Удивительные истории о мужчинах

(Сост. Эдуард Овечкин)

© Авторы, 2019

© Э. Овечкин, составление, 2019

© К. Соколов, ил., 2019

© Ева Эллер, обложка, ил. на обл., 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Эдуард Овечкин

В тумане

Зябко. Туман такой густой, что не сразу понятно: то ли это подводная лодка плывет по морю, то ли аэростат летит по облаку. Спереди — ни зги, сзади — ни зги, по левому борту едва виден красный ходовой огонь, по правому зеленый — чуточку лучше, но кому они светят? Внизу моря будто и нет, хотя им пахнет, и оно там точно есть и даже иногда плещется по бортам, но звук не такой, как обычно, а глухой, посторонний, где-то должна быть полная луна, и она наверняка где-то и есть, и можно даже показать пальцем в ту сторону, сверившись с картами: показать можно, а вот увидеть — нет.

Старпом на мостике страдает: он же не привык ждать милостей от природы, а тут природа возьми да и расставь все по местам: извините, мол, товарищи военморы, но у меня сегодня меланхолия, и сколько вы ни стреляйте в меня своими красными ракетами, а я буду хандрить, спасибо за внимание. До свидания — вот вам, кстати, еще белый туман.

На резине конденсируются капли, и оттого резина кажется жирной — капли сидят на ней плотненько, пузатенькие такие, дрожащие. Прозрачные. И, если тронуть их пальцем аккуратно, чтоб не раздавить, они тут же срываются вниз по покатому борту рубки и весело исчезают в тумане, оставляя за собой пунктирные следы из махоньких таких капелек, своих, видимо, детишек. Но в воздухе сыро, и долго с капельками не поиграешь. Вахта началась недавно, но все уже успели и вдоволь наговориться, и всласть намолчаться, и делать-то больше нечего, кроме как следить за курсом.

— Боцман, на румбе!

— Проходим двести семьдесят, ложимся на курс триста!

— Есть, боцман!

Скорость маленькая, и лодка слушается руля неохотно — поворачивается на новый курс долго, по сильно пологой дуге. Вверху висит огрызок флага, периодически просыпается и лениво хлопает, брызгаясь водой. Надо бы не забыть штурмана взбодрить по этому поводу: меньше половины уже осталось от синего креста — никакой солидности.

Вахтенный офицер тянется к рычагам «Тифона» и «Сирены».

— Ну-ка, дай-ка я! — отодвигает его старпом.

Хоть вахтенный офицер и минер, с подачей сигналов он точно справился бы и самостоятельно, но старпому невмоготу рулить кораблем и не рулить им одновременно от невозможности и бесполезности этого занятия. Хоть бы врезался кто, и то веселее было бы!

Сначала два раза «Тифон»: басовито и низко, так, что вибрируют пломбы и дрожат напуганные капли на стекле, а рулевой морщится и оборачивается в сторону мостика — ревет ведь у него над головой; потом «Сирена», тоже дважды, но высоко, визгливо, будто захлебываясь в истерике, — рулевой снимает перчатки, хлопает себя по мокрым карманам тулупа и, отыскав сигареты, закуривает. Пару минут тишина — все слушают, не отзовется ли кто, и на миг кажется, что отзывается, — старпом даже сдергивает шапку, чтоб лучше слышать.

— Да? — спрашивает он у минера.

— Нет. Эхо вроде.

— Да, вроде как оно. Один черт, не понять ни направления, ни дистанции. Ты там куришь снова?

— Нет, что вы, Сей Саныч!

— Дым откуда?

— Из ушей! Дудите там как не в себя! Мозги лопнут уже скоро!

— Откуда у тебя мозги? Были бы мозги — пошел бы в военное училище, а не сидел бы рулевым всю жизнь!

— А рулевым тогда кто бы сидел?

— Тоже верно, — кроме тебя, и некому. Хоть ты и без мозгов. Чаю будешь?

— Можно, да.

— Ну сбегай вниз и мне заодно сделай.

— И мне. — Минер топает по коротенькому трапу сверху, подменить рулевого. Лишние слова им не нужны — все и так знают, кто, что и когда делает.

— На румбе двести девяносто, ложимся на триста. — Боцман знает, что минер это тоже знает, но порядок на то и порядок, чтоб все было в порядке.

— Есть двести девяносто на триста. Мостик на румбе двести девяносто, ложимся на триста!

— Есть, смену рулевого разрешаю!

Хоть за чаем сходить, хоть на абордаж сбегать, а все должно быть так, как должно быть, а иначе какой же это Военно-морской флот? Это разве что мотострелковое подразделение, набранное двадцать восьмого декабря из скрывавшихся ранее резервистов.

— БИП мостику! — кричит старпом в переговорное устройство.

— Есть БИП! — голос у БИПа ленивый, расслабленный в тепле и мерном жужжании центрального.

«Спит, сука!» — думает старпом.

— Обстановка?

— Горизонт чист!

— Спишь, сука?

— Никак нет, мостик!

— Смотри у меня! И если что там — сразу доклад! Немедленно! Как понял?

— Есть доклад немедленно.

— Спит там, сука, представляешь? — кричит старпом минеру.

Минер встрепенулся: тоже задремал, — внизу так же холодно, как и на ходовом мостике, но хоть не так сыро и лампы вон светят, а от них кажется, что теплее. На румбе — триста пять градусов, проскочил курс, тихонечко руль влево — авось не заметят.

— Мостик, штурману!

— Есть штурман.

— Рекомендую задержаться на курсе триста!

— На румбе? — не понимает старпом, который как раз на этот курс и ложился.

— Триста три, — врет минер, — устаканиваю!

— Тоже там спишь, собака бешеная?

— Никак нет!

— Никак нет, — дразнится старпом, — есть штурман, задерживаемся на курсе триста! Дружок твой, рогатый, уснул на руле!

— Не друг он мне после того случая на Яграх!

— А сам виноват! — кричит минер. — На румбе триста!

— Есть триста! Штурман, смотри, на румбе триста!

— Подтверждаю. Есть триста.

— Штурман, мостику!

— Есть штурман.

— Так что там было, на Яграх-то?

— Так я вам три раза уже рассказывал!

— Да делать мне нечего, херню эту вашу помнить! Расскажи еще раз, язык у тебя отвалится?

— Все веселитесь тут, да? — на мостик поднимается командир с термосом, и от него недолго пахнет теплом, и туман в недоумении клубится поодаль, боится подступить поближе, но недолго. — На, тебе боцман чай вот передал.

— На румбе триста, — докладывает старпом, — видимость — ноль, слышимость — ноль, следуем в полигон по приборам. А сам-то где он?

— Боцман? Пописать побежал.

— И через вас чай передал?

— Ну видишь же. А минер где у тебя? Бежит впереди корабля с факелом?

— Рулит, тащ командир, боцман же… того.

— А, ну давай я ему чай отнесу. Где-то у меня в кармане второй стакан был.

Командир спускается к минеру, вручает ему стакан с чаем: «За хорошую службу и чтоб не говорил потом, что я тебя не поощряю!», присаживается рядом на откидное сиденье:

— А чего у тебя форточки закрыты?

Открывает форточку, и в нее тут же лезет туман, и было ничего не видно, а стало ничего не видно — и туман. Закрывает.

— Ну-ка, дай-ка попробую, больно вкусно пьешь! Не, не могу такой пить — от сахара губы слипаются. Серега, а сколько нам до полигона пилить?

— Часа три так точно. Ускориться бы…

— Да куда ты тут ускоришься?

— Да я так, высказываю пожелания во Вселенную.

— Чем-то ты ей насолил, видать.

— Вселенной-то? А чем я ей только не солил! Сами же знаете.

— Ладно, я — вниз, если что, сразу зови! О, а дай подудеть хоть: зря лез, что ли!

Командир поднимается на мостик.

— Взрослые люди, — бурчит минер, — хуи по колено, а все лишь бы подудеть куда.

— Чего говоришь? — не слышит его командир.

— Все правильно, говорю! Безопасность — она превыше всего!

И снова два басовитых, низких и два визгливых, высоких. И слушают, не отзовется ли кто. Нет — тишина.

— Может, вам бутербродов передать с боцманом? — кричит командир уже из люка.

— Да! — кричит минер.

— Нет! — кричит старпом. — Вы лучше нам боцмана с боцманом передайте!

Скоро выходит и боцман, поднимается на мостик: он переодел тулуп и, только поднявшись наверх, чувствует себе еще довольно комфортно. Оглядывается. Туман вроде немного редеет, и уже видно, где сзади кончается рубка (или он просто знает, где она кончается, и дорисовывает ее контуры в тумане сам), но носа и хвоста по-прежнему не видать.

— Думал, у вас тут хоть видимость получше.

— Ага. Мы же офицеры — у нас все получше, чем у вас, мичманов, да?

— Нет. А где мой термос-то? Пойду минеру бутерброд передам.

— А мне?

— Что?

— Бутерброд.

— А вам командир не передавал — только минеру. Плохо себя вели, да, Сей Саныч?

— Мостик, БИПу!

— Есть мостик!

— По пеленгу двести шестьдесят в дистанции одного кабельтова ничего не наблюдаете? Случайно?

— Он охуел? — спрашивает старпом у боцмана.

Боцман пожимает плечами.

— Ты охуел? — спрашивает старпом у спрашивающего БИПа. — Ну-ка сюда, быстро! Минера на мостик, мигом! — снова боцману.

Шутки кончаются, и об этом не надо никому объявлять — все понятно по интонации. Боцман скатывается вниз: «Триста — едем прямо, есть триста — едем прямо», и минер уже на мостике.

— Ракету на двести шестьдесят! — командует старпом.

Минер заряжает ракетницу и бахает в заданном направлении, но ракета тонет в тумане метрах в пятидесяти — какой уж тут кабельтов? Вахтенный БИПа выходит в РБ, тапочках и пилотке, и за это старпом начинает ненавидеть его еще больше.

— Видишь? — тычет старпом пальцем в пеленг двести шестьдесят. — Где твой кабельтов?

— Не вижу, — соглашается вахтенный БИПа.

— А сколько видишь?

— Метров тридцать, может. Меньше даже.

— И я! И я вижу столько же! Сюда смотри!

Старпом показывает на свои глаза:

— Видишь? Обыкновенные человеческие глаза! Два! Как и у тебя, странно, да? И, если они говорят, что видимость — ноль, значит, она обычный такой ноль, и это ты, ты, сука, должен мне говорить, что ты наблюдаешь в дистанции одного кабельтова, чтоб я мог принимать решения! Ты — потому что у тебя что?

— Омнибус?

— Пра-а-авильно, потому что у тебя — точный прибор, да что там прибор — целая система, созданная гением советской инженерной мысли, а у меня всего лишь глаза! Так какого тогда хуя?

— Да там непонятно ничего. Вроде цель, вроде не цель — хода нет, засветка, может, вот я и…

— И что ты? Приказал мне туман развести руками?

— Уточнил…

— Уточнил. Центральный, мостику!

— Есть центральный.

— Стоп обе. Командира БЧ-7 в центральный. Что ты тут стоишь? Иди на боевой пост — и немедленно разбирайтесь там!

— Не стоит просить у вас разрешения перекурить?

— Даже не вздумай!

— Мостик, центральному! Застопорены обе турбины.

— Есть центральный! Минер, куда ты смотришь? Нет, блядь, двести шестьдесят на десять градусов левее! Рулевой, на румбе!

— На румбе триста, лодка медленно уходит вправо!

— Держать триста!

— Есть держать триста! — нижний вертикальный руль (а работает сейчас только он) совсем маленький, и держать им курс без хода практически невозможно, поэтому, выждав необходимую для приличия паузу, рулевой докладывает:

— Лодка руля не слушается, медленно уходит вправо!

— Центральный, мостику, правая вперед десять!

— Есть правая вперед десять, работает правая вперед десять!

— Рулевой, держать курс триста!

— Есть держать курс триста! На румбе — триста.

— Есть! Внимание на левый борт!

— Ого тут у вас! — Командиру БЧ-7 холоднее и оттого еще, что он только что спал, уютно укутавшись одеялком. — Сей Саныч, вот, смотрите, — выкладывает планшет, — вот здесь вот что-то вроде как есть, но что — классифицировать не можем. Хода не имеет. Сблизимся минут через пять.

— Маленькое?

— Совсем.

— А на картах тут что?

— А на картах тут море.

— Умник. Что рекомендуешь?

— Тихонько красться. Справа тут банка, и вода сейчас малая, в теории можем пройти, но мало ли, а влево чтоб уйти, надо ход увеличивать, а ну как не успеем? Рекомендую остаться на данном курсе.

— Ладно, давай вниз, смотри там во все глаза. На румбе?

— На румбе — триста!

— Центральный, мостику! Что с турбинами?

— Левая застопорена, правая работает вперед десять.

— Стоп обе!

— Есть стоп обе. Застопорены обе.

— Оба САУ отвалить, развернуть лево девяносто и быть в готовности к немедленному пуску!

Больше сделать ничего и не сделаешь, а вроде как надо — крейсер же медленно ползет к чему-то неопознаваемому и мало ли к чему, и вот это вот состояние, когда все сделал, что мог, а надо бы больше, но нечего, начинает нашептывать старпому в ухо всякое и заставляет его ходить по квадратному метру мостика из угла в угол и смотреть по пеленгу двести шестьдесят и проверять — туда ли смотрят минер и рулевой, и что, опять спросить, сколько на румбе? Ну чтоб вот просто не молчать.

— На румбе?

— Триста!

— Мостик, центральному! Отвалены оба САУ, оба САУ развернуты лево девяносто, готовы к немедленному пуску.

— Есть центральный. («Швартовые команды вызвать, что ли? А смысл?») Боцманскую команду наверх!

— Есть боцманскую команду наверх.

Первым замечает минер.

— Вижу слева по борту что-то!

— Где?

— Вон, смотрите, чуть левее, видите контур? Видите, да вон же, ну!

— Да, вижу! — кричит снизу рулевой.

Он по пояс почти вылез в форточку, чтобы лучше разглядеть, что там, но толком ничего не понять: просто в одном месте туман, да, плотнее, чем в других, и он лепит из себя какой-то не то баркас, не то шаланду. Развернули в ту сторону прожектор — стало еще хуже, убрали прожектор.

— Дай ракету!

— А кончились красные.

— Ты серьезно? Ну все тогда, отбой войне и стоп служить Отчизне! А зеленую дать тебе что, тонкое чувство прекрасного не позволяет?

— Ну… это… МППСС же…

— Дай зеленую ракету, немедленно! МППСС ему, гляди ты, а! Я сейчас — твой МППСС! Я!

Зеленая ракета глухо хлопает и шипя летит по пологой дуге — в хорошую видимость ночью светит она далеко и ярко, а сейчас едва освещает пару метров вокруг себя, но маленький рыболовный траулер угадывается отчетливее.

— Рыбак, — резюмирует старпом.

Траулер просто стоит без огней и хода. Как мертвый.

— Не ржавый какой-то, наш ли? — сомневается минер.

Почти уже без хода, лодка медленно пододвигается левым бортом к суденышку длиной метров тридцать. Старпом хватается за рычаг «Тифона», и тот с готовностью орет во все свое тифонье горло.

— Бля-а-а-а! — орет рулевой, у которого чуть не сдувает шапку. — Предупреждать же надо!

И убирается на свое место, захлопывая форточку. Его, естественно, никто не слышит.

Из рубки рыбака выскакивает мужик, почти такой же, как в рекламе леденцов «Фишермансфренд», только в вязаной шапочке вместо фуражки, и в руках у него не то багор, не то гарпун, не то черенок от лопаты.

— Бля-а-а-а-а! — орет рыбак, вращая глазами — Какого хуя!

Он смотрит вперед: черный резиновый борт, выше его судна, теряется в тумане. Он смотрит назад: черный резиновый борт, выше его судна, теряется в тумане. Он смотрит вверх: примерно на высоте его квартиры (а живет он на четвертом этаже пятиэтажного дома) светит прожектор и оттуда ему весело кричат:

— Ты с гарпуном, что ли? Планируешь акт нападения на военный корабль?

— Вы кто, нахуй, вообще?

— Инопланетяне, ёпта, повезло тебе, мужик, — собирайся! С нами полетишь!

— Да нахуй так пугать-то, а! Я, блядь, чуть не обосрался! Чего вы ревете-то как потерпевшие!

— Да проверяем, есть ли кто живой! А то мало ли, нашли шлюпку в море, а она — ничья!

— Сами вы шлюпка! Поняли? Не, серьезно, а вы кто вообще?

— Ну подводная лодка же, ну что ты — слепой?

— Подводная лодка? — рыбак вертит головой. — Да что вы пиздите? Подводные лодки вот такие (рыбак разводит в сторону руки), что я, не знаю, что ли? А это что за хуйня? (тычет багром вперед, назад и вверх).

— Да тебе не угодишь, капризулька! Инопланетяне — не веришь, подводная лодка — не веришь! А чего ты стоишь тут, как Летучий голландец, без огней и хода?

— А куда мне тут идти и кому тут светить?

— Ну нам вот, видишь?

— Да не должно тут никого быть, я смотрел сводки перед выходом!

— И чего там было в сводках?

— Ну что нет тут никого!

— А почему?

— Ну… военные район закрыли опять!

— Во-о-о-от, видишь, как оно, оказывается! Военные район закрыли просто так, ты себе думал, да?

— Ну это же военные, слушайте, вечно они! Сколько раз ходил по закрытым районам, и всегда пусто!

— А сейчас, видал, как густо!

— Дык а вы тут что делаете?

— Родину охраняем, понятное дело!

— От кого? Это же Мотовский залив!

— Хуетовский залив! Вон Цыпнаволок на траверзе — Баренцево море уже, считай!

— Ну дык и что? Оно же тоже тут наше!

— То есть ты, наплевав на запрет военных заходить в район, поперся сюда, а враги, они дисциплинированнее тебя, ты считаешь: нельзя так нельзя, думают они и не плывут туда, куда запрещено? Ну да, в принципе, я с тобой согласен! Таких распиздяев, как вы, — поискать еще!

— Да при чем тут… а-а-а-а-а! — Рыбак кинул куда-то свою палку, достал трубку и закурил.

Рыбацкое суденышко давно уже тукнулось бортом о борт лодки, и они стояли (скорее висели) бок о бок в тумане, как слон с маленькой Моськой, которые помирились и решили дружить. Боцманская команда в жилетах, страховочных поясах и с бросательными концами (на всякий случай) толпилась под мостиком и дружно курила, вопросов не задавали — раз вызвали, значит, надо. На рыбаке то там, то сям вдоль борта показались тоже какие-то — больше похожие на пиратов, чем на моряков — люди и хлопали сонными глазами то на своего капитана, то на борт неизвестного морского чудища.

— Что рыба-то? — спрашивает старпом.

— А что рыба — плавает где-то.

— У вас-то есть?

— Ай, да что там есть, пара тонн всего.

— Фига, пара тонн. Может, это, в качестве контрибуции, мешочек какой подгоните?

— А чего вы нас, захватили, что ли?

— Ну можем, да, но проще пропустить этот акт и сразу перейти к контрибуции!

— Ой, да там, слушай, треска одна да пикша!

— Да ты видел, сколько та треска в магазине стоит?

— Дурак ты — я на нее смотреть уже не могу, еще в магазин за ней ходить!

— Ну дык что?

— Ну дык давайте мешок, что…

— Боцман, — спрашивает старпом вниз, — мешок дуковский есть с собой?

— Конечно, мы всегда, когда нас будят ночью и вызывают наверх без объяснения причин, берем с собой дуковские мешки. Обязательно.

— Ну так сбегайте быстро. Два возьмите на всякий случай!

Старпом что-то шепчет минеру, и тот тоже спускается вниз. Наверх поднимается командир.

— О, не спится, тащ командир?

— Да что тут суета какая-то происходит: тем прибыть, тем убыть, то плывем, то стоим, уснешь тут!

Командир свешивается вниз рядом со старпомом.

— О, так мы добычу захватили? Грабим уже?

— Так это наши рыбаки, тащ командир!

— Которые дерзко нарушают запрет на посещение района? — кричит командир вниз.

— Да вот рыба забывает у вас спрашивать про запреты районов! — не менее дерзко отвечают снизу.

— А могла бы!

— Ага! А ты кто такой?

— А я командир подводной лодки!

— А до того кто был?

— Старпом! Он и сейчас тут. А ты?

— А я — капитан рыболовного траулера!

— Тоже ничего! А принцессы-то у вас есть на борту?

— Какие принцессы?

— Желательно — прекрасные!

— А скока хошь! У нас в кого ни плюнь — все прекрасные принцессы! Особенно как рыбу надо тралить или порядок наводить!

Боцманская команда внизу уже наладила веревочную грузовую переправу, и сначала на траулер пошли мешки, а потом аккуратно укутанная трехлитровая банка. Банку передали капитану.

— А это что? — показал он наверх банку. — То, что я думаю?

— Нет, это святая вода из колодца Марии! Прямо из Назарета!

— Так я и думал!

— За рулем не пить! — предупредил командир.

— Ну что вы, что вы! Только попробуем! А пить — нет, не будем!

Два мешка рыбы перекочевали на лодку, следом прибрали концы.

— Ну отчаливай, потихоньку! — махнул командир рукой. — Только в корму мне не иди — в винты засосет еще! Серега, давай, трогай потихоньку.

— Центральный, мостику!

— Есть центральный!

— Левая вперед двадцать, правая вперед десять!

— Есть левая вперед двадцать, правая вперед десять! Работают левая вперед двадцать, правая вперед десять! Прошу разрешения третьей боевой смене завтракать!

— Завтрак третьей боевой смене разрешаю! Обе вперед двадцать!

Коротко рявкнув на прощание рыбаку «Тифоном» (рыбак пискнул в ответ какой-то своей сиренкой), лодка, медленно набирая ход, двинулась дальше в туман — занимать следующий свой полигон.

— А я думал, скучно будет, — уселся на мостике старпом. — А ты гляди, уже и вахта к концу подошла незаметно. Да, минер?

— И не впустую! Ухи теперь хоть свеженькой навернем на обед!

— А с чего ты взял, что это на всех? Может, это я для нас с командиром по мешку выпросил, а?

— Ага. Не верю, как говаривал, бывало, один мой старый знакомый!

— А вы знакомы со Станиславским?

— Наполовину.

— Это как?

— Ну я с ним — да, а он со мной — нет.

— Боцман, ты опять куришь, что ли? Сколько можно уже травить мой молодой организм пассивным курением? А? Молчишь? А где бутерброд, который ты от командира нам нес, кстати? Сожрал уже?

— Не, забыл про него, и не вам, а минеру. Где он, блин, а вот — помялся немного.

Снизу высунулась на мостик рука, в которой было что-то бесформенное в пакете:

— Держите там!

— С колбасой был. — Минер вертит комок в руках. — И сыр вон… по пакету размазан.

— Дай сюда. — Старпом развернул пакет и выбросил его содержимое за борт. — Тебе, владыка морей Посейдон, приношу я эту жертву! (Пакетик убрал в карман.)

— Вот у Посейдона-то радости сейчас будет! Такой лакомый кусочек: и спиртовой батон тебе, и плавленый сыр из банки со штампом семьдесят второго года, и колбаса «Друг человека»! Представляю, какой там пир сейчас закатят на дне морском!

— А я не про бутерброд, может, а про тебя. Бутерброд — так, прикормка, а сейчас мы с боцманом тебя за борт выкинем.

— Мостик, штурману!

— Есть штурман!

— Для своевременного занятия полигона рекомендую курс триста десять и скорость двенадцать узлов.

— Курс триста десять утверждаю, скорость двенадцать отставить, считай на восемь, пока туман не растает!

— А что там с туманом?

— Клубится уже — сейчас осядет.

А туман и правда уже начал оседать. Похандрив, природа, видимо, подумала: ну и ладно, ну и пусть дальше не ждут от меня милостей, а берут их собственными руками и, начав выкатывать на горизонте солнышко, уже расцвечивала туман поверху заревом, собирала его в тугие комки и топила в море. День обещал быть погожим.

Дело было не в бобине

— Скучно мы что-то плывем, — побарабанил пальцами по столу командир дивизии, и я прямо почувствовал, как прошелся по моему затылку его взгляд, — да, ребята?

«Ну хуй его знает, товарищ командир дивизии! Так-то да: медведи на велосипедах с балалайками по отсекам не пляшут, но вот чтоб прямо скучно, то вряд ли!» — можно было бы так ответить ему, если бы он не был контр-адмиралом, на флоте не существовало бы субординации или, например, до этого мы не знали, чем все это обычно заканчивается.

После прошлых раз, когда ему становилось скучно, мы:

— фактически отрабатывали заклинку кормовых горизонтальных рулей на погружение;

— чуть не утонули, оттого что, как бы откачивая из уравнительной цистерны, на самом деле принимали в нее;

— всплывали раком потому, что часть клапанов продувания оказались на ручном управлении;

— почти подняли бунт из-за лепки пельменей вместо сна;

— чудом не остались до сих пор висеть на якоре где-то в Баренцевом море.

И это так, без всяких мелочей, которые досаждали, но крови не портили. К концу второго месяца плавания оно да, не так весело, как в самом его начале: все слабые места уже себя проявили, были вылечены, механизмы и системы работали как часики, и с выпученными глазами в рваном РБ по кораблю действительно никто уже не носился, ключей друг у друга не просил и мозговыми штурмами не занимался. Даже к трех-, четырехчасовому режиму сна организм уже привык, хотя нет, не привык, а, скорее, смирился и так уж и быть терпел — раз надо. В сауне стали появляться механики, и даже пару случаев было, о, Вася, так и ты с нами в море пошел, надо же! Но чтоб прямо кто-то страдал от того, что его не веселят… ну не знаю, не знаю.

— Меня штурман в штурманскую вызывает! — объявил старпом и скрылся в штурманской.

И когда это они со штурманом успели изучить телепатическую связь?

— Так, — опять побарабанил пальцами комдив, и я внутренне приготовился: барабанил он пальцами прямо у меня за спиной, а кроме нас с ним в центральном остались Антоныч, которого комдив никогда не трогал вообще из чувства глубокого к нему уважения, секретчик на вахтенном журнале, которого не трогал вообще никто, и двое рулевых, которые, проснувшись, немедленно схватились за рукоятки управления рулями, хотя те стояли в автомате и на рукоятки не реагировали. Ну, думаю, раз у рулевых прокатывает, попробую и я! И как давай активно на кнопки нажимать…

— Думаю я, Антоныч, что надо расширять техническую грамотность наших офицеров, как ты считаешь?

— Абсолютно правильно, тащ комдив! И углублять тоже! А то с шириной у нас более-менее, а глубины часто не хватает!

— А вот правильно! И начнем мы, пожалуй…

…Нажимаю проверку ламп, проверку закрытого положения арматуры, собираю схему откачки с одного борта через другой — лампочки то красные, то зеленые, то желтые, то горят ровным светом, то мигают, ну красота же, ну что он — не видит?

— …А вот с Эдуарда и начнем.

Нет — выходит, что не видит.

— Тэ-э-э-э-эк. По трюмному дивизиону спрашивать его смысла нет, тут он все знает…

— Хуй там, — шепчет Антоныч, — он киповец и в трюмных делах как свин в апельсинах!

Делаю Антонычу обиженные глаза — ну в одном окопе же сидим, ну что за подставы-то?

— …С электричества, что ли, начать?

А вот это вот зря он так — в электричестве корабельном не всякий электрик без описания обойдется, а уж я-то…

— А он электрик же по специальности, — выручает Антоныч, — тоже, думаю, не завалите!

— Я-то и не завалю?

— Нет, вы-то завалите, но, в общем, я бы на вашем месте, если позволите, начал бы со средств движения корабля!

О, вот это, я понимаю, взаимовыручка! Там-то простота, когда разберешься, а я в этом как раз недавно разобрался, да и одно дело, если бы меня механик по образованию пытать собирался, а тут — люкс, что, я ему не навру, чуть что?

— Ну как скажешь, Антоныч! Эдуард! А доложи-ка мне, будь так любезен, устройство ГТЗА, если тебя это, конечно, не затруднит!

— Есть! — отвечаю. — Доложить устройство ГТЗА!

Достаю листок и, с трудом сдерживая себя, чтоб не насвистывать от облегчения, начинаю чертить принципиальную схему. Черчу секунд пять — как раз первый квадратик успел нарисовать.

— Ну? Чего молчишь?

— Схему рисую!

— Какую схему?

— Какую задано, ту и рисую — ГТЗА!

— Покажь! — смотрит на мой квадратик. — Да ну! Схему ГТЗА любой школьник нарисует!

Не знаю, как там у них было в школах Витебской области, но у нас, в Минской, я в школе даже и слов-то таких: «ГТЗА» — не знал.

— Давай, брат, конкретику мне! Не надо мне киселя этого по губам разводить! Давай коротко и ясно!

— Главный турбозубчатый агрегат… — начинаю я давать.

— Не, не, не — конкретно давай, без предварительных ласк!

— …Состоит. Э… турбины у нас две!

— Зачо-о-о-от! Шучу-шучу, не бойся, — не зачет еще! Пройдемся по конкретным цифрам. Так… что бы у тебя спросить-то… Полегче, для начала. А! Блядь, точно! Сколько лопаток в турбине? Докладывай!

Я, конечно, не турбинист и техническое описание турбины изучал довольно поверхностно, можно даже сказать, что и наискосок, но удивительно — как я даже порядок цифр не запомнил? Кошусь на Антоныча — Антоныч усиленно не замечает этого.

— Не знаю, тащ контр-адмирал, — честно признаюсь я, потому что пауза затягивается и загибать пальцы, шевеля губами, тоже не вариант — нет у меня столько пальцев.

— Видал! Ха-ха! Первый выстрел — и сразу в яблочко! Вот как с вами плавать-то можно, когда вы таких элементарных вещей не знаете, а? Стыдно тебе хоть?

Странно, но чувствую, что нет.

— Так точно, — отвечаю, — стыднее и не бывало!

— Эх и офицерики нынче пошли, не то что раньше, да, Антоныч?

— Да, тащ адмирал, мельчают калибром. Не то что в наше время!

— Мы-то да-а-а-а…

— Да-а-а-а… мы-то… это…

— Мы-то устройство, эх, помнишь? Ползали, грызли, учили, да?

— О-го-го!

— Вот как на них флот оставить? Развалят же всё?

— Как пить дать!

— Так. Пойду курить от расстройства. Потом спать, а к утренней вахте доложишь мне, Эдуард! И не надейся — я не забуду! Антоныч — под твою ответственность!

И, довольный, уходит.

— Уф… — Из штурманской выглядывает старпом. — Пронесло вроде на этот раз, да?

— Да, — подтверждает Антоныч, — но не всех! Эдуарду вон, прямо ни за что, еще одна бессонная ночь прилетела!

— Ну жалко его, да, но, с другой стороны, нам-то не прилетела, правильно? Поэтому чего уж душой кривить: Эдуарду прилетело, значит, так ему и надо! О, видали, как я в рифму.

— Здесь вообще нет рифмы! — бурчу я в ответ.

— Это у тебя нет, а у нормального офицера раз старпом сказал «в рифму» — значит, в рифму!

— Антоныч, — спрашиваю, — так что там с лопатками-то этими?

— Ну они есть, это точно, но количество их мне неизвестно. Звони на пульт.

Звоню на пульт.

— Ой, иди на хуй, — отвечает мне один пульт, а за ним и второй, — еще не хватало, чтоб трюмные лейтенанты пульты ГЭУ подъебывали!

— Что пульты? — уточняет Антоныч.

— Не знают, — говорю.

— Ну звони комдиву-раз, я его только что на завтрак поднял.

Звоню комдиву-раз.

— Доброе, — говорю бодрым голосом, — утро!

— Не знаю, настолько ли оно доброе, это утро, если двадцать три часа, а я в железной банке посреди Северного Ледовитого океана собираюсь завтракать в компании тех же самых хмурых рож. Ну ты в этом не виноват и поэтому ладно — чего хотел-то?

— Юрий Владимирович! Сколько лопаток в турбине?

— Надо же, — задумчиво хмыкает Юрий Владимирович, — такой перспективный был лейтенант и в первой же автономке сошел с ума! Кто бы мог подумать, что такое горе и на наши головы. Это тебе не ко мне, родной, — это тебе к доктору же надо.

— Доктор точно не знает, сколько лопаток в турбине!

— Согласен! Мало того, доктор даже, скорее всего, вообще не знает, что такое турбина, сколько их и где они у нас стоят, но зато у доктора столько разных таблеток есть, что у тебя сразу отпадет охота задавать людям дурацкие вопросы!

— Так это не я, Юрий Владимирович! Это командир дивизии меня пытает! Говорит, что если до утра не расскажу, то высадит меня на ближайшем безлюдном острове!

— Командир дивизии?

— Он самый.

— Ну, с его сроком службы неудивительно, и ему даже доктор уже не поможет.

Антоныч забирает у меня трубку:

— Юра! Серьезно, он не шутит! Представляешь? Да! Да, а потом же он и до вас дойдет! Да я понимаю, что ты не знаешь, ну давай приходи, а я механика вызову.

— Повезло тебе, — говорит Антоныч, — Эдуард, что комдив задал тебе вопрос, на который не знает ответа никто, и поэтому ты вроде как опозорился, но не сильно — могло бы быть и хуже. А тут мы хотя бы все живы останемся! Так что прими эту жертву как должное!

Будто у меня есть выбор, ага, кроме как ходить теперь в роли униженного и оскорбленного на фоне остальных, которых в этот раз не унизили и не оскорбили по чистой случайности. Ну что ж — на каждого Сивку найдется своя Бурка, как говорится в русской народной поговорке, или не совсем так говорится, но смысл тот же.

Позвонили механику, тот сонный и от этого благодушный пришел в центральный, уселся между нами с Антонычем и долго ерзал, устраиваясь поуютнее. Зевнул.

— Ну? Чего тут у вас? Победила наконец Мировая революция или так, по пустякам, опять беспокоите?

— А тут у нас, Хафизыч, командир дивизии решил расширить горизонты наших знаний!

— Так. Пока не очень страшно звучит…

— Сколько лопаток в турбине?

— Да Антоныч, давай что там с адмиралом, а это — потом.

— Так именно это адмирал и спросил у Эдуарда.

— А что Эдуард?

— Честно сказал, что не знает.

— Ну и отдадим его как жертву адмиралу, а с нас и взятки гладки!

— Так-то бы да, но я, Хафизыч, сомневаюсь, что он одним Эдуардом насытится!

— А ничего, что я тут сижу? — робко уточняю.

— Ничего-ничего, — великодушно разрешает механик. — Сиди, ты же на вахте тем более! Так. Ну давайте ждать комдива-раз, я что-то не помню такой цифры, но вполне возможно, что уже и от старости.

Первый комдив пришел сразу после завтрака прямо в кремовой рубашке. Довольный.

— Ну что, попались, неучи? — смеется.

— Смейся, да пока он до вас не добрался! — пригрозил Антоныч. — Так сколько лопаток в турбине?

— Не знаю.

— И ты так просто это говоришь? — удивился механик.

— А как мне это говорить? Ну хотите, трагически взмахну руками?

— Нет, хотим, чтобы ты нам сказал, как нам это узнать.

— По недолгой пока, но довольно доброй традиции нашего экипажа, если мы чего-то не знаем, а уж тем более в турбине, то давайте позовем…

— Дедушку Мороза? — нашел и я куда вставить свои три копейки.

— …Игорь Юрича! — правильно угадал Антоныч.

Игорь Юрич был всего на год старше меня выпуском, но, мало того, что служил турбинистом, отличался особым умом, прилежностью и сообразительностью, впрочем, я вам об этом уже рассказывал.

— Так он же спит сейчас, — попытался я выгородить друга и соседа по каюте, — во вторую смену же ему.

— Эдуард. У тебя рот сейчас открывается, будто ты что-то говоришь, а вот что говоришь — непонятно. Видно, опять пустое что-то и не по делу. Давай, не трать зря наш кислород, а звони вахтенному седьмого, вызывай наш мозг в центральный пост.

Игорь Юрич пришел хмурый, лохматый, заспанный и недобро на всех посмотрел. А когда вначале я рассказывал, что все уже устроилось и работало, не вызывая особых проблем, я имел в виду все, кроме испарителей, которые находились как раз в заведовании у командиров турбинных групп и варили воду на первый контур и весь остальной экипаж. В теории варили, а на самом деле вели себя как капризные барышни или какие-то древние ревнивые божки, требовавшие неусыпного к себе внимания и ряда ритуалов, без проведения которых отказывались работать напрочь! Я не удивлюсь, если когда-нибудь узнаю, что для того, чтобы они работали, турбинисты мало того, что на них молились, но и приносили им жертвы, даже, возможно, человеческие, просто это настолько секретно, что об этом никому не рассказывают до сих пор.

— Вызывали?

— Нет, — ответил механик, — не вызывали. Это Эдуард, видимо, пошутил так. Ладно, ладно, шучу. Вызывали. Докладывай, сколько лопаток в турбине?

Игорь недоверчиво посмотрел на механика. Потом на меня, потом на старпома, потом, по очереди, на двух из трех командиров дивизионов и опять закатил глаза на механика. Я делал вид, что вовсе тут не при делах, старпом тоже, а командиры дивизионов дружно покивали: да, мол, докладывай немедленно!

— Вы серьезно? — все-таки решил уточнить Игорь и поднял брови так, что даже след от подушки немного разгладился.

— Ну конечно!

— Я-бля (Игорь Юрич показал на себя руками) сплю-бля (сложил ладошки лодочкой у щеки) в своей-бля (показал руками на переборочный люк) каюте-бля (нарисовал в воздухе квадрат). Отдыхаю-бля лежа-бля (повысил голос, но не до крика, а из уважения к старшим на пару тонов всего)! Мне-бля в три-бля на вахту-бля вставать-бля (показал нам свои раскрытые ладони)! Вы серьезно-бля? Какого-бля? А-бля?

— Мастер! — похвалил старпом. — Так нас всех отчихвостил и ни разу не выругался! Вот она — интеллигенция в наших кругах! Горжусь-бля!

— А можно было? — уточнил Игорь.

— Нет, но мы бы тебе простили бы, если бы да. Переходи к существу вопроса. Тут, понимаешь, честь всей твоей боевой части задета, только на тебя надежда! Докладывай!

— Что докладывать?

— Сколько лопаток в этой турбине.

— Да ебу я? А вы вообще про какие лопатки спрашиваете?

— Ну в турбине которые!

— Я понял. Так, нет, не понял. Понял-то я, что вы слабо себе представляете устройство турбины, будто это какая-то железная палка, утыканная лопатками, и все.

— А что не так? — делано удивился старпом.

— Так-то так, Сей Саныч, но про какие лопатки и какой части турбины идет речь? Переднего хода? Заднего? Реверсивные? Атэгэшные? И как их считать, исходя из их предназначения? Умножать их между собой? Суммировать? Вычитать друг из друга?

— Бля, горшочек, не вари! Про все! Общее число лопаток нам скажи!

— А чем вас мой ответ «да ебу я» не устроил?

— А нет такого числа. Ты серьезно не знаешь, что ли?

— А кто знает?

— Ну кто-нибудь да знает уж наверняка!

— Если я не знаю, то никто не знает, потому что раз я не знаю, значит, этого нет в технической и эксплуатационной документации!

— О, проснулся! — обрадовался механик. — Значит, нет у меня маразма еще! Ладно, иди спи, а мы тут того… документацию потрясем. Короче, Юра, заступай, я в секретку, вы — на чай, а потом здесь собираемся и изучаем документы.

Секретных документов по турбине оказалось шесть фолиантов.

— Берем по одному, а потом передаем их по кругу. Ищем тщательно, но быстро! — скомандовал механик. — Жаль, что всего пять офицеров, — было бы шесть, быстрее бы дело пошло.

— Так минер же вон, — махнул я головой в сторону вахтенного офицера второй боевой смены, который пришел стоять в первую по какой-то там своей нужде.

— Точно! — обрадовался механик. — Минер! Сообрази нам кофейку!

Старательно листали, внимательно бегали глазами по цифрам и водили пальцами по схемам, передавали по кругу и снова листали — за этим увлекательным (на самом деле — нет) занятием и не заметили, как подошло время заступать второй боевой смене и в центральный зашел Игорь, уже менее злой, но более торжественный.

— Ну что? Нету?

— Нету.

— А я вам что говорил?

— Говорил, что нету.

— Ну так послушайтесь умного человека и займитесь делом!

— Да это не мы! Адмирал спрашивает!

— Нехуй делать этому вашему адмиралу — вот что я вам скажу! Как обычно, оказалось, что дело было не в бобине!

— Имеет право! Он же адмирал! Так что делать-то будем? Пошлем радиограмму на завод-изготовитель?

— Ну. — Игорь решил поиздеваться. — Я вот что предлагаю: дробь БП, стопорим ход, висим в пучине морской, аки лев в засаде, а я разбираю турбину, кручу ее на ВПУ и считаю лопатки. Дня за два управлюсь!

— Какой лев, Игорь Юрич?

— Понятно, что морской, какой же еще!

— Издеваешься?

— А вы надо мной что давеча делали?

— Все, свободен.

— Дело было не в бобине! Я вам говорю! — и Игорь, довольный, что опять всех уел, удалился.

Помолчали.

— Так давайте ему просто скажем, что нет такой цифры! — предложил второй комдив, который пришел заступать.

— Коля, ну ты совсем, что ли? Как мы скажем адмиралу, что он спрашивает всякую хуйню? — Антоныч с адмиралами общался намного больше Коли и знал, чем обычно заканчивается, когда ты намекаешь адмиралу, что он не прав, но не в том смысле, что лев, а в том, что раз он штурман по образованию, ну так и проверял бы, как штурман прокладки прокладывает.

— Спать-то хочется уже, — задумчиво пробормотал механик, — Так! Мне все ясно, выхода нет, и поэтому будем прорубать его сами, своими руками. Принимаю волевое решение! Лопаток в турбине — четыре тысячи двести восемьдесят семь! Цифру заучить и довести до всего личного состава, чтоб все пиздели одинаково! Вопросы? Ну все тогда, я — спать.

Утром адмирал явился довольный. Впрочем, это все равно что написать: «Когда светит солнце, то светло» — если ты адмирал и на подводной лодке в море, то доволен ты всегда, даже когда делаешь вид, что недоволен. Вы, конечно, можете упрекнуть меня в том, что откуда мне знать точно, если я адмиралом на лодке никогда не бывал, как, впрочем, и без лодки тоже. Но, ребята, представьте: вы, для примера, царь и в вашем маленьком царстве у вас абсолютная власть, все слушаются вас охотно, делают вид, что вы самый умный, и возражать не смеют ни в коем случае, а если и делают все равно по-своему, то незаметно, чтоб не ущемлять вашего достоинства. Нет демократии, оппозиции и средств массовой информации вообще — ну чем тут можно быть недовольным? Разве что отсутствием женщин, но а) ты точно знаешь, что это временно и б) были бы женщины, откуда бы взяться тогда абсолютной власти?

— Товарищ контр-адмирал! — начал было доклад старпом.

— Погоди, — отмахнулся от него комдив, — сначала важные вопросы!

Уселся в старпомовское кресло, надел очки, развернул блокнот, прокашлялся:

— Эдуард!

— Я!

— Выполнил ли ты мое приказание?

— Так точно!

— Докладывай!

— Товарищ контр-адмирал, лопаток в турбине ни много ни мало, а четыре тысячи двести восемьдесят семь штук! Доклад окончил!

— Антоныч?

— Так точно, товарищ контр-адмирал! Четыре тысячи двести восемьдесят семь штук!

— А не врешь ли ты мне, выгораживая своего непутевого подопечного?

— Никак нет! У кого хотите можете спросить!

— А и спрошу, а как вы себе думали! Старпом, я тут нужен?

Старпом на секундочку завис. Ну, типа, на кой хрен вообще тут может быть нужен беспокойный контр-адмирал? Но так же адмиралу не скажешь, правильно? Такт и все такое.

— С вами, конечно, спокойнее, но я справлюсь!

— Если что — кричите!

И адмирал, сложив блокнот, очки и ручку в карманы, вышел.

— Предупреди корму! — Антоныч будто и не видит, что я и так уже звоню на пульт.

— Пульт, адмирал к вам пошел, на какой борт — неизвестно!

— Есть, приняли. Ждем.

Вернулся он минут через сорок и прямо сиял от удовольствия.

— Проверил вахту. Замечаний почти нет!

Ну конечно же нет! Они же ждали! Как это у адмиралов происходит, интересно, когда они становятся адмиралами? У них стирают память о сермяжном прошлом или они сами делают вид, что родились — и сразу в адмиралы?

— Про лопатки опросил — все знают! Один, выходит, Эдуард у вас так себе специалист!

— Просто молод еще! — заступается Антоныч, — дошлифуем!

— Да, — подтверждает адмирал, — молодость в нашем деле фактор отрицательный! Не то что мы с тобой, да, Антоныч? Борозды не испортим!

— Но глубоко и не вспашете! — хихикает старпом.

— Что ты сказал?

— Я говорю, к акустикам пошел. Акустик меня вызывает.

А я молчу сижу. Во-первых, хочется спать, во-вторых, мне огрызаться еще по сроку службы не положено, а в-третьих, я не могу рассказать адмиралу правду и разозлить его на моих товарищей: ну побуду дураком пару дней — убудет с меня, что ли? А потом он все равно забудет: больно горяч он был, да сильно отходчив и дело свое любил так искренне, что все остальное в его характере отходило на второй план да так там и оставалось.

Потом про банки в аккумуляторных батареях еще спрашивал и про количество баллонов ВВД, но это — легкотня, это все знают. А на устройстве двубойной захлопки он успокоился: оказалось, что он путает ее с байпасным клапаном, но вслух признать этого не хочет и поэтому отстал, обозвав нас дерзкими, малообразованными и плохо воспитанными недолюдьми, что, в общем, неудивительно потому, что очевидно же, что когда мы рождались, то все роддома в наших захолустьях были закрыты и у мамок наших, вместо санитарки Люси (родом из деревни, но после медучилища осталась в городе, двое детей, в разводе, имеет виды на зама главврача и для этих видов позавчера приобрела югославский бюстгальтер за полторы своих получки), роды принимал слесарь второго разряда Колян в цеху сборки дисков сцепления на авторемонтном заводе, а сосать нам, вместо сиськи давали гаечные ключи — и что от нас после этого можно ждать? Но не совсем успокоился, а переключился на боцманов, и те две недели, под его чутким руководством, изучали семафорную азбуку. Потому что, ну вы понимаете, как под водой без нее-то?

Александр Мазин

Страх

История эта странная, а верней было бы сказать, — жуткая, случилась со мной на земле, называемой собирательно — «Сибирь». В детстве я думал, что вся она сплошь заросла дремучим лесом и обитают в нем мощнобородые широкоскулые великаны, кладущие на день не более десятка слов.

Однако в поселке, давшем мне недельный приют, когда, заработав деньжат, решил я передохнуть перед возвращением в Питер, такой бородач был только один. Прочие — помельче. В большинстве — горькая пьянь. Что же до тайги, то вокруг была плоская, как стол, равнина на добрую сотню километров окрест.

Обителью моей стал домик-пятистенок из тесаных бревен с острой, красной, как петушиный гребень, крышей. Дом этот, расположившийся в дальнем углу обширного подворья, был с любовью и мастерством сложен хозяином моим, Алексеем Евграфовичем Гречанниковых, деревянных дел умельцем. Он-то как раз и был тем единственным в поселке саженной ширины великаном, немногословным, нежадным и, как узнал я вскоре, весьма азартным.

А узнал я это, когда ежевечерне стал бывать в его хоромах, где он и еще двое местных играли в редкую для этих краев игру — преферанс.

Я стал четвертым.

Одного из местных звали Семеном. Человек тертый, злой, с хищной щербатой улыбочкой и переломленным носом. Когда Семен сцапывал карты широкой татуированной лапой, то непременно что-нибудь приговаривал по случаю.

Второй, Саёныч, представившийся мне Игорем, оказался из пришлых. Интеллигент, пьяница горький, сбежавший (из Питера, кстати) от жены и осевший здесь у какой-то своей надцатой тетки-бабки. Именно он научил двух других столичной умной игре.

Обходительный в разговоре, с лицом хоть и траченым временем, но не лишенным еще тонкости черт, с мягким, добрым голосом — он, определенно, располагал к себе. Во всяком случае — меня. Об Алексее Евграфовиче Гречанниковых я уже говорил. Впрочем, Алексеем Евграфовичем его никто, кроме меня, не величал. Звали попросту Лёхом. О его рисковости я уже говорил. Объявить мизер при двух пробоях для Гречанниковых — обычное дело. Проигрывался он так, что остальным трудно было не быть в плюсе. Зато уж если шел Алексею Евграфовичу фарт — держись! Всех раздевал.

Гречанниковых обычные эти проигрыши не огорчали: играли по маленькой, денег у него было — в избытке. Плотник, охотник, всякому делу — мастер. Да и на что их тратить в поселке?

Была у Алексея Евграфовича дочка. Настасья. Девушка лет двадцати, справная, высокая — в отца. Жили они вдвоем в просторном доме у самого края поселка. Через забор от той избы, что Гречанниковых мне сдал. Знатный дом. Дворец! Мебель самодельная, резная, с придумками. На стенах — шкуры: волчьи, росомашьи… А у тахты — медвежья, густющая, с мордой огромной, оскаленной. Я всегда, как глядел на нее — думал: вот бы босиком пройтись!

Не дом — хоромы!

И хозяйство богатое. Одних только лошадей — три головы.

А дочь вот — незамужем. По здешним понятиям Настасья уже перестарок. И с чего бы? С нее хоть статую «Краса Сибири» ваяй. И скромна.

Вот даже питуху нашему, интеллигенту Саёнычу, Настя явно по нраву была: то и дело глаз на нее скашивал да слюну глотал. Но скромничал. Разве что улыбнется или, кашлянув, пошутит деликатно.

Надо думать, отца ее опасался.

Семен как-то, проигравшись и злясь, ляпнул: мол, слава о ней дурная идет. Но не за распутство.

Ляпнул — и осекся. Зыркнул по сторонам: не слыхал ли кто, лишний? Но никого, кроме меня, рядом не было. А я что? Случайный человек. Поживу и уеду. Не сосед по жизни, а попутчик.

Однако, интерес мой к Настасье Семен пробудил.

Когда мы садились играть, она обычно рукодельничала. На нас если и глянет, то украдкой. Сама ни с кем не заговаривала, отвечала кратко. Ничего такого особо нехорошего я в ней не приметил.

Хотел в поселке недельку пожить да задержался. Хорошо здесь. И не сказать, почему, но — хорошо. Покойно и свободно. Днем я гулял или читал. Вечером — играл. У Лёха. Да где ж еще? Саёныч? Дома своего нет: угол у хворой бабки. Семен? У него дом есть, да в доме том — семенова жена. Злая, как росомаха. А у Гречанниковых жены нет. Умерла.

В тот вечер играли мы скучновато. Карта не шла никому. Даже Лёх объявлял без обычного азарта — о другом думал, видно. Завтра он уезжал. Охотничий сезон начинался. Так что сядет завтра Алексей Евграфович на свой мотоцикл с коляской, лайку вместо пассажира пристроит — и по длинной дороге, в тайгу.

Игра не шла — и я глядел по сторонам больше, чем обычно. Вот комод, вот шкура серая распяленная. Вот лайка Лёхова у порога спит. Вот…

И поймал случайно взгляд девушки. Особенный взгляд, со значением. Аж мурашки по спине побежали. С чего это она?

Я, чтоб дураком не выглядеть, улыбнулся ей. И к моему удивлению, она ответила, да так широко, во весь рот. Я, что таить, обрадовался. И обеспокоился: Лёх завтра уезжает.

К женщинам меня нынче особо не тянуло. На заработках подружка у меня была бойкая. Слишком бойкая, если учесть, что не баклуши бил, а вкалывал по десять часов.

А все же…

Тут потекла ко мне карта и я о Насте забыл. Игра началась. А потом мизер пришел. Без прикупа. И еще. Пуля моя за тридцать перевалила. Пошел других закрывать. Оно так: уж если идет пруха, так идет! Доиграли. Уравняли. Посчитали-рассчитались. И к Лёху в баньку пошли.

А ночью, на простынке чистой ворочаясь, вспомнил я о Настенькином взгляде…

Утром хозяин разбудил меня рано: попрощаться. Сколько б я у него ни задержался — ясно: не на два месяца. Обнялись по здешнему обычаю, даже расцеловались. Пожелал ему, что следует. Он меня послал. Еще разок обнялись (Лёх, хоть и силы медвежьей, соразмерял — чтоб кости не хрустнули). Я его вправду полюбил за эти дни: вот человек, о котором худого не скажешь!

Настасья, после меня, с отцом почеломкалась. Лёх сел на мотоцикл, лайку в багажник посадил и запылил через поселок. Настасья — в дом. Я — на озеро. Справа и слева — поля. Небо белое, низкое, плоское над плоской землей широченной. Солнышко приятным теплом на груди. Чудо как хорошо!

Вода в сентябре холодна. Особенно с утра. Но я взял за правило: плавать, пока жар на коже не станет жаром внутри. Уж тогда вылезал.

Позавтракал я молоком с белым мягким хлебом и пошел гулять. Шататься по окрестностям, сощипывать терпко-кислые ягоды дикой облепихи, шевелить ногами траву. Левый берег озера сплошь зарос мягкими высокими травами. В ботанике я несилен — названий не знаю. Но поваляться — люблю. Руки разбросать, распластаться: сверху — небо с облаками, вокруг — эта самая трава. Насекомые жужжат. Иногда прошуршит рядом кто-то живой…

Прошатался я в тот день почти до вечера. Проголодался. Поесть бы, но… Прежде я у Лёха столовался. Сейчас — как-то неудобно. Без хозяина. Решил кое-что записать для памяти да к Семену сходить. Жена у него хоть и злая, но голодным не отпустит.

Только сел к столу — стук в дверь: Настя пришла.

— Что ж вы, Валя, кушать не идете? — с укоризною.

— Ах, — говорю, — Настенька! Совсем забыл!

Не поверила. Голову наклонила, улыбается.

Повечеряли вдвоем. А за чаем с пирогом брусничным Настя меня разговорила. Незаметно. Я ведь как решил: поем — и сразу уйду. Нечего на девушку тень наводить! А тут разлился соловьем. Снаружи уже звезды высыпали, а я сижу, чаек потягиваю, в глазки широко открытые гляжу, языком плету. Чем бы закончилось — Бог ведает. Да постучали в окошко. Партнеры мои пришли: Семен с Саёнычем. Играть. Преферанс — дело такое: хоть вчетвером, хоть — втроем. Сунулись ко мне — нету. Ну и — на огонек.

Без Лёха игра как-то свободней пошла. Партнеры мои оживились. Семен в игре наглеть начал. Саёныч вдруг ни с того ни с сего разошелся: как его женщины любят! Что же, может и любят. Лицо иконописное. Бородка светлая. Руки хорошей формы. Только ходят ходуном и чистоты не первой. А что бедолага — так это ему в женских глазах только шарму прибавляет: не понятый жизнью человек.

— Игорь, — говорю, — тебе сколько лет?

Зыркнул исподлобья:

— Тридцать восемь! А что?

На вид — старше. Соврал, или хмельная жизнь поизносила? И опять: про женщин, про крутизну свою. Я молчу: тема скользкая. Запросто человека обидеть можно. А вот Семен молчать не стал: начал дразнить да подзадоривать. Язык у Семена едкий, злой. Глаз цепкий. А тут еще проигрыш. Да и Саёныч его побаивается — чего стесняться?

— Бабник, — говорит, — а что ж ты дешевым котом вокруг Наськи ходишь? Как подступить не знаешь? Аль Лёха боишься?

— Боюсь! — говорит. — Он ведь добрый-добрый — а убьет! Или жениться заставит…

— Так и женился бы! — и мне подмигивает. — А то вот Валек опередит!

— А правда, — говорю. — Что б тебе, Игорь, не жениться? Девушка славная…

Здесь, как в старину — двадцать лет разницы — не препона.

— Ха! — Саёныч подергал себя за бородку, а потом нашелся: — Глаз у нее дурной!

— Ум у тебя дурной! — отрезал Семен и опять мне украдкой подмигнул. — Кто тебе наплел?

— Да все! Бабка моя…

— Ща! Бабка! Значит так, Саёныч: Лёха нет. Вернется сам знаешь когда. Вот и карты тебе. Струсишь — нет тебе больше моего уважения!

— Да она меня пошлет!

— А не пошлет — с меня пузырь! Давай, Саёныч! Что кота за яйца тянуть? Как считаешь, Валёк? Или сам на глазок взял? Видали, как ворковали?

— Хорош болтать! — говорю. — А тебе, Игорь, если девушку обидишь…

Оба они так и покатились.

— Сказал! — проговорил Семен, отсмеявшись. — Да она одной рукой Саёныча в узел завяжет, а другой козлинку ему причешет! Обидишь! Ха-ха! Давай, Саёныч, не брызгай! Пошли!

— Ну и валите! — говорю. — А я спать лягу!

— Спи, бугор! У тебя, небось, баб — шестью руками не перемять!

И принялся собирать карты. Сегодня он проиграл. Немного, рубля два. Но — считать не стали. Саёнычу — до того ли? А мне наплевать. Словчил человек — да и Бог с ним! Моих там — копеек шесть.

Так и уснул. И нисколько, клянусь, не ревнуя!

Уснул — проснулся. Как всегда: на озеро. Воротился, умял полбуханки хлеба с молоком теплым и опять ушел.

Побродил часа три — что-то мне не в кайф. Бывает, знаете, мучит что-то, свербит, а что — не поймешь. Воротился в поселок. Чувствую: неладно. Иду по улочке — навстречу никого. Но во дворах — недоброе какое-то шевеление. Пришел к подворью Лёхову, калитку отворил — Настя. Мимо. На улицу. И тоже: ни «как погулялось?», ни улыбки даже. Зыркнула и отвернулась.

Вот тут мне совсем неуютно стало, хотя вины за собой не знал.

«Должно быть, — рассуждаю, — Игорь с Семеном что-то натворили, а мне — за компанию».

Пришел к себе… Семен!

Да такой, что мне худо стало: как на десять лет мужик постарел!

На столе — водка. Пустая почти бутылка. Глянул на меня: глаза красные, несчастные, как у собаки больной. И трезвые.

— Что ж ты, — говорю, — сам с собой водяру жрешь?

А он встает, берет молча из буфета второй стакан, еще один пузырь из сумки своей вытаскивает:

— Помянем, — сипит, — души грешные Игоря и Семена! — наливает по ободок и разом стакан опрокидывает.

— Ты что, — говорю, — охренел? Ты ж живой!

А потом смекнул, взял его за шкирку:

— Эй! Что с Саёнычем?

— Мертвый! — бормочет. — И я мертвый! Кончено. Кранты. Пей!

Думаю, спятил.

— Не буду я пить! — рычу. — Что ты такое мелешь?

— Правду!

Посмотрел злобно и тоскливо, взял стакан и выпил, как воду пьют: в три глотка.

— Нету Саёныча! — и всхлипнул.

— Как — нету?

— Не… не знаю… — и, рассвирепев вдруг: — Медведь задрал! В доме! И его, и бабку! Понял?!

И заревел.

Дико так: мужик — плачет! Самому разнюниться впору. Так меня это поразило, что про Саёныча я сразу и не понял. А когда понял, сам не заметил, как свой стакан опростал.

Сел с Семеном рядом, обнял его, к себе развернул:

— Сам, что ли, видел?

А он мне, с яростью:

— А то как же! Хошь — и ты пойди, полюбуйся! Из района еще не приехали, не забрали! — И, поспокойнее: — Я ж его и нашел! Иди, погляди, коль интересно! Медведя видал?

— Ну! — говорю. А сам: как будто издали. Как будто — в стороне. Не я, а кто-то другой сидит на лавке, выспрашивает…

— Ну?

— Вот те и «ну»! Пришел я к нему, верней, ко двору бабкиному, вижу: забор за домом — в щепы, а в огороде — следы медвежьи. Огромные! От самого крыльца. Я в дом. А там… — помолчал. — От Саёныча, считай, одни куски остались… В кровище все… У бабки нутро выедено, скальп содран… Слыхал, как медведь бьет? То-то! Как глаза закрою — так все и стоит! Валька! Налей, корешок! Выпьем за душу грешную!

Смотреть я не пошел. Вы бы, думаю, тоже не пошли. И ужинать, ясное дело, я тоже не пошел. Так сидели. Пили. А уж с третьей бутылки Семен поведал, что довел-таки вчера Саёныча до заветной двери. А как тот постучал да впущен был — ушел. Может, Настасья выставила его через минуту, может — ночевать оставила. Это уж только она теперь и знает.

Стало мне ясно, отчего она сегодня мимо меня смотрела. Шутка ли? Только был у тебя человек, а теперь говорят: нету его! Медведь задрал…

Мерзко было с моей стороны даже и не зайти тем вечером к девушке, но не зашел. Напился страшно, до невменяемости. Ночью проснулся — мордой на грязном полу. Голова — сполошный колокол. Побрел на улицу, отлил, проблевался, голову в бочку с дождевой водой сунул — полегчало. Поглядел на дом хозяйский: два окна горят. Но никаких мыслей во мне от того не возникло. Напился из той же бочки, побрел в домик. Хотел Семена, что на стуле спал, переложить, — не смог. Ослаб. Упал на постель да в кошмар провалился. Все, как Семен рассказывал, да и похуже: тела выпотрошенные, кровь, вой нечеловечий… Кошмар то есть.

Проснулся поздно, Семен уже ушел.

Проглотил кружку холодной воды, побрел к озеру. На встречных глядя, понял: не одни мы такие были вчера с Семеном.

Солнце уже успело нагреть тонкий слой на поверхности озера, когда я окунул в него вялое тело.

Вода, как всегда, помогла. Возвращался уже человеком.

Насти во дворе я не застал и тому не огорчился. Чувствовал себя паскудно. Однако ж, она меня не забыла: на столе стоял бидон с молоком и комнатка моя прибрана. Тут уж мне вдвойне стыдно стало: за бесчувственность и за свинарник, что после себя оставил.

Выпил я молока, пожевал хлеба, вкуса не чувствуя…

Сентябрьское солнце за окном разошлось по-летнему. Разморило меня, пока сидел. Потому я разделся, завернулся в одеяло и уснул.

Кошмары меня не мучили. Зато, проснувшись, я увидел над собой Настю.

— Что, Настенька? — пробормотал я в том невнятном состоянии, какое бывает, если поспишь днем.

Что-то мелькнуло в карих глазах девушки. Мелькнуло и пропало, сменившись обычным спокойным выражением.

— Одевайтесь да пойдемте покушаете! — сказала она.

— Угу! Спасибо! — поблагодарил я, но остался лежать, ожидая, пока она выйдет.

Но Настя не вышла, лишь отошла к двери, все еще не спуская с меня глаз.

Да. Сплю я, надо сказать, нагишом. Стеснительным себя не считаю, но тут отчего-то смутился. И выйти ее попросить неловко: они ж тут запросто вместе в баньках, да и…

Словом, не попросил. Откинул одеяло, встал, трусы натянул поспешно, за брюки взялся…

Тут уж она вышла. Странная, верно, девушка? Или — нет?

Со сна мне все каким-то звонким и ненастоящим виделось.

В большом доме, войдя в незапертую дверь, я по темноватому коридорчику прошел в столовую. Знал, у Лёха так заведено: двое, трое, хоть в одиночку, а на кухне не ели. Только в столовой. Стол был накрыт и к своему, незначительному впрочем, удивлению, я увидел на нем запотевшую бутылку водки.

— Это зачем? — спросил я.

Для порядка спросил. Не возмущаясь, не протестуя — любопытствуя.

— Нужно! — твердо сказала Настя и указала мне мой стул.

Правильно: не помешало. Напротив, опростав пару зеленых стопочек, я как будто оттаял изнутри. Снова заговорил о жизни своей недлинной, где был, что видел. Про юг, про север с западом.

— Кстати, — говорю, — вкусно ты свинину готовишь! Верь мне, я уж ее всякую ел! И кабанятину. В Прибалтике. Там кабак один есть, кабанятину и медвежатину подают. Я и то и другое попробовал. И скажу: что кабанятина, что медвежатина, считай, — та же свинина. Ну да вам здесь медвежатина не в диковинку. Вы ж… — и осекся.

Лицо Настенькино окаменело. Что ж я сказал такое?

Вспомнил! О Господи! Ляпнул, дурак пьяный!

— Выпьем! — говорю. И быстренько, глаза спрятав, водку расплескал.

Скушали, не чокаясь.

Лицо Настенькино порозовело еще, хоть и прежде румянец у нее был отличный. Нет, она симпатичная! Так-то я скуластеньких не люблю: есть в них что-то плебейское. Это не я, это приятель мой говорит. Я и сам не из бояр-дворян. Оба деда — как есть, мужики. Да только посмотрел я на Настеньку иным взглядом. Увидел и шею голую, стройную, и грудь большую, и плечи широкие, но не жиром заплывшие, как бывает, а развернутые красиво, надменно даже.

«Какие ж ноги у нее?» — подумал. Никак не вспомнить. Длинные, наверно, раз высокая.

«Все, — думаю, — надо уходить!»

Встал.

— Спасибо, — говорю, — Настенька, за хлеб-соль-угощение! Пойду я. Как-то мне нездоровится.

— Как скажете! — отвечает. И тоже встает.

Проводила она меня до дверей. А в сенях, в темноте, уж не знаю, как вышло, — я ее обнял. Обнял — полбеды. Да только она сразу прижалась ко мне телом, меня к себе прижала. Да не просто так: с дрожью, с всхлипом, со взлаем каким-то. И сильная же девица!

Сам я тоже парень крепкий. Росту немалого. Однако, не ощути я тогда этой ее силы, моей не уступающей, повернул бы назад, в дом, зацеловал бы девушку…

Но сила эта меня насторожила. Высвободился не без труда.

— Прости, Настенька! Водка кровь баламутит! — и быстро-быстро за дверь.

— Спокойной ночи!

И, едва не бегом, в свой домик. Дверь на крючок — и в постель.

А сон не идет. Днем отоспался. И мысли всякие.

Чего ж я испугался? Девушки испугался?

Порылся в себе: точно.

Ее.

Не того, что привяжется. И не того, что отец ее, неровен час, вернется. Ее самой!

О Господи!

Долго ворочался. Или — недолго? Бессонное время — длинное. Уснул…

И проснулся.

Сидит.

Лампочка не горит, зато на столе свеча теплится.

Сидит нечаянная на стульчике рядышком. На плечах — платочек коричневый.

— Как же ты попала сюда? — спрашиваю. Помню ведь: дверь затворял.

— Трудно, что ль, крючок откинуть?

И не улыбнется.

— Что ж мы теперь делать будем? — говорю.

— Тебе лучше знать!

А сама тапочки скидывает и на кровать ко мне забирается.

Забирается, садится у меня в ногах. Свои, в коричневых носочках шерстяных, под себя подбирает, юбку на коленки круглые белые натягивает, сидит, смотрит.

О Господи!

Сел на постели.

Руки на плечи ей кладу:

— Настя!

Сидит. Ладошки под себя подложила. Молчит. Тихая. Покорная. Вот-вот, именно! Покорная!

Гляжу на нее, а в голове почему-то вопрос вертится. Про Саёныча. Был он с тобой? Не был?

Вот дурень! Совсем одичал! К нему девушка пришла! Сама пришла, хоть и не из гулящих — это сразу видно.

— Настенька!

Взял лицо ее в ладони, в глазки заглянул:

— Настенька!

Что-то свеча горит больно ярко! Задуть?

И вдруг как закричал кто-то внутри:

«Нет! НЕТ! Не задувай!!!»

Должно, лицо у меня изменилось.

Но и у Настеньки переменилось что-то. Руки из-под себя выпростала, за плечи меня взяла, потянула к себе. Ох, крепкие пальцы у нее! Лицо ее ко мне приблизилось да вдруг — как потекло… Господи! Я отшатнуться хотел — пальцы, как клещи. И все. Обессилел. Как помертвело внутри. Враз части свои мужские ощутил, и не по-хорошему. Страшно!

На лице девичьем: на тени тень. Черточки знакомые вытягиваются, рот приоткрытый как бы вперед и в стороны расходится и…

Морда медвежья! Как изнутри проступает.

Я уж и не трепыхаюсь. Какое там! Обмяк. Господи! Сожрет! Счас обернется и — рвать!

И тут я со всей ясностью понял: она! Она Саёныча…

Да, впустила, приняла, а потом…

О Господи! Нету силы моей!

И тут в мозгу моем опять словно голос чужой, не вкрадчивый, не ласковый, а какой-то холодный совсем, равнодушный.

«А ты полюби ее, — говорит, — полюби ее, как есть. Не бойся. Полюби!»

И душа моя жалкая, в желейном теле, вдруг взошла, как от искры.

И повернулся мой страх в нежность неописуемую.

И, нехотя словно, вновь стало переменяться ее лицо. Ушла морда медвежья, проступил облик девичий, ожидающий… И руки (не лапы уже) на плечах помягчели. Она ждала. И я знал, чего она ждет. Меня.

А страх мой, он не умер, он был где-то внутри, трепетал. Вылезет — конец мне!

Но я его перемог да затолкал поглубже, убеждая себя: люблю — и все тут!

И я, действительно, любил ее! Не как женщину любят, не страстью, а… как детей своих любил бы, если б были у меня дети. Глядел на нее и думал: обратись она сейчас в зверя, — все равно любить буду! Все равно!

И обмякла она, растаяла. Власть над ней стала — моя: пока не боюсь — моя!

А как я понял это, сразу и любовь моя к ней переменилась. Не то, что ушла: попроще сделалась.

Любопытство появилось: если оборотень она, тело у нее — какое? Может, знаки какие есть?

И вот еще что: женщину в ней я меньше хотел, чем чудовище. И мысль такая совсем не смущала, ни капельки! И ничуть я уже не боялся!

Без поспешности раздел ее: кофту толстую, вязаную, блузу, юбку, чулки старомодные, на резиночках, рубашку исподнюю. Раздевал — и все искал, искал. Знаки.

Но не было в ее теле ничего. Ничего звериного. Плечи были чисты, груди теплые, тяжелые, гладкие, рука короткопалая, живот… Просто тело женское. Большое, покорное.

Да, она была покорна, пыталась угадать меня, стать мягче, легче, чем была по естеству.

И все-таки овладеть ею я не мог! Прости, читатель, за подробности: тыкался без толку, ноги ее перекладывал и так, и этак… И сама она старалась мне помочь — никак!

Я уж отчаиваться начал. Пыл угасал. Пришлось подогреть его мыслью: не женщина подо мной. Не просто женщина.

И на меня накатило: понял!

И сама она поняла: перевернулась, приподнялась: я коснулся ее ног, просто провел руками от колен вверх, к ягодицам, и ощутилось, будто не кожа, а грубая шкура с короткими щетинками прорастающей шерсти…

Но я не испугался, нет!

И…

Прости меня, Господи!

На следующее утро я уехал.

Автобус подпрыгивал на буграх. Женщины, возвращавшиеся с фермы, судачили об убийстве, о медведе…

В райцентре, оставив рюкзак на вокзале, и, поскольку до поезда оставалось часов шесть, заглянул в милицию.

Там поначалу отнеслись ко мне без восторга: много тут вас! Убийство двойное всколыхнуло весь район. Но когда я сказал, что последним видел убитого (Семен ни словом о Насте не обмолвился!), а сейчас, уезжая, хотел бы…

В общем, записали они все (ничего, вернее сказать). Не о Настеньке же мне с ними говорить. Да я и не говорил — спрашивал больше.

А молоденький лейтенант, смакуя или желая потрясти мои чувства, описывал с подробностями, которые я не буду приводить, состояние останков.

— Э… — пробормотал я. — Откуда вы знаете, что медведь? Шерстинки, следы, разве нельзя…

— Нельзя! — отрезал лейтенант. — Отпечатки зубов! И слюна! Ну-ка, где ты раздобудешь медвежью слюну? — и поглядел победоносно.

Я был посрамлен и лейтенант предложил мне перекусить у них в столовой. Я согласился.

Подали нам суп грибной, жаркое, салатик, компот сухофруктный. Хороший обед, только макароны были сыроваты.

Через несколько часов, договорившись с проводником, я уже ехал в Новосибирск, чтобы оттуда…

Где ты, На-а-стя?

Александр Цыпкин

История о том, как любовь может быть очень холодной

Мой друг Коля (нет, он, конечно, не Коля, но мы сохраняем адвокатскую тайну, а человек это теперь серьезный и влиятельный), так вот, Коля всегда любил спорт. А так как речь о времени советском, то я имею в виду не киберспорт и даже не керлинг, скайдайвинг или виндсерфинг. Коля разбирался в подножках, бросках и прочих захватах. Он был дзюдоистом. Сразу хочу сказать: никакого политического подтекста в истории нет. В СССР почти все занимались дзюдо, даже я. Но я занимался дня три, а вот Коля много лет. То есть он мог бросить не только любую девушку, но и любого парня. Парня на татами, разумеется, ну или на асфальт, как уж парню повезет. Итак, Коля был настоящим мужчиной, причем с самого детства. А настоящие мужчины в Советском Союзе, как, впрочем, и почти все мужчины, рано или поздно попадали в армию. Коля тоже в один прекрасный день обнаружил себя в рядах вооруженных сил, но с небольшой оговоркой. Служба Коли проходила в спортроте. Спортрота — это практически спортлото. Куда попадешь — не знаешь. Колю занесла военно-спортивная карьера в город… опять же в сюжете будут реальные люди, а главное дамы, и их честь и даже светлая память может быть задета, поэтому назовем этот город Черноземском.

В общем, оказался Коля в Черноземске молодым солдатом-спортсменом. Что может интересовать мужчину, если он молод, если он солдат и если он спортсмен? В принципе даже одного пункта достаточно для правильного ответа. Молодого человека интересуют девушки. А солдата? Тоже девушки. Ну и, наконец, о ком мечтает спортсмен? Тоже о девушке. То есть выхода у Коли не было. Все три его внутренних голоса шептали об одном. Поэтому все свободное время у новоиспеченного рядового уходило на поиск барышень и содержательные беседы с ними о любви. У солдата времени немного. Хочешь не хочешь — начнешь сбегать ночами. Плохо, конечно, но ради любви чего только не нарушишь. Коля смог пофилософствовать с целым отделением черноземских девушек, но одна ему запала в душу особенно сильно, а главное, практически чуть не стоила ему жизни.

Он пробирался к ней ночами, используя для проникновения тропу черноземских ниндзя. Забор, какая-то труба, кусок крыши и наконец окно. Это сегодня парни способны максимум на чат «ВКонтакте», а в СССР приходилось как следует напрягаться. Коля залезал в спальню в середине ночи, разговаривал о высоком и под утро исчезал тем же путем, чтобы не опоздать на подъем. Родители барышни, спавшие в соседней комнате, ни о чем не догадывались. Коля не догадывался, кем были родители. А зря.

Однажды Коля попал в квартиру не через окно, а через дверь. Девушка была дома одна. Он снял верхнюю, так сказать, одежду, открыл шкаф, повесил свой тулуп, закрыл шкаф. Застыл, как будто внутри мини-гардероба он увидел привидение, медленно, холодными, как черноземская зима, руками вновь открыл дверцы шкафа и понял, что долюбился. На него смотрели полковничьи красные погоны. Полковник — это всегда неприятно, но они бывают разные. Бывают страшные, а бывают очень страшные. Коля решил уточнить круг ада, на который он взошел.

— Наташ, а папа что, военный? — равнодушно, но с неприятным треском внутри поинтересовался рядовой ВС СССР.

— Ага, комендант города.

Был бы Коля боксером, ушел бы в глубокий нокаут. Из всех возможных полковников он выбрал самый худший вариант. Уходить в самоволку, чтобы крутить любовь с дочкой коменданта города, — это ультрарусская рулетка. Однако пути назад у Коли уже не было, он все-таки не в секцию бега ходил, а борьбы. Он как мог порадовался за Наташу и ее родителей и спросил в порядке праздного любопытства, какое в принципе у папы отношение к тому, что Наташа может кого-то любить. И тут выяснилось, что неприятности Коли только начинаются. Товарищ полковник видел будущее своей дочки с курсантом черноземского летного училища Сергеем, которого сама Наташа поматросила и бросила, как принято говорить в мужской среде. Всё бы ничего, но родители Сергея и Наташи дружили, и этот династический брак был высечен на асфальте Черноземска задолго до появления потенциальных молодых. Наташа за Сережу выходить не хотела, избегала его как могла, но Колю папе все равно не показывала.

Наш спортсмен озадачился, но вида не подал. Воевать на два фронта ему не хотелось, но опять же закалка и удаль замутили сознание. Тем временем наступила ночь. Наташины родители были в отъезде, и Коля расхаживал по комендантской квартире в костюме советского купальщика. Квартира была мощная. Особенно гостиная. Дубовая мебель, ковер и, разумеется, море хрусталя как ключевого индикатора благосостояния того исторического периода. По словам Наташи, папа ценил волшебное стекло, как гномы — золото, поэтому им никто не пользовался, так как боялись разбить. Разумно. Экскурсия по хоромам продолжилась, и вдруг в дверь позвонили. Юные романтики превратились в мумии. Первой очнулась Наташа и приказала молчать. Родителей она лично посадила на поезд. После пары минут тишины пьяный голос сообщил, что это Сергей, тот самый курсант летного училища, и он хочет все. Поговорить, жениться, родить пятерых детей и умереть в один день. Коля, разумеется, решил начать битву, но Наташа сказала, что этим он погубит не только себя, но и ее. Она его просто умоляла не подавать голоса.

Курсант, не получив ответа, неожиданно быстро ретировался. Коля изумился отсутствию настойчивости, но, как выяснилось, недооценил соперника. Наша пара переместилась в родительскую спальню, начала артподготовку к диалогу о любви, и вдруг в Наташиной спальне раздался шум разбитого стекла и очень пьяный голос курсанта Сергея. Он тоже знал секретный путь ниндзя и решил пойти на решительный штурм. Наташа еще раз взмолилась, сказала, что если все узнают, что Коля был у нее этой ночью, то больше всех повезет ему, мол, его просто отправят служить на дно Северного Ледовитого океана, а вот саму Наташу ждет полная инквизиция. Что если Коля любит ее хоть немного больше своей гордости, то должен немедленно залезть под кровать вместе со всей своей одеждой. Сам Коля был в тот момент без одежды, разумеется. События разворачивались стремительно, Коля спорить не стал и обосновался с обратной стороны ложа любви товарища полковника. Под кроватью было много интересного, помимо пыли, но перечислять весь набор не стану по эстетическим соображениям.

Наташа выпроводила летчика из спальни, и они пошли разбираться в гостиную. Разговор был на излишне повышенных тонах, более того, стало очевидно, что Сережа пытается склонить девушку к любви в прямом смысле слова. Коля убедил себя, что Наташе грозит опасность, выполз из окопа, натянул трусы и пошел в атаку. В гостиной было темно: только два голоса и две тени. Коля нащупал выключатель и зажег свет. Четыре глаза уставились на парня, одетого в достижения армейского дизайна. Два пьяных пытались сфокусироваться, два трезвых решали, что делать. И тут Наташа показала, что не зря живет с полковником. Маневр был блистательным. Важная деталь: Наташа училась на актрису.

«Сережа, вот видишь, как ты шумишь, даже соседи пришли. Коля, мы сами разберемся, всё в порядке, идите домой».

Далее она взяла потерявшего дар речи «соседа» под локоть и выставила из квартиры на лестницу без всяких дальнейших инструкций.

Коля почувствовал себя наполеоновским солдатом под Москвой. Очень холодно и до дома живым не дойти. Нет, ну представьте себе. На улице минус 25, в подъезде немногим теплее. Ты практически голый. До казармы несколько километров пешком. Стучаться к соседям значит неминуемо раскрыть всю ситуацию, плюс очевидная самоволка, хотя о ней Коля уже не думал. Ситуация безвыходная. Коля вспомнил все виды спортивной и художественной гимнастики, но понимал, что хватит его еще минут на десять-пятнадцать. Он стал думать, в какую квартиру стучаться, но неожиданно внизу лязгнула дверь и из нее вылетел Сережа. Он начал ломиться назад, поднял шум, и Коля понял, что сейчас точно кто-то из соседей все-таки вмешается. Но кто?! Коле повезло. Сосед с Наташиного этажа открыл дверь и точно указал Сереже направление, куда ему нужно идти. Жених покинул поле боя. Тем не менее Наташа дверь не открывала, Коля прильнул к окну и увидел, как Сережа пытается поймать среди ночи машину. Коля понял, что за этим процессом наблюдает не только он, но и Наташа. Как только Сережа сел в автомобиль, дверь квартиры открылась, а еще через пять минут практически окоченевшего спортсмена уложили в горячую ванну и стали оживлять. Удалось.

Услышав историю и перестав смеяться, я спросил Колю, почему он включил свет вместо того, чтобы напасть на курсанта неожиданно и быстро и решить схватку в свою пользу. Ответ меня изумил.

— Да я вообще не хотел драться. Во-первых, хрусталь. Мы бы там все перебили, а во-вторых, я бы ему сломал нос в первом же броске в темноте. А он будущий летчик, если ему нос сломаешь, все, конец карьере, в небо не возьмут, что-то там с дыханием важное. Нас тренер учил, будете бить летчиков, берегите им носы. Ну я что, зверь, что ли. Хотел при свете его аккуратно заломать и вывести за дверь.

Настоящий мужчина Коля. Умный, сильный и добрый. До сих пор такой. И очень любит с тех пор тепло. Очень.

А Наташа в итоге вышла замуж за Сережу и уехала с мужем в Германию, куда он был отправлен служить. Просто если комендант города что-то решил, то спорить бессмысленно.

Геннадий Валентинович. Притча о загадочной женской любви

Геннадий Валентинович жил не зря. Редко кто может похвастаться, что по-настоящему нужен людям, будучи всего лишь московским силовиком не бог весть какого, но все-таки полета, а не ползка. Очень часто человек его должности у россиян вызывает либо ненависть, либо равнодушие, либо страх. Иногда эти три отношения меняются местами.

Геннадия Валентиновича многие искренне любили, причем и мужчины, и женщины. Он умел помочь, когда нужно, и при этом оставался в тени. Никогда не требовал особого внимания, хорошо знал о своей роли в жизни каждого, кого он облагодетельствовал, но не напоминал о ней. Да, он иногда мог позвонить в ночи или написать своим подопечным, но это происходило в исключительных случаях, и все ему это прощали. Даже жены крышуемых им предпринимателей достаточно средней, по меркам российского «Форбс», руки. Была, правда, у Геннадия Валентиновича тайна…

Но подождите, не всё сразу.

Коля, Толя и Боря дружили давно, у каждого была традиционная для отечественной экономики смесь собственного бизнеса и управленческой позиции в госкорпорации. При таких делах очень нужен свой человек хотя бы в какой-то силовой структуре. Никогда ведь не знаешь, откуда прилетит граната: могут и бизнес прижать, а могут и в хищениях авторучек обвинить. Вот на такой случай и был у трех друзей в книжке записной телефон волшебного Геннадия Валентиновича. Как человек военный, покровитель любил не деньги, точнее, не только деньги, а прежде всего уважение, которое в его понимании выражалось в личных визитах по соответствующим праздникам. Отслужил Геннадий Валентинович в трех родах войск, поэтому пил, кроме Дня чекиста, еще в День ВДВ и День пограничника. Прибавим 23 Февраля, 9 Мая, День Конституции, День независимости, День народного единства, 7 ноября, Новый год, Рождество и почему-то День рождения пионерской организации. Этого секрета Геннадий Валентинович не выдавал, но все знали о его любви к дате. Поговаривали, в юности был он влюблен в пионервожатую.

Если прибавить встречи по делам самих, так сказать, управленцев, то в год набегало около двадцати визитов к покровителю. Каждый сопровождался неким символическим и не очень подношением, а также абсолютно несимволическим возлиянием.

Самое смешное, что день рождения у солидного человека приходился на несолидное 14 февраля. Когда в Россию пришел богомерзкий День святого Валентина, Геннадий Валентинович со своим отчеством попал в достаточно комичную ситуацию. Его, настоящего генерала, друзья поздравляли валентинками с самыми нежными подписями. Он чуть ли не через Госдуму хотел провести закон о запрете праздника, но ресурса не хватило. Ходил слух, что даже на самом верху посмеивались над казусом военного. Как вы понимаете, подарки на 14 февраля покупались Колей, Толей и Борей сначала ему, а потом уже женам.

С этим они тоже смирились, как и с тем, что вечер Дня всех влюбленных жены часто проводили одни. Геннадий Валентинович отмечал ДР не каждый год, но если уж праздновал, то масштабно. Правда, чисто в мужской компании. Жена Геннадия Валентиновича была строга и боролась с его пьянством, поэтому в один прекрасный день ее просто отстранили от участия в праздниках, чтобы гости не слышали бесконечное: «Гена, хватит, у тебя же сердце».

Иными словами, Геннадий Валентинович был незримым членом семьи трех друзей, жены передавали ему привет и безделушки из поездок, он им — цветы в дни рождения. Не пропускал никогда.

Еще Геннадий Валентинович был образцовым приверженцем семейных ценностей. Коля, Толя и Боря рассказывали, как генерал учит их уважать брак. Сам он женился лейтенантом и развод считал событием невозможным. Друзья делились с супругами архаичными воззрениями их учителя, посмеивались над ним, а вот жены на своих девичьих посиделках втайне надеялись, что влияние и авторитет силовика не даст их мужьям вести себя неприлично и, уж точно, думать о разводе. Женщины любят военных, а уж семейноориентированных тем более. Каждый раз, когда жены видели, что звонит Геннадий Валентинович, они расплывались в улыбке и махали в телефон рукой.

Надо сказать, дело свое товарищ генерал знал хорошо. Он понимал, что не валютой единой сыт обыватель. Помогал и с устройством в нужные школы, и в нахождении правильного врача. Даже маму одной из жен помог похоронить на достойном уважаемого человека кладбище.

Не случайно в Новый год один из первых тостов в семьях Толи, Коли и Бори был всегда за здоровье и долголетие Геннадия Валентиновича.

Все было хорошо в судьбе российского силовика, за исключением одного не самого значимого, но все-таки дефекта. Пустяк, скажете, но все равно неприятно.

Геннадий Валентинович не имел тела.

Все у него было: судьба, должность, праздники, жена, дети, начальство, подчиненные, даже завистники и враги, а вот тела не было.

Он был, как бы это помягче выразиться, фантомом. Геннадием Валентиновичем Боря, Коля и Толя давно договорились записывать в своих телефонах любовниц. Пришлось придумать ему жизнь, которая со временем обросла самыми яркими, а главное — удобными подробностями. Ну вот разве не гениально было родить Геннадия Валентиновича 14 февраля и иметь возможность всем троим легитимно отсутствовать до утра в такой важный для любвеобильного человека день. А три рода войск и День пионерии? А прочие радости?

И самое главное — все три жены знали же о благодетеле Геннадии Валентиновиче, человеке с большой буквы. Звонит в полночь телефон у мужа, он его даже не убирает с дивана: понятно же, что Геннадий Валентинович беспокоит по делу важному, особенно если выйти и вернуться с каменным лицом, а потом набрать друга и сказать: «Тебе уже звонил? Да, сказал про проверку, надо что-то решать завтра будет». Ну какая жена будет выступать против таких звонков, тем более если на девичниках только о Геннадии Валентиновиче и разговоры. Менялись пассии, а вот имя святое оставалось в телефоне всегда.

И вот как-то накануне 14 февраля Боря ужинает с женой.

— Как будете генерала завтра поздравлять?

— Позвоним. В этом году Геннадий Валентинович решил всех пощадить. Сказал, отметит с женой и детьми.

Так совпало, что у Бори и Толи происходила плановая смена состава, поздравлять особо было еще некого — инвестиции в подарки мужчины начинали после трехмесячного тест-драйва. Колю уговорили поддержать компанию.

— Так что завтра пойдем с тобой в ресторан.

— Слушай, Борь, один вопрос меня только волнует последнее время.

— Какой?

— А почему именно Геннадий Валентинович?

— Что почему?

Боря спросил легкомысленно, не отвлекался от пасты с креветками и пытался завернуть морепродукт в спагетти.

— Ну почему вы для своих любовниц выбрали именно такое имя. Почему не Иван Петрович или Петр Иванович… Кто придумал?

Боря машинально продолжал крутить вилкой, и капли соуса летели ему на рубашку. Глаза он поднять боялся. Слишком сильным был удар в солнечное сплетение. Жена спросила его настолько ровным голосом, как будто речь шла об имени собаки его сестры. Она спокойно налила себе бокал вина и продолжила.

— Да не переживай ты так. Нет, мне правда интересно, ведь кто-то же придумал это. Вообще, конечно, талантливо: и про день рождения 14 февраля, и про помощь родственникам нашим. То есть вы даже жертвовали заслуженной нашей благодарностью и все лавры отдавали ему. Шедевр. МХАТ. Кстати, мне даже приятно, что ты мои чувства оберегал. Это сегодня редкость. Обнаглели все вконец.

Боря со школы не испытывал такой странной смеси стыда, страха и растерянности, поэтому задал, наверное, самый глупый и не самый своевременный вопрос.

— А как ты узнала?..

Ира усмехнулась:

— Да, действительно, сейчас это самое важное. Хорошо, давай обмен секретами. Ты мне говоришь, почему Геннадий Валентинович, а я тебе — откуда я все узнала.

Боря наконец посмотрел жене в глаза. В них была отстраненность и теплая печаль, на какой-то момент ему даже показалось, что это не печаль, а равнодушие.

— Коля придумал лет десять назад, когда телефон какой-то девицы записал на обратной стороне визитки реального Геннадия Валентиновича. Жена визитку нашла, когда пиджак в химчистку относила, ну и спросила, нужна ли ему карточка Геннадия Валентиновича. Так он и появился. Прости. Я даже не знаю, что сказать…

— А чего тут говорить, ничего удивительного. Слушай, извини, а любовь ко Дню пионерии откуда взяли? Пионерок вроде сейчас нет или вы по старым запасам решили пройтись?

— Толя наряжал свою телку одну пионеркой.

Боря был так раздавлен, что сливал всех подряд.

— Смешно, хорошо хоть не октябренком. Ну ладно, секретом на секрет. Есть версии, кстати, у тебя?

Боря из транса не выходил, поэтому отвечал как на уроке.

— Позвонила, а там женский голос? Телефон пробила? Телки сдали?

— Я не унижаюсь слежкой, а женщинам в России можно доверять. Не сдают обычно. Да все просто. Не поверишь, меня мой любовник в телефон записал Геннадием Валентиновичем, а я, как ты понимаешь, несколько изумилась. Спросила, почему именно так, он мне и сказал, что у него у всех друзей так любовницы записаны, — долго смеялся, ему казалось это очень забавным. Вы же, мужчины, язык за зубами держать не умеете, хуже баб, ей-богу. Ну вот я решила перед разводом у тебя все-таки уточнить, ну мало ли совпадение. А ты сразу со всем согласился.

Боря поплыл и даже пропустил пассаж о любовнике.

— То есть ты не знала наверняка…

Ира искренне улыбнулась.

— Нет, не знала.

Муж был настолько ошарашен всем калейдоскопом событий, что вместо эмоций впал в разгадку ребуса. Он пытался выстроить логическую цепочку, словно вышел из кино, которое не понял, и теперь спрашивал у жены ее версию. В его глазах застыло какое-то мальчишеское непонимание. Оно Иру даже насмешило.

— Запутался? Ну да, если бы ты не сознался сразу, я, может быть, и стала дожимать, уж больно много деталей достоверных, не ожидала, что вы так запаритесь.

— Подожди… Ты сказала «перед разводом»?

— Да, я завтра подаю на развод.

Голос стал жестким.

— Я ничего не понимаю… А если бы ты не узнала про Геннадия Валентиновича, то почему ты подала бы на развод?

Борино лицо выражало максимальную степень непонимания.

— Потому, что я тебя разлюбила, ну и мне кажется, что полюбила другого. Не хочу проверять, будучи замужем. Я уже давно решила, просто Новый год, каникулы, не до того было. Что ты застыл? Это вы, мужчины, уходите к кому-то, а мы чаще от кого-то. Меня Геннадием Валентиновичем почти год назад назвали, если бы мне было это настолько важно, я бы уже тогда тебя спросила.

— В смысле, разлюбила?

Слова Боря осознал, а содержание нет, поэтому зацепился за самое понятное.

— В прямом… Борь, ты пойми, я ухожу не потому, что у тебя есть любовницы. Ты как-то перестал быть для меня мужем и мужчиной. Ты просто остался хорошим человеком, а этого так мало… так мало.

Боря постепенно начал осознавать всю происходящую катастрофу, но продолжал свое «Что? Где? Когда?».

— А ты уходишь к тому, кто назвал тебя Геннадием Валентиновичем?

Ира вздохнула.

— Вот я поэтому и ухожу, что ты задаешь такой пошлый вопрос, зная меня вроде бы десять лет. Неужели ты думаешь, я хотя бы день тогда прожила под таким именем в чужом телефоне. Я не ханжа, но все-таки. Да, вот еще, не переживай, твоих друзей я женам не сдам. Пусть Геннадий Валентинович живет долго — хороший мужик, цельный, с понятиями.

Андрей Константинов

О вреде доверчивости к гражданам вообще и в частности к военным переводчикам, имеющим острую потребность в деньгах и спиртных напитках

Психология — штука тонкая. Особенно четко я понял этот простой тезис в 86-м году, когда столкнулся с интересной особенностью человеческой натуры: поступая не очень честно и не очень красиво, многие почему-то считают, что в отношении них другие люди должны действовать исключительно порядочно. На этом и горят. А точнее, горим, потому что все мы люди. Мысль не новая, но дошел я до нее путем, может быть, и не самым обычным.

Дело было так: я доучивался на Восточном факультете после годичной практики в качестве переводчика арабского языка в составе парашютно-десантной бригады специального назначения Южного Йемена…

А надо сказать, что после той «практики» я сильно пил. Очень сильно… И спал плохо. И душа болела очень сильно. Сначала финансовых проблем не было, потому что я много внешпосылторговских чеков в Союз с собой привез, но — все хорошее однажды заканчивается… Как-то я заявился домой совсем пьяный, папа, воспользовавшись моим бесчувствием, деньги у меня изъял, положил в сейф у себя на работе и заявил, что не отдаст их мне, пока пить не брошу… Стало быть, деньги надо было где-то находить… И я их находить умудрялся — сначала форму свою десантскую пропил, потом другие вещи начал потихоньку продавать… А форму свою пятнистую загнал я одному уроду, который на филологическом факультете учился. Не знаю, откуда у него деньги водились, — родители в торговле работали, что ли…

Не важно… Он у меня и десантные ботинки купил, и куртку, и штаны — и в таком вот «мужественном прикиде» ходил в универ. Наверное, считал себя «Рембой»… С головой у парня, видать, не все в порядке было — совсем рехнулся на военной атрибутике… Я ему только берет свой зеленый не сдал и медаль, хотя он за них совсем бешеные деньги сулил — рублей сто, по-моему…

Но наступил и такой день, когда продавать мне стало уже нечего — пропился вчистую… Причем день этот я помню прекрасно — у нас на факультете как раз должно было предварительное распределение состояться… И вот заявляюсь я в альма-матер с абсолютно «чугуниевой» головой, весь мир напоминает один большой кусок дерьма и больше ничего, а денег на опохмелку нет совсем… Я туда-сюда, чувствую — в куски разваливаюсь, у ребят попытался занять — ни у кого башлей нема… Что делать? Ну не помирать же в самом деле лютой смертью без опохмеления? А в безвыходных ситуациях мозг начинает работать в усиленном режиме…

Стою я в коридоре, думаю. Вдруг мне навстречу этот задрот скачет, который у меня форму скупал… А в отдалении болтается девчонка одна с нашего курса, Янка Овчинникова, — ходит, волнуется, распределения ждет… Я как их обоих увидел, в башке сразу и произошло таинство рождения идеи… Дело в том, что этот придурок с филфака, любитель военной формы, очень «неровно дышал» на Янку — фигурка у нее была, между прочим… Гм… да, в общем, это не важно… Важно то, что Яна гражданина с филфака просто в упор не замечала — триста лет он ей не нужен был, — так что этот «филфачник» только слюни пускал и страдал ужасно от полной половой неудовлетворенности и безответной любви… Я хватаю паренька за руку, тащу в курилку, сажаю на подоконник и конкретно спрашиваю, хочет ли он Янку? Он, ясное дело, давится слюной и говорит, что хочет. Я ему предлагаю: раз такое дело, то давай, мол, я тебе мадемуазель Овчинникову принесу прямо сюда — сгружу, так сказать, ее прямо на этот же подоконник, и по доступной цене, всего за четвертной…

Филолог дрожащей лапкой молча выдает мне двадцать пять рублей, я скачу за Янкой, шепчусь с ней недолго, потом подхватываю ее на руки и несу в курилку… И всё — товар сдал, товар принял… Я при четвертном…

Многие могут ужаснуться — до чего, мол, парень докатился? Живыми женщинами, советскими студентками, торгует. Мерзость какая. Но фокус-то заключался в том, что Янку я не продавал, потому как буквально через минуту после сделки века она из курилки выскочила. Оно ведь как было? Я у этого филфаковского деятеля поинтересовался — хочет ли он Янку? Потом я предложил ему эту самую Янку за четвертной прямо в курилку принести. Но я же ни слова не говорил насчет того, что мадемуазель Овчинникова будет с этим придурком трахаться! В чем вся соль и заключалась. Бабу ему принесли? Принесли. А дальше уже — твои проблемы, мил человек, кто ж виноват, что ты ее удержать не сумел?.. Кто-нибудь шибко нравственный может, конечно, сказать, что я этого бедолагу развел вчистую, пользуясь его глубокими чувствами. Что это был чистый кидок. Но я с этим мнением категорически не согласен, потому что задрот сам себя развел и кинул. А что касается его чувств, то они, извините, никакой критики не выдерживают: парень говорит, что любит девушку, — и соглашается купить свою любовь за четвертной у какого-то похмельного скота. Простите великодушно, но это не любовь. И вообще, мне таких козлов, которые согласны женщин за деньги покупать, ни капельки не жаль. Поделом. К тому же можно и с другой стороны на проблему взглянуть: этот друг филфачный всего-то за четвертной приобрел неоценимый жизненный опыт, который, возможно, и позволил ему как-то подкорректировать собственные моральные позиции и устои.

Правда, мне этот четвертной тоже особого счастья не принес. Пропили мы его в тот же день с коллегами-переводягами. И вот тогда во всей своей обнаженной мерзопакостности снова встала перед нами проблема: где ж взять деньги, если душа горит и водки просит? А мозг между тем уже отказывался выдавать оригинальные идеи и хитроумные комбинации. В такой ситуации что остается? Только тупой и примитивный грабеж. Правда, должен заметить, что по деньгам и вещам мы никогда с коллегами не промышляли, а вот водку у таксистов и частников-спекулянтов экспроприировали. Это бывало. Они ее возили по ночам и впаривали по двойной или даже тройной цене. Ночных-то магазинов в те времена не было… Вот мы и… и боролись со спекуляцией таким образом. При этом, конечно же, не злодействовали и не душегубствовали, не били никого, не убивали. Все было опять же на одной психологии выстроено. На «дело» мы ходили обычно втроем-вчетвером. Одного, поинтеллигентнее который, на дорогу выставляли, остальные поблизости за кустами прятались. Тот, который на дороге, машину останавливает и спрашивает: «Простите, у вас водочку купить нельзя?» Водила, допустим, говорит: «Можно». Тогда наш парень интересуется: «Позвольте на пробочку посмотреть — не „обманку“ ли возите?» Потому что у нас был такой случай — мужик один подозрительно легко с бутылкой расстался, все улыбался так гаденько. Мы когда потом эту бутылку открыли — там вместо водки вода оказалась… Так вот, водила бутылку показывает, «интеллигент» ее — цоп в руки, и тут мы из-за кустов встаем… Водила сразу все понимает и мирно уезжает — не будет же он милицию звать, она ведь его же самого за спекуляцию и прихватит… То есть принцип был — никакого насилия.

Однажды, правда, влетели мы все-таки в дикую историю: бухали у меня дома, родители в отъезде были, деньги кончились, а желание осталось… Помню, тогда мы еще папину настойку от ревматизма выпили — и как только не загнулись, не знаю. Эта настойка на змеином яде приготовлена была… Да, так вот. Пили мы впятером — четверо моих коллег с факультета и один будущий доктор, Борька Алехин, который в то время еще в Военно-медицинской академии учился. Так вот, у двоих моих коллег с этой змеиной настойки какая-то аллергия началась, они красной сыпью покрылись и выбыли временно из соревнований, а у нас троих — у меня, у Борьки и у Лехи Шишова, амбала двухметрового с моего факультета, — как назло, ни в одном глазу. Что делать? Только на большую дорогу идти. Борька пил с нами не так уж часто и на промысел еще ни разу не ходил. Ну мы с Лехой его успокоили: мол, не дрейфь, технология отработана до нюансов. (Что в принципе соответствовало действительности. Леха-то был опытный, проверенный боец-разбойник. Однажды, помню, мы на этой теме даже хохму решили разыграть в отношении одного нашего с ним сокурсника, который водку-то жрал вместе со всеми, а как на дело идти, все норовил в кусты шмыгнуть. Как-то раз мы обставили ситуацию так, что отвертеться у халявщика не получалось, и тогда мы с Лехой решили устроить ему испытание для нервов. Поскольку технологию ночного разбоя тот представлял себе смутно, мы решили напугать его до чертиков: уходя на дело, Леха, в чьей квартире мы тогда как раз выпивали, с тупым видом угрюмо извлек из стенного шкафа старый австрийский штык. И на вопрос побледневшего халявщика: «Это зачем?» — буднично ответил: «Некоторые идиоты водку отдавать не хотят, и тогда приходится их резать». Халявщик чуть в обморок не упал, но отступать ему некуда было, и на большую дорогу он с нами все-таки пошел. Его поставили за кустами так, чтобы он ничего не видел. Огненную воду мы, естественно, отобрали, как обычно, тихо, мирно и, упаси боже, без насилия. Но появившись перед халявщиком, Леха начал деловито вытирать штык о траву и еще спросил меня: «Посмотри, я кровью не сильно забрызгался?» Вот тут-то халявщик и сомлел — честное слово, сознание потерял. А потом никак верить не хотел, что мы его разыграли.)

При такой вот нашей опытности мы Борьку, естественно, поставили на дорогу — как самого интеллигентно выглядевшего… Дело все на проспекте Энергетиков происходило… Мы с Лехой за кустами лежим, Борьке всё объяснили — мол, как только ты водку в руки возьмешь, мы встанем, водила испугается и уедет. Боря стоит, поправляя пенсне мизинцем, нервничает… Вид у человека приличный, подозрений не вызывает…

В общем, стопорит Борька какой-то «запорожец», за рулем которого сидит карлик. Ну то есть не совсем чтобы карлик, но очень маленький мужичок, этакий шибздель. Сначала все шло как по маслу. Борька водку в руки взял, повернулся и мелкими шагами — к кустам. Из-за кустов мы с Лехой встаем грозно — мол, езжай, мужик, своей дорогой, а то порвем как газету… И тут начинает происходить «сбой в программе». Этот карлик в «запорожце», когда до него доходит, что его кинули, совсем озверел. То есть натурально — завыл вдруг как волк бешеный, у меня от этого воя мурашки по коже побежали, а Леха Шишов вообще чуть от ужаса не умер. То есть очень не хотел мужичок со своей водкой расставаться. Хватает это шибздель монтировку и выскакивает из «запорожца»: глазищи бешеные, на губах пена, а орет он просто как раненый самурай… Леха, который был выше этого малахольного как минимум на две головы, сразу развернулся и побежал, нервы у него сдали, — видать, не приходилось ему еще с таким ужасом сталкиваться… Я, честно говоря, тоже растерялся — и за Лехой следом рванул. А за нами Борька-доктор бежит с бутылкой в руке и орет дурным голосом: «Сволочи, куда же вы бежите?! Вы же обещали, что водила испугается!» Шибздель эту фразу услышал и осатанел окончательно, кричит: «Это я-то испугаюсь?! Подонки!»

В две секунды этот жмотистый карлик настигает Борьку — и ка-ак даст ему пендель по заднице — у того даже очки с носа в лужу упали. Но зато пинок придал ему ускорение — Боря на чудовищной скорости обходит меня и передает мне бутылку водки как эстафетную палочку. И попилил вслед за Лехой, который уже за три автобусные остановки вперед убежал… Я оказываюсь в арьергарде — и с бутылкой в руках. Карлик не отстает. Я оборачиваюсь, бегу спиной вперед и пытаюсь вступить с этим малахольным в переговоры, кричу ему: «Мужик, ты чего бежишь за нами, нас же трое!» Лучше бы я этого не говорил — он еще быстрее начал монтировку над головой крутить, словно чапаевец в атаке. Потом как швырнет этот ломик — я еле пригнуться успел, над самой головой свистнуло. Тут до меня доходит, что карлик невменяем, такой если догонит — загрызет насмерть обязательно…

Единственное, что меня спасло, — это опять-таки работа мозга. Я додумался крикнуть: «Мужик, ты же машину бросил, угонят ведь». Шибздик, как это услышал, скорость сбавил чуток, ну а я развернулся и побежал так, как никогда еще не бегал…

Бегу, а в душе такой ужас — честное слово, я в Йемене под обстрелом так не пугался — очень страшный карлик попался. Отмороженный какой-то… И вот бегу я, задыхаясь (пили-то мы уже давно — день третий или четвертый, силы-то на исходе), заворачиваю в какой-то двор, падаю в изнеможении за кусты, думаю — все, ушел…

И тут машина какая-то во двор влетает, фарами светит и прямо на кусты мои несется. Вот, думаю, гад какой, решил на «запорожце» своем догнать и задавить живого человека из-за какой-то бутылки водки! Нет, думаю, нас просто так не возьмешь, мы все в спецназе кувыркались. Вываливаюсь из-за кустов и в перекате бросаю каменюку в фару — как учили, словно гранату… Фара вдребезги, машина останавливается, и тут я вижу, что никакой это не «запорожец», а совершенно посторонний «жигуль», из которого вылезает некий приличный дядька и смотрит на меня в полном обалдении. Он, наверное, в свой двор заехал — и тут «партизан» какой-то с кирпичом… Минус фара… Обалдеешь тут. Мне так стыдно стало, неловко — не передать… А все из-за карлика, который страху нагнал. Я встаю, говорю: «Извините, ошибка вышла, товарищ. Вот, возьмите водку в качестве компенсации…» И протягиваю ему бутылку. А он, сердешный, почему-то затрясся весь — прыгнул в тачку и погнал со двора. Да… Испугался, наверное…

Такая вот гнусная цепочка получилась — меня карлик малахольный напугал, а я этого мужика. И главное, после всей этой беготни и стрессов протрезвел я совершенно. Бутылку несу трофейную. А у подъезда моего дома «напарники-подельники» о бронированную дверь бьются, словно мотыльки, — кода-то они не знают, тычутся наугад, все им кажется, что страшный карлик где-то близко, что он все гонится за ними… Борька как меня увидел, разорался на весь двор — все, говорит, хватит, больше я с вами грабить не пойду, нахлебался. Слишком неверное занятие. И от водки, кстати, отказался… А Леха Шишов, амбал наш двухметровый, стал с тех пор мужиков маленьких побаиваться. Он сейчас банкиром трудится — банк у него небольшой, но такой конкретный. Говорят, что официальным девизом-слоганом банка он хотел выбрать мудрую народную поговорку: «Мал клоп, да вонюч» — но вроде соучредители уперлись. И что характерно, в среде банкиров слывет Леха ужасно недоверчивым человеком. От него кредита добиться — легче удавиться. Стало быть, и он достаточно четко уяснил, что человеческая доверчивость может принести большие огорчения…

О вреде недоверчивости к гражданам вообще и в частности к военным переводчикам, имеющим самые добрые намерения

Окружающий нас мир сложен и многообразен. Только черного и только белого в нем, как известно, практически не бывает. А потому, крепко уяснив в свое время опасность излишней доверчивости, пришел я к не менее гениальному выводу, что и излишняя недоверчивость тоже может сослужить плохую службу. На самом-то деле иллюстраций к этому тезису в практике военных переводяг хватало — не всегда только эти иллюстрации должным образом осмысливались…

Так вот, вернемся к нашей истории. Однажды, после окончания служебного дня, Арина, переодевшись в гражданскую одежду — легкомысленные брючки, туфли на шпильке и полупрозрачная блузка, — отправилась гулять по городу и, снедаемая чувством одиночества, забрела в ресторан. А в том ресторане увидела она знакомых алжирских офицеров, ну и подсела к ним. Слово за слово, рюмкой по столу — как-то так непонятно получилось, что, несмотря на всю свою офицерскую и курсистскую закалку, накушалась Арина водки с небольшим, но явно видимым невооруженным глазом перебором и возможности передвигаться самостоятельно оказалась лишена. Известное дело — офицер офицера в беде не бросит. Даже если это офицеры разных стран и армий. Благородные алжирцы подхватили лейтенанта женского рода под руки (а может, и под что еще, но об этом история умалчивает) и начали осуществлять доставку «груза» в расположение воинской части — конкретно к месту дислокации офицерского общежития.

Прибыв на проходную, они, однако, столкнулись с серьезной проблемой. Так уж неудачно сложилось, что в тот день на проходной на вахту заступила новая дежурная из числа служащих Советской армии (жена какого-то подполковника, служившего в том же учебном центре). Эта достойная дама, к несчастью своему, в лицо лейтенанта Арину не знала, несмотря на ее невероятную популярность среди мужских представителей тамошнего офицерского корпуса. А потому среагировала дежурная адекватно полученным строжайшим инструкциям — ясное дело, на новом-то месте человек всегда себя сначала с наилучшей стороны проявить хочет. Товарищ дежурная преградила своим облеченным полномочиями телом дорогу алжирским офицерам и начала их строго отчитывать. Дескать, мало того, что сами вернулись в дым урытые, так еще имели наглость какую-то блядь с собой приволочь. Да к тому же полностью невменяемую. Алжирцы пытались ей что-то объяснить, но беда-то в том и состояла, что по-русски они, считай, совсем не говорили (а иначе зачем бы нужны были в том центре переводчики?), а товарищ дежурная не владела ни французским, ни арабским — доводы алжирских офицеров не воспринимала и все больше зверела.

Ситуация накалялась, и, когда дежурная, возмущенная чрезвычайным происшествием до глубины души, раз в пятнадцатый очень громко выкрикнула слово «блядь», прислоненная к стенке лейтенант Арина вдруг открыла левый глаз и достаточно внятно сказала: «Я не блядь, а лейтенант Советской армии». После чего глаз закрыла. Сил на то, чтобы вытащить из лифчика хранившееся там удостоверение личности советского офицера, у нее не хватило, поэтому подтвердить свои слова она ничем не смогла и ее заявление соответственно было воспринято потерявшей дар речи дежурной как наглая и беззастенчивая провокация и клевета на несокрушимую и легендарную Советскую армию. Дар речи, однако, дежурная потеряла ненадолго, она схватила служебный телефон и вызвала гарнизонный патруль, мотивировав свою просьбу дежурному по центру тем, что на вверенном ей участке происходит попытка несанкционированного проникновения посторонней гражданки в общежитие для иностранных офицеров.

Патруль немедленно прибыл на место событий. И надо ж было так случиться, что начальник патруля, абсолютно зеленый лейтенант, недавно прибывший в новую часть, тоже Аришу в лицо не знал. Он взял ее на руки и доставил в специальное помещение, время от времени служившее в нашей части чем-то вроде гауптвахты. Там Ариша была сгружена на пол на предмет протрезвления для дальнейшего выяснения обстоятельств. А поскольку в армии у нас бардака хватает и кто-то что-то все время забывает, так вот забыли в этой кутузке и Арину — не надолго, правда, а всего лишь до утра. Но она-то проснулась значительно раньше и буквально изошла вся на крик, требуя, чтобы ее немедленно выпустили, и вопя, что она советский лейтенант, чем немало развлекала сторожившего ее солдата-срочника армянской национальности, плоховато говорившего по-русски.

А поутру о попытке проникновения к офицерам-иностранцам простой советской шмары было доложено по команде, то есть замполиту центра, товарищу полковнику Деревянненко, имевшему в переводческой среде кличку Дю Буа. (Дю Буа — это максимально точная попытка перевести фамилию Деревянненко на французский язык.) Товарищ полковник, желая детально выяснить ситуацию, прибыл посмотреть на задержанную, ворча при этом на исполнительного дурака лейтенанта: мол, на хера было задерживать-то девку, дали бы по жопе и выкинули за ворота, мы ж не милиция, а вам, дуракам, волю дай, всякую дрянь в часть потащите. Когда дверь узилища распахнулась, потрясенный Дю Буа, зная, конечно, о родственных связях Арины в Политбюро, вдруг понял, что карьера его может на этом эпизоде и закончиться. Арина строго посмотрела на полковника и осипшим от ночных воплей голосом спросила: «Что происходит?» Товарищ полковник, говорят, тут же нашелся и молодцевато гаркнул, что, мол, разберемся и накажем. Очевидцы утверждают, что на дежурную, проявившую излишнюю недоверчивость, замполит орал так, что слышно было даже на пятом этаже общежития. Несчастная слегла в тот же день с ужасной мигренью и подозрением на сердечный приступ.

Мы когда из командировок-то из своих повозвращались, — естественно, об истории этой узнали. И призадумались. Действительно, недоверчивость и бдительность иной раз и по тебе самому ударить могут. Но самое любопытное заключалось в том, что буквально через пару недель мы сами оказались в эпицентре поучительной истории, стержнем которой стала опять-таки недоверчивость, и опять-таки к военному переводчику, и опять-таки со стороны женщины.

А случилось следующее. Один из наших боевых друзей, старший лейтенант Жигенин (кличка Жига), переводчик с французского языка, вернулся из командировки, которая проходила в городе Львове. Он там получил не очень хороший отзыв. Выходило по этой бумаге, что с моральным обликом у Жиги были самые настоящие проблемы. А тогда как раз решался вопрос об оставлении Жигенина в кадрах Вооруженных сил — в наш центр он прибыл после окончания гражданского вуза как офицер-двухгодичник. Ситуацию с моралью Жиге надо было срочно исправлять, поэтому решил он форсировать вопрос собственной женитьбы — ну а что может больше укрепить моральный облик советского офицера (разведенного), как не вступление в законный брак?

Была у Жиги в городе подружка из местных, звали ее Надя, и происходила она из достойной офицерской семьи. Ей-то старлей и сделал официальное предложение. А она согласилась. Тучи над головой Жигенина стали потихоньку редеть, поскольку папаша Нади был старым товарищем начальника нашего центра.

Жига решил перевести дух и за некоторое время до назначенной в спешном порядке (по блату) свадьбы завернул на квартирку, в которой снимали комнату три его товарища — лейтенант Лешка Широких, младший лейтенант Димка Киндич, по кличке Кадет Биглер, и я. Заглянул он к нам на квартирку, естественно, с целью проведения небольших посиделок, скромного такого мальчишника, для того чтобы расслабиться перед предстоящей этим же вечером встречей с невестой. А квартирка, в которой мы все трое жили, была не простая, а с секретом. Мы ведь там как оказались: когда нас угнали в командировки, снимаемые нами прежде квартиры пропали, потому что оплачивать их впустую мы не могли. Мест в офицерской общаге не было. И так получилось, что в лихорадочных поисках, где приткнуться, познакомились мы случайно с одной молодой дамой — продавщицей из местного Военторга, у которой, непонятно откуда, была двухкомнатная квартира. Вот одну комнату нам троим она и сдала — возможно, не без дальнего прицела, потому что уж очень умильные взгляды бросала она на нашего младшенького, на Кадета Биглера то есть. Настолько умильные, что он без нас иногда даже из комнаты в туалет выходить побаивался. В комнате были большая кровать и узенький диванчик. На кровати спали мы с Широких, а на диване — Биглер. Таково было наше совместное проживание. Конечно же, все это немедленно стало поводом для постоянных подначек со стороны наших добрых коллег. Жутко остроумные хохмочки были: типа «шли по лесу гномики — оказалось, гомики» и т. д. и т. п. Так вот, в тот вечер, когда Жига к нам на огонек завернул, хозяйки, к несчастью, дома не было (а то, может, и история эта совсем по-другому бы повернулась). Сели мы меланхолично выпивать портвейн, меланхолия потихонечку стала развеиваться. Потом мы еще выпили и начали чудить. Поскольку Жига также нас постоянно на «голубые темы» подкалывал, как-то так незаметно, слово за слово, решили мы дуркануть и устроить голубые танцы. Раз уж так все сложилось. Выволокли из шкафа платье хозяйки — женщина она была дородная, кубанских кровей. Напялили платье на Леху Широких, обрядили его же в хозяйские туфли и, в довершение маскарада, накрасили взятой с трюмо помадой и румянами. А потом начали танцевать. Ржали при этом как сумасшедшие, конечно. Так, что даже соседи стучать по батареям начали. Особенно хорошо удалось Жиге и Лехе финальное танго — все, как у взрослых, с запрокидыванием через колено и прочими латиноамериканскими примочками, или, как сам Жига выразился: с финдиборциями и кандиснарциями. Вот только одна заковыка вышла, которую мы не углядели. В разгаре танца Леха случайно губищами своими накрашенными мазанул Жигу по белой свеженькой рубашечке, которую тот специально нагладил перед свиданием с дорогой невестой Наденькой…

На следующий день мы все встретились в родной части в отделении переводов. Жига выглядел как-то не очень — прямо скажем, настроение у него было смурное. И поведал он нам душераздирающую историю. Когда он, уйдя от нас, прибыл к Наденьке, то она как-то сразу заметила следы женской помады на его наглаженной рубашке и очень по этому поводу расстроилась. Жига, не ведавший за собой греха, с улыбкой пытался объяснить невестушке, что помада эта — совсем не то, о чем она, Наденька, подумала, и что он, Жига, вообще человек достойный и исключительно положительный и инцидент яйца выеденного не стоит, потому как помадный след случился на рубашке лишь из-за того, что лейтенанта Широких переодели в женское платье, накрасили женской косметикой и он, Жига, с ним танго танцевал. Надя восприняла эту чистую правду как-то абсолютно неадекватно — вместо того, чтобы все понять и улыбнуться суженому, ударила его по лицу и залилась слезами, сказав, что он, Жига, вдобавок ко всему ее еще и за дуру держит. Чего она ему простить никак не сможет, а потому пойдет и нажалуется папе. А папа постарается донести истинную картину морального облика старшего лейтенанта Жигенина до командира части. И как Жига ни старался, не удалось ему Наденьку вразумить и объяснить ей, что совершает она чудовищную ошибку.

В общем-то, где-то и в чем-то понять ее можно. Незнакомая с бытом и обычаями военных переводчиков, Наденька действительно могла воспринять правдивейшую Жигину историю как чистый и наглый бред. И поэтому Жига решил обратиться за помощью к нам, к своим боевым друзьям. Он сказал, что договорился после службы встретиться с Наденькой в центре города, в кафе «Платан», — попить кофию и в спокойной обстановке все как следует объяснить. По плану Жиги, мы с Широких в то же время и в том же месте должны случайно прогуливаться, заметить парочку, ненавязчиво и естественно подсесть к ним. И опять же ненавязчиво, естественно, интеллигентно и, найдя нужные слова, со смехом рассказать о вчерашнем происшествии так, чтобы Наденька поверила, утешилась и продолжала бы верить своему жениху.

Бросить в беде друга мы, естественно, не могли. Поэтому ровно в 18.00 мы с Лехой «случайно» вышли на заданную точку. Увидев сидевшую за столиком мрачную парочку, Леха неестественно радостным голосом заорал: «Кого мы видим, вот так встреча!» Другие посетители стали оборачиваться, решив, что кого-то, наверное, режут. Скажем прямо, начало было не самым удачным, потому что ответную радость Наденька почему-то демонстрировать не спешила. Мы подсели к будущим молодоженам за столик, и я, чтобы разрядить обстановку, рассказал парочку анекдотов о Наташе Ростовой и поручике Ржевском. Обстановку я не разрядил, — наоборот, она почему-то стала накаляться еще больше. Тогда Жига, изменившись в лице, пнул Леху под столиком ногой. Леха ойкнул, расплескал кофе и тут же «естественно и интеллигентно» переключился на заданную тему. «Ты знаешь, Наденька, — бодрым голосом начал Леха, — какая смешная история вчера приключилась? Зашел к нам на квартиру Жига, мы выпили, потом я переоделся в женское платье, мне накрасили губы помадой, и я стал с Жигой танцевать танго». В этом месте правдивого Лехиного рассказа Надя опрокинула свою чашку с кофе и вся в слезах выбежала из кафе. Жига побежал за ней, сказав нам на прощание, что мы сволочи, чем нас страшно и незаслуженно обидел.

Наденька и Жига разбирались с этой историей еще долго, но свадьба все же состоялась. Я на ней был свидетелем, и почему-то сложилось у меня впечатление, что Надя до конца во всю эту историю так и не поверила. А зря. На изначальном недоверии, как известно, здоровую семью не построишь, что и было доказано происшедшим года через два после описываемых событий разводом.

* * *

А вот другая история свидетельствует как раз о том, что вовремя проявленное доверие может семью сохранить.

Служил в нашей же части один переводяга в звании майора, по имени Ваня и по фамилии, как это ни странно, Иванов. И слыл Ваня Иванов жутким бабником. Хотя и был женат на весьма красивой молодой даме, которая работала учительницей русского языка. А в те, советские, времена особая проблема заключалась в том, чтобы найти место, где можно было бы совершить прелюбодеяние. Лето, как известно, на дворе не круглый год, в гостиницу поселиться трудно — в общем, что говорить, времена были дикими. И товарищ майор Иванов совершил однажды жуткую ошибку. Как-то раз он проводил жену Люду в школу, а сам на службу не пошел, взяв заранее больничный, и пригласил к себе домой официантку из офицерской столовой. И надо же так случиться, что в школе у Люды объявили карантин и отменили занятия. Она, естественно, вернулась домой, не ведая греха, вошла в квартиру и увидела в собственной постели мужа Ваню с голой официанткой. Люда охнула от такой коварной измены, выбежала из дому и вся в слезах бродила по городу до вечера, очень сильно переживая.

Казалось бы, ситуация безнадежная, но не таков был советский офицер майор Иванов, чтобы отчаяться. Он быстро принял командирское решение на срочную эвакуацию официантки, молниеносно уничтожил все следы пребывания посторонней женщины в квартире, отправился на службу и заручился многочисленными свидетельствами своих коллег в отношении того, что он, майор Иванов, целый день провел на службе. Вечером он совершенно спокойно смотрел телевизор, когда домой вернулась зареванная Люда, которая немедленно стала собирать вещи. Ваня Иванов ужасно удивился и спросил: «Людочка, что происходит?» Людочка сначала в объяснения пускаться не хотела, а лишь тупо бубнила, что он, майор Иванов, подлец, искалечивший ей всю жизнь. Но переводчики, как известно, владеют языком профессионально, в том числе и русским, и могут, если надо, иногда кого хочешь убедить в чем угодно. Здесь, конечно, случай был особый, и Ване пришлось потрудиться, но он так клялся и божился, что в конечном счете ему удалось-таки заронить сначала некоторое сомнение в душу Людочки, а потом, после представления свидетельской базы, и вовсе почти убедить ее в том, что все, что она видела собственными глазами, ей просто померещилось от переутомления и несколько воспаленного воображения.

И семья была сохранена! И это самое главное. И жили они, говорят, достаточно мирно, и Ваня Иванов по женской части несколько приутих, и ребеночек у них вскорости родился. Правда, поговаривают, что Люда немножко не та стала, — проявлялась в ней временами некоторая дуринка: на мужа с испугом поглядывала и часто, когда прогуливалась с малышом во дворе, вдруг ни с того ни с сего опрометью домой бежала. Но с годами эти причуды случались все реже и реже.

Так что, на основе всего вышеизложенного, с уверенностью могу заключить: если хочешь с человеком по-настоящему хорошие отношения выстроить — тут никак не обойтись без нормального доверия…

Александр Чумаков

Порнографист

В 1991 году Харьков наполнился фривольными самиздатовскими рассказами, ходившими по городу в печатном и рукописном вариантах. Однажды поступил сигнал о том, что какой-то инженер, получивший от родины аванс в виде безграничного доверия для выезда за границу, за эту самую границу выехал. Ну раньше это было не так просто. За окном 1991 год. Сам сигнал содержал сведения о том, что инженер, пребывая за границей, бдительность утратил и привез из вредного капиталистического далека журнал с голыми девицами. В 1991 году секса у нас по-прежнему не было. А тут такой праздник. Все посвященные приняли стойку…

Получить санкцию на обыск на пике торжества социалистической законности было проще простого. Тем более что тема интересна всем — от пэпээсника до прокурора. Поехали, обыскали, нашли. Привезли инженера и журнал. Инженера пока кинули в камеру к сявкам, чтобы подумал, сука, о доверии, которое он не оправдал.

Журнал тем временем доставили в следствие. Состоялся конкурс на лучшего следователя, которому этот фееричный материал должны были расписать. Расписали. Начали искать порнографию. На всех страницах чуждый нам образ жизни — «мерседесы», яхты, небоскребы с пентхаусами. Тогда мало кто это слово знал, а в милиции вовсе не знали и думали, что это сродни нашему слову, ну типа, «блядство». На последних страницах пошли девушки с голым торсом. Уже веселее. Почти всем райотделом перевернули последнюю страницу.

Порнографии, в понятном всем виде, не было. Перелистали еще раз. Не появилась. Стали чесать репу. Рапорт есть. Зарегистрирован. Обыск был? Был. Инженер в камере. Законных десять суток есть. Значит так: инженер пускай сидит пока. Необходимо сдать журнал на экспертизу, а заодно текст с английского перевести, вдруг там что написано о запретном.

Начать решили с перевода. Самого переводчика нашли быстро. Университет поделился: выделил с кафедры иностранных языков какого-то аспиранта. Образ типичный. Два метра роста, килограммов пятьдесят веса. Брюки по щиколотку, носки, сандалии и клетчатая рубашка. Если применить женский оценочный термин — «ноги от ушей». Ну чистый Паганель. И очки круглые.

Притащили в райотдел. Сунули журнал. Зачитался. Э, нет, говорим, ты давай для общества, вслух.

Следователь, ответственный за «упекание» инженера в тюрьму, всех от переводчика отогнал. Надо оформлять процессуально. Кликнул машинистку.

Девочка-лютик, только-только распустившийся. Третий день на работе. Стесняется собственной тени. Вся в красивом черном платье. Забрали ее из машбюро, посадили за машинку в кабинете следователя. Паганель сел на стул рядом. Взял журнал, поправил очки. Стал переводить вслух.

В кабинете повисла тишина. На пятой минуте Паганель заерзал ногами. Скрестил. Стал перекидывать ногу за ногу. Машинистка вся в черном платье постепенно меняла цвет лица с бледно-здорового на алое. Красное и черное. Получалось красиво — по Стендалю.

Понятные всем понятия переводились весьма завуалированно. По тексту примерно следующее: «Она расстегнула ему джинсы и сжала ладошкой его флагшток, который моментально затвердел и принял вертикальное положение». Вот так значит. Флагшток! Как его к порнографии привязать? Ну ладно. Подмена понятий заставляла задуматься следователя о правильной интерпретации, но присутствующих не особо волновала. Главное им было понятно.

Аудитория жаждала продолжения. Амплитуда перекидывания ног Паганеля зашкаливала. Голос охрип. Перевод из автоматического становился художественным и приобрел выражение. Машинистка тяжело дышала. Присутствующие старались не дышать. На вновь подтягивающихся шикали. Тот еще спектакль.

Перевод занял четыре печатных листа. Поэтому было два акта, между которыми, понятное дело, антракт.

В отличие от театральных антрактов, количество зрителей (слушателей) во втором акте увеличилось. Работа в отделе парализовалась полностью. После антракта — декорации те же. Переводчик в той же позе: ноги скрещены намертво. Сюжет снова зачаровал.

По окончании перевода атмосфера была впечатляющая. Любой маститый режиссер от зависти непременно должен был лопнуть. Естественно — овации на бис были мысленные…

Мужская часть покидала зал, пятясь спиной. Переводчик со стула долго не вставал и позу не менял. Машинистка прикидывала, работать ей дальше на такой захватывающей работе или на следующем листе отстучать заявление об уходе. Жизнь налаживалась.

Как и следовало ожидать, возник спрос на произведение. Копия на вес виски. Спрос родил предложение. Следующий день машбюро в полном составе штамповало копии. Не обделили никого. Пэпээсники распространяли по своим каналам, бэхи — по своим. В общем, тираж разошелся на ура.

Инженера не посадили, но с работы по представлению уволили. Потому что не надо порнографию распространять.

Сергей Логвинов

Рота пидарасов

Ха-ха-ха, то есть нет, ха-ха-ха.

У нас в училище было два корпуса: обычный, со всякой математикой, физикой и глобусом, и был секретный. Что было в секретном, я не скажу, так как давал клятву Гиппократа. А если честно, то я не помню: я очень плохо учился, вернее, совсем не учился. Все мои дивиденды были в том, что я рисовал вечные графики на все кафедры, боевые листки, стенгазеты, а по ночам — голых баб мичманам, которые потом меня подстраховывали на всех экзаменах.

Так вот в этот секретный корпус доступ был по пропускам. Такие синие ван вей тикеты, которые выдавались секретчиками по утрам и забирались в конце учебного дня. Одним из секретчиков был назначен я.

В тот день мне было безумно скучно, тоскливо, хотелось защитить Родину хоть от кого-нибудь, но подходящего никого не было. Море шумело, ветер пел, а я скучал в ожидании огромных звездюлей от командования училища: я не успел сдать в секретную часть 63 секретных пропуска! Звездюли в таких случаях были нестрашные: наряды там, общественное порицание, постановка на вид, лишение привилегий секретчиков во время больших уборок (у меня столько дел, столько хлопот, мне приказали вот немедленно явиться в секретную часть, так что вот вам моя метла, а у меня столько дел, столько хлопот!).

Я сидел с этой колодой знакомых мне уже пять лет лиц и всматривался в них. Некоторые фотографии чуть потерлись — тогда ламинации не существовало, — и мне стало как-то страшно: а вдруг их на входе в секретный корпус вахта не узнает? Ну вот стоит перед тобой курсант: лицо одно, а на фото — жопа с ушами. И я решил отретушировать хотя бы своих друзей. Карандаш «Кохинор ТМ2» заскрипел в руках, высунулся набок язык, завращались очи. Я так увлекся, что отретушировал всю роту. С удовлетворением откинулся: «Ай да я, ай да художник от Бога!»

Утром раздал всем пропуска. Меня так и не сняли с должности — я умел договариваться. Прошла неделя. Никто меня не похвалил, вообще никто моих трудов не заметил. Я ежедневно смотрел в лица сокурсников: «Ну хоть один! Ну пожалуйста!» Но нет.

После обеда меня вдруг вызывает командир роты.

Захожу в кабинет. Пунцового цвета лицо командира, нервные складки на пульсирующем лбу. Рядом сидит начальник секретного отдела. Губы поджаты. На столе лежит моя крапленая колода. И мне тут же выписали тузовый покер:

— Это что такое?

— Пропуска.

— Это точно пропуска?

— Так точно!

— А точнее?

— Так точнее!

— А вот это что?

На этих словах командир встал из-за стола, схватил несколько пропусков неудачников и сунул мне в харю.

— Это, блять, что?!

Я опустил глаза на лежащий поверх кучи пропуск в секретный корпус. На меня глянуло лицо одноклассника. Вернее, одноклассницы.

Длинные локоны тонкими прядями ниспадали на плечи, брови чуть удивленно подняты, губки застыли в маленькой обидке, глаза с томной поволокой. На шее блистал бриллиант.

— Это, блять, что такое?!

— Я хотел как лучше.

— Лучше, чем что?

— Я был уверен, что никто не заметит.

— Не заметят, как ты шестьдесят трех курсантов перерисуешь на каких-то блядей? Ты где столько времени нашел так это все скрупулезно отрисовывать? Я тебя сгною на тумбочке! Она к твоей жопе так прирастет, что ты кентавром станешь! Я на тебе на парадах скакать буду с военно-морским флагом!

— Нарисовано неплохо, — прокомментировал ситуацию начальник секретной части.

Командир повернулся к нему, превратившись за секунду из виноватого в обвинителя:

— А мне теперь что делать?

— Ну… тут уже наша промашка. За неделю ни один пропуск не был выявлен. Вахта работает спустя рукава, курсанты вообще в пропуска не заглядывают. Будем с этим работать. Будем.

— А с этим что делать? — перст воткнулся мне в солнечное сплетение, туда, где гюйс соединяется с фланелью.

— Наказать мы его не можем в такой ситуации — сами понимаете, такое оглашать нельзя. Но чтобы такого больше не было! Товарищ командир роты.

Когда секретный начальник ушел, командир объявил построение роты.

Когда все выстроились, он вывел меня на середину:

— Раздайте курсантам секретные пропуска!

— Есть!

— Сейчас у нас будет серьезный разговор о бдительности!

И я стал раздавать каждому в руки пропуск.

— Бля!

— Аха-ха-ха-ха!

— А я ниче так!

— Бусы как у продавщицы овощного!

— Ну ты и дура тут!

— На себя посмотри, шлюха!

Командир стоял и молча смотрел на нас, переводя взгляд с одного на другого.

— Рота пидарасов! — плюнул на плац и огромными шагами скрылся в провале ротного помещения.

Откуда-то справа морским бризом в висок ударил аромат «О’Жён» — мужского одеколона для вас, а может быть, для него.

Животные упоротые

Лейтенантом я получил квартиру в бараке. Ну такой барак на четыре семьи: с одной стороны две квартиры и с другой. Стенки были покрыты вечно пачкающей штукатуркой.

В принципе, эта штукатурка и была стенками. Можно было с соседями в крестики-нолики играть: ты им крестик, а они тебе нолик с той стороны выдавливают.

И тут ко мне жена приезжает. А я уже полгода без. И началось. Ну что там может в двадцать четыре года начаться? Там кончиться никак не можется: раз за разом, курить во время секса приходилось — не успевал до кухни добегать.

А за стенкой жила тетка такая нонномордюковская. Только с зоны откинулась, за убийство сидела. В части меня каждое утро подкалывали:

«А ты чего на построение пришел? Тебя тетя Света еще не зарубила?» Оказывается, мои предшественники, жившие в этом бараке, срочно съехали оттуда — тетя Света в них топор метнула и с ножом набросилась. Поэтому мне и досталось свободное жилье. А то.

Но, несмотря на такое близкое соседство, я ее ни разу не видел: служба, наряд за нарядом.

Ну вот и мы с первыми лучами солнца тоже наконец-то откинулись.

И тут такой ор за стенкой: «Убью нахуй! Ёбаные твари, всю ночь ждала, когда вы там наебетесь уже, животные упоротые!»

И сразу же громовой стук в дверь, аж в печке огонек начал разгораться потухший.

Я вскакиваю, натягиваю труселя, распахиваю дверь, а там вестник Ада какой-то: небритая бабища килограммов на 100, волосы-пакли в стороны — точно летела, глаза «Кровавая Мэри» — кровь с самогоном, в руках топор ржавый, халат-самобранка.

Бабища набирает в рот воздух, чтобы сдуть наш поросячий домик своим отборным зоновским матом ко всем чертям собачьим, и тут моя жена сзади ко мне подходит, обнимает меня и спрашивает, еще не видя всадника Апокалипсиса: «Сережа, а кто это там?»

И тут тетя Света открывает рот еще шире, еще, еще — и вдруг сдувается, как воздушный шарик. Стоит и смотрит на нас, вторым подбородком дергает, ну как ребенок, у которого новогодний подарок украли:

— Вы… вы, суки ёбаные… вы такие красивые…

Обмякла, стекла тут же на наше крыльцо, гулко откинула голову на дверной косяк и зарыдала, подняв к небу выгоревшие белесые глаза.

Матросы как боги

Один раз за всю свою биографию выступил с пламенной речью. Перед матросами.

Январь месяц на Дальнем Востоке. Температура воздуха поднялась с минус 35 до минус 30. Та самая температура, когда в голову командования приходят удивительные и глобальные идеи.

Зима застала нашу часть врасплох: нас поделили на две части. Военный феодализм никто не отменял.

Нам досталось полцарства справа, нашим друзьям-сослуживцам — полцарства слева.

Высший разум, называемый «Военная мысль», принял решение строить заборы. Два независимых забора в нескольких сантиметрах друг от друга: конгруэнтно и параллельно.

В качестве старшего назначили меня. Я же пять лет в высшем военно-морском училище был лучшим курсантом по строительству заборов.

Сейчас требовалось подготовить лунки глубиной один метр для будущих столбов.

Выстроил матросов с лопатами, которые еще Цусиму помнят — лопаты, не матросы. Вышли на объект.

Тяп. Ничего. Тяп-тяп. Тишина.

Земная твердь. Хоть она и создавалась на Второй день, мы опередили Время и натолкнулись на нее в Первый.

Херась-херась. Заиндевевшая земля чуть потрескалась.

Ху-як! Лопата отскочила, как пуля, попавшая не в ту голову.

Матрос обернулся на меня. Я стоял, широко расставив ноги, ветер трепал кашне. Соврал: кашне не было, я был в техноте — технической одежде. Мы, офицеры, в ней всегда были: на службе, на днях рождения, на собственных свадьбах. Даже женщины наши были в ней почти всегда. Их отличали только накрашенные губы бордо и «ленинградские» ресницы.

Выхода было два: долбиться или дождаться весны.

— Товарищи матросы! — Ветер трепал мою челку, усы покрылись обледеневшей росой дыхания. — В тяжелую годину выпало нам…

Я осекся: это же сраный забор, а я их призываю, как в штыковую атаку скакать конницей против танков!

— …проявить ум и смекалку. Так как земля не выполняет требований вышестоящего командования, мы изображаем бурную подкопную деятельность при приближении вражеского, тьфу, нашего командования части. Делайте что хотите, но чтобы мы за этот сценарий получили «Оскар» на всех кинофестивалях мира!

За это я обещаю отвезти вас в часть к обеду, где вы будете имитировать обморожение и остальное недержание. Всё поняли?

— Б-э-э-э-э.

— К оружию, товарищи!

Матросы побежали в кочегарку, оставив двоих впередсмотрящих. Один, естественно, был назадсмотрящим.

Вдалеке показалось облако снежной пыли.

— Еду-у-у-ут!

По этой вводной из кочегарки выскочили все, даже кочегары, которые на лопатах несли раскаленный уголь.

Матросы бежали к месту будущего забора. Они оказались проворней, чем можно было предположить, зная их как мешки с песком у подножия пожарного щита.

Из недр «Урала» вышел старший офицерский состав. Оправился и глянул в нашу сторону.

То, что матросы — боги, я и так знал, но тут стал свидетелем: превратить в соляные столбы несколько штук офицеров им оказалось настолько под силу, что они даже головы свои не повернули в сторону «Урала».

Соляные изваяния стояли и хлопали заиндевевшими ресницами: около каждой лунки происходило действо.

Один матрос совершал удар ломом о землю, второй падал на четвереньки и теплом дыхания согревал землю, опять удар лома, опять тепло дыхания.

После этого кочегар сыпал с лопаты раскаленные угли, раздавалось злобное шипение и шел пар.

В это же время из кочегарки выбегала группа закопченных лиц, неся огромными щипцами металлический столбик с раскаленным в печи концом. Столбик восстанавливался, прикладывался в очертания лунки и выжигал там округлое чадящее тавро.

Еще удар ломом. Лопаткой выбирались угли, и катастрофа повторялась снова и снова.

Комиссия приблизилась вплотную. Видать, кто-то из матросни по ошибке на них уголек присыпал.

— Товарищ лейтенант… Это… Да как же так?.. Благодарим за службу!

Поблагодарить лейтенанта за службу — это как на эшафоте спросить о последнем желании. И я воспользовался.

— Служу Советскому Союзу! Настоящим докладываю: обморожение среди личного состава, упадок сил и им вечером в караул заступать. Прошу направить в часть личный состав для обогрева, питания и отдыха!

Попросить командование об отдыхе личного состава — это самое кощунственное, что мог произнести рот военного человека. Это не в нелепую мясорубку послать и не красить крашенные вчера стены. И даже не строевой подготовкой заниматься. Это — отдых!

Но подвиг неизвестных матросов так поразил воображение комиссии, что она ответила, подбадривая друг друга круговой порукой в кивании головами:

— Принято! Через час отвезти личный состав в расположение части!

В кунге «Урала» я спросил годка:

— Это кто вас так научил? Я сам не ожидал.

— Вы сами виноваты.

— Я? Да я просто пообещал отвезти в часть…

— И не мурыжить нас на морозе. Мы вам и помогли.

Это была первая и единственная моя благодарность от командования части. Но вскоре она сгинула в куче выговоров, строгих выговоров и еще каких-то наказаний и проклятий.

Вы спросите про забор? Да, он так и не был возведен. Зато через год место его дислокации передвинули на полтора метра. Но я уже стал старшим лейтенантом.

Александр Гутин

Анализы

Те, кто служил в армии, знают, что такое карантин. Для остальных поясню. Это курс молодого бойца.

То бишь в течение месяца тебя, свеженького, еще верящего в гуманизм и всяческое добро с «дедморозами», форменным образом перековывают в тупорылое мурло, реагирующее только на основные инстинкты. Для этого выделяются особо лютые сержанты, под руководством которых ты бегаешь, прыгаешь, висишь, как использованный презерватив, на турнике и красиво ходишь строевым шагом с песней про радости воинской службы.

Мой карантин находился в Горьковской области, в поселке с патриархальным названием Суроватиха. И, собственно говоря, он ничем не отличался бы от других таких зоопарков, если бы не одно происшествие.

На третью неделю курса у нас произошло ЧП. Шестеро киргизских новобранцев и примкнувший к ним не то узбек, не то каракалпак в буквальном смысле обосрались. За день до этого фатального события они всем своим аулом что-то сосредоточенно жрали под одеялами.

Уж не знаю, что и где они взяли это «что-то», но результатом было то, что в течение всего следующего дня они, извините, залезали на унитаз в орлиной позе с такой частотой, что вода не успевала наливаться в бачок. Они мучились от колик, корчились, плакали, звали шайтана и молились в перерывах между орлиными позами.

На свои исстрадавшиеся задницы они перевели около семи томов собрания сочинений Ленина из Ленинской комнаты, а к вечеру всю эту «золотую орду» госпитализировали.

Утром командование, переполошившееся в испуге перед угрозой массового «обсера» личного состава, в карантине, простите за тавтологию, объявили карантин. У наших среднеазиатских головорезов, которых госпитализировали, там нашли какую-то кишечную чумку, и теперь — карантин и полная изоляция.

В казарму пришли замполит капитан Одинцов, тот еще мудак, начальник штаба майор Ершов и начальник медсанчасти старший лейтенант Фирюлин.

— Значит, так, — начал замполит. — Вас, дебилов, на секунду одних оставлять нельзя. Обязательно обосретесь. Сейчас всем вам нужно будет сдать анализ кала на говно. Акция проводится для выявления заболевших и изоляции оных в лечебное заведение с последующим исцелением и возвращением в строй как боевую единицу.

После этого тоста слово взял Фирюлин и как медик выдал всем по маленькой баночке, типа из-под зеленки, к баночке прилагалась палочка, как от эскимо.

— Сейчас вы все наберете говно в баночки при помощи выданных палочек. После чего говно каждый приносит мне и сдает лично во избежание путаницы банок и их содержимого среди военнослужащих. Время выполнения — пятнадцать тире двадцать минут. Я вас ждать не буду, мне тещу на вокзал везти.

Если честно, мы были удивлены. Как это так? Взять и собрать говно? А если не хочется? Это же не по-маленькому, в конце концов. Что делать-то? Одним словом, через десять минут с задачей справились только пятеро из тридцати. Остальные тупили в туалете, держали в руках эти баночки и палочки и грустно ходили от окна к двери и обратно. Я еще никогда не видел такого количества людей, добровольно желающих обосраться.

В назначенный срок пришел Фирюлин и реально остервенел.

— Блядь! Вы охуели?! — кричал старлей. — Я вам по-русски сказал: пятнадцать минут! Даю еще столько же! Если кто говно не сдаст, может писать домой похоронку сам на себя! Сгноблю в нарядах!

На всякий случай выдал всем еще по палочке.

И ушел. А мы остались стоять такие с баночками и палочками, как с ложками. Этакие копросладкоежки перед выдачей порции.

Тут Валера Тюрин говорит:

— А от же, пиздец, какое горе! Пойду в туалет, посмотрю, может, говно осталось чье-нибудь. Фирюлин тот еще мудак, если сказал, что сгнобит, значит — сгнобит. Пошли со мной, стопудово наберем.

— Вот еще, — отвечаю, — буду я в чужом дерьме ковыряться.

А сам думаю, как бы извернуться, ибо добывать требуемый анализ совсем не хотелось.

Еще двое, Паша из Одессы и Гриня Акопян, соответственно, понятно откуда, пошли к столовой, где постоянно крутились собаки в надежде на остатки солдатского рациона. Они там собачьего дерьма и набрали по банке, еще на палочке принесли. Мне, правда, не хватило.

Но тут ко мне Гена, земляк мой, подходит и зовет заговорщицки: пошли, мол, есть дело.

Короче, у Гены шоколадка была заныкана. «Аленка». Жалко, конечно, лучше бы ее сожрать, но тут не до изысков, когда тебе близкий пиздец корячится. Мы ее прямо в фольге спичками растопили и накапали в свои баночки.

А тут и Фирюлин прибегает.

— Ну что? — орет с порога. — Где мое говно? То есть ваше, конечно?! Не дай бог, кто не баночку, вам.

А все ему баночки аккуратно сдают: возьмите, мол, товарищ старший лейтенант, нам для вас не жалко. Если надо еще, не стесняйтесь, обращайтесь в любое время.

Короче, самое удивительное, что результатов анализов мы так и не дождались. Прошла неделя, и нас выпилили из карантина в войска. А ведь интересно, нашли в шоколадке инфекцию или нет? Сейчас по телевизору сколько разоблачительных передач про хуевые продукты, раньше хоть шоколад хороший был. Натуральный. От говна не отличишь — не то что сейчас.

Труба

Сначала Саша Шнейдерман трубу ненавидел. Каждый день, в любую погоду, он брел с футляром в руках в Дом культуры имени товарища Орджоникидзе, дудеть на трубе. Слово «дудеть» Саша тоже не любил, но именно так называл процесс игры на трубе его дедушка Зиновий Абрамович.

— Ты, Саша, дуди. Ты, шейгец, даже не представляешь, что такое труба! С трубой ты всегда заработаешь немножко на хлеб, немножко на масло, а если вдруг я помру, то и на трефную икру.

Потом Зиновий Абрамович делал паузу и продолжал:

— Я что-то не понимаю, этому маленькому шлемазлу даже неинтересно, почему он заработает на икру, когда я умру!

— Мне интересно, дедушка. Только не умирай, пожалуйста, — отвечал Саша.

— Интересно ему! — фыркал дедушка.

Но было видно, что он доволен беспокойством внука за его жизнь:

— Когда я умру, деточка, все деньги на моей сберкнижке достанутся тебе! И чтоб ты был мне здоров!

Саша кивал, ему очень хотелось узнать, сколько же денег у дедушки на сберкнижке, но он не спрашивал, боясь, что дедушка может подумать, что Саша очень спешит с дедушкиной кончиной.

— Мой покойный брат Соломон, в честь которого тебя назвали Сашей, тоже играл на трубе.

— Но, дедушка, почему в честь него? Он же Соломон, а я Саша…

— Потому! Прекрати делать мне нервы! Не задавай глупых вопросов. В этой стране Сашам живется немножко лучше, чем Соломонам. Это я тебе говорю, как Зиновий. С отчеством мне повезло меньше, поэтому я так и не стал директором склада, а только заместителем. И не перебивай меня, я тебя умоляю! Так вот, мой брат Соломон играл на трубе. И ты спроси меня, как он жил? Нет, деточка, ты спроси меня, как он жил, я тебе говорю!

— Как он жил, дедушка?

— Хорошо! Он жил так хорошо, что я тебя умоляю как! Он играл на танцах в горсаду каждые выходные и имел тридцать рублей. А еще он играл на свадьбах, тоже по выходным. И в конце концов, играл на похоронах, вне зависимости от дня недели! Он играл Шопена столько раз, сколько сам себя не играл сам Шопен! И у него был не дом, а полная чаша. Румынская стенка, а в ней хрусталь! Его сын Моня поступил в зубное и стал зубным. Его дочь Беллочка вышла замуж за сына секретаря парткома и стала Петровой. Это, конечно, не совсем то, чего бы хотел мой брат Соломон, но ради секретаря парткома можно было стать немножко не Шнейдерманом.

— Как это, стать не Шнейдерманом? — спрашивал Саша.

— Ой, вэй… Не важно. Всё! Иди дуди! Я читаю газету, не мешай. Хотя стой! Дуди, Саша, еще и для души! Для души дуди! Душа — это важно!

И Саша дудел.

Со временем он научился играть на трубе довольно неплохо и пошел по стопам дедушкиного брата Соломона, в честь которого странным образом был назван Сашей.

По выходным он играл в горсаду на танцах, он играл на свадьбах тоже по выходным, и он играл на похоронах вне зависимости от дня недели.

Дедушка Зиновий Абрамович был очень доволен.

Когда Саша закончил школу, он поступил на первый курс музыкального училища, а потом пошел в армию.

В армии, в одной из частей, где-то недалеко от древнего русского города Владимира, оркестра не было.

Дедушка писал письма Саше с неизменным вопросом, дудит ли он в трубу. Саша неизменно отвечал, что да, дудит, хотя и трубы-то тут никакой не было. Вместо трубы Саша ходил в караулы, охраняя какие-то никому не нужные склады, и долгими зимними ночами напевал про себя Шуберта, Чайковского и даже Шопена.

— Здравствуйте, товарищи бойцы, бля!.. — хрипло сказал подполковник Петрушкин.

— Здравия желаем, товарищ полковник! — хором проорал строй.

Петрушкину нравилось, когда его приветствовали званием полковника, о котором он давно мечтал.

— Мне тут это… — умиротворенно прохрипел Петрушкин. — Музыканты это… есть тут, бля?

Строй безмолвствовал.

— Что, бля… нет музыкантов, бля? — насупился подполковник.

— Я! — раздалось из строя.

— Головка от ху… — автоматически отозвался комбат, но осекся, спохватившись. — То есть кто я?! Выйти из строя, бля!

— Рядовой Шнейдерман! — Саша вышел и сделал шаг вперед.

— Шнейдерман? Хм… И что, эти… как их… ноты знаешь?

— Так точно!

— Этого в мой уазик, бля!.. — скомандовал Петрушкин начальнику штаба.

Так Саша стал репетитором дочки подполковника Петрушкина, Наташеньки, девочки шестнадцати лет. А других репетиторов в военном городке не было.

Ученица Наташенька была не очень. Вернее, вообще все было плохо. Музыкальный слух у нее напрочь отсутствовал, зато присутствовало милое личико и высокая грудь.

— Ну, как там… это? — Заглядывал подполковник в комнату. — Учишь?

— Так точно, учу, — говорил Саша и тыкал пальцем в нотный стан, пытаясь втолковать командирской дочке, чем отличается написание ноты «ре» от ноты «до». Наташенька хихикала и кокетливо крутила на пальчик локон.

— Ну, учи, учи, — отвечал подполковник и закрывал дверь.

А зря.

Одним словом, произошло то, что и должно было произойти.

— Ну, ты, бля… и это… пиздец какой бесстрашный, Шнейдерман! — сказал подполковник стоящему перед ним Саше, которому было на самом деле очень страшно. — Ты, бля… как это так, сука? Тебе что, бля сказали? Ноты учить, бля! А ты чего, бля?! А?! Скажи спасибо дочке моей… я бы тебя, сволочь, сгноил бы, бля. Но любит она тебя! Плачет, бля! Говорит, с крыши спрыгнет, бля!.. У, гнида!

До дембеля оставался месяц.

После демобилизации сыграли свадьбу. Наташенька была красива и свежа, а Саша сыграл для нее и гостей что-то из Гайдна. Все аплодировали, даже тесть.

А потом все пошло кувырком. Распался Советский Союз, а подполковник Петрушкин, так и не став полковником, стал торговать ставшим ненужным государству военным имуществом, потом занялся лесом, бензином, еще чем-то и, в конце концов накопив на обеспеченную старость нескольких поколений после себя, передал дела зятю Саше.

Дедушка Зиновий Абрамович умер.

А Саша Шнейдерман частенько отпускает водителя, садится за руль большого черного автомобиля и едет на дачу. Там, в полном одиночестве, он достает из шкафа старый футляр и дудит в трубу, как и учил его когда-то дедушка.

Он дудит не для того, чтобы у него были хлеб, масло и даже трефная икра, — это у него давно есть. Он дудит для души. Но никак не может понять, где она у него находится…

Максим Лебедев

Пидор гнойный

Подводники и противолодочники в общем и целом — антагонисты. Но раз в год бывают ситуации, когда одним без других не прожить. Когда и те и другие сдают соответствующие задачи. Сперва корабль ищет, находит и атакует подводную лодку, а потом, через несколько часов, после обеда и адмиральского часа, стало быть, совсем наоборот.

В большей степени это нужно надводникам. Потому что, если лодка не захочет, — хрен мы ее найдем. Мы ее можем услышать километров за пятьдесят — да и то в идеальных условиях гидрологии. А она нас — в любых условиях идентифицирует километров за двести. То есть у нее остается еще сто пятьдесят, чтобы спокойно вздремнуть, зевнуть, выпить кофе и свалить не торопясь в сторону.

Но и надводники могут нехило нагадить покорителям глубин, особенно во время их торпедной стрельбы, потому что у противолодочного корабля есть много всяких хитрых приспособлений, чтобы не угодить под торпеду. Мы можем метаться из стороны в сторону жгучими зигзагами, можем побегать на максимальной скорости, пока у торпеды не кончится запас хода, можем пульнуть за борт «погремушку», сбивающую самонаводящуюся торпеду с панталыку, наконец, можем жахнуть по ней из ракетно-бомбовой установки, специально для таких дел разработанной.

В общем, надводники и подводники при сдаче задачи могут нагадить друг другу в тарелку так, что мало не покажется. А поскольку все мы люди, то все подобные вопросы решаются за несколько дней до выхода в море между двумя командирами ко всеобщему удовлетворению где-нибудь на нейтральной территории (обычно — в кабаке под коньячок). То есть на момент выхода в море мы точно знаем, где будет находиться лодка, куда и с какой скоростью она будет двигаться. А если все равно не услышим, то подводники включат погромче все свои шумящие системы, пошипят цистернами, на самый худой конец, постучат разводными ключами по своим трубопроводам, чтобы мы уж никак не ошиблись. В свою очередь противолодочники обещают не шарахаться как припадочные от лодочной торпеды, дать ей спокойно попасть, после чего всем поставят зачеты за торпедную стрельбу, — и в мире снова воцарится мир.

Вот только не подозревали мы, что с нами в море пойдет командир дивизии Михаил Леопольдович Абрамов, о повышенной мудаковатости которого знали все, и все видели, как человек рвется в адмиралы. А он пошел, хотя должен был уехать во Владивосток. Будущий начальник Главного штаба ВМФ, в тот момент без пяти минут контр-адмирал, шел по карьерной лестнице по головам и о старом брежневском принципе: «Живи сам и дай жить другим» — не подозревал.

То есть пока мы ударно искали в квадрате лодку (ибо знали, где искать), пока красиво ее преследовали с двумя вертолетами, закидав половину Тихого океана противолодочными буями, пока не менее красиво атаковали, жахнув на предельной дистанции ракетоторпедой с нужного борта (то есть с правого, потому что с левого при залпе всегда улетала за борт полуторатонная дверь газоотбойника, что приводило к неразумным последствиям в виде постановки в завод), — все было хорошо.

Но когда пришла очередь подводной лодке сдавать свою задачу, Михаил Леопольдович, естественно ни о каких договоренностях не предупрежденный, усмотрел в действиях командира некоторый инфантилизм. После чего самолично исполнил лихой противолодочный маневр (в кают-компаниях офицеров и мичманов попрощались с фарфоровой посудой и начали сметать осколки в мешки) и ушел от торпеды. «Понял, как надо?» — подбоченясь, спросил он нашего командира, у которого враз потухли глаза.

Почему у командира потухли глаза, лично я понял, едва мы вернулись на базу. Я заступил дежурным по кораблю, и, как только нам подключили береговую связь (а никаких мобильников тогда еще в помине не было), раздался звонок, и в трубке зашипело:

— Передай этому пид…ру гнойному…

— Простите, кому?

— Командиру своему, мля! Передай ему, что хер он еще противолодочную задачу сдаст. Стахановец, сука!

Я пошел докладывать папе о столь странном звонке, но он уже собирался каяться и укладывал в сумку самое ценное сокровище — грелку с коньячным спиртом, давным-давно конфискованную замполитом в моряцкой посылке из Армении.

В общем, через неделю лодка пошла пересдавать свою задачу. А мы пошли ее обеспечивать целью. Стрельба у лодки не заладилась: что-то там их минеры накрутили. Торпеда явно проходила впереди по курсу и совсем не собиралась в нас подворачивать. Так уж наш командир втопил по газам, выжал из механика все, что только мог, но торпеду настиг и доблестно подставил ей борт. «Прошла под нами!» — радостно информировали его гидроакустики, что означало выполнение лодкой своей задачи. Услышав это, папа глубоко выдохнул, закурил и сказал что-то такое в адрес командира дивизии, которого на этот раз на борту не было, что-то настолько перенасыщенное деепричастными оборотами, что даже мне стыдно произносить это вслух.

А в мире опять воцарился мир.

Любимый ас Геринга

Составитель сборника выражает искреннее сочувствие читателям и тоже находится в возмущении, что им забыли сообщить о том, что теперь вместо тока убивает напряжение, но вмешиваться в авторский стиль не считает возможным, мучаясь от собственной порядочности.

На рубеже 1991–1992 годов в наших Вооруженных силах прошло массовое сокращение политработников. До сокращения у нас на корабле по штату их было три: большой зам (заместитель командира корабля по политической части), маленький зам (секретарь комитета ВЛКСМ) и парторг. Поскольку маленький зам и парторг оба были Вячеславами, то мы, чтобы не перепутать, звали их соответственно Слава ВЛКСМ и Слава КПСС.

Потом Советский Союз развалился, КПСС перестала быть направляющей силой, и замов стали сокращать. Но поскольку замов сокращали сами же замы в Главном политическом управлении СА и ВМФ, то после сокращения их у нас по штату стало пять. Ликвидировали парторга, но ввели должности замполитов боевых частей 5 и 7, комсомольца легким движением руки превратили в офицера-воспитателя, плюс к тому ввели невиданную ранее майорскую должность психолога.

Приехавшие в Балтийск с Дальнего Востока замполиты БЧ 5 и 7 оказались своими ребятами, корабельными. Бывшими комсомольцами с однотипных кораблей. С психологом все получилось гораздо интереснее. Я уж не знаю, где копали кадровики, но буквально за пару недель до перехода с Балтийского флота на Тихоокеанский на корабль прибыло зеленое чудо в лице капитана-летчика.

Тут надо сделать небольшое лирическое отступление и разъяснение. До этого явления мы сталкивались лишь с лейтенантами-двухгодичниками, призванными сразу после институтов. Будущего корабельного офицера к тяготам и лишениям военной службы готовят заблаговременно. И первое, к чему готовят, — никогда и ничему ни при каких условиях не удивляться. Для этого есть великое множество способов, количество которых зависит лишь от фантазии училищных командиров. «По команде „Отбой“ наступает темное время суток», «Круглое носим, квадратное катаем», «Подметание плаца ломами» и, наконец, «Закат солнца вручную». Плюс курсант в течение 4–5 лет обучения несколько раз проходит практику на кораблях и приблизительно представляет, с чем столкнется в будущем. Добавим сюда тот факт, что на 10-й оперативной эскадре Тихоокеанского флота, для которой строился наш корабль, 90 процентов офицеров и 100 процентов мичманов были ссыльнокаторжными, по выпуску которых из училищ их ротные командиры ставили свечки в церквях. Таким образом, они еще в училищах и учебках прошли все круги ада, после которых корабль не страшен.

А вот лейтенанты из института ничего этого не проходят. Их бросают в недра корабля как щенков в омут: выплывет — значит, будет жить. Первые месяца три службы такой лейтенант мгновенно вычисляется по широко открытым, округлившимся глазам и перманентному когнитивному диссонансу. Он буквально воспринимает слова руководства, которые обычный офицер пропускает мимо ушей ввиду их неинформативности. Не выбитая в училище фантазия живо рисует ему старпомовские угрозы, лейтенант запирается в каюте и в ужасе начинает представлять, как старпом его будет «драть до тех пор, пока из ушей не повалит черный едкий дым». Или как ему, лейтенанту, два года придется «ползать раком на брюхе, пока не научишься Родину любить» и «гнить на железе, пока ушки не отвалятся». Такой лейтенант, посланный старшим на погрузку цемента, грузит его вместе с личным составом. А иногда и вместо. Такой лейтенант берет в каюту неработающий прибор и начинает его разбирать и паять вместо того, чтобы взять и потрясти, как это делают все нормальные люди. И если после этого не заработает — заменить. Такому лейтенанту невозможно объяснить, что по команде «Залп» надо не только интеллигентно ткнуть пальчиком в красную кнопку «Пуск», но одновременно со всей силы ударить кулаком по приборной панели, чтобы замкнуть все цепи. И без этого обязательного ритуала с корабля не полетит ни одна ракета и ни один снаряд. В общем, проблем с таким лейтенантом подчас еще больше, чем с матросом.

Слава богу, наш первый психолог Миша Павловский военное училище заканчивал, хоть и «ненастоящее». По старпомовской терминологии, это была «Фабрика мягких игрушек» — так наш доблестный чиф называл все военно-политические училища. Ситуация осложнялась тем, что это была летная фабрика мягких игрушек. Где, в отличие от нормальных училищ, с первого же курса не показывали, что ты никто, зовут тебя никак. Там наоборот — готовили элиту Вооруженных сил, четыре года вдалбливая в голову, что ты лучше всех. А после этого он еще шесть лет прослужил замполитом эскадрильи, где имел дело только с офицерами, то есть с такой же элитой.

И вот представьте себе картину: такой перфекционист из элитных попадает на корабль, где он действительно никто. Об этом можно даже не упоминать — достаточно посмотреть на вечно разбитую и вечно перевязанную Мишкину голову: передвигаться по кораблю тоже надо учиться. Но у старпома свои методы воспитания подчиненных, и главный из этих методов гласит: «Принципы воспитания детей, животных и подчиненных одинаковы, разница заключается лишь в количестве применяемого зверства». На зверстве старпом, особенно в море, не экономил, за глаза и в глаза называя Мишу «любимым асом Геринга» (мозговые процессы старпома логике не подлежали, но постоянно поражали даже подготовленных окружающих своими итоговыми выводами).

В общем, к середине перехода, где-то в районе Индийского океана, Миша окончательно понял свою корабельную ценность и впал в депрессию. Впрочем, в депрессии пребывал не он один. К тому времени нам всем было уже плевать, куда плыть, в кого стрелять. Апофеозом стала эскапада инженера зенитно-ракетной батареи Андрея Борисовича Писарева, который, сняв одновременно четырех проституток разных рас, цвета кожи и вероисповедания, устроил с ними, как потом выразился старпом, «экибану». Всем хотелось только одного: куда-нибудь прийти и оттуда уехать в отпуск, забыв, хотя бы на время, все эти тревоги, пожары, визиты, совместные учения и отсутствие берегов вокруг.

Но депрессия у Миши налагалась на потерю жизненных ориентиров, поэтому ближе к Вьетнаму он решил покончить жизнь самоубийством. Но и здесь суровое и горькое слово «суицид» из-за незнания Мишкой корабельной действительности превратилось в клоунаду.

Прямо в каюте Миша достал ножницы и стал тыкать ими в розетку, желая побыстрее свести счеты с жизнью. Но корабли наши проектировали тоже неглупые люди. Напряжение в каютных розетках составляет 127 вольт — то есть то, что нас не убивает, а только делает сильней. Сует Миша ножницы в розетку, оттуда раздается — «Бах!» — Мишка отлетает, поднимает вылетевшие ножницы и принимается по новой.

Все это веселье с верхней койки наблюдает Мишкин сосед по каюте, командир группы разведки и радиоэлектронной борьбы Гена Абубекаров. Человек, в общем-то, совершенно незлобивый, даже добрый. Отнюдь не изверг. Только к тому моменту очень сильно замученный морем. Гена внимательно смотрит за попытками суицида, после чего подает голос.

— Миша, не занимайся онанизмом, — говорит Гена. — В столе лежат ключи, боевой пост — напротив каюты. Там в розетке 380. Отмучаешься сразу.

Психолог рад был воспользоваться столь любезным советом, но на выходе из каюты попался на глаза заму. Дальше были крики, паника на глобусе, примчавшийся доктор мгновенно обколол Мишку какой-то гадостью, ненадолго превратившей его в растение. И до самой Кам-Рани психолог жил в каюте зама под его личным руководством. В это время в кают-компании живо обсуждали его дальнейшую судьбу.

— Зам, как придем, кадровикам скажи: пусть, бл… еще танкистов нам присылают, десантников, саперов, — говорил за обедом старпом. — Чего мелочиться-то? Розеток у нас много…

Мишку сдали в Кам-Рани, в местный госпиталь, откуда он прибыл через несколько месяцев уже гражданским человеком с каким-то жутким диагнозом. Чуть ли не шизофрения. Что не помешало ему возглавить отделение ГАИ в поселке Фокино, где базировались две из трех дивизий 10-й оперативной эскадры, не просто сохранив капитанские погоны, но и быстренько став майором.

Но корабль не забывал. И дни рождения офицеров — бывших и настоящих — помнил очень хорошо. Многие, уволившись или переведясь на Запад, увезли с собой купленные на Дальнем Востоке праворульные машины. Регистрировали мы их все у Мишки, затем дружно обмывали, а потом еще много лет Мишка присылал нам обязательные тогда талоны о прохождении ТО. Как правило, ко дню рождения. И мы, показывая эти талоны друзьям и знакомым, всегда говорили: «Подарок от любимого аса Геринга».

Согласитесь, психолог, сошедший с ума и возглавивший после этого ГАИ, — это по меньшей мере неординарно.

Сергей Навагин

Традиции водолазов

Есть мнение, что настоящий моряк не должен уметь плавать! Моряк должен уметь бороться за живучесть корабля! Бороться моряку нужно везде. То есть там, где застала команда «бороться!», там и должен. Так, разговорчики в строю! Не там, где хочет, а там, где надо! Нет, не в койке! Имеется в виду на палубе, в трюме, на воде и под водой! А подводникам — тем более. Раз у них все под водой.

А поэтому выпала участь всем нам, курсантам, проходить водолазную подготовку. Происходило это не в нашем училище, а в другом — имени Ленина в Пушкине. Там располагалась высокая башня, которая символизировала всю глубину Мирового океана и военной мысли.

Должен отметить, что в силу печальных обстоятельств, я уже на 4-м курсе был обладателем дедушкиной свеженькой «троечки» — ВАЗ-2103, что, кроме несомненной пользы и крутизны, лишало меня одной из неотъемлемых частей курсантской жизни, а точнее, лучшей ее части. После учебы, самоподготовки, нарядов и прочих стандартных притязаний на курсанта доблестный коллектив шел развеяться в лучшие известные заведения Ленинграда, такие, как «Очки», «Шайба», «Дабл», «Жуки», «Три пива». И в другие, не менее почетные. Ваш же покорный слуга забирался в тесные «Жигули», прищемив полу шинельки дверью, и ехал домой, чтобы по дороге заработать трешку-пятерку на прокорм семьи и успеть забрать из садика сына.

Тут мы с вами не будем говорить о том, в каком возрасте должен завести семью моряк. Да… Но нет, может, и будем. Ибо к четвертому курсу очень значительная часть курсантов уже были женаты и даже имели детей. Это можно понять. Человек, проживающий в казармах, имеет острую тягу к домашним борщам, женской ласке и все такое. Предприимчивые дамочки быстро хватают таких вот расслабленных и романтичных юношей на дискотеках, в кабаках, музеях, театрах и прочих местах общественного скопления людей и других курсантов. Вот и готова ячейка общества! И мужик престижный, и будущее детей обеспечено. Но даже при сложившемся статусе отпускать поводок нельзя, контроль нужен всегда.

Так вот, кроме меня, в той узкой компании, которая в один из дней загрузилась в мой «жигуленок» для отправки на водолазную практику, был мой товарищ Толик, забияка и гуляка, но взятый за хобот твердой женской рукой. Все его попытки внести в семейную жизнь элемент разнообразия из прошлой вольницы пресекались на корню. В команде жены на позиции центрфорварда играла еще и теща. Но это только штрих к портрету для понимания дальнейших событий.

Добраться от парка Победы до Пушкина на машине в то время занимало не столько времени, как сейчас, и мы приступили к тренировкам и погружениям. Не буду вдаваться во все детали будничного дела, ведь рассказ, несмотря на заголовок, совсем не об этом. Заголовок только для привлечения внимания. Мы погружались в легком водолазном снаряжении, выходили через торпедные аппараты, смешно теребя ногами по ушам ползущего сзади, проходили барокамеру и все, что положено было уметь людям, получающим военную специальность «командир БЧ-4 подводной лодки 641 проекта».

Служба службой, учеба учебой, пора крутить педали домой, но самой близкой точкой базирования был мой дом на углу Московского проспекта и улицы Фрунзе, где в те годы проживал я со своей семьей. Рабочий день еще не закончился, наши жены на работе, а рядом с моим подъездом располагался вход в известный в то время магазин «Российские вина». Скажите, а кто бы решился не отметить такое событие, как курс водолазной подготовки? И как потом смотреть в глаза друзьям или самому себе? Ну, если ты не бреешься перед зеркалом каждый день, то этого можно избежать не глядя, но зачем?

Остаток дня прошел весело, задорно. До прихода моей жены. После чего Толик отправился восвояси, в лоно семьи, где его ждала сплоченная команда, выступающая за здоровый образ жизни.

— Толик, зараза, — начала с ходу жена Толика, — где же ты опять так набрался? Еще не зажили наши с мамой душевные раны после твоего заступления в пожарный наряд на прошлой неделе!

— Так я н-н-не пил! И запах этот вводит тебя в заблуждение. Есть дни в жизни мужчины, когда он готов рисковать жизнью за Родину. Ну или за друга, например.

— Не ври мне, борьба за Родину так не пахнет! А жизнью ты, пьяная скотина, сейчас рискуешь гораздо больше, чем во все ранее подходящие для этого случаи.

К разговору подключилась теща, общие фразы уже не спасали, и Толику пришлось выкладывать историю детальнее.

— Дело в том, — начал свою повесть Толик, — что все погружения под воду, а точнее, всплытия с глубины связаны с понижением давления вдыхаемого воздуха. Ну а быстрая декомпрессия, соответственно, связана с опасностью получить декомпрессионную болезнь, она же по-нашему «кессонка». Особенно это опасно для молодых и неподготовленных бойцов, коими мы и являемся. Но наука не стоит на месте. Наши советские ученые под руководством профессора Френкеля еще при Сталине доказали, что если при погружении выпить 100 грамм спирта, ну или на худой конец водки (но тут надо осторожно, концентрация слабенькая, не спирт все же), то риски декомпрессионной болезни снижаются в сотни раз. И даже, наоборот, еще и потенция возрастает! Потому что спирт разлагает пузырьки воздуха в легких! Поэтому есть такое правило у водолазов: перед погружением — по сто грамм. Без этого не допускают. А если не допустят, то и зачет не получишь, из училища выгонят.

Для убедительности Толик изо всех сил дыхнул на жену и тещу.

— Да ты что, меня за дуру держишь? Прям все такие пьяные и ныряют, да? Не ври мне, подлец!

— А кто врет-то? Не вру, ей-богу! Все по чутка выпивают. Ну не пьяные же — так, понемножку, не считается!

— Да ты на себя посмотри, алкаш! Ста граммов водки твои 90 килограммов и не заметят, а тут ты в педаль.

— Вот тут-то как раз и пришлось мне спасать друга! Ты ж знаешь, Серега у нас был за рулем — ему пить нельзя. Так? Во-о-от. А зачет ему надо сдать? Надо! Допуск получать надо? Надо! А так как мы в специальных масках подходим, лица сразу и не различишь, вот я за себя и за Серегу четыре раза подходил за допуском на погружение! И какая водка? Только спирт!

Его жена звонит моей и спрашивает:

— Серега сегодня за рулем был?

— Да.

— Водолазную подготовку сдал?

— Да.

— Ага. Ну ладно, спасибо!

Вот так и сохранилась на тот момент ячейка общества.

Прошел почти год. Уже пятый курс. По поводу Дня радио был традиционный праздник с участием нашего курсантского театра «КОМПОТ» с непременной дискотекой. На праздник мы приперлись с женами. В их сумочки удобно было размещать допинговые фляжки и даже закуску. И вот, степенно и чинно производя перекур у входа в систему, я замечаю бегущего быстрее пули Толика, который испускал трубный зов:

— Серый, полундра! Валим отсюда! Сейчас догонит!

Забежав за угол, мы позволяем себе перевести дух, и я наконец-то спрашиваю причину такого шухера. Оказалось, что Толя тоже пришел с женой и наши жены повстречались. Вспоминая тот случай, Толикова супруга чисто случайно выяснила у моей, что пили-то мы дома. И вооружившись сумочкой как ударным инструментом, она решила, что лучше поздно, чем никогда, но нанести справедливую кару несчастному «водолазу» по голове.

Ну… может быть, кстати, что и моя сдала Толика специально. Но кто их поймет, этих женщин?

Морская былина

Не-е-ет, ребятушки, что ни говори, сейчас жить — скучно! Хочешь пива заморского в баночках или в витиеватых бутылочках? Нет проблем. Есть даже такие, чтоб без открывашки бутылочку в бутылочку открывать. Названий не перечесть, уж точно все не упомнишь. А автомобили, а клубы, а техника куда махнула? Звонить по телефону с проводом уже считается для вас старческой прихотью да капризом пенсионера. Слово «страх» связано разве что с кратковременным отключением из интернету вашего срамного.

Раньше-то все иначе было, и за каждым членом общества око недремлющее следило, образ моральный оберегало и на путь истинный, если что, наставляло. Ну и верили люди-то в светлый образ строителя коммунизма. А уж кто поддастся на провокации империалистов, так тому гореть синим пламенем в геенне огненной, в подвалах сырых маяться. Правда, и завидовать тому будут люди не оступившиеся, греха не познавшие.

Но тут уж как кому повезет…

Заграница была как корень зла, и за теми, кого любимая Родина отпустила на свой страх и риск глянуть одним глазом на плод страшный и запретный, зорко следила, чтоб не запали в душу верных тружеников такие страшные понятия, как свобода и беззаботность, удовольствия и отдых. И конечно, трудно было ей с такими охальниками и крамольниками, как мы — моряки, те, кто «загранзаплывом» занимался. И не пускать ведь совсем нельзя — а кто ж тогда те тайные блага для чиновников да валюту для страны добывать будет? Ну хоть на берег их выпускать по трое (чтоб привычней было), по списку, а не по желанию, ну и до вечерних сумерек, не позже, чтоб рефлексы животные в темноте не разыгрались. Так и видели мы все страны и континенты — с оглядкой на идущих рядом с тобой товарищей и с думой горькою о том, кто ж из спутников Родине доложит про поступки, противоречащие «облико морале», про девок падших да напитки немолочные.

Ну да Бог не выдаст, свинья не съест, а ходить на берег за границей надо стараться с людьми своими, проверенными, если разрешат. А когда были мы еще курсантами-кадетами, пороху заграничного первый раз нюхнувшими, то и совсем в строгости содержались… Да уж, не то что ныне.

А к чему это я все так подробно рассказываю вам? А к тому, что стояли мы как-то в далекой Мексике, порт Коатсакоалькос назывался… И не пробуй даже повторить — не получится. Сам я это название без запинки только за много лет выучил… И пошли как-то в увольнение три человечка по списку, замполитом составленному.

Первый из них был Леха, третий помощник капитана, выпить не дурак был, но это было мало известно обществу.

Вторым был матрос из команды, ничем не примечательный и в нашем рассказе роли не играющий.

А третьим был курсант Андрюха, ростом природой не обиженный, плечами со шкаф тещин, силушкой с динамо-машину судовую, резервную, но с характером добрым, отзывчивым и нисколечко не конфликтным, что свойственно по-настоящему сильным людям. Да и что уж вспоминать, но служил он в десантуре доблестной еще до учебы в училище морском. А уж фамилии я вам точно не скажу, ибо хоть и много лет уже прошло, а привычка осторожничать осталась в душах наших.

И долго ли они ходили, коротко ли (что же делать морякам в стране хоть и развивающейся, но капиталистической), привели их дороги, понятно, в бар пиндосовский — пива испить да с народом местным пообщаться. Понятно, договорившись о том, что эта шалость их останется неизвестной командованию нашему. То ли пиво у пиндосов такое бодяжное, то ли текила была несвежая, а может, и креветки попались кривые да недоварены, да разговор привел их к несогласию промеж собой, за что и пострадал глаз помощника капитанова от руки молодого и крепкого курсанта. И обиделись они друг на друга, и пошли в разные стороны, что вообще было запрещено регламентом во избежание провокаций империалистических.

А по дороге тем временем шел первый помощник капитана, помполитом именуемый.

Идет себе, трусы семейные черные из-под шортов тропических развеваются, ногами тощими волосатыми перебирает, куда-то по делам спешит в пароходство местное. Только вот чуть глаз у него не выпал (очки дымчатые, отцовские, еще со времен революции Чапаем бате подаренные — помешали глаз уронить на землю мексиканскую, пыльную), когда увидел он бегущих порознь сначала треху пьяного, затем матроса упомянутого, тоже, надо заметить, нетрезвого, да и совсем отсутствие курсанта-практиканта окаянного!

Сменил он свою путь-дорогу на обратную. Через это и мы на пароходе узнали про вещи забавные, про перспективы службы да учебы похеренные у товарищей наших вышеназванных. Поржали мы, конечно, но после закручинились. А что ж, жалко, ребята хорошие, ждать им у трапа «Волги» черной персональной, но казенной, по приходе-то в порт родной. Не учить боле курсанту науку морскую нелегкую. Ага. Времена были такие…

Тем временем история эта замечательная дальше развивалась не менее замечательно.

Оставшись в обидах и ощущении того, что не понимают друзья-товарищи душу богатырскую, обижают словами непотребными, побрел наш курсант Андрюша по пентосскому городу.

Один сначала был, тосковал по обществу, которое и нашлось немедленно в виде пентосика невысокого и добродушного. И повел тот гид-доброволец дружка нашего по местам замечательным, с его точки зрения. И на рынке побывали. Спрашивал наш Андрюша: «Кванта же коста эти фрукты ароматные?» Отвечали ему пентосы-продавцы вежливо, но непонятно как-то: наверное, цены ломили при виде молодца с цветом кожи, как у богатых пацанов из Соединенных Штатов. Невзлюбил Андрюша кодлу эту аграрную.

«Кванта-кванта?», — грозно переспрашивал он их, и полетели вверх к космонавтам нашим на орбите и манги, и бананы, и прочие фейхуйни. Они оставили этот рынок в изумлении и разорении сильном. И направили свои стопы на улицу, где свет в окнах не как у всех, а все больше в красных тонах и при входе фонарики тоже красного цвета были.

Окружили его пентосовские самки, хлещут по лицу молочными железами, развитыми такими, мягкими. Порадовало сначала это курсантика нашего, да и как могло не порадовать? Ведь только при мысли о таком посещении у любого истинного гражданина нашей необъятной Родины гордость поднималась высоко и увеличивалась в размерах вдвое… да не-е… втрое! Во как!

Да вот не знал он, что кредитные карты там не принимают вообще-то, и что такое кредитка, он тоже не знал с детства. Хорошо, что, когда вызывали полицию, гид уже успел убедить героя нашего, что он должен бежать отсюда со скоростью «феррари», в жопу ужаленной. Последние силы это отняло у героя сего опуса, ибо дорога его во всей этой истории была устлана, точнее, утоплена в незамысловатом мексиканском пойле.

Что ж, не зря мудрый русский народ говорит: «Текила с пивом не водка — много не выпьешь».

А дальнейшее развитие событий до нижеозначенного момента мы знать не можем, ибо не знает этого, наверное, никто, даже сам герой.

Тем временем ваш покорный слуга стоял на палубе у трапа, вдыхая перегорелый запах тропического вечера, смоля сигаретку «Стюардесса» и думая великие мысли. Например, такие: «Эх-х-х, жизнь наша кораблятская!»

Смеркалось…

Чу, снизу машет кто? Пентос какой-то портовый. Кричит, мол:

— Амига, амига, дринк, дринк!!!

— Уходи, — говорю я ему русским языком по-испански, — чудище тропическое. Выпили мы уже свою бражку из изюма и дрожжей, до сих пор живот пучит. Не буду пить с тобой. И автопогрузчик свой тоже увези от греха подальше, задавишь ведь кого в сутолоке!

А он не унимается, руками машет, да и все, смотрю, на кар этот показывает. И узрел я нечто человечье в кузовке, коим груз этот погрузчик поднимает.

Говорят те, кто в хирургической медицине работают, что даже отдельные конечности у людей дюже тяжелые (одну отпиленную ногу вдвоем санитары уносят). А тут пришлось нам с вахтенным нести богатыря и героя нашей былины вверх по трапу у судна, в балласте стоящего, и трап в связи с этим почти вертикален был, и набор присоединенных к туловищу конечностей в полном, слава богу, составе имелся. Сами понимаете, больше двух человек на трапе в одном месте не поместится, и как смогли мы сделать это, до сих пор понять не смогу. Но что не сделаешь для товарища, когда тот в этом нужду имеет!

Историю, как вносили его в проем дверей его каютных, рассказывать не стану, ибо длинная она очень, гораздо длиннее этой всей былины. Одно скажу, что очнулся он аккурат перед дверьми и внутрь его не пускала свежеприобретенная клаустрофобия, а может, обратно в пампасы звала его измученная фруктами душа. Добавлю также, что еще один глаз у третьего помощника подсиненный и опухший был.

И тихо стало на борту… И ждали все утра… И казни ждали…

Я на своем морском веку не помню, чтобы кто-то еще в советские времена смог сделать то, о чем мечтали в своей душе все остальные, с таким воистину русским размахом и с такой детской непосредственностью, как это сделал тогда практикант теплохода «Новозыбков», курсант ЛМУ — Андрюша.

Стоп-стоп! Все же добавлю, что история эта тем и светла, и замечательна, что ни одно животное в ней не пострадало.

Как и не пострадал морально, хотя бы только физически, тот старший группы — третий помощник капитана (у него «лапа» волосатей была, чем у медведя), и герой наш остался на флоте и продолжил учиться на штурмана, и даже в том рейсе в следующие увольнения, уже в Европе, он ходил… Ну, правда, только вместе с помполитом… Потому что помполиту в то время оставалось три месяца до пенсии.

Вадим Чекунов

Жара

— На, распишись!

Не отрываясь от телевизора — шла аэробика, — капитан Ходаковский придвинул к Нечаеву прошитый толстой капроновой ниткой журнал.

Утреннее солнце уже пробралось в караулку сквозь голубые занавески на зарешеченных окнах. Сквознячок из форточки пытался справиться с густыми слоями табачного дыма. На кухне исходил паром огромный чайник.

Нечаев, невысокий круглолицый ефрейтор в белесой гимнастерке, прислонил автомат к стене и склонился над столом. Медленно и старательно, закусив верхнюю губу, вывел подпись. Прищурившись, оглядел результат, пощелкал кнопкой авторучки и пририсовал к подписи хвостик с длинным крючком.

Начкар скосил глаза. Ухмыльнулся и вновь уставился в телевизор.

— Вот смотрю я, Нечаев, и думаю, отчего так: чем у человека фамилия проще, тем чаще он ее на полстраницы раскатывает. Как же мне тогда прикажешь расписываться? — Капитан взял дымящуюся сигарету на манер ручки и принялся размашисто чертить в воздухе: — Хо-да-ко-в-ск-и-й! На километр, что ли, получается?

Нечаев молчал, переминаясь и поглядывая на длинноногих девок, резво скачущих под бодрую музыку. Солнечное пятно добралось до экрана, изображение потускнело.

Ходаковский неожиданно рассердился:

— Что уставился? Баб не видел, что ли? Стоит, пыхтит. Насмотришься — поллюции замучают! Потеря боеспособности, моральное разложение, опять же… Хотел бы, небось, такой вставить? Вон как раскорячилась!

Ходаковский кивнул на экран.

Стоя на четвереньках, блондинка в ярком трико энергично отводила в сторону ногу.

Нечаев невнятно мыкнул.

Начкар стряхнул пепел на пол. Подмигнул ефрейтору:

— Хотел бы, хотел. Я ж вижу. Одни бабы на уме. А служить кто должен? Я пепельницу долго ждать буду?

Нечаев шагнул к окну. Взял с подоконника банку из-под кофе, поставил на подлокотник кресла начкара.

— В общем, так. — Ходаковский сделал несколько сильных затяжек и сунул окурок в банку. — Забираешь сейчас из второй Черкасова и доставляешь урода на подсобку. Объем работ там укажут. До обеда чтобы управились. И чтоб не сачковал, а как папа Карло въябывал! Без перекуров и отдыха! Мне доложат потом, как и что. Смотри у меня, а то сам к нему пойдешь! Понял?

Нечаев нахмурился. Кивнул, глядя в сторону:

— Да понял, чего там…

Ходаковский, не вставая, попытался пнуть его начищенным носком сапога:

— Не «понял», а «так точно!»

— Так точно…

— «Товарищ капитан!»

— Так точно, товарищ капитан.

Начкар протяжно вздохнул и томно посмотрел в потолок:

— Ты, Нечаев, откуда у нас будешь?

Нечаев широко, во все круглое лицо, улыбнулся:

— С Вешек я, товарищ капитан. То есть Вешки называется. Село такое. Как на Ливны с Орла ехать, там и будет.

Ходаковский хмыкнул. Опершись о подлокотники, поднялся из кресла. Вытянул вверх руки и с хрустом потянулся. Поправив кобуру, почесал пах, подошел к сейфу и зазвенел ключами.

— В Рэмбо не играть, к автомату не присоединять. Конвоировать только с примкнутым штык-ножом. Понял, нет?

— Да понял я, — ответил Нечаев. Получил тычок в грудь от начкара, исправился: — Так точно!

— Товарищ…

— Капитан.

— Не «капитан», а…

— Товарищ капитан.

— То-то же!

Укладывая потертые магазины в промасленный подсумок, Нечаев пробубнил себе под нос:

— Зачем тогда выдавать-то их?

— Попизди у меня! — кратко объяснил Ходаковский, запирая сейф. — Чтоб не расслаблялся, для того и выдают тебе боевое оружие. Между прочим, в караулах все сутки с подсумком быть полагается. И жрать, и срать, и спать с ним на пузе. Это у нас тут детский сад развели. На устав насрать всем. Бардак в стране и армии. В Светловке, говорят, без всего — штык-нож один только, на ГСМ заступают. А вот мы вам оружие доверяем. Чтоб служба медом не казалась. Бдил чтобы — для тупых разъясняю. Хлебалом не щелкал. Отберет Черкасов автомат, вставит тебе в очко, да и…

Начкар задумался на секунду.

— И, кстати, правильно сделает. Родина, она, Нечаев, в твоем лице ничего не потеряет. Разве что мамоньке взгрустнется чуток. «В углу-у запла-ачет мать-стару-у-ушка-а!..» — фальшиво прогундосил капитан, помахивая связкой ключей.

Нечаев засопел, моргая бесцветными ресницами, махнул рукой:

— Да ну, скажете тоже…

Ходаковский выкатил глаза:

— Ты не ручками махать должен, воин, а уже пять минут как с губы отбыть и арестованного вести на работы. Или неясно что?

Ефрейтор закинул автомат за плечо.

— Разрешите идти? — тронул кончиками пальцев пилотку.

— Пиздуй, — разрешил начкар и вернулся в кресло.

Телеспортсменки, растянувшись на маленьких ковриках, восстанавливали пульс и дыхание. Мячики грудей под яркими футболками размеренно поднимались и опускались.

— Ишь, бляди, — добродушно проворчал капитан. — Самохина с Котовым подними, на пост пора, — бросил в спину Нечаеву. Ткнул пальцем в экран. Прищурился:

— Вон та-то, с повязкой, хороша, а? Нечаев? В этих… как там… Сошках твоих, небось, таких не водится? Всё Клавки да Люськи одни, да? Доярки-ударницы?

Нечаев, глядя в пол, прошел по короткому коридору, толкнул тяжелую дверь и шагнул на залитый солнцем асфальт караульного двора.

Проходя мимо комнаты отдыха смены, ефрейтор побарабанил пальцами по стеклу и пошел дальше — к высокому забору и массивным воротам со встроенной калиткой.

Утро было душное, сухое и тихое. Верхушки осинок за забором, обычно чуткие к малейшему дуновению ветра, замерли в накалявшемся воздухе.

«Жара будет, — сбросив с плеча автомат и ухватив его за цевье, уныло подумал Нечаев. — И Черкасов еще этот…»

Вздохнув, ефрейтор стукнул прикладом в крашеные доски ворот.

Минуту постоял, вслушиваясь. Стукнул еще пару раз, добавил сапогом.

За воротами лязгнуло и заскрипело железо. Послышались шаркающие шаги.

«Демин», — догадался Нечаев. Закинул автомат за спину и крикнул, задрав голову к вьющейся над воротами «колючке»:

— Спишь, что ли? Открывай давай!

Распахнулось обзорное окошко. Показалось опухшее со сна лицо Демина. На голове — колтун светлых волос. Тупо моргая, Демин разглядывал ефрейтора.

— Нечай, ты-ы, што-о-о ль? — растягивая в кривом зевке рот, поинтересовался наконец Демин. — Хода че делает?

— Аэробику смотрит. Открывай, за Черкасовым я.

Калитка приоткрылась. Нечаев перешагнул высокий порог и оказался на внутреннем дворе гауптвахты.

Здесь было прохладней — солнце не успело прогреть плац и бетонный арестантский блок, сплошной стеной идущий с северной стороны. Узкие, в частую решетку окошки были прикрыты «ресничками». С крыши, над дверью, свешивал круглую и выпуклую морду прожектор.

Цокая подковками, Нечаев направился через плац. Демин, ковыряя в носу, плелся сзади.

— Нечай, слышь, Нечай! — забубнил он, разглядывая и разминая пальцами вытащенную козявку. — Вот ты парень умный, наверное. Так ты скажи. Как, по-твоему, правую ногу отличить от левой?

Нечаев, подойдя к двери, обернулся.

— Делать тебе нечего? Правая нога — она и есть правая. Чего мозги пудришь?

Демин хитро улыбнулся:

— Так это на первый взгляд она правая. А приглядишься внимательней, она, хуяк — и левая. Че тогда делать будешь? А?

Нечаев, хмыкнув, дернул за ручку. Из темного коридора потянуло застоявшимся табачным дымом и сыростью.

Гауптвахта была «своя», внутренняя, имела всего пять камер. Три общие — на шесть человек каждая, и две одиночки.

Сегодня единственным постояльцем губы был Черкасов.

Демин, быстро глянув в глазок, всунул длинный ключ в скважину и распахнул дверь в камеру:

— Вставайте, граф! Вас ждут великие дела!

Черкасов — рослый, плечистый — медленно поднялся с корточек. Не спеша подошел к двери и встал в проеме. Руки сунул в карманы.

Нечаев невольно засмотрелся на него.

Волосы темные, на висках и затылке под ноль. Короткая косая челка на высоком лбу. Лицо загорелое и уверенное. На лбу и подбородке два тонких белых шрамика. Глаза зеленые, насмешливые. Увидел Нечаева и широко, открыто улыбнулся. Вынул руку из кармана, протянул:

— A-а! Старый друг! Ну, здорово, зема!

На секунду замешкавшись, Нечаев смущенно улыбнулся и пожал руку Черкасова. Лестно было услышать от Черкасова «зема».

— Пошли, что ли?

Черкасов, улыбаясь, заложил руки за спину.

— Ну, веди на расстрел, красная сволочь!

Нечаев искренне удивился:

— Чего это я сволочь?

Демин захихикал:

— У Нечая с юмором туго! При наличии отсутствия, как говорится…

Покинув внутренний двор, прошли к главным воротам. Демин распахнул калитку.

Перешагивая вслед за Черкасовым порог, Нечаев обернулся:

— Ну и как отличить-то?

— Кого? — испуганно спросил Демин.

— Ну, ногу?.. Правую от левой?

Демин заулыбался, подмигивая Черкасову:

— Это я, Сань, ефрейтора нашего развиваю. Интеллект повышаем!

Черкасов заложил руки за спину и бросил через плечо Нечаеву:

— Пошли, ефрейтор. Хули ты с этим козлом базаришь.

Демин с минуту еще постоял в проеме, глядя на удаляющуюся пару, плюнул вслед, тихо выругался и захлопнул калитку.

* * *

От караулки дорожка уходила вправо и вела на другую, широкую, с красно-белым бордюром. С правой стороны выстроилась шеренга одинаковых, точно солдаты в камуфляже, тополей с подпиленными кронами. Слева тянулись серые стены складов с плоскими крышами. Солнце нагревало затылок и спину.

Какое-то время шли молча. Нечаев, скользя взглядом по складским стенам, прислушивался к цокоту своих победитовых подковок. Сапоги Черкасова с подвернутыми голенищами ступали по-медвежьи мягко и уверенно.

Когда отошли от караулки метров на двести, Нечаев поравнялся с Черкасовым и, смущаясь, зашагал рядом.

— А я уж думал, по уставу, на дистанции, пойдем. Думал, за опасного рецидивиста меня держишь! — широко улыбнулся Черкасов и хлопнул конвоира по плечу: — Как звать-то тебя, зема?

— Сашкой. Александр то есть… — отчего-то чувствуя себя виноватым, промямлил Нечаев.

— Да ты что?! В натуре? Тезка, значит?! — Черкасов даже остановился и сунул ему руку: — Держи пять, тезка! Хороший ты чувак, не то что этот стручок гнилой! Демин, он ведь всю духанку с полов не слезал. Вот так-то…

Пожимая твердую и сухую ладонь, Нечаев вдруг представил, как тянет его Черкасов к себе, бьет — сильно, резко и швыряет на землю, придавливая коленом…

Но Черкасов отпустил руку, хлопнул по плечу еще раз, и они двинулись дальше.

— А про ногу неужели не знаешь? Старая ведь подъёбка!.. — тряхнул челкой губарь.

Ефрейтор пожал плечами.

— Прикол, короче, в том, что на правой ноге большой палец находится слева. И наоборот, соответственно.

Нечаев озадаченно вскинул брови.

— Чего, не въехал? Да ну, тезка, не парься. Забудь…

За деревьями показался свежевыкрашенный охровый фасад штаба.

— Меня к бате по новой, что ли? — поинтересовался Черкасов. — Ведь водили вчера уже. Замполит приперся, как же без него, мудака! «Дизелем» опять пугал. Все мозги проебал, козел старый!

Нечаев помотал головой:

— Не, на подсобку приказали.

Черкасов просиял:

— Так это, зема, совсем другое дело! Молочка попьем, хавчик знатный заделаем! Ты как насчет?.. — Черкасов ткнул себе пальцем под челюсть. — По паре капель организуем? Мы же тезки, а?

Нечаев, усмехнувшись, покачал головой.

Вышли на центральную дорогу, идущую от КПП через всю часть, мимо плаца, столовой и штаба, к артскладу.

— Да не ссы, тезка, все нормально будет, — подмигнул Черкасов и вдруг заорал: — О, бля! Духи! Духов ведут!

Впереди, на плацу, колыхалась болотного цвета масса. Духи выбегали из карантинной казармы и строились в колонну по трое. Тищенко, здоровенный сержант, одного с Черкасовым призыва, лениво разглядывал подчиненных.

— Зема! — вновь заорал Черкасов.

Сержант повернул голову. Расплылся в улыбке:

— Какие люди! И под конвоем!

Загоготал, довольный остротой. Неожиданно замолчал и рявкнул на строй:

— Смирно!!! Шо за смехуёчки в строю?! — вновь повернулся и приглашающе махнул рукой.

Черкасов, даже не взглянув на Нечаева, направился к плацу. Ефрейтор, потея и поводя лопатками, нехотя поплелся следом.

От духовских новеньких гимнастерок и сапог в воздухе плыл сладковато-терпкий запах. Бледные пятна не успевших еще почернеть и задубеть под солнцем лиц с интересом и опаской разглядывали губаря и конвоира с «калашом» за спиной.

Нечаев приосанился и вдруг отчетливо вспомнил себя самого, стоящего здесь же. Голодного, измотанного и запуганного. И сержант Тищенко, тогда еще младший, сам только из учебки, не отъевшийся еще, не матерый, вышагивает перед их учебной ротой. Год прошел, а ничего и не изменилось. Тот же плац, тот же Тищенко. Да и сам Нечаев… Та же тоска, та же тягота, да и дембель хоть и ближе стал, а все равно — не видать отсюда. Время сделало круг, а в его, нечаевской, жизни ничего не изменилось. Только лето прошлое было дождливое и холодное. Болел постоянно, а если в санчасть попросишься — так пожалеешь, почему не помер сразу…

Черкасов, будто мысли прочитав, хохотнул:

— А ведь и мы когда-то тут парились и шуршали, верно, тезка?

Подойдя к сержанту, Черкасов обнял дружка, похлопал по спине. Отлепившись, приложил руку к непокрытой голове, выпятил живот на генеральский манер и проорал в сторону строя:

— Здравствуйте, товарищи духи!

Строй ответил молчанием.

Черкасов удивленно глянул на сержанта:

— Не понял… Они у тебя что, Колян, службы не знают? — Черкасов опять приложил руку к голове и, сдвинув брови, прорычал: — Здравствуйте, товарищи духи!

— Здра желаем, тарищ дед! — наконец сообразили духи.

Тищенко с Черкасовым довольно заржали. Чувствуя себя полноправным, послужившим свое черпаком, Нечаев снисходительно усмехнулся.

Воздух расплавленным стеклом плескался над плацем.

— Жара опять, — глянув на небо цвета застиранных армейских трусов, протянул Тищенко. — А тут ебись с ними! Тебя куда ведут-то?

— Коровам хвосты крутить!

— Гы-гы-гы… Смотри не поотрывай! Слухай, я тебе к обеду зашлю кого-нибудь. На полчасика припашешь, если надо будет. А ты на обратку организуй молочка, ладно? Я банку дам. Тихо там! — рявкнул в сторону духов Тищенко. — Кто пиздит в строю? Заскучали? Щас повеселимся! Ну, давай, Сань, — сержант протянул руку, — а то вишь, козлодои застоялись. На спортплощадку погоню.

— Давай, Колян, напряги душков, как нас в свое время! Пирожки домашние повытряхивай из них. — Черкасов весело оскалился. — Насчет молока — замазано!

Попрощавшись за руку и с Нечаевым, Тищенко повернулся к уже взопревшему строю:

— Рановато шо-то мы потеем. Не побегали даже, а уже смотри-ка! А ну-ка, нале! Во!

Шмум-бум — развернулась сотня сапог.

— Правое плечо вперед — бегом! Марш! Побежали, побежали, кони!

Под гулкий дробный топот Нечаев с Черкасовым сошли с плаца и направились к зеленой столовой, возвышающейся на холме, точно эллинский храм. Черкасов вновь шел впереди, картинно держа руки за спиной. Слегка обернув голову, обратился к Нечаеву:

— Вот, тезка, скажи мне — Колян ведь натуральный хохол, аж из Винницы! А я его земой зову. Почему так?

Нечаев пожал плечами:

— Ты и меня земой зовешь. Звал то есть. Сейчас тезкой вот.

— Ты и зема мне, и тезка. Просто тезка круче намного, понял? Ты откуда, кстати?

Нечаев замешкался:

— С Орла я. Город такой.

— У меня по географии пять было. А вот у тебя по русскому, видать, одни колы. Кто ж так говорит — «с Орла!»

«Все говорят», — подумал Нечаев.

Миновали главный плац. Развод закончился с полчаса назад — плац пустовал, лишь в офицерской курилке, прячась под навесом от солнца, толклись литеры и капитохи — штабные офицеры. Им спешить некогда.

Под их взглядами Нечаев почувствовал себя неловко, сжался весь, ноги почему-то начали заплетаться. С ужасом представил, как, гремя автоматом, растягивается на пыльном асфальте… Демин со свету бы сжил…

Нечаев повел плечами. Подмышки, горячие и мокрые, противно слипались.

— О, вылупились! Охуели от бумажек своих… Живого губаря ведут! Пиздец как интересно! — вполголоса весело выругался Черкасов.

Словно расслышав, офицеры как по команде отвернулись и принялись что-то обсуждать.

Нечаев поддернул грязноватый брезентовый ремень автомата. Вдруг захотелось цвыркнуть длинным плевком в сторону штабных, едва удержал себя.

Обогнули столовую и скрылись с офицерских глаз. У хозблока, вяло помахивая хвостом, стояла пегая кобыла Марья, впряженная в цистерну на двух автомобильных колесах. Вокруг морды тучей кружили мухи. Марья фыркала и встряхивала ушами. Два бойца в растянутых майках выливали из ведер в цистерну отходы. Жирный повар-киргиз, стоя в дверях, наблюдал за работой. Завидев проходящую мимо пару, троица разинула рты и замерла. Из распахнутых окон поварской высунулось еще несколько физиономий.

— Че, бля, в цирке, что ли? — озлившись, крикнул в их сторону Черкасов. — Давно не видели? Щас подойду!..

Окна опустели. Повар заругался на бойцов по-чурекски. Ведра с удвоенной быстротой загремели о цистерну. Напустив на себя озабоченный вид, киргиз скрылся в хозблоке.

— Так-то лучше, — проворчал под нос Черкасов. — Арбайтен унд орднунг.

За столовой уходила широкая, в две колеи, тропа на подсобку. Вновь поравнялись и пошли рядом, Нечаев лишь перекинул автомат на другое плечо.

— Боишься, отниму? — со смешком спросил Черкасов.

Нечаев махнул рукой:

— Плечо устало.

Высокие метелки травы по обочинам торчали недвижимо. Припекало. Из-под ног вырывались и оседали на сапогах облачка пыли. Черкасов снял гимнастерку, перекинул через руку. На выпуклом плече его Нечаев увидел наколку — оскаленного барса.

— Нравится? — приподнял плечо Черкасов. — Хочешь такую? Гриня из второй роты за блок «Явы» забацает, только так!

— Да не, не надо… Мамка просила не делать, когда в армию уходил. А то, говорит, как уголовный будешь. У нас полсела — кто сидит, кто вышел тока…

Оглянувшись по сторонам, ефрейтор расстегнул две верхних пуговицы и сунул пилотку за ремень. Взмокшие белобрысые волосы прилипли ко лбу.

Черкасов на ходу нагнулся и вытянул стебелек колосянки. Сунул сочный кончик в уголок рта.

— Это с каких же пор славный город Орел селом у нас стал? Разжаловали, что ли? Как меня из сержантов! — Черкасов хохотнул.

Нечаев растерянно провел ладонью по лбу.

— Да ладно, зема, какие проблемы. Ты думаешь, поверил я, что ты городской? — Черкасов метнул травинку в кусты. — У тебя, ты не обижайся только, слово «колхоз» на лбу написано.

Нечаев машинально потер лоб. Черкасов заржал, согнувшись, хлопнул себя по коленям. Отсмеявшись, потер заблестевшие глаза:

— Ну ты и артист, тезка!.. Ну, блин, ты даешь! Ладно, пойдем, не дуйся. Чего ты, в натуре, как баба, обидчивый такой?!

Ефрейтор сник, будто его окатили помоями из Марьиной цистерны.

«Скорей бы уж дойти», — вдруг подумал Нечаев, бредя в соседней колее и разглядывая синюю голову барса. Плечо шевелилось, и барс, казалось, шире распахивал пасть, грозно глядя на конвоира.

Едва слышно пахнуло навозом. Тропинка взбиралась на холм.

— Ну и почему же? — спросил вдруг Нечаев.

— А? — не понял Черкасов.

— Почему я и Тищенко — земы тебе? Ты же вроде с Ленинграда сам?

Черкасов шутливо замахнулся ладонью.

— Из Питера я! Тезка, бить буду! Учись правильно говорить, чернозем. Да не обижайся, — заметив, что Нечаев замедлил шаг, примирительно поднял руки Черкасов. — Я же так… А земы почему? Земы мне все хорошие люди с планеты Земля. Всего и делов. Усек?

Нечаев кивнул.

Кустарник закончился, они очутились на лысой верхушке холма.

Тропа, стекая в низинку, расползалась и терялась среди выгоревшей желтой травы. С минуту, переводя дух, солдаты разглядывали рассыпанные по низинке убогие строения — подсобное хозяйство. Низкий, с горбатой крышей коровник, загон для свиней и деревянный курятник. Поодаль, у пыльных теплиц, скособочился домик хозобслуги. За теплицами тянулся бетонный забор части с линиями ржавой «колючки» поверху.

— Спину жжет, — Черкасов взглянул, морщась, на солнце и накинул китель на плечи.

Пыля сапогами, начали спускаться с холма. Из домика их заметили: скрипнула дверь, на крохотное крылечко вышел дочерна загорелый солдатик.

— Э-э! Чумаход! Гостей встречай! — закричал Черкасов, покрутив в воздухе обеими руками. — Хорош коров ебать!

Солдатик испуганно юркнул обратно.

— Ефрейтор Нечаев! — Черкасов вытянул руку в направлении домика. — Приказываю открыть огонь на поражение! За неуважение к высокой делегации! Расстрелять эту халупу к ебене матери! За Родину, за Сталина! Тра-та-та-та-та! — вытянув указательные пальцы обеих рук и сложив их наподобие автомата, Черкасов побежал вниз, взбивая клубы пыли. Нечаев припустил следом.

На крылечке вновь показался чумазый солдатик, на этот раз с эмалевой кружкой в руках. С опаской протянул ее подбежавшему Черкасову. Заглянув в кружку, тот сделал несколько глотков и, вытирая губы ладонью, передал ее Нечаеву.

Молоко, желтоватое и густое, отдавало горчинкой. Нечаев допил и, возвращая кружку солдатику, поинтересовался:

— Это «утренник» у тебя?

— Не-е… — протянул подсобник. — Вечерней дойки. А може, и «утренник» туды влили. Не я — Остапчук на коровах…

— А ты на чем? — насмешливо спросил Черкасов.

— Я на курах, — охотно пояснил чумаход. — А Гуськов на свинарнике и кобыле. Тока он в столовке ща, на отходах.

— Ха! Я погляжу, ты лучше всех устроился! — подмигнул ему Черкасов. — Смотри сам. Друзья твои, как их там… Один на дембель на корове поедет, другой — одной ногой на кобыле, второй — на свинье. Как в цирке. А ты — другое дело. Белая кость. Гордость «люфтваффе»! Ас-истребитель! На самой лучшей курице-несушке домой полетишь. И яйцами по штабу и губе отбомбиться не забудь.

— Так они ж не летают! — удивился подсобник.

Черкасов загоготал. Обернулся к Нечаеву:

— Зема, бля буду! Этот похлеще тебя, вам вместе выступать надо. Два сапога пара! Чего ты в карауле делаешь — только страдаешь зря. Иди к ним на подсобку, не пожалеешь.

Черкасов присел на узкую лавочку под навесом. Закинул ногу на ногу и привалился спиной к стене. Зажмурился и, не открывая глаз, позвал:

— Иди, тезка, присаживайся. В теньке-то получше…

Нечаев посмотрел на подсобника:

— Передай Остапчуку своему, чтоб за коровами лучше следил. Они у него подорожников наелись, молоко и горчит. А чтоб две дойки в один бидон сливать… Он вообще дурак, что ли?

— Не, а може, и не сливал. Я не знаю, я ж на курах… — жалобно, по-собачьи, взглянул на него солдатик.

Ефрейтор махнул рукой, снял с плеча автомат и подошел к лавочке. Присел рядом с Черкасовым, потерся лопатками о шершавое дерево стены. Скудная тень навеса не спасала от тяжкого дыхания жары. Нечаев ослабил ремень и сдвинул подсумок на спину.

Казалось, Черкасов так и уснул с запрокинутой головой. Но стоило Нечаеву устроиться поудобнее, губарь со вздохом произнес:

— А дома-то, матушка написала, дожди вторую неделю. И не верится как-то… — Черкасов помолчал. — Город дождей… Мойку, наверное, вспучило опять. Я ж на ней, на Мойке, живу…

Нечаев молчал.

— Ты-то, тезка-зема, небось думаешь, что Мойка — это трактор грязный, и кишка резиновая от колонки идет, чтобы поливать, значит? Нет, братуха, это речечка такая. А Фонтанка… А Нева… Господи ты боже мой! Слова-то, названия какие! Блин, заплачу сейчас… Гостиный, Невский! Какие девки там чумовые! Ты бывал на Невском, хоть раз, а, тезка? Неужели нет?

В курятнике раскудахтались куры, будто затарахтел неисправный двигатель — что-то скрежетало и поскрипывало.

— Раз не бывал, — считай, жизнь прожил зря! — Черкасов открыл глаза и огляделся.

Чумаход выжидательно топтался на месте.

Черкасов изменил позу — вытянул ноги вперед, внимательно рассмотрел пыльные носки сапог и небрежно обронил:

— Чумаход, подь сюда!

Солдатик нерешительно сделал пару шагов.

— Да не ссы ты! — скривился Черкасов. — Солдат ребенка не обидит. Полищук-то ваш где? Куда дели тело убиенного вами прапора? Свиньям скормили, что ли?

Подсобник непонимающе замер.

— Блядь, ты чего тупой такой, воин?! — поразился Черкасов. — Слышь, зема, — повернулся он к Нечаеву, — растолкуй, будь другом, своему брату по разуму, что мы хотим от него, а то он меня выводит.

— Это… — кашлянул Нечаев. — Прапорщик Полищук должен указать объем работ на сегодня для арестованного рядового Черкасова. Вот… По распоряжению начальника караула капитана Ходаковского, — добавил неожиданно довольный собой Нечаев.

— Эка ты навострился! — удивился Черкасов. — Младшего тебе давать пора. Чего в ефрейторах засиделся?..

— Не справлюсь я, — смутился Нечаев. — Командовать — это… Да ну… Напряг один.

— Точно заметил. Я, вон, видишь, покомандовал чуть-чуть да и бросил это дело, — Черкасов показал подбородком на не выгоревшие еще темные полосы на погонах. — А вот Тищенко — тому по кайфу! Сам знаешь — хохол без лычек, что хуй без яичек! Так где Полищук? — вспомнив о чумаходе, спросил Черкасов.

— Пьяный он. Вчера запил. Теперь до среды, не раньше… — Чумаход виновато поглядел на солдат. — Сказал, что вас приведут сегодня навоз убирать. Так я сам убрал уже, чего там… Я ж понимаю…

«Что ж делать тогда?» — задумался Нечаев.

Солнце заливало все вокруг. Даже короткие тени казались едва серыми, расплывчатыми.

— Слушай, тезка! — наклонился Черкасов к самому лицу ефрейтора и заглянул ему в глаза. — Дело на сто рублей!

Лицо его было так близко, что Нечаев мог разглядеть прорастающую на щеках щетину и даже крохотные точки вокруг тонких шрамов на подбородке и лбу. Ефрейтор попытался отстраниться, но уперся спиной в нагретую стену. Словно ожидая прикосновения, спина начала зудеть и покалывать.

С наигранным безразличием Нечаев принялся разглядывать угол коровника. Помедлив, все же спросил:

— Какое дело?

Черкасов указал глазами на бетонные плиты забора.

Нечаев покачал головой.

— Ну как? — словно не поняв, продолжил Черкасов. — Смотаемся на озерцо? До обеда часа три еще, не меньше. Тезка, не дрейфь — никто и не узнает! Полищук в загуле, помдеж Зацепин сюда и носу не покажет. А мы бы с тобой на полчасика — раз! Жарень ведь какая стоит, ты посмотри.

Ефрейтор активнее замотал головой.

— Гляди, тебя от жары паралич разбил, — улыбаясь одними губами, продолжал Черкасов. В зеленых глазах его полыхнули какие-то искорки. — Давай, а?

Нечаев, подхватив автомат, встал с лавочки. Деловито и озабоченно взглянув на часы, повесил оружие на плечо и свободной рукой застегнул пуговицы кителя. Ужасно хотелось пить.

— Раз работы нет — идем назад. Ходаковскому скажу, что управились быстро, — притопнув сапогом, словно проверяя портянку, сказал Нечаев.

— Вот ты как, зема… — Черкасов поднялся, сунул руки в карманы и склонил голову набок. — Что-то рановато ты правильным стал! Мне-то домой через пару месяцев, я почти свободный гражданин. А тебе год еще куковать. Да и потом… — Черкасов сплюнул под ноги. — Вот такие, как ты, правильные особо, и не дают жить нам нормально. По-человечески.

— Кому нам-то? — угрюмо спросил Нечаев.

— Кому-кому! Тому, кого все это уже достало! — Черкасов обвел рукой подсобные строения. — Вся эта канитель! Это нельзя, то не положено, за это в тюрьму, а за это вообще пиздец! Тебе-то что, ты родился в говне. Тебе что в колхозе, что в армии — без разницы. Казарма да коровник. И на гражданке то же самое будет. Для тебя ведь армия вроде турпоездки. Иначе бы всю жизнь и просидел в своем Мухосранске! Не так, что ли? И знаешь, что хуже всего? Сказать? Я скажу! Хуже всего, что таким, как ты, другого и не надо! Шаг в сторону сделать! Человеком побыть! Короче, распинаться перед тобой не буду. Не хочешь — сам пойду. Хочешь — пошли со мной!

Резко развернувшись, арестант, не вынимая рук из карманов, направился в сторону теплиц.

Несколько секунд Нечаев вглядывался в широкую, удаляющуюся спину, затем крикнул, царапая жесткое небо сухим языком:

— Стой!

Нечаев оттянул край подсумка и коснулся теплого ребристого металла.

Черкасов, не оборачиваясь, помахал рукой.

До боли закусив нижнюю губу, Нечаев судорожно огляделся. В окошке домика мелькнуло и скрылось лицо чумахода. У самой стены курятника, в узкой полосе тени, возилось несколько тощих и грязных кур.

— Сука ты… — едва слышно прошептал себе ефрейтор и, закрыв подсумок, торопливо побежал к забору.

Черкасов раздвигал огромные пыльные листья лопухов, открывал треугольный пролом в бетонной плите.

Подняв голову на топот, он посерьезнел лицом и прищурился. Одобрительно кивнул:

— Давно бы так. Ты вообще держись меня рядом, пока я здесь. Жизни научу. Глядишь, человеком станешь. Ну, полезли, что ли?

Черкасов улегся на спину, ухватился руками за неровный край и, подтянувшись, помогая себе ногами, протиснулся в тесную дыру.

— Давай, зема! Суй свое весло и следом лезь! — раздался из-за забора голос.

Нечаев сдвинул подсумок на живот, положил автомат у лаза, лег на землю и по примеру Черкасова вытянул себя за ограждение. Быстро присел на корточки, запустил руку в пролом и рывком вытащил автомат.

От забора начинался пологий спуск к низинке, поросшей березняком. Черкасов уже спускался, оставляя за собой полосу слегка примятой травы. Ефрейтор скорым шагом догнал его, и солдаты молча пошли рядом, отмахиваясь от мошкары. Выгоревшая трава терлась о сапоги. Из-под ног выпрыгивали коричневые кузнечики.

«А, насрать!..» — равнодушно и сонно подумал Нечаев, разглядывая редкие стволы березок.

В рощице было светло и душно. Солнце пробивало жидкие кроны насквозь, и тени практически не было.

Миновали неглубокий овраг, среди расступившихся деревьев блеснула водная гладь.

— Вот оно… — выдохнул Черкасов, стягивая китель. Барс на его плече блаженно зажмурился.

Вскоре солдаты оказались на пологом, чуть размытом у кромки берегу. Там, на другой стороне, метрах в двухстах, начинался густой лес, вплотную подходивший к воде. Здесь же росли мелкие можжевеловые кусты и выступающие по всей отмели заросли камышей.

Черкасов скинул пыльные сапоги, вытряхнул на траву портянки с влажными полосами пота. Снял брюки и «хэбэшку», потянулся, повращал плечами и улыбнулся Нечаеву:

— Раздевайся, чего ты, зема?

Нечаев покачал головой:

— Ты давай только быстро, ладно? Я тут подожду. И пойдем. А то узнают…

— Да брось ты, земель! Не парься зря. Когда еще покупаешься? Небось, не часто лазил сюда?

— Был я здесь, с Котовым. Ну, разводящий который…

— С Котярой? — удивился Черкасов. — С этим жопником ты в самоход лазил? Ну, ты, брат, даешь! Растешь в моих глазах! А с виду тихоня такой… Или придуряешься? Ну, полезли, чего ты…

Черкасов встал на изготовку, как спортсмен-бегун, и, завопив что-то залихватское, стремительно вбежал в воду, подняв огромные веера брызг. Добежал до конца отмели, нырнул, громко фыркнув, появился на поверхности, перевернулся на спину и поплыл — уверенно, быстро.

«Не убежит же в одних трусах…» — подумал Нечаев.

У самого берега в воде колыхались темные листья и мелкие палочки. Потревоженные водомерки резкими перебежками сновали среди мусора.

Ефрейтор опустился на землю, зажав автомат между колен.

На мгновение зависнув над блестящим острием штыка, изумрудным зигзагом промелькнула большая стрекоза.

— Ой, зема! Теряешь много! — раздался крик Черкасова уже с середины озера.

Ефрейтор прикрыл глаза.

Под веками, среди красных всполохов, плавали черные точки и запятые. Соединяясь и разбегаясь, они образовывали причудливые, как в калейдоскопе, картины. Неожиданно Нечаев увидел лицо мамы. Глядя строго и чуть нахмурясь, мама что-то говорила, беззвучно шевелила губами. Потом появился отец, рубящий дрова, сестра Наташка, после восьмого класса уехавшая в город, ребята со школы, станция и пятачок у остановки, где вечерами собирались, Красная площадь, не раз по телевизору виденная, и загадочные чумовые девки, бегущие плотной толпой по не менее загадочному Невскому…

— …Закемарил, что ли, зема?

Нечаев, разлепляя веки, вскинул голову.

В шаге от него, прыгая на одной ноге, вытряхивал воду из уха Черкасов.

Взглянув на часы, ефрейтор понял, что минут десять он проспал, опираясь на автомат.

По обшарпанному, в старых царапинах, прикладу деловито сновали рыжие муравьи.

Стряхнув их осторожными движениями пальцев, Нечаев с трудом поднялся на затекших ногах…

— Пора, — расклеивая пересохшие губы, произнес он.

— Зря не стал купаться! Водичка — песня просто! Эх ты, ефрюга, всю жизнь так и проспишь…

Выждав, когда Черкасов обуется и накинет китель, Нечаев отступил на несколько шагов, перехватил левой рукой автомат за цевье, правой извлек из подсумка магазин и быстро примкнул.

Черкасов замер.

Ефрейтор, держа автомат у бедра, надавил большим пальцем на флажок переводчика.

Трык-трык.

Флажок указал на положение «стрельба одиночными».

— Зема, ты чего… — судорожно и криво улыбнулся Черкасов.

Нечаев, передернув затвор, вскинул автомат к плечу.

— Не зема ты мне, — онемевшими губами прошептал ефрейтор и, мотнув стволом, еле слышно приказал:

— Беги!

Черкасов, медленно поднимая руки, оглянулся на спокойную гладь озера. Повернул серое лицо к Нечаеву:

— Слышь, тезка, остынь… Не дури. Если обиделся…

Нечаев чуть приподнял ствол и потянул спусковой крючок.

Да-дах-х-х!!! — черным облачком вырвался выстрел и разлетелся над озером, повторяясь эхом у дальнего берега.

Черкасов дернулся, но остался на месте.

— Брось оружие! Ты не понял еще?.. Тебе все! Пиздец!!! Щас на выстрел сбегутся все! Брось, я сказал! Скажешь, случайно вышло! Я подтвер…

Ефрейтор повел стволом.

Не договорив, Черкасов бросился к озеру и побежал по отмели, как и в прошлый раз, поднимая брызги.

Нечаев выстрелил, почти не целясь.

Черкасов взмахнул руками и кубарем полетел в воду. Вскочил и побежал опять, но как-то странно, боком, задирая одно плечо выше другого. Правая рука его беспомощно болталась.

Да-дах-х-х!!! — снова раздался выстрел, и на этот раз Нечаев разглядел красную взвесь, вырвавшуюся из бока бегущего арестанта.

Черкасов упал вновь, барахтался на краю отмели.

Нечаев вытер ладонь о полу гимнастерки, сжал и разжал пальцы, опять вскинул автомат.

Черкасову удалось столкнуть себя с мелководья, и он медленно, то и дело исчезая под водой, поплыл вперед, сильно забирая вправо.

Когда его голова в очередной раз показалась на поверхности, Нечаев тщательно прицелился и выстрелил еще раз.

* * *

— Закемарил, что ли, зема?

Нечаев, разлепляя веки, вскинул голову.

В шаге от него, прыгая на одной ноге, вытряхивал воду из уха Черкасов.

Взглянув на часы, ефрейтор понял, что минут десять он проспал, опираясь на автомат…

…По обшарпанному, в старых царапинах, прикладу деловито сновали рыжие муравьи…

…Стряхнув их осторожными движениями пальцев, Нечаев с трудом поднялся на затекших ногах…

— Пора, — расклеивая пересохшие губы, произнес он.

Пластиглаз

Последней у нас сегодня — литература.

Мы курим, почти не скрываясь, чуть сбоку от крыльца школы. Восьмой класс, конец апреля. Взрослые пацаны.

Тепло, орут воробьи, землей пахнет вовсю. Асфальт давно уже сухой. Снег еще лежит плоскими кучками на спортплощадке и под заборчиком школы — серый, грязный, как и сам забор.

Сверкает на солнце, сворачивая в Безбожный переулок, трамвай. Блестит витрина магазина «Овощи-Фрукты». Там всегда в продаже «Салют», по два пятьдесят.

Высокое весеннее небо.

Пиджаки наши распахнуты. Димка Браверман некурящий, но стоит с нами. Щелкает себя по комсомольскому значку.

— Ну что, весна пришла, да, Лысый? — спрашивает он профиль Ильича на железном флажке.

Ильич делает вид, что не слышит.

Ринат Хайретдинов достает из кармана синенький «пятифан», складывает его, чуть подминая, и вместо слов «Пять рублей» получается зубчатый кружок со словом «Пей» внутри.

— Медаль пьяницы! — поясняет Ринат. — Ну что, срываемся?

— Хуясе… Откуда? — говорит Вовка Конев, не отрывая взгляда от «пятифана».

Ринат улыбается:

— Где было, там нет больше, Коняра!.. Я не понял, идем или нет? Щас на обед закроют, и че потом? Их угощаешь — они мнутся, стоят тут! Чек, ты как?

Ринат смотрит на меня с надеждой. Я самый рослый в компании, и, когда мы покупаем бухло, в магазин всегда захожу я.

— Ну, давай, — легко соглашаюсь я.

Едва мы успеваем докурить, на крыльце появляется Лобзик, наш трудовик. Лысый и поддатый слегка, как обычно.

Лобзик хитро щурится, разглядывая нас, и вдруг громко, раскатисто пердит.

Мы ржем как кони.

— Че, бля, смешно, да? — обижается вдруг трудовик. — Щас отведу к директору за курение, там смеяться продолжите… Звонок не для вас был, что ли? А ну, на урок все живо! Приду проверю, у вас что щас?

— Пение, — отвечает Конев под общий смех. — А директор болеет.

— Хуение! — багровеет Лобзик. — По расписанию найду и проверю. Кого не будет — к завучу с родаками завтра.

Мы поднимаемся на крыльцо. Если на Лобзика находит «воспиталово» — туши свет…

Один за другим мы исчезаем за дверью. Я захожу последним.

Оглядываюсь и вижу трудовика. Он щурится на витрину «Овощи-Фрукты».

По дороге в класс материм Лобзика и обсуждаем сиськи Оли Подобедовой. Они у нее самые большие в классе. Наша гордость — на Подобедову даже десятый класс засматривается.

— А Чеку Танюха больше нравится — «дэ два эс», бля! — подначивает меня Конев, но мне по барабану.

Танька Оленина, конечно, симпотная, но у нас с ней ничего нет. Так, помацал ее слегонца на восьмимартовском «огоньке»…

Сисек у Таньки совсем нет, тут Конь прав.

Идем по коридору третьего этажа. С портретов на стене нас разглядывают классики. Лицемеры Толстой и Горький — сурово и осуждающе, зануда Достоевский — равнодушно. Беспутный Пушкин, специалист по женским ножкам, с интересом прислушивается. Чехов смотрит сквозь пенсне с тем же выражением, с каким осматривал, наверное, сифилитическую сыпь у крестьян в бытность свою врачом.

Из-за двери нашего класса слышен обычный на уроках Пластиглаза галдеж.

Такой у него метод — по алфавиту назначать читающего вслух. Я иду в журнале сразу после Хайретдинова и всегда веселюсь, если урок заканчивается на нем, а не на мне.

Пока кто-то читает, другие занимаются, чем хотят, — Пластиглазу на это положить. Хоть ходи по классу, что Конь или Ринат часто и делают.

Странный он, этот Пластиглаз.

Физрук говорит — контуженый. Глаз ему в Афгане не то выбили, не то осколком задело.

Пластиглаз не старый. Мужик как мужик, только квелый какой-то. И протез этот его глазной… Лучше бы повязку носил. Был бы Пиратом.

Конев, как самый наглый, стучит в дверь и всовывает голову:

— Можно?

Ответа не следует. Мы проходим на свои места. Пластиглаз даже не смотрит на нас. Отмечает что-то в журнале и своим бесцветным голосом произносит:

— Груздева, спасибо. Гусев, дальше.

Толстый Гусев, подперев руками оба подбородка, начинает бубнить вторую главу «Капитанской дочки».

Мы киваем друг другу на Подобедову — она за второй партой у окна, рядом с тощей Груздевой. Нам видна только Ольгина спина, легендарные сиськи скрыты. Но мы-то знаем, что они никуда не делись, и перемигиваемся.

Танька Оленина сидит прямо передо мной.

«Ну и пусть „дэ два эс“», — думаю я, разглядывая Танькины волнистые черные волосы. «Вырастут, куда денутся…»

Танька неожиданно оборачивается, показывает мне язык и, усмехнувшись, утыкается в хрестоматию.

Галдеж в классе стоит знатный — Гусева вообще не слышно. Пластиглаз смотрит одним своим глазом, настоящим, куда-то в окно. Другой, мертвый, смотрит в пустоту.

Солнце наискось бьет по окнам. Рамы плотно закрыты, заклеены еще с зимы.

— Спасибо, Гусев, — говорит Пластиглаз.

Гусев облегченно вздыхает, закрывает хрестоматию и укладывает на нее голову.

Ежова приготавливается читать и уже устраивает перед собой поудобнее книгу, как Пластиглаз вдруг произносит:

— Сегодня ровно пять лет, как погиб, не умерев до конца, мой друг Саша Ковалев.

Те, кто расслышал, осекаются на полуслове. Я толкаю локтем в спину Рината, трущего о чем-то с Конем, и кореш испуганно поворачивается.

Показываю ему в сторону учительского стола.

Пластиглаз встает и смотрит на нас обоими глазами. Блин, носил хотя бы очки темные, что ли…

— Саша мечтал стать музыкантом. В Афганистане он успел написать несколько песен. Их и сейчас поют там. И здесь. Те, кто вернулся…

— Э, заткнулись там!.. — шипит вдруг Бравер на склонившуюся к уху Груздевой Подобедову. — Сисек много, ума мало, — уже совсем тихо добавляет Димон, но все слышат.

Некоторые ржут, но тут же осекаются.

Подобедова окидывает Димона презрительным взглядом и отворачивается к окну.

Пластиглаз, не обращая внимания, продолжает:

— Трудно за то короткое время, что осталось у нас до звонка… Трудно рассказать вам, что за человек был Саша Ковалев. Как мы подружились с ним в учебке. И как попали в одну роту в Кундузе. Или какие замечательные у него папа с мамой. Я не буду рассказывать вам, как Саша попал в плен. Я вообще не знаю, имею ли я право рассказывать вам про него…

Голос Пластиглаза теряет свою бесцветность, дрожит.

— Его подбросили через несколько дней после взятия в плен. Ночью. Скинули метрах в двухстах от наших палаток. Часовые заметили движение, открыли огонь. «Духи» — так в Афганистане называют душманов — ушли. «Душман», кстати, в переводе означает «враг». Они нас называют «шурави», то есть — «советский». Вот так вот — мы их «врагами», а они нас «советскими». Мы для них хуже врагов. Мы для них вообще не люди.

«Хорошо, — думаю я, — историчка не слышит… Член партии, со стажем…»

— «Духи» ушли, а Сашка остался на камнях. Я долго думал… Наверное, было бы лучше, если б часовые тогда попали… Хотя бы в Сашку.

Пластиглаз говорит тихо, но мы слышим каждое слово.

— Они отрезали ему все, что можно отрезать у человека. Язык, нос… Прокололи барабанные перепонки и отрезали уши. Выкололи глаза. Отрезали половые органы… Они четвертовали его — оставили лишь обрубки вместо ног и рук. Совсем короткие… Среди них был хороший медик — перетянул, где надо, жгутами, где надо — прижег… Остановил кровь… Обколол морфием даже. Очень хотелось им, чтобы Сашка не умер.

Пластиглаз замолкает.

Никто из нас не шевелится.

Пластиглаз подходит к окну и долго — кажется нам — смотрит на улицу.

— Сашка выжил. Его отправили в Ташкент. Таких ребят, без рук и ног, у нас называют «самоварами». У которых из всего, что было, один крантик и остался… У Сашки не осталось ничего. Сейчас он у родителей, под Калугой. Я ездил к ним на выходные. Сашке недавно исполнилось двадцать пять. Это совсем немного. Чуть больше, чем вам сейчас.

Пластиглаз дергает верхний и нижний шпингалеты, рывком — слышен треск бумаги — открывает одну раму, за ней — другую.

В класс врывается шум улицы. Серый тюль занавесок выгибается парусом.

— Зачем я это вам рассказал?.. — пожимает плечами Пластиглаз и достает из кармана пиджака пачку «Родопи». Чиркает спичкой и закуривает прямо в классе, выпуская дым в окно. Весенний ветерок заносит дым обратно.

Пластиглаз разгоняет его рукой, тушит сигарету о подоконник и выбрасывает в окно.

— Наверное, чтобы вы ценили то, что у вас есть. «Капитанская дочка» очень нравилась Сашке. Он учился в педагогическом. Любил рассказывать о Пугачеве…

Пластиглаз стоит у окна, и мы вдруг понимаем, что он плачет. Своим единственным глазом.

— Урок окончен. Домашнего задания нет, — привычным бесцветным голосом говорит Пластиглаз. — Можете идти.

Никто не встает.

Мы сидим, не глядя друг на друга.

Танькины плечи — прямо передо мной — мелко подрагивают.

С улицы доносится трамвайная трель.

Карина Кретова

Высоко задравши нос

Осанка. Подбородок прямо. Нос кверху!

Слякотный белорусский февраль 1988 года.

Нам нужно двуспальное одеяло!

Этими словами 32 года назад я встретила своего мужа, пришедшего со службы, и, не дав ему переодеться в гражданку, потащила его в универмаг. Муж терпеть не мог ходить в форме по городу, настроение у него немного подпортилось, виду не подал, снисходительно улыбнулся в надежде, что в универмаге этих самых одеял не будет.

В универмаге нужных мне одеялок, действительно, не было, но была милая девушка, которая разъяснила, что в городке у ракетчиков они точно есть. Засада была в том, что в городок пропускали либо военнослужащих, и муж мог туда беспрепятственно попасть, либо гражданских по спецпропускам, а у меня такого мандата в ту пору не было! Муж обрадовался и решил повернуть домой, но я решила, что меня как жену должны с ним пропустить, вот всенепременно, ибо для чего еще жены нужны? Вот именно, для того, чтобы по удостоверению мужа можно было попасть в любой нужный магазин.

Муж не разделял моего оптимистического настроя, но спорить не стал, а, с тоской вздохнув, сказал: «Ну, если хочешь, прокатимся, тем же автобусом вернемся назад!»

У самого КПП закрытого городка автобус остановился, открыл переднюю дверь, через которую заскочил солдатик с красной тряпицей на рукаве, на которой белой краской было намалевано «Дежурный», дверь за ним захлопнулась. Медленно двигаясь по салону, серьезный боец смотрел в пропуска и удостоверения, тщательно сверяя наличность с фотографиями; подошедши к нам и глянув в удостоверение мужа, задал мне ожидаемый вопрос: «Ваш пропуск?»

Включила самую очаровательную, абсолютно голливудскую улыбку и проворковала: «А я с мужем!»

Но боец был серьезен, как пограничный столб, смотрел сквозь меня, повторил свой гадкий вопрос и, услышав в ответ: «Ну какой, блин, пропуск? Я с мужем. Мне ваши ракеты ни к чему, мне в магазин надо», крикнул водителю: «Заднюю открой!» Муж молча поднялся и пошел на выход, я засеменила за ним. Автобус, фыркнув, проследовал КПП, солдатик за ним натянул цепочку и прошел в здание КПП.

У мужа совершенно испортилось настроение, а я конкретно завелась. Вы видели локомотив? Ладно, локомотив рассмотрим чуть позже. Вагонетку! Вагонетку с углем, бегущую с террикона вниз, видели? О! Я превратилась в такую вагонетку. Нет, нет, внешне я была вполне в духе того времени и очень даже на высоте. В белых югославских сапожках на «манке», знающий народ оценит, в кокетливой шубке из искусственного канадского каракуля, индпошив, меж прочим. И в совершенно модной шапочке с дырочкой на темени, через которую был выправлен курчавый хвост темно-каштановых волос. Но… все одно — я уже стала вагонеткой!

— Так! Этот гад, который меня не пустил, еще увидит! Сейчас мы обойдем городок с тылу, там есть дыра в бетонном заборе, через нее и пройдем. А через КПП я потом выйду, высоко задравши нос! Ясно?

— Нет, не ясно. Боец был прав, что не пустил тебя! Какая, блин, дыра в заборе? Ты издеваешься? Поехали домой!

— А это сколько угодно! Вон остановка, товарищ лейтенант, можете отправляться домой! Я сама!

Мужу, видимо, не улыбалось, что я буду лазить через какие-то дыры в заборах, которые, кстати, всегда почему-то есть на особо охраняемых объектах нашей Родины, поэтому, окончательно разозлившись, сдвинув брови в кучу, он все-таки поперся за мной, ибо я уже улепетывала в сторону нужной мне дыры в заборе.

В магазине я выбрала самое красивое одеяло, а также комплект постельного белья производства дружественной нам Индии. Продавщица завернула покупки в огромный кус страшной серой оберточной бумаги, перетянула шпагатом и с улыбкой вручила этот тюк мужу. Ну да, ну да, с бумагой в стране напряженка, слышали, как же. Выйдя из магазина, муж направился к остановке, но не тут-то было! Меня уже несло по аллее в сторону КПП. Нагнав меня, мой супруг вручил мне тюк со словами: «Ну что ж ты такая упертая? Хочешь солдату рожу скорчить? На, тащи сама, я в форме, тут, блин, каждые 10 метров честь отдавать надо, а я с твоим барахлом, как идиот, иду!»

Нет, вы слышали? Солдафон! Беру тюк… Блин, тяжело! Делаю проще, сцепляю руки кольцом и тащу тюк перед собой! Асфальта я, конечно, не вижу, а зачем? Здесь везде асфальт!

Перед КПП я вышла на проезжую часть — туда, куда автобусы въезжают и выезжают, а муж отправился, как и положено, через КПП.

Боец стоял у ворот и нагло лыбился. Но! Я знала, что не выпустить меня не посмеют, ибо как же я просочилась-то в его дежурство?

Осанка. Подбородок прямо. Нос кверху! Улыбайся, улыбайся, дорогой! Не пускал? И черт с тобой, вот она я, иду назад, подумаешь! Вот с этим «подумаешь» я и приземлилась аккурат на четыре кости и тюк с одеялом, ибо натянутой цепочки я, конечно, не видела, вернее, видела минут 40 назад, но с тех пор успела позабыть о самом существовании этой якорной цепи.

Вышедший из КПП муж увидел распластанную на грязном асфальте красавицу жену, бойца, отдающего ему честь и еле сдерживающего конское ржание, и поспешил на помощь своей ненаглядной вагонетке, тщетно пытающейся подняться вместе с тюком одновременно.

Усадив в автобус свою дражайшую половину, муж с интересом наблюдал, как она пыталась прикрыть шубкой разодранные на коленках колготки и одновременно скорчить рожу в окно оглушительно ржущему солдатику.

Ближе к дому муж окончательно перестал на меня злиться и даже стал жалеть, повторяя: «Ну что ж ты у меня такая чокнутая, Марусь? Маленькая, тощенькая, а вредности бабьей в тебе тонна! Нос кверху и прет, как ледокол „Арктика“!»

Послушай бабу — сделай наоборот

Думаю, что это девиз подавляющего большинства мужчин! И только наступив раза два-три на одни и те же грабли, они согласятся, что были не правы.

А сейчас о хобби.

У каждого человека есть любимое занятие. Кто-то коллекционирует, кто-то увлекается спортом, охотой, рыбалкой, вязанием, шитьем и прочим.

О хобби своего мужа я узнала не сразу, а спустя время, когда мы прибыли на службу в Беларусь.

По приезде в Поставы, немного обжившись в общаге гостиничного типа (как у Владимира Семеныча «На тридцать восемь комнаток всего одна уборная»), обзавелись мебелью, и муж мой окинул хозяйским взором окрестные водоемы, ибо хобби у мужа было очень мужское — рыбалка.

Места там были красивейшие, и озер в округе было много. Одно, довольно большое озеро, с красивым названием Задевское, было прямо в городке, а чуть в сторону была целая череда озер Ковальки. Муж — рыбак настоящий, не признающий сетей и прочих браконьерских штучек, только удочка. Такой поединок: он и рыба!

Я тогда подумала: как-то несправедливо устроен мир. Мое хобби — вязание на спицах — не предполагает покидания дома родного, а у него хобби из дому уходить… к рыбам. Видимо, я громко подумала, потому что мой ненаглядный тут же объявил, что на рыбалку он будет меня с собой брать. Купил мне удочку и велел собираться в ближайшие выходные.

Собралась быстро, взяла с собой продукты для небольшого пикничка, купальник, коврик, чтобы позагорать было где, панаму и фотоаппарат. Муж глянул на меня внимательно и сделал мне сачок.

— Зачем?

— Чтобы тебе не скучно было, ты же на одном месте вряд ли усидишь…

Ну, что сказать… Поняла, что рыбалка — это совершенно не мое занятие!

Сидеть на месте и часами гипнотизировать удочку я не могу, как-то не пошла у меня эта медитация на воде. Поэтому решила позагорать. Опять засада — мухи! Нет, это даже не мухи, это какие-то слоны летающие, может быть, их зовут оводами, но мне было все равно. И еще всякие букашки-сикарашки из травы лезут на меня, загорающую…

Решила побегать с сачком. Носилась по лугу, переловила всех бабочек, стрекоз и кузнечиков, распугала всех пасущихся неподалеку коров, но муж сказал, что рыб я тоже распугала. И мне захотелось погрустить, ибо должна же я показать всю свою жертвенность во имя его хобби? Уселась уже было на коврике в позе роденовского Мыслителя, когда муж напомнил мне о фотоаппарате!

Схватив фотик «Смена», я начала щелкать окрестные пейзажи, неумолимо приближаясь к воде. Пытаясь сфотографировать очередную стрекозу, я благополучно провалилась в воду по колено и дико заорала, ибо какая-то тварь водяная меня грызанула за ногу, ну… или мне так показалось! Вместо того чтобы пожалеть меня, сирую, и посочувствовать, муж объявил рыбалку оконченной, и, наскоро пообедав на лужайке, мы двинулись домой.

Сделала вывод: рыбалка для меня непригожа, ибо я существо каменных джунглей города и дикая природа мне что-то не улыбается, а посему нехай муж ловит свое хобби сам, а я больше в пять утра ради всего пережитого вставать не буду! Суженый мой не возражал, и по выходным ни свет ни заря мчался на встречу с рыбами.

Спустя месяц, как-то вечером, он поделился со мной своей давней мечтой, звалась она «резиновая лодка». Я — добрый человек и люблю, когда мечты сбываются, поэтому и сказала просто: «Давай купим!» Но тут выяснилось, что это дефицит и продаются они редко. В 1988 году стоила эта лодка 96 рублей и найти ее было непросто. Диалог наш тогдашний и привел меня к сегодняшнему заголовку:

— Мужики на работе говорят, надо по местным деревням проехаться, может в сельмагах есть, туда часто дефицит подбрасывают.

— Ерунда! Надо ехать в Минск! Какой дурак в сельмаги резиновые лодки возить станет?

— Да какой Минск??? В Минске их уже бы давно разобрали! Надо в деревни ехать!

— Не поняла, в Минске все повально рыбаки чокнутые, которым без резиновой лодки не ловится? Надо ехать в Минск!

— Да не будет в Минске лодок! В деревню или маленький городишко какой надо ехать!

— Блин! А мы не в маленьком городишке живем? Где они тут, твои лодки? Надо ехать в Минск!

— Все! Решено! Завтра утренним автобусом поедем в Нарочь!

Решила не спорить. В Нарочь? Да ради бога! Нарочь — это санаторий в 40 минутах от наших Постав! С шикарным озером и весьма неплохими магазинчиками. Если не лодку, так чего-нить другое купим!

Утренним автобусом мы прибыли в Нарочь, прогулялись по лесу, но до «моих» магазинов не дошли, а споткнувшись в спорттоварах об отсутствие лодки, муж как-то занервничал и сказал: «Ну что, поедем обратно?» Пожала плечами: «Поедем, что уж!»

На автостанции муж сгонял в кассу, вернулся и с улыбкой сообщил, что время утреннее и нет резона нам возвращаться так рано в Поставы. Он взял билеты до Вилейки! Да? Ну ладно, Вилейка, так Вилейка! Через час с небольшим в Вилейке мы снова лицезрели отсутствие резиновых лодок в магазине «Спорттовары». И снова вернулись на автостанцию. Мой неугомонный снова сгонял в кассу и пряча глаза сообщил, что билеты он взял на… Молодечно! Гм… Мы катастрофически удалялись от Постав, но я решила проявить спокойствие Маргарет Тетчер! В Молодечно? Отлично. Поехали!

Еще через полтора часа мы были в Молодечно. Но здесь застряли, ибо это не совсем маленький город, и пришлось покататься по магазинам, в которых, конечно же, никаких лодок не наблюдалось. Потом я решила покапризничать на предмет того, что дело уже совсем к вечеру и надо бы хоть изредка жену кормить, иначе в ней и трех пудов весу не останется. Мы сходили в кафе, покушали. В белорусских кафе того времени по сравнению с РСФСР кормили, как в ресторанах!

Вечерело. Решение возвращаться домой мужу далось с трудом, ибо оставался еще один неосвоенный нами магазин, и он был просто уверен, что именно там его ждет резиновая двухместная подруга! А на автовокзале нас ждал сюрприз! Последний автобус на Поставы ушел десять минут назад. Я немного запаниковала, но муж успокоил меня тем, что завтра воскресенье и на службу ему не надо, поэтому рано или поздно мы доберемся до своей комнаты в общаге гостиничного типа, тем более, что есть еще железная дорога. На вокзале он как-то быстро взял билеты, два картонных прямоугольника, на которых перфоратором были выбиты какие-то буквы. Увидев название поезда, я удивилась, разве нам нужно в Полоцк? На что муж беспечно предположил: «А фиг его знает, может он крюк делает?» После нескольких часов к нам подошла проводница и сказала, что на следующей станции нам надо выйти и перекомпостировать билеты. Ни мой ненаглядный, ни я не поняли, что это значит, но проводница сказала, что это всего пару минут займет.

Поезд чихнул и остановился. Я предложила мужу сбегать одному и перекомпостировать эти самые картонки, но он всегда действовал по принципу: «Все свое ношу с собой», потащил меня к выходу. На перроне нам открылась чудная картина. Крошечная станция, на вывеске «Крулявшизна» и чуть ниже «Круляущизна», пара лавочек по бокам, звездное небо над головой, редкое мычание коров и дивный запах навоза! Очарованная увиденным, услышанным и унюханным, я с места двинуться не могла, стояла и крутила головой, стараясь стряхнуть наваждение, а муж тем временем припустил к домику с вывеской и принялся стучать амбарным замком по двери, на которой этот замок висел, в надежде, что внутри кто-то все же есть! За спиной у меня что-то громко фыркнуло, ухнуло и шипя заскрежетало. Это поезд с наглой проводницей и счастливыми пассажирами, показав нам фигу, отправился по пути своего следования в Полоцк.

Муж прекратил стучать замком в дверь станции и, подойдя ко мне, растерянно произнес: «Блин! Какого черта мы вышли…» Я спросила: «А тебе очень надо было в Полоцк?» В ответ он, глянув на меня, разразился смехом и ржал заливисто, как конь, посередь неведомой станции и вечернего мычания коров.

Какой-то пастух подсказал мужу, что нам в Крулявщине ловить нечего, а нужно добраться до ближайшего городишки. Ближайшим городишком было Глубокое. Но в ту пору автобусы туда не ходили, такси там не было в принципе, а вот на попутках — это запросто. Попуткой оказался какой-то зверски заляпанный навозом самосвал, на котором мы торжественно въехали в город Глубокое.

Ночь тем временем вступала в свои права, и автовокзал в Глубоком был закрыт. Припозднившиеся прохожие подсказали нам, как пройти в гостиницу. Бодрым шагом мы подошли к гостинице и тут выяснилось, что паспорт я оставила дома, в отличие от предусмотрительного мужа, у которого удостоверение личности было с собой! Кто помнит, не даст соврать, что раньше в гостиницу без паспорта было довольно сложно устроиться, а уж «посторонним» в один номер — и вовсе не вариант.

Полчаса позору плюс три рубля сверху, под пристальным взглядом гостиничного администратора, которая «понимающе» кивала на наши объяснения, что мы муж и жена, вот только незадача, документы жена дома оставила, — и номер с рассохшейся кроватью, тумбочкой, столом и покосившимся шкапом был в нашем распоряжении. В номере я дала волю чувствам и высказала все, что думаю по поводу мужской упертости и по поводу его нежелания обратить взор в сторону Минска! Меня выслушали молчаливо и остались при своем мнении, ибо послушай бабу и сделай наоборот!

А поутру мы первым делом посетили магазин спорттоваров в Глубоком. Но вот незадача! В те времена в воскресенье все промтовары были закрыты. Это обстоятельство внушило мужу уверенность в том, что вожделенная лодка, естественно, находится именно здесь, в Глубоком. Это стало моей математической дилеммой, я решила во что бы то ни стало доказать эту теорему МОЕЙ правоты, и через два дня, когда муж был на полетах, я самостоятельно съездила в этот город Глубокое и лично убедилась, что лодок там нет.

А спустя неделю, в следующую субботу, мы поехали в Минск. На автовокзале в киоске Союзпечати купили схему магазинов, отпечатанную на фотобумаге, и отправились-таки по маршруту мужа! Суть спора была в том, что муж предлагал ехать в магазины «Охота и рыбалка» (их было штук пять!), а я предлагала посетить магазин «Отдых, рыбалка, туризм». Потеряв четыре часа и объехав четыре магазина «Охота и рыбалка», когда до последнего автобуса в Поставы оставался всего час, муж сдался, и мы поехали в предлагаемый мною «Отдых, рыбалка, туризм». Вы видели носорога, несущегося по джунглям? Вот так напролом помчался мой муж, выйдя из троллейбуса и увидев в огромных стеклянных витринах не одну, а сразу четыре лодки на выбор!

Счастью рыбака не было предела! Я стояла, высоко задрав нос, и с чувством собственного превосходства смотрела, как радуется долгожданной погремушке мой ненаглядный. Уже сидя в автобусе, отъезжающем в Поставы, я, не удержавшись, спросила: «Ну что, послушай бабу, сделай наоборот? Мог бы еще неделю назад свою лодку купить!» На что мой нахальный муж ответствовал: «Да ладно, Марусь! Когда бы ты еще Крулявщизну увидела и на самосвале прокатилась?»

Константин Авлахов

Наше вам… с кисточкой

Самое страшное на флоте — это матрос с кисточкой…

Флотская мудрость

Думаю, вряд ли ошибусь, если скажу, что большинство, если не каждый, из родов человеческой деятельности накладывает на человека свой неповторимый отпечаток, называемый мудро профессиональными деформациями. Одним из таких сдвигов являются фобии. И в обществе, когда растроганный алкоголем и вниманием профессионал начинает рассказывать о своих, то все ему дружно сочувствуют. Заведет альпинист про лавины — и все ахают да охают, охотник начнет про медведей, которые сзади подкрадываются, и дамы — ну в обморок падать, а расскажет флотский про матроса с кисточкой — и все шепчутся, что давайте ему больше не будем наливать. Ну что может быть опасного в таком невинном сочетании? Казалось бы…

Вот многим же из вас, прочитавшим эпиграф, может статься непонятным, что страшного в матросе с кисточкой: мол, ну что такого можно натворить простым малярным инструментом. Однако жизнь военно-морская строго регламентирована, в том числе и колеры, доступные морским художникам, как и места их применения, расписаны донельзя строго. Наверное, если порыться в документах, можно найти даже точный цвет тоски, которая навевается от такой зажатости. Но матросу, ежели он предоставлен сам себе, глубоко плевать на уставы, ГОСТы, ОСТы и прочую муть неинтересную. Кроме того, чувство прекрасного в каждом отдельно взятом матросе развито настолько неприлично, что весь коллектив Русского музея воем воет от зависти. И вот однажды сочетание двух половинок ядерного заряда в виде свободного матроса и той самой кисточки рвануло и накрыло наш крейсер так, что от взрывной волны даже кенгуры в Австралии попадали. А дело было так.

Году в 96-м стояли мы в парадной линии во Владивостоке, должны были собой олицетворять всю силу и мощь Военно-морского флота, почему-то так и не сдохшего несмотря на все усилия, прилагаемые руководством свежеобразованной Российской Федерации. Ну, раз парадная линия, то надо срочно краситься: чем же еще можно мощь олицетворить? Человек, далекий от тогдашнего ВМФ, возможно, удивится, почему краситься надо именно под праздник, да еще и в парадной линии, на потеху всего Владивостока. На что я отвечу: «Ха! Кто ж нам краски в другое время даст?» В сезон, от праздника далекий, флот кормить нечем было — куда уж о краске мечтать. А тут дают, да много. Не особо важно, что это за краска и какого качества, ну не до перебирания харчами было. Дали — значит, красим! И завертелось!

Чистили, драили, шкурили, обезжиривали и красили, красили, красили. Материли друг друга нещадно, если кто влез на покрашенное и тем опошлил свежесть. Докладывали, проверяли, устраняли и снова докладывали. И так несколько дней подряд. И вот, когда этот малярный секс уже подходил к экстатическому финалу, вдруг вспомнили, что у нас не покрашена башня главного калибра. Не то чтобы она была маленькая и незаметная — очень даже сильно наоборот. Но, как единицу откровенно самостоятельную и выделяющуюся, ее все оставляли на потом. А тут уже день до парада, а пушка угнетает своей унылостью. Естественно, командир крейсера забил чоп командиру БЧ-2, тот — командиру дивизиона, комдив — командиру батареи, комбат — старшине… Короче, взаимно удовлетворены были все, кроме последних матросов, которые уже никому ничего вставить не могли и поэтому поскакали снимать свое напряжение с кисточками в руках.

Но в силу того что красили и мало спали уже несколько дней подряд, да еще и настроение у всех было сильно предпраздничное (не в последнюю очередь от бодрящего запаха свежей краски), на художников в тельняшках просто забили, предоставив их самим себе. И доморощенные мастера изобразительного искусства решили переплюнуть одним махом и Айвазовского, и Малевича. Высунув языки, они изливали на ни в чем не повинную башню все свои потаенные фантазии. Они макали, раскатывали, подтирали и трафаретили. Дети, первый раз в жизни получившие в руки фломастер, не бывают так счастливы. Выплеснувшись и отагонизировав, бойцы развалились в неприличных позах, созерцая сотворенное. Наверное, так да Винчи смотрел на Джоконду. Парни чувствовали, что вступили в вечность. Когда они налюбовались — послали самого молодого бойца доложить о совершенном подвиге. Боец метнулся кабанчиком, невнятно пискнул старшине, что, мол, тащ, готово, и растворился в бесконечных коридорах стального убийцы авианосцев. А старшина, то ли утомившись от всего происходящего был, то ли просто старый наивный дурень, теперь уж и не упомнишь, принимать работу не пошел, а сразу доложил комбату о готовности объекта к предъявлению. А комбат что, поверил старшине — на том уж и опята расти отказывались от старости его. И понеслась обратно по возрастающей: комбат — комдиву, комдив — бычку, бычок — командиру… И никто, НИКТО не удосужился проверить! А командир как раз собрал на доклад командиров боевых частей и начальников служб. Выслушав доклад командира БЧ-2, командир выкарабкался из кресла, умело изобразив величавость, и повел своих придворных осматривать свежевыкрашенный плавучий дворец. Начали с юта; хорошее настроение командира, вызванное окончанием покраски, позволило задницам моей и румына остаться невыдранными. Плавно и вальяжно промоционировали по шкафуту. Лето, июль, солнце, чайки. Девственно чистый крейсер. Благодать. И радостно поддакивающая на мелкие замечания свита уже предвкушала почти законное расслабление… Как вдруг, традиционно неожиданно, показал свою гнусную морду известный северный зверек. Уже совсем потерявшая форму и бдительность группа товарищей вывалилась из ракетного коридора на бак и увидела ее, башню.

«Ну-с-с, — шипел командир, волшебным образом превращаясь в перегретый котел: — Ну-с-с-с-с…»

А потом рвануло. Нет, РВАНУЛО! Кэп орал так, что во Владивостоке из пушки в полдень хотели было больше не стрелять, ибо какой смысл пугать воробьев вялым пуком, если в природе существуют звуковые волны куда более интересных амплитуд.

Пушка, конечно, была покрашена шаровой краской. Однако в надписи: «При вращении не ходить!», «При» было белым, «вращении» — синим, а «не ходить!» — красным. Но наибольший восторг у командира вызвали заклепочки, гаечки и болтики. Каждый из них был любовно выкрашен в ярко-красный цвет! Башня главного калибра откровенно напоминала собой издевательскую пародию на мухомор с триколором, намекающим на место производства.

Пока командир изливал плоско, хотя и громко, свой праведный гнев, я все гадал: то ли это пары краски навеяли юным молодцам грибную тему, то ли они настолько соскучились по грибочкам и прочей природе. Откровенно радовало то, что они хотя бы стволы под березку не разукрасили.

Вы спросите, что стало с командиром БЧ-2. А ничего. Что с ним будет? Крейсерская закалка!

Полуденный выстрел во Владивостоке прекращать не стали. Традиция все-таки. Да и, в конце концов, не настолько часто крейсер на рейде красится.

А вы говорите, медведь…

Александр Новиков

Полевой выход

«Господин лейтенант! Партизанский отряд имени Ли Харви Освальда по вашему приказанию построен!»

Вот так. Нормально, да? Командир полка в восторге. Замполит в ярости, хотя и общаюсь я с бойцами подобным образом только вне общих построений, с глазу на глаз, так сказать. Но поначалу мои тоже спрашивали: «А почему?»

Почему-почему… Да потому, блин, что какой я вам на хрен «товарищ»? Вы же все самоубийцы. С вашим психофизическим состоянием и боевыми навыками ехать на войну глупо. Все равно что нажраться за рулем и воткнуться в столб. И что? Горячие чеченские парни в этом виноваты? А? Поэтому мы с вами будем упорно тренироваться. То есть я превращу вашу жизнь в АД. А товарищи так не делают.

Я, сразу после того, как меня представили, прогулялся с бойцами на полосу. Отстрелялись на стрельбище, порешали тактические задачки на полигоне, и все стало ясно. Вполне себе нормальные бойцы для десантно-штурмовых рот. Для «мабуты» — вообще звери и техасские рейнджеры. Но как разведчики — полные нули. Ну я им все разложил как по писаному:

— До разведчиков вам — как отсюда раком до Пекина. Нет, отставить, Пекин близко. Как до Лондона. Поэтому будем именоваться партизанским отрядом имени Ли Харви Освальда. По вашим глазам вижу, что нужны объяснения. Объясняю. Ваши тактические решения и характер действий напомнили мне партизан где-то в Белоруссии в сорок первом. Так себя ведут пьяные, но хорошо вооруженные гинекологи в тылах дивизии СС. А имени Освальда — потому, что был в свое время такой персонаж, америкосовских президентов не любил — мама не горюй. Из винтовки по ним шмалял — у тех только мозги вылетали.

— И че делать-то? — подал голос один из бойцов, который первым осознал, что разговорами все не кончится.

— Тренироваться. Упорно. В плане тактики. Я, знаете, имею мечту — хочу Героя получить. Одна небольшая деталь: звание героя я желаю получить не посмертно. И вы мне в этом поможете. Или… Я вас сгною.

— А мы-то думали… Ну, там, рукопашка и все такое…

— Значит, так. Первое. Морскому пехотинцу думать нельзя. Если он начинает думать — это заканчивается геноцидом и массовыми разрушениями. Действовать он должен на рефлексах. И они у вас будут — это я вам обещаю. И второе. Морской пехотинец вступает в рукопашную схватку при следующих условиях: он проебал автомат, истратил гранаты, сломал нож и встретил другого точно такого же мудака на ровной площадке без камней и палок. Ясно? А по поводу партизан… Ну, если вам уж очень не по душе, могу предложить другой вариант: «Банда имени Бориса Моисеева».

— Не-е-е-е-е-ет!!! Лучше партизаны Освальда!

— Удивительно, но я почему-то с самого начала был уверен, что вам понравится.

* * *

Стоп. Тихо. Из расположения разведроты слышен звериный рев: судя по звукам, там жрут человечину. Здесь я, дорогой читатель, должен ввести тебя в курс дела и объяснить происхождение этих инфернальных воплей.

В дивизии начались сборы разведподразделений. Мы уже все нормативы сдали, морды друг другу набили, по штурмовой полосе поскакали, на всех положенных лекциях поспали, из всего, что стреляет, — отстрелялись. Ну и в заключение — в тайгу на 10 суток в войнушку играть. Ну а уже потом должно состояться подведение итогов и по славной традиции — «наказание невиновных и награждение неучаствовавших».

За день до выхода, вечером, все офицеры собрались думать. Где, как и что будет происходить. Что-то новое начальнику разведки придумывать явно будет лень, тем более что сетки на картах и кодировочные таблицы старые. Но думать тем не менее надо было много. Чтобы не уснуть, послали гонца в ночной магазин за тонизирующими безалкогольными напитками. Таковых в магазине почему-то не оказалось, и этот гад притащил водку. Мы его, конечно, отругали и с криками «ты же офицер!» отправили в магазин еще раз. Но этот удивительный человек снова принес водку. И так 4 раза. Последний заход был явно лишний. Молодой летеха из разведроты не встал по подъему и был обнаружен начальником штаба с явными признаками дикого бодуна. Вот его теперь и употребляют, предварительно изнасиловав. Я почувствовал, что сейчас начнется тотальная проверка на предмет выявления и наказания. А я, мягко говоря, стеклянный и попадать в облаву отнюдь не стремился. Разведчик я или нет, в конце концов?

— Так, бойцы, я в медсанбат за сывороткой.

— Какой еще сывороткой? На фига?

— А вдруг змея?

На лицах бойцов читаются вопросы. Да, работать с ними еще и работать, в разведке надо побыстрее соображать. Объясняю:

— Змея — в смысле, не убить, зажарить и съесть (а кстати, вкусно). А в смысле — вдруг укусит?

— А-а-а…

Но по мордам видно: мои бойцы не верят, что змея может укусить, до того как ее сожрут.

В общем, я ухитрился скрыться и не был обнаружен. Но когда вернулся, меня ждал сюрприз, и, разумеется, вовсе не приятный. Месть ниндзя в исполнении начальника разведки: пеший суточный марш 30 км. А 30 км по тайге, по сопкам да с грузом 30 килограммов за спиной и оружием — это много. Тем более, что эти 30 км меряют линейкой по карте, а в натуре выходит все 50, а дорог, само собой, нет. В общем, прошу считать меня коммунистом. Через час я сдохну, и одним коммунистом будет меньше.

Но, видимо, от страха перед смертью решение пришло почти сразу. Как только отбежали от ППД, я скомандовал:

— Взвод! Стой! Довожу тактическую обстановку. После совершения диверсии на объекте противника, прикрывая отход группы, героически погиб командир взвода. Тело героя нужно доставить на Родину.

— А может, похороним с салютом из бесшумного?

— Какой, нахер, похороним? Меня еще под Шопена в деревянной коробочке на лафете по нашему прекрасному городу таскать будут. А потом торжественно сожгут и в Кремлевской стене похоронят.

— Но, господин лейтенант, в нашем городе нет Кремлевской стены!

— Удивляете вы меня. Вы в армии, а значит — что? Значит — при необходимости у нас есть все, включая Кремлевскую стену. Нужно только найти, спиздить и принесть. Короче: рубим носилочки и побежали дальше.

Носилки срубили мгновенно. Я взгромоздился. На животе — карта и компас.

— Оружие не проебите. И аккуратнее с телом! Если укачает — порву на хрен.

К вечеру вроде пришел в себя, а бойцы, наоборот, из себя вышли. Ну, я их успокоил:

— Я вижу, что некоторые из вас затаили недовольство. Возможно, даже обиду. Как вы думаете, почему я все это делаю? Ответ прост: делаю я это из-за лени. Вижу — опять не поняли. Поясняю: когда мы с войны приедем, я хочу активно любить красивых женщин, устраивать в кабаках пьяные дебоши и ночевать пьяным в жопу в комендатуре. А с вашими гробами по всей России мотаться мне лень!!! Понятно?!

Бойцы подумали и согласились. Действительно, лучше лейтенанту быть пьяным, с бабой, в кабаке или пьяным после кабака в комендатуре, чем трястись по ухабам какой-то сельской дороги в обнимку с цинковым ящиком. Особенно если этот ящик — твой гроб.

К следующему утру дочапали. Причем с опережением графика на 2 часа. В чем секрет? А секрет прост: у меня бойцы на зарядке с бревнами бегали. Одно здоровое бревно — на отделение 8 человек (простите, морских пехотинцев).

Встречал нас «Сам» — главный «Штирлиц» дивизии на «бардаке».

— Ну что, Ржевский (это мое погоняло у начальства), алкоголь вышел?

— Товарищ полковник, как вы могли обо мне так плохо подумать?

— То есть не вышел, что ли? И вообще, тамбовский вульф тебе комрад. А твои залеты пора уже заносить в летопись боевого пути нашей славной дивизии. Ладно, слушай в карту, смотри сюда…

Если вкратце, то сценарий был простой: одни убегают, другие их ловят. Те, которые убегают, должны одну хрень заминировать и взорвать (имитация, но хлопает как 120-миллиметровый артснаряд, так и называется — Им-100). Возле места минирования нужно организовать засаду. Потом меняемся и снова играем в казаки-разбойники, но уже в другом районе. В общем, рутина. Однако в выполнение боевой задачи вмешалось абсолютно непредвиденное обстоятельство. Через трое суток всем жрать захотелось — сил нет. Просто вышло так, что сухпай на нашу группу на десять дней я получал весьма своеобразно. Вызвал меня комбат моего родного ДШБ:

— Значит, так, лейтенант, вот здесь расписываемся, вон то, в углу, забираем. И вали в тайгу на хрен с глаз моих.

Молчу. Я, видите ли, всегда лично со складскими разбирался. Знаю прекрасно, что им указы президента похрен и материальное обеспечение моих бойцов тоже волнует их очень и очень мало. Ни хера оно их не волнует, если честно. Майор все понял.

— Саня, ну надо!

Я заглядываю в коробку. Тушенки нет, от слова «совсем», сахар лишь обозначен. Каша только перловая и в самом ублюдочном исполнении — плоская широкая банка из очень тонкой жести. На вкус — оружейная смазка для консервации оружия при длительном хранении. Сухарей зато — море. Но я их не беру никогда: места занимают много, а калорийности-нажористости — ноль. Тем более что, судя по виду и состоянию, об эти сухари еще Семен Михайлович Буденный шашку точил.

— Ну что?

Я по-прежнему многозначительно молчу. Майор тяжело вздыхает:

— Ладно. Литр спирта.

Я продолжаю молчать еще выразительнее, хотя, казалось бы, уже и некуда.

— Хрен с тобой, вымогатель, два. И ни капли больше!

Я наконец нарушаю свое молчание и бодро отвечаю: «Ну ладно, товарищ майор, три так три, договорились. А чем я бойцов кормить буду?» Комбат поморщился: «Не смеши меня. А то я фотки у бойцов не видел с твоих полевых выходов».

Я вздохнул и ответил: «Ладно. Но прошу перед выходом задвинуть речугу про тяготы и лишения, их стойкое преодоление, курсы выживания, детей Поволжья и блокадного Ленинграда и все такое вот. Героическое. Чтоб скупая мужская слеза, враг не пройдет и „патриа о муэрте“».

— Да не вопрос. Строй взвод.

Короче, даже эти «слезы» уже сожраны. Но воюем-то мы, слава богу, возле моря, до берега всего километра три. А места здесь шикарные — всякие ривьеры с ниццами нервно курят в сторонке. Это я на полном серьезе: кто был в Приморье — тот меня поймет. Время года — начало сентября, то есть туристы на берегу шляются толпами. Строю взвод.

— Бойцы! Выполнение боевой задачи под угрозой срыва! Командир хочет кушать! Но сочувствующее нам мирное население наш славный партизанский отряд кормить не будет.

Голоса из строя говорят о том, что бойцы прониклись серьезностью момента и готовы к решительным действиям:

— Вот суки бандеровские!

— Нам похер!

— Спиздим!

Я вынужден вмешаться, дабы пресечь разнузданные настроения в рядах:

— Не спиздим! Этого мы по отношению к мирному населению допустить не можем. Реквизируем для нужд обороны.

Операцию разработали и провели строго по правилам всех секретных наставлений. Общая разведка района. Доразведка целей. Группы прикрытия, обеспечения, захвата. Отход и отвлекающий маневр. Группа имитации.

Образы великих полководцев витали над нами, одобрительно кивали, поднимали вверх большие пальцы, некоторые восхищенно трясли головами и, кажется, даже аплодировали. Ганнибал подмигнул Кутузову, а тот лишь скупо улыбнулся: то-то, знай наших!

Основная идея была проста и незамысловата: выявить 3–4 компании на крутых джипах (логика была основана на житейском здравом смысле: чем круче машина, тем дороже колбаса и тем больше шашлыка), потом дождаться, пока мужики пережрутся и расползутся по палаткам тиранить женщин, и тихо найти, что пожрать. Как всем прекрасно известно, в армии не воруют. В армии всегда одни проебывают, а другие — находят.

Главное условие успешного проведения операции заключалось в отсутствии собак. Ведь собаки, увы, отчего-то совсем не пьют водку, а следовательно, не теряют бдительности.

У первой группы никаких сложностей не возникло. Итогом операции стали 6 шампуров шашлыка, копченая курица, пара кило мясной нарезки. Также старший группы по рации доложил о том, что взяли какие-то бутылки. После паузы невыразительным голосом было добавлено: «Предположительно, с минералкой». Конец связи.

Вторая цель. Группу возглавил я. Осмотрелись на месте — все, что нас интересовало, разложено на большом раскладном столе. Принимаю решение: стол относим на 50 метров в кусты, собираем все в РД и возвращаем стол на место.

Вроде операция прошла идеально. Как бесшумные призраки, мы готовы были раствориться в ночи, унося с собой похищенную жратву… Но меня не покидало какое-то странное чувство, что что-то здесь не так… Стволом «Вала» отодвигаю полог палатки и натыкаюсь на мужика, который изо всех сил вцепился руками в собачью морду и сжимает ее. Оба (мужик и собачья морда) смотрят на меня с ужасом. В принципе, понятно. Рожа у меня в боевом гриме, да и вообще наша группа не выглядит очень дружелюбной и не вызывает немедленного желания пообщаться.

Да, косяк. Причем мой. Это у меня ночной прицел на автомате, и я всем командовал. Почему эта собака два часа из палатки не выходила? Ну, что делать, «успокоил» мужика взглядом. Только ушли — с третьей точки донесся дикий женский визг, переходящий в ультразвук. Да что ж такое-то?!

Справедливости ради надо сказать, что цель № 3 была самая сложная. Три джипа, семь палаток, два костра, причем один из них огромный, пионерский. Но зато по докладам на одном столе трехлитровая бутыль виски «Джек Дэниэлс» — у нее форма и этикетка очень характерная, тяжело ошибиться. То есть поляна там вполне соответствует уровню разведчика морской пехоты.

После истеричных женских воплей начинаем активный радиообмен: «Циркуляр. Группам прикрытия 1 и 2. Группам захвата и обеспечения. Группе имитации. В точку сбора. Группа прикрытия 3 — обеспечить отход группе захвата». После того как все закончилось, выяснилось, в чем было дело.

Наша снайперская пара — еврей Изя Розенфельд, мастер спорта по стрельбе, студент-годичник, и бурят Миша, который, когда родился, сразу перекусил пуповину зубами и ушел в тайгу на охоту, в костюмах гилли и с ночными прицелами на СВД вели наблюдение за объектом. Удаление 20 метров. Девушка пошла по нужде, тщательно выбрала место и… присела Изе практически прямо на голову. Дела свои сделала, стоит, заправляется. Вдруг сзади голос:

— Девушка, а вы верите в любовь с первого взгляда?

Ну, вы поняли, да? Ведь только в этом месте и именно с этого ракурса у женщины можно разглядеть богатый внутренний мир и тонкую душу — вот мой боец и не выдержал. Романтик, мать его.

Девушка оборачивается и видит Изю, который лыбится и рукавом мокрую рожу вытирает, которая, к слову, тоже покрыта боевым гримом. В ночном полумраке — зрелище то еще. Вот тут-то мы и услышали тот самый пронзительный вопль баньши, от которого даже мне стало не по себе.

В общем, ломанулись в тайгу, за сопкой отдышались. Строю взвод: «Равняйсь! Смирно! Личному составу первой и второй групп за успешные действия при проведении реквизиции объявляю одно ненаказание!»

Так, к слову, это очень круто — намного круче, чем пошлая благодарность. Так, дальше:

— Младший сержант Розенфельд! Выйти из строя. Гимнастическую позу «ласточка» принять! Спинку дай, спинку! Все видят птичку? Вот эта птичка чуть не обосрала нам всю малину!

В общем, нормально поужинали, хотя, скорее, позавтракали. И отправились воевать дальше.

Но приключения наши на этом не закончились. Через два дня встретили бабушку с лукошком. На привале были, она на нас и вышла. Да нет, нормально все, охранение ее давно пасло. Идет себе бабка, угрозы выполнению задания не представляет. Отчего бы и не пообщаться? Но пулеметчик наш и тут сумел отличиться. «Разговор по душам» с бабулькой у него получился примерно таким:

— День добрый, сынки!

— Здорово, мать!

— Что, ученье у вас? Гоняють по тайге горемычных?

— Да нет, мать. Служба задолбала. Офицеров постреляли на хрен, теперь по тайге бандитствуем. У вас в деревне девки красивые? А то у нас была одна туристка на всех, да вчера издохла. Так что своим скажи, чтобы не разбегались. Утром грабить придем, а то днем жарко. У тебя, кстати, деньги есть?

У бабушки от таких заявлений глаза становятся квадратными и размером с телевизор, диагональю пятьдесят дюймов каждый.

— Ладно, мать, давай! Тут туристы недалеко, пойдем грохнем. А то сегодня с утра только двух охотников убили.

Ну, мы поржали и пошли дальше. Как же я эту бабулю недооценил…

Через два дня войнушка кончилась. Мы всех победили, а разведроту — так вообще урыли полностью. На десерт остался только марш в ППД, 17 километров — ерунда совсем. Сидим на поляне возле дороги, отдыхаем. Вдруг подлетает «Урал». Из него менты посыпались горохом и слышны команды типа: «В связи с опасностью банды — при обнаружении открывать огонь на поражение, живыми в плен не брать!» Ну, может, не так сурово, но близко. Ну, ни фига себе, что-то интересное мы явно пропустили, надо бы пойти узнать.

Выхожу из кустов (нас-то с дороги не видно было). Здоровенный майор-омоновец карту вертит. Подхожу к нему:

— Шалом!

— И тебе не хворать. Ты кто? Откуда? Зачем?

— Лейтенант. Морпех. Учения.

— А, понял. Смотри, есть сигнал: дезертиры вооруженные. Видели здесь и здесь. А вот тут собака след потеряла.

Ага. Смотрю внимательно: ну, точно, мой маршрут. А собака след потеряла, потому что учились «восьмерки» крутить, — собака след теряет и ходит по «восьмерке». И по ручью я прогнал с километр просто потому, что на марше бойцы пиздели и курить пытались. Майор продолжает:

— Ты смотри, аккуратней. Они уже «туеву хучу» народа положили. У тебя рация есть? Какая частота?

Вот, нужна ты мне, собака лесная…

— Да, рация есть, но батарея дохлая. Работает только на прием.

— Ну, ладно, давай!

Позже я узнал, что эта мама Буденного ментам рассказала. «Пензию за два года отобрали — это раз. Снасильничили, ироды, — это два. А евонных командир — аж два раза».

В общем, бежали мы до ППД очень быстро. Влетаем в казарму, а дневальный мне с ходу:

— А вам в штаб, срочно!

Ну всё! Вот и пришел ко мне военно-морской зверь — черный песец. Начальник штаба посмотрел на меня дружелюбно и ласково, как солдат на вошь:

— Только не говори мне, что это не ты. Только у твоих бойцов такое же дебильное чувство юмора, как и у их командира! Ты понимаешь, что творится?! Все менты на ушах! Комендант гарнизона от дивизии полк требует для прочесывания! Полк!!! Господи, ну почему вы эту бабку просто не убили? Ты че, вообще берега потерял?! Кого ментам сливать?! В общем, так. Ты со своими партизанскими ублюдками на неделю — на хер из ППД. На разгрузку угля!!! Всего, какой найдете! А если не найдете, то на шахту! Накопать, привезти и снова — грузить!

Ну а что, нормально так погуляли…

Один день из жизни авиационного наводчика

— Где я? Что я? Почему я?

Мысли бились изнутри о стенку черепа, причиняя невыносимую боль. Во рту было сухо, как в чеченском зиндане, а привкус был такой, как будто в нем держали стаю кошек. Глаза я пока не открывал, опасался. Я понятия не имел, где сейчас находится мое отравленное алкоголем тело, и не был уверен, что хочу это узнать.

— Разрешите ворваться?

До боли знакомый голос.

— Разрешите обратиться к господину лейтенанту?

Я с усилием разлепил веки. Ф-у-у-у… Слава богу, я в палатке спецназеров, а передо мной стоит мой боец.

— Господин лейтенант, вас в штаб группировки! Срочно.

— Кто? Зачем?

Думать, а тем более говорить было больно.

— Комбат говорит — пойдем работать с вертушками. Далеко.

— Понял, ща приду. Минералка, душ, бриться, кефир. Последовательность не нарушать. Свободен.

— Бля, поручик, чем ты своих кормишь? Ни хера себе, лосяра!

— Это радист. Он не вашу «мыльницу» таскает, а наш родной пейджер в противотанковом исполнении, плюс дополнительная АКБ, вот и считай, какой вес, кроме оружия и экипировки. У меня их двое, еще пулеметчик, ну вы сами видели. Кстати, а было-то вчера? Ничего не помню. Ну мы и дали…

Спецназеры восхищенно закатили глаза и хором затянули:

— О-о-о-о-о!

— Как он пел! Как он пил!

— Ты вообще к артиллеристам собирался в гости с целью захвата гаубичной батареи. Хотел, если точно помню, «по Кремлю уебать». Тебя наш командир выручил — налил штрафной стакан «с горочкой», ну ты и опал как озимые. Командир даже речь над твоей ужратой тушкой задвинул. Спи, мол, спокойно, дорогой товарищ, — за тебя отомстят.

— А, понял, кто у нас подрывом боеготовности подразделений морской пехоты занимается. Всё, счастливо, похмеляться не будем, я пошел чечена воевать.

Как это ни банально звучит, со спецназом я крепко подружился после обычного мордобоя. Дело было так. На выходе из магазина меня сильно толкнул какой-то военный — плечо не убрал в проходе. Погоны голые, да и вообще на комке ничего нет. А мы только-только приехали. В ППД у нас совсем другие порядки.

— Э, боец, ты че, глаза потерял?

— Чо-о-о-о-о-о?

Сказано это было сквозь зубы, с презрительной мордой. Ну всё. Это вообще даже не грубость — это полный песец.

Держи. Тресь. Бах. И понеслось…

Боец оказался очень вертким и биться умел. Короче, рожи друг другу помяли немного.

— Отставить!!! Смирно!!!

Рявкнул незнакомый майор.

— Умыться! После ко мне, оба!

Это оказался командир офицерской группы спецназа. А боец, с которым я по незнанию схлестнулся, был его подчиненный лейтенант. Они частенько по периметру без знаков различия и нашивок рассекали — шифровались, им положено. Ну а у нас был «боевой комок» и «для периметра». После того как помирились, как положено, перешли непосредственно к братанию. Ну а потом к совместному ужину под девизом «ЗА СОДРУЖЕСТВО РОДОВ ВОЙСК».

Ну и в дальнейшем продолжили дружить на взаимовыгодной основе. Я, к примеру, через них всяческие «неуставные» элементы экипировки добывал. Хотя их зампотыл, когда меня со взводом на периметре встречал, экипированных для выхода, очень внимательно рассматривал, с подозрительной мордой, но ни разу за руку не поймал. Как-то даже вопрос задал.

— Слушай, а откуда у вас эрпээски?

— Трофеи, тащ майор.

— Странно. У наших на прошлой неделе все РПС (ременно-плечевая система) «погибли в бою», такие же, как у тебя.

Ну а они почему-то без артмастера (специалиста по ремонту стрелкового вооружения) приехали, а тут я. Я вообще фанат оружия, вот и пригодилось. А еще мне удалось с местными познакомиться, чисто случайно: чабаны баранов пасли возле дороги, а мы мимо на БТР проезжали, ну и купили у них барана. Просто за копейки. Он (в смысле чабан, не баран) тут же его разделал, шкуру и голову забрал, сказал, что хозяину для отчета — типа вояки машиной задавили. Плюс дальше по побережью, километрах в двадцати, был браконьерский поселок, мы там икру покупали. Цены были не поверите — десять баксов литровая банка. А осетрину вообще просто так отдавали, в нагрузку, в любых количествах. Еще и вином я под Ботлихом разжился. Одним словом, поговорка, что путь к сердцу спецназовца лежит через его желудок, оказалась абсолютно верна.

А в тот раз я вообще на секунду заскочил к ним в палатку в зарядку аккумуляторы для ночников поставить. Моя вся занята была, мы только накануне с «прогулки» вернулись. А по телевизору в этот момент шли новости, и ЕБН говорит: «Мамой клянусь, в Чечне ни одного российского военного нет». А в то время, в сентябре 1999, в чеченских горах от всяческих спецназов и разведок просто не протолкнуться было — мне кажется, что даже духов на тот момент по горам бегало меньше. Ну как после этих слов не выпить…

В общем, примерно через полчаса я стоял на КПП в ожидании дежурного БТР — в Махачкалу ехать. Был я выбрит, подшит и поглажен. Вид имел лихой и придурковатый, чтоб разумением своим не смущать начальство. Нет, вы не подумайте ничего плохого: в те времена я не сиротой служил — у меня было очень много «отцов-командиров» и «матерей-замполитов». Так что знаки полового внимания за отсутствие на утреннем разводе мне были оказаны в полном объеме. Но что было — то прошло, не целый же день из-за этого переживать?

Прибыл я в штаб, представился дежурному, предъявил документы, прошел в кабинет. Снова представился уже присутствующим в кабинете. Вот тут-то я и напрягся. В кабинете было необычайно людно. Помимо авиационного начальника и начальника штаба, были там «штирлиц» группировки и какой-то полковник без знаков принадлежности и с очень характерным цепким взглядом. Короче, «рожа фээсбэшная», а кто немного послужил, тот прекрасно знает, что от «гэбья» ничего хорошего ждать в принципе нельзя, а уж когда они тобой интересуются — то тем более. Если уж эти ребята уделяют тебе особое внимание, то это они сто процентов или посадить тебя мечтают, или уговорить героически погибнуть за Родину. Забегая вперед, скажу, что так оно примерно и вышло.

— О, а вот и он, я вам только что про него рассказывал.

Это «штирлиц» голос подал. С такой сладенькой улыбочкой.

Ну все, думаю, дай бог, чтобы только на нетрадиционный секс раскручивали, а то сейчас точно будут подписывать на предмет «похищения Масхадова».

— В общем, так, лейтенант, довожу тактическую обстановку…

Я вам весь этот ужас подробно описывать не буду. Перескажу вкратце.

В наикрасивейшем месте (аэрофотоснимки прилагались), в горах Кавказа, в самом сердце ареала обитания гордого чеченского народа, сидел в своем тренировочном лагере и точил свой фамильный кинжал один известный мюрид. И задумали коварные гяуры, сиречь юго-западная группировка войск, его извести. Для этого решили они послать в это ущелье шайтан-арбу летающую (боевой вертолет МИ-24). Да не один, а целую стаю (эскадрилью). А чтобы знали погонщики этих птиц железных, Аллахом проклятых, где мюрид отважный со своими кунаками верными у друзей своих арабских боевое слаживание проходит, приказали своему демону (командиру разведывательного взвода лейтенанту Новикову) со слугами своими верными к лагерю тренировочному мюрида прийти тайно, все высмотреть и стаю эту проклятую навести.

Вот такая сказочка для младшего школьного возраста.

— Ну, что думаешь?

— А что тут думать, так и знал, что меня обязательно наградят, но непременно посмертно. Да, кстати, слышали — наш главком же по телику сказал, что в Чечне никто не работает? Чтоб мне больше ни разу рюмку не поднять, говорит. Стаканом, говорит, клянусь.

Все в кабинете переглянулись. А «штирлиц» весело сказал:

— Ты, это, говори, да не заговаривайся. Че, прям стаканом?

— Ну.

«Штирлиц» хлопнул себя ладонью по лбу:

— Так он же бухой был! Так, ну а серьезно?

— Товарищ полковник, мы, батальонная разведка, подчеркиваю — БАТАЛЬОННАЯ, мы работаем в ближних тылах, здесь своя специфика, это не лучше, а может, даже и хуже, чем глубокие тылы. Но вот это — это же для спецназа задача. А мы не спецназ — мы такому не учились.

— Да в разгоне все. А нам срочно надо. Да и вертолетчики тебя хвалят. Причем «афганцы».

— Вот только не надо со мной в психологические игры играть. Не первый день, да и не первый раз воюю. Озадачьте спецназеров, пускай сходят адресно и одвухсотят.

У них, кстати, в то время на вооружении В-94 стояла, калибр — 12.7, прицельная дальность — 2000 метров. Правда, конструктивное решение, мягко говоря, странное. И глушит очень сильно. У нее дульный тормоз очень внушительный, и поэтому звуковая волна назад идет и стрелку прямо по ушам бьет. Но убойная штука, в полном смысле этого слова. Мне под Ботлихом дали с ней поработать. Только я корректировщика их попросил помочь с поправками, я таблиц для нее в глаза не видел. Так когда из этой винтовки по цели работаешь, главное — попасть. В любую часть тела. Сзади цели аж облако красное вылетает. Вот она-то для таких заданий — самое то.

Да и сами эти офицерские группы — это команды отмороженных. Они даже живьем из Чечни духов таскали. Нет, вы только представьте себе задачу: не завалить наглухо, а выкрасть, причем не из библиотеки же имени Ленина, а из аула какого-нибудь, и дотащить потом до места. Это совсем другой уровень, это я вам точно говорю.

— А отряд его тоже они двухсотить будут? А так двух зайцев убьем. Да и авианаводчика у них сейчас нет, трехсотый.

Ну да, в разгоне, как же. Я же с ними еще несколько часов назад квасил напропалую. Хотя я же не знаю, какие им задачи поставили и на какие сроки, мне ведь не докладывают. А к выходам тоже готовиться надо. Это вам не «Art of War», где какой-нибудь Рэмбо женщину любит, не снимая разгрузки, и параллельно из крупнокалиберной снайперской винтовки за три километра басаевых толпами валит да еще одновременно сверхсекретную операцию на карте думает.

— В общем, так. Срок тебе на подготовку — сутки. Или тебя по уставу застроить? И боевой приказ по всей форме отдать?

— У меня с экипировкой трудности, да и оружие у меня далеко не все под эту задачу, про патроны снайперские я вообще молчу, плюс рацию обещали поменять еще черт-те когда и «Историк» (ЗАС) выдать!

Говорил я дрожащим от слез голосом, шмыгал носом и чуть не расплакался. Посмотрите, мол, какая я сиротинушка.

Все полканы хором заржали.

— Ладно, сирота казанская, ехай на склад, я позвоню. Только не наглей, что надо — получишь. Из того, что есть. Но не сверх штата, строго на обмен, понял?

Слеза в голосе у меня моментально пропала.

— Хорошо, давайте тогда и с вещевиками разберемся. У меня к ним куча вопросов.

— Так ты же не у нас на довольствии стоишь?

— А там, где я на довольствии состою, мне таких задач не ставят. У меня там, может, должны сплошь высадки с моря быть с целью захвата и удержания плацдарма. Да и вообще, где мой БДК? Качните люстру, жить без качки не могу!

Когда все отсмеялись, «штирлиц», вытерев слезы, сказал:

— Всё, поручик, вали на хер отсюда. Завтра я у тебя. Буду вас с вертолетчиками инструктировать до потери пульса.

— Так че по вещевикам-то?

Он махнул рукой: мол, иди грабь, мародер.

На периметр за Изей и своим «замком» я слетал мгновенно. На склад мы ворвались как монголо-татарская орда в тихую русскую деревню. Наступил мой звездный час. Нахапали мы столько, что можно было бы не только до Ведено, но и до Берлина дойти.

После возвращения в ППД в Каспийске я построил взвод.

— Значит, так, нам поставлена боевая задача. Но операция настолько важная и секретная, что сказать вам я не могу ни слова. Поэтому буду показывать — смотрите сами.

С этими словами я протянул бойцам карту.

Идея заключалась в следующем.

Мы десантируемся с вертушки (МИ-8) посадочным способом. (Ах, как бы хотелось написать «парашютным», ночью, из стратосфЭры. Ну, чтобы как в кино. Но пишу, как было, бог с ним.) Высадка за тридцать километров от предполагаемого района цели. Совершаем марш примерно за сутки. Это ведь горы: если по карте по прямой пять километров, то идти можно и три дня запросто. Проводим доразведку цели (1–2 дня). Вызываем авиацию. Наводим, корректируем. После чего бежим, закинув рога за спину, в точку эвакуации, примерно десять километров. Вроде бы ничего сложного, но если спалимся… Это все, гонять нас по горам будут азартно, со свистом и улюлюканьем.

Бойцам заметно взгрустнулось, и они были правы. На самом деле, то, что нам предлагалось сделать, было сродни тому, чтобы тормознуть на дороге автобус с ОМОНом, зайти в салон, выкушать из горла бутылку водки и громко объявить: «Менты — козлы!»

Ну да ладно, как говорится, «не боги горшки расшибают» и «глаза боятся, а ручонки воруют».

Метнулись на стрельбище, привели к нормальному бою новые автоматы. Наконец-таки поменял наши АКС-74 на АКМС. Калибр 5.45 — это для боя где угодно, только не в лесу. Начали экипироваться. Боеприпасов решили брать по восемь снаряженных магазинов и столько же патронов с собой в рюкзаках. Снайперская пара «паковалась» самостоятельно — я вообще к ним не лез. Они сами с усами, тем более Изя снайперских патронов намародерил и теперь над каждым трястись не будет. Дополнительно взяли по четыре гранаты Ф-1. У пулеметчика две запасные коробки на 100 патронов. Пулемет в таких случаях хорош, когда прикрывать отход надо, если тебя обнаружили и, мало того, сейчас еще и догонят. Кроме того, во взводе два АС «Вал» и на двух автоматах ПБС (патроны к ним УС тоже выгрыз), они еще и с ночными прицелами.

Тут надо заметить, что есть старое правило: «Стреляющий разведчик — мертвый разведчик». Основная задача разведподразделений — именно разведка, а не ведение боевых действий в тылах противника. То есть сходить посмотреть, а затем стукануть любимому командованию, где, когда и чем занимаются плохие мальчики. И если вы услышите в чьих-то рассказах, что когда он служил в разведке, то валил духов батальонами, пожмите ему руку. Бывают, конечно, задачи на захват пленных или документов и образцов вооружения и техники, но редко.

Ночной бинокль я решил не брать, НСПУ его нормально заменяет, а бинокль здоровенный, особенно в коробке для переноски. Сухпаи, как обычно, раздербанили. Взяли только каши: гречневую (у нее нажористость большая) и рисовую (в ней углеводов больше — это при физических нагрузках хорошо) — по 10 банок каждой. В общем, нормально.

Тут еще замечу: не знаю, у кого как, но я методом проб и ошибок определил, что у моего взвода «автономность» — десять суток. Это если активно боевую задачу выполнять на сильно пересеченной местности. Во-первых, носимый запас продуктов ограничен. Во-вторых, после десяти дней бойцы просто начинают сдавать: усталость накапливается, внимание притупляется. Ну, не знаю, это чисто мой взгляд, может быть, у кого-нибудь по-другому.

В общем, в отведенное время уложились, за сутки подготовились. Я еще своему организму «техническое обслуживание после пьянки» устроил — 30 таблеток активированного угля (в три приема по 10 штук, с интервалом в 2 часа). Лично мне очень сильно помогает. Хотя… В ППД была одна медсестра, я ее… ну, я с ней… ну, в нашей санчасти она работала, короче. Так вот, она мне в этих случаях капельницу ставила — три флакона физраствора с витаминами. Тоже ничего, помогает мгновенно.

Уходили прямо с периметра на МИ-8, без «крокодилов» сопровождения. К точке высадки подошли, когда только небо сереть начало, до восхода еще около часа, наверное, было. Подошли вообще с другой стороны, да еще три раза имитировали посадку. Хрен поймешь на звук, кто, где и зачем здесь шляется. Высыпались с зависшей вертушки. Тут очень быстро надо, и «слоны» должны последними выходить. Когда высаживаешься из зависшего вертолета, он высоту набирает, так как легче становится, и если все медленно делать, то последний с такой высоты прыгать будет, что может ноги себе переломать.

Но до цели нам еще около 30 километров пилить. Шли ходко: где-то 3–4 километра в час. В разведке по-другому и не ходят. Это все-таки не спортивное ориентирование. Тут и тропу нельзя «бить», и «сторожко» передвигаться надо. Да там много тонкостей, это отдельную книгу надо писать. Кроме того, Кавказ — это «старые» горы, сильно поросшие лесом. Да и не пустые мы. Но ничего, успели. За световой день дошли до точки «по-тихому». Еще и время оглядеться осталось.

Сколько я фильмов видел: что американских, что французских, что российских и советских, типа наткнулись на пастушонка, пожалели, он всех сдал, всех грохнули. Не верьте. Бред полный. Тем более что в Чечне нет понятия «дружественное население». И если вы встретили на горной тропе старенького дедушку в папахе, не обольщайтесь. Просто он прятаться в кустах с пулеметом не может по состоянию здоровья. Там в каждом ауле, через дом, для русских рабов зинданы. Чеченов делили на плохих (живых) и хороших (мертвых) вне зависимости от пола и возраста. А по-другому — никак. Хочешь выжить — должен думать только так. Народу, который с этой точкой зрения не согласен был, погибла уйма, точнее, почти все.

В районе цели все было намного проще. Там много пионерских лагерей было, и все эти постройки духи для своих баз приспособили, пока наша авиация все это не разнесла. Так что нам сами духи задачу значительно упростили. Всяко лучше, чем в горах их лагеря искать.

Посадил я снайперскую пару в наблюдение. Они за сутки все, что надо, выявили. Сам к ним сползал, посмотрел. Хорошая позиция. Можно было и поработать эффективно — вот фээсбэшник обрадовался бы, тем более и цели его — вот они, в героических позах перед строем. А вот НЕТ ВАМ, господин полковник! Я у себя один. Так что если стране нужны герои, то это не по адресу. Шансов выжить у нас в таком случае не просто ноль, а уже какие-то астрономические отрицательные величины.

Ну, в принципе, все ясно, пора звать волшебников в голубом вертолете, которые прилетят и покажут кино «джихад-пиздец» онлайн. А вот здесь самое интересное и начинается. Связаться тоже не так просто — горы. Отправил радиста с напарником и еще одной парой для страховки на соседнюю высоту, и он потопал, напевая себе под нос: «Хуже гор могут быть только горы». Антенну нужно было развернуть как можно выше, потому что проходимость радиоволн плохая — здесь радист знающий нужен.

За ночь управились. Луна была полная, в горах воздух чистый, для ночника идеальные условия — хоть иголки собирай.

С утра пораньше прилетели. Можно сказать, испортили завтрак и настроение на весь день тому, кто не умер. Долбили нурсами. Каждый по два полных пакета выпустил чуть ли не в упор: пилоты все старые, некоторые еще в Афгане летали, я бы не удивился, если бы мне сказали, что они еще перед вылетом «ополлитрились» каждый. Сам один раз был свидетелем. У «афганцев» это, по-моему, был обязательный ритуал. Потом эту кашу из тел и битого кирпича еще раз замесили из «крупняка». У МИ-24 в носу стоит четырехствольный пулемет калибра 12.7. Картинка получилась — загляденье.

Мне показалось, что до точки эвакуации мы не бежали, а в нее телепортировались. Оно и понятно: если у тех парней, кто умудрился выжить, радиосканер есть, да еще с функцией триангуляции (или как там она правильно называется, напомните, я по образованию «быдло окопное»), то за нами сейчас как минимум два аула ломятся, причем в полном составе, даже с грудными детишками в колясках.

Но ничего, успели. Погрузились. Улетели.

Сели прямо на периметре. Благо, выход с «доставкой на дом». Нас уже ждали те же. Подошел, доложился по уставу.

— Ну, как оно? Давай вкратце подробности.

— Есть! Значит, так: пули свистели над нашими головами…

— Стоп! Не так подробно.

— Боевую задачу выполнили полностью. Не обнаружены. Цели наблюдали.

— И даже этого? — вклинился фээсбэшник.

— Как вас. Видел в оптику с дистанции 400 метров.

Рожа погрустнела. Вот ведь тварь такая. Он реально недоволен, что снайпера не работали. По морде видно, что, дай волю, он бы нас всех на этого ублюдка поменял. Нет, никогда и ни за что не буду я в этих конторах работать: что ГРУ, что ФСБ, что бы ни предлагали. Ну его на фиг. Тут тебя на раз-два-три: «В целях обеспечения борьбы…»

Вот такой получился выход. Все прошло штатно и ровно. Даже скучно. Мы ни разу не выстрелили. Хотя, когда все грамотно спланировано, так и должно быть. Так что, дорогой читатель, запомни, что за каждым геройским поступком стоит чей-то косяк. И если кому-то дали Героя, то, сто процентов, кого-то другого нужно отдавать под суд.

Вы можете подумать: «Что-то я не понял! Он, бля, чем на войне занимался?! Пишет здесь про какие-то турпоходы!»

Ну, бывает на войне всякое, конечно, — бывало и по-другому. Как-то раз огреб по полной, причем единственный со всего взвода. Три раза за один день шкуру продырявили… Но об этом я вам уже рассказывал.

Павел Ефремов

Мимоходом. База. Пирс. Компрессор. Море

…Начальник имеет право отдавать подчиненному приказы и требовать их исполнения. Он должен быть для подчиненного примером тактичности, выдержанности и не должен допускать фамильярности и предвзятости по отношению к нему. За действия, унижающие честь и достоинство подчиненного, начальник несет ответственность.

Подчиненный обязан беспрекословно выполнять приказы начальника…

Общевоинские уставы ВС РФ

Октябрь. 9-й пирс. Субботний вечер. Дежурю по кораблю. Вахта, конечно, собачья, в выходные-то, но, с другой стороны, вполне нормальная, потому что спокойная. Все отдыхают, зона безлюдна, и только на пирсах изредка заметно кое-какое вялое движение. Отработки вахты закончились, журналы заполнены, личный состав давно отправлен в казарму и на борту только вахта. Старшим на борту старпом, поэтому самое главное в жизнедеятельности подводного крейсера — это тишина и отсутствие каких-либо лишних звуков и шумов в отсеках, особенно в 4-м. Старпом и так любит поспать, а уж в ночь с субботы на воскресенье даже питается в каюте, не вставая со шконки, и, словно древнеримский патриций, умудряется выцеживать тарелку борща, не поднимая головы с подушки. Словом, безмолвие, спокойствие и умиротворение. К пирсу пришвартованы только мы, на соседнем пусто. Оставляю в центральном посту мичмана, выползаю на воздух перекурить. Во всей видимой части зоны никого нет — только одни глупые бакланы бездумно крякают, кружась над мусорными баками. В задумчивости дымя сигаретой и размышляя о вечном, меряю шагами пирс и незаметно добредаю до КДП. И тут, как назло, прямо перед воротами с визгом и скрипом тормозит уазик, из которого высовывается бодрое и очень живое лицо начальника штаба флотилии контр-адмирала Совкачева.

— Офицер… сюда… ко мне…

Даже не пытаясь изобразить строевой шаг своими «тапочками с дырочками» — торопливо семеню к воротам. Совкачев — мужчина статный, моложавый, с черными волосами, чуть тронутыми благородной сединой, — словом, внешность прямо-таки образцового флотского военачальника с плещущимся в глазах недюжинным интеллектом. Одновременно с этим он всегда и везде матерится так грозно и изощренно, что у лейтенантов в начальной стадии кратковременно проявляется энурез и пропадает потенция, а старые мичмана, еще помнящие послевоенные годы, ностальгически смахивают слезу.

— Товарищ адмирал, дежурный по ракетному подводному крейсеру «К-…» капитан-лейтенант Белов!

Адмирал еще совсем недавно был нашим командиром дивизии, меня в лицо помнит, а потому совсем по-родственному, пропуская процедуру подавления личности погонами, выпрыгивает из машины и, указывая адмиральским перстом куда-то в сторону берега, коротко приказывает:

— Белов, чтобы вот этой х… и завтра утром здесь не было!

Смотрю в ту сторону, куда указывает начальник. Там, у каменного забора, стоит чуть перекошенный компрессор на четырех колесах.

— Товарищ адмирал… а куда его убрать-то? Это же базовское хозяйство… Меня же потом…

Адмирал нетерпеливо перебивает:

— Белов, бл…! Да эта хрень с колесами здесь уже лет двадцать стоит. Я ее еще старшим лейтенантом помню… Убрать на х…! Если что, ссылайся на мой приказ и гони всех в… Туда же! Задача ясна? Утром проверю!

В общем-то, он прав. Я и сам этого «железного коня» помню еще с курсантской практики. Сколько служу, столько и стоит он на одном и том же месте, а матросы с береговой базы, периодически красящие в зоне все, что не двигается, приноровились заодно с заборами и стенами и его покрывать серой, цвета фашистского мундира краской, да так, что он уже давно слился с общим фоном зоны, органично вписываясь в общий пейзаж.

Адмирал стремительно скрывается в машине, которая газует и улетает куда-то вперед, к воротам из зоны. Адмиралу хорошо. Он приказ отдал и испарился в даль поселковую. Все издержки по его выполнению достаются мне. Выхожу через КДП, чтобы осмотреть объект. Вблизи компрессор оставляет гнетущее впечатление трагического памятника прошлых войн. Он явно нерабочий. Его, судя по всему, не двигали с места и тем более не запускали уже минимум лет десять. Попытался поднять кожух. Не получилось — он накрепко приклеился многолетней краской и открываться не желает. Наконец, отогнув край, выясняю, что агрегат работать не может по определению. Внутри практически ничего нет. Все внутренности, видимо, сперли предприимчивые береговые механизаторы, скорее всего еще во времена дорогого Леонида Ильича. Начинаю мыслительный процесс. Экипаж в казарме, подсменная вахта, похоже, уже рассосалась по кораблю, зарылась в тряпках и давит массу по полной, то есть людских ресурсов нет и до утра не будет. Да и куда эвакуировать эту рухлядь, я пока еще не решил. Потому, посчитав, что утро вечера мудренее, я отправился обратно на борт корабля в центральный пост бдеть вахту и обдумывать судьбу несчастного компрессора. Как раз к двум часам ночи меня и осенило…

В пять часов утра мой помощник старший мичман Мотор поднял меня со шконки, после чего я растормошил четырех бойцов из турбинной команды, стоявших в этот день на вахте. Турбинистов я привлек к выполнению своего плана исключительно по прозаическим причинам. Были они из моего дивизиона, а потому секретность намеченного мною деяния была бы соблюдена на все сто процентов. Бойцы поворчали и, напялив ватники, выползли вместе со мной на пирс. Там я припер к рубке верхнего вахтенного, предварительно выведенного из сомнамбулического состояния парой пинков, и, стращая всеми немыслимыми наказаниями, взял с него слово, что он ничего не видел, ничего не знает и вообще, кроме как на ствол автомата, последние два часа не смотрел. А затем я вывел свою команду за КДП…

Моя идея была проста, незамысловата и по-военному решительна. Просто утопить этот доисторический раритет. Как будто его и не было. Перетаскивание его через ворота зоны в дневное время могло повлечь за собой кучу глупых вопросов, разборок, выяснений обстоятельств и обязательно бы закончилось каким-нибудь немыслимым втыком, еще и неизвестно с какой стороны. А так исчезновение привычной, а оттого и не бросающейся в глаза в повседневности части пейзажного ландшафта зоны могло еще долго оставаться незамеченным. Глубина залива даже у берега была не меньше 40 метров, и оставалось только подкатить агрегат к склону и помочь ему погрузиться в воды губы Сайды. Бурчащие от недосыпа матросы задачу осознали правильно и без лишних обсуждений, уцепившись за водило, которым компрессор цепляли к машине, потащили его к склону. Лишенная большей части внутренностей коробка на колесах на удивление легко снялась с места и покатилась, куда надо, — благо, колеса ее, заботливо покрываемые из года в год слоем краски, были спущены не до конца и именно катились, хотя и со скрипом. Самой трудной задачей оказалось перетащить агрегат через крупные камни, которыми был щедро усыпан берег, но мои турбинисты, которым еще светило около часа сна, с веселым ненавязчивым матерком практически пронесли его через их нагромождения и спихнули в воду.

Тонул старый разоренный компрессор быстро, словно торопился расстаться со своей никчемной сухопутной жизнью. Меньше чем через минуту о нем напоминали лишь редкие пузырьки воздуха, поднимавшиеся из глубины. Время было еще темное, и, посветив на воду фонарем, чтобы убедиться в окончательной гибели агрегата, я дал бойцам отмашку, и они рванули обратно в прочный корпус досматривать свои дембельские сны.

На подъем флага старпом решил не подниматься, что, собственно, было предсказуемо. Умирающим голосом затребовав завтрак к себе в каюту, он приказал после подъема флага начать малую приборку на весь день и его не беспокоить. Когда подсменная вахта выползла на пирс, а я с вахтенным центрального поста забрался на мостик поднимать флаг, глазам моим предстала очень интересная и интригующая картина. Прямо у того места, где несколько часов назад мы утопили компрессор, стояла «Волга» командующего флотилией и пара уазиков. На берегу, у склона, стояла группа офицеров, среди которых я по адмиральским погонам сразу приметил самого командующего, и увлеченно, но вразнобой тыкала в сторону воды руками. Видимо, тема разговора была довольно острая, так как движения рук самого командующего сильно напоминали ветряную мельницу при хорошем лобовом ветре. Это было довольно занятно наблюдать до тех пор, пока рука адмирала, описав дугу, не остановилась, указывая в мою сторону, после чего из группы, окружающей главного флотоводца, раздались одновременно несколько громких команд:

— Дежурный по кораблю… Дежурный… Сюда… Бегом!!!

Никакой альтернативы нашему кораблю вокруг не наблюдалось, и я, все же оглядевшись на всякий случай по сторонам, выскочил из рубки и, покинув корабль, засеменил к корню пирса. Навстречу мне сразу же убыстренным шагом направились два офицера, в одном из которых я узнал коменданта гарнизона. Не дав мне даже представиться по форме, установленной уставами Вооруженных сил, они вдвоем безо всяких прелюдий начали перекрестный допрос:

— Дежурный… Тут в последние пару часов никакой аварии не наблюдалось?! Никакая машина не падала в залив? Кто у тебя утром стоял верхним вахтенным? Давай его сюда срочно! У вахтенного все патроны на месте? Кто старший на борту?

Вот тут-то я совершенно неожиданно прозрел и понял, что же за суета творится на дороге возле пирса. Как оказалось, рано утром командующий флотилией вызвал свою машину, чтобы по какой-то стратегической необходимости быстренько сгонять из дома в штаб. А дело, как я уже упомянул, происходило в середине октября, и ночью выпал первый снежок, ровным и тонким слоем покрывший пустынную в выходные дни зону. Компрессор мы топили еще в темноте, и бойцы перетаскивали его через дорогу, уцепившись сообща за водило, отчего колею от его колес не затоптали, и она ровно и красиво отпечаталась на снеге, покрывавшем асфальт так, как будто какую-то машину просто занесло на обочину, ну и дальше… в воду. Причем после этой нашей операции снег попадал еще немного и перестал. А рано утром через зону проехали несколько дежурных машин, после чего картина аварии с утоплением какого-то автомобиля стала просто-таки убийственно убедительной. Да и на камнях тоже остались следы злополучного агрегата, который бойцы отправляли в море, протаскивая его по осклизлым камням. А потом на службу поехал командующий, случайно узревший следы колес, уходящих влево с дороги через девственно чистый тротуар, туда, к воде, и, остановив машину, сделал соответствующие выводы…

Еще через час на дороге около нашего пирса было не протолкнуться. Сначала прибыла машина ВАИ, за ней уазик военной прокуратуры, следом за которым притащился «броневик» особого отдела. Потом начальство базы, руководство СРБ, еще кто-то, ну и все стало напоминать точку старта автопробега «УАЗом по местам боевой славы Краснознаменного Северного флота». Попутно мне пришлось вытянуть из шконки старпома, которого самолично допросил командующий, а моего верхнего вахтенного допрашивало сразу человек пять из разных ведомств, применяя всевозможные методы, кроме разве что пыток пятой степени. Но верхний держался молодцом, ибо страшно хотел в отпуск, запланированный на начало ноября, а потому, изображая полное «дерево», на все вопросы отвечал короткими рублеными фразами, состоящими из вызубренных обязанностей часового на посту.

К десяти часам утра к нашему пирсу подогнали плавкран, и под воду отправились снаряженные как на диверсионный акт бойцы отряда ПДСС в количестве целых трех человек. Ну и уже через полчаса на той самой дороге, с какой его, пыжась, отправляли в подводный поход мои турбинисты, опять стоял свежевымытый компрессор с вытекающими изо всех щелей струйками воды, утопленный мною всего шесть часов назад…

По иронии судьбы, после всех разборок его задвинули практически на то же место, откуда я его убирал. Поиски злоумышленников, совершивших это «злодеяние», после того как выяснилось, что это не машина, а какой-то старый драндулет неизвестного назначения, утихли сами собой, и уже через полчаса о произошедшем не напоминало ничего, кроме мокрого компрессора и начальника СРБ, в полном недоумении взирающего на это железное чудо, каким-то образом в приказном порядке с этого часа оказавшееся в его заведовании.

Как выяснилось позже, адмирал Совкачев через несколько часов после того, как отдал мне приказ о ликвидации антикварного компрессора, улетел в Москву на совещание и, естественно, о своем спонтанном пожелании начисто забыл. Злополучный компрессор же стоял на том самом месте еще много лет до моего увольнения в запас и, вполне возможно, стоит там до сих пор как памятник старым добрым временам, в которых приказы, пусть даже потешные, все же еще выполнялись…

Сын трудового народа

Я, сын трудового народа, гражданин Советской Республики, принимаю на себя звание воина рабочей и крестьянской армии…

Из текста первой присяги Красной армии

Много странного и удивительного для любого сухопутного офицера таится в самом укладе службы на подводной лодке. Есть от чего прийти в легкий шок и недоумение. Отпуск по три месяца, отсутствие офицерских должностей ниже капитан-лейтенанта, какие-то обязательные санатории после боевых служб, офицеров с «прапорщиками» раза в два больше, чем «срочников», да мало ли еще чудачеств… Но служба подводника уникальна еще тем, что ты запросто можешь оказаться в прокопченной курилке вместе с носителем больших погон, а пуще того, и в тесненькой сауне голышом, спина к спине, с адмиралом — в отличие от любого сухопутного гарнизона, где офицер видит генерала только на построении, если сам не служит в штабе. Как военнослужащий, имевший удовольствие носить сапоги почти полтора года, помню, какой ажиотаж вызывал среди личного состава, начиная от полковников и заканчивая рядовыми, даже слух о появлении «красных лампасов» в радиусе ближайших пяти километров. А у подводников, оказавшись в курилке на корне пирса с носителем «паука», можно даже дать ему прикурить и перекинуться парой слов. И если сухопутчик может судить о своем генерале, по большей части, из речей на торжественных построениях и приказов по соединению, то у подводника бывают и другие, порой совершенно неожиданные, обстоятельства узнать своих адмиралов поближе…

Той весной экипаж вводили в линию, и напряженка была полной и абсолютной. После почти трех лет заводского ремонта и базовой жизни личный состав с большим трудом и скрипом снова въезжал в корабельную жизнь. Проверки шли одна за другой: штаб насиловал ГКП, флагманские мордовали свои боевые части, а на вечерних докладах командир раздавал всем подряд и кому попало за все, произошедшее за день. Само собой, границы рабочего дня расширились до бесконечности, и офицеры и мичмана попадали домой не раньше окончания программы «Время». Незаметно наступил май, а с ним и пора эвакуации семейств военнослужащих на Большую землю. Время было еще советское: на сахар не успели ввести талоны, билет на самолет до Москвы стоил 37 рублей и проблем достать его не было.

Где-то в середине мая жена, устав ждать, пока я смогу вырваться с корабля, чтобы купить ей билеты, уложила сына в коляску и мужественно отправилась в кассу. К ее удивлению, билеты на самолет до Симферополя она взяла без проблем, а потому в один из моих нечастых визитов домой поставила условие. Раз она брала билеты сама, то я, невзирая на полный служебный коллапс, просто обязан проводить ее с сыном до аэропорта, чего бы мне это ни стоило. Я вынужден был согласиться, хотя в душе не был до конца уверен, что наш командир, всей душой стремившийся в море, сочтет это уважительной причиной, чтобы отпустить лейтенанта с корабля в такое ответственное время. Но в тот день командир, приказавший отпускать кого бы то ни было с корабля только со своего личного разрешения, оказался в благодушном настроении и дал добро на проводы, предварительно слегка измочалив меня по поводу порядка в отсеке и неподбритого затылка.

Рейс был вечерний. Я с семейством без особых проблем добрался до Колы автобусом, а оттуда — до аэропорта Мурмаши на такси. Памятуя о прошлогоднем отъезде семьи, я решил, что обязательно дождусь момента, когда самолет с женой и сыном оторвется от земли, и только тогда поеду обратно в Гаджиево. Дело в том, что в прошлый раз я, боясь опоздать на автобус, уехал сразу же после того, как они прошли регистрацию, и, только позвонив в Севастополь через день, узнал, что жена с сыном на руках просидела всю ночь в комнате матери и ребенка, оттого что рейс задержали до утра. На этот раз все прошло гладко: самолет взлетел четко по расписанию, и, увидев в воздухе его огни, я взглянул на часы и понял, что на последний автобус на Гаджиево, который возможно было перехватить в Мурмашах, безнадежно опоздал. Торопиться было уже некуда, и я побрел на выход аэровокзала, чтобы сесть на автобус и потом в Мурмашах, перед мостом, ловить попутку до родной базы.

В дверях аэропорта я лоб в лоб столкнулся с контр-адмиралом Кольцовым, заместителем командующего нашей флотилии. Адмирал Кольцов был фигурой яркой и неординарной. Невысокий и коренастый, с рокочущим голосом и простонародными повадками, он тем не менее прошел огромную школу, начав лейтенантом на «азах» и закончив адмиралом на БДР. Количество его боевых служб исчислялось несколькими десятками, а простых выходов в море было неисчислимое множество. Даже свою адмиральскую звезду Кольцо, как его называли во флотилии, получил без обязательной Академии Генерального штаба, что было большой редкостью и говорило само за себя. Был он человеком, что называется, от сохи и потребности подводников понимал просто и незамысловато. Как-то раз на построении флотилии он прямолинейно заявил, что если в базе нет театров и парков отдыха, то всегда в магазинах должна быть водка и хотя бы один выходной в неделю. Причем заявил это в самый разгар антиалкогольной истерии Горбачева, не побоявшись никаких оргвыводов.

А сейчас Кольцо, которому я молодцевато отдал честь, самолично заволакивал чемодан супруги в проем двери, поглядывая на свою статную и высокую половину снизу вверх, и что-то объяснял ей шепотом, больше напоминавшим приглушенное рычание медведя. Естественно, на меня адмирал не обратил никакого внимания, чему я несказанно обрадовался, еще с солдатских времен испытывая определенную робость к обладателям высоких званий.

Доехав до Мурмашей, я заглянул в магазинчик на площади, где прикупил парочку готовых ужинов в фольге, каждый из которых состоял из пары котлет и порции гречки, а попутно приобрел у таксиста две бутылки водки, по причине сухого закона напрочь отсутствующей на прилавках. Полярный день еще не вступил в свои права, и, когда я занял позицию голосующего на остановке перед мостом, уже стемнело. Время было пока еще советское — брать деньги с попутчика на Севере еще не научились, и поэтому проблем с попутными машинами никогда не было. Но мне в этот день как-то не везло. Кто бы ни тормозил, все направлялись куда угодно, только не в сторону родной базы. А на улице холодало. Минут через сорок я уже приплясывал на остановке, кутаясь, насколько возможно, в плащ и матеря себя за то, что не надел шинель. А машин на дороге становилось все меньше и меньше. И вот, когда я уже начал сомневаться, что смогу сегодня добраться до дома, и прикидывать, где же перекантоваться ночью, на дороге показались одинокие огни. Я, уже мало надеясь на успех, поднял руку, и машина, оказавшаяся при ближайшем рассмотрении военным уазиком, неожиданно тормознула. Прикрывая глаза руками от света фар, я подошел поближе.

— Куда едешь, лейтенант, бл…?

Из-за слепящего света фар да и неосвещенного салона уазика ни говорившего, ни водителя видно не было, но этот низкий хрипловато-рычащий голос показался мне знакомым.

— В Гаджиево.

— Сокамерник значит, бл… Запрыгивай, лейтенант, поехали домой…

Голос однозначно был очень знаком, но то ли от озноба, то ли еще от чего память никак не могла сфокусироваться. В машине, по флотской традиции утепленной синими казенными одеялами, было тепло и уютно. Бросив пакет на сиденье, я начал было устраиваться поудобнее, но, когда машина тронулась, мигнув фарами, на фоне освещенного ветрового стекла нарисовался профиль, по которому я моментально опознал своего спасителя. Это был контр-адмирал Кольцов, которого я не так давно встретил в аэропорту. Как-то само по себе улетучилось ощущение радости от пойманной машины, и где-то глубоко внутри начало рождаться неловкое ощущение незваного бедного родственника, оказавшегося в гостях у барина.

— Где служишь, лейтенант, бл…?

— В экипаже Васильченко, товарищ адмирал!

— Хороший командир, бл… У меня когда-то помощником был. Гм… А я ведь завтра вас проверяю, бл… Откуда едешь?

У меня почему-то появилось предчувствие, что сейчас мне обязательно за что-то достанется, а завтра достанется еще и командиру, причем за весь офицерский состав и корабль, а виновником этого буду я. Постаравшись придать голосу некий оттенок жалостливого, но все же строевого доклада младшего очень-очень старшему, я ответил:

— Из аэропорта. Семью провожал, товарищ адмирал. Сын еще маленький…

Договорить придуманную балладу о заботливом отце и любящем муже я не успел.

— И я оттуда! Моя мадам отдыхать собралась, бл… Как всегда, без меня, бл… А ты какого хрена в аэропорту не подошел, а сюда поперся? Померзнуть захотелось, лейтенант, бл…?

Слава богу, в темноте сидящий на переднем сиденье Кольцо не видел моего лица. Думаю, что простым изгнанием из машины я бы не отделался. Да и как можно было объяснить самому простому контр-адмиралу, почему к нему не подошел в аэропорту напрашиваться в попутчики такой красавец лейтенант, как я? Словно отвечая на мои мысли, Кольцо хохотнул и прохрипел своим неповторимым голосом:

— Что молчишь, бл…? Так и скажи, что забздел! Какой застенчивый летеха пошел… Ладно, я тут немного задавлю на массу, а не то завтра злой и непредсказуемый буду, бл… Лейтенант, можешь курить, но аккуратно и нежно, чтобы пепла в салоне не было, бл… Усек?!

Насчет того, чтобы закурить, мне сразу понравилось, но еще больше мне понравилось, что адмирал решил поспать, а значит, и я перестану потеть от напряжения и сидеть как на раскаленной сковородке.

Адмирал нагнул голову и мгновенно уснул, продемонстрировав высокий профессионализм, отработанный годами бесконечных тревог и боевых готовностей всех уровней. Я же, мирно подымив сигаретой, тоже как-то незаметно задремал, уронив голову на плечо и не реагируя на подпрыгивания брыкливого уазика.

Проснулся я от холода. Машина стояла на обочине с открытым капотом, и в салоне никого не было. Замерз я капитально. Северная весна — штука очень капризная, и дневное томление молодого солнца вечером сменяется пронизывающим холодным ветром с моря, заставляющим стучать зубы в ритме танцев эпохи диско, с частотой 120 ударов в минуту. А если принять во внимание оставленные нараспашку двери на передних сиденьях, то, думаю, и объяснять не надо, как мне было хреново. Распрямляя онемевшие и закоченевшие конечности, я практически вывалился из машины, продолжая стучать зубами. Было темно, и, судя по огням на другой стороне залива, мы стояли где-то еще довольно далеко даже от Полярного, но уже миновали поворот у птицефабрики. Дорога была пуста, и даже на дальних сопках не было видно отблеска фар движущихся автомобилей.

— Проснулся, офицер, бл…?

Возле открытого капота, куда по пояс был погружен водитель, стоял Кольцов. Он курил, и огонек от сигареты периодически освещал его лицо, словно вырубленное из тяжелого дремучего гранита.

— Ну, как там, Ястребов? Скоро полетим, бл…?

Фигура матроса показалась из-под капота.

— Минут тридцать, тащ адмирал, главное, чтоб фонарик не сдох…

— Мда… Целый заместитель командующего самой мощной в мире флотилии ядерных стратегов торчит посреди сопок с поломанным «козлом», бл… и зависит от какого-то фонарика… Работай, Ястребов, бл…! Фонарик должен гореть!

Адмирал выплюнул сигарету и сразу прикурил новую:

— Что, лейтенант, холодно, бл…? Ты сам кто?

— Ко-о-ома-а-андир десят-т-того от-т-т-тсека, тов-в-в-варищ ад-д-д-дмирал!

Меня просто колошматило от холода, и я ничего не мог сделать с неподвластными мне зубами, своим перестуком коверкающими и без того невнятную речь.

— Холодно? Ты, механическая поросль, на мостике не стоял часов по шесть, бл… Хотя там хоть чай горячий приносят… Сейчас бы согреться, бл…

Насчет согреться я был с ним совершенно согласен и как-то автоматически подхватил его мысль:

— Так-к-к-к точ-чно, тов-в-варищ ад-д-дмирал… Ту-ту-тулупчик б-б-бы не пом-м-мешал…

Кольцов повернулся ко мне лицом, которое я, к счастью, едва различал в темноте.

— Лейтенант! Ты эмбрион, бл… зародыш офицера! Только проститутки и политработники греются посреди тундры тряпками, да и то ни тех, ни других тут нет, бл… Шила бы стакан, бл…!

И в этот момент я вдруг вспомнил, что на заднем сиденье УАЗа, в пакете, лежат целых две бутылки водки, да еще и с закуской.

— Товарищ адмирал, а у меня есть… Правда, не шило… Водка…

Адмирал вроде бы даже подрос после этих слов.

— Товарищ офицер, в кабину, бл…! Ястребов, стакан есть, бл…?

Матрос снова вынырнул из-под капота:

— В бардачке, тащ адмирал…

— Работай, боец, мы тут с лейтенантом пока побеседуем, бл… О службе…

Адмирал взял стакан и залез ко мне на заднее сиденье. Непослушными пальцами я открутил горлышко «Столичной» и наполнил стакан. Кольцов молча принял его и также молча, опрокинув содержимое в рот, протянул обратно. Я подал адмиралу упаковку с полуфабрикатом:

— Закусите, товарищ адмирал… Там котлета…

Адмирал отогнул фольгу:

— А ты запасливый, бл… Как зовут?

— Лейт-т-тенант Бел-л-лов.

— А имя у тебя есть, лейтенант, бл…?

— П-п-паша… Пав-в-вел, товарищ ад-д-дмирал…

Кольцов смачно продегустировал холодный продукт кольской кулинарии.

— А меня — Володя… Хотя лучше называй Владимиром Ивановичем, бл… Ты пей, а то всю эмаль с зубов поотбиваешь, бл… Барабанщик, бл…

Я маханул стакан, и от водки, вонзившейся в перекуренное горло, сначала перехватило дыхание, а потом как-то сразу зубы перестали выстукивать танцевальные па.

— На, заешь отраву, бл…

Кольцов протянул мне закуску.

— Ну, Пашок, бл… Интересный у нас дуэт тут образовался… Замкомандующего и новорожденный летеха посреди тундры водку хлещут… Из одного стакана… Романтика, бл… Согрелся хоть, юноша?

Я кивнул и снова налил…

Через полчаса водитель и вправду починил злополучный УАЗ, но адмирал приказал прогревать машину, пока мы не закончим. К этому времени я обнародовал и вторую бутылку, которую мы добивали уже под фырканье двигателя. Закуска была уничтожена подчистую, и даже холодную гречку мы с Кольцовым, как заправские узбеки, отправляли в рот пальцами, словно плов.

Адмирал в обиходе оказался абсолютно простым и незамысловатым человеком, больше напоминавшим шахтера или докера предпенсионного возраста, немного усталого от жизни и тяжелой многолетней работы. Мы говорили много и о многом, и разговор наш шел на равных до такой степени, до какой может себе позволить молодой подвыпивший лейтенант и целый контр-адмирал, пусть даже при таком оригинальном стечении обстоятельств. Кольцов ничем не обозначал ту огромную пропасть, которая лежала между нами, — лишь когда разговор касался чего-то хорошо знакомого ему, становился четок, конкретен и подробен, но никак не многословен. Речь его была даже немного грубовата, с матерком, органично вплетающимся в разговор и совершенно не оскорбляющим слух.

Потом мы ехали через все наши КПП, на которых документы у нас, естественно, не проверяли, едва завидев адмиральские погоны пассажира. Я был уже основательно пьяненький и потихоньку дремал на заднем сиденье, чего нельзя было сказать об адмирале, который выглядел трезво и бодро и продолжал рассказывать мне о чем-то… Перед нашим гаджиевским КПП Кольцов тормознул машину и повернулся ко мне:

— Так, Паша, ты где живешь, бл…?

Я с трудом разлепил глаза.

— 62-й дом…

— Этаж какой, бл…?

— Первый, товарищ… Владимир Иванович… 46-я квартира…

Адмирал хмыкнул.

— Тогда сам дойдешь, бл… Так. Слушай мою команду. Сейчас я тебя до дома доставлю. Дома сразу спать. Не куролесить, бл… Утром на корабль приказываю не пребывать. Командиру твоему позвоню сам. Увижу завтра утром на проверке — накажу, бл… по всей строгости военного времени… Вопросы есть, лейтенант, бл…?

У меня уже не было сил говорить, и я только отрицательно покачал головой.

— Тогда поехали, бл…

И уазик направился к КПП.

Адмирал высадил меня у моего подъезда и не уезжал, пока я не зажег свет на кухне. Я даже пытался попить чая, но, осознав, что могу уснуть прямо на кухне, бросил это дело и, завалившись на диван, уже через минуту храпел без задних ног.

Утром, проснувшись, я уже чуть по-другому, трезво оценил происшедшее и, идя на построение экипажа в обед, пытался представить, какая кара меня там ждет. Адмирал-то он, конечно, адмирал, но есть командир, есть механик, да и по большому счету, это был не повод, чтобы не явиться на проверку корабля флотилией. Но, к моему искреннему удивлению, механик не обмолвился ни словом, старпом загадочно улыбался, а командир, подозвав меня после роспуска строя, лишь поинтересовался, где я вчера пересекся с заместителем командующего. Я ответил, что в аэропорту, и командир, удовлетворившись ответом, отпустил меня без всяких дисциплинарно-организационных выводов. Потом я узнал причину улыбочек старпома. Во время этой проверки мой отсек впервые получил отличную оценку, причем в отсутствие командира отсека и даже без элементарного осмотра. Свою ночную эпопею я сильно не афишировал, рассказав о ней только паре самых близких друзей, и в дальнейшем никогда близко не пересекался с Кольцовым, которого через года полтора перевели куда-то в Североморск, на береговую должность.

Когда я стал старше и возрастом, и званием, мне не раз приходилось общаться с хозяевами адмиральских погон. Но только тогда, будучи лейтенантом, я ни разу не почувствовал себя плебеем в разговоре с настоящим корабельным адмиралом, прошедшим тысячи и тысячи подводных миль и не погнушавшимся общением с перепуганным его погонами лейтенантом. Те, более молодые и нахрапистые, которые стали появляться позже, были уже совсем другими. И голосующих на дорогах не подбирали…

Михаил Брудный

Ночной полет

В районе индейского поселка Мусони́, провинция Онтарио. Зима 2003 года

Луна где-то сзади — ее не видно, но волшебный синеватый свет заливает замерзшие болота и островки чахлых деревьев. Вымерзло все: и черная вода залива, и безразличная ко всему седая тундра, и даже черный воздух, который режут на куски лопасти вертолета. Есть только одна теплая точка на всей земле — это моя кабина. Здесь все замерло в зыбком равновесии, и это действует на меня как гипноз. Не хочется шевелиться, говорить, слушать, кажется, любое действие может спугнуть замершие стрелки и ровный гул двигателей, который воспринимается как тишина. Я сижу ссутулившись, слегка придерживая ручку двумя пальцами, автоматически сохраняя в этой приятной глазу неподвижности стрелки вариометра и высотомера и не давая машине уйти с курса. Мне тепло и лениво, и приходит в голову мысль, что и в летчики-то я пошел, потому что можно вот так сидеть в тепле неподвижно и при этом еще и работать. Но эта шутка стара и отлетает, не задержавшись более чем на секунду. Я уже отработал с сонным ночным диспетчером, набрал свои удобные две тысячи, стабилизировал полет и теперь могу просто сидеть и думать, автоматически отмечая все происходящее вокруг. Мои мысли сегодня так же холодны, как и лежащая под вертолетом тундра, и немного отдают грустью. Что-то в жизни происходит не так, как раньше. Видимо, я просто старею. Мне уже сорок, и двадцать из них я провел в кабине. Это основное, все, что происходило вовне, как бы прикладывается к этому ощущению. Но сейчас все не так, и я ловлю себя на мысли, что не могу понять, что же изменилось. Я пытаюсь ощутить себя так же, как двадцать лет назад, но у меня не получается. Мне страшно произносить эту цифру, двадцать, ведь для кого-то это целая жизнь, а для меня только короткий промежуток между вчера и сегодня. Те, кому двадцать сегодня, тоже примеряют на себя то, что я ношу уже давно. Но они не такие, как я, они другие. Не лучше и не хуже, просто другие. Они больше считают, чем я это делал тогда. Может, это правильно, но я так не мог. Передо мной был барьер. Они обсуждают вопрос, а стоит ли вообще быть пилотом или лучше все-таки бизнесменом. Для меня этот вопрос не стоял, вероятно, потому, что я не знал слова «бизнес», и я не могу их осуждать. Те из них, кто уже стал пилотом, обсуждают, на чем больше платят, а не на чем интереснее летать. Они не рвутся после выпуска работать на Север, они, скорее, сменят кабину на офис, но останутся в Москве. Для них слово «тундра» означает лишь отсутствие коммунальных удобств, а «полярное сияние» — это всего лишь коктейль. Для них слова «летчик-испытатель» означают лишь дополнительную возможность сломать себе шею. «Аннушка» для них всего лишь женское имя. Но ведь это же правильно: человек должен жить комфортно и безопасно! Они правы во всем, и, скорее всего, они умнее меня. Ну почему же я чувствую дискомфорт, думая об этом?! Потому, что у них не замирает что-то внутри, когда звучит песня «Туман» из «Хроники пикирующего бомбардировщика», потому, что для них самый красивый самолет — это «Боинг-747», а не МиГ-3 или «Спитфайр»? Но ведь они в этом не виноваты, другое время — другие герои! И все-таки мне немного грустно. Они хорошие ребята, и дай им Всевышний того, что дал мне… Ночные огни поселка говорят мне о том, что, кроме кабины вертолета, есть еще места во Вселенной, где присутствует жизнь. Луч посадочной фары отражается от конусов вертолетной площадки. Пора нарушать неподвижный покой ночного полета и начинать работать…

Зарисовки

198… год, аэропорт в глубинке. Работники КГБ совместно с погранзаставой проводят учения по действиям в случае попытки захвата воздушного судна бандитами. Пригнали наш МИ-8, попросили экипаж просто смирно сидеть в кабине и изображать захваченных. Начальства вокруг — как в спецраспределителе: все важные и прониклись ответственностью, смотрят вокруг строго. Солдат согнали не меньше роты, все суетятся, командуют, старшие офицеры ходят с мегафонами и орут в них. Не, ну весело. Наконец, всех расставили по местам: экипаж в кабине, «угонщики» в штатском в салоне вертолета, солдаты кругом с автоматами на изготовку залегли. За их спинами гусями ходят начальники в форме и штатском, какие-то люди из местного райкома — руководят и контролируют. Мы сидим как мыши тихо и смотрим этот бесплатный спектакль. «Переговорщик» пытается уговорить «угонщиков» сдаться, те упорствуют. Пограничный офицер дает команду, солдаты-пограничники поднимаются и бегут на штурм вертолета. И вдруг, видимо в порыве боевого запала, какой-то погранец срочной службы спускает с поводка рвущуюся на штурм овчарку…

Лето. Жара. Блистеры (окна) у вертолета открыты. Овчарка в огромном прыжке влетает в блистер второго пилота. Пять секунд. Нет, вру, прошло скорее три секунды — и вертолет пуст: ни «угонщиков», ни экипажа, ни «пассажиров». И только овчарка сидит в кабине и преданно смотрит через открытое окно на своего хозяина. Учения сорваны… Все возвращаются на исходные позиции.

…В полете у командира по-взрослому прихватило живот. Не беда, мы не на Ан-2, дело житейское, на вертолете можно сесть где угодно. Пожилой, нам так тогда казалось, весь седой капитан сажает вертолет на опушке какой-то рощицы, дает строгий наказ второму пилоту крепко держать ручку управления и ничего не трогать, а сам быстрым шагом бежит в рощу решать желудочную проблему, прихватив в качестве подручных средств пару скомканных штурманских бортжурналов. Мой сосед и бортмеханик какое-то время мирно сидят в работающем вертолете, ждут. Капитана все нет. Время идет, беспокойство нарастает. Когда тревога за капитана переходит некий предел, после короткого совещания принимается решение — несмотря на строжайший запрет трогать что-либо, зависнуть и переместить вертолет поближе к опушке рощи, дабы ускорить посадку командира в машину или отправить бортмеханика на поиски. Сказано — сделано. Вертолет зависает на полметра от земли и плавно едет в сторону кустов-деревьев. Дальше случается неожиданное: из кустов на корточках, со спущенными до щиколоток аэрофлотовскими штанами, перекошенным в диком крике лицом и грозящим понятно кому кулаком, быстрым-быстрым и очень мелким шагом (широко шагать не дают сидящие на щиколотках брюки) вылетает красный от напряжения капитан и несется по полю в непонятном направлении. Секунды спустя из тех же кустов в том же направлении галопом вылетает табун до безумия напуганных подлетевшим слишком близко вертолетом коров и не разбирая дороги несется за капитаном…

Итог был относительно мирным, без человеческих жертв. Капитану удалось изменить траекторию своего движения и каким-то чудом уйти с пути приближающейся рогатой, почти кавалерийской, лавы. Остаток полета был посвящен разбору едва не произошедшей трагедии. Соседу были обещаны все возможные кары, вплоть до расстрела на месте, как только появится из чего. Романтика…

Вячеслав Скребец

Серега и вытрезвитель

Все пятницы одинаковы.

Робинзон Крузо

Пятница — поголовный праздник не только водителей, но и всех ЛВЗ страны. Кривая потребления «смелой воды» еженедельно пульсирует так, что Ниагарский водопад стыдливо щебечет перед звоном винно-водочных отделов. В ту далекую пятницу было пасмурно, гопник-дождь дрался с пожилым асфальтом, а фонари бездарно висели на проводах. Отличный повод для хорошего ужина. Уселся я законно, с расстановкой, жду, когда веселье в гости нагрянет. Должно оно на малосольную селедку клюнуть. И веселье не заставило себя долго ждать, правда, чужое и уже кривое. Звонок от товарища: «Меня забирают», затем обрыв связи. И прямо по выхлопу из телефона стало понятно кто, а главное, почему его замели. Звоню специалисту широкого профиля (во всех смыслах слова «профиль») по распутыванию сложных ситуаций, у которого, правда, есть побочный эффект — запутывание простых эпизодов.

— Сережа, — говорю медленно, — одного нашего незадачливого, но драгоценного друга повязали противники прогрессивно-революционного влияния алкоголя на замшелость и осень.

— Ясно, — отвечает он мне уже заплетающимся русским языком, — я ведь всегда говорил, что пить надо так, чтобы не было мучительно больно. Ну что, вариантов немного. Вытрезвитель в городе один. Сейчас с соседом вторую доужинаю, и через полчаса встретимся в обители изгоняющих дьявола за бюджетные деньги.

А мне ведь тоже надо найти водителя, я тоже уже не святой. Вызвонил одного херувима, который еще не успел поужинать. Выслушал дружелюбное пророчество о том, что я попаду в ад, где восемьдесят трезвых девственниц будут зачитывать мне апрельский протокол заседания добровольного общества «Трезвый Башкортостан».

Но едем, конечно, и, что удивительно, доезжаем. Сергей стоит в обнимку с милицейским уазиком. Видимо, для того, чтобы тот не упал. Вещает:

— Большинство значительных дел мужчина совершает с похмелья, поэтому пить надо так, чтобы оно не успело всадить в печень свои абордажные крючья.

— Сережа, давайте аб… абс… абстрагируемся.

— Я уже. Два раза.

— Нет, — стенаю, — давайте перейдем уже от теории возлияния к практике исполнения чуда или хотя бы воскрешения. И главный вопрос всех времен и народов: кто пойдет в правоохранительное логово?

— Ты почти трезвый, я аб… абс… абсолютно трезвый. Значит — я.

— Боюсь, Сергей, вас поглотит пучина сия, а там из удовольствий — только контрастный душ и на завтрак капельница.

— Ты забыл, — возмущается этот Дядя Степа, — что я сам из органов, а органы с органами завсегда договорятся. Правда, если они в одном организме.

И пошел. Мы с херувимом курим. Насильно делаю ему открытие, что, мол, есть такая стадия, когда пьешь и трезвеешь. А он ведь еще не ужинал, поэтому понимает плохо.

Возвращается наш парламентарий, говорит, что надо смазать механизм правосудия, поехали в гастроном. Поехали, набрали полный пакет погремушек, Сергей настоял, чтоб и шампанское обязательно, — это такой ментовский форс, мол. Вернулись.

Помогая себе словами: «Одна звенеть не будет, а две звенят не так», Серега по синусоиде скрылся в вытрезвителе.

Я даже не успел объяснить херувиму, почему сомнения, соблазны и ничегонеделание — это три ежика, на которых зиждется голая задница местечковой интеллигенции, а Серега вывалился озабоченный. Там, говорит, просят подписаться, но кого-нибудь потрезвее. Я надел лицо Штирлица и пошел. И подписался даже.

Вывели нашего болезного в трусах нараспашку, он ругается, мол, зачем вы меня разбудили, такой ужин снился. Мы его в охапку — и в машину. Он нам объясняет, что на длинном пути избавления от всякой зависимости необходимо делать серьезные остановки. И что он практически невиноват, что начал ужинать еще на работе. И настаивает на гастрономе.

Тут Сергей вспоминает, что есть такая шлифовательная традиция — посошок. И в третий раз добровольно проваливается в жерло вытрезвителя. Херувим вслух пожалел, что нам всем тут клизму не прописали. С радостной ртутью или веселым плутонием. Серега опять вернулся, хохочет: я бы, говорит он спасенному во спирту, на твоем месте какое-то время из дома вообще не выходил. За такой откат они теперь тебя по всему городу вылавливать будут.

Это я к чему? Да ни к чему — все, как могут, спасаются, но не все могут спасать.

И никогда не отдавайте свой ужин врагам.

Серега и бог

Рыбаки, доложу вам, мало чем отличаются от людей. Нам тоже надобны наличная удача, трезвая метеосводка и бессмертие. Разве что денег чуть побольше, потому как нет пока такого закона, чтоб рыбакам водку бесплатно раздавать.

Серега утверждает, что на рыбалке главное — это рекогносцировка, дислокация и дегустация. В дождь пить надо чаще, а при восточном ветре — больше. Зимой водка слаще, а летом интересней. Осенью лучше закусывать, а весной можно запивать.

Весь этот трактат неутомимый аналитик выдал, телепаясь в санях за снегоходом, который вез нас на девственное озеро. Каждый постулат он подкреплял практическим экспериментом, отхлебывая из фляжки, потому как, по его словам, в санях за снегоходом трезвыми ездят только падшие алкоголики. Бриллиант озера в обрамлении заснеженных сосен встретил нас первородным снегом с привкусом предвкушения. Кристальный воздух можно было откусывать, а вся тишина мира скопилась над озером и томно безмолвствовала.

Серега тут же придумал новый термин — экоалкоголизм.

Родимые пятна избушек, разбросанных по берегу, манили теплом и комфортом во хмелю. Но оказалось, что зафрахтованная нами, самая уютная и в отдалении, еще занята такими же учеными в области спиртосодержащих продуктов. Недопрактиковались еще, лабораторные работы доделывали, видимо. Смотритель кордона Николай, этакий Чиполлино на пенсии, разместил нас временно в главной избе, которая позиционировала себя как центральный офис.

Частично расчехлившись, мы продолжили дискутировать на тему, испытывает ли рыба синдром жертвы. Потом Серега свернул разговор в привычное русло и опытным путем грозился доказать, что водка как женщины — нет двух одинаковых бутылок. В каждой есть своя загадочная изюминка. Никто не отказывался стать подопытным, и даже Коля, поскольку — халява. Серега потом присвоил ему звание пассивного алкоголика и дал кличку Сухофрукт.

Через некоторое время прибыла новая банда мыслителей, а наша изба уже освободилась и надо было динамично менять диспозицию, в смысле ретироваться в ритме гопака. В суматохе похватали вещи, на столе — оставалась только-только початая бутылка с экспериментальным материалом, и Серега, не задумываясь, сунул ее за икону в красном углу избы. Почти во всех рыбацких избах есть такой угол с изображениями.

Недоумевать было некогда, и мы спешно переселились. Пока располагались в своей хибаре, Сергей рассказал, как однажды искал дома бутылку водки, спрятанную накануне в порыве предусмотрительности. Нашел, утверждает, все: любимую зубную щетку под диваном, настоящий дневник старшего сына, полбутылки трехлетнего коньяка, на котором уже можно было дорисовывать еще пару звездочек, заначку своей жены и свою, старый мобильник в морозилке. Водки не нашел. Я говорю, как такое может быть, ты лучший сыщик республики какого-то там лохматого года? В этот раз, говорит, сыщик во мне проиграл оперативнику.

Осторожно спрашиваю, ну, а сейчас что было? Вот испарится у нас водка, как она это умеет — неожиданно и ночью, что будешь делать? Как попрешься в чужую избу? Ты думаешь, там тебе обрадуются?

Ну, во-первых, говорит, после Библии самая умиротворяющая книга — Уголовный кодекс.

— А во-вторых, мне всегда есть что сказать людям, особенно ночью.

— И что ты им скажешь?

И вот поднимается этот ученый гоблин, эти два метра угрюмой доброты, разводит в милосердии угрожающем руки и скрипучим от дешевых сигарет голосом нежно произносит:

— Люди добрые, скажу им. Я не к вам. Я к Господу.

Атмосферное давление над озером резко подскочило. Не хотел бы я оказаться в той избе, потому как у Сереги косая сажень еще и в мозгу.

Мы продолжили изыскания в области потребления, потому что на рыбалке пить — это, конечно, грех, а не пить — это предательство.

На следующий день у нас не клевало, не знаю, может, ветер восточный или давление подвело.

Серега и фитнес

До сих пор толком не понимаю, на чем держится земля, но вот небеса мои подпирают пара-тройка атлантов. Сила духа в них дьявольская, а позвоночники человеческие. Короче, попал Серега в госпиталь. В самый разгар закрытия зимнего сезона. Ельцы с окунями близлежащих водоемов сильно праздновали, может, даже танцевали матросский танец, потому как устали смотреть на кузькину мать, что Серега им постоянно демонстрировал.

Но госпиталь Сергея переваривал плохо и отторгнул достаточно быстро, как только пациент смог самостоятельно передвигать не только челюстями.

Рассказывая, жаловался на заведение, что, мол, ерунда все, из прогрессивных методик только принудительное плацебо и вечный чапаевский рецепт: «Врешь — не возьмешь!»

Медсестры старой модификации, капельницу и клизму ставят с одинаковым лицом.

Лечащие врачи профессионально умеют смотреть сквозь пациента, из потешного — только МРТ.

Но!

И тут Серега поднимает вверх указательный палец. Обстоятельно любуется на него.

Госпиталь, говорит, в последнее время пользуется славой весьма эффективного учреждения: статистика выздоравливающих удивляет даже самих врачей, не говоря уже о мифическом Минздраве. А секрет чертовски прост — только, серьезно просит Сергей, вы никому не рассказывайте.

Сразу за госпиталем, вплотную, как жертва точечной застройки, стоит культурно-спортивный центр. На втором этаже, в фитнес-клубе, очень удачно сломались жалюзи. И вот три раза в неделю десять отборных фурий насилуют там велосипедные тренажеры. Надо уточнить, что госпиталь ведомственный, народ там ремонтируется в основном однополый, суровый, но чуткий до животрепещущих красот.

А красоты трепетали так живо, что некоторые умирающие даже на ужин не ходили, лишь бы не пропустить живительную процедуру. Прямо у окон и скрежетали зубами от радости.

Некоторые богини в среду крутят педали так, что сразу понятно — похудеть нужно к пятнице. Непонятно только зачем, ничего ведь лишнего на них нет, а некоторым даже не помешало бы чуть фундаментального. Размер красоты избыточным не бывает.

Кроме разнообразия выпуклостей, характеры у валькирий, беснующихся в спорте, проглядываются разные. Одна скачет, словно под ней породистый велотренажер-мустанг. Другая убегает, но так, чтоб точно поймали, третья догоняет кого-то и, судя по целеустремленным ягодицам, непременно настигнет. Общепризнанная фаворитка мчится, будто ежесекундно пересекает финишную черту «Тур де Франс». И всем видно и по всему: не нужна ей никакая майка лидера.

Гетры мелькают, лосины лоснятся, где макро — все колышется, где микро — все сосредоточенно. У пастушек пушкинской эпохи даже налобные повязки призывных расцветок. Продвинутые павы в наушниках, которые тоже ничего не скрывают. Произвол беспредела какой-то. Природа никогда не сдерживала себя в самовыражении. Звука нет, но в палатах слышны победоносные фанфары коллективного бессознательного либидо.

Гремя гипсами и костылями, команда болельщиков, во всех смыслах, четко по расписанию занятий, распределялась вдоль амбразур обозрения. Мало кто обращал внимание на стоны и мольбы лежачих, чтобы хоть как-то приподнять их до уровня благолепия. В палатах, где окна с наиболее удачным ракурсом, была установлена плавающая такса на сеанс.

Вот как?! Как можно умирать, когда прямо на тебя всеми своими горизонтальными вертикалями несется боевое отделение гарпий? Таких беспощадно живых и местами мягких. Тут Серега опускает палец и вдыхает весь мир. Знаете, говорит, это как будто охренительный десятисерийный фильм, только все серии идут одновременно. И ты не успеваешь. А тебе надо успеть. Приходится выздоравливать.

Только никому не рассказывайте: отремонтируют жалюзи в фитнес-клубе и — все, госпиталь перестанет лечить. И пошел поднимать рухнувшие от изобилия жизни небеса.

Так что никому не рассказывайте.

Сослан Плиев

Драка в ресторане

Драка в ресторане «Якудза» была великолепна. В ней было все: причина в виде женщины, крики «яегомать», задетая честь офицера, разбитые головы и, конечно, ОМОН на десерт.

А ведь ничего не предвещало. В большом зале кабака две компании отмечали каждая свое: гражданские — день рождения годовалого мальчонки, военные — 23 Февраля. Все были настроены миролюбиво.

Уже под занавес вечера начались танцы. Разгоряченные отдыхающие самозабвенно отплясывали под «Синий иней», который лег на провода. Среди танцующих был замечен Бзо. В любой компании бывает такой тип. Мирный и безобидный, но отмеченный печатью рока. При любом кипише он выхватывает первым.

Бзо был в меру пьян и сосредоточенно танцевал с супругой — женщиной крупной и суровой. Лицо Бзо выражало печаль и самопожертвование. С таким же лицом отдают супружеский долг на двадцатом году совместной жизни.

Вдруг от «военного» стола на танцпол ворвалась она: пышногрудая и крепкожопая брюнетка в коротеньком платье. Решительно оглядела танцующих. Спина Бзо показалась ей самой привлекательной.

Бзо, видимо, очень давно не испытывал таких ощущений. Ну, согласитесь, когда тебе под 60, у тебя пузико и лысинка, прикосновение к спине чужих сисек — это всегда неожиданно и даже тревожно. Фантомные боли. Поэтому, повернувшись на 180 градусов, он сначала замер, а потом издал громкий гортанный крик, переходящий в вой. Так кричал Тарзан в старом фильме. В этом крике было все: и пресловутое «яегомать» и «спасибо господи!».

Шок был настолько сильным, что Бзо даже забыл о том, что он женат. Брюнетка между тем сделала выпад. Теперь забытые прикосновения чужих сисек ощутили на себе и щеки Бзо. Незнакомка была значительно выше партнера. Бзо зарычал и начал свой танец, состоящий из элементов диско, кунг-фу и лезгинки. Так танцует ослепленный страстью пингвин, которого неожиданно ударило током.

Больше Бзо удивилась только жена Бзо. Такой активности у супруга она не наблюдала с двухтысячного года, когда Бзо баллотировался в местный парламент. Но не успела она толком порадоваться, как на танцполе возник новый персонаж. Он нетвердым, быстрым шагом ворвался в дискотэку. Правая рука его с зажатым кулаком была вытянута вперед. Он походил на летящего Супермена, который атакует злодея. Долетев до танцующей пары, Супермен неловко ткнул Бзо в голову вытянутой рукой.

Бзо удивился и сказал: «Оу?!» Вновь прибывший не понимал тонкостей туземного диалекта. На такое «оу?!» надо максимально нагло ответить: «В смысле?!» Завяжется диалог. И, возможно, будет достигнут консенсус. Но, увы, человек с кулаком был недавно прикомандирован в наш горный край. Он не знал всех тонкостей ведения переговоров на Кавказе. Поэтому на «оу?!» он заявил:

— Пр-р-р-рекратить! Я не позволю! Это моя жена! Я офицер! Я майор!

Бзо растерялся. Он не служил в армии и никогда не видел офицеров так близко. Поэтому на всякий случай предложил:

— Иди ты на… отсюда!

Офицер, который так и не опустил суперменскую руку, еще раз попытался ткнуть Бзо. Но Бзо был настороже и ловко оттолкнул незнакомца. Тот, естественно, начал падать, так как был чертовски пьян, и спиной налетел на другого танцующего. На вежливое замечание «оу!» ответил несмелым ударом в грудь.

В тот вечер на танцполе присутствовало человек 70. Майор умудрился выбрать самого неудачного партнера для спарринга. Совершенно трезвого чемпиона Европы по кикбоксингу в тяжелом весе. Среди юниоров. Но мальчики на Кавказе быстро взрослеют, поэтому чемпион был небрит и всегда готов к бою. Чисто рефлекторно поставил блок и провел прямой в корпус. Майор охотно лег.

Сразу на двух языках раздалось: «Наших бьют!» И понеслось. Военнослужащие, находясь в численном преимуществе, атаковали. Но получили достойный отпор. Мужчины били друг друга весело и азартно. Вокруг драки бегала пышногрудая майорша с белым полотенцем в руках. Она заливисто хохотала и кричала:

— Боже мой! Из-за меня дерутся мужчины! Кавказ! Как это прекрасно! Господа! Прекратите! Остановитесь!

Она бросала между дерущимися полотенце. Ее не слушали. А кто-то, из не знавших обычаев гор, даже дал ей пинка.

В этот момент, для усиления эффекта, Аллегрова запела про шальную императрицу.

Охрана кабака сначала пыталась разнимать дерущихся, но тут народ и армия оказались едины, и кто-то сломал об одного из секьюрити стул. Охранники сняли бейджики и стали рядовыми участниками конфликта.

Минут через 15 появилась милиция. Два скромных пэпээсника вошли и наблюдали. Поинтересовались у официантки, кто кого бьет. Время было такое. Нельзя было с наскоку мешать людям драться. Мало ли… Получив объяснения, патрульные бочком удалились.

Дрались уже долго. Даже начали уставать. Поэтому прибытие ОМОНа оказалось весьма кстати. Можно было прекращать драку, не потеряв лица, чтобы потом, рассказывая о ристалище, сказать:

— Ну, если бы не менты, мы бы, конечно, им вломили!

Особо пострадавших увезли скорые, особо дерзких — автозаки.

Из скорой слышались крики: «Я не позволю! Я офицер!», а из автозака доносился раскатистый женский смех…

В разгромленном зале ресторана оставалось совсем немного людей. В центре танцпола на стуле сидел Бзо. Его жена мокрым полотенцем пыталась вытереть кровь, которая сочилась из рассеченного лба Бзо. Он отмахивался и грубил. Иногда матом. Но жена не обижалась, а только утирала слезы и смотрела на отважного мужа влюбленными коровьими глазами…

Масленица

У нас очень дружный, хороший двор. Соседи вместе отмечают все праздники: и религиозные, и советские, и осетинские, и славянские, и 9 Мая, и День космонавтики, и Курбан-байрам. Само собой, Новый год, 8 Марта и 23 Февраля. И даже устраивают маскарад для детей на Хеллоуин.

Группа активных соседей ко всему подходит основательно! И как-то пару лет назад, в канун Масленицы, дворовые затейники решили не ограничиваться блинами и чаями, а сжечь чучело Маслены.

Естественно, все примерно представляли, как выглядит эта Маслена, и понимали, что нужно сено, цветастый сарафан с платком, а самое главное, нужна основа из двух палок, скрепленных в виде креста.

Основу хотели поручить делать мне. Но я рукожоп. Это во-первых. А во-вторых — искать палки… Доски… Короче, я отказывался, и жена моя, обидчивая Сима Маирбековна, со словами: «Ну и не надо! Я Татарова попрошу» — схватила телефон.

Надо сказать, что мой товарищ, Алан Татаров, у которого есть столярный цех, ей, естественно, отказать не смог. Ну, потому, что недавно мы подарили ему диван в этот самый цех и дважды кормили в неурочное время. И, признаемся честно, Татаров боялся меня обидеть отказом.

Он внимательно выслушал, что от него требуется. Долго ворчал, но приступил к изготовлению.

А я между тем поехал покупать сено. На скотном базаре сена было много. В огромных тюках. Ходили степенные фермеры, трогали его. Морщились. Уходили, возвращались, торговались.

Я никогда не покупал сено и видел его только в виде стогов на полях. В кино. А в тюках сено я видел только в мультике «Ну, погоди!». Там волк на комбайне за зайцем гонялся.

Но я виду не показывал. Тоже морщился, недовольный. Мол, не то, конечно, нынче сено. Вот раньше! Чистый клевер! На меня уже косились и фермеры, и продавцы. Две местные собаки ходили за мной по пятам, видимо опасаясь, что я могу спереть тюк с сеном.

Наконец я решился.

— Нормальное у тебя сено? — развязно спросил я у сурового торговца в камуфляжной куртке.

Он обиженно всплеснул руками:

— Лучшее! Матерью клянусь!

— Почем?

— 180.

А я не слежу за ценообразованием на этом рынке. На всякий случай решил проявить осведомленность:

— Ты что? Какие 180? Давай по 150!

— Брат! Я, вообще, по 200 отдаю! Но тебе сделаю скидку! 180! Это прямо золото, а не сено! Тебе для кого?

— Для жены.

Продавец внимательно посмотрел на меня и скрылся в глубине фуры.

Через секунду из недр кузова прилетел тюк сена и плюхнулся у моих ног.

— Вот. Бери по 150!

В этом «вот» мне послышалось: «Себе оставлял, но для тебя не жалко».

А через 2 дня Татаров гордо мне сообщил, что не только выполнил заказ, но и сам до дверей доставил.

Вечером приезжаю. Выхожу из лифта, вижу то, что привез Татаров, и тихо вою.

Татаров непонятно к какой конфессии принадлежит. Человек мира. Но он очень уважительно относится ко всем религиям. И к изготовлению основы для языческой Маслены подошел ответственно. Он решил, что делать из банальной рейки не солидно. Видимо, хотел угодить лично Симе Маирбековне и христианству в целом. А незнание матчасти он компенсировал рвением и щедростью.

И сделал крест. Вернее, сваял. Высотой два с половиной метра. Из доски пятерки. Обрезной. Сосновой.

Нормальный такой крест, своими формами и пропорциями напоминающий православный. Только без второй поперечной перекладины.

Именно этот крест стоял возле нашей двери. Прекрасно отполированный — аж светится. Я попытался его подвинуть. Крест не поддавался.

Потом мне рассказали подробности подъема этого творения на мой этаж.

Когда Татаров привез конструкцию, он, как джентльмен, не мог оставить ее возле подъезда. Боялся, что украдут. Но в лифт его произведение, естественно, не влезло. И он понес его на 6-й этаж.

Нести крест удобно только в одной позе. Это космополит и атеист Татаров понял уже на уровне 2-го этажа.

И вот он совершает свое восхождение на Голгофу, матерится по-осетински, но делает это тихо и смиренно.

А у нас тогда в подъезде на 5-м этаже ремонт шел. И там работяга, закончив свои дела, выпил, как положено, и собрался домой. А навстречу ему — кряхтящий и матерящийся Татаров с крестом на спине.

Мужик взвыл, перекрестился, упал на колени и начал биться головой о пол, обещая завязать с греховной привычкой. Татаров, кстати, утверждает, что, несмотря на тяжесть и занятые руки, мужика тогда перекрестил и благословил.

Татарыч донес свое изделие, пообедал и убыл, на прощание заметив, что еще раз укрепился в атеизме.

На следующий день это был уже наш крест. Во двор мы спускали его вчетвером…

Маслена получилась что надо. Как в кино про Русь-матушку. И вот ее подпалили. Весьма быстро сгорели сено и одежда. Минут за пять. А вот сосновый крест сдаваться не хотел и пылал во дворе часа два. Проводы Масленицы стали похожи на собрание ку-клукс-клана.

Дети устали водить хоровод, доели блины, поплакали и тихо разошлись по домам.

Взрослые сурово смотрели на пламя и нашу семью.

Я предложил потушить крест и спрятать его до 9 Мая, чтобы ко Дню Победы сделать чучело Гитлера и дожечь.

Никто не поддержал.

Но в целом праздник удался.

Вася Бёрнер

Урий

В 1984 году я служил в 365-м гвардейском мотострелковом полку командиром огневого взвода Третьей минометной батареи. Полк базировался на южных рубежах Родины. Узбекская ССР, город Термез, пустыня Каракумы. До границы с Афганистаном не то чтобы сколько-то километров, до границы с Афганистаном — «нисколько километров». Граница проходит чуть ли не в черте города. В Термезе есть мост через реку Амударью. По этому мосту проходит граница. На одном краю моста — СССР, на другом краю моста — Афганистан.

Так что место службы у меня ответственное, условия в Каракумах суровые. А тут в конце февраля — начале марта нам сообщили, что наш полк отправляют в Афганистан. Мы, как военные люди, «взяли под козырек», сказали внутри себя «так точно» и стали готовиться к выполнению поставленной задачи.

С целью подготовки личного состава к условиям, которые ждут нас в Афганистане, весь полк вывели из города Термеза в полевой, вернее, пустынный лагерь. Для того чтобы вести боевые действия в горно-пустынной местности, не надо сидеть в городских казармах. Надо учиться ставить палатки, устраивать быт, работать и отдыхать в полевых (пустынных) условиях.

В Каракумах в конце февраля холод собачий. Часто идет мелкий противный дождь, а еще хуже — поднимаются песчаные бури. В такой обстановке мы приехали всем полком в пустыню, поставили палатки, установили пункты кипячения воды, подтянули передвижные пищеблоки и взялись за обучение личного состава. И попутно командование комплектовало наш полк до полного штата мирного времени.

Как происходит доукомплектование — всем понятно без лишних объяснений. Командование Краснознаменного Туркестанского военного округа разослало по всем остальным частям разнарядки, в которых было указано, сколько человек следует «выдернуть» из своего штата и направить в штат нашего полка. Понятное дело, что нормальный командир не отдаст своего лучшего солдата, или художника-оформителя, или интеллигентного писаря, владеющего десятипальцевым способом печати на печатной машинке. Конечно же, нормальный командир будет отдавать своих людей по принципу: «Возьми себе, Боже, что нам не гоже». И еще будет пугать оставшихся подчиненных: мол, кто будет нарушать дисциплину, тот будет отправлен в Термез, а потом в Афган.

В результате к нам в полевой лагерь приехали достаточно «веселенькие» ребята. Со всего округа к нам потянулись «залетчики», «самоходчики», курильщики анаши, бухальщики бухла и казарменные хулиганы.

В одной из партий вновь прибывших оказался очень странный персонаж. Солдат по имени Юрий Алексеев. Так следовало из записи в военном билете.

Мне свезло так свезло. Направили этого вновь прибывшего в нашу минометную батарею. Кто это сделал, чем он думал, откуда взяли этого… это чучело огородное — разбираться некогда. Солдат — законченное ЧМО. Вечно пыльная, с потеками от пота, в характерную грязную крапинку, бритая голова. На бритой голове выделяется крупный благородный «французский» нос с горбинкой. Упрямо выдвинут вперед твердый подбородок. Серые глаза под дугообразными бровями. Но… Из благородного французского носа, чуть ли не на волевой подбородок, постоянно свисает зеленая сопля, которую солдат даже не пытается втянуть или высморкать. ЧМО может и слюны подпустить, для полноты картины. Серые глаза мутны и бессмысленны, а повадки — это даже не армейское ЧМО, это деревенский дурачок какой-то! Не надо быть профессиональным психиатром, чтобы понять, что это больной человек, это конкретный имбецил. Я понимаю командира его «родной части» — спихнул это недоразумение на нас: чего с таким солдатом делать? Только обнять и плакать.

А теперь меня бы кто-нибудь понял! Мне с этим… с этой обузой, мне с ним в Афган входить! Мне с ним боевую задачу выполнять, а ему не то чтобы автомат или миномет в руки дать — его в булочную за булкой нельзя без сопровождающего отправить! Куда призывная медицинская комиссия смотрела? Спиртом медицинским они там в тот день перепились, что ли?

Офицеры возмущены. Подготовка к вводу в Афганистан, дел невпроворот — еще не хватало заняться олигофренопедагогикой в пустыне в феврале. Да на х… он нам не нужен! Надо отправить его обратно, туда, откуда прислали. Пусть сами там с ним разбираются.

А пока не отправили, ЧМО трется в подразделении. Чмырить такое существо рука не поднимается. Даже у законченных раздолбаев. Куда уж дальше! Поэтому солдата этого не трогают. Так: «Урий, притащи тот ящик… Урий, сходи помой котелки — но сначала руки, сука!..»

Кличку Урий дали ему бойцы-батарейцы, по созвучию с именем, но человеческое имя к такому существу как-то не клеится. Урий — самое то!

Кто-то из солдат-залетчиков выдумал беззлобную мужланскую подколку:

— Урий!

ЧМО поднимает бессмысленные глаза, в которых вопрос: «Что?»

— Хрен нюхать будешь?

Губы Урия растягиваются в дурацкой ухмылке. Сопли и слюни тянутся как гирлянды.

— Гы-ы-ы!.. — междометием отвечает на вопрос дурачок.

Солдаты хохочут. Умора, до чего смешно. Легкий, непритязательный казарменный, вернее, лагерно-пустынный юмор.

Однажды в руки сослуживцев попал блокнот Урия. Надо же, у Урия есть блокнот! Событие, в общем-то, неординарное и для нормального бойца. В СА запрещено иметь личные блокноты. В блокноте — фотография. Урий… Не Урий?.. Симпатичный длинноволосый парняга с французским носом и серыми глазами. Стоит в обнимку с двумя юными красотками! Это настолько не вяжется с нынешним обликом Урия, что солдаты отказываются верить увиденному. «Да ну, нах…р! Урий, это ты, что ли?» Непонятно, да разбираться некогда, да и неинтересно.

С утра до поздней ночи в пустынном лагере кипит деятельность. Постоянно распределяем вновь прибывающих по подразделениям, получаем обмундирование и экипировку, принимаем новую и ремонтируем родную «старую» технику. Бесконечные построения, осмотры, смотры, «бери здесь — неси туда»… Круглосуточно бурлит людской муравейник.

На лицах бойцов (тех, которые самые раздолбаи) — воодушевление. Наконец-то настоящая служба, можно будет оторваться по полной! Кто не раздолбаи, тоже стараются выглядеть на уровне, иначе заклюют раздолбаи.

На территории ДРА пятый год идет война. Мы стоим на границе. Побывавшие «за речкой» офицеры делятся впечатлениями о том, что нас ждет впереди. Кому-то страшно, но дать волю своему отчаянию можно лишь в подушку после отбоя. Раньше — просто некогда. Слишком много забот у командиров, слишком много командиров у подчиненных. А у нас, в минбатарее, вдобавок ко всему еще и Урий!

День отправки полка все ближе. Постепенно, по мере исполнения, затухают хлопоты. Негодных к службе по состоянию здоровья (или по каким-либо другим причинам) собирают на полковом медпункте для отправки по частям ТуркВО. Подвозят на «шишиге» [1] туда и Урия… Сдал-принял, личные вещи в руки. Сопровождающий заскакивает в кузов, я заскакиваю в кузов. 66-й трогается. Урий остается, я уезжаю. Сначала в полк, потом в Афган…

— Пока, Урий! — кричу из кузова 66-го. Человек все же, искра Божья, даром что дурачок. Хоть подосвиданькаемся.

Медленно поднимается грязно-пыльная голова… Распрямляются съеженные плечи… Выпрямляется вечно сгорбленная спина… А где же Урий?.. Это — не он!.. Это — тот, другой, длинноволосый любимчик девушек со снимка из блокнота!!!

Нет соплей вперемешку со слюной на подбородке! Обычно бессмысленные, серые глаза оживлены ненавистью! Рот перекашивает кривая ухмылка, и вслед удаляющемуся «66-му» летит, вибрируя:

— ЧТОБ ВАС ТАМ ВСЕХ ПОУБИВАЛО!!!

Пока я прихожу в себя, ПМП [2] с Юрой Алексеевым, успешно откосившим от Афгана, скрывается в клубах всепроникающей пыли пустыни…

Сдохни как Мужик!

— То, что я тебе говорю, это я тогда служил на Саланге. Те, кто был там, те, кто ездил часто, те обязательно знают, где это. Был я тогда замкомандира автовзвода. Сам ездил на КамАЗе. И был у нас замполит батальона. Мерзкий такой, противный тип, унижал солдат и клялся, что без ордена из Афгана не уйдет. А ротный был, наоборот, конкретный мужик. Он был твой земляк, из Белоруссии. Здоровый такой деревенский парень. Прямой как трактор, как танк. Если ты виноват — накажет. Если хорошее что-то сделал — поощрит. Ему плевать было на национальности, на форму глаз, размер ушей. У него один критерий: если приказ выполнил, то ты — герой. А если не выполнил, то быть тебе в ж…е с дырой. Он так и ушел из Афгана старлеем. За два года ничего не получил. Короче, ротного я уважал, ротного все уважали, а замполит… Ну, вот смотри. Как-то едем мы с ним по перевалу. В роте всего два КамАЗа было на ходу. И вот в моем КамАЗе едем по Салангу. А замполит мне речь задвинул. Чтобы я о будущем задумался. А я говорю — как это о будущем задумываться? Лоб наморщить, что ли? Или каску задом наперед надеть? А он говорит мне, чтобы я к отпуску помогал ему готовиться, чтобы бакшиши ему носил. И чтобы стучал, «материал» помогал собирать на сослуживцев.

Я рассмеялся в ответ. А он:

— Ты зря смеешься. Ты не на того поставил.

А я говорю:

— Как это поставил? Мы на скачках, что ли?

Он разозлился. Стал рычать на меня, что из армии я попаду в тюрьму. Стал говорить, что я не с теми дружу. На ротного моего намекал.

Скривился замполит, и разошлись мы с ним после этого рейса как в море поезда. А потом, через некоторое время, у нас офицеры отметили какой-то праздник. Старлей, лейтенант и солдат решили сгонять в дукан за водкой. Солдат прибежал в палатку за автоматом. Я спросил, куда он собрался. Я же его командир.

А на улице смеркается уже. Ночью в Афгане на дорогах не то чтобы бандитизм. Ночью в Афгане полный беспредел: все мочат друг друга, грабят. Ночью нельзя выезжать на дорогу. Даже если чуваки ничего не имеют против шурави, они все равно нападут на одну машину. Им жрать нечего, это их добыча, на шурави им наплевать большую кучу.

— Куда ты собрался? И на чем? — спрашиваю у него. Я знал, что у него не было машины.

Он ответил, что старлей приказал поехать на невезучем бесхозном КамАЗе. Был у нас КамАЗ, который был очень невезучий. Дырявый весь, пробитый, на нем несколько водителей ранило. Непонятно, как он ездит еще.

Я приказал положить автомат и отставить поездку. Солдат подчинился, ушел без автомата. Через пару минут пришел старлей. Пьяный. Стал требовать машину и водителя с автоматом. На крики пришел ротный. Увел пьяного старлея. А чуть попозже мы услышали, что невезучий КамАЗ завелся. Мы выскочили из палаток. Наши забегали! «Стой!» — орут. Притащили автомат, стали стрелять им вдогонку. А что там стрелять? Ночь, КамАЗ ревет, выстрелов они не слышат, пуль не видят. Я кричу:

— Дайте магазин с трассерами!

Ага. Откуда у водителей магазин с трассерами? У них скорее канистра с бензином найдется, чем магазин с трассерами.

Короче, старлей, лейтенант и солдат по их воле поехали навстречу своей смерти. До нижнего гарнизона они не доехали 800 метров. Их расстреляли с двух сторон. Солдата смертельно ранили в голову, но он успел нажать на тормоз, чтобы машина не перевернулась и не ушла в ущелье. Старлей погиб на месте. А лейтенант выскочил из КамАЗа, бросил своих товарищей и оружие, побежал с диким воплем по середине дороги в сторону гарнизона. Пробежал он 800 или 900 метров. В него стреляли и наши, и душманы. Наши подумали, что это нападение на пост, и стреляли из ДШК до тех пор, пока в триплекс не разглядели, что человек бежит в советской форме. Когда лейтенант добежал, он был весь седой. Одежда на нем висела клочьями, но он не был ранен, а был посечен, поцарапан. Получается, что пули чуть ли не скользили по нему. Ранен он не был, но его все равно отправили в Союз. У него с психикой что-то сделалось.

Наутро тот самый замполит, который грозился посадить меня, стал собирать по нашим гарнизонам добровольцев на проческу кишлака, который находился рядом с местом нападения на нашу машину. После нападения пропали три автомата, и замполит решил их вернуть.

Меня ротный на проческу не пустил. Отправил меня в командировку за продуктами. Замполит был очень недоволен решением ротного.

Когда я вернулся из командировки, все было закончено. Я помогал грузить трупы в машины. Погиб замполит и еще четыре солдата. Это если рассказывать коротко. А если сказать, как это было в лицах, то собрал он пару десятков водителей, механиков, коперщиков, запихал их по трем КамАЗам и погнал к тому кишлаку. Орал: «Я вам приказываю! Вспомните традиции отцов!» А у наших ни бронежилетов, ни касок. Только по одному автомату и по одному рожку на 30 патронов. Ни гранатометов, ни АГС, хотя бы пару «мух» было бы, но ни фига! Погнал замполит пацанов на проческу. Где его мозги были? Что в тех мозгах происходило?

Короче, подъехали наши туда. Стали подниматься к домику, который виднелся на горе. Поднялись, а там не просто домик. Там офигенное плато, и на нем — огромный кишлак. Там народищу до хрена и сверху будет. И куда наши 20–30 водителей против них? В общем, двинул замполит к тому кишлаку. Там метров 400 по плато надо пройти до первых домов.

Душманы пропустили его вглубь плато и одиночным выстрелом ранили в ногу. Он упал. Сначала он пытался отползти назад, но снайперы душманов не давали ему этого сделать. Тогда он сел, перебинтовался и начал орать:

— Вытащите меня отсюда!

А нашим, как только кто-нибудь высунется со склона на то плато, сразу снайпер в голову стреляет. Не в руку, не в ногу — сразу в голову. Вот так убили четверых солдатиков.

У духов система обороны отработанная. Стены у дувалов толстые и высокие, все подходы к дувалам пристреляны, на огневых точках дежурные сидят. У них веками эта система обороны отрабатывалась. Против современной армии, конечно же, она не потянет. Артиллерия, авиация — тут без шансов все раскидают. А против двадцати пеших бойцов с автоматами эта система отлично работает! Все примитивно как три рубля: высокий толстый забор, огневая точка, а ты по открытой местности днем на них прешься!

Через пару минут боя четверо пацанов — с простреленными головами. И все.

Замполит долго орал:

— Вытащите меня отсюда! Я вам приказываю!

А как ты его вытащишь? С одним рожком патронов к автомату. Кто пытался — все погибли.

Уже потом он материться начал. Так ему наш ротный кричал со склона:

— Сколько ты уже за собой на тот свет пацанов утащил! Хватит уже! Сдохни как Мужик!

Он там кровью изошел. И умер. Потом, с наступлением темноты, его вытащили. И пацанов тоже вытащили. Пацанов уже не вернуть, а у меня до сих пор в голове крутится «Сдохни как Мужик!»

Михаил Шкляренко

Завтра кончилась война

14 февраля 1989 года. Мелитополь. Уже чувствуется дыхание весны. Даже почки кое-где начали проклевываться. День командирской учебы. После обеда в курилке людно. Травля баек, анекдотов. Приятное послеполуденное солнце ласкает. И вдруг вся эта идиллия летит к чертям, разорванная воем сирены а-ля «Воздушная тревога», как в кино! Вот только для нас, кто в теме, этот вой означает «Ракетное нападение», и надо бежать за оружием и на самолет, готовиться к вылету и уходить из-под удара. А мы стоим в курилке, сирена не прекращается. Оцепенение слетает, и вдруг все зашевелилось, как разворошенный муравейник. Мчу в оружейку за экипажными пистолетами, а навстречу уже радист со стрелком, обвешанные АКМ, и волокут по два цинка с патронами в сторону стоянки машин батальона ОБАТО.

— И куда это вы, воины, такие нарядные, следуете?

— А на самолет, батенька. Взяли на весь экипаж.

Ладно, пошел и я… Забрал коробку с пистолетами, прибежал к самолету. Никаких команд не поступает. Радиомолчание. Готовим всё по боевому расписанию.

Подъезжает машина. Начпрод сгружает паек. По полной норме. На 7 человек. На неделю. Без энтузиазма принимаем харчи…

Приготовили самолет. Закрылись. ВСУ гудит. Смотрим, гвардейцы уже начали взлетать.

Командир отряда на соседней стоянке начал запускаться. Включили секундомер. Через две минуты наша очередь…

Руление, взлет, построение боевого порядка, уход от аэродрома — все в тишине. Впереди — гвардия, за нашим полком — джанкойцы… Куда летим-то?!!

Когда всей «змеей» повернули в сторону Ростова, как-то чуть полегчало на душе. Не на запад… Так и доехали до Кировабада, нынче Гянджа.

Распустились, сели, встали всей дивизией на рулежке. Повыключались. Кто-то из командования объехал все самолеты, передавая команду — всем на ужин в столовку местного полка, а потом летному составу вместе с радистами — на предполетные указания, остальным — на самолет, готовиться к приему десантуры.

На предполетных первым делом отобрали все документы, оставили только номерные жетоны, так называемый «смертный орден». Потом раздали каждому личные афганские карты. Поставили задачу — Кабул. Оба варианта — либо посадочное, либо парашютное десантирование.

Потопали на аэроплан, а я — за своей десантурой. Наша «порция» включала их комбата. Старый знакомый. По прошлым учениям. Полковник, высокий, весь из жил и мышц, улыбка волка. На спине — парашют, на груди — запаска и автомат, на ремнях — ящик, наверно, с дополнительным боекомплектом. Рядом — радист его, помельче, но тоже с ящиком — радиостанция.

— Здравия желаю, товарищ полковник, я за вами.

— Здорова!

— Есть информация, что за хуйня творится?

— А х… его знает, старлей, учения говорят.

— Учения! Воздушная тревога, радиомолчание, документы отобрали…

— Ага. Да мы уже неделю тут у аэродрома в окопах укрепрайона чалимся. Вот только вчера всех в баню свозили и переодели в новое, понимаешь? Не просто в чистое, а в новое. И парки батальона пустые. Вся техника здесь. Не припомню таких учений… Вот так-то, старлей, думай…

Пришли к самолету, десантура расселась внутри нашего «сарая». У каких экипажей по расписанию техника — технику закатили. Стоим всей дивизией, плюс местный полк, ВСУ гудят, стремянки убраны, только двери открыты, чтоб свежий воздух хоть чуть-чуть проникал. Готовность № 1!..

Тревожно быть в таком неведении. Может, там уже Москву с Ленинградом с карты стерли, пока мы тут сидим?

— Маркони, — нашему радисту говорим, — давай, рой эфир, что случилось? Война, что ли?

Тот, конечно, начал штыковать все станции. У нас, как обычно, вести с полей и победители соцсоревнований целуют нежно генсека, а вот от «врагов» узнали — вокруг Афгана стянуты огромные силы, не имевшие прецедента. СССР готовится к выводу последнего солдата из ДРА.

От сердца отлегло. Тогда можно и немножко «мужественно попреодолевать тяготы и лишения»…

Так, в готовности № 1, проторчали с десантом до утра. На рассвете перешли в № 2, вышли на рулежку, пошли курить за капониры, а часам к 10 утра и вообще перешли в готовность № 3.

Десантура убыла к своим пенатам, мы пошли в столовку на завтрак, а потом, позакрывав самолеты, переместились жить в казармы той же десантуры. И прожили мы там две недели. Раза три-четыре полетали толпой «вокруг трубы», ворон погоняли, а потом и вовсе убрались к месту основного базирования — в Мелитополь.

Потом от разведки узнал, что, мол, прошла информация: как только выйдет последний советский солдат, в Афганистан войдет первый пакистанский. И надо было пугануть «агрессоров».

Пуганули!..

Перехват

Ряжск, 1984 год. Второй год полетов на Элке, уже сложный пилотаж… Боец катался в зоне да и заблудился. Круги нарезает, пытается восстановить ориентировку. Долго нарезает. Даже пэвэошники заметили, позвонили куда надо:

— А это, случаем, не ваш орел тут кружит?

— Ага. Должно быть, наш заблудился. Шуганите его, пусть домой едет.

— А можно, мы его тут перехватим и до дома доведем? У нас как раз пара с задания возвращается: и пацану — стресс нелишний, и нашим перехватчикам — тренировка и развлечение.

— А, давайте…

И, как принято сейчас говорить, все запаслись попкорном и стали наблюдать.

Представьте пейзаж: пацан, весь уже в мыле — керосин-то не вечный, — никак не может прочитать вывеску «ВОКЗАЛ» на вокзале… Шутка. Не может понять, где он и куда лететь домой. И тут вдруг рядом два истребителя МиГ вырастают: один слева, другой — чуть впереди, и пальцами ему показывают «СЛЕДУЙ ЗА МНОЙ», то есть его перехватили. Ну, качнул крыльями, следует… А в голове мысли: «Ну, все! Отлетался. Какой позор! И заблудился, и пришел под конвоем… И ведь не удерешь».

Но, в отчаянной последней попытке, сунул нос вниз, разогнался на пикировании и потянул на петлю, а «мигари» встали по бокам и тоже повторяют, чтоб не упустить. Вот только скорости у них разные и радиусы, соответственно. Пацан полпетли исполнил, перевернулся и нырнул прямо на речку, что оказалась перед носом. Да и пошел низко-низко над водой. Впереди мост. Ручку на себя, чтоб перепрыгнуть, а в наборе увидел на траверзе узловую станцию и город. В голове что-то промелькнуло знакомое… Так это ж!.. Оно! Ухолово!

Короче, сориентировался, на предельно малых выскочил к своему аэродрому, втихую влился в круг и как ни в чем не бывало доложил:

— 749-й, на третьем, 500.

Руководитель полетов чуть микрофон не проглотил! Тоже был в курсе событий и ожидал почетный эскорт. А тут этот… Собственной персоной и в одном лице. Но молодец, никак себя не выдал:

— 749-й, продолжайте заход.

Пацан зашел, сел и уже на пробеге услышал:

— 749-й, после заруливания зайдите к руководителю полетов.

Зарулил, сдал самолет, поплелся к РП.

«Все-таки сдали меня… Точно выгонят…» — думал пацан по пути к вагончику руководителя полетов. Сунулся, а ему, мол, посиди пока в курилке.

Сидит, курит и даже не знает, какую кашу заварил. Командующий ПВО округа уже был в курсе, что дежурная пара, поднятая на перехват желторотого курсанта, все задание тупо провалила, упустив пацана. И командующий уже летит сам на этот аэродром…

И вот командующий уже идет к РП, пацан в ужасе. Генерал:

— Ты?

— Я, товарищ генерал!

— Молодец!!! — ответил курсанту и обратился уже к начальнику училища. — Этого орла после выпуска из училища — ко мне лично! А со своих летунов, что не смогли мальчишку отконвоировать, я еще долго не слезу…

Вадим Арьков

Дичь

Трещала тревожная зима нового смутного перестроечного года. В конце февраля сопка нашего дивизиона, укутанная в белые покрывала заботливыми снегопадами, оказалась полностью отрезана от Большой земли.

Дивизион, стоящий на самой макушке, был совсем невелик: общим списочным составом человек на шестьдесят. Вся жизнь, как говорится на северах, была привозная. Свет добывали из дизель-генераторов, воду летом — из водовозок, а зимой — из снега. Из-за небольшого количества народа, удаленности, замкнутости и тяжелых условий дивизион был не совсем той Советской армией, которая известна большинству читателей. Мнения о нем имелись диаметрально противоположные. В полку, расположенном в городе, и у офицеров, и у солдат считалось попасть в дивизион тяжелейшим наказанием, каторгой и ужасом. Те же, кто обжился, притерся к изрядно специфичным дивизионным условиям жизни, считали себя баловнями судьбы. Социальный строй на сопке чем-то напоминал коммуну. Обитатели делились скорее не на начальников и подчиненных, а на более или менее опытных в вопросах выживания мужчин в погонах, женщин и детей. Дети росли, шкодили, и караул, несший охрану по периметру всего этого безобразия, защищал скорее не от проникновения супостата извне, а по большей части ловил молокососов при несанкционированных прогулках в тайгу за территорию части. Офицерские жены драли шалунов за уши и одновременно кормили прорву голодных мужиков, готовя на большой дровяной плите на общей кухне. На горькую мужскую долю выпадали совместные заготовки дров, акробатические этюды во время добычи угля из-под снега и ночные авралы по бесконечной заготовке снега для пополнения запасов питьевой воды и вечно текущей системы отопления. Почти все свободное время отнимала бравая защита воздушных рубежей. Но по вечерам, после ужина, уже отправив женщин спать, так как нет ничего более полезного для нежного цвета лица, как полноценный здоровый сон, в обеденной зале столовой мужчины всегда находили возможность для совместного камерно-струнного музицирования и проведения тонких литературных диспутов.

Когда же погодными условиями дивизион оказывался отрезанным от большого мира, и вовсе начиналось так называемое официальным языком разложение войск и братание, а неофициальным — обычная человеческая жизнь. Вся связь с цивилизацией прекращалась. Страна жила своей бурной перестроечной жизнью, а дивизион своей — автономной. Нет, связь, конечно же, была — и телефонная, и радиорелейная. Но по странному стечению обстоятельств, как только путь извне на дивизион оказывался перекрыт, полевой телефонный кабель связи с полком непостижимым образом рвался, а в эфире у связистов начинались такие помехи, что членораздельную речь было совершенно не понять. Доходчиво доносились из полка только краткие и емкие армейские команды, имеющие окончания на «-ать» и «-ять». Когда же по итогам срыва боеготовности прибывала проверка, связистам традиционно вкручивали фитиля, но, впрочем, неглубокого — проверяющих всегда поражала сцена отбытия на ремонт линии связиста с инструментами в каре из четырех хмурых бойцов, на лыжах и с автоматами на изготовку. На вопрос потрясенного паркетного офицера: «Зачем такой дикий хапарай, неужели из-за склонности мерзавца к дезертирству?» — его в ответ кошмарили рассказами о стаях голодных волков и медведях-шатунах, обожающих свежую солдачатину, и безуспешно предлагали лично в этом убедиться, прогулявшись вдоль телефонной линии в тайгу.

Должен извиниться, кое-что из написанного выше, естественно, байка и чушь несусветнейшая. Печально, но литературных диспутов, конечно же, не было, а был в наличии самый обычный армейский дивизион, ничем не хуже или не лучше всех остальных, коих было раскидано по самым глухим уголкам нашей страны просто тьма. Человеческие детеныши на них болели авитаминозом и диатезом, офицерские жены, костеря на чем свет стоит своих мужей, вывозили своих чахленьких чад греться под солнышко на юга, а офицеры, круглосуточно нянькая молоденьких вооруженных юношей, по странному недоразумению называемых солдатами, ежедневно пили.

Вот и в тот день, вызванный на дом к осиротевшему после отъезда жены с дочкой дивизионному замполиту, я застал его в глубоко философском настроении. По всей кухне живописным натюрмортом раскинулись следы вчерашнего бурного мальчишника, а к кухонному столу было прислонено стоящее на полу охотничье ружье.

— А знаете, коллега, — сказал замполит, переливая остатки коньяка из бутылок в плоскую металлическую походную фляжку, — я не вижу никаких препятствий, чтобы отправиться совместно с вами сегодня на охоту и удовлетворить клокочущую во мне низменную страсть — убить кого-нибудь.

Слегка озабоченный отсутствием грамотно составленного завещания, но тут же успокоенный замполитом тем, что убивать он сегодня будет исключительно невинных тварей, я согласился, и мы пошли на охоту.

Замполит был мужик замечательный, с великолепным сочетанием ума и изысканного чувства юмора. Иначе говоря, фраза братьев Стругацких из их «Града обреченного» была о нашем замполите: «Вы знаете, Кацман, — сказал однажды полковник, — я никогда не понимал, зачем в армии нужны комиссары. У меня никогда не было комиссара, но вас бы я, пожалуй, на такую должность взял…» В первый раз я попал под пристальное внимание его глаз после того, как по его просьбе написал на куске ватмана плакатными перьями объявление о предстоящем воскресном кроссе на десять километров с полной боевой выкладкой. Настроение после известия о беготне дурниной на дальность расстояния в законный выходной с сопки вниз, а потом вверх, было радостно-приподнятое. Повинуясь моему внезапному порыву, к скучному официальному тексту сама легла приписка о том, что кросс будет проходить под девизом: «Свободу узникам апартеида!» Пришедший забрать объявление замполит сперва в удивлении выгнул бровь и задумался, а затем, радостно заржав, умчался в казарму вешать творение на информационную доску. За искреннее сострадание узникам апартеида нам с замполитом прилетел капитальнейший разнос от начальника штаба. А сразу за разносом, собственно, и было составлено нами — и, вероятнее всего, все-таки больше от скуки, нежели чем от врожденного чувства фронды, для остро щекочущего нервы веселого бойкота режима, — то, что в Уголовно-процессуальном кодексе именуется преступным сообществом, а в народе — шайкой.

Буквально на следующий день у нас состоялся прелюбопытнейший разговор:

— Товарищ рядовой, является ли правдой ваше недавнее признание в тесном кругу своих товарищей о посещении вами в годы розового детства изостудии во Дворце пионеров?.. Так… правда. Фу, как вам не стыдно? Нет! Это не называется стукачеством, это называется информаторством. А будьте теперь любезны озвучить мне, с каких тонов вы бы начали наносить краску на объекты наглядной агитации? Так… правильно, со светлых. Тогда вот вам.

И он положил предо мной на стол открытку. На ней на фоне развевающегося красного знамени изображен был суроволикий солдат в каске, судорожно сжимающий в руках автомат. Поверх всего этого великолепия шла мудрая надпись: «Служи по уставу — завоюешь честь и славу!»

— Вот тебе идеологически грамотная парсуна. Ставлю боевую задачу: увеличить это безобразие до размера пять на три метра и повесить на торец казармы.

— Да не справлюсь я. Всю жизнь только чертил. Ну, буквы, пожалуй, смогу, но рисовать не умею совершенно!

— Поздравляю вас, произошло маленькое военное волшебство — уже умеешь. Только что мною в политотдел полка было рапортовано, что у нас стараниями нашего героического дивизионного руководства и лично моими методом сложнейшей армейской селекции в прекрасном коллективе, прямо средь свинарей и кочегаров, внезапно выращен художественный талант фактически мирового уровня. Более в услугах их халтурных полковых мазилок мы не нуждаемся. А посему — назад дороги нет, позади Москва. Приступайте, коллега!

Куда было деваться? Во избежание печального опыта Остапа Бендера, громадный щит и маленькая картинка были расчерчены на строго пропорциональные квадраты, и дело пошло. Правда, несколько озадачивала реакция замполита. Как только изображение было отрисовано карандашом, он уже без улыбки на процесс ваяния смотреть не мог. По мере продвижения процесса веселье его все нарастало, и к финалу работ он уже от смеха постанывал и похрюкивал.

— Заканчиваешь? Ну, давай, давай скорее, сил уже смотреть на эту порнографию никаких нет, — говорил он, просто укатываясь со смеху, глядя, как я ползаю по щиту в коленно-локтевой позе с кисточками и красками.

— Да что тут, в конце концов, смешного, тащ капитан? — уязвленно возмущался я, чувствуя в себе уже некое глубокое родство с Моне и даже немножечко с самим Рафаэлем и не находя ни в своих высокохудожественных страданиях, ни в облике сурового солдата на изображении ничего веселого.

— Цыц, воин! Не скажу, пока не закончишь и не повесишь плакат.

Плакат был закончен, и ребята из моего отделения водрузили его на стенку казармы. Счастливый замполит, потирая радостно руки, отвел меня в сторону и, тыча в воина на плакате пальцем, предложил:

— А теперь, дружище, извольте пересчитать ему пальцы на левой руке.

Я обмер. Поверх цевья автомата лежал большой палец, а остальные пять крепко сжимали цевье снизу.

— И вот только попробуй кому-нибудь об этом проболтаться или закрасить лишний палец. Убью! Я, может быть, теперь каждый день, идя на службу в этот дурдом, буду радоваться.

— Зато текст красиво получился!

— Текст — да-а-а… Хорош! Впечатляет. Только зачем ты слово «славу» написал с буквы «з»?

— Как! Где?

— Всё-всё. Расслабься, шучу я так.

Упомянутое уже чувство юмора у замполита было хорошее, но иногда несколько своеобразное. Именно он одним прекрасным утром ярко высветил передо мной древнюю тезу о том, что мальчики никогда не взрослеют.

— Так! Сегодня у нашего горячо любимого уставника, начальника штаба, день рождения. Вечером планируется тихое офицерское застолье, плавно перерастающее в лихую гусарскую попойку. Нужен подарок. А какой лучший подарок имениннику? Правильно! Подарок, сделанный своими руками. Ты прямо сейчас рисуешь и клеишь мне из картона точную копию пачки сигарет «Овальные». Только вместо названия «Овальные» пишешь слово «Кизяк», а вместо «Минздрав предупреждает…» ваяешь: «Министерство обороны майора имярек уже предупреждало».

Работа закипела. Я ваял, а замполит увлеченно потрошил заводскую пачку сигарет.

— Замполиты, политруки… Мы по-прежнему комиссары!.. — тихонько напевал он, вытрушивая до половины табак из каждой второй сигареты и, засунув в гильзу немного наструганной серы от спичек, забивал табак обратно.

Так мы и продолжали невинно развлекаться дальше. Возникший однажды у нас жаркий спор о том, что тексты скучной, набившей оскомину наглядной агитации никто не читает, был разрешен просто и элегантно. Я, уверявший, что не читают, готовя стенд под итоги XIX партконференции, прервал на середине текст статьи, отсчитал необходимое количество букв и вписал вместо них строчку стихов из носовского Незнайки: «Торопыжка был голодный, проглотил утюг холодный», а затем продолжил далее текст доклада. На первом же офицерском собрании замполит под гомерический хохот офицеров, прочитавших все-таки от скуки текст стенда, выглянул из Ленкомнаты в коридор и, увидев меня, с нетерпением ожидающего результатов, весело произнес:

— Корнет! Ваша карта бита.

Но апофеозом наших совместных забав стал мой «дембельский аккорд». Сверху была спущена реляция о полной переделке Ленкомнаты в свете последних политических моментов. На мое предложение и нам активнее включиться в бодрые процессы перестройки и, смело ломая вековые устои, стилизовать оформление Ленкомнаты под готический собор, замполит просто с демоническим блеском в глазах горячо согласился. Всего через месяц состоялась торжественная сдача объекта. Священное для каждого сознательного военного помещение выглядело торжественно и таинственно. Маленькие стекла окон с частыми переплетами, заклеенные разноцветными полупрозрачными пленками, напоминая старинные витражи, давали бесподобную игру света. Стенды были со стрельчатыми арками, шоколадно-коричневого цвета, с фанерными контрфорсами и аркбутанами по бокам, поверх стендов шли большие белые готические же пенопластовые буквы заголовков: «Боевой путь части», «Ленинский комсомол», «Дело Ленина живет и побеждает» и так далее. Дальняя торцевая стена, занятая ареопагом портретов членов ЦК КПСС, была оформлена под стройные высокие трубы церковного органа, и, казалось, строгие старики из Политбюро вот-вот запоют вприсядку величественные хоралы Иоганна Себастьяна Баха. Приехавший принимать работу начальник политотдела полка, войдя в Ленкомнату, сперва от такой красоты слегка остолбенел, потом, заворчав что-то одобрительное, обнажил голову, заложил назад руки и принялся расхаживать в глубочайшей задумчивости.

— Нет! Мне определенно нравится, — говорил наш серьезный искусствовед не в штатском. — А что? Свежо, солидно, серьезно. Смелые темные глубокие цвета. Белоснежные стройные буквы, навевающие мысли о чистоте партийных помыслов. Но!.. Что-то не так… Вот не так что-то…

Обеспокоенный непонятным, он то отбегал подальше и, складывая пальцы, как опытный фотограф, «рамочкой», рассматривал перспективу Ленкомнаты сквозь нее. Наглядевшись издалека, приближался совсем вплотную и жадно нюхал стенды, еще вкусно пахнущие свежей смолистой сосной реек, водоэмульсионной краской фона и медовой гуашью букв. Нанюхавшись, обходил все помещение тревожным дозором как по, так и против часовой стрелки. Мы с замполитом, сияя как медные чайники улыбками победителей, стоя рядом по стойке смирно, делали на него равнения головами то вправо, то влево. Через полчаса его озарило. Он просто весь как бы взорвался изнутри. Первую минуту, собирая себя в кучку, напрочь потеряв дар речи, он хватал молча как рыба ртом воздух, тряс над головой кулаками и топал ножкой, а потом его прорвало:

— И-и-и… идиоты, — кричал он. — С-с-с… суки! Э-э-э… это что за елупень? Я вас (нецензурное слово) конем до селезенок!..

Далее последовали уже совершенно непечатные, но замечательные в своей сложной виртуозности фразы, суть которых сводилась к твердому обещанию устроить нашей «шайке негодяев и идеологических диверсантов» целый комплекс захватывающих мероприятий в его, начальника политотдела, самом тщательном исполнении. Замполиту обещали турпоездку по красивейшим местам природных заповедников, где не бывал даже Макар, и гораздо далее, а вашему покорному слуге — вовсе не дисбат, нет, а тюрьму. Годков этак на десять, не менее.

Ну да пусть его… Вернемся к охоте. Было безветренно и морозно. Низкое северное солнце сияло, снег под ним сверкал разноцветной россыпью бриллиантов и хрустел под ногами. А белое безмолвие Джека Лондона звенело внутри нас. Куропаток было не счесть. Белоснежные, толстенькие и явно очень аппетитные, они, нахохленные, сидели на верхушках почти каждой ели. Выбрав, по его словам, самую наглую, замполит по колено в снегу стал подкрадываться к ней. Выстрел! Снежная шапка с верхушки ели вместе с куропаткой водопадом сорвалась вниз.

— Попал, попал! — радостно закричал торжествующий замполит.

Но! У самой земли куропатка внезапно захлопала крыльями, вырываясь из потока падающего снега, вышла из пике и низко-низко, просто стелясь по насту, полетела прочь. Ошарашенно проводив негодницу взглядом, замполит стал подкрадываться к следующей сосне с, казалось, нисколько не озабоченной стрельбой куропаткой на верхушке. На этот раз был дуплет. Бух-бух. И все повторилось. Увидев падающую вместе со снегом куропатку, замполит радостно кричал, а птичка точно так же перед самым настом расправила крылья и улетела.

— Знаешь, — сказал утомленный после пятой или шестой попытки замполит, вновь провожая взглядом улетающую куропатку. — Это просто мистика какая-то. С такого расстояния, да из двух стволов и не попасть? Все, хватит с меня! Домой.

По дороге, найдя высокий снежный заструг, мы нарисовали на нем мишень, замполит, отойдя совсем недалеко и тщательно прицелившись, выстрелил. Вся дробь кучно легла правее мишени на метр, не менее.

— Как пить дать — начальника штаба работа, — задумчиво разглядывая стволы, сказал замполит. — Это он после той самой пачки сигарет сперва пожелал мне ни пуха ни пера, а после одалживал на день мое ружье. Ла-а-адненько… Будем мстить.

Мы расстались. Замполит пошел к себе, а я, увидев ехидные рожи двух наших дизелистов, стоящих на крыше капонира электростанции и внимательно следящих за нашими развлечениями, завернул к ним в гости на чай. Дизелисты, оба как на подбор крупные хлопцы из глухой таежной деревни, как и полагается настоящим дизелистам, были чумазы, лохматы, веселы и в край циничны. В бетонных заглубленных в землю капонирах, в которых стояли кунги с дизель-генераторами, царила вечная мгла. Осветить капониры не было ни малейшей возможности — любая вкрученная лампочка тут же перегорала. На все недоуменные вопросы об этом горячие деревенские дизель-электрики, активно жестикулируя пудовыми ладонями, тут же принимались объяснять теорию блуждающих токов Фуко. На моей памяти только раз, во время какого-то большого ремонта, бульдозером разгребли снег, распахнули ворота и этот гадюшник осветили. Взору изумленного начальства предстала таинственная, вся заиндевелая карстовая пещера. Под металлическими мостками высились ряды могучих красивых, метра полтора в высоту и по полметра толщиной в основании, сталагмитов весьма странного вида. Они были по всей высоте поперечно-полосатые. Полоска темно-коричневая и рыхлая, полоска янтарно-желтая, полоска темная, полоска янтарная. Каждая сантиметра по два. И так — снизу доверху. Засранцы дизелисты бесконечно пили чай, заваривая его в трехлитровой стеклянной банке с помощью чудовищного устройства из четырех лезвий безопасной бритвы. А после, ленясь выбегать в мороз подальше, выкидывали спитую заварку прямо под мостки, а следом и чай начинал проситься из них наружу. За долгую зиму и наросло то, на что природе обычно требуются тысячелетия. Смелый и пытливый геолог, наш начальник штаба, пробормотав что-то вроде: «Потолок ледяной, дверь скрипучая, за шершавой стеной тьма колючая…» — стал осторожно исследовать столь любопытный природный феномен.

— Ну, это заварка, — говорил он, отколупывая ногтем и нюхая темную слоистую субстанцию. — Это понятно, а желтенькое — это что?

— Солярка накапала, тащ майор, — стыдливо потупясь, басили в ответ дизелисты.

— Солярка?.. Застывшая?.. — недоверчиво переспрашивал начштаба, яростно натирая желтый участок сталагмита, а после осторожно облизывая кончик пальца.

— Летняя, некондиционная. Замерзла, собака такая, — разводя руки, искренне сокрушались дизелисты.

Живя безвылазно у своих оглушительно грохочущих дизелей, давая народу круглосуточно свет, они фактически не появлялись в казарме. Разве что в баню — попытаться безуспешно оттереть с себя въевшийся мазут с копотью да постирать свою засаленную высококачественным военным маслом робу. Через призму такого своеобразного образа жизни они наблюдали наши армейские экзерсисы как бы со стороны, как дивный, длинный и интереснейший сериал.

— Ох и нашумели вы с замполитом, дикари городские! — веселились они. — Всю нашу прикормленную дичь распугали. Ладно, покажем тебе, как добывать куропатку без пыли и шума. Вечером идем на тихую охоту. Сушеная брусника у нас есть, бутылки из-под шампанского нет, но бутылку ты нам добудешь, а больше ничего и не надо.

— Ладно мне заливать, — сказал я, подозревая этих природных юмористов в каком-то хитром подвохе. — Бутылка им нужна, ягодки… Прямо как в том бородатом анекдоте — берем кирпич, на него кладем капустный лист, а поверх густо посыпаем перцем. Зайчик прибегает, начинает питаться капустой, а перец попадает ему в носик. Через что он начинает бурно чихать и убивается, ушибаясь носиком о кирпич.

— Не веришь — не надо. Вот вечером сам и посмотришь.

Бутылку я им добыл. Оказалось, они брали пустую бутылку из-под шампанского, наполняли ее кипятком и, обернув полотенцем, совали за пазуху, чтобы не остыла. В твердом, прибитом ветром и морозом насте горячей бутылкой проплавлялись на высоту бутылки лунки. Стенки и дно получались ледяные. На дно лунки насыпали с десяток красных ягод — брусники или рябины. Дура куропатка, видя на дне вкусненькое, ныряла туда вниз головой и попадала в ловушку. Лунка узкая, стенки прочные, сложенные крылья плотно прижаты. Наутро охотникам только и оставалось, что, идя вдоль лунок, выдергивать за лапки замороженные тушки, как морковку с грядок.

Сергей Морев

Метод дознания

В начале XX века жил в России талантливый писатель и поэт Сергей Колбасьев. Талантливый настолько, что одно из его стихотворений «В час вечерний, в час заката…» долгое время считалось предсмертным произведением Гумилева.

Кстати, если помните фильм «Мы из джаза», там в качестве эксперта выступает некий капитан Колбасьев. Можете верить, можете не верить — но этот эпизод абсолютно историчен.

Впрочем, речь не о поэзии или о музыке. О прозе. Причем не простой — а военно-морской. Лично мне страшно импонирует точка зрения писателя о том, что вся морская литература вышла из баек, рассказанных в кают-компаниях. Как бы там ни было, в 1930 году выпускник последнего выпуска Морского кадетского корпуса, распущенного большевиками, и боевой морской офицер Сергей Адамович Колбасьев опубликовал трилогию «Поворот все вдруг», которую открывала повесть «Арсен Люпен».

Она — о гардемаринах. О том, как они борются с начальством за справедливость — такую, как они ее понимают. С разного рода проделками и розыгрышами.

Я точно знаю, что в библиотеке училища имени Фрунзе (правопреемника того самого Морского кадетского корпуса, даже расположенного в том же здании) эта книга была. Вот только был и негласный, но строжайший приказ командования: на руки курсантам ее не выдавать. Ибо как только советские гардемарины начинали ее читать, в училище неизбежно появлялись свои Арсены Люпены.

Впрочем, мы прекрасно обходились и без опыта предшественников.

…В тот год в училище модернизировали телефонную связь. Раньше на вахтах висели классические военные железные ящики с трубками типа «барышня, Смольный мне» — с ручками сбоку, которые нужно было крутить, чтобы выйти на коммутатор. Новые аппараты были не менее военными и железными, но уже имели диск номеронабирателя — и связь устанавливалась через АТС. А значит, определить, откуда звонили, абонент был не в состоянии.

Не воспользоваться таким случаем курсанты, естественно, не могли. Особенно если дежурным по училищу заступал начальник строевой части. Ибо более страшного врага для курсантов и жесткого уставника в системе не могло быть по определению.

Обычно через час после развода, на котором всю дежурную смену училища тщательно досматривали, инструктировали и драли по всем мыслимым и немыслимым поводам, у дежурного по училищу раздавался телефонный звонок.

— Дежурный по училищу имени Фрунзе капитан второго ранга… — снимал трубку начальник строевой части.

— Товарищ капитан второго ранга, вы — мудак, — звенел в трубке молодой курсантский голос.

— Кто это говорит? — невозмутимо интересовался старый кап-два.

— Это все говорят, — радостно рапортовал в ответ неизвестный абонент.

Еще через четверть часа вся дежурная смена училища (за исключением вахты, естественно) стояла на плацу. Начальник строевой части проводил дознание. Суть его заключалась в том, что он пытался по голосу определить наглеца. И сорок человек (четыре факультета по пять курсов), еле сдерживая смех, друг за другом повторяли: «Это все говорят». Ну, и предшествующие слова.

Веселье било через край. Хотя все понимали, что крайний обязательно найдется. Пусть даже и невиноватый. Но кто-то же должен ответить за хамство. В итоге назначенный виновным уезжал на губу, остальные в приподнятом настроении продолжали нести службу.

И что характерно: еще раз с подобным методом дознания я столкнулся через два десятка лет.

На двери главного редактора глубоким вечером кто-то написал всем известное русское слово из трех букв. Приехавший с утра Валера минут сорок орал, употребляя написанное на двери и прочие, опять же всем известные слова, но с другим количеством букв.

Затем он приступил к дознанию. Метод был таким же, как у начальника строевой части: всем сотрудникам газеты были розданы листы бумаги с требованием написать на них три искомые буквы. Затем Валера собирался сличить почерк.

Редакция писала долго, старательно вырисовывая значки на бумаге и всхлипывая от смеха. Отказался выполнять распоряжение главного только один журналист, проработавший в редакции лет тридцать, которого все звали просто Аркадьичем.

Узнав о бунте на корабле… То есть в конторе… Валера прибежал к нему. Поскольку наши кабинеты были по соседству, а двери в связи с летом и жарой были раскрыты настежь, слышно было просто замечательно. Причем абсолютно всем.

— Аркадьич, не ожидал от тебя, — вопил Валера.

— А с чего ты взял, что это я? — спокойно вопрошал Аркадьич.

— А кто еще? — захлебывался от возмущения Валера. — Ты же один отказался сдать образец почерка…

— Да ну тебя. — В голосе Аркадьича звучала железобетонная уверенность в собственной правоте. — Графолог хренов. Ты же знаешь, что я бесплатно и буквы не напишу.

Хорошо, что окна были открыты, — от нашего хохота стекла бы точно повылетали.

Кстати, где-то через полгода, уходя на пенсию, Аркадьич унес с собой редакционную электрическую пишущую машинку.

— Я ее давно отработал, — нагло заявил он Валере.

И Валера промолчал. Как уж он потом ее списывал — не знаю…

Только много позже я понял, что не могли эти матерые, многократно битые жизнью, службой и начальством волки — начальник строевой части училища и главный редактор — так бездарно подставляться. Просто они понимали, что молодым иногда надо просто посмеяться над начальством. Ущерба авторитету такой смех не наносит. Наоборот, полезен. Для сплочения коллектива.

Но, похоже, понимание этого приходит только с возрастом. И то — не ко всем. Это я про начальство, если кто не понял.

Философский вопрос

Редакция «Подводника Заполярья» располагалась на первом этаже здания Дикой дивизии. Так ее звали в базе за количество залетов. Только редакция была не с той стороны, где плац и вход в штаб и казармы экипажей, а с обратной.

Хотя с обратной — это как посмотреть. Из окон штаба был виден только плац и казармы других дивизий на следующих сопках. Зато с крыльца «Подводника Захолустья» (ну, что тут поделаешь, во всех гарнизонах Советского Союза местные многотиражки звались именно так: менялось только первое существительное — «подводник», «надводник», «крылья», в крайнем случае — «защитник» или даже «воин») открывался замечательный вид на Большую Лопатку со стоящими у пирсов лодками и на Андреевку на той стороне залива.

Наверное, именно поэтому Анатолий Деревяненко предпочитал больше времени проводить в редакции, чем в собственном экипаже. В общем, его можно было понять: на родной лодке он был всего лишь доктором. И капитаном медслужбы. Зато в редакции…

В редакции он был поэтом. А поэт в России, как всем давно хорошо известно, больше, чем поэт. Именно об этом поздним вечером рассуждали за чашкой шила Толя Деревяненко и его тезка, ответственный секретарь «Подводника Заполярья», старший лейтенант Толя Лобановский.

— Я поэт и публицист, — оповестил приятеля Деревяненко.

Лобановский поперхнулся:

— Ну, поэт ты, прямо скажем, хреновый. Но — какой уж есть. А публицист-то почему?

— Как почему? Я же публикуюсь…

Какая-никакая логика в заявлении поэта-медика была. Странная, но была.

Он вообще был странный. Кому-то из офицеров нравилось во время дружеских посиделок показывать фотографию любимой жены. Кому-то — детей. Толик Деревяненко любил показывать шарж на него самого, нарисованный еще во время учебы в Военно-медицинской академии имени Кирова. Он считал, что шарж — дружеский. Остальные, правда, сомневались: на изрядно помявшемся от времени листке бумаги был нарисован пенек, из которого тянулся к свету один-единственный листок.

— Смешно ведь, правда? — приставал он ко всем.

— Еще как, — отвечали сослуживцы, которым он изрядно надоел.

Но обижать Толю никто не хотел: был он хоть и странным, но невредным. Да и медицинский спирт играл свою роль: иногда хотелось полакомиться им после надоевшего шила. Хотя нет. Шило надоесть не может. Так что меркантильные причины можно убрать. Но все равно: медицинский — он сладенький.

Да, еще одна маленькая деталь. В те времена уйти с флота было совсем непросто. А потому желающие снять погоны изгалялись кто во что горазд.

…Воскресный день никаких неприятностей не предвещал. Все неприятности уже случились: вместо того, чтобы получить давно заработанный выходной, старшему лейтенанту Лобановскому пришлось подменять заболевшего коллегу. Но никаких мероприятий в гарнизоне не намечалось, поэтому дежурный по политотделу флотилии был намерен почитать книгу и подремать всласть.

Увы. Не сложилось. К обеду в штаб нелегкая принесла члена Военного совета. Что уж он собирался делать в своем кабинете в воскресенье, Лобановский даже не догадывался, а объяснить ему свой приезд контр-адмирал не удосужился. Просто кивнул в ответ на доклад и сообщил, что будет у себя.

— Ясен пень. Было бы странно, если бы вы были у меня, — смело ответил старший лейтенант. Про себя, естественно.

А еще через час в кабинете дежурного по политотделу раздался телефонный звонок.

— Зайди, — коротко бросил адмирал.

В приемной ЧВС сидел Деревяненко. Лобановский на ходу пожал ему руку.

— Видел? — мотнул головой в сторону приемной начальник политотдела флотилии.

— Видел, товарищ адмирал, — подтвердил дежурный. Он не стал рассказывать адмиралу, что видит капитана медслужбы почти ежедневно.

— Попросил немедленно принять его. Сказал, что вопрос очень важный, — задумчиво произнес ЧВС. — Политический, говорит. Ладно, послушаем. Зови.

Деревяненко вошел в кабинет, представился.

— Давайте сразу к делу, — не стал тянуть резину адмирал. — Говорите.

— Видите ли, — слегка замешкавшись, начал капитан медицинской службы, поэт и публицист. — Я хотел бы, чтобы вы, товарищ контр-адмирал, как член Военного совета флотилии и начальник политотдела ознакомились с моей докторской диссертацией по философии и стали моим официальным рецензентом.

Товарищ контр-адмирал был опытным политработником, к тому же совсем не глупым. Да-да, такое тоже случалось в советском военно-морском флоте, хоть, к сожалению, и не слишком часто.

— А вы кандидат философских наук? — с неподдельным интересом уточнил он у медика.

— Нет, — честно ответил тот. — Но мне степень доктора присвоят honoris causa.

— Это что, болезнь такая, типа гонореи? — не удержался от вопроса Лобановский.

— Нет, — успокоил эрудированный адмирал. — Это значит — за заслуги.

— Кстати, за какие именно? — обернулся он к Деревяненко.

— Я нашел ответ на главный вопрос фундаментальной философии как науки, — гордо произнес Толик. — Я вывел новое определение смысла жизни.

Похоже, беседа начала забавлять ЧВС. Он сел в кресло и поинтересовался:

— И в чем же состоит, по вашему мнению, смысл жизни? Если в двух словах?

Но Деревяненко не повелся на адмиральское дружелюбие:

— Я бы хотел, чтобы вы прочли все сами.

— Ну, давайте, — вздохнул контр-адмирал.

Анатолий достал из портфеля роскошно переплетенный в ледерин том.

«У нас делал, — автоматически отметил про себя его тезка. — Вот почему переплетчики вчера опять пьяные были».

Тут он был абсолютно прав. В те времена и в том месте переплести диссертацию можно было только в «Подводнике Заполярья». Ну а с универсальной флотской валютой у медика, конечно, никаких проблем не было.

На темно-зеленой обложке золотыми буквами было вытиснено: «Анатолий Деревяненко. Диссертация на соискание степени доктора философских наук. Город Мурманск-150».

— Хм, — кашлянул ЧВС. Вообще-то, название нашего города всуе упоминать не годилось. Но тут уж было не до мелочей.

На титульных страницах все было как обычно. Адмирал быстро перелистал их. Открыл основной текст. И замер.

Лобановский тихонько заглянул через его плечо. На листе было написано следующее:

«Новое определение смысла жизни.

Жить — это значит все время быть коммунистом».

И — все. Больше — ни слова.

— Ну как, — безмятежно поинтересовался Деревяненко. — Будете моим рецензентом?

— Обязательно буду, — медленно произнес адмирал. И повторил: — Буду. Обязательно.

После того как медик вышел, ЧВС достал из сейфа бутылку коньяка, налил в две рюмки и восхищенно покрутил головой:

— Всякое видел. Но этот либо гениально издевается над нами — попробуй только сказать, что он в чем-то не прав, либо гениально от службы косит. В любом случае — крут.

Видимо, адмирал не стал медлить с рецензией. Пару месяцев Деревяненко в гарнизоне не видели. Наверное, диссертацию защищал.

А потом снова появился. С экипажа его списали, торчал в штабе и в редакции. Ждал приказа. Но, как обычно, бумаги шли долго.

И тут Толик снова отметился.

…Экипаж, в котором он раньше служил, уходил в море. Слова все сказаны. Швартовы отданы. Буксиры дали ход, и между пирсом и бортом стала расширяться полоска воды. В этот момент раздался крик:

— Стой! Стой! Пакет из штаба дивизии!

На пирсе и на рубке — немая сцена. Все знают, как относятся моряки к приметам, да еще и в момент выхода…

Но делать нечего. Притормозили буксиры. Передали пакет командиру. Тот его вскрыл. Рев капитана первого ранга был слышен в каждом уголке базы.

Если коротко перевести то, что летело с мостика, на литературный русский, получится следующее:

— Деревяненко, сука, молись, чтобы тебя уволили до моего возвращения. Лично пристрелю…

А потом над сопками эхо долго повторяло завершающий диагноз, поставленный Толику бывшим командиром:

— …рас… ас… ас…

В пакете лежал лист бумаги, на котором было начертано:

«Даю добро на выход. Капитан медицинской службы Деревяненко».

Перепуганный молодой матросик на допросе с пристрастием, учиненном в дивизии, признался, что пакет ему у штаба передал какой-то офицер и потребовал срочно передать командиру уходящей лодки. На очной ставке морячок уверенно опознал не слишком трезвого Деревяненко.

На этот раз даже рецензия ЧВС не понадобилась: и командир дивизии, и командующий флотилией знали, что капраз свое слово держит твердо, поскольку командир он был правильный. Так что уже на следующий день — от греха — Толик в сопровождении начальника политотдела дивизии убыл в Мурманск.

Больше его в гарнизоне никто и никогда не видел. Хотя старший лейтенант Лобановский и утверждал иногда, что читал где-то, кажется в «Знаменосце», стихи о море, подписанные фамилией Деревяненко. Судя по тому, что стихи были все так же плохи, Толик перестал быть военным медиком. Но остался поэтом. И публицистом. И даже где-то — философом.

Юрий Крутских

Подвиг разведчика

Как сказал классик, «море смеялось». В объективе перископа отображалось все буйство жизни наверху. Растекаясь багровым расплавом по выпуклому краю земли, красное предзакатное солнце стремительно накатывалось на горизонт и вот-вот должно было коснуться его пылающей кромки. Пенные зеленовато-прозрачные валы вздымались прямо перед глазами, иногда заслоняя горизонт. Бледным, дрожащим пятном сквозь них пробивалось солнце. Случалось, что перископ заливало, и он оказывался под водой. В эти мгновения прямо по курсу можно было различить носовой бульб нашей лодки, тускло поблескивающий в сумрачной глубине серебристыми обтекателями гидроакустических станций.

Несколько минут назад мы подвсплыли под перископ на сеанс связи, выдвинули из-под воды антенны, и командир, спустившись в рубку радиста, оставил меня у перископа одного. Обязанности вахтенного офицера подразумевают замену командира во время его отсутствия, что я тут же и принялся исполнять. Обязанности эти, надо сказать, не очень обременительные: крути себе перископ из стороны в сторону и подмечай все, что творится наверху.

Вести наблюдение за водной поверхностью после длительного нахождения под водой — весьма занятное времяпровождение, особенно когда знаешь, что тебя не видит никто, а ты видишь всех. Крутанув перископ вправо, я прошелся по горизонту, старательно вглядываясь вдаль, и, совершив полный оборот, ничего подозрительного не обнаружил. Справа на траверзе едва различалась неровная полоска берега. Несколько неопознанных посудин направлялись в его сторону, в скором времени надеясь войти в ближайший порт. Я представил себе ощущение членов их команд, узнай они сейчас, что находятся в перекрестье прицела подводной лодки.

Подходила к концу третья неделя нашей внеплановой автономки. Случилось так, что в один прекрасный день, вернее в ночь, мы были подняты, как всегда под утро, по тревоге и по заданию командования брошены на перехват авианосной ударной группы (АУГ). По данным разведки стало известно, что атомный авианосец США «Энтерпрайз» в компании кораблей охранения в ближайшее время должен был выдвинуться с Филиппин и проследовать в неизвестном направлении. Нам надлежало заблаговременно прибыть к месту его базирования, установить наблюдение и в случае выхода авианосца из базы осуществлять за ним скрытое слежение. Необходимо было собрать максимум информации: средствами радиоэлектронной разведки перехватить и записать все переговоры кораблей группы между собой и с берегом, определить спектры рабочих частот радиоэлектронного оборудования и в идеале — выяснить маршрут следования.

Двигаясь в светлое время под водой, ночью — в надводном положении под дизелями, мы за трое суток скрытно и без приключений добрались от Вьетнама до Филиппин. Там заняли позицию в нейтральных водах, у входа в залив Субик-Бей, где тогда размещалась американская военно-морская база, и вот уже три недели ведем наблюдение за акваторией: акустики день и ночь слушают горизонт, радисты записывают все переговоры, время от времени поднимаем перископ, но ничего подозрительного пока не обнаружили.

Замечу, что выход наш в море был действительно неожиданным и весьма скорым. Скорым настолько, что мы даже не успели пополнить запасы продовольствия и, что самое неприятное — пресной воды. Но командование успело нам дать самое необходимое — посадить на борт штабного разведчика с двумя ящиками какой-то мудреной спецаппаратуры и с огромным фотоаппаратом на шее.

В первую неделю неудобства не сильно ощущались, потому как, будучи уверенным, что выход займет совсем немного времени, командир особых ограничений по продуктам не вводил. Но вскоре обстановка изменилась. Первыми со стола пропали деликатесы — белуга, севрюга и обожаемая всеми щука в томатном соусе. Далее очередь дошла и до того, что попроще. Постепенно из рациона исчезли колбасы, тушенка и прочие мясные продукты. Затем баночный сыр, сливочное масло и сгущенка. Какое-то время налегали на перловку и макаронные изделия. К концу второй недели из продуктов остались только шпроты, вобла и шоколад. Да, забыл, еще оставалось несколько мешков гороха, и в трюмах обнаружился аварийный запас сухарей, герметически запаянные жестянки с которыми хранились, возможно, еще со времени постройки подводной лодки в 1959 году.

На третьей неделе рацион оптимизировался настолько, что коку не приходилось ломать голову, что готовить на завтрак, обед и ужин. В любое время суток ели, что Бог послал. К примеру, вчера на обед Он послал уху вприкуску с сухарями. Уха была из воблы и гороха. На второе были шпроты и гороховая каша. Сегодня на обед была тоже уха, но уже из шпрот, на второе — котлеты из воблы и гороховое пюре. На ужин — гороховый суп, шпроты и отбивная из воблы. Как видите, изобретательности нашего кока не было предела. На третье пили соленый чай. Почему соленый? Потому что в цистерну пресной воды каким-то непостижимым образом попала забортная вода. Совсем, кстати, немного. Но этого оказалось достаточно для того, чтобы пресная вода стала походить на огуречный рассол, а чай, даже хорошо подслащенный, — на кипяченую мочу (я не знал, какова на вкус моча, к тому же кипяченая, но кто-то из знатоков так сказал, и вот теперь я тоже знаю).

Голодать, как видите, особо не приходилось. В гороховой каше, шоколаде и шпротах недостатка не было. Правда, из-за жары есть совсем не хотелось. И это хорошо, потому как горохово-шоколадная диета весьма отрицательно сказывалась на скрытности подводной лодки. После отбоя начинала звучать такая канонада, что я всерьез опасался, как бы в седьмом отсеке не сорвало с креплений аварийный люк. Кроме того, существовала опасность, что вражеские акустики могут нас запеленговать по демаскирующим признакам. Страдало, конечно, и качество воздуха, но я лично не испытывал от этого ни малейшего дискомфорта, потому как вскоре навострился спать в противогазе.

Но нельзя сказать, что все было совершенно безоблачно. Некоторые мелкие неудобства все же омрачали наше увлекательное путешествие вблизи экзотических островов. Хотя командир иногда и давал поглазеть в перископ на зеленеющие вдали берега, но это только раззадоривало воображение, и все остальные достопримечательности приходилось домысливать самому. Убогий рацион также давал о себе знать. От шоколада очень скоро стало тошнить. Вид и запах шпрот и сегодня вызывает у меня чувство отвращения. На гороховую кашу я с тех пор смотреть не могу. Но если без еды худо-бедно можно прожить неделю, а то и две, то без воды в такую жару долго не протянешь. Залапанный грязными руками дюралевый чайник с подсоленной водичкой постоянно ходил по кругу. К его изогнутому носику то и дело приникали жаждущие уста. Неприкосновенные запасы воды, хранящиеся в аварийных бачках, подвешенных к подволоку в каждом отсеке, были опрометчиво выпиты в первые же дни плавания. Последний такой бачок по-настоящему пресной воды доктор успел спасти, и сейчас он находился в каюте старпома, под кроватью, опломбированный, рядом с канистрой спирта, и хранился на всякий непредвиденный медицинский случай.

Но и отсутствие нормальной пресной воды было бы нипочем, если бы не изматывающая жара. Для экономии электроэнергии и соблюдения режима тишины системы кондиционирования и вентиляции не включались. Эрдэушки, вырабатывающие кислород, раскалялись как печки-буржуйки, и к ним было не подойти, коробочки КПЧ на подволоках аккумуляторных отсеков, нейтрализуя водород, так же разогревались — пальцем не тронь. Все это создавало эффект хорошей русской бани, жаркой и влажной, после которой, правда, невозможно было выйти на улицу, упасть в снег, облиться ледяной водой и испытать, таким образом, неземное блаженство.

Конечно, за полгода, проведенных в тропиках, к жаре мы уже успели привыкнуть, но в этом походе жара была какая-то особенная. Вроде и температура в отсеках не поднималась выше обычных значений, но порой хотелось лечь и сдохнуть, чтобы тебя положили в цинковый ящик, засыпали льдом, чтобы не протух, поместили в холодную провизионку да так и возили до самого возвращения на Родину, а потом закопали где-нибудь за полярным кругом в вечной мерзлоте.

Не спасали от жары и редкие всплытия. Наоборот. Подчас становилось еще хуже. Всплытия происходили по ночам. Начиналась зарядка АБ. Запускались дизеля, подключались в режиме генераторов электромоторы. Все это крутилось, ревело, нагревалось и еще больше повышало градус в отсеках. Тяжелей всего приходилось электрикам в шестом, где температура поднималась порой до совершенно неприличных значений. При движении же в подводном положении под РДП (в режиме работы дизеля под водой) ад плавно перемещался в дизельный отсек. К концу заряда батареи столбик термометра там порой подходил вплотную к пятидесяти. После того как в пятом получила тепловой удар и, подрыгав лапками, скоропостижно скончалась крыса, доктор окружил мотористов особой заботой. Во время наиболее тяжелых вахт он сам находился в отсеке со своим неотложным чемоданчиком в готовности откачать любого павшего бойца и героически потел вместе со всеми. Такова была его беспокойная натура — всегда быть на переднем крае. У нас же в седьмом температура редко поднималась выше 40 градусов, и половина экипажа ходила к нам передохнуть — охладиться. Вторая половина ходила в первый отсек — там, сказывали, было совсем холодно, не больше тридцати пяти, — настоящий курорт.

Некоторое облегчение наступало при погружении на глубину, близкую к предельной, что иногда приходилось делать для обеспечения более качественного гидроакустического наблюдения. На глубине 250 метров температура воды на несколько градусов отличалась от той, что была при поверхности, и через какое-то время это начинало ощущаться. Не поверите, но в тех условиях разница даже в два-три градуса существенно влияла на самочувствие. Но командир сказал, что теперешняя жара — херня: вот когда он в начале восьмидесятых ходил на одиннадцать месяцев в Индийский океан, тогда было действительно жарко. Один раз на подходе к Сокотре разразилась песчаная буря, невозможно было открыть рубочный люк, песок проникал везде, скрипел на зубах. Нельзя было даже запустить дизеля — абразивная пыль быстро вывела бы их из строя. Пришлось погружаться и несколько суток болтаться под водой на разряженной аккумуляторной батарее. Вот тогда-то, сказал командир, было по-настоящему жарко. Сказать честно, не поверил я командиру, потому как был уверен, что жарче уже не бывает. Моему далеко не хилому организму вполне хватило и месяца такой жизни, чтобы превратиться в форменного доходягу. Взвесившись по возвращении на базу, я обнаружил, что пяти моих честно нажитых килограммов как не бывало.

Но ни однообразное питание, ни отсутствие нормальной питьевой воды, ни даже изматывающая жара не досаждали больше всего. Лично для меня самым серьезным испытанием оказалась невозможность соблюсти элементарные правила личной гигиены. Постоянно влажное липкое тело нещадно чесалось и покрывалось прыщами во всяких, порой труднодоступных, местах. Зуд не давал покоя ни днем ни ночью. Устраиваясь где-нибудь посидеть, люди инстинктивно занимали место так, чтобы можно было поелозить, потереться спиной. Акустики, которым на вахте подолгу приходилось сидеть неподвижно, выходили из рубки полосатые, как зебры: струйки пота, стекающие по грязному телу, промывали на коже светлые полосы.

Возникали новые модные течения: вдруг все стали вязать галстуки из полотенец. Через какое-то время полотенце набухало. За день его несколько раз приходилось отжимать. На следующий день полотенце начинало пахнуть, еще через день приобретало стойкий запах мочи. Свое, кстати, не воняло.

О том, чтобы принять полноценный душ, приходилось только мечтать. Даже морской водой на этот раз помыться становилось проблематично. Так как плавание вблизи неприятельских берегов было скрытным, то всплывали редко. Следовательно, спасительный надводный душ в ограждении рубки с живительной забортной водой был нам недоступен. Единственный шанс заняться личной гигиеной предоставлялся раз в трое-четверо суток во время зарядки аккумуляторной батареи. Благодаря специальному шампуню, пенящемуся в морской воде, иногда неплохо удавалось помыться. Но случалось, что за ночь не у всех получалось это сделать — кто-то на вахте, кто-то не успел. Тогда и приходилось оставаться противно липким и немытым неделю, а то и две. Впоследствии на мужчин, которые не могут прожить без душа, которые, как бабы, моются каждый день, а особенно — которые потом сушат голову феном, я стал смотреть с подозрением.

Существовала еще одна проблема, которая, может быть, не доставляла столь ярко выраженных физических страданий, но от этого не становилась менее значимой. Это проблема — чем себя занять. Подводная служба в автономном плавании довольно монотонна. Реальным делом занята только небольшая часть экипажа: мотористы, электрики, штурманы и акустики. Остальные тоже как бы при деле: вахты, приборки, корабельные мероприятия, но это не влияет напрямую на жизнедеятельность корабля и не требует постоянного нахождения, что называется, в тонусе. Специфической особенностью службы на дизельной подводной лодке является и то, что подводники проводят на койках гораздо бо́льшую часть времени, чем военнослужащие других родов войск. Из-за тесноты и скученности по-другому просто не получается. Многим это могло бы показаться довольно привлекательным. Но только на первый взгляд. Ничего не делать тоже надо уметь, иначе быстро свихнешься. Хорошо, если любишь читать, в этом случае проблема, можно сказать, решена. Но и тут надо быть осторожным. Хорошо, опять-таки, если имеется достаточный запас книг, а то бывало так, что несколько зачитанных до дыр книжек, пройдя по кругу, возвращались в руки по несколько раз. Некоторое время удавалось перебиваться тем, что еще оставалось в закромах у замполита: «Сборник работ В. И. Ленина для средней школы и ПТУ», «Эрфуртская программа» Каутского и «Манифест» Карла Маркса. Доктор также не давал загнуться от бескнижия. Его «Психоневрология» (пособие для врачей военно-морского флота под редакцией В. С. Маракулина) буквально спасла меня, когда кончилось все. Я уже дошел до того, что стащил из гальюна «Отрывной настенный календарь для женщин за 1986 год», который еще не успели использовать по назначению. Календаря мне хватило часа на три. После «Психоневрологии» доктор подсунул еще книжонку — не помню название, но, как мне кажется, это уже была диверсия. По его убеждению, мудреные фразы типа «…избыток интерорецептивной афферентации в соответствии с сегментарностью афферентных входов приводит к появлению зон гиперальгезии…» на некоторое время должны были заставить зависнуть мой компьютер, а меня успокоиться и плотно залечь на койку, но этого не произошло. Очень скоро доктор пожалел, что связался со мной. На протяжении последующих нескольких суток Ломов был вынужден объяснять мне значение каждого непонятного слова. К концу автономки я мог уже вести прием больных самостоятельно и при случае, на консилиуме, затеять полемику с медицинскими светилами мирового уровня.

Но вот случилось страшное — наступил момент, когда годных для чтения печатных объектов не осталось совсем. Тогда, ломая мозги, я кое-как продрался через «Рекурсивно аксиоматизируемую характеризацию в теории моделей», данную мне командиром. Когда уже были прочитаны все инструкции, имеющиеся на корабле, уставы, приказы и предостережения типа «Стой, убьет!», «Опасное напряжение» (относительно последних двух произведений в моей голове почти созрел трактат о их бесспорных литературных достоинствах как классических образцов лаконичности и поэтической глубины). Дальше в ход пошло абсолютно все. После того как я прочитал все заводские шильдики на приборах, клейма и бирочки на простынях, одеялах, на одежде, верхнем и нижнем белье, досконально изучил все надписи на консервных банках, пакетах, мешках и шоколадных обертках, — я неожиданно застал себя за странным занятием: глядя в потолок на хитросплетения трубопроводов и кабель-трасс, я пытался прочитать, что же там зашифровано. После этого я опять обратился к доктору. Ломов понял, что случай тяжелый, сделал клизму, поставил горчичники и закрыл в кормовом гальюне на сутки. Когда я вышел, мне полегчало.

Командир отсутствовал в боевой рубке не больше десяти минут, но, когда он вернулся, наверху уже была полноценная ночь. Меня не переставали удивлять тропические сумерки, вернее, их полное отсутствие — свет и тьма наступали почти мгновенно. В перископ уже практически ничего не было видно — лишь фосфоресцирующие пятна, вспыхивающие на поверхности моря то здесь, то там, да небрежно брошенное вдали мерцающее ожерелье береговых огоньков оживляли безрадостную картину мира.

Поднявшись по трапу в боевую рубку, источая немытым телом жар и зловоние, командир внимательно выслушал мой доклад о надводной обстановке и сам прильнул к окулярам перископа. Часто переступая, словно пританцовывая, он сделал полный оборот.

— Горизонт чист, как кружевные трусики девственницы! — сентенциозно заключил он, закончив осмотр.

Некое романтическое видение мимолетно пронеслось в моем мозгу, лишь только я представил себе то, о чем невзначай упомянул командир. Но видение это тут же бесследно исчезло. Если и есть место романтизму на подводной лодке, то только самой его малости. На смену некоему воображаемому утонченному образу пришла суровая реальность. Передо мной стоял коренастый, плотный, лоснящийся от пота мужик в бледно-голубых трусах, шлепанцах на босу ногу, с красной коробочкой ПДУ на боку и с серым вонючим полотенцем на шее. Командир сейчас мало походил на того статного флотского офицера, капитана второго ранга, командира грозной подводной лодки, каким я знал его прежде. Впрочем, мы все сейчас мало походили на себя прежних и вид имели приблизительно такой же.

Боевая рубка на подводных лодках нашего типа — не место для многолюдных сборищ. Металлический стакан, около двух метров в диаметре, набитый различным оборудованием: посередине — черное жерло шахты перископа, рядом трап наверх и тут же люк вниз, в центральный пост. Относительно комфортно здесь может ощущать себя всего лишь один человек. Двоим уже тесно. Если появляется третий, то лучше не двигаться: неминуемое соприкосновение с влажным, немытым телом соседа вызовет не самые приятные ощущения. Но замполита это, похоже, не сильно беспокоило. Поднявшись из центрального поста, неуклюже повернувшись, он склизко отерся и буквально размазал меня по стенке. Еще телодвижение, и я намертво припечатан его широкой спиной к пробковой обшивке рубки. Видимо, зам так и не приметил меня, потому как в таком положении мне пришлось пробыть довольно долго, пока он рассказывал командиру какой-то очередной свой бородатый анекдот. И лишь когда мне стало совсем невмоготу, я захрипел и затрепыхался, зам приметил меня, ослабил давление и отлип. Тут наконец на выручку мне пришел командир — он дежурно посмеялся и спешно отправил замполита вниз с заданием произвести ревизию остатков продовольствия в провизионке и снять пробу со стряпни кока, которую тот приготовил на ужин. Лишь когда зам ушел, я смог вздохнуть полной грудью.

— Ну что, минер, отдышался? Давай, теперь сам командуй! Погружайся на сто метров и объявляй ужин. Ты сейчас командир… а я передохну…

Сказав это, командир самоустранился, присел на буй-вьюшку в сторонке, достал из-за трубопровода гидравлики потрепанную половинку журнала «Наука и жизнь» и углубился в чтение. Он часто таким образом тренировал вахтенных офицеров, давая им возможность испытать себя на разных должностях и в разных условиях. И хоть вид его сейчас выказывал полное равнодушие к происходящему, но понятно было, что ситуация находится под полным контролем.

С некоторым душевным волнением, но внешне бодро и решительно я приступил к делу: принялся выкрикивать необходимые в данном случае команды:

— Центральный, опустить перископ, выдвижные устройства! Осушить трюма, выгородки, продуть баллоны гальюнов! Бортовые моторы средний вперед! Боцман, погружаться на глубину 100 метров с дифферентом пять градусов на нос!

С мягким шипением поехала вниз бесконечная стальная сигара перископа, скрываясь в черном жерле шахты. Палуба качнулась и стала медленно клониться вперед. Ожила, качнувшись, поползла вниз стрелка глубиномера. Пошли однообразные доклады об осмотре отсеков. Глубина — двадцать, двадцать пять, тридцать… Командир, а за ним и я, задраив за собой нижний рубочный люк, спустились в центральный пост.

Командир и здесь, устроившись поудобней в кресле, демонстративно самоустранился, продолжив чтение. Но никаких особых усилий предпринимать уже не требовалось. Управление погружением со стороны командира подразумевает произнесение твердым голосом ряда известных команд, а дальше все движется как по накатанной. Каждый знает свои обязанности — дело делается.

На темечко освежающе закапала морская вода, я с наслаждением размазываю ее по шее и лицу. При подходе к заданной глубине стрелка глубиномера замедляется, боцман постепенно отводит дифферент. Палуба выравнивается, и можно уже стоять на ровной поверхности. В отсеке деловитая тишина, изредка прерываемая клацаньем клапанов при перекладке рулей глубины и докладами из отсеков.

— Центральный! Глубина — сто метров! — по очереди доложили первый и седьмой.

— В центральном глубина — сто метров! — вторит им боцман.

Всё. Погружение прекращено. Рули глубины приведены в горизонт. Лодка бесшумно движется во мраке, рассекая глубины океана.

— Стоп моторы! Товсь двигатель эконом-хода!

— Акустик, прослушать горизонт!

— Команде произвести малую приборку! Приготовиться к ужину!

Ну вот вроде и все: приказание выполнено, зачет успешно сдан. Но командир не спешит вновь взваливать на себя груз командования подводной лодкой, продолжает чтение, видимо не на шутку увлекшись.

Зашустрили щетками по пайолам приписанные к центральному посту матросы: трюмный и торпедный электрики. Еще один матрос протирает влажной фланелькой поверхности приборов, маховики, краны и изгибы трубопроводов. Каждый день перед завтраком, обедом и ужином на корабле производится такая пятнадцатиминутная малая приборка. Раз в неделю, в субботу, сразу после завтрака начинается большая приборка и продолжается до обеда. Такой распорядок позволяет содержать корабль в чистоте и порядке без особых усилий.

С камбуза поступает доклад о готовности ужина. Тут же в центральном посту появляется доктор Ломов и следует на камбуз контролировать раздачу. Никто не получит ни грамма еды, пока доктор собственноручно не проверит чистоту бачков, посуды в отсеках и лично не убедится, что у дежурных-бачковых чистые руки. От Ломова мы узнаем, что на ужин будет отбивная из воблы в соусе «а-ля кебаб», гороховая запеканка со шпротами и хрустящими криспами и десерт из топленого шоколада. К чаю будут поданы изумительные, глазированные шоколадом сухари. После озвучивания меню мне захотелось отлучиться и потошнить.

Но прием пищи на этот раз не состоялся, и все вышеперечисленные изысканные блюда оказались невостребованными. Впрочем, никто об этом особо не переживал. Очередной доклад акустика заставил командира встрепенуться и отложить разлохмаченную половинку журнала. На выходе из залива началось интенсивное движение.

И вот командир уже сам склонился к «Каштану» и отдает команды:

— Акустик, классифицировать контакт!

— Учебная тревога!

— Штурман, развернуть БИП, приготовиться наносить данные на планшет!

— Механик, что у нас с батареей?

— Торпедный электрик, приготовить систему к вводу данных!

— Начальник РТС, быстро посмотреть гидрологию, определить глубину слоя скачка!

— Батон! Пошел на хер! Не до тебя теперь, дружище!

Последнее было сказано коту Батону, привычно запрыгнувшему к командиру на колени.

Мне же, как обычно, когда начинается самое интересное, приходится покидать центральный пост и спешить в свой отсек. Обидно, конечно, но ничего не поделаешь, по тревоге мое место именно там. С надеждой я смотрю на командира (может, оставит постажироваться еще?), но нет, ему уже не до меня. Сейчас необходимо быстро определить курсы и скорости целей, классифицировать их. Если окажется, что это порученная нам авианосная ударная группа, то быстро надо принять решение — каким оптимальным путем и на какой глубине начинать слежение. Для этого в центральном посту развертывается так называемый Боевой информационный пост (БИП). Звучит солидно, но на самом деле это выглядит так: сидят штурман и помощник командира со специальными планшетами на коленях и по данным гидроакустика наносят на планшеты пеленги на цели. Путем несложных вычислений они определяют курсы и скорости кораблей противника. Командир сравнивает их данные с данными, выработанными автоматом торпедной стрельбы, усредняет и утверждает генеральный курс цели. После чего принимает решение, каким курсом и с какой скоростью следовать нам.

Прибыв к себе, я тут же доложил:

— Седьмой отсек к бою готов!

Никакого боя, конечно, не предвиделось, но форма доклада после объявления тревоги подразумевает вполне определенный набор слов и фраз. Приняв доклады из отсеков, к экипажу обратился командир. Он радостно сообщил, что из базы наконец-то началось движение АУГ, что пока в ее составе насчитали восемь кораблей, но их наверняка больше, что сейчас мы их будем догонять, поэтому попросил всех держаться покрепче и пристегнуть ремни. Также он сообщил, что в случае войны жить бы этой несчастной АУГ оставалось считаные минуты, но в мирное время мы добрые и позволим супостатам продолжать плавание под нашим бдительным надзором, разумеется.

Наконец началась та работа, ради которой мы, собственно, и болтались здесь почти месяц, терпя вышеперечисленные трудности и лишения. Акустиками был установлен прочный контакт с основными целями. Сделать это было, впрочем, совсем нетрудно, потому как уже через час мы могли собственными ушами выделять из шумов моря мелодично звучащий аккорд, складывающийся из пения винтов множества кораблей. Эскадра двигалась прямо на нас, и срочно следовало решать: либо выходить из полосы обнаружения, либо ложиться на грунт и пропускать корабли над собой. После недолгого раздумья командир выбрал второй вариант. Он был хорош тем, что не требовал дополнительных маневров с увеличением скорости хода до полного, что неизбежно вело к излишней потере заряда аккумуляторной батареи. Останься мы как есть, на своей глубине, возникала опасность обнаружения нас сонарами противника; находясь же на грунте, наша небольшая подводная лодка сливалась с рельефом дна и становилась невидимой.

Глубина места вполне позволяла осуществить задуманное, и командир, не мешкая, приступил к действиям. С ювелирной точностью многотонная махина подводного корабля опустилась на морское дно и замерла в ожидании. Гул надвигающейся армады с каждым мгновением нарастал. Я вновь попытался представить себе, что сейчас может твориться за бортом. Живое воображение тут же нарисовало довольно реалистичную картину. Я воочию увидел нашу подводную лодку, лежащую на грунте. Вокруг было темно, почти черно, но в призрачных всполохах различалась белая горизонталь ватерлинии, в носу серебристо поблескивали обтекатели гидроакустических станций и едва угадывались очертания рубки посередине. Обратив взгляд к поверхности, я увидел бледный, едва различимый сквозь толщу воды, зыбкий блин луны и надвигающиеся на него огромные черные тени. Это над нами уже проходили корабли противника. Звонко и жестко, словно ремнем с оттяжкой, принялись стегать по корпусу подводной лодки мощные посылы их сонаров. Гармоничный ранее аккорд превратился в какую-то джазовую бессмыслицу. В рундуке на верхнем ярусе тоненько задребезжала посуда. Мы знали, что обнаружить нас на такой глубине, а тем более раздавить днищем даже самой немыслимой осадки авианосцу было не реально, но все равно возникало неприятное ощущение незащищенности перед таким монстром. От одной мысли, что в данный момент прямо над тобой находится плавучий остров-аэродром массой в сто тысяч тонн с экипажем в несколько тысяч человек, становилось как-то беспокойно и неуютно.

Но вот джазовая какофония стала замолкать, хлесткие плети сонаров прекратили лупцевать корпус подводной лодки. Подождав немного, мы снялись с грунта и двинулись за кораблями противника, время от времени меняя глубину для лучшего гидроакустического контакта. Оставаясь недосягаемыми для сонаров кораблей охранения, мы цепко держали авианосец в своих руках и, незамеченные, следовали по пятам.

Сначала все складывалось удачно. Отойдя от побережья Филиппин на 50 миль, эскадра как по заказу застопорила машины и с рассветом принялась отрабатывать боевые упражнения. Нам же именно это и было нужно. С авианосца один за другим, как с конвейера, стали взлетать самолеты. Они кружили в небе парами, тройками, пятерками, выполняли фигуры высшего пилотажа, выходили в учебную атаку на свои корабли охранения. Те в свою очередь отрабатывали элементы ПВО, противодействие массированному нападению авиации. Короче, дел всем хватало. Хватало дел и нам. Высунув из-под воды кончики антенн и время от времени на краткие мгновения (чтобы не засекли) поднимая перископ, мы собирали максимум информации. Все записывалось на катушечный магнитофон. Все, что было закодировано и зашифровано, также записывалось на специальные носители информации. По приходе в базу дешифраторов-криптографов ждало море работы.

Всю ночь и весь следующий день американцы, а следовательно, и мы занимались тем же. Вот где сыграла свою положительную роль вялотекущая расслабленность последних дней, когда было «спи — не хочу» и все успели выспаться на неделю вперед и отдохнуть. Такая круговерть продолжалась четыре дня. Спать практически не приходилось. Наконец-то и у прикомандированного от штаба разведчика появилась возможность показать себя во всей красе.

Не могу оставить без внимания эту замечательную личность. Честно говоря, она достойна отдельной главы, но краткость, как известно, сестра таланта, поэтому развозить не буду. Это был штабной офицер, краснопогонник, в звании старшего лейтенанта, достаточно еще молодой, но уже лысоватый и какой-то поношенный. Звали его Дмитрий Петрович. Именно так он официально представлялся всем, и ни у кого, даже у замполита, уже не мог повернуться язык назвать его просто Дима, хотя лет ему было не больше двадцати пяти. Говаривали, что у Дмитрия Петровича есть мохнатая рука в управлении кадров ВМФ, благодаря которой он сразу после окончания обычного общевойскового училища попал в Камрань на теплую должность и вот уже пятый год сидит на двойном окладе и ничего не делает. Выход в море на боевой подводной лодке на спецзадание был ему необходим для того, чтобы вышеупомянутый протеже мог законно внести соответствующую запись в личное дело, обеспечив тем самым очередной скачок по карьерной лестнице. Существование некой неведомой силы за плечами молодого разведчика ощущалось прямо-таки физически и придавало ему немало солидности и самоуверенности.

Загрузившись среди ночи к нам по тревоге, разведчик, как видно, первый раз оказался на подводной лодке. Спустившись со своими ящиками в центральный пост в самый разгар «проворачивания и приготовления корабля к бою и походу», Дмитрий Петрович поначалу растерялся. Шум, гам, рев вытяжных вентиляторов, солидное рычание работающих на холостом ходу дизелей, духота, спертый, сильно пахнущий соляркой воздух, видимо, произвели на него гнетущее впечатление. Если бы не вовремя захлопнувшийся над головой рубочный люк, он, вероятно, сразу бы сбежал. Но старпом приветливо встретил нового члена экипажа и по всем правилам флотского гостеприимства определил его на проживание в рубку ОСНАЗ, передислоцировав ее хозяина, мичмана Булкина Владимира Ивановича, нашего штатного разведчика, ко мне в седьмой отсек.

Новый разведчик старпому и Булкину спасибо не сказал, сразу заперся и больше суток из рубки не выходил. На вторые сутки ночью, во время всплытия, он выполз наверх. Я стоял вахтенным офицером. На меня сразу пахнуло насыщенным коньячным амбре в смеси с еловым ароматом одеколона «Лесной», которым Дмитрий Петрович, видимо, надеялся заглушить перегар. Он со знанием дела осмотрел в бинокль черный, без единого огонька, горизонт и деловито меня допросил, не примечал ли я чего подозрительного, после распорядился, «если что, тут же докладывать ему лично». Обращался он при этом сугубо официально: по имени-отчеству и строго на «вы». Было как-то непривычно в таком виде вести диалог со своим ровесником, пусть даже и представителем столь уважаемой мной спецслужбы. Видимо, Дмитрий Петрович возомнил себя особо важным секретным агентом, которого Родина направила на спецзадание в глубокий тыл противника, поэтому и сантименты здесь не уместны. Пришлось поддержать правила игры. Вообще, вел он себя достаточно высокомерно, отвечал односложно, в неформальные разговоры с офицерами корабля не вступал. В кают-компанию приходил только для приема пищи. Когда и снисходил до общения, то говорил солидно, весомо, таинственно, при этом как-то нехотя, словно боялся открыть нам, простым смертным, какую-то одному ему доверенную военную тайну. При этом валял дурака до того мастерски, что у обычных людей, не знавших всю его подноготную, могло возникнуть ощущение, что Дмитрий Петрович действительно агент калибра Рихарда Зорге или Рудольфа Абеля, имеющий за плечами шлейф спецопераций по всему миру, которому сам Джеймс Бонд в подметки не годится. Вскоре желание с ним неформально общаться начисто пропало.

Но от недостатка общения наш суперагент совсем не страдал. Ему было хорошо и наедине. То, что в продолжение всего плавания Дмитрий Петрович, что называется, не просыхал, давало повод предполагать, что в прибывших с ним ящиках с аппаратурой бо́льшую часть места занимала отнюдь не аппаратура. Не вызывал сомнения и тот факт, что, несмотря на достаточно юный возраст, разведчик имел уже богатый опыт пьянства и был подвержен вполне сформировавшейся алкогольной зависимости. Но, видимо, это профессиональная болезнь всех спецагентов, несущих свою нелегкую службу вдали от Родины.

Между тем наступил звездный час и Дмитрия Петровича. Самолеты взлетали, садились, корабли маневрировали. Информация лилась рекой. Американские пилоты, будучи уверены, что они здесь одни, не шифруясь, несли в эфире всякую галиматью. Записывалось абсолютно все, чтобы потом детально изучить. Авось что-нибудь да пригодится. Скоро закончились пленки на магнитофон. Тут же был вызван штурман и посажен переводить, а разведчик записывал за ним, что успевал, в толстую тетрадь.

На пятый день вечером, после ужина, корабли противника построились в походный ордер и двинулись в юго-западном направлении. Мы, как рыба-прилипала, последовали за ними. Всю ночь старались держать их курс и скорость, но под утро начали отставать. Еще на момент обнаружения эскадры наша аккумуляторная батарея была наполовину разряжена и сейчас окончательно отказывалась служить.

Мне до сих пор непонятно, почему на такое ответственное дело послали именно нас, а не атомоход. Я не склонен думать, что решение принимал какой-нибудь сухопутный генерал, который не видит разницы между старенькой дизелюхой и современным атомоходом. Хотя подобные прецеденты в истории нашего флота уже случались. Во время Карибского кризиса, например, к берегам Кубы были посланы такие же дизелюхи, как наша. В Саргассовом море часть лодок была обнаружена. Американские эсминцы устроили настоящую охоту. Несколько суток наши лодки держались под водой, совершая различные маневры, пытаясь оторваться. Но когда разрядились аккумуляторные батареи, оставаться под водой стало невозможно, и лодки всплыли под прицелами неприятельских орудий и фотокамер. Узнав об этом, министр обороны разразился проклятиями в адрес командиров, требуя отдать их под суд. Он не понимал, почему подводные лодки всплыли, так как был уверен, что на задание были отправлены атомоходы.

Расстояние между нами и АУГ быстро увеличивалось, и скоро контакт с ней был окончательно потерян. Доложив об этом малоприятном факте вышестоящему командованию, мы получили приказ всплывать и следовать в надводном положении на базу для получения пряников и того, что называется — на пряники. Пряники предназначались доблестной разведке, все остальное — командиру.

Всплыв, уже не таясь, посредине Южно-Китайского моря, командир решил не спешить с возвращением на базу и дал экипажу время для приведения себя в порядок.

Скажу вам честно, подводная служба порой — это настоящий курорт. Лодка лежит в дрейфе, словно огромный обездвиженный кит. Вокруг, куда ни обратишь взгляд, насыщенным ультрамарином разливается гладкая безбрежная пустыня. На небе — узор белого мрамора с голубыми, замысловато закрученными прожилками. Мелодичными переливами ритмично плещутся волны у борта. Вода теплая, ласковая и до того прозрачная, что брошенная с мостика пустая консервная банка, опускаясь на дно, минут десять крутится, играет и сверкает, пока не пропадет в глубине.

Провентилировали отсеки, запустили дизеля на заряд АБ и с нескрываемым удовольствием занялись личной гигиеной. Командир разрешил выход наверх и на палубу. Из отсеков потянулись бледные, опухшие, щурящиеся на солнечный свет существа. Утреннее, еще не жгучее солнце, приятный освежающий ветерок мигом подсушили потные и липкие тела моряков, вылезших из душного чрева субмарины под открытое небо. У надводного душа в ограждении рубки образовалась шумная очередь. Боцман снарядил брандспойт, чем существенно ускорил процесс помывки. Были только слышны его покрикивания:

— Спиной! Боком! Повернулся! Быстро! Отходи! Следующий!

Упругие струи лупили, разбиваясь в пыль о чахлые чумазые тела. Многие подходили по второму и по третьему разу. Пенные хлопья шампуня вздымались на палубе все выше и выше, переваливались за борт и стекали в море. Ультрамариновая синева воды контрастно оттеняла мыльную кайму вдоль бортов лодки, которая расползалась все шире и шире.

Мне оставалось только с завистью смотреть на этот праздник плоти. Сразу после всплытия наступило время моей вахты, поэтому личная гигиена откладывалась еще на несколько долгих часов. Тут же рядом командир, откинув в сторону обычную свою суровость, подобрев лицом, выспрашивает у доктора что-то по медицинской части:

— …ты, док, не умничай. Настоящий врач начинает лечить еще здорового человека, который еще только собирается заболеть. Так вот, объясни мне простым и понятным языком…

Что хотел командир выяснить, узнать не удалось — тут его на мостике сменил помывшийся и растершийся полотенцем, розовый как поросенок старпом. Почесываясь во всех местах, куда доставали руки, командир тоже спустился на палубу и через несколько секунд заревел блаженно под струями, которыми его принялся окатывать боцман.

После бани и большой приборки на палубе развернулся настоящий банно-прачечный комбинат: все мылят, трут, полоскают, выжимают. Флагами расцвечивания трепыхается на леерах и антеннах постиранное белье. За время плавания бравый вид моряков основательно поблек, истерся, и очень хорошо, что командир догадался дать несколько часов на приведение себя в порядок, чтобы по приходе в базу можно было сойти на берег человеком.

На небе уже ни облачка. Постепенно поднимаясь все выше и выше, солнце начинает жарить палубу и копошащихся на ней людей. После обеда — традиционный адмиральский час. Влажные, провонявшие потом матрацы вынесены наверх сушиться. На них, соорудив из простыней хитроумные тенты, отдыхают, укрывшись от жгучего солнца, разморенные моряки. Внизу, кроме вахтенных, нет ни одной живой души, и никого туда никакими силами уже не загонишь.

На палубе, у носового бульба, штурман, выйдя в народ, делится своим боевым опытом с молодыми матросами. Человек десять карасей, плотно обступив, слушают с открытыми ртами его воспоминания об Афганистане. В горящих глазах парней читается зависть и разочарование. Зависть к штурману за то, что ему удалось побывать и проявить себя на настоящей войне, а разочарование — от того, что им уже не удастся.

Солнце припекает, подсушивает зудящие расчесы и прыщи на немытом теле. Я с наслаждением трусь спиной о тумбу репитера гирокомпаса, стараясь не смотреть на счастливчиков, плескающихся внизу на палубе. Впереди еще достаточно времени, и, чтобы не скучать, я решаю полностью отдаться исполнению служебных обязанностей. Взяв бинокль, тщательно протерев окуляры, я с самым серьезным видом взялся за дело: обратив взгляд к горизонту, начинаю старательно, буквально сантиметр за сантиметром, осматривать водную поверхность. Нам уже не требуется соблюдать скрытность, часа через два-три мы двинемся в надводном положении на базу, но бдительность проявлять все равно следует.

Однообразную рябь моря время от времени оживляли пролетающие, словно стрекозы, у самой поверхности воды летучие рыбки. Порой они падали на палубу. Ни птиц, ни другой живности видно не было. Также на горизонте не наблюдалось ни одного корабля. Я уже собрался было опустить бинокль и опять потереться обо что-нибудь спиной, как взгляд мой привлек какой-то странный предмет. Черная точка то появлялась, то пропадала в провалах между гребнями волн. Расстояние до нее было не меньше мили, и как я ни вглядывался, так и не мог понять, что же это такое. Передав старпому бинокль, я пальцем указал направление. Минуту тот безуспешно пытался найти то, что меня заинтересовало, но так и не смог. Я предложил дать ход и двинуться в том направлении. Старпом смотрел на меня недоверчиво: он явно считал, что мне все показалось, и не хотел прерывать заслуженный отдых экипажа. Поднявшийся на мостик командир, уже чистый и благоухающий лосьоном после бритья, сомневаться не стал. Он тут же приказал всем покинуть палубу, дал электромотором малый ход и направил корабль, куда указывал мой палец. Минут через пять я вновь обнаружил черную точку прямо по курсу и передал бинокль командиру.

Очень скоро таинственный предмет можно было различить невооруженным глазом. При ближайшем рассмотрении им оказался огромный пластиковый пакет, блестящий, как черный бриллиант, под лучами солнца. Сразу подходить вплотную командир не решился, мало ли какой там может быть сюрприз. Времена были еще суровые — а вдруг какая-нибудь хитроумная мина? С юношеским запалом и комсомольским энтузиазмом я предложил собственноручно сплавать до мешка (благо, до него оставалось каких-то 50 метров) и как минер разобраться на месте. Командир, долго не думая, дал добро.

Признаюсь, сплавать я вызвался не столько потому, что хотелось отличиться, а в основном потому, что невмоготу уже было терпеть жару, нестерпимый зуд по телу и очень уж хотелось искупаться. Страх попасть на обед к акулам, конечно, присутствовал, но желание окунуться в приятную соленую воду перевешивало все. Я сиганул прямо с рубки, несколько неудачно вошел в воду, отбил кое-какие части тела, но не сильно. Морская вода хоть и имела температуру 30 градусов, показалась мне достаточно прохладной, мигом сняла зуд и отлично взбодрила. В считаные секунды, в несколько гребков, я оказался у колыхающегося на волнах черного пакета. С минерской осторожностью я сначала исследовал находку снаружи, оплыв несколько раз вокруг и поднырнув снизу. Исследование на ощупь также ничего подозрительного не выявило. Пакет был мягкий, набитый то ли бумагами, то ли тряпьем. Еще несколько минут — и я уже на мостике докладываю командиру о результатах экспедиции.

Когда мешок баграми вытащили на палубу, к нему первыми подошли командир, прикомандированный разведчик и замполит. Вскрывали мешок с чрезвычайной осторожностью. Принесенным с камбуза ножом командир разрезал тесемку на горловине, и взорам присутствующих предстала груда бытового мусора, имевшего весьма неприглядный вид и достаточно дурно пахнущего. Чего там только не было: использованные одноразовые станки для бритья, ватные палочки, пустые пивные банки, драные носки, пакеты от чипсов, обертки от сникерсов и… презервативов. Видимо, несмотря на отсутствие на корабле достаточного количества представительниц прекрасного пола, с сексуальной жизнью у американских моряков было все в порядке.

Основной объем содержимого пакета составляла бумага. По большей части туалетная, с явными следами использования по ее наипервейшему своему назначению. Также много было обрывков газет, каких-то бланков, печатных и рукописных листов. Все, понятно, было на английском. Увидев эти записи, разведчик крайне возбудился, потирал руки и с вожделением смотрел на вскрытый пакет.

Позвали штурмана. Начали сортировать. Все, что можно было прочитать, складывали отдельно. Разведчик выуживал из кучи бумажку, разворачивал, разглаживал, рассматривал, чуть ли не на зуб пробовал и передавал штурману. Тот брезгливо брал бумажку двумя пальцами, смотрел, что написано, говорил разведчику. Если тот проявлял интерес — бумажка откладывалась в специальный пакет, если нет — летела за борт. Скрупулезная работа заняла часа два. После сортировки пакет с отобранными для детального исследования бумажками перенесли ко мне в седьмой отсек. Сразу запахло мусоркой и туалетом. И без того в душной атмосфере отсека стало совсем невозможно находиться.

Но, несмотря ни на что, разведработа продолжилась. Теперь уже замполит выуживал из пакета мокрые бумажки, штурман с отвращением их брал, раскладывал на обеденном столе, совмещал, складывал в единое целое, переводил, разведчик фотографировал и записывал. Все были преисполнены значимостью момента. Дмитрий Петрович преобразился. От былой высокомерной заносчивости не осталось и следа. Он то и дело обращался к штурману по имени-отчеству, заискивая и лебезя. Штурман с ним не церемонился, для начала жестко отчитал: как получилось, что такой заслуженный разведчик не знает ни одного иностранного языка? Потом наотрез отказался рыться в дерьме и согласился, лишь когда Дмитрий Петрович смиренно предложил в качестве моральной компенсации выставить ящик коньяка.

В итоге за три часа кропотливой работы на свет божий вернулись из небытия несколько довольно любопытных документов: письма матросов и офицеров авианосца своим друзьям и подругам. Порванные на мелкие кусочки, они были как пазлы старательно сложены штурманом и переведены на литературный русский язык. Видимо, написаны письма были еще на берегу, перед выходом АУГ в море, по какой-то причине оказались неотправленными и выкинутыми в урну. Неведомым получателям корреспонденции сообщалась порой совершенно секретная информация — предстоящий маршрут следования авианосца с портами захода и планы на полгода вперед. Также довольно подробно описывался повседневный распорядок службы на корабле, звания и фамилии командования. Одно письмо, адресованное некоему Джону Гарднеру, инженеру вычислительного центра при Военной академии в Аннаполисе, написанное командиром группы обеспечения полетов авианосца ВМС США «Энтерпрайз» лейтенантом Биллом Макговеном, заканчивалось теплым: «Целую, люблю, надеюсь на скорую встречу, любящий тебя Билли». Прочитав это письмо, штурман долго плевался, а затем особенно тщательно мыл руки.

Полученные в результате блестяще проведенной спецоперации разведданные оказались просто бесценными. Тут же по радио была передана вся информация в штаб. На хвост АУГ тут же посадили другую подводную лодку, на этот раз атомную, и она сопровождала группу до самого Персидского залива и там еще пасла полгода.

Разведчику и замполиту по радио были объявлены благодарности от командования ВМФ и Главного политического управления. Командира поощрили снятием ранее наложенного взыскания. Также полунамеком было дано понять, что особо отличившиеся могут быть представлены к правительственным наградам. Будучи уверенным, что под эту категорию вполне подхожу, я заранее просверлил под орден дырку в кителе и с нетерпением ждал возвращения на базу. И награда нашла героя. Пусть не орден, а медаль. Но зато какая: «За боевые заслуги»! Наградили, правда, не меня, а разведчика.

По возвращении Дмитрий Петрович сразу пошел на повышение, и уже через два года я встретил его майором! Не знаю, совершил ли он еще какие-то подвиги на невидимом фронте, но слышал, что с уходом на пенсию его протеже карьера Дмитрия Петровича резко затормозилась. Лет двадцать потом его не могли выгнать со службы за пьянство, которое со временем приняло совсем уж крайние формы, потому как с такой наградой человека выгонять было никак нельзя. И это даже если в личной медицинской книжке его значился официальный диагноз: «Хронический алкоголизм».

Олег Батлук

Слухач

Деревня будто вымерла. Последний раз такое случалось летом сорок первого года. Но сейчас матери могли не переживать за своих сыновей, разве что немного за дочек: у сельсовета гремели танцы. Все сбежались туда: кто посмотреть, кто показать. Бабушки достали из сундуков цветастые платки и приковыляли за сплетнями. Даже пара собак подошла. Они расположились в сторонке и вертели мордами в такт вальсирующим. И только в одном доме на окраине села светилось окошко. Молодой мужчина сидел на балконе второго этажа и улыбался далекой музыке. На танцы парень не собирался. Он был слепым.

В деревне все называли его Слухачом. Слухач был местной знаменитостью. В самом начале войны его призвали в армию и отправили под Ленинград. Там в первом же бою салагу убило. По крайней мере, так посчитали его однополчане, отползавшие назад в окопы после очередной отчаянной контратаки. Парень лежал на спине, истекая кровью, и не мигая смотрел в небо. А через несколько часов он приполз в окопы на стук ложек о котелки во время ужина и свалился прямо в гущу бойцов. Его тут же отправили в тыл, в госпиталь. Полночи врачи доставали из него осколки. Они стучали по дну эмалированного таза, а Слухачу казалось, что где-то рядом продолжают ужинать его товарищи. Эскулапы спасли ему жизнь, но до одного осколка так и не добрались. В деревне поговаривали, что кусок металла до сих пор сидел у Слухача под сердцем. Тогда он и ослеп.

Война легко выпрямляла замысловатые людские судьбы. Здоровому молодому парню на широком русском просторе она оставила лишь узкий темный коридор от уха до уха. Однажды Слухач сидел во дворе госпиталя вместе с такой же, как он, шелухой войны — безрукой, безногой, глухой — в ожидании отправки на станцию, а затем и домой. Рядом с ними курил военврач. Он принялся утешать Слухача, но делал это весьма своеобразно.

— На всех баб все равно не наглядишься, а на звезды и цветочки пялиться — не мужское это дело. Так что, — подытожил доктор, — может, оно и к лучшему.

Слухач молчал. Но уже через минуту он вдруг дернул хирурга за халат. Тот наклонился к нему.

— «Юнкерсы», — сказал Слухач, — через пять минут здесь будут.

Военврач на мгновение оторопел, а потом вдруг заорал на весь двор, похлеще сирены. Медсестры начали вытаскивать лежачих из одноэтажной больницы. Кто мог передвигаться, самостоятельно уходил в ближайший лесок. Когда последние носилки скрылись под кронами деревьев, в здании зазвенели стекла. Это был налет немецкой авиации.

Молва о необычном солдате быстро разнеслась по дивизии. Слухача вернули на передовую, и полковое начальство грызлось за него между собой. Его определяли в первую линию окопов, где он безошибочно предсказывал атаки немцев. Буквально за несколько дней Слухач стал ходячей энциклопедией звуков: по малейшим шорохам, причем на значительном расстоянии, слепой боец мог точно сказать, что происходило на стороне врага, где осуществлялась перегруппировка сил, куда перемещались минометы, откуда подходили танки, на какую позицию немец устанавливал пулеметы.

Еще через некоторое время про Слухача стало известно в штабе. По его душу явился комиссар и объявил всем, что ресурс Слухача расходуется нерационально. Слепого забрали с передовой, а уже спустя пару месяцев негодный к службе инвалид был зачислен в экипаж подводной лодки на должность акустика. На флоте их называли «слухачами». Домой он вернулся в конце сорок четвертого года в звании старшины первой статьи. Наград у слепого бойца было больше, чем у всех воевавших мужиков деревни, вместе взятых. Особенно он гордился медалью Нахимова. Каждый фронтовик лично заходил к нему посмотреть на эту диковину. Во флоте никто из них не воевал.

Слухач жил в доме на окраине села вместе с матерью. Круглые сутки, с самого утра и до позднего вечера, он сидел на своем балконе в парадной морской форме. Не было на нем только фуражки и наград, за исключением медали Нахимова, которую Слухач никогда не снимал. Народ гадал, когда же парень спит? Первое время после его возвращения односельчане решили, что такое поведение — результат контузии. Ходить Слухач мог, как и все остальные, руки-ноги были целы, однако он предпочитал целые дни проводить у себя на втором этаже. Сразу под его окнами начинался местный дремучий бор. Когда поднимался ветер, верхушки деревьев ходили зелеными волнами, и казалось, что дом Слухача плывет над лесом, а сам он указывает ему путь на своем капитанском мостике.

Но постепенно соседи, а потом и остальные жители деревни изменили свое мнение о его внешне странном поведении. Те, кто навещал Слухача на его «верхней палубе» и беседовал с ним, узнавали, что ему вовсе не одиноко там, на отшибе. Оказывается, Слухач был все время занят и за день уставал не меньше трактористов в уборочную страду. Поднимаясь с первыми петухами и засыпая под полуночный лай дворовых собак, он, не прекращая, слушал. Односельчане удивлялись, а их необычный сосед спешил объяснить, что мир постоянно разговаривает с нами на сотнях разных своих языков. Разве может скучать царь, к которому каждый день приходит новый народец и на своем диковинном наречии начинает рассказ о многочисленных чудесах и тайнах?

Разговаривать со Слухачом было интересно. Многие специально навещали его ради этих разговоров. В нескольких километрах от деревни проходила железная дорога. Поезда проходили несколько раз в день. Далекий гул был слышен, конечно, всем, но только Слухач мог сказать, например, такое:

— Тяжелый состав пошел, груженый.

— Чем же он гружен, браток? Деревом? — спрашивали его.

А тот возьми да ответь:

— Нет, пассажирский поезд, печалями нагружен. Кого-то еще на этот свет везут, а других уже на тот.

И любили местные эти загадочки как орешки щелкать. Тем же вечером бежали до деда Митрича, который служил смотрителем на переезде и каждый вечер возвращался на попутках домой в деревню после смены. Спрашивали его, мол, какой состав примерно в такой-то час проходил. А тот и отвечал, ничего не подозревая, что был тюремный состав: зеков, значит, перевозили.

Мальчишки часто наведывались к Слухачу со своими коварными планами. Бывало, спросят, что сейчас баба Тоня делает. Тот замрет на мгновение и ответит: «Спит баба Тоня, на печке спит, а значит, не скоро проснется». А сорванцам только этого и надо — сразу лезут в ее сад за яблоками. Потом, правда, и Слухачу приносили целую корзину душистой антоновки.

А вот за прогнозом погоды к нему даже и подниматься не нужно было. Хозяйки просто подходили под его балкон и задавали свои прозаические вопросы: будет ли дождь и поливать ли им сегодня, не побьет ли градом посевы и когда ударят заморозки. Слухач различал ветер по его настроению. Если вольный, свободный — значит, ветер-беспризорник, сам по себе, поозорует, ставнями поколотит, старушек попугает и улетит восвояси. Иное дело — ветер-работяга. Тот идет натужно, тяжело дыша, и поначалу цепляется за траву. Но тащит он за собой набухшие неподъемные тучи, как бурлак баржу. С ним и ливень, и гроза. То, что для других являлось мертвой тишиной, для Слухача становилось целой симфонией. Он был профессором по шепоту, ночным шорохам, случайным скрипам, позвякиваниям, постукиваниям, треску, лязгу, звону, хрусту, писку, стону, плеску, шелесту, шуршанию. Казалось, он мог защитить диссертацию по различным видам эха.

В основном жители деревни сами бегали к Слухачу по разным своим надобностям. Но в некоторых случаях он мог лично проявить инициативу. Однажды он послал соседского мальчишку к деду Митричу. Пацан прибежал, запыхавшись, к нему на двор, с новостью о том, что за его сараем в рыболовных сетях запутался птенец. Все отправились туда и действительно обнаружили маленького орленка, застрявшего в снастях. Он не пищал, но при этом мужественно боролся за свою крохотную жизнь. Как Слухач распознал его на таком расстоянии, было непонятно. Впрочем, по этому поводу в деревне давно перестали ломать голову. Феноменальный слух моряка был столь же реален, как и его слепота. Орленка распутали и отпустили. Некоторое время птенец неуклюже скакал по двору. А потом куда-то исчез.

В другой раз к председателю пришла мать Слухача. Она отвела его в сторонку, к огородам, и там долго беседовала с ним о чем-то. Председатель вернулся озадаченным — разговор был о его дочери.

Дочь председателя слыла первой красавицей не только их деревни, но и целого района. Она работала в медпункте при сельсовете, и окрестная молодежь обращалась к ней за помощью даже чаще местных старушек при смерти. Глядишь, один в крапиве изваляется, другой на грабли нарочно наступит, третий — и того хуже — ножичком себя слегка полоснет. Музеев в деревне не было, а на художественное произведение посмотреть хотелось всем. Парни ковыляли к медпункту из соседних сел, с тяжкими стонами, закатывая глаза.

Однажды из города к председателю приехал проверяющий по хозяйственной части — молодой видный великан, огромный как медведь, с льняными вьющимися волосами. С делами они разобрались быстро — местное хозяйство было в числе передовых. А потом тот здоровяк стал часто наведываться к председателю под разными предлогами. То на охоту сходят, то на рыбалку. После этого председатель обычно собирал щедрое угощение на стол, усаживал дорогого гостя во главе рядом с дочкой-красавицей и до ночи слушал, как тот заливался соловьем, косясь на девушку рядом, рассказывая о своей службе в полковой разведке, о квартире в городе, об орденах и о встрече с маршалом Рокоссовским. Когда бывший разведчик подкатывал к дому председателя на своем диковинном трофейном мотоцикле, сбегалась вся деревня. Одна половина, мужская, глазела на стального монстра, другая, женская, пожирала взглядами мотоциклиста. Застолья становились все теплее и хлебосольнее, великан уже порой позволял себе приобнять свою соседку, а собравшиеся едва не кричали «горько». Очень скоро жених посватался. Председатель принялся готовить свадьбу, а деревня застыла в ожидании грандиозного праздника.

И вот сразу после секретного разговора с матерью Слухача председатель позвал к себе красавицу дочку и неожиданно объявил ей, что она может отказаться от замужества, если захочет. Дочка расплакалась и бросилась к нему на шею. Она благодарила его и даже принялась целовать ему руки. Свадьба расстроилась. В деревне детей продолжали воспитывать в почтении к родителям, нравы были строгие. Дочка председателя боялась пойти против воли отца и никак не решалась признаться ему, что давно любит другого — шалопутного, веселого и до оскомины неперспективного тракториста из соседнего села. А у председателя и мысли не возникло, что девушке может не приглянуться герой войны, красавец, да еще и ответственный работник. Как потом прознали в деревне, Слухач прислал свою мать сказать председателю, что он каждую ночь слышит, как девушка тихо рыдает в темноте, уткнувшись в подушку. Дом председателя был первым при въезде, дом Слухача — последним, в тупике у леса. Между ними на несколько километров витиевато протянулось село.

Случались на памяти сельчан происшествия и посерьезней сердечных. Как-то рано утром один из местных ребят на колхозном грузовичке повез деда Митрича на его переезд. За парнишкой закрепилась репутация лихача. Гонял он везде. Дорога поблизости от деревни была не очень — они еле тащились. Но дальше, по пролеску, можно было от души разогнаться. Грузовичок уже выкатывал на ровную поверхность, когда позади истошно засигналили. Следом за ними по ухабам скакал председательский тарантас. Обе машины затормозили. Из тарантаса выскочил водитель председателя. Он рассказал, что к нему только что прибегали от Слухача.

— Что-то там про правое переднее колесо говорили, — добавил запыхавшийся водитель.

Они втроем подошли к правому переднему колесу. Трех болтов уже не было, а четвертый развинтился и вот-вот собирался отлететь. Через минуту, на самой скорости, колесо должно было отскочить. Парни по-комсомольски чесали затылки, а беспартийный дед Митрич отчаянно крестился.

А однажды вышел и вовсе неслыханный случай. Дочка бабы Тони уехала по делам в город. Старушку оставили сидеть с малышом, ее внучком. Малыш удался на славу: пухлый, круглый и теплый, как каравай. Бабушка любила возиться с ним, носить по соседям и хвастаться. За год до рождения малыша она точно так же бегала по деревне с гигантским кабачком в руках, уродившимся у нее в огороде. Бабушка, как обычно, уложила бутуза в колыбельку, затопила печку, чтобы приготовить оладьи, и отправилась на минутку до кумы. От нее еще к кому-то. Стояли старушки, зацепившись языками, — не оторвать. Вдруг баба Тоня ахнула. По деревне прямо в их сторону шел Слухач. На нем была фуражка. Флотский ремень отчаянно блестел на солнце. Женщины не сразу узнали Слухача: на улице его никто отродясь не видел. Они оторопели. Слухач остановился. Как-то странно поводил головой. Бабе Тоне это сразу напомнило немецкий танк. Она пряталась в огороде, а «тигр» стоял посреди дороги и вот так же крутил башней — то вправо, то влево. И тогда, и сейчас от этого зрелища по спине у нее пробежал холодок. И вдруг Слухач как закричит:

— Баба Тоня!

Старушки аж подпрыгнули, как будто тот «тигр» все-таки выстрелил.

— Бегом домой, пожар у тебя!

Баба Тоня с визгом понеслась по деревне. Кто был в домах, повыскакивали с ведрами и лопатами и побежали за ней. У хаты собралась целая толпа. Дом стоял цел и невредим. Народ опешил и топтался у калитки. Но баба Тоня, отставшая и доковылявшая до своего забора с опозданием, растолкала всех и бросилась к дверям, повторяя:

— Сказано же вам, пожар там.

Один мужик нехотя поплелся за ней. Едва распахнули входную дверь — из нее повалил дым. Малыша не было слышно. Его вытащили на улицу и начали шлепать. Скоро он закашлялся и начал кричать. В горнице огнем занимался половик. Из полуоткрытой створки печи на пол летели горящие угли. Пока все суетились перед домом бабы Тони, у них за спинами молча прошел Слухач, направляясь домой. Скоро должна была вернуться из соседней деревни мать, и он не хотел ее напугать.

Каждая мать непременно жалеет своего ребенка, даже если он двухметровый детина-разрядник. Что уж говорить о матери Слухача, слепого, израненного, целыми днями сидящего на балконе дома на глухой окраине села. Как-то раз она напросилась с бабой Тоней в дальнюю деревню. Там уцелела дореволюционная уездная церковь. Баба Тоня частенько туда ездила. Церковь сама дышала на ладан. Крест с нее сняли еще в начале двадцатых годов. Здание потихоньку разваливалось. Едва местный батюшка залатает крышу с одной стороны, она осыпается с другой. Когда они подходили, баба Тоня все шептала матери Слухача:

— Ты не гляди, что храм такой убогий, батюшка там самый настоящий, прозорливый.

Народу в храме собралось немного. После службы они обе подошли к священнику. Он был совсем стареньким, тугим на ухо. Мать Слухача сначала долго сомневалась, но потом выдала батюшке свою историю, выстрочила, как обойму из пулемета. Она глотала слова вперемешку со слезами и все рассказывала, рассказывала… Какой хороший у нее мальчик, как он всем помогает, как выручает, и сколько людей он уже спас и на фронте, и здесь, в селе, после войны, а за это ему никакой награды — балкон посреди леса да одиночество в темноте. Долго она говорила. А когда замолчала, батюшка сказал ей в ответ только одно:

— Это он не их — это он себя спасает.

Мать Слухача вышла из церкви и, едва они отошли, в сердцах плюнула даже. Баба Тоня пыталась ее утихомирить, но женщина не унималась:

— Глупый поп, он меня и не слышал, видно!

Как-то осенью мать Слухача уехала на несколько дней к родственникам в город. Слухач остался в доме совсем один. Но он не унывал. Моряк по-прежнему пропадал на своем балконе и смаковал разноголосицу осенних дождей. Среди них было у Слухача несколько особенно любимых. Село неспешно готовилось к зиме и как будто глубже врастало в землю. Занавески на окнах держали всё чаще задернутыми. Собаки, и те лаяли уже через раз. Всё потихоньку сползало в сон. Туман из оврагов приходил надолго, иногда стоял в подворотнях до полудня. Для деда Митрича наступила золотая пора. Его бессонницы по осени проходили, и он спал как убитый.

Но этим утром его разбудил стук по крыше. Дед Митрич долго сидел в кровати и прислушивался. Снаружи едва занималась утренняя зорька. Вскоре стук раздался в окно, потом на крыльце. Дед Митрич схватил ружье и распахнул дверь. На ступеньках сидел огромный орел. Старик не верил своим глазам. Орел призывно стукнул в крыльцо еще раз и взмахнул крыльями. Далеко он не улетел, а продолжал кружиться над деревней. Вокруг клоками клубился туман. Озадаченный дед Митрич вышел за калитку. Он осмотрелся. И ахнул. В одном месте туман над дорогой слегка рассеялся, и в образовавшемся просвете дед увидел малыша бабы Тони. Ему едва исполнился год. После того случая с пожаром он начал расти еще быстрее, как на дрожжах, будто его самого тогда посадили в печь. Но ходить карапуз не умел, только ползал на крейсерской скорости. А тут бутуз бежал по главной деревенской улице собственными кривыми ножками, сам по себе, босой, в одной рубашечке, и бежал очень резво. Дед Митрич поковылял за ним. Малыш свернул с дороги к какой-то калитке, вцепился пухлыми ручонками в деревяшки и начал трясти их, громко рыдая. Дед Митрич остановился рядом с ним, чтобы перевести дух. Он не сразу понял, что стоит возле дома Слухача.

Скорее машинально, нежели осознанно старик толкнул калитку и засеменил к дому. Входная дверь была, как обычно, не заперта. Дед Митрич вошел в дом. Он знал, что мать Слухача уехала в город. Поэтому стал звать его по имени. Но никто не откликался. Вспомнив про заветный «капитанский мостик», как они все в деревне за глаза называли его балкон, дед Митрич лихо для своих лет забрался по внутренней лестнице на второй этаж. Слухач лежал на полу рядом со своим креслом. Он синел прямо на глазах старика. Ртом моряк отчаянно хватал воздух. Дед Митрич поспешил обратно, чтобы позвать на помощь, и в дверях столкнулся с дочкой председателя.

— Что с ним?

Дед Митрич беспомощно развел руками. Они поднялись вдвоем наверх. Девушка опустилась рядом со Слухачом на колени и стала делать ему искусственное дыхание. Старик в отчаянии наблюдал за ними, а потом вдруг вспомнил, что председателева дочка — их медсестра. Со страху он как-то забыл об этом. Дед Митрич немного успокоился.

— Дочка, а ты как здесь? Рань-то какая, — спросил дед Митрич.

— Дедушка, нам срочно машина нужна, — не ответила она на его вопрос.

А потом сказала:

— Муженек мой меня разбудил. Как начал храпеть. Никогда не храпел, а тут вдруг сразу за семерых. Я вышла на крыльцо — глядь, а в конце улицы малыш бабы Тони шагает. А следом за ним ты. Глазам своим не поверила. Я за вами… Дедушка, помогите мне его стащить.

Слухача начали спускать со второго этажа. Он волочил ноги, задыхался и хрипел, но пытался облегчить Митричу и медсестре их ношу. Едва они донесли Слухача до калитки, из тумана вынырнул грузовичок. Из его кабины выскочил колхозный лихач, тот, у которого когда-то чуть не отлетело разболтанное колесо.

— Что тут у вас?

Они быстро погрузили Слухача в кузов, медсестра залезла туда же вместе с ним. Дед Митрич подхватил бутуза, который все это время радостно раскачивал калитку, и забрался в кабину. Грузовичок полетел по направлению к городу.

— Ружье-то тебе зачем? — спросил водитель, бегло глянув в сторону деда Митрича.

Старик впопыхах так и таскал с собой охотничий карабин. Бутуз с интересом изучал его, засовывая пальчик в дуло.

— А ты-то как здесь оказался? Похмелюга, что ли? — спросил дед Митрич водителя.

— До ветру на двор вышел. Смотрю, а над домом Слухача у самого леса орел кружит. Не по себе мне что-то стало. Я прыг в кабину — и сюда.

— Да он и сейчас того… — сказал дед.

— Чего того?

— За нами летит.

Лихач посмотрел из-под лобового стекла. Орел летел параллельно проселку на лесом, словно от чего-то закрывая их машину своими огромными крыльями.

В городе дед Митрич поднял на ноги всю местную больницу. Он бегал по ней с незаряженным ружьем и грозился устроить всем взятие Берлина. Слухача тут же положили на операционный стол. Его спасли. Как потом выяснилось, последний из осколков, который не удалось вытащить в сорок первом, вдруг сдвинулся, и у парня открылось внутреннее кровотечение. Если бы Слухача сразу не обнаружили, не оказали ему на месте первую помощь и, конечно, не привезли так быстро в городскую больницу, фашистская мина, с опозданием на годы, с немецкой педантичностью завершила бы свою работу.

Выписавшись из больницы, Слухач вернулся на свой капитанский мостик. После того случая его мать стала часто ездить в дальнюю деревню, в полуразрушенную церковь. Теперь она наведывалась туда даже чаще бабы Тони. Особенно ей нравилось, когда на службе читали Евангелие. И хотя при чтении она разбирала очень мало, однажды женщина вздрогнула всем телом — и слезы сами покатились по ее щекам.

Пономарь тогда произнес:

— И узрит всяка плоть спасение Божие…

Эти слова мать слепого с недавних пор понимала очень хорошо.

Примечания

1

«Шишига» — армейский двухосный вездеход ГАЗ-66.

2

ПМП — Полковой медицинский пункт.

Content

Удивительные истории о мужчинах
(Сост. Эдуард Овечкин)

Эдуард Овечкин

В тумане

Дело было не в бобине

Александр Мазин

Страх

Александр Цыпкин

История о том, как любовь может быть очень холодной

Геннадий Валентинович. Притча о загадочной женской любви

Андрей Константинов

О вреде доверчивости к гражданам вообще и в частности к военным переводчикам, имеющим острую потребность в деньгах и спиртных напитках

О вреде недоверчивости к гражданам вообще и в частности к военным переводчикам, имеющим самые добрые намерения

Александр Чумаков

Порнографист

Сергей Логвинов

Рота пидарасов

Животные упоротые

Матросы как боги

Александр Гутин

Анализы

Труба

Максим Лебедев

Пидор гнойный

Любимый ас Геринга

Сергей Навагин

Традиции водолазов

Морская былина

Вадим Чекунов

Жара

Пластиглаз

Карина Кретова

Высоко задравши нос

Послушай бабу — сделай наоборот

Константин Авлахов

Наше вам… с кисточкой

Александр Новиков

Полевой выход

Один день из жизни авиационного наводчика

Павел Ефремов

Мимоходом. База. Пирс. Компрессор. Море

Сын трудового народа

Михаил Брудный

Ночной полет

Зарисовки

Вячеслав Скребец

Серега и вытрезвитель

Серега и бог

Серега и фитнес

Сослан Плиев

Драка в ресторане

Масленица

Вася Бёрнер

Урий

Сдохни как Мужик!

Михаил Шкляренко

Завтра кончилась война

Перехват

Вадим Арьков

Дичь

Сергей Морев

Метод дознания

Философский вопрос

Юрий Крутских

Подвиг разведчика

Олег Батлук

Слухач

Примечания