Я слышу грохот металла по камню. Покрывало боли притупляет чувства, но и заслоняет меня от пустоты. Я благодарен своему истязателю за это.

— Спасибо, — шепчу я.

— С моим полным удовольствием, — отзывается он.

Хочу отдохнуть. Хочу стенки гроба вокруг себя. Не хочу, чтобы кто или что угодно прикасался ко мне впредь. Демон добр, ему известно. Он поднимает мой израненный труп и несет обратно, к вони ящеров. Укладывает меня на холодный каменный пол.

— Ты теперь из верхнемирных, — говорит он с сожалением. — По чести сказать, я б еще с тобой поразвлекался. Куснуть бы тебя разок-другой за ноги — самое то; а руки просто умоляют, чтобы их оторвали да сунули тебе в глотку. — Он нависает надо мной, выпустив когти, на омерзительной харе — угрожающая ухмылка. — Однако потакание себе — повод для жесточайшей кары: болтая тут с тобой, я уже рискую. Но вот искренне — а я обычно не таков — могу тебе сказать: Отделение — единственная возможность побыть тут. А у меня философия такая: хватай все, что можешь, когда можешь. — Он нежно перебирает в широченных скрюченных лапах мой остов. — Короче, Аб обеспечил прорву причин, чтоб мы занимались своим делом. Он хороший работодатель, хоть, возможно, и проклянет меня за эти слова; судя по предыдущему опыту, подгонит мне другого живца, когда я вернусь. Уж поверь, жду не дождусь…

Демон исчезает во тьме. Я надеюсь, что больше никогда его не увижу, но он неожиданно возвращается.

— Чуть не забыл. Мой договор требует, чтобы я выдал тебе совет: «Смысл — в просвете между вздохом и криком». Попытайся вспомнить, если окажешься среди ходячих. — Он вновь начинает блекнуть. — И на случай, если мы больше никогда не встретимся, должен тебе сказать: ты самый отвратительный, жалкий, раболепный червь из всех, кого я когда-либо мучил…

Тварь удаляется. Мой мир чернеет. Не помню ничего, пока не просыпаюсь в гробу, и с губ у меня срываются слова: «Хочу опять быть живым! Хочу опять быть живым! Хочу опять быть живым!»

Далее всё — тишина.

— …И поэтому с громадным сожалением мы тем самым уведомляем вас, что ваш период занятости в компании «Бургер Бургер» завершен. Прошу вас лишь подписать вот этот документ, подтверждающий, что вы понимаете причины вашего увольнения и что эти причины обязывают вас отказаться от любых прав на выплаты по увольнению и на любые будущие заявления о несправедливом увольнении.

— Никаких договоров, — сказал я.

Ягодицы старшего управляющего слегка заерзали, напускное спокойствие пошатнулось.

— Боюсь, у вас, в общем, нет выбора. Разумеется, вы можете попробовать обратиться в суд, но имеются свидетели, материальные доказательства и официальные записи рабочего времени — все против вас.

Он вручил мне документ. Я порвал его в клочья.

— Ебись она, эта ваша ебаная работа, — сказал я.

Зоэ и зомби

Показалось, будто я сбросился со скалы — был в ужасе и знал, что конец близок, но на один яркий миг был по-настоящему жив.

Я отправился прямиком в раздевалку. Открыл шкафчик, забрал купленный вчера подарок и положил его в сумку; сбросил форменную одежду, переоделся в повседневную. Вел я себя безрассудно, привлекал к себе внимание… Но, похоже, это уже не важно. Я не нашел то, что искал, и скоро буду мертв. Что мне терять?

Дэйв ждал снаружи. Лыбился он, как бешеная собака.

— Как круто! Не знаю, что ты там этим двоим сказал, но хари у них были будь здоров говна хлебнувшие. Никогда не смогу смотреть на них, как прежде. — Он рассмеялся и энергично потряс мне руку. — Ты, Пальчик, может и деревенский дурачок, но я рад знакомству. Приходи иногда за бургером.

Он отпустил меня. Я пробормотал вялое прощанье и ушел.

Не успел я отойти и сотни ярдов от ресторана, как кто-то похлопал меня по спине. Я обернулся. Зоэ. На ней была черная рубашка под мешковатым черным свитером, черные сапоги с острыми носами и черные джинсы.

— Тебе на работе разве не надо быть? — спросил я.

— Дала б я тебе уйти без меня, как же.

— Но сейчас обеденный наплыв. С минуты на минуту сотни…

— Не тупи, — перебила она. — Фуфло это, а не место. Не вернусь ни за что.

Мы пошли дальше вместе. Я ощущал ее легкость, потому что чувствовал ее сам: мы два бумажных человечка, нас несет ветром. Еще раз подумал, не раскрыть ли ей свою подлинную сущность, но нет, не время и не место. Не хотелось ее пугать, как напугалась Эми. Нас связывала невидимая бечева, хрупкая связь, которая, несомненно, прервется под нажимом признания. Эта связь была для меня тем же, чем для ходячего мертвеца — любая ценная ему вещь: я хотел, чтобы она оставалась, но не ждал, что так и будет. И все же знал я и то, что, если не проверю ее, эту связь, на прочность, может оказаться, что ее и не было вовсе. И я сказал:

— Я бы хотел показать тебе кое-что очень важное для меня.

Отвел ее на кладбище — туда, где пересекались две дороги, — двинулся вместе с ней по гравийной тропке, мимо дубов, мимо моей старой могилы. Сел на низкую каменную ограду и показал ей участок, где хотел бы оказаться похороненным.

— Это могила моих родителей. Я хожу сюда каждый день и рассказываю им о своей жизни. Они, конечно, никогда не отвечают, но мне утешительно думать, что они слушают. — Я поднял взгляд. Был готов к тому, что она в панике сбежит, но она стояла у холмика и смотрела на надгробие. — Я не знаю, как они умерли. Не знаю когда. Это долгая история, и я не буду тебе ею докучать, но я, когда был моложе, — исчез на многие годы. Когда вернулся, их уже не стало. — Я умолк. Ощутил себя без корней, без цели. — Я бы отдал все, чтобы вновь с ними поговорить, поглядеть им в глаза, обнять их… Пока они были живы, я считал, что так будет вечно. Не дорожил их движениями, дыханиями, словами. Сейчас все иначе, но зато слишком поздно.

День над серым городом висел бледно и хило. Она опустилась рядом со мной на колени, обняла меня за плечи. Руки у нее были теплые и мягкие, как у моей матери, и впервые со смерти я почувствовал себя любимым.

Мы провели на кладбище весь остаток дня. Я мог бы рассказать ей множество историй о моих бывших соседях по почве, но подумал, что она вряд ли готова их слушать. Вместо этого решил показать ей мои любимые места: кустики первоцветов у стены, надписи на могильных камнях, кованые ворота, отделявшие живых от мертвых. Говорили мы мало, нам хватало просто быть. Наконец мы сели вместе на укрытую мхом могилу и стали смотреть, как мимо нас струится пыл мира. Казалось, скоро мы расстанемся.

Зоэ сказала:

— Помнишь, я тебя звала выпить со мной?

— Да.

— Почему ты не пошел?

— Боялся.

— Меня?

— Нет.

— А чего?

— Не могу сказать.

— Почему?

— Ты расстроишься.

— Мне нравится расстраиваться.

Она расплылась в улыбке. Лицо у нее в сером свете было серебряным. Захотелось потянуться к ней сквозь стеклянный цилиндр.

— Я боялся того, что мог бы тебе сказать, — выговорил я.

Она отвернулась.

— Тогда не говори. Мне-то что? — Волосы у нее были черные, как враново крыло, как у Эми. В конце концов она вновь повернулась ко мне. — Понятно. Ты какой-нибудь псих-рукодельник. Каждые выходные ездишь на какую-нибудь дурацкую оптовку, закупаешь дурацкие инструменты, чтоб сверлить дурацкие дырочки в дурацких стенах. Или носишь парик, или корсет из китового уса, или впитывающие вонь стельки из тартана Черного дозора… Мне насрать. Я похожа на человека, которому не насрать? Нет. Так чего тогда не расскажешь?

Меня заворожила жизнь у нее в глазах.

— Расскажу… Но не здесь. Хочу, чтобы ты оказалась там, где тебе будет безопасно, где ты сможешь выставить меня за дверь и никогда больше мне ее не открывать.

Мы замолчали. День умирал; мир обращался в лед. Чуть погодя она встала и произнесла:

— Где ты сегодня ночуешь?

— Посплю здесь.

Она вздохнула и положила руку поверх моей.

— Слушай… У меня в гостиной есть место… Дай время, я все приготовлю. И тогда ты, может, придешь и расскажешь мне, из-за чего ты такой, бля, особенный.

Она ушла. Я смотрел ей вслед. Не обернулась.

Я лег на холодную могилу, прижался щекой к земле. Здесь мне было безопасно, безопаснее всего на свете. Ни вопросов, ни ответов — мирная, простая тишина. Я нарушил ее лишь раз — обратился к родителям.

— Я скоро вернусь домой, — сказал я.

Дядя с кучей игрушек[65]

Небо потемнело. Погост заполонили тени. Уходить не хотелось, но у меня имелось незаконченное дело. Я поднялся с могильной насыпи, взял сумку и направился к чугунным воротам.

Шел я к Агентству. Дорога близкая, но я устал и, даже прибыв, засомневался, что явился куда надо. Снаружи показалось, что здание заброшено. Ни машин, ни штор на окнах, ни людей или мебели в комнатах. Я осмотрительно поднялся по лестнице и постучал в дверь. Ответили мне не сразу.

— А, это вы, — хмуро произнес Иероним. Волосы у него были мокрые, тело туго обмотано черным пляжным полотенцем. — Еще час — и опоздали бы. Пришли насмехаться надо мной?

— Нет. У меня подарок.

— Тогда, видимо, вас надо впустить.

Он поплелся прочь. Задняя сторона его наряда оказалась интереснее передней: ее украшала стилизованная меловая обводка трупа и слова «Окружное отделение судмедэкспертизы Лос-Анджелеса». Я проследовал за Иеронимом по коридору до конторы, где он уселся за стол и принялся рисовать загогулины.

— Симпатичное полотенце, — сказал я.

— Вам нравится? — Он просиял. — Смерть подарил. Привез из одной своей поездки. — Лицо у него понурилось. — Он тогда еще ценил меня как члена своей команды.

— Где он сам?

— Где-то без меня, — буркнул Иероним обиженно. — Очередное прекращение. Они с Гладом пошли в ресторан — какой-то живец подавился отсеченным пальцем. Смерть велел мне быть здесь.

— А все остальные?

— Глад, Несыт и Сыпь уже в отпуске. Раздор — за рубежом, помогает Дебошу. Мор уехал за бензином. Велел мне принять душ, потому что, мол, я воняю хуже любой болячки из всех, какие он сам изобрел.

Я вспомнил слова Смерти о том, что аренда у Агентства заканчивается сегодня, и заключил, что все собрались переезжать. Однако заявление о бензине списал на причуды Иеронимова мозга, и мой вывод подкрепило произошедшее следом. В одном из ящиков стола он нашел стопку квитанций за превышение скорости и принялся рвать их в клочья.

— У меня были жена и дочь, — жаловался он. — В детстве я видел высадку людей на Луну. Не то чтобы моя жизнь ничего не значила. Каждый достоин уважения.

Его одинокий глаз пусто уставился на изорванные квитанции. Я порылся в сумке, нашел подарок и вручил его Иерониму. Он какое-то время старательно разбирал слова на обложке, а затем на лице его возникла широченная улыбка.

— «Рождественский альбом Пляжных мальчиков»! — воскликнул он восторженно. — Никогда его не слышал. — Он начал зачитывать названия песен: — «Малыш Святой Ник». «Дядя с кучей игрушек». «Борода Санты». «Ледок-снеговичок»…

— Он в распродаже был, — перебил его я.

— Ну, это лучший подарок с тех пор как я… — Он умолк, чеша голову и жуя губу, очевидно, не в силах вспомнить. Встал, неуклюже поковылял по коридору к Столовой, развернулся и приковылял обратно. — Чуть не забыл. Нет, неправда. Я не собирался вам говорить. Смерть сказал, что вы, возможно, явитесь, и, если так, вам надо передать сообщение, но поскольку он не взял меня с собой, я решил, что передавать ничего не буду, но вы оказались очень добры, что, раз так, я все же скажу. — Он поковылял прочь, осознал, что так ничего мне и не передал, вернулся. — Он сказал, что будет ждать вас там, где воскресил.

На сей раз он ушел и не вернулся. Через несколько секунд я услышал бравурную, бодрую, жизнерадостную мелодию «Малыша Святого Ника» — она орала из столовой.

Вопреки годам износа мышц я улыбнулся.

Уходя, я не стал его отвлекать, но мне было интересно, по-прежнему ли изрезанный труп сидит в старом Архиве. Когда я открыл дверь, ответ оказался очевиден: она нахохлилась в углу, спиной ко мне. Гардеробы, ковер, плинтусы, подоконник и большую часть пола вывезли. Я пробрался по нескольким оставшимся доскам и положил руку ей на плечо.

— Здрасьте.

— Оставьте меня в покое.

— Оставлю. Хотел проверить, как вы.

— Они забрали мое убежище. Они его уничтожат.

— Мне жаль. — Сочувствие мое пользы не принесло, но меня навестила мысль. — Я сегодня возвращаюсь в гроб. Вы могли бы пойти со мной.

Она покачала головой. Волосы слиплись от запекшейся бурой крови.

— Мне здесь нравится. Все равно безопаснее, чем где-либо еще. И пусть я лучше буду страдать, чем стану мертвой и погребенной.

Я вздохнул. Чуял, что с ней случится что-то ужасное, — так же, как она чувствовала, что опасность грозит и мне; но она твердо решила остаться. Я пожалел, что не нашлось слов уговорить ее.

— Хотел показать вам кое-что.

Она выпрямила тело и повернулась. Лицо у нее отекло, глаза — два черных камешка среди разбухшей массы плоти. Я раскрыл ладонь.

— Смотрите. С ними все в порядке. Вообще никаких отметин.

— Нет, — отозвалась она. — По-прежнему горят.

Я ушел из Агентства. До встречи со Смертью нужно было сдержать еще одно слово, однако ступни у меня устали от ходьбы. Словно тяжелели с каждым шагом. Я осознавал приказы, которые мозг отдавал мышцам, отдельные решение, нужные, чтобы поднять пятку, согнуть колено, двинуть ногу вперед, опустить ее, блюдя равновесие. Это созерцание оказалось для меня чрезмерным: я утратил координацию и замедлился, остановился. И ощутил бремя своего скелета. Я едва верил, что он столько лет оставался единым целым. Мысль о том, что он носил на себе еще и плоть, жир, мышцы, жилы, кровь, ногти и волосы, показалась нелепой фантазией, не более, и я, поняв это, осел на землю. Лежа на асфальте, я постиг собственный пульс. Мозг повелевал моему сердцу расширяться и сокращаться. Чудо, что этот процесс продолжался без моего вмешательства. Пресечь эти указы — усилие малое: прекратить биение, закупорить вены и артерии… Я задержал дыхание. Ощутил, как легкие силятся надуться, ждут воздуха, а тот не приходит. Далось легко. Всего-то и надо — не дышать и не думать о дыхании, не чувствовать давления, набрякающего в груди…

До меня донесся звяк, и что-то маленькое стукнулось мне в живот. Я отвлекся — и задышал. Легкие наполнились сладким холодным воздухом. Кровь, сгустившаяся в сердце, хлынула в тело. Голова сделалась легкой, как пчелиные соты. На асфальте передо мной лежала серебряная монетка. Я глянул вверх. Люди шагали вокруг меня, через меня, мимо. Я возблагодарил их за небрежение. Когда-то я был, как они, — перемещался из одного места в другое, не думая, не останавливаясь. Моя жизнь была комнатой, где мне позволялось перемещаться без усилий, без преград, но я использовал эту свободу, слепо блуждая от одной голой стены до другой. Остановись я хоть на миг посередине…

Медленно я сел на корточки. Как же я запутался. Подумал: таким я был не всегда, когда-то я был жив, я жил.

Я встал и пошел к дому Зоэ.

Откровения

Дверь — черную, глянцевую — украшала медная колотушка в форме черепа. Совершенно обыкновенная во всех смыслах дверь, кроме одного: за ней был мой единственный живой друг.

— Выглядишь ужасно, — сказала она.

Пригласила меня зайти. Я замер на пороге, не далее, оставил место, чтобы можно было закрыть ее у меня перед носом. Увидел длинный темный коридор, потертый бордовый ковер, оголенную лампочку.

— На ночь остаться не могу. Мне надо вернуться на кладбище.

— Отлично. Ты, значит, пытаешься быть готичнее меня.

— Прости.

— Да ничего. Я и не думала, что ты явишься.

— Будь у меня другие обстоятельства…

— Ага, ага… Сумку тут оставишь?

Я поглядел в ее ясные карие глаза. Последние несколько дней я чувствовал, что между нами что-то начинается, а теперь собирался с этим покончить. Но в ее предложении был смысл. Забирать свои земные пожитки в могилу причин не нашлось, и мне показалось уместным, что они останутся у нее. Вынул свое гробовое одеяло, вручил ей сумку и поблагодарил.

— Пустяки. Завтра утром заберешь.

— Толком и не знаю, где окажусь завтра утром.

— Ну, когда выяснишь…

Он не договорила. Мы молча смотрели друг на друга. Я размышлял, последний ли раз вижу ее. Меня подмывало проглотить все, что я успел сказать, переступить порог и забыть о встрече со Смертью. Но толку-то. Не мог я дальше вести эту несчастную полужизнь.

Я снял цепочку.

— Может, и это надо тебе оставить.

Она скривилась и оттолкнула мою руку.

— Оставь себе. Я тебе подарила это, потому что ты мне нравишься, хотя теперь уже всерьез раздумываю, с чего бы. Сначала говоришь, что не останешься, дальше намекаешь, что тебя какое-то время тут не будет, а теперь еще и подарок хочешь вернуть. Что ты за друг тогда?

— Плохой.

— Похоже. А что в сумке? Я, может, продам содержимое, если ты через полгода не явишься. А следом и сумку.

Я пожал плечами.

— Кое-какая одежда, еда и вода, стакан, зубная щетка. — Я примолк, не желая открывать первую свою тайну. — Косметика моя.

Она улыбнулась.

— Твой макияж — не секрет.

— Правда?

— Все в ресторане знали.

— Правда?

Она кивнула.

— Даже младший управляющий.

— У меня очень бледная кожа, — пояснил я. — И некоторые уродства.

— Я знаю. Видела шрамы… Что случилось?

В груди стало тесно, подо мной холодная плита, рядом демон с иззубренным кинжалом.

— Я бы предпочел рассказать об этом в другой раз.

— Угу. — Она закатала левый рукав. — У меня тоже шрамы. Много мелких — смотри. — Ряд тонких белых черточек неровно взбирался от запястья к плечу. — Помню каждый надрез. Ненавидела их когда-то, но теперь прям люблю. Я из-за них неповторимая — они мне как опознавательный знак.

— Понимаю.

Последовало еще одно долгое молчание. Не неловкое, но безнадежное. Где-то в темном болоте, заполнявшем мне голову, тщетность этих отношений всегда была очевидна, но эти несколько мгновений выволокли тщету на свет. Зоэ — единственный среди живущих человек, которому я мог доверять, и все-таки открытие ей даже самых невинных моих тайн — испытание, не говоря уже о моей смерти. Обстояло бы с этим как-то иначе, останься я в живых? Влюбился бы я в нее? Влюбилась бы она в меня? Создали бы мы вместе дом? Заполнили бы его предметами, что напоминали бы нам о нашем общем прошлом? Брали бы мы напрокат фильмы, покупали бы еду на вынос, занимались сексом раз в неделю, читали бы новейшие книги, сидели бы на новейших диетах, не отставали бы от новейших технологий? Были бы у нас дети — или один ребенок? Или ни одного? Были бы мы счастливы?

— Мне пора, — сказал я.

— Так запросто ты не уйдешь.

Я посмотрел на нее непонимающе.

— Ты обещал выложить мне свою большую тайну, — сказала она.

Я сделал шаг назад, но доводов больше не осталось. Я оттянул ворот толстовки в сторону и показал на отметины у себя на шее.

— Видишь номер?

Она приблизилась, ее голова оказалась в нескольких дюймах от моей. Я ощутил тепло и влажность ее дыхания у себя на коже.

— 721891112… — Она сдала назад, принюхалась и скривилась. — Остаток под гримом не читается. Классная татуировка вообще-то. Выиграл в лотерею?

Я покачал головой.

— Это мой опознавательный знак.

— Не понимаю.

— Это означает, что я от тебя отличаюсь.

— Скажи что-нибудь, чего я не знаю.

— Я сплю в гробу.

На миг я решил, что ей станет дурно от страха и отвращения, но губы у нее расплылись в любопытной улыбке.

— Как круто! Я всегда хотела попробовать.

— Нет. Ты не понимаешь. Я сплю в гробу, потому что мне так безопасно. Потому что меня в нем похоронили. Потому что он напоминает мне о спокойных днях до воскрешения. — Я силился найти слова, что отразятся у нее в глазах, и наконец нашел простейшие — определение меня: — Я ходячий мертвец!

Лицо Зоэ не явило ничего: я не понимал, сочла она меня вруном, или постигла мое признание во всей полноте, или же попросту приняла все это за метафору, которую теперь пыталась разобрать. И я был зачарован. Не мог двинуться с места. Хотел лететь отсюда на кладбище, где смогу благодарно, очертя голову, нырнуть в разверстую могилу, но хотел я и посмотреть, как подействует на нее мое признание, — и, в конце концов, между моими словами и ее повис лишь миг.

— А мы все кто? — сказала она.

Гробокопатели

Я ушел, не оборачиваясь. Я тосковал по живому человеку, каким когда-то был, по биению его теплого сердца и дыханью, что наполняли его легкие светом, — но тот человек умер давным-давно.

Опустил голову, спрятал лицо. Вся моя отвага увяла. Я не сомневался, что меня перехватят прежде, чем я доберусь до кладбища. Вцепился ради утешения в свое гробовое одеяло — и в анкх, висевший у меня на шее, надеясь, что он отвадит незнакомцев и защитит от их взглядов.

Смерть меня ждал. Возник он из-за дуба и учтиво склонил голову. На нем были «док-мартензы», синие джинсы и фланелевая рубашка в клетку, расстегнутая у горла; имелись при нем и две лопаты — он опер их о дерево, когда я подошел.

— Полагаю, это ваше, — сказал он.

Полез в карман рубашки и вручил мне нечто маленькое, мягкое и немного липкое. Кончик пальца, который я себе сегодня отсек.

— Как ваше прекращение? — спросил я.

— Решил оставить ей жизнь. Таков приятнейший пункт моего нового договора. Раз в неделю мне разрешается пощадить одного из моих клиентов, по своему усмотрению. Работа от этого делается не такой предсказуемой. — Тон у него был глубоко профессиональный: расслабленный, но отстраненный, словно мы прежде не знались. — Оказалось, этот маленький кусочек плоти застрял у нее в горле. Когда я решил спасти ее, она уже была довольно синей. К счастью, пальцы у Глада гораздо ловчее моих — он извлек его менее чем за минуту. — Смерть улыбнулся воспоминанию. — Держите это где-нибудь в сохранности. Оно вам упростит ситуацию на Судном Дне.

Я положил кончик пальца в карман спортивной куртки, рядом со сложенным договором на Воссоединение, застегнул молнию.

— Я не нашел, что искал, — сказал я.

— Знаю. Думал, из услышанных историй вам удастся уразуметь, чего вы хотите, но я вас переоценил. Простите.

Я пожал плечами.

— Мне не нужны ни деньги, ни власть, ни любовь. Я не способен к значимым достижениям. Я не верю, что завтра будет лучше, чем сегодня. Пялясь в землю, я не вижу радуг. У меня уже есть чувство долга — оно меня определяет — и единственное главное воспоминание, за которое можно держаться; но ничто из этого не наполняет внутреннюю пустоту. Если б я мог соединить эти качества в одну всеобъемлющую мысль, она могла бы стать частью сути, которой, как мне сообщили, у меня нет; но поскольку даже эта простая задача мне не по силам, прекращение — мой единственный выбор.

Он, казалось, растерялся, но сказал:

— Как пожелаете.

— Однако в начале недели вы намекнули, что меня за мои услуги вознаградят. Я сознаю, что безупречен не был…

— Ваши усилия высоко оценены, — перебил он. — И, если позволите предложить… Вследствие переезда Агентства я вскоре займу гораздо больший кабинет, и вы могли бы обдумать включение ваших кожи и волос в мой новый ковер. Когда вас разнимут на части, сшивка относительно безболезненна. Мы могли бы все устроить прямо сейчас. — Он тепло улыбнулся. — Но, разумеется, выбор за вами.

Желаний у меня было множество. Я мог бы попросить его отмотать назад мое посещение Эми, чтобы избавить ее от памяти о том, что она вновь меня видела. Я мог бы попросить, чтобы он устранил любые следы моего бытия, чтобы мне исчезнуть полностью. За годы я даже ощутил растущее желание отомстить человеку, который меня убил, и уж Смерти это подвластно… Но по-настоящему мне хотелось лишь одного подарка.

— Я бы хотел поговорить со своими родителями, лицом к лицу, — сказал я. — Затем я желаю быть похороненным с ними.

Он вручил мне лопату. Мы пошли к могильной насыпи у низкой каменной ограды и принялись копать. Земля была твердая и промерзшая, получалось у меня плохо, а вот Смерть скоро вошел в ритм и кидал здоровенные комья тугой, как камень, почвы в окружавшую траву. Чуть погодя он принялся насвистывать веселую мелодийку. Я смутно узнал ее и спросил, что это.

— «Ледок-снеговичок», — сказал он. — Иероним ее слушал, когда я вернулся за инструментами. Мне начинает нравиться его музыкальный вкус. Может, это нас даже сблизит.

Он продолжил насвистывать. Я символически потыкал в насыпь, но, когда мы раскопали пару футов, я уже не смог пробивать поверхность. Внимание витало. Что я скажу своим родителям, когда мы откроем их гробы? Столько всего хотелось им сообщить: о подробностях моей смерти и воскрешения, о своей жизни ходячим мертвецом, где я жил и работал, о людях, которых узнал, а также что это значит — видеть, дышать вновь, заново ощущать на коже дождь, ветер и снег, — о нескончаемом круге тьмы и света, о невыносимой яркости солнца — и о медленном, удручающем превращении всех этих чудес в обыденность…

— Устали? — спросил Смерть.

— Неделя выдалась трудная.

— Не беспокойтесь. Скоро она закончится.

Я оперся на черенок лопаты и смотрел, как Смерть вгрызается в шмат почвы размером с мою голову. Он небрежно метнул его за ограду, где тот заскакал по дороге и замер у бровки.

— У Стикса сильный запах, — сказал он. — Он впитывается. Все мертвые будут вам завидовать.

Я не ответил. Он перестал копать, а мне не терпелось, чтобы он копал дальше, но ему, похоже, хотелось поговорить.

— А еще он сообщает вам некоторую неуязвимость. Этот нюанс убеждает меня в вашей роли — в более масштабной картине. — Он поднял взгляд. Глаза — два черных кратера на бледной луне его лица. — Всю картину я не вижу — Шеф редко делится своей властью вот так запросто, — однако есть мелочи, они приводят к подсказкам, а те — к ответам, а ответы могут быть правдой, а могут и не быть… Вероятно, вы помните, как некоторое время назад одолели меня в шахматы?

Я кивнул. Та победа — единственная причина, почему я сейчас стоял рядом с ним. Проиграй я — уже давно лежал бы в земле.

— Мне велели вам проиграть, — поведал он. — Есть и другие признаки вмешательства, которые вы, несомненно, уже осознаете. Ваше изгнание из квартиры, потеря работы, воспоминания о вашем Отделении, соблазнительное обещание избавить вас от мук и многие другие мотивы, помельче, — все искушали вас встать на путь, уготованный вам. — Он вздохнул. — В той же мере и ваш наем в Агентстве на этой неделе неслучаен. Обычно нас сопровождают наши помощники — и все они гораздо способнее вас, — но вас брать с собой нам приказали. И лишь Мору достало смелости воспротивиться, и его дерзость привела к отмене его последней разработки — вируса, смертельного штамма, созданного специально против мировых вождей. Он все еще несколько зол из-за этого… — Смерть продолжил копать, и я ему за это был благодарен. — Впрочем, точная цель ваших поездок неясна, а зная любовь Шефа к интриге, предположу, что есть особенности и следствия, истинное значение которых нам явят позднее.

Я сел на корточки на краю могилы и уставился в яму. Хотелось к родителям. Подозрения, что мною помыкают, оказались обоснованными, но я не был уверен, полезное ли признание предложил мне Смерть, или же это всего лишь продолжение власти надо мной. С чего бы ему выкладывать мне все это сейчас, прямо перед повторным погребением? Не оба ли мы мало что ведаем?

Но мне стало все равно. Я тупо смотрел, как он пробивает последний слой почвы и добирается к доскам.

Он смахнул остатки почвы, и мы увидели два сосновых гроба, рядом, на дне ямы. В плачевном состоянии, грязные.

— Хотите сами открыть или лучше я? — спросил Смерть.

— Вы, — сказал я попросту.

Он встал рядом с правым гробом и сунул лопату между крышкой и ящиком. Гроб открылся на удивление легко. Смерть взялся за левый гроб и проделал все то же самое. И вновь ящик распахнулся без усилий. Смерть опер обе крышки о стенку могилы, глянул на меня и сочувственно улыбнулся.

В гробах было пусто.

Я спрыгнул в яму и бросился наземь между гробами, завертелся то к одному, то к другому, надеясь, что тела вернутся по волшебству, желая, чтобы Смерть вернул их. Принялся извиваться. Услышал свой крик. Сколько-то я вот так корчился и кричал.

Смерть ждал, когда я закончу.

— В этом случае вам не разрешено выбирать способ прекращения, — сказал он. — Вместе с тем, в порядке снисхождения, я объясню вам свой метод. У меня есть новая способность, называется Прикосновение Смерти — оно и безболезненно, и быстро. Я просто нажму пальцами вам на загривок…

Он навис надо мной, протянул правую руку к моему лицу, но я отказался поворачиваться. Протест затопил мне вены. Я сделался его орудием. Ощущал, как тысячи ножей пронзают воздух.

Сделался маленьким и слабым.

— Почему вы мне не сказали? — спросил я.

— Вам нужно было выяснить это самому.

— Но я не хочу здесь умирать — не хочу сейчас!

Я утратил выдержку. Я лупил по гробам кулаком. Хотел выцарапать себе глаза, хотел вырвать собственное сердце… И тут мной завладело воспоминание, и слова из него потоком выплеснулись у меня изо рта:

— Хочу опять быть живым! Хочу опять быть живым! Хочу опять быть живым!

Смерть улыбнулся и убрал руку.

— Вот ответ, которого вы искали, — сказал он.

Шеф

Я бережно сложил одеяло и поместил его между гробами. Показалось, что так сделать правильно.

Смерть смахнул с моей одежды приставшую глину и поднял меня из могилы. Его помощь едва ли была мне нужна. Я был таким легким, что мог бы взлететь, и удержаться сумел, лишь поглядев на звезды. Ответ оказался таким простым, но таким неуловимым — и он подействовал мгновенно и сильно. Я слышал, как рвется нить. Я пал на колени и ждал, когда меня сокрушит. Но камень, висевший надо мной, не рухнул. Он поплыл вверх, сквозь деревья, все выше и выше, пока не исчез в ночном небе.

Смерть выбрался сам и принялся кидать землю обратно в яму.

— На последнем этапе вашего странствия сопровождать вас я не смогу, — сказал он. — Должен завершить здешние дела, а затем забрать Иеронима из Агентства. Обоняние у него не дотягивает, и он не осознаёт, что под ним уже горит огонь. Впрочем, я отправил вам сообщение сегодня утром, смысл которого вам теперь должно быть ясен.

— Я получил договор на Воссоединение. Думал, это был намек, что мое бытие будет прекращено.

Он нахмурился.

— Вы не прочитали записку на обороте?

Я покачал головой. Показался себе тупым, как камень.

— Тогда прочтите, когда покинете это место.

Я бестолково кивнул.

— Телефон все еще при вас?

— Я утратил его в Нижнем хранилище.

— Можно понять — модель дешевая. — Он выдал мне тонкий черный аппарат-«раскладушку», украшенный гербом Агентства. — Возьмите мой. Водонепроницаемый, огнеупорный, меньше, изящнее и ловит гораздо лучше, чем ваш. Пользуйтесь по своему разумению. Большего сказать не могу.

Я поблагодарил его. Он крепко взялся за мою руку, и я на миг подумал, что он ее пожмет. Он же повернул ее ладонью кверху и нежно погладил мои пальцы и культи. Посмотрел мне в лицо и печально улыбнулся.

— Сожалею, — сказал он.

Как только я миновал кладбищенские ворота — вынул из кармана договор на Воссоединение. Взволнованно развернул его. В свете уличного фонаря бумага казалась желтой, а надпись на обороте, набранная «Фальшивой кровью», почти незримой. Тем не менее я разобрал: «Идите туда, где воспоминания о жизни для вас сильнее всего. Оставайтесь там, пока не найдете то, что ищете».

Выбор был прост. Мы с Эми часто гуляли там, пока я был жив. Первые недели своей свободы ходячего мертвеца я там спал. Единственное место, которое мне снилось.

Пошел задворками города, миновав по дороге квартиру Зоэ. В окне горел свет. Я подождал, надеясь, что она выглянет, и тогда я смог бы еще один разок на нее посмотреть, но она не появилась, а мне не терпелось завершить свой путь. Пообещал себе, что, когда мне вернут жизнь, я навещу Зоэ и все ей объясню, и терпеливо приму ее недоверие, и, кто знает, начало, которое мы заложили, пустит корни, вырастет и попробует себя во всем живом.

Приблизившись к Агентству, я откинул крышку телефона. Клавиатура была та же, что и на утраченном аппарате. Я нажал на кнопку, помеченную семиоким агнцем, и стал ждать ответа. Он прозвучал быстро.

— Да?

— Я…

— Я знаю, кто вы, знаю, чего вы хотите, но в таких вещах мне нужно следовать правилам, и потому задавайте уже свой вопрос.

Тон у говорившего был взвинченный, словно бы очень озабоченный. На заднем плане слышалось что-то вроде грохота молота по металлу и рева громадного горнила.

— Забудьте о молоте. Не обращайте внимания на горнило. Вечность — время напряженное; спрашивайте.

— Хочу знать…

— Как именно заполучить обратно свою жизнь — и разницу между ходячим мертвецом и живцом. Ответ на первый вопрос: совершайте мену, когда предложат. Ответ на второй: суть. Так, я очень занят. Все ждут от меня, что я буду везде сразу. До свиданья.

Связь оборвалась.

Меня так потрясло, что я наконец дозвонился Шефу, что я не заметил происходившего прямо передо мной. Агентство пылало.

На мостовой через дорогу собралась толпа. Я встал в сторонке и наблюдал это угрюмое зрелище издалека. Погреб полностью поглотило пламя, языки сверкающего желтого огня рвались вверх и жадно облизывали цоколь. Парадная дверь уже полыхала, окна повело, они лопались от жара, на фасаде образовалась глубокая вертикальная трещина. Вся конструкция, казалось, кренится и будто того и гляди рухнет.

Я знал, что Иероним будет цел, и мои мысли обратились к трупу в старом Архиве. Я задумался, застряла ли она внутри. Хотелось ринуться в здание и героически вынести ее из огненной бури… Но я не герой. Так или иначе, жест подобной смелости привлечет внимание, а я даже не был уверен, забрали ее оттуда или нет. Просто стоял, завороженный, смотрел, как раздувается эта преисподняя, слушал рев и треск пламени — и внутри этого кошмарного грохота различил более знакомый звук, слабый, но до странного бодрящий.

«Пляжные мальчики» пели «Санта-Клаус едет в город».

Темная река

Я перешел канал и железнодорожные мосты и оказался на широком сером лугу. Направился к реке на горизонте — полоске серебра в лунном свете.

Оставил город позади, и жар и шум огня утихли, и вот я — один в тишине и тьме. Я сжимал сережку Эми и кулон Зоэ — мои защитные талисманы, замаранные глиной из могилы моих родителей. Боялся, но нестерпимое томление волокло меня вперед.

Хрусткую землю полосовали колеи, я часто спотыкался, но каждый раз прибавлял шагу, и цель придвигалась. Полоска ширилась, темнела и стала наконец просторным черным руслом, в котором отражался свет полной луны, сиявшей безликим богом. Я встал на берегу и вперился в густую маслянистую воду. Все равно что смотреть в Стикс.

Я ждал и ни о чем не думал.

Ко мне брела темная фигура. Казалось, она меняет очертания: поначалу была человеческой, затем поскакала на четвереньках, как зверь, следом разбухла, отряхнула с себя кожу и преобразилась в гротескный кошмар. Я учуял его желание, его злую волю, его решимость… И наконец осознал истинную цель своего пути. То, что я считал своим поиском полноты, оказалось лишь случайной главой в истории этой твари. Я — второстепенный персонаж, а сказ продолжится и после того, как меня не станет.

Зверь перескочил воду и приземлился на берегу рядом со мной, и земля содрогнулась. Он высился надо мной, сопел и пускал слюни — и был страшнее всего, что я когда-либо себе воображал. Мне было невыносимо на него смотреть. Я закрыл глаза и пал от ужаса на колени, но его мерзкий образ уже впечатался мне в мозг. Он стоял на двух крепких косматых ногах, оканчивавшихся ступнями-крючьями, толстое ящерное тулово светилось, как исполинский янтарь, из него росло два громадных черных крыла, многочисленные мускулистые руки и свирепо изогнутые лапы могли порвать меня в клочки в один миг, но самыми жуткими показались десять витых черных рогов, торчавших из семи яростных голов… Пусть бы это оказалось галлюцинацией. Пусть бы земля поглотила меня. Хоть бы проснуться. Но, когда я вновь глянул вверх, семь пар безжалостных черных глаз всматривались в меня пристально, а семь здоровенных ртов плевались огнем и кислотой сквозь зазубренные клыки.

— Вот мы и встретились, полуживец. У меня есть то, что ты ищешь, у тебя есть то, что мне надо. Моя судьба — совершить эту мену.

От ужаса я не мог говорить.

— Ты, может, думаешь, что неуязвим, — но воды Стикса не защитят тебя от меня… Поторопись, я теряю терпение.

Я вспомнил свою грезу. У меня был лишь ответ, лишь эта надежда, за которую я мог уцепиться, и все же она казалась такой нелепой. И впрямь ли эта тварь не желает ничего больше, кроме этой сережки? Во сне я вырвал ее из уха и швырнул демону под ноги, но мой дар оказался невознагражденным, и потому, вероятно…

— Отдай мне ключ! — взревел зверь.

Я послушался. Не думая. Сорвал с шеи цепочку с кулоном Зоэ, намотал на кулак и вскинул руку. Когтистая длань потянулась вниз, схватила меня за пальцы. Она была чешуйчатой и теплой, но быстро сделалась горячей, а следом — испепеляющей. Я закричал. Почувствовал, как плоть течет с костей. Зверь усилил хватку. Я попытался вырвать горящую руку другой, но и ее втянуло в тигель. Я посмотрел зверю в холодные черные глаза, надеясь отыскать милость.

— Мучаешься небось, — хохотнул он.

Отпустил. Руки у меня обнимало пламя. Медленно разжал он мои обугленные пальцы, вынул анкх и покачал добычей перед каждым из семи лиц. Рты пускали слюни удовлетворения.

Я оглядел свои истлевшие руки. Кости и суставы скрутило. Кожа почернела и сморщилась.

Я потерял сознание.

Когда я очнулся, демона уже не было.

Я лежал на берегу темной реки. Рядом с собой заметил полированную деревянную коробочку, частично втоптанную в глину. Я подгреб ее к себе — каждое движение несло судороги боли. Коробочка оказалась инкрустирована слоновой костью и драгоценными камнями, но очевидного способа открыть ее, похоже, не было. Я крепко прижал ее к животу и встал.

Я намеревался отнести ее обратно в город, но добрался лишь до кромки луга. Посмотрел в сторону Агентства — теперь громадного столпа пламени, исторгавшего густой черный дым в ночное небо, — и споткнулся в колее. Выронил коробочку. Она неловко упала и распахнулась. Почти немедленно захлопнулась, не оставив ни намека на стык или петли, но в тот краткий миг я прозрел предмет своего желания. Это была прозрачная мерцавшая штука, такая бледная и слабая, что, казалось, была едва ли плотной, однако единственный взгляд на нее заполнил пустоту у меня внутри. Меня затрясло от потока чувств, ринувшихся мне по венам, затопивших меня восторгом ощущений, воспоминаний и грез. Голову мне залил свет. Сердце стало океаном.

Я наконец и по-настоящему был живым.

Я подобрал коробочку. В ней содержалась моя душа, мой дух, суть того, что когда-то делало меня человеком. Прижал ее к груди, задумавшись, как мог я так долго существовать без нее, обещая себе, что больше никогда с ней не расстанусь… Но я устал, и вес коробочки сделался невыносимым. Она вынудила меня опуститься на колени, а затем — на холодную землю.

И там я свернулся клубком, подумал о родителях и заплакал.

Вращение

Абаддон маялся. Этот миг должен был стать его триумфом, его венценосной славой, но докучливое сомнение проникло ему в ум. Он подозревал, что добытый предмет — ключ, которого он так долго ждал, — никчемная подделка.

Он слишком увлекся желанием овладеть ключом и даже не допустил, что ключ мог оказаться не подлинным, но, вернувшись в Нижний мир, Абаддон осознал страшную оплошность суждения. Он видел, что у того существа было два ключа, и знал, что настоящий — лишь один, и все-таки жадно принял первый же предложенный ему дар, как бес-подмастерье, искушаемый безделушкой… Непростительно.

Он повертел предмет в руках. Старый ли это ключ или просто никчемная железяка? Он не знал — и неопределенность пожирала его. Казалось, то жалкое существо в итоге оказалось достойным соперником, хотя его чахлый вид и подобострастная трусость поначалу убедили Абаддона в обратном. Теперь он рассматривал хрупкость того существа как попросту личину, часть великого плана заманить Абаддона в ловушку. Лукавство, достойное самого Хозяина.

Решение у этой дилеммы одно: придется попробовать вставить ключ в Великие врата. Его подчиненные слыхали, как он выхвалялся этим мигом не одно столетие кряду, и дальнейшие проволочки лишь подтвердят слухи, что бродят по Нижнему миру. Эти слухи унижали Абаддона. Из них следовало, что он упустил нужную встречу, что слишком устал для этого пути, что его посулы новой эпохи — лишь бестолковые попытки поддержать боевой дух. Но срамнее другое: согласно этим слухам, простой полуживец одержал над ним верх. Естественно, он выследил источник подобных обвинений и сурово наказал обидчиков, но чтобы полностью пресечь вранье и кривотолки, нужно действовать.

Эта мысль наполнила его ужасом. Он слишком ясно воображал себе эту сцену. Он замер перед Вратами. Легионы его последователей стоят у него за спиной, алчут поживы Верхнего мира. Награды, о которой им всем рассказывали, мечты, какой все они грезили, и Абаддон — единственный, у кого есть средство воплощения всего этого.

И он повернет ключ… И ничего не произойдет.

Он бродил по залам и лабиринтам своего дворца, терзаемый неопределенностью. Словно раздавлен сразу с двух сторон, и никак не улизнуть. Вероятно, он сможет набраться сил и совершить еще одну вылазку в Верхний мир… То будет тюрьма во всем, кроме названия, но ума перебиться ему хватит. Он привыкнет к тамошним нелепым обычаям, постепенно обретет мощь и привилегии и наконец захватит власть над одним из их многочисленных народов. Его власть будет безжалостной и жестокой — и, что лучше всего, зверской.

Заманчиво — и едва ли превыше его возможностей, но подобные праздные фантазии унизительны. Он никогда не сдавался перед испытанием — и теперь не сдастся. Жаль только, что противник ему достался не из легких.

Напоследок он навестил бойню, огненные пропасти, залы пыток. Зашел в Залу отделения, в Склад невоссоединенных, в Комнату воплей. Позволил себе немножко мимоходного зверства: предложил Танталу помилование, а затем быстро отнял его; распустил слухи, нашептав в уши, пожелавшие слушать, и ртам, способным болтать: приходите к Великим вратам, миг близок… Наконец добрался до стены огня — преграды, непроходимой ни для кого, кроме очень немногих. Совсем скоро она станет не более чем символом. Ему нужно было в это верить. Нужно верить, что ключ повернется и в этих исполинских каменных воротах появится трещина.

Кое-кто из его приспешников уже ждал. Абаддон прошел меж ними, кидая словечко там, оплеуху здесь. Все они собирались долго, но когда он встал у центральной колонны и осмотрел стекшиеся орды — поразился. Он и забыл, какой это восторг — вести эту мерзкую злую толпу, сколь упоительно вредоносна и безжалостна армия дьяволов, бесов, упырей и призраков. Его пылкая грудь налилась гордостью. Рты потекли слюной предвкушения. Этот миг у него не отнимут!

— Привет вам! — взревел он. Оставил эти слова висеть в жгучем воздухе, пока они не угомонили толпу. — Вы ждали долго, и я не заставлю вас ждать еще. Но вы знаете, чего ждать и чего ждут от вас. Впереди великие времена, возможности господства — да такие, что никто из вас и не мыслил себе. Ключ — у меня… — Он вскинул одну из рук и удовлетворенно выслушал стоны, хохотки и рыки одобрения. — И этим ключом я отопру Великие врата Нижнего мира!

Вопли оглушали. Он развернулся, почти ожидая, что рядом окажется Хозяин, готовый в последний миг отнять у Абаддона его судьбу. Но сейчас никто не мог ему помешать. Он поискал крошечное отверстие в центральной каменной колонне. Стер с ключа грязь и воткнул его в замок.

Повернулся ключ мягко.

Один кошмарный миг ничего не происходило. А затем он услышал рокот, как великий гром, и грубое трение камня о камень. Колонны двинулись вперед: трещина между ними, в волос толщиной, сделалась просветом, затем брешью, в которую он видел темные дали, изведанные им в странствиях; брешь делалась все шире, и ворота открылись. Он коротко глянул на Стикс и на мост, высившийся над темными маслянистыми глубинами. И обернулся к своей армии.

— Идите, — велел он. — Творите хаос.

Гордон Хотон: «слабые» мне гораздо интереснее «могущественных», люблю истории, каких обычно не рассказывают.

Интервью переводчика с автором

Из вашей дилогии ясно, что вас завораживают (зачаровывают? вызывают у вас любопытство?) миры не-вполне-живых. Что в этом для вас лично — и как для человека, и как для писателя?

Мой зомби — не классический образчик не-мертвого: он не стонет безудержно, не поглощает сырую человеческую плоть и не действует инстинктивно. Вообще-то ровно наоборот. Он тих, меланхоличен и терпеть не может некоторые виды еды (и в этом смысле очень похож на меня самого). Но помимо этого я его рассматриваю метафорически: он одиночка, он подавлен, сентиментален и постоянно тревожится, а от естественной неуверенности в себе постоянно вынужден делать то, что ему велят другие — потому что ничего лучше он придумать не способен. Поэтому в более широком смысле он — изгой и недотепа, отвергнутый себе подобными, общество считает его недостойным внимания. Меня естественно привлекают такие люди — «слабые» мне гораздо интереснее «могущественных». Люблю истории, каких обычно не рассказывают.

В литературном смысле он был и остается для меня идеальным средством как для того, чтобы поговорить о моих собственных неудачах и слабых местах, так и для того, чтобы исследовать отношение общества в целом к тем людям, кем оно обычно пренебрегает, — к бездомным, низкооплачиваемым рабочим, к любому, кто отличается от нормы. Когда пишу, я всегда ищу такую идею, что помогает раскрыть эту двухслойную структуру — личного и политического.

Есть устойчивое выражение, дескать любой автор поистине прожитого и прочувствованного текста гоняет каких-то своих очень личных бесов/ангелов. Каких бесов и ангелов гоняете вы, создавая свой литературный мир, в данном случае — мир «Подмастерья»/«Порученца»?

Бесов у меня слишком много, всех тут не перечислить, наверное, но парочку особенно значимых приведу. Я боюсь смерти — очень эгоистично: меня наполняет ужасом от понимания, что исчезнет мое сознание, что эта сущность в моей шкуре прекратит существовать и превратится в непостижимое беспредельное ничто. С обыденной точки зрения меня раздражает, что я не буду знать, что произойдет через сто лет или через тысячу, и печалит, что я не увижу, как будут стареть мои дети. Поэтому заполучить в этих двух книгах хоть какую-то власть над смертью — слабая попытка противостоять этому страху. Но «Подмастерье» и «Порученец» также отражают мою одержимость отношениями между людьми и словами, что ими управляют: преграды между людьми и до чего трудно их преодолеть, упорный обрыв связи, повторяющиеся фразы, что застревают в голове, даже после того, как любовный роман закончен, обещания, которые что-то значат лишь в тот миг, когда их произносят. Поэтому вот мой второй бес: я часто отвергаю близость с другими людьми ради надежности отшельничества — насчет людей я тревожусь так же, как мой зомби.

А ангелы? Я люблю ощущение блаженства, когда пишу. Писательство увлекает меня полностью — куда-то деваются целые часы, ускользают целые дни. Как ни парадоксально, сидеть у себя в комнате перед чистой страницей, ждать, когда возникнет, вылепится история — один из тех немногих случаев, когда я ощущаю подлинную связь с миром. У меня такое чувство, что именно тогда я все понимаю таким, как оно есть (хотя, возможно, обманываю себя и создаю скорее нужный мне мир, нежели отражаю тот, что есть). И сколько б я ни жаловался на лингвистические выверты, оформляющие отношения между людьми, мне очень нравится их исследовать, ощущать их сентиментальную поэтичность… Думаю, в душе я — меланхоличный романтик.

Есть ли за дилогией какая-то ваша личная история? Или что стало тем изначальным зерном, из которого она выросла вместе со всем своим миром?

Самое очевидное зерно для меня — еще из тех времен, когда я был студентом в Оксфорде. На первом курсе колледжа я был очень несчастен, может, у меня даже была депрессия, и я обратился к врачу за помощью. Он прописал мне лекарство — литий, и он подействовал на меня сильно, омертвил всякое чувство, с ним я был не способен испытывать ни радость, ни отчаяние. Следующие три недели я провел в состоянии эмоциональной нейтральности: как будто кто-то вывесил тонкую пористую вуаль между моим умом и внешним миром. Это было незабываемо странно и по-своему вполне ужасно; оглядываясь теперь, понимаю, что, может, лучше бы врач направил меня тогда к психотерапевту на разговор… Но могу сказать, что те дни эмоциональной мертвенности и отстраненности и стали непосредственным источником вдохновения для моей книги.

Кроме того, следует добавить, что я — давний поклонник фильмов про зомби, смотрю их все жадно, и, конечно, есть определенные параллели между моим зомби и теми комически не-мертвыми, что толкают тележки по торговому центру у Джорджа Ромеро в «Рассвете мертвецов».

В дилогии есть несколько отчетливых видов печали, одна из них — некая парадоксальная печаль из-за утраты или обесценивания ритуала, церемониальной стороны человеческой жизни. Что этот ритуал для вас самого и что это значит для человечества, когда такое волшебство, сколько угодно макабровое, постепенно нас покидает?

Ну, я бы утверждал, что существует два вида ритуала. Ежедневные ритуалы — готовить детям еду, или когда моя дочь мне рассказывает, как у нее прошел день в школе, или я готовлюсь писать, соблюдая строгий распорядок будней, — это одна разновидность. Есть ритуалы и поглубже — они связаны с переходами от одной фазы жизни к другой: вхождение в возраст, влюбленность или утрата ее, брак, рождение детей, смерть, — и они часто отмечаются обществом вообще. Но в целом, если не учитывать религию (которая предлагает системы утешения и обещает что-то в загробном мире касаемо после-жизни), определенных формальных структур не хватает, и в общем и целом их недостаток в современном западном мире — вполне, я считаю, трагичен. А что можем мы предложить взамен? Первое селфи в Инстаграме? Достижение рубежа в миллион подписчиков на Ю-Тьюбе? Прогон в Снэп-чате длиною в год? Сам я атеист, и потому мне всегда было непросто с поиском альтернативных систем. В моем первом романе «Званый ужин» персонаж сам себе создает ритуалы и буквально вырезывает у себя на коже свою личную историю; в «Подмастерье» и «Порученце» ритуал сосредоточивается вокруг бессмысленной нудной работы, которая облегчается лишь воспоминаниями и желанием.

Если учитывать не только дилогию, но и, кстати, «Званый ужин», видится совершенно разумным задать вам вопрос о ваших экскурсах в объективизацию тела. Есть ли в человеческой культуре и истории, современной либо иной, какая-то конкретная грань, заставляющая вас эту тему осмыслять?

Мне кажется, что в неолиберальном капитализме имеется тенденция, низводящая человеческие индивиды к обезличенным потребительским блокам: тем самым создаются, как некогда выразился один мой друг, «батарейки для корпораций». Тело — часть такого обезличивания: в частности, реклама постоянно отражает нам образы нас самих, предлагает сравнивать, чувствовать себя хуже, чем есть, в чем-то нуждаться. Как я уже упоминал выше, [герой «Званого ужина»] Феликс берет в свои руки власть над собственной кожей извращенным образом, мой же зомби [из дилогии] попросту увечен: он помечен идентификационным номером и ему недостает нескольких важных частей тела. Но даже так он убежден, что ему повезло — он не так обесчеловечен и размыт, как трупы, окружающие его на кладбище.

Кроме того, меня всегда интересовали боди-арт и видоизменения тела, будь то пластины для губ у женщин из эфиопских племен или татуированные с головы до пят мужчины. В качестве неплохой литературной вариации на эту тему могу порекомендовать «Человека в картинках» Рея Брэдбери.

Доналд Бартелми как-то сказал, что писателю для воспитания требуется сорок литературных отцов. Каковы ваши?

Они меняются, их количество со временем увеличивается. Я люблю простоту прозаического стиля Курта Воннегута, сочувствие Стейнбека к своим собратьям, лабиринты повествовательных конструкций Конни Уиллис. Оруэлл был мастером ясного письма, Горький создавал изумительно щедрый реализм, а густая проза Кафки творила клаустрофобные миры, изумительно отражавшие внутреннюю тревожность. Я люблю Климу, Кундеру и Мураками, люблю Джона Уиндэма, Джека Вэнса и Урсулу Ле Гуин — и я уверен, что все они были и продолжают быть отцами (и матерями) того, что я пишу. Из них всех, однако, я больше всего сознавал стиль Воннегута, когда писал «Подмастерье» и «Порученца»: умеет он так повторять фразы и создавать меланхолический ложный пафос отдельными строками прозы, что казалось уместным для образа мысли моего зомби.

Как это часто бывает с притчами и текстами, касающимися каких-то исполинских вопросов, вроде смерти, «соль» их часто лежит на поверхности, а пронзительность зачастую намеренно подчеркивается. Как вы справляетесь — и как читатель, и как писатель — со «смыслами» скрытыми, не вполне скрытыми и явно орущими со страниц?

Когда читаю — как и пишу, — я скорее предпочитаю истории, воздействующие на множестве уровней. Если у книги смысл прост, а история увлекательна — как в научной фантастике у Джека Вэнса, — мне нравится катиться по тексту с ветерком. На противоположном краю шкалы — работы Кафки, они настолько плотны от метафор, аналогий и притч, что сюжет в них едва ль не случаен. Я же всегда ищу книги, способные и на то и на другое, глубокие, прекрасно написанные и полные эмоционального реализма. Для меня Конни Уиллис — идеальный пример писателя, который этого добивается.

Среди моих же работ есть неопубликованный роман «Макс» — и это у меня самое близкое к сочетанию множества слоев. Смысл этого романа достаточно явен (обычного героя-рассказчика втягивает в анархизм), там есть метафорическая ветвь сюжета (рассказчик создает у себя внутри персонажа, который от его лица совершает бунтовские поступки), а под обеими этими историями — меланхоличный сказ о бесплодии. Роман чуть было не опубликовали, но я отказался идти на компромисс с концовкой, и дело на этом кончилось. Ну, может, оказался слишком сложным, не знаю.

Каковы у вас маяки в литературном юморе, сарказме, иронии? Не могли бы кого-нибудь и что-нибудь назвать — и вкратце пояснить, почему в этом смысле эти авторы и книги так сильны?

Курт Воннегут (опять же) создавал кое-какие изумительно ироничные пассажи и прекрасно сочетал их с более сентиментальной прозой без выкрутасов, чтобы в итоге получались печальные, меланхоличные повествования; всем, кто не читал его, могу порекомендовать начинать с «Бойни № 5» и «Завтрака чемпионов». Помимо него, я не много встречал таких авторов, которые бы заставили меня вслух расхохотаться. Разумеется, произведения Джерома К. Джерома — исключение, для меня он самый смешной англоязычный писатель, — но в целом комическое вдохновение я черпаю из кино и телевидения: обычные британские источники, вроде «Монти Питонов» [Monty Python Flying Circus], «Придурков» [The Goon Show] и жестко ироничных комиков посовременней, вроде Стюарта Ли… Что же касается сарказма, я сам по натуре саркастичен, это мне дается легко.

Возникли ли у вас какие-то особые ощущения или мысли, когда вы думали о русском издании дилогии?

Я очень обрадовался — по двум причинам. Во-первых, любой перевод моих книг на новые языки — это лестно и вообще-то довольно редкое явление (до этой дилогии только «Званый ужин» переводили на французский, и «Подмастерье» на итальянский). А во-вторых, что гораздо важней, — я сейчас стану скучным и скажу, что обожаю русскую классику, поэтому стоять на полке где-то неподалеку от Толстого, Булгакова, Достоевского, Гоголя и Горького — это очень приятная мысль. К стыду своему, я плохо знаю более современные произведения русских писателей, главным образом — потому, что до Соединенного Королевства они почти не добираются. Открыт рекомендациям.

Каковы ваши чувства к миру «Подмастерья»/«Порученца» через пятнадцать лет после того, как книги впервые были опубликованы?

Я по-прежнему с ними внутренне связан, потому что во мне все еще живет тот зомби со всеми его человеческими слабостями. Я уже давно планирую написать третью и последнюю книгу в этом цикле: у меня есть для нее название, сюжет, персонажи, начало и конец, — но почему-то все никак. Быть может, причина в том, что, как только я ее напишу, тут-то и настанет конец моему зомби, и мне придется попрощаться с ним и этой частью самого себя; пока же книга остается ненаписанной, я могу его у себя внутри тетешкать и размышлять о его возможном будущем, и думать о том, как он справляется с тяготами современного мира. Мне нравится думать, что он все еще где-то живет, время от времени позволяется себе вступать в контакт с другими — и что он, быть может, даже счастлив.

Благодарности издателей перевода на русский язык

Издательства «Додо Пресс» и «Фантом Пресс» сердечно благодарят соиздателей из Москвы, Тель-Авива, Магадана, Варны, Риги, Владивостока, Санкт-Петербурга, Великого Новгорода, Перми, Тюмени, Абу-Даби, Реховота, Дзержинска, Киева, Минска, Лауаи, Этобико, Мюнхена, Гиватаима, Омска, Сургута, Воронежа, Харькова, Солнечногорска, Волгограда, Ванкувера, Холмска, Кишинева, Новосибирска, Душанбе, Могилева, Хабаровска, Дубая, Южно-Сахалинска, Берлина, Рязани, Беэр-Шевы, пос. Тульского, Братска, Чикаго, Калининграда, Балашихи, Самары, Лесного, Курска, дер. Степково, Батайска, Череповца, Новомосковска, Новороссийска, Ростова-на-Дону, Делфта, Ельца, Могилева, Барнаула, Шуи, Фукуоки, Ижевска, Актау, Зарайска, Кемерова, Жодино, Улан-Удэ, Тулы, Кельна, Набережных Челнов, Астрахани, Екатеринбурга, Полинга.

Пылкий благодарный привет Анастасии Котельниковой, Олегу Крючку, Сергею Штерну и Глебу Чугаеву за громадный вклад в это издание.

Отдельное спасибо нашим партнерам — компаниям Ahmad Tea и CoolConnections, текстильной типографии PointPrint, шоколадному ателье La Princesse Choco и лично Алле Комиссаровой, Киношколе им. Макгаффина, фестивалю Irish Week и лично Юре Андрейчуку, фотографу Свете Мишиной, костюмеру-мастерице Нюсе Красовицкой, а также интернет-платформе «Планета» за всестороннюю поддержку подписной кампании.

Комментарии переводчика

1

Старинная марка французских кухонных ножей, известна с середины XIX в.

2

«Артекс» — британская торговая марка декоративного покрытия потолка и стен, похожая на гипс или штукатурку, была особенно популярна в Великобритании в 1970-е.

3

Перекресток (лат.).

4

Какой именно Фабий, именуемый Сенатор в «Естественной истории» Плиния-ст. (кн. VII, гл. 7, § 44, там же описана и его нелепая смерть), имеется в виду — неизвестно. Джордж Плантагенет, 1-й герцог Кларенс (1449–1478) — герцог Кларенс с 1461 г., 1-й граф Уорик и 1-й граф Солсбери. Граф Эрик Стенбок (1858–1895) — английский поэт и писатель-декадент, большой чудак; согласно одним источникам, скончался от цирроза печени, по другим — так, как изложено здесь. Филемон (ок. 362 — ок. 262 до н. э.) — древнегреческий комедиограф, согласно античным писателям и собирателям исторических анекдотов Лукиану и Валерию Максиму умер так, как изложено здесь. Фрэнсис Бэкон (1561–1626) — английский философ, историк, политик, основоположник эмпиризма и английского материализма; умер в результате простуды, заработанной при экспериментах с охлаждением пищевых продуктов. Эсхил (525–456 до н. э.) — древнегреческий драматург, основоположник европейской трагедии; согласно Валерию Максиму умер так, как изложено здесь: Эсхилу было предсказано, что он погибнет от падения тяжелого предмета на голову, поэтому он избегал находиться в помещениях, однако пролетавший над ним орел уронил черепаху ему на голову, приняв ее за камень, подходящий для того, чтобы расколоть черепаший панцирь и подкрепиться.

5

«Barcalounger» (с 1941) — американская торговая марка глубоких кресел с откидывающейся спинкой; кресла этой марки многократно запечатлены в мировой литературе, в том числе у К. Воннегута и Дж. Апдайка, а также в кино и телесериалах.

6

Экспортный вариант названия пишмашинок «Торпедо-18», производившихся фирмой братьев Петера и Хайнриха Вайлей (осн. в 1896); в 1931 г. контрольный пакет акций всей линейки «Торпедо» был куплен американской компанией «Ремингтон Рэнд».

7

Отсылка к песне «Mother’s Little Helper» английской рок-группы «Перекати-камни» («Rolling Stones») с альбома «Aftermath» (1966).

8

«Реквием» ре-минор, К.626 — последнее (незавершенное) произведение австрийского композитора Вольфганга Амадея Моцарта (1756–1791), над которым он работал вплоть до самой смерти; траурная заупокойная месса, написанная на канонический латинский текст.

9

«Grateful Dead» («Благодарные мертвые» или «Благодарные покойники», 1965–1995, 2015) — американская группа, игравшая психоделический, эйсид-, фолк-, кантри- и блюз-рок. «Live/Dead» (1969) — первый официальный концертный альбом группы.

10

Джонатан Пенроуз (р. 1933) — английский шахматист, почетный гроссмейстер (1993). Милан Радое Вукчевич (1937–2003) — американский, ранее югославский, шахматист и шахматный композитор, гроссмейстер (1988) и арбитр (1980) по шахматной композиции.

11

«The Guardian» — британская ежедневная либеральная газета, выходит с 1821 г.

12

«The Sun» — британская ежедневная бульварная газета, выходит с 1964 г.

13

Парафразы из Откр., 6:6, 6:2, 6:4.

14

«Marigold» (с 1947) — одна из старейших британских торговых марок резиновых перчаток.

15

Мигом, быстро (ит.).

16

«Randall and Hopkirk (Deceased)» (1969–1970) — британский детективный телесериал с Майком Прэттом и Кеннеттом Коупом в главных ролях.

17

Имеется в виду марка шоколадного ассорти «Revels», производимого компанией «Марс»; в Великобритании продается с 1967 г.

18

Ежи Косинский (Йосеф Левинкопф, 1933–1991) — американский прозаик польско-еврейского происхождения.

19

«Det Sjunde Insegtet» (1957) — художественный фильм шведского режиссера Ингмара Бергмана, вдохновленный фреской «Смерть, играющая в шахматы» (ок. 1480) в церкви Тёбю.

20

«Bill & Ted’s Bogus Journey» (1991) — научно-фантастическая комедия-фэнтези американского режиссера Пита Хьюитта, сиквел «Великолепных приключений Билла и Теда» (1989), рабочее название — «Билл и Тед отправляются в ад»; в звуковую дорожку фильма вошла композиция «Иди к черту» (Go to Hell) трэш-метал-группы «Megadeth», написанная специально для фильма. Роль Смерти сыграл Уильям Сэдлер.

21

«The Maltese Falcon» (1941) — дебютный фильм американского режиссера Джона Хьюстона по одноименному роману (1930) американского писателя Дэшила Хэмметта; в главной роли снялся Хамфри Богарт. «The Night of the Living Dead» (1968) — классический фильм ужасов независимого американского режиссера Джорджа Ромеро.

22

Отсылка к шутливому определению Санта-Клауса («толстый дядя, огонь костюм»).

23

Отсылка к Откр., 5:6.

24

Исаия, 57:21.

25

Откр., 6:8.

26

Имеется в виду Национальный Вестминстерский банк (осн. 1968).

27

«The Long Good Friday» (1980) — британский гангстерский кинофильм режиссера Джона Маккензи, в главных ролях Боб Хоскинз и Хелен Миррен.

28

Опера-буфф В. А. Моцарта, KV 527,1787 г.

29

«Swan Vesta» — популярная марка британских укороченных бестёрочных спичек; вып. с 1906 г.

30

Отсылка к американской черно-белой трагикомедии «Квартира» («The Apartment», 1960), реж. Билли Уайлдер, с Джеком Леммоном и Шёрли Маклейн в главных ролях.

31

Из машины (лот.).

32

«Inspector Morse» — британский детективный телесериал по мотивам романов писателя Колина Декстера; выходил на британском телевидении с 1987 по 2000 г.

33

«Waltzer» — горизонтальный круговой аттракцион с свободно вращающимися кабинками, обычно центральное развлечение на традиционных шотландских и английских ярмарках. Первый такой аппарат в Великобритании был построен в 1933 г.

34

Джузеппе Арчимбольдо (1526/1527–1593) — итальянский живописец, декоратор, считается представителем маньеризма.

35

Пляска смерти — аллегорический сюжет живописи и словесности Средневековья (с конца XIV в.), один из вариантов европейской иконографии бренности человеческого бытия; архетипы этих картин восходят еще к античной традиции.

36

«Cheek to Cheek» (1935) — песня американского композитора Ирвина Берлина, написана для певца и танцора Фреда Астэра, впервые исполнена в фильме «Цилиндр»; существует более десятка знаменитых кавер-версий песни, в том числе в исполнении американской джазовой певицы Билли Холидей (1915–1959).

37

«Love Will Tear Us Apart» (1979) — песня британской рок- и панк-группы из Манчестера «Подразделение утех» (Joy Division, 1976–1980).

38

Black Watch (с 1881 г.) — одно из шотландских боевых подразделений; традиционный тартан — синего и зеленого цветов.

39

Абуль-Фатх Нур ад-дин Мухаммад Джахангир — четвертый падишах империи Великих Моголов (1605–1627).

40

Кардинал Томас Уолси (ок. 1473–1530) — канцлер Английского королевства (1515–1529), архиепископ Йоркский (с 1514), кардинал (с 1515). Генрих VIII Тюдор (1491–1547) — король Англии (с 1509), реформатор Церкви, первый глава Англиканской церкви.

41

«The Daily Telegraph» (осн. 1855) — ежедневная британская газета правоцентристского консервативного толка, одна из наиболее популярных и многотиражных в Великобритании.

42

«The Oxford Times» (осн. 1862) — еженедельный городской новостной бюллетень, с 2008 г. — газета.

43

Автор этой аллегорической поэмы неизвестен.

44

«Billy Liar» (1959) — роман британского писателя Кита Уотерхауса (1929–2009); рус. пер. А. Кистяковского.

45

Филип Гласс (р. 1937) — американский композитор-минималист; «Эхнатон» (1984) — трехактная опера о фараоне Аменхотепе IV.

46

Быт., 1:3.

47

«Стаунтон» — дизайн комплекта шахматных фигур, созданный в середине XIX в., в настоящее время считается стандартным; дизайнером комплекта считают Натаниэла Кука, а назван он в честь английского шахматиста Хауарда Стаунтона (Стонтона, 1810–1874), организатора и участника Первого международного шахматного турнира (1851).

48

Фантастическая симфония, ор. 14 («Эпизод из жизни артиста, фантастическая симфония в пяти частях», Épisode de la vie d’un artiste, symphonie fantastique en cinq parties, 1830) — симфония французского композитора Луи-Эктора Берлиоза (1803–1869).

49

Отсылка к Мортише Эддамз — матриарху макабровой «Семейки Эддамз», комикса (с 1938 г., впоследствии не раз экранизированного), созданного американским художником Чарлзом Эддамзом (1912–1988).

50

Владзи Валентино Либераче (1919–1987) — американский пианист, певец и импозантный шоумен. В 1950–1970-е — самый высокооплачиваемый артист в мире.

51

«The Beach Boys» (с 1961) — американская рок-, сёрф-рок-, психоделик-поп-группа; «Surfin’ USA» (1963) — сингл и потом трек с одноименного альбома группы.

52

«I Get Around» (1964) — сингл и далее трек с альбома «All Summer Long».

53

«The Times» (осн. 1785) — ежедневная британская газета центристского толка, одно из старейших бумажных СМИ в мире.

54

«Dawn of the Dead» (1978) — фильм ужасов американского режиссера Джорджа Ромеро, продолжение его же картины «Ночь живых мертвецов» (1968); «Resident Evil» (1996) — японская компьютерная игра по мотивам фильмов Ромеро, ныне — игровая и кинофраншиза.

55

«Good Vibrations» (1966) — сингл и трек группы «Пляжные мальчики» с альбома «Let’s Get Away for a While».

56

«A Journal of the Plague Year» (1722) — исторический роман английского писателя и публициста Дэниэла Дефо, посвященный событиям 1665 г., когда в Лондоне бушевала чума.

57

«Guillaume Tell» (1829) — четырехактная опера итальянского композитора Джоаккино Россини, либретто В. Ж. Этьенна де Жуи и И. Л. Ф. Би, по мотивам одноименной пьесы Ф. Шиллера, основанной на швейцарской легенде.

58

Томас Джордан (ок. 1612–1685) — английский поэт, драматург и актер.

59

Очень срочно (ит.).

60

Научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы.

61

Искусственный интеллект.

62

«Smells Like Teen Spirit» (1991) — песня американской гранж-группы «Nirvana», первый трек альбома «Nevermind». «Teen Spirit» — дезодорант американской фирмы «Mennen», выпускается с 1991 г.

63

Согласно «Постановлениям святых Апостолов чрез Климента, епископа и гражданина Римского» — одного из древних сборников канонического права Церкви, традиционно приписываемого св. Клименту Римскому, обычно датируется 380 г.

64

Осторожно, собака (лат.).

65

«The Man with All the Toys» (1964) — рождественская песня «Пляжных мальчиков» с альбома «The Beach Boys’ Christmas Album».

Шаши Мартынова

Content

Гордон Хотон
Подмастерье 1999
Порученец 2002

ПОДМАСТЕРЬЕ

Могли бы оказаться вы

ПОНЕДЕЛЬНИК Смерть от падения с большой высоты

ВТОРНИК Смерть от шоколада

СРЕДА Смерть из-за невероятного стечения неудачных обстоятельств

ЧЕТВЕРГ Смерть от машин

ПЯТНИЦА Смерть от диких животных

СУББОТА Смерть от удушья

ВОСКРЕСЕНЬЕ Смерть от косы

ПОРУЧЕНЕЦ

Ожидание

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Пусть все от меня отстанут

Горение

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Центральное хранилище

Сновидение

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Верхнее хранилище

Именование

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ Нижнее хранилище

Томление

ЧАСТЬ ПЯТАЯ Я подчинюсь

Вращение

Гордон Хотон: «слабые» мне гораздо интереснее «могущественных», люблю истории, каких обычно не рассказывают. Интервью переводчика с автором

Благодарности издателей перевода на русский язык

Комментарии переводчика