Ричард Престон

Эпидемия: настоящая и страшная история распространения вируса Эбола

Richard M. Preston

The Hot Zone

© 1994 by Richard M. Preston

© Вершинина Н., перевод на русский язык, 2020

© ООО «Издательство «Эксмо», оформление, 2020

* * *

Отзывы о книге

«Поразительно… гарантированно сделает мир, в котором вы живете, более пугающим. Потрясающий призыв к пробуждению».

– Entertainment Weekly

«Самая леденящая история, какую я только читал в последние годы… яркая и кинематографичная».

– Chicago Sun-Times

«Прекрасно – и ужасающе».

– The Wall Street Journal

«Стремительный, захватывающий медицинский триллер».

– Newsday

«Ни в одном фильме не увидишь того настоящего ужаса, который описан в книге Ричарда Престона „Горячая зона“».

– Time

«Леденящая кровь история близкого знакомства со смертоносным вирусом… Абсолютно убедительный захватывающий текст, доказывающий, что правда страшнее вымысла».

– Kirkus Reviews

«Медицинский клиффхэнгер».

– The Boston Globe

«Завораживающе».

– Los Angeles Times

«Пугает и увлекает… Престон открывает реально существующий кошмар, который, возможно, так же смертоносен, как вымышленные беглые бактерии в романе Майкла Кричтона „Штамм Андромеды“».

– Publishers Weekly

«Захватывает сильнее, чем вымысел».

– Science News

Посвящается Фредерику Делано Гранту-младшему, обожаемому всеми, кто его знал

Автор с благодарностью принимает грант на исследования от Фонда Альфреда П. Слоана

Эта книга описывает события с 1967 по 1993 год. Инкубационный период после инфицирования вирусами, упомянутыми в книге, составляет меньше 24 дней. Никто из тех, кто пострадал от этих вирусов или контактировал с зараженными, не может заразиться или стать распространителем вируса за пределами инкубационного периода. Вирусы не могут выжить во внешней среде больше десяти дней, если не законсервированы и заморожены с помощью специальных процедур и лабораторного оборудования. Ни одно из мест в Рестоне или в Вашингтоне, округ Колумбия, описанных в этой книге, не заражено и не опасно.

Второй Ангел вылил чашу свою в море: и сделалась кровь как бы мертвеца

– Откровение 16:3

К читателю

Эта книга – не вымысел. История реальна, и люди реальны. Иногда я менял имена персонажей, в том числе Шарля Моне и Питера Кардинала. Я указываю в тексте, если имя изменено.

Диалог написан по воспоминаниям участников и многократно перепроверен. В некоторые моменты повествования я описываю ход мыслей человека. В этих случаях мое повествование основано на беседах с участниками событий, часто неоднократных и сопровождавшихся проверкой фактов, которая помогала подтвердить воспоминания. Если вы спросите человека: «О чем вы думали?», ответ может быть куда богаче и рассказать о состоянии человека больше, чем способен придумать и записать писатель. Я пытаюсь за лицами людей увидеть их мысли, а за их словами увидеть их жизнь, и то, что я нахожу, поражает воображение.

Ричард Престон

Зона заражения

Посторонним вход воспрещен

Для входа приложите пропуск к сенсору

Закрыто / открыто

Обработка…

Доступ разрешен…

Помещение АА-5

Исследователь:

Полковник Нэнси Джакс

Исследуемые вещества:

Неизвестно

Продолжить

Уровень биобезопасности

0

Раздевалка

Статус: женщина

Снимите все, что соприкасается с кожей: одежду, кольца, контактные линзы и так далее. Наденьте стерильную хирургическую одежду.

Доступ разрешен…

Уровень биобезопасности

2

Внимание: ультрафиолетовое излучение

Уровень биобезопасности

3

Плацдарм

Сигнализация: включена

Статус скафандра: готов

Внимание

Биологическая опасность

Уровень биобезопасности

4

Воздухонепроницаемая дверь / обеззараживающий душ

Не входить без скафандра

Введите, пожалуйста, код идентификации

Доступ разрешен

Часть первая. Тень горы Элгон

Первый день нового, 1980 года

Где-то в лесу

Шарль Моне был одиночкой. Это был француз, живший в одиночестве в маленьком деревянном бунгало на частной территории сахарного завода Нзойя, в западной Кении, раскинувшейся вдоль реки Нзойя в пределах видимости горы Элгон, огромного, одинокого потухшего вулкана, поднимающегося на высоту 14 тыс. футов у края рифтовой долины. История Моне достаточно туманна. Неизвестно, что привело его, как и многих других иммигрантов, в Африку. Возможно, у него были какие-то неприятности во Франции, а может быть, его привлекала красота Кении. Он был натуралистом-любителем, любил птиц и животных, но не слишком любил человечество. Ему было 56 лет, он был привлекательным мужчиной среднего роста и среднего телосложения, с гладкими прямыми каштановыми волосами. Похоже, что его единственными близкими друзьями были женщины, жившие в городах вокруг горы, хотя даже они, когда к ним обратились врачи, расследующие его смерть, не могли вспомнить о нем многого. Его работа заключалась в заботе о водонасосных машинах сахарного завода, которые брали воду из реки Нзойя и доставляли ее на поля сахарного тростника, раскинувшиеся на многие мили. Говорят, что большую часть дня он проводил в насосной у реки, словно ему было приятно смотреть и слушать, как машины делают свою работу.

Как часто бывает в таких случаях, трудно определить детали. Врачи помнят клинические признаки, потому что никто из тех, кто видел воздействие горячего агента четвертого уровня биобезопасности на человека, никогда не сможет его забыть, но эффекты накапливаются, один за другим, пока не погребут человека под собой. Случай с Шарлем Моне предстает в холодной геометрии клинического факта, смешанного со вспышками ужаса, столь яркими и тревожными, что мы отступаем назад и моргаем, как будто смотрим на бесцветное чужое солнце.

Моне прибыл в страну летом 1979 года, примерно в то время, когда вирус иммунодефицита человека, или ВИЧ, вызывающий СПИД, окончательно вырвался из тропических лесов Центральной Африки и начал бушевать среди человеческой расы. Тень СПИДа уже легла на население, хотя никто еще не знал о его существовании. Он спокойно распространялся вдоль шоссе Киншаса, трансконтинентальной дороги, пересекающей Африку с востока на запад и проходящей вдоль берегов озера Виктория в пределах видимости горы Элгон. ВИЧ – высоколетальный, но не очень заразный агент второго уровня биобезопасности. Он не передается с легкостью от человека к человеку, и он не путешествует по воздуху. При работе с кровью, зараженной ВИЧ, не нужно надевать скафандр биологической защиты.

Всю неделю Моне усердно работал в насосной, а в выходные и праздничные дни посещал лесные массивы возле сахарного завода. Он мог принести с собой корм, рассыпать его вокруг и наблюдать, как птицы и звери едят. Наблюдая за каким-нибудь животным, он мог сидеть совершенно неподвижно. Люди, знавшие его, вспоминали, что он был ласков с дикими обезьянами, что у него был особый подход к ним. Они говорили, что он мог сидеть, держа кусок пищи, а обезьяны подходили и ели из его рук.

По вечерам он уединялся в своем бунгало. У него была экономка, женщина по имени Джонни, которая убирала и готовила ему еду. Он учился распознавать африканских птиц. На дереве неподалеку от его дома жила колония ткачиков, и он проводил время, наблюдая, как они строят гнезда, похожие на мешки, и ухаживают за ними. Говорят, что однажды под Рождество он принес домой больную птицу и она умерла, возможно, у него на руках. Птица могла быть ткачиком – этого никто не знает, – и она могла умереть от вируса 4-го уровня (вирус пронумерован в соответствии с нумерацией уровней защиты лабораторий для работы с биологическими объектами. 4 уровень лабораторий предназначен для работы с самыми опасными и заразными возбудителями – прим. науч. ред.) – и этого тоже никто не знает. А еще он дружил с вороном. Это был пестрый ворон, черно-белая птица, которую в Африке иногда держат как домашнее животное. Ворон был дружелюбным и умным, он любил прилетать на крышу бунгало Моне и наблюдать, как тот приходит и уходит. Когда ворон был голоден, он спускался на веранду и заходил в дом, где Моне кормил его объедками со своего стола.

Каждое утро он шел на работу через тростниковые поля – две мили пути. В тот рождественский сезон рабочие жгли поля, и потому те были обуглены и черны. На севере, за обугленным ландшафтом, в 25 милях виднелась гора Элгон. Гора являла собой постоянно меняющийся лик погоды и тени, дождя и солнца, представление африканского света. На рассвете гора Элгон представала в виде осыпающейся груды серых хребтов, уходящих в дымку и завершающихся вершиной с двумя пиками – противостоящими друг другу губами разрушенного временем конуса. Когда всходило солнце, гора становилась серебристо-зеленой, цвета дождевого леса, росшего на склонах, а с наступлением дня появлялись облака, скрывая гору из виду. Ближе к вечеру, ближе к закату, тучи сгустились и превратились в наковальню грозовых туч, мерцающих беззвучными молниями. Нижняя часть облака была цвета древесного угля, а верхняя его часть выделялась на фоне неба и, подсвеченная заходящим солнцем, светилась тусклым оранжевым светом, а над облаком небо было темно-синим и в нем мерцало несколько тропических звезд.

У него было несколько знакомых женщин, живших в городе Элдорет, к юго-востоку от горы, где люди бедны и живут в лачугах, сделанных из досок и металла. Он давал своим подругам деньги, а они с радостью любили его в ответ. Когда наступили рождественские каникулы, он решил отправиться в поход на гору Элгон и пригласил одну из женщин из Элдорета составить ему компанию. Имя ее, похоже, никто не запомнил.

Моне и его подруга ехали в Land Rover по длинной, покрытой красной грязью прямой дороге, ведущей к Эндебесс-Блафф, высокому утесу на восточной стороне вулкана. Дорога была покрыта вулканической пылью, красной, как засохшая кровь. Они поднялись на нижние склоны вулкана и пошли через кукурузные поля и кофейные плантации, которые уступали место пастбищам, а дорога проходила мимо старых, полуразрушенных английских колониальных ферм, спрятанных за рядами голубоватых деревьев. По мере того как они поднимались все выше, воздух становился прохладнее и с кедров слетали хохлатые орлы. Гору Элгон посещают немногие туристы, и поэтому машина Моне и его спутницы была, вероятно, единственным на дороге транспортным средством, хотя там могли быть толпы людей, идущих пешком – деревенских жителей, работающих на небольших фермах на нижних склонах горы. Они приблизились к потрепанному внешнему краю национального парка Маунт-Элгон, минуя камни и скопления деревьев, и пошли мимо Маунт-Элгон-Лодж, английской гостиницы, построенной в начале века, а ныне пришедшей в упадок и стоящей с потрескавшимися стенами и облупившейся от солнца и дождя краской.

Гора Элгон стоит на границе между Угандой и Кенией, неподалеку от Судана. Эта гора – биологический островок дождевых лесов в центре Африки, изолированный мир, возвышающийся над сухими равнинами, имеющий 50 миль в поперечнике, покрытый деревьями, бамбуком и альпийскими болотами. Это шишка на хребте Центральной Африки. Вулкан появился 7–10 млн лет назад. Тогда он яростно извергался, выбрасывая пепел, который неоднократно уничтожал леса, росшие на его склонах, пока вулкан не достиг огромной высоты. До того как гора Элгон была разрушена выветриванием, она, возможно, была самой высокой горой в Африке, выше, чем Килиманджаро сегодня. Она остается самой широкой. Поднимающееся солнце отбрасывает тень горы Элгон на запад, глубоко в Уганду, а когда солнце садится, тень простирается на восток через Кению. В тени горы Элгон лежат деревни и города, населенные различными племенными группами, включая масаев Элгона, народа пастухов, который пришел с севера и поселился вокруг горы несколько веков назад и который разводит скот. Ласковые дожди омывают нижние склоны горы, и воздух остается прохладным и свежим круглый год, а вулканическая почва дает богатые урожаи кукурузы. Деревни образуют вокруг вулкана кольцо поселений, которое неуклонно смыкается вокруг леса на склонах, затягивается петлей, опутывающей дикую среду обитания горы. Лес расчищают, деревья вырубают на дрова или чтобы освободить место для пастбищ, а слоны исчезают.

Небольшая часть горы Элгон – национальный парк. Моне и его подруга остановились у ворот парка, чтобы заплатить за вход. Мартышка, или, может быть, бабуин – никто не смог вспомнить – обычно слонялась у ворот, ища подачки, и Моне заманил зверя себе на плечо, предложив ему банан. Его подруга рассмеялась, но они спокойно стояли, пока животное ело. Они проехали немного вверх по склону горы и разбили палатку на поляне из влажной зеленой травы, спускавшейся к ручью. Из дождевого леса, журча, бежал ручей, и его вода была странного цвета, молочного от вулканической пыли. Трава была коротко подстрижена пасущимися капскими буйволами и усыпана их навозом.

Элгонский лес возвышался вокруг их лагеря – паутина изогнутых африканских олив, увитых мхом и лианами, усеянных черными плодами, ядовитыми для человека. Они слышали возню кормящихся на деревьях обезьян, жужжание насекомых, время от времени раздавался негромкий ухающий крик обезьяны. Это были колобусы, и иногда один из них спускался с дерева и пробегал через лужайку возле палатки, наблюдая за людьми внимательными, умными глазами. Стаи оливковых голубей срывались с деревьев и стремительно, с ужасающей скоростью летели к земле. Такова их стратегия спасения от луневых ястребов, которые пикируют на них и в полете разрывают на части. Здесь росли камфорные деревья, тиковые деревья, африканские кедры и африканские сливы, а кое-где над лесным пологом поднимались темно-зеленые облака листьев. Это были кроны деревьев подокарпуса, или подо, самых больших деревьев в Африке, почти не уступающих размерами калифорнийским секвойям. Тысячи слонов жили тогда на горе, и было слышно, как они двигались по лесу, издавая трескучие звуки, когда они сдирали кору и ломали ветви с деревьев.

После полудня, как обычно бывает на горе Элгон, мог пойти дождь, и Моне с подругой могли остаться в палатке, а может быть, заниматься любовью, пока гроза колотила по полотну. Стемнело, дождь пошел на убыль. Они развели костер и приготовили еду. Был канун Нового года. Возможно, они праздновали, пили шампанское. Облака рассеялись бы через несколько часов, как это обычно бывает, и вулкан возник бы черной тенью под Млечным Путем. Может быть, Моне стоял на траве в полночь и смотрел на звезды – голова его была запрокинута назад, а ноги едва держали из-за выпитого шампанского.

В новогоднее утро, вскоре после завтрака – холодное утро, температура воздуха под сорок по Фаренгейту, трава мокрая и холодная – они поднялись на гору по глинистой дороге и остановились в небольшой долине под пещерой Китум. Они поднимались вверх по долине, следуя за слоновьими тропами, которые извивались вдоль небольшого ручья, протекавшего между оливковыми деревьями и лужайками, заросшими травой. Они высматривали в лесу африканских буйволов, встреча с которыми может быть опасна. Вход в пещеру был у края долины, и через ее устье водопадом лилась вода. Слоновьи тропы соединялись у входа и вели внутрь. Моне и его подруга провели там весь Новый год. Вероятно, шел дождь, и поэтому они могли просидеть у входа несколько часов, пока поток не превратился в маленький ручей, стекающий подобно вуали. Осматривая долину, они следили за слонами и видели скальных даманов – мохнатых зверьков размером с сурка, бегающих вверх и вниз по валунам у входа в пещеру.

По ночам стада слонов идут в пещеру Китум, чтобы добыть минералы и соли. На равнинах слонам легко найти соль в ортштейнах и пересохших водоемах, но в тропическом лесу соль – драгоценная вещь. Пещера достаточно большая, чтобы вместить до 70 слонов одновременно. Они проводят ночь в пещере, дремлют стоя или с помощью бивней добывают камень. Они выковыривают и выдалбливают камни из стен, жуют их и глотают измельченные обломки. Слоновий помет вокруг пещеры полон каменной крошки.

У Моне и его подруги был фонарик, и они вошли в пещеру, чтобы посмотреть, куда она ведет. Вход в пещеру огромен – 55 ярдов в ширину – и после входа она становится еще шире. Они, поднимая клубы пыли, прошли по площадке, покрытой сухим слоновьим навозом. Свет стал слабее, а из пола пещеры вырос ряд полок, покрытых зеленой слизью. Это было гуано летучих мышей, переваренные остатки растительной пищи, выделяемые колонией крыланов на потолке.

Крыланы с шумом вылетали из нор и мелькали в свете фонарика, петляя вокруг голов и издавая пронзительные крики. Свет беспокоил их, и их просыпалось все больше. Сотни глаз, похожих на красные драгоценные камни, смотрели с потолка пещеры. Волны звука прокатывались по потолку и эхом отдавались взад и вперед – сухой, скрипучий звук, словно множество маленьких дверей открывалось на несмазанных петлях. И тут они увидели самое удивительное в пещере Китум. Пещера – это окаменевший тропический лес. Из стен и потолка торчали минерализованные бревна. Это были стволы деревьев тропического леса, превратившихся в камень, – тиковые деревья, деревья подо, вечнозеленые растения. Извержение вулкана Элгон около около 7 млн лет назад похоронило дождевой лес в пепле, и бревна превратились в опал и кремнистый сланец. Бревна были окружены кристаллами, белыми минеральными иглами, росшими из скалы. Острые, как шприцы для подкожных инъекций, кристаллы блестели в лучах фонарей.

Моне и его подруга бродили по пещере, освещая фонарями окаменевший тропический лес. Может быть, он провел рукой по окаменелым деревьям и уколол палец о кристалл? Они нашли окаменевшие кости древних гиппопотамов и предков слонов. Среди бревен в паутине висели пауки, поедавшие мотыльков и насекомых.

Они подошли к пологому подъему, где главный зал расширялся более чем на сотню ярдов в поперечнике – больше, чем длина футбольного поля. Они нашли расщелину и посветили фонариками вниз, на дно. Там было что-то странное – масса серого и коричневатого вещества. Это были мумифицированные трупы слонят. Когда слоны ходят по пещере ночью, они ориентируются на ощупь, прощупывая пол перед собой кончиками хоботов. Маленькие слонята иногда падают в расщелину.

Моне и его подруга углубились в пещеру, спускаясь по склону, пока не подошли к колонне, которая, казалось, поддерживала крышу. Столб был испещрен отметинами и бороздками – следами слоновьих бивней. Если слоны продолжат копать у основания столба, он может в конце концов рухнуть, обрушив вместе с ним крышу пещеры Китум. В глубине пещеры они обнаружили еще одну колонну, сломанную. Над ней висела бархатистая масса летучих мышей, которые запачкали столб черным гуано – совсем не таким, как зеленая слизь у входа в пещеру. Эти летучие мыши были насекомоядными, а гуано представляло собой массу из переваренных насекомых. Возможно, Моне сунул руку в эту грязь.

Подруга Моне после той поездки на гору Элгон на несколько лет скрылась из виду. Затем она неожиданно обнаружилась в баре в Момбасе, где работала проституткой. Кенийский врач, расследовавший дело Моне, как раз пил пиво в баре и завел с ней праздный разговор, упомянув имя Моне. Он был ошеломлен, когда она сказала: «Я знаю об этом. Я родом из Западной Кении. Это я была той женщиной с Шарлем Моне». Он не поверил ей, но она рассказала ему достаточно подробностей, чтобы он убедился, что она говорит правду. После той встречи в баре она исчезла, затерявшись в дебрях Момбасы, и к нашему времени, вероятно, умерла от СПИДа.

Шарль Моне вернулся на работу в насосную на сахарном заводе. Каждый день он шел на работу через выжженные тростниковые поля, наверняка любуясь видом горы Элгон, и когда гора была скрыта облаками, возможно, он все еще чувствовал ее притяжение, словно гравитацию невидимой планеты. Тем временем внутри Моне что-то копировало само себя. Некая форма жизни сделала Шарля Моне своим носителем и теперь размножалась.

Головная боль начинается, как правило, на седьмой день после контакта с возбудителем. На седьмой день после своего новогоднего визита в пещеру Китум – 8 января 1980 года – Моне почувствовал пульсирующую боль за глазными яблоками. Он решил не ходить на работу и лег спать в своем бунгало. Головная боль усилилась. Его глазные яблоки болели, а затем начали болеть виски, боль, казалось, кружилась в его голове. Аспирин не мог снять боль, а потом у него сильно заболела спина. Его экономка Джонни все еще была на рождественских каникулах, и он недавно нанял временную экономку. Она пыталась помочь ему, но не знала, что нужно делать. Затем, на третий день после появления головной боли, он почувствовал тошноту, у него поднялась температура, и его начало рвать. Рвота усиливалась и превратилась в сухие спазмы. Одновременно с этим он стал странно пассивным. Его лицо утратило все признаки жизни и превратилось в невыразительную маску с неподвижными, парализованными и пристально глядящими глазами. Веки слегка обвисли, что придавало ему характерный вид, словно глаза вылезали из орбит и были полузакрыты одновременно. Сами глазные яблоки, казалось, застыли в глазницах и стали ярко-красными. Кожа его лица стала желтоватой, с блестящими звездообразными красными крапинками. Он стал похож на зомби. Его внешность испугала временную экономку. Она не понимала, почему этот человек так изменился. Его личность изменилась. Он стал угрюмым, обидчивым, злобным, и память его, казалось, улетучилась. Бреда у него не было. Он мог отвечать на вопросы, хотя создавалось впечатление, что он не знает, где именно находится.

Когда Моне не появился на работе, его коллеги начали беспокоиться о нем, и в итоге пошли к нему в бунгало, чтобы проверить, все ли с ним в порядке. Черно-белый ворон сидел на крыше и смотрел, как они входят внутрь. Они посмотрели на Моне и решили, что ему нужно в больницу. Поскольку он был очень плох и больше не мог водить машину, один из его коллег отвез его в частную больницу в городе Кисуму, на берегу озера Виктория. Врачи в больнице осмотрели Моне и не смогли найти никакого объяснения происходящему, предположив, что у него может быть какая-то бактериальная инфекция. Они сделали ему инъекции антибиотиков, но антибиотики никак не повлияли на его состояние.

Врачи решили, что он должен попасть в больницу Найроби, лучшую частную больницу в Восточной Африке. Телефонная сеть почти не работала, а звонить врачам, чтобы сообщить им о его приезде, не казалось целесообразным. Моне все еще мог идти, и ему нужно было добраться до Найроби. Его посадили в такси до аэропорта, и он сел на рейс авиакомпании Kenya Airways.

Горячий вирус из тропического леса может выжить в пределах двадцатичетырехчасового полета на самолете из каждого города на Земле. Все города Земли соединены авиамаршрутами, сплетающимися в единую паутину. Как только вирус попадает в эту сеть, он может выстрелить в любом месте всего за день – Париж, Токио, Нью-Йорк, Лос-Анджелес, везде, где летают самолеты. Шарль Моне и та форма жизни, что была в нем, попали в сеть.

Лететь предстояло на самолете Fokker Friendship с пропеллерами, местном самолете, вмещающем 35 человек. Самолет завел двигатели и взлетел над озером Виктория, голубым и сверкающим, усеянным рыбацкими каноэ. «Friendship» развернулся и направился на восток, поднимаясь над зелеными холмами, покрытыми чайными плантациями и небольшими фермами. Самолеты местных маршрутов, летающие над Африкой, часто забиты людьми, и этот борт, вероятно, был полон. Самолет поднимался над полосами леса и скоплениями круглых хижин и деревень с жестяными крышами. Земля вдруг резко обрывалась, уходя вниз полками и оврагами, и меняла цвет с зеленого на коричневый. Самолет пересекал Восточную рифтовую долину. Пассажиры смотрели в иллюминаторы на то место, где родился человеческий род. Они видели пятнышки хижин, сгрудившихся в кольцах тернового кустарника, и следы скота, расходящиеся от хижин. Пропеллеры застонали, и «Friendship» пронесся по облачным улицам, рядам пухлых рифтовых облаков, и начал подпрыгивать и раскачиваться. Моне затошнило.

В самолетах местных линий сиденья узкие и тесно прижаты друг к другу, и заметно все, что происходит внутри салона. Кабина плотно закрыта, и воздух рециркулирует. Если в воздухе есть какие-то запахи, они чувствуются. Невозможно не обращать внимания на человека, которому плохо. Он сгорбился в кресле. С ним что-то не так, но точно сказать, что происходит, нельзя.

Он прижимает ко рту бумажный пакет. Он сильно кашляет и что-то отхаркивает в пакет. Пакет раздувается. Возможно, он оглядывается по сторонам, и тогда видно, что его губы испачканы чем-то скользким и красным, смешанным с черными пятнышками, будто он жевал кофейную гущу. Его глаза рубиново-красного цвета, а лицо – лишенная выражения масса синяков. Красные пятна, которые еще несколько дней назад были небольшими звездообразными отметинами, расширились и слились в огромные, бесформенные фиолетовые тени; вся его голова стала черно-синей. Мышцы его лица обвисли. Соединительная ткань на лице растворяется, и лицо, кажется, свисает с костей, словно отделяясь от черепа. Он открывает рот и с трудом дышит в пакет, а рвота продолжается. Она не прекращается, и он продолжает извергать жидкость еще долго, несмотря на то что его желудок уже должен был быть пуст. Пакет до краев наполняется веществом, известным как vomito negro, или черная рвота. Она на самом деле не черная; это пятнистая жидкость двух цветов, черного и красного, месиво из свернувшихся сгустков и свежей красной артериальной крови. Это кровоизлияние, и кровь пахнет, словно на бойне. Черная рвота заряжена вирусом. Пассажирский салон наполняется запахом этой невероятно заразной, смертельно опасной жидкости. Бумажный пакет полон черной рвоты, поэтому Моне закрывает его и закатывает сверху. Пакет разбухает и размягчается, грозя протечь, и он передает его стюардессе. Когда горячий вирус размножается в организме хозяина, он может наполнить тело вирусными частицами от мозга до кожи. Военные эксперты в таких случаях заявляют, что вирус прошел «экстремальную амплификацию» (увеличение числа копий ДНК вируса – прим. науч. ред.). Это совсем не похоже на обычную простуду. К тому времени, когда экстремальная амплификация достигает максимума, пипетка крови жертвы может содержать 100 млн частиц вируса. В ходе этого процесса организм частично превращается в вирусные частицы. Другими словами, носитель одержим формой жизни, которая пытается преобразовать носителя в себя. Однако превращение проходит не совсем успешно и приводит к появлению большого количества разжиженной плоти, смешанной с вирусом, к своего рода биологической катастрофе. Экстремальная амплификация случилась и у Моне, и черная рвота стала признаком этого.

Он, кажется, напряжен, как будто любое движение может разорвать что-то внутри него. Его кровь сворачивается – в сосудах образуются тромбы, и эти тромбы оседают повсюду. Его печень, почки, легкие, руки, ноги и голова забиты тромбами. По сути, у него инсульт по всему телу. Тромбы скапливаются в мышцах кишечника, перекрывая кровоснабжение. Мышцы начинают атрофироваться, и кишечник расслабляется. Моне, кажется, уже не полностью осознает боль, потому что сгустки крови, застрявшие в его мозге, перекрывают кровоток. Повреждение мозга стирает его личность. Это называется деперсонализацией. При ней исчезают живость и детали характера, и человек превращается в автомат, ходячую куклу. Маленькие участки его мозга разжижаются. Высшая нервная деятельность, сознание угасают первыми, но более глубокие части ствола мозга (примитивный мозг крысы, мозг ящерицы) пока еще живы и функционируют. Можно сказать, что личность Шарля Моне уже умерла, а оболочка Шарля Моне продолжает жить.

Приступ рвоты, похоже, повредил несколько кровеносных сосудов в его носу – у него начинается носовое кровотечение. Кровь льется из обеих ноздрей, блестящая, чистая, артериальная жидкость, стекающая по зубам и подбородку. Кровь не останавливается, потому что факторы свертывания были израсходованы. Стюардесса дает ему несколько бумажных полотенец, которыми он затыкает нос, но кровь все равно не сворачивается, и полотенца промокают насквозь.

Если рядом с вами в самолете сидит больной человек, вы, возможно, не захотите смущать его, привлекая внимание к проблеме. Вы говорите себе, что с этим человеком все будет в порядке. Может быть, он плохо переносит полеты. Его тошнит, беднягу, а в самолетах у людей действительно идет кровь из носа, воздух такой сухой и разреженный… и вы робко спрашиваете его, нужна ли ему какая-то помощь. Он не отвечает или бормочет непонятные слова, поэтому вы пытаетесь игнорировать его, но полет, кажется, продолжается вечность. Возможно, помощь ему предложат стюардессы. Но у жертв этого типа горячего вируса изменяется поведение, из-за чего они могут быть неспособны ответить на предложение помощи. Они становятся враждебными и не хотят, чтобы их трогали. Они не хотят говорить. Они отвечают на вопросы ворчанием или односложно. Они, кажется, не могут подобрать слов. Они могут назвать вам свое имя, но не могут назвать день недели или объяснить, что с ними случилось.

«Friendship» движется сквозь облака, следуя вдоль рифтовой долины, и Моне откидывается на спинку сиденья, и теперь он, кажется, задремал… Возможно, некоторые пассажиры задаются вопросом, не умер ли он. Нет-нет, он не умер. Он движется. Его красные глаза открыты и немного двигаются.

День клонится к вечеру, и солнце опускается за холмы к западу от рифтовой долины, разбрасывая во все стороны лучи света, как будто раскалываясь по экватору. «Friendship» плавно поворачивает и пересекает восточный склон разлома. Земля поднимается выше и меняет свой цвет с коричневого на зеленый. Под правым крылом появляются холмы Нгонг, и самолет, снижаясь, проходит над парком, полным зебр и жирафов. Через минуту он приземляется в Международном аэропорту имени Джомо Кеньятты. Моне шевелится. Он все еще может ходить. Он встает, с него капает. Спотыкаясь, он спускается по трапу на летное поле. Его рубашка превратилась в красное месиво. У него нет багажа. Его единственный багаж – то, что внутри, груз усиленного вируса. Он превратил Моне в ходячую вирусную бомбу. Он медленно входит в здание аэровокзала и выходит на извилистую дорогу, где всегда стоят такси. Таксисты окружают его:

– Такси? Такси?

– Найроби… Больница, – бормочет он.

Один из них помогает ему сесть в машину. Таксисты Найроби любят поболтать со своими пассажирами, и этот, вероятно, спрашивает, не болен ли он. Ответ должен быть очевиден. Желудок Моне теперь чувствует себя немного лучше. Он не пустой, разорванный и горящий, а тяжелый, тупой и раздутый, словно он только что поел.

Такси выезжает на шоссе Ухуру и направляется в Найроби. Оно проезжает через луга, полные медовых акаций, мимо фабрик, а потом сворачивает на развязку и оказывается посреди шумной уличной жизни Найроби. Толпы людей крутятся на обочинах дороги, женщины идут по протоптанным грязным дорожкам, мужчины слоняются без дела, дети катаются на велосипедах, мужчина чинит обувь на обочине, трактор тянет тележку с углем. Такси сворачивает налево, на Нгонг-Роуд, проезжает мимо городского парка, поднимается на холм и группу высоких каучуковых деревьев, сворачивает на узкую дорогу, минует ворота охраны и въезжает на территорию больницы Найроби. Оно паркуется на стоянке такси рядом с цветочным киоском. На табличке возле стеклянной двери написано: «Отделение травматологии». Моне протягивает водителю деньги, выходит из машины, открывает стеклянную дверь, подходит к окошку администратора и показывает, что ему очень плохо. Ему трудно говорить.

Он истекает кровью, и они примут его через минуту. Ему придется подождать, пока позовут врача, но врач примет его немедленно, волноваться не нужно. Он садится в комнате ожидания.

Комната небольшая, уставленная мягкими скамейками. Ясный, сильный древний свет Восточной Африки льется через ряд окон и падает на стол, заваленный грязными журналами, образуя прямоугольники на сером камне пола со стоком в центре. В комнате смутно пахнет древесным дымом и потом, и она забита людьми с затуманенными глазами, африканцами и европейцами, сидящими плечом к плечу. В отделении травматологии всегда есть кто-то, кто порезался и ждет наложения швов. Люди терпеливо ждут, прижимая к голове мочалку, держа повязку на пальце, и на ткани можно увидеть пятно крови. Итак, Шарль Моне сидит на скамейке в приемном покое, и он мало чем отличается от других людей в комнате, если не считать его покрытого синяками невыразительного лица и красных глаз. Табличка на стене предупреждает пациентов о ворах-карманниках, а другая табличка гласит:

ПОЖАЛУЙСТА, СОХРАНЯЙТЕ ТИШИНУ.

ВАШЕ СОТРУДНИЧЕСТВО БУДЕТ ОЦЕНЕНО ПО ДОСТОИНСТВУ.

ВНИМАНИЕ: ЭТО ОТДЕЛЕНИЕ ТРАВМАТОЛОГИИ.

ЭКСТРЕННЫЕ СЛУЧАИ РАССМАТРИВАЮТСЯ В ПРИОРИТЕТНОМ ПОРЯДКЕ.

В ТАКИХ СЛУЧАЯХ ВАМ ПРИДЕТСЯ ПОДОЖДАТЬ, ПРЕЖДЕ ЧЕМ ВАС ПРИМУТ.

Моне молчит, ожидая, когда его примут. Внезапно он переходит в последнюю фазу. Человеческая вирусная бомба взрывается. У военных специалистов по биологической опасности есть способы описать это явление. Они говорят, что жертва «разрушилась и истекла кровью». Или более вежливо говорят, что жертва «пошла ко дну».

У него кружится голова и исчезают все силы, позвоночник становится вялым и безжизненным, и он совершенно теряет чувство равновесия. Комната кружится и кружится. Он впадает в шоковое состояние. Он наклоняется, кладет голову на колени, из его желудка извергается невероятное количество крови, которую он выплескивает на пол с задыхающимся стоном. Он теряет сознание и падает на пол. Он издает только хрип, с которым у него, бессознательного, продолжается рвота кровью и черным веществом. Затем слышится звук, похожий на треск рвущейся простыни, – это разрывается кишечник, выпуская кровь через анус. Кровь смешана со слизистой кишечника. Внутренности разрушены. Слизистая оболочка кишечника отторглась и выходит наружу вместе с огромным количеством крови. Моне разрушен и истекает кровью.

Пациенты в комнате ожидания встают и отходят от человека на полу. Они начинают звать доктора. Вокруг лежащего быстро увеличивается лужа крови. Разрушив своего носителя, горячий вирус выходит из каждого отверстия, стремясь найти новую жертву.

15 января 1980 года

Прыгун

Медсестры и санитары привезли каталку, подняли Шарля Моне на нее и отвезли его в отделение интенсивной терапии больницы Найроби. По громкой связи передали вызов врача: пациент в отделении интенсивной терапии истекает кровью. На сцене появился молодой врач по имени Шем Мусоке. Доктор Мусоке считался одним из лучших молодых врачей-терапевтов больницы, он был энергичным человеком с добрым чувством юмора, работал по много часов и хорошо управлялся с экстренными случаями. Он увидел Моне, лежащего на каталке. Доктор не имел ни малейшего понятия, что происходит с пациентом помимо очевидного массивного кровотечения. Времени на попытки выяснить его причину не было. Пациент с трудом дышал, а затем перестал дышать вовсе. Остановка дыхания произошла из-за попадания крови в легкие.

Доктор Мусоке проверил пульс. Тот был слабым и неровным. Подбежавшая медсестра принесла ларингоскоп, трубку, с помощью которой можно открыть дыхательные пути пациента. Доктор Мусоке разорвал рубашку Моне, чтобы видеть движение грудной клетки, встал у изголовья каталки и склонился над лицом Моне, глядя прямо ему в глаза сверху вниз.

Красные глаза Моне уставились на доктора, но глазные яблоки не двигались, а зрачки были расширены. Повреждение мозга: никого нет дома. Кровь текла из носа и изо рта. Доктор Мусоке наклонил голову пациента назад, чтобы открыть дыхательные пути и вставить ларингоскоп. На нем не было резиновых перчаток. Он провел пальцем по языку пациента, очищая ротовую полость от мусора, убирая слизь и кровь. Его руки испачкались в черной свернувшейся массе. От пациента пахло рвотой и кровью, но для доктора Мусоке, сконцентрированного на работе, это не имело значения. Он склонился так, что его лицо было в нескольких дюймах над лицом Моне, и смотрел тому в рот, чтобы оценить положение ларингоскопа. Затем он ввел ларингоскоп в рот пациента и отодвинул язык так, чтобы видеть позади надгортанника трахею, темное отверстие, ведущее к легким. Он толкнул ларингоскоп в это отверстие, глядя внутрь него. И вдруг Моне вздрогнул и забился.

Его вырвало.

Черная рвота выплеснулась изо рта через ларингоскоп. Черно-красная жидкость фонтаном выстрелила в воздух, окатив доктора Мусоке. Она попала ему в глаза, расплескалась по его белому халату и по груди, стекая нитями красной слизи, перемешанной с черными хлопьями. Она оказалась у него во рту.

Он поправил голову пациента и пальцами убрал кровь из его рта. Руки доктора по локоть были перемазаны кровью. Кровь была повсюду – на каталке, на докторе Мусоке, на полу. Медсестры отделения интенсивной терапии не верили своим глазам. Доктор Мусоке посмотрел в трахею и ввел ларингоскоп глубже в легкие. В дыхательных путях была кровь.

Воздух устремился в легкие пациента, и тот снова начал дышать.

Пациент, очевидно, был в шоковом состоянии от потери крови. Он потерял ее столько, что началось обезвоживание. Кровь текла практически изо всех отверстий тела. Крови не хватало, чтобы обеспечить циркуляцию, и сердце билось очень медленно, а артериальное давление опустилось до нуля. Ему нужно было переливание крови.

Медсестра принесла пакет цельной крови. Доктор Мусоке подвесил пакет на стойке и ввел иглу в руку пациента. С венами явно было что-то не так; из прокола полилась кровь. Доктор Мусоке попробовал еще раз, введя иглу в другое место на руке пациента в поисках вены. Безуспешно. Кровь продолжала течь. Куда бы он ни вводил иглу, вены рвались, как сваренные макароны, выпуская кровь, которая стекала по руке пациента, не желая останавливаться. Было ясно, что это ненормально. Доктор Мусоке перестал пытаться провести переливание, опасаясь, что пациент истечет кровью из-за крохотных отверстий на руке. У пациента продолжалось кровотечение из кишечника, и вытекающая кровь теперь была черной, как смола.

Кома Моне стала глубже, и он больше не приходил в сознание. Рано утром он скончался в отделении интенсивной терапии. Все это время доктор Мусоке был рядом с ним.

Они не представляли, что его убило. Смерть была необъяснима. Вскрытие показало, что его почки и печень были разрушены. Печень была желтой и частично превратилась в жидкость – она была похожа на печень трупа. Создавалось впечатление, что Моне был мертв еще до фактической смерти. Жидкость в кишечнике, внутренняя оболочка которого отделилась, тоже обычно встречается у трупов, пролежавших несколько дней. Что же на самом деле было причиной смерти? Невозможно было определить, потому что вероятных причин было слишком много. В организме этого человека буквально все пошло не так, убить его могло что угодно: сворачивание крови, массивное кровотечение, превращение печени в пудинг, внутренности, полные крови. Не сумев подобрать слова, категории или язык, чтобы описать произошедшее, они наконец обозначили этот случай как «молниеносная печеночная недостаточность». Останки Моне упаковали в водонепроницаемый мешок и, согласно одной из записей, похоронили где-то поблизости. Когда много лет спустя я был в Найроби, никто не вспомнил, где его могила.

24 января 1980 года

Через девять дней после того, как рвота пациента попала в глаза и рот доктора Шема Мусоке, у того появилась боль в спине. Он не был склонен к болям в спине – на самом деле, у него никогда не было серьезных болей в спине, но ему было почти тридцать, и он подумал, что начинается тот период жизни, когда у некоторых мужчин появляется боль в спине. В последние несколько недель он достаточно сильно устал. Он не спал ночь из-за пациента с проблемами с сердцем, а в следующую ночь он занимался тем прибывшим откуда-то из глубинки французом с кровоизлияниями. То есть он практически не спал уже несколько дней. Он не задумывался об инциденте с рвотой, и когда боль начала распространяться по телу, все еще не думал о нем. А потом, посмотрев в зеркало, он заметил, что его глаза покраснели.

Красные глаза – он начал подозревать у себя малярию. У него поднялась температура, что означало какую-то инфекцию. Боль в спине перекинулась на мышцы, и теперь болело все тело. Он начал принимать лекарство от малярии, но оно не помогло, и он попросил одну из медсестер сделать ему инъекцию противомалярийного препарата.

Медсестра сделала Мусоке внутримышечную инъекцию в руку. Боль от укола была очень, очень сильной. Он никогда не испытывал такой боли от укола; это было ненормально и примечательно. Он удивился, почему простой укол стал таким болезненным. Затем у него начались боли в животе, и это навело его на мысль, что у него может быть брюшной тиф, поэтому он принял курс антибиотиков, но на болезнь это никак не повлияло. Он продолжал работать в больнице, поскольку был нужен пациентам. Боль в животе и мышцах стала невыносимой, и у него появилась желтуха.

Не сумев поставить себе диагноз, испытывая сильную боль и не имея возможности продолжать свою работу, он обратился к доктору Антонии Бэгшоу, врачу больницы Найроби. Она осмотрела его, заметила лихорадку, покрасневшие глаза, желтуху, боль в животе и не нашла ничего определенного, но задалась вопросом, были ли у него камни в желчном пузыре или абсцесс печени. Приступ в желчном пузыре или абсцесс печени могли вызвать лихорадку, желтуху и боль в животе – объяснить красные глаза она не смогла, – и она заказала ультразвуковое исследование его печени. Изучив изображения печени, она увидела, что та увеличена, но, помимо этого, ничего необычного не заметила. К этому времени он был уже очень болен, и его поместили в отдельную палату, где за ним круглосуточно наблюдали медсестры. Его лицо превратилось в бесстрастную маску.

Предполагаемый приступ желчнокаменной болезни мог быть смертельным. Доктор Бэгшоу порекомендовала доктору Мусоке сделать диагностическую операцию. Ее проводила группа хирургов во главе с доктором Имре Лофлером в главном операционном зале больницы Найроби. Врачи сделали надрез над его печенью и оттянули брюшные мышцы. То, что они обнаружили во внутренностях Мусоке, было жутким и пугающим, и объяснить это они не могли. Печень отекла и покраснела, она не выглядела здоровой, но никаких признаков камней в желчном пузыре они не нашли. Кровотечение у него не прекращалось. Любая хирургическая процедура затрагивает кровеносные сосуды, которые, будучи разрезанными, кровоточат некоторое время, а затем кровь сворачивается. Если же кровотечение продолжается, хирург накладывает на них капли гелевой пены, чтобы остановить кровь. Сосуды Мусоке не прекращали кровоточить – его кровь не сворачивалась, словно у него была гемофилия. На всю поверхность печени нанесли гелевую пену, но кровь просочилась сквозь нее. Кровь текла из него, как из губки. Им пришлось откачать лишнюю кровь, но, когда они ее откачали, разрез снова наполнился. Это напоминало рытье ямы ниже уровня грунтовых вод: как только вы убираете воду, яма снова заполняется. Один из хирургов позже рассказывал, что команда была «по локоть в крови». Из печени вырезали кусочек ткани – биопсия печени – и положили его в емкость с консервирующей жидкостью, а затем Мусоке закрыли как можно быстрее.

После операции его состояние резко ухудшилось, и почки начали отказывать. Казалось, он умирает. В то время Антонии Бэгшоу, его лечащему врачу, пришлось уехать за границу, и Мусоке попал под опеку врача Дэвида Сильверстайна. Перспектива почечной недостаточности и диализа для доктора Мусоке создала в больнице атмосферу чрезвычайной ситуации: коллеги хорошо его знали и не хотели потерять. Сильверстайн начал подозревать, что Мусоке страдает от необычного вируса. Он взял у пациента немного крови и отделил от нее сыворотку – прозрачную жидкость золотистого цвета, которая остается после удаления из крови красных кровяных клеток. Затем он отправил несколько пробирок замороженной сыворотки в лаборатории для тестирования – в Национальный институт вирусологии в Сандрингеме, Южная Африка, и в Центр по контролю заболеваний в Атланте, Джорджия, США. И стал ждать результатов.

Диагноз

Дэвид Сильверстайн живет в Найроби, но у него есть дом недалеко от Вашингтона, округ Колумбия. Не так давно одним летним днем, когда он приезжал в Соединенные Штаты по делам, я встретился с ним в кафе в торговом центре недалеко от его дома. Мы сели за маленький столик, и он рассказал мне о делах Моне и Мусоке. Сильверстайн – худощавый невысокий мужчина лет сорока с небольшим, в очках и с усами, с живым, быстрым взглядом. Хотя он американец, в его речи слышится легкий акцент суахили. В тот день, когда мы встретились, он был одет в джинсовую куртку и синие джинсы, покрыт загаром и выглядел подтянутым и расслабленным. Он пилот и летает на собственном самолете. У него самая большая частная медицинская практика в Восточной Африке, и благодаря этому он широко известен в Найроби. Он личный врач Дэниела арап Мои, президента Кении, он путешествует с президентом, когда тот выезжает за границу. Он лечит всех важных людей в Восточной Африке: коррумпированных политиков, актеров и актрис, заболевших на сафари, испорченную англо-африканскую знать. Он в качестве личного врача сопровождал в путешествии постаревшую Диану, леди Деламер, следя за ее кровяным давлением и сердцебиением (она хотела по-прежнему заниматься любимым спортом – глубоководной рыбалкой у побережья Кении, несмотря на больное сердце), и он также был врачом Берил Мархэм. Мархэм, автор книги «Запад с ночью», мемуаров о годах, проведенных ею в качестве авиатора в Восточной Африке, часто зависала в аэроклубе Найроби, где заработала репутацию буйной драчливой пьяницы («К тому времени, когда я познакомился с ней, она была уже порядком заспиртованной старушенцией».) Его пациент доктор Мусоке сам стал знаменитостью, попав в анналы болезней. «Я лечил доктора Мусоке с помощью поддерживающей терапии, – сказал мне Сильверстайн. – Это все, что я мог сделать. Я давал ему пищу, и я пытался снизить его температуру, когда она поднималась. По большей части я заботился о нем без какого-либо плана».

Однажды в два часа ночи в доме Сильверстайна в Найроби зазвонил телефон. Звонил американский исследователь из Кении, который сообщил, что южноафриканцы обнаружили в крови Мусоке нечто очень странное: «У него положительный результат на марбургский вирус. Это действительно серьезно. Мы мало что знаем о Марбурге».

Сильверстайн никогда не слышал о вирусе Марбург. «После этого звонка я никак не мог заснуть, – сказал он мне. – У меня было что-то вроде сна наяву, когда я гадал, что такое Марбург». Он лежал в постели, думая о страданиях своего друга и коллеги доктора Мусоке, в ужасе от вируса, который перемещался среди персонала больницы. Он все время слышал голос, говоривший: «Мы мало знаем о Марбурге». Не в силах заснуть, он наконец оделся и поехал в больницу, приехав в свой офис еще до рассвета. Он достал медицинский учебник и нашел в нем вирус Марбург.

Запись была короткой. Марбург – африканский организм, но носит немецкое название. Вирусы получают имена по месту их первого обнаружения. Марбург – старинный город в Центральной Германии, окруженный лесами и лугами, где в зеленых долинах гнездятся фабрики. Именно там в 1967 году на фабрике под названием «Берингверке», производившей вакцины из клеток почек африканских зеленых мартышек, произошла вспышка вируса. «Берингверке» регулярно импортировал обезьян из Уганды. Вирус попал в Германию, спрятавшись где-то в серии воздушных перевозок мартышек общим числом 500 или 600 животных. Носителями вируса были всего лишь двое или трое животных. Вероятно, у них даже не было заметных признаков болезни. Во всяком случае, вскоре после того как они прибыли на завод Беринга, среди них начал распространяться вирус, и некоторые из них разрушились и истекли кровью. Вскоре после этого марбургский вирус сменил вид носителя и внезапно перекинулся на людей, населявших город. Вот пример амплификации вируса.

Первым человеком, заразившимся марбургским вирусом, был Клаус Ф., служащий фабрики вакцин «Берингверке», который кормил обезьян и чистил их клетки. Он контактировал с вирусом 8 августа 1967 года и через две недели скончался. О марбургском вирусе известно так мало, что о нем была издана только одна книга – сборник статей, представленных на симпозиуме по вирусам, состоявшемся в Марбургском университете в 1970 году. Из книги мы узнаем, что:

Ухаживающий за обезьянами Хайнрих П. вернулся из отпуска 13 августа 1967 года и занимался уничтожением обезьян с 14 по 23 августа. Первые симптомы появились 28 августа. Лаборантка Рената Л. разбила стерилизованную пробирку, в которой содержался зараженный материал, и заболела 4 сентября 1967 года.

И так далее. Примерно на седьмой день после контакта с вирусом у жертв появлялась головная боль, а затем состояние резко ухудшалось, сопровождаясь сильной лихорадкой, свертыванием крови и смертельным шоком. Несколько дней в Марбурге врачи думали, что начался конец света. В итоге заразился 31 человек; семеро умерли в лужах крови. Уровень смертности от вируса Марбург оказался примерно один к четырем, что говорит о нем как о чрезвычайно смертоносном агенте: даже в лучших современных больницах, где пациенты подключены к аппаратам жизнеобеспечения, Марбург убивает четверть зараженных им пациентов. И, напротив, желтая лихорадка, которая считается высоколетальной, убивает только одного из 20 пациентов, попавших в больницу.

Марбург принадлежит к семейству, известному как филовирусы. Он стал первым из обнаруженных филовирусов. Слово filovirus – латинское и означает «нитевидный вирус». Филовирусы похожи друг на друга, словно сестры, и не похожи ни на один другой вирус на Земле. В то время как большинство вирусов представляет собой шаровидные частицы, похожие на перчинки, нитевидные вирусы сравнивают с волокнами запутанной веревки, с волосами, с червями, со змеями. Когда они появляются огромной беспорядочной массой, как это часто бывает при уничтожении жертвы, то выглядят как ванна спагетти, сброшенная на пол. Частицы вируса Марбурга иногда сворачиваются в петли, похожие на зерновые хлопья-колечки. Марбург – единственный известный кольцеобразный вирус.

В Германии воздействие марбургского вируса было особенно пугающим и напоминало последствия бешенства: вирус каким-то образом повреждал центральную нервную систему и мог разрушить мозг, как это делает бешенство. Частицы марбургского вируса также были похожи на частицы вируса бешенства. Частица вируса бешенства по форме похожа на пулю. Если вытянуть пулю, она начнет выглядеть как кусок веревки, а если свернуть веревку в петлю, она станет кольцом, как Марбург. Полагая, что Марбург может быть связан с бешенством, его назвали «растянутым бешенством». Позже выяснилось, что вирус Марбург принадлежит к новому семейству.

Вскоре после смерти Шарля Моне было установлено, что в семейство филовирусов входят марбургский вирус и два типа вируса, называемых Эбола. Вирусы Эбола получили название заирского и суданского эболавирусов. Из трех видов филовирусов Марбург был самым кротким, а самым страшным была заирская лихорадка Эбола. Уровень смертности среди людей, инфицированных заирским эболавирусом, составляет девять из десяти. 90 % людей, заболевших заирской лихорадкой Эбола, умирают от нее. Заирская Эбола стирает людей подчистую.

Марбургский вирус (нежная сестра) воздействует на людей примерно так же, как радиация, повреждая практически все ткани организма. Особенно яростно он атакует внутренние органы, соединительную ткань, кишечник и кожу. В Германии все выжившие лишились волос – они облысели полностью или частично. Их волосы отмирали у корней и выпадали клочьями, как бывает при радиационных ожогах. Кровоизлияния происходили из всех отверстий тела. Я видел фотографию одного из умерших в Марбурге, сделанную за несколько часов до его смерти. Он лежит в постели наполовину голый. Его лицо ничего не выражает. Его грудь, руки и лицо испещрены пятнами и синяками, а на сосках стоят капельки крови.

Во время периода восстановления у выживших с лиц, рук, ног и гениталий слезала кожа. У некоторых мужчин раздулись и наполовину сгнили яички. Один из наихудших случаев такого рода произошел в морге, где санитар имел дело с телами, зараженными Марбургом. Вирус также в течение многих месяцев сохранялся в жидкости внутри глазных яблок некоторых жертв.

Никто не знает, почему Марбург имеет особое пристрастие к яичкам и глазам. Один мужчина заразил свою жену Марбургом во время полового акта.

Врачи заметили, что марбургский вирус оказывает странное воздействие на мозг. «Большинство пациентов демонстрировали угрюмое, слегка агрессивное или негативистское поведение, – говорится в книге. – У двух пациентов (было) ощущение, что они лежат на крошках». У одного пациента появилось психотическое поведение, очевидно в результате повреждения мозга. У пациента Ганса О.-В. не было никаких признаков психического расстройства, лихорадка спала, и он, казалось, стабилизировался, но затем внезапно, без предупреждения, у него резко упало артериальное давление – началось разрушение, и он скончался. Врачи произвели вскрытие и обнаружили массивное кровоизлияние в центре мозга, приведшее к смерти. Он «истек кровью» прямо в мозг.

Международные органы здравоохранения были крайне озабочены поиском точного места происхождения мартышек, чтобы определить, где в природе обитает марбургский вирус. Казалось совершенно очевидным, что марбургский вирус не циркулировал естественным образом среди обезьян, потому что он убивал их так быстро, что не мог успешно использовать их как удобного носителя. Следовательно, вирус Марбург жил в каком-то другом хозяине – в насекомом? В крысе? В пауке? В рептилии? Где именно были пойманы обезьяны? В этом месте вирус и должен таиться. Вскоре после вспышки болезни в Германии группа исследователей под эгидой Всемирной организации здравоохранения вылетела в Уганду. Команда не смогла обнаружить точный источник вируса.

Тайна оставалась нераскрытой долгие годы. Затем, в 1982 году, английский ветеринар выступил с новой информацией о марбургских мартышках. Я буду называть этого человека мистер Джонс (сегодня он предпочитает оставаться анонимным). Летом 1967 года, когда вирус распространился в Германии, мистер Джонс временно работал на экспортном предприятии в Энтеббе, откуда в Марбург были отправлены больные мартышки. Он проверял обезьян, пока постоянный ветеринарный инспектор был в отпуске. Этот обезьянник, которым управлял богатый торговец обезьянами («этакий симпатичный плут», по словам мистера Джонса), экспортировал в Европу около 13 тыс. мартышек в год. Такое большое количество животных приносило большие деньги. Зараженный груз был погружен на ночной рейс в Лондон, а оттуда был доставлен в Германию, где вирус вырвался из обезьян и попытался утвердиться в человеческой популяции.

Сделав несколько телефонных звонков, я наконец нашел мистера Джонса в Англии, где он сейчас работает ветеринарным консультантом. Он сказал мне:

– Перед отправкой животных только визуально осматривали.

– Кто? – спросил я.

– Я. – ответил он. – Я проверял, выглядят ли они здоровыми. Периодически в некоторых партиях у одного или двух животных были раны или повреждения кожи.

Его метод заключался о выборе тех, кто выглядел больным; их изымали из партии и, вероятно, убивали, прежде чем оставшиеся, здоровые на вид животные были погружены на самолет. Когда через несколько недель обезьяны вызвали вспышку вируса в Германии, мистер Джонс был в ужасе. «Я был потрясен, потому что это я подписывал экспортный сертификат, – сказал он мне. – Теперь мне кажется, что смерть этих людей на моих руках. Но это чувство предполагает, что я мог как-то этому помешать. А я никак не мог этого знать». В этом он прав: вирус тогда был неизвестен науке, и вспышку болезни могли вызвать всего два-три животных, у которых не было видимых признаков болезни. Отсюда вывод, что его ни в чем нельзя винить.

История становилась все более пугающей. Он продолжал: «Больных мартышек убивали, по крайней мере, я так думал». Но позже он узнал, что их не убивали. Босс компании приказал упаковать больных обезьян в коробки и отправить их на маленький остров на озере Виктория, где их выпустили. Остров, кишащий больными мартышками, мог бы стать центром обезьяньих вирусов. Это должен был быть горячий остров, остров чумы. «Потом, если этому парню немного не хватало обезьян, он отправлялся на остров и ловил несколько, в тайне от меня». Мистер Джонс считает возможным, что марбургский вирус обосновался на горячем острове и циркулировал среди тамошних обезьян, и что некоторые из мартышек, попавших в Германию, действительно были пойманы на этом острове. Но когда позже команда ВОЗ прибыла для расследования, «мой босс сказал мне ничего не говорить, если меня не спросят». Как оказалось, никто не задавал мистеру Джонсу никаких вопросов – он говорит, что никогда не встречался с командой ВОЗ. Тот факт, что команда, по-видимому, никогда не разговаривала с ним, инспектором обезьян, «был плох эпидемиологически, но хорош политически», сказал он мне. Если бы выяснилось, что торговец обезьянами отправлял подозрительных обезьян, пойманных на подозрительном острове, он мог быть выведен из бизнеса, и Уганда потеряла бы источник ценных иностранных денег.

Вскоре после вспышки болезни в Марбурге мистер Джонс вспомнил о факте, который теперь казался ему важным. С 1962 по 1965 год он служил в Восточной Уганде, на склонах горы Элгон, проверяя скот на наличие болезней. В какой-то момент местные вожди рассказали ему, что люди, жившие на северной стороне вулкана, вдоль реки Грик-ривер, страдали от болезни, которая вызывала кровотечение, смерть и «особую сыпь на коже», и что обезьяны в этом районе умирали от подобной болезни. Мистер Джонс не стал изучать эти слухи и так и не смог подтвердить природу заболевания. Но вполне возможно, что в годы, предшествовавшие вспышке марбургского вируса в Германии, скрытая вспышка вируса произошла на склонах горы Элгон.

Личное представление мистера Джонса о марбургской вспышке напоминает мне фонарик, направленный в темную дыру. Оно демонстрирует узкий, но пугающий взгляд на более масштабное явление происхождения и распространения тропических вирусов. Джонс рассказал мне, что некоторые из марбургских обезьян были пойманы на группе островов на озере Виктория, известных как острова Сесе. Сесе – это низкий лесистый архипелаг в северо-западной части озера Виктория, откуда легко добраться на лодке до Энтеббе. Чумной остров мог быть расположен среди островов Сесе или рядом с ними. Мистер Джонс не помнит названия горячего острова. Он говорит, что это недалеко от Энтеббе. Во всяком случае, тогдашний босс мистера Джонса, торговец обезьянами из Энтеббе, договорился с жителями островов Сесе о покупке у них мартышек. Они считали тех вредителями и были счастливы избавиться от них, особенно за деньги. Итак, торговец добывал диких обезьян с островов Сесе, и если животные оказывались больными, он отпускал их на другой остров, где-то около Энтеббе. А некоторые обезьяны с чумного острова, похоже, оказались в Европе.

Среди зарослей папируса и пустынных равнин на западном берегу озера Виктория, обращенном к островам Сесе, есть рыбацкая деревня под названием Касенсеро. Из этой деревни видны острова Сесе. Касенсеро был одним из первых мест в мире, где появился СПИД. Позже эпидемиологи обнаружили, что северо-западный берег озера Виктория был одним из первых эпицентров СПИДа. Принято считать, что СПИД произошел от африканских приматов, от мартышек и человекообразных обезьян, и что он каким-то образом передался от этих животных к человеческой расе. Считается, что за время перехода от приматов к людям вирус прошел через ряд очень быстрых мутаций, что позволило ему успешно утвердиться в людях. За годы, прошедшие с момента появления вируса СПИДа, деревня Касенсеро была разрушена. Вирус убил большую часть жителей. Говорят, что другие деревни на берегах озера Виктория были практически стерты с лица земли.

Жители деревни Касенсеро – рыбаки, и тогда, и сейчас известные как контрабандисты. На своих деревянных лодках и моторных каноэ они перевозили нелегальные товары туда и обратно через озеро, используя острова Сесе в качестве укрытий. Можно предположить, что, если бы торговец обезьянами перевозил мартышек через озеро Виктория, он мог обратиться к контрабандистам из Касенсеро или к их соседям.

Одна из общих теорий происхождения СПИДа гласит, что в конце 1960-х годов в Африке возник новый и прибыльный бизнес – экспорт приматов в промышленно развитые страны для использования в медицинских исследованиях. Уганда была одним из крупнейших поставщиков этих животных. По мере того как торговля обезьянами распространялась по всей Центральной Африке, местные рабочие в системе, охотники и обработчики обезьян, взаимодействовали с большим количеством крупных обезьян, некоторые из которых были носителями необычных вирусов. Животные, в свою очередь, были заперты в клетках, взаимодействовали друг с другом, передавая вирусы налево и направо. Помимо этого, различные виды обезьян содержались вместе. Это были идеальные условия для вспышки вируса, который был способен перескочить на другой вид. Также это была естественная лаборатория для быстрой эволюции вируса, и, возможно, это привело к созданию ВИЧ. Неужели ВИЧ обрушился на человечество в результате торговли обезьянами? Может быть, СПИД пришел с острова в озере Виктория? С горячего острова? Кто знает. Когда начинаешь исследовать происхождение СПИДа и марбургвируса, свет гаснет, и все темнеет, но чувствуются скрытые связи. Оба вируса кажутся частью общей картины.

Когда доктор Дэвид Сильверстайн узнал, что марбургский вирус делает с человеком, он убедил власти Кении закрыть больницу Найроби. В течение недели пациентов, которые прибывали к дверям, прогоняли, а большая часть персонала больницы, 67 человек, были помещены в карантин. В их число входили: врач, проводивший вскрытие тела Моне; медсестры, посещавшие Моне или доктора Мусоке; хирурги, оперировавшие Мусоке, а также помощники и техники, занимавшиеся любыми выделениями Моне или Мусоке. Оказалось, что большая часть персонала больницы имела непосредственный контакт либо с Моне, либо с Мусоке, либо с образцами крови и биологических жидкостей, взятыми у этих двух пациентов. Хирурги, оперировавшие Мусоке, слишком хорошо помнили, что они были «по локоть в крови», и две недели потели в карантине, гадая, не заразились ли они Марбургом. Одна-единственная человеческая вирусная бомба вошла в приемный покой и взорвалась там, и это событие вывело больницу из строя. Шарль Моне был противокорабельной ракетой, которая поразила госпиталь ниже ватерлинии.

Доктор Шем Мусоке пережил встречу с горячим агентом. Через десять дней после того, как он заболел, врачи заметили перемену к лучшему. Вместо того чтобы просто лежать в постели в пассивном состоянии, он стал дезориентированным и злым и отказался принимать лекарства. Однажды медсестра попыталась перевернуть его в постели, а он замахал на нее кулаком и закричал: «У меня есть палка, и я тебя побью». Примерно в это время ему стало лучше, после многих дней лихорадка спала, глаза прояснились, разум и личность вернулись к нему, и он выздоровел – медленно, но абсолютно. Сегодня он является одним из ведущих врачей в больнице Найроби, где практикует в качестве члена группы Дэвида Сильверстайна. Однажды я беседовал с ним, и он сказал мне, что почти ничего не помнит о тех неделях, когда был заражен Марбургом. «Я помню только отрывки, – сказал он. – Я помню, что у меня было сильно спутано сознание. Помню, что перед операцией я вышел из своей комнаты с капельницей, свисающей с моей руки. Помню, что медсестры просто остановили меня и вернули в постель. Я почти ничего не помню о боли. Единственная боль, о которой я могу что-то сказать, – это боль в пояснице. И я помню, как его вырвало на меня». Больше ни у кого в больнице не было доказанного случая заболевания марбургским вирусом.

Когда вирус пытается, так сказать, ворваться в человеческий вид, предупреждающим признаком может быть появление вспышек в разное время и в разных местах. Это микровспышки. То, что произошло в больнице Найроби, было изолированным появлением, микровспышкой вируса из тропических лесов с неизвестным потенциалом, способным запустить взрывоопасную цепь смертельной передачи в человеческой расе.

Пробирки с кровью доктора Мусоке были разосланы в лаборатории по всему миру, чтобы те могли получить для своих коллекций образцы живого марбургского вируса. Марбург в крови Мусоке появился из черной рвоты Шарля Моне и, возможно, из пещеры Китум. Сегодня этот штамм марбургского вируса известен как «штамм Мусоке». Некоторые из образцов в итоге оказались в стеклянных флаконах в морозильных камерах, принадлежащих армии Соединенных Штатов, где они обрели бессмертие в зоопарке горячих агентов.

25 сентября 1983 года, 18:00

Женщина и солдат

Термонт, штат Мэриленд, почти через четыре года после смерти Чарльза Моне. Вечер. Типичный американский городок. На горе Катоктин, хребте Аппалачей, протянувшемся с севера на юг через западную часть штата, деревья отливали мягким желтым и золотым цветом. Подростки медленно ездили на своих пикапах по улицам города, ожидая, что что-то произойдет, и желая, чтобы лето не заканчивалось. В воздухе витали слабые осенние запахи – запахи созревающих яблок, опавших листьев, засыхающих на полях кукурузных стеблей. В яблоневых рощах на окраине города стаи грачей устраивались на ночь на ветвях, пронзительно крича. Свет фар стремился на север по Геттисбергской дороге.

Майор Нэнси Джакс, ветеринар армии Соединенных Штатов, стояла на кухне викторианского дома в центре города и готовила обед для своих детей. Она поставила тарелку в микроволновую печь и нажала кнопку. Пора подогреть цыпленка для детей. Нэнси Джакс была одета в спортивные штаны и футболку. Ноги ее были босы и покрыты мозолями – результат занятий боевыми искусствами. У нее были длинные каштановые волосы, подстриженные выше плеч, и зеленоватые глаза. На самом деле ее глаза были двухцветными, зелеными с янтарным внутренним ободком на радужке. Когда-то она была королевой бала в Канзасе – Мисс Сельское хозяйство, штат Канзас. У нее было стройное, атлетическое телосложение, и руки ее двигались быстро и уверенно. Ее неугомонные дети устали, и она старалась как можно быстрее приготовить ужин.

Пятилетняя Джейми цеплялась за ноги Нэнси. Она схватила Нэнси за штанину и потянула, и Нэнси качнулась в сторону, а потом Джейми потянула в другую сторону, и Нэнси снова качнулась. Джейми была невысокой для своего возраста, с зеленоватыми глазами, как у матери. Сын Нэнси Джейсон, которому было семь, смотрел телевизор в гостиной. Он был очень худым и тихим и обещал стать таким же высоким, как отец, когда вырастет.

Муж Нэнси, майор Джеральд Джакс, которого все звали Джерри, тоже был ветеринаром. Он был в Техасе на занятиях по физподготовке, и Нэнси осталась одна с детьми. Джерри позвонил и сказал, что в Техасе жарко, как в аду, и что он ужасно скучает по ней и жалеет, что не дома. Она тоже скучала по нему. Они не расставались больше чем на несколько дней с тех пор, как начали встречаться в колледже.

Нэнси и Джерри Джакс были членами армейского ветеринарного корпуса, крошечного корпуса «собачьих докторов». Они заботятся о сторожевых собаках армии, а также армейских лошадях, армейских коровах, армейских овцах, армейских свиньях, армейских мулах, армейских кроликах, армейских мышах и армейских обезьянах. Они также проверяют армейское продовольствие.

Нэнси и Джерри купили викторианский дом вскоре после того, как их перевели в Форт-Детрик, находившийся неподалеку, в шаговой доступности. Кухня была маленькой, и в ней были видны водопровод и провода, свисающие со стен. Недалеко от кухни в гостиной было эркерное окно с коллекцией тропических растений и папоротников, а среди растений стояла клетка с амазонским попугаем по имени Герки. Попугай пел песню:

Хей-хо, хей-хо, домой с работы мы идем!

– Мама! Мама! – вдруг взволнованно воскликнул он. Его голос был похож на голос Джейсона.

– Что? – ответила Нэнси, не сразу осознав, что это попугай. – Тупица, – пробормотала она.

Попугай хотел сесть Нэнси на плечо.

– Мама! Мама! Джерри! Джейми! Джейсон! – кричал попугай, называя всех членов семьи. Не дождавшись ответа, он засвистел «Марш полковника Боуги» из фильма «Мост через реку Квай». И опять: – Что? Что? Мама! Мама!

Нэнси не хотела выпускать Герки из клетки. Она быстро ставила на стойку тарелки и столовые приборы. Некоторые офицеры в Форт-Детрике заметили некоторую резкость в движениях ее рук и обвинили ее в том, что ее руки «слишком быстрые» для тонкой работы в опасных ситуациях. Нэнси начала заниматься боевыми искусствами отчасти потому, что надеялась сделать свои жесты холодными, плавными и сильными, а также потому, что была разочарована положением женщины-офицера, пытающейся продвинуться по службе. В ней было пять футов четыре дюйма роста. Ей нравилось спарринговать с шестифутовыми самцами, большими парнями. Ей нравилось немного поколачивать их; она получала определенное удовольствие от того, что могла побить парня выше себя на голову. Во время спаррингов она чаще пользовалась ногами, чем руками, потому что руки у нее были слабыми. Она могла сломать четыре доски одним ударом с разворота. Она дошла до того, что могла убить человека босыми ногами, и эта мысль сама по себе не доставляла ей особого удовольствия. Иногда она возвращалась с занятий со сломанным пальцем ноги, разбитым носом или подбитым глазом. Джерри только качал головой: Нэнси заработала еще один фингал.

Майор Нэнси Джекс занималась работой по дому. Она терпеть не могла домашнюю работу. Отскребание виноградного желе с ковров не приносило ей удовольствия, да и времени на это у нее в любом случае не было. Иногда она впадала в пароксизм уборки и битый час бегала по дому, раскидывая вещи по шкафам. Кроме того, она готовила еду для семьи. Джерри на кухне был бесполезен. Еще одним спорным моментом была его склонность к импульсивным покупкам – мотоцикл, парусник. Джерри купил парусник, когда они жили в Форт-Райли в Канзасе. А тут еще этот ужасный дизельный Cadillac с красным кожаным салоном. Они с Джерри ездили на работу вместе, но машина начала дымить на всю округу еще до того, как кредит был выплачен. Однажды она наконец сказала Джерри: «Ты можешь сколько угодно сидеть на этих красных кожаных сиденьях, но я с тобой ездить не буду». Так что они продали Cadillac и купили Honda Accord.

Дом Джаксов был самым большим викторианским зданием в городе: кирпичная громадина с башенками, шиферной крышей, высокими окнами, куполом и панелями из золотистого американского каштана. Он стоял на углу улицы рядом со станцией скорой помощи. Ночью их будили сирены. Дом они купили дешево. Он уже давно был выставлен на продажу, и по городу ходили слухи, что предыдущий владелец повесился в подвале. После того как Джаксы купили его, вдова покойного однажды появилась в дверях. Она была сморщенной пожилой дамой и пришла увидеть свое прежнее жилище. Она посмотрела голубыми глазами на Нэнси и сказала: «Девочка, ты возненавидишь этот дом. Я возненавидела».

Кроме попугая, в доме были и другие животные. В проволочной клетке в гостиной жил питон Сэмпсон. Время от времени он выбирался из клетки, ползал по дому и в конце концов забирался на полую центральную опору обеденного стола и засыпал. Он мог там сидеть несколько дней. При мысли о том, что под обеденным столом спит питон, у Нэнси возникало жуткое ощущение. Придется гадать, не проснется ли змея во время ужина. У Нэнси был кабинет в куполе на верхнем этаже дома. Однажды змея вырвалась из клетки и исчезла на несколько дней. Они стучали и стучали по столу в столовой, пытаясь выманить его оттуда, но его там не было. Однажды поздно вечером, когда Нэнси была в своем кабинете, змея выползла с балок и повисла перед ее лицом, глядя на нее глазами без век, и Нэнси вскрикнула. В семье также были ирландский сеттер и эрдельтерьер. Всякий раз, когда Джаксов переводили на другой армейский пост, животные переезжали вместе с ними в ящиках и клетках – портативной экосистеме семейства Джаксов.

Нэнси любила Джерри. Он был высоким и красивым мужчиной с рано поседевшими волосами. Она думала о его волосах как о серебре, дополняющем его серебряный язык, которым он пытался уговаривать ее на покупку дизельных Cadillac с красными кожаными салонами. У него были цепкие карие глаза и прямой нос, как у ястреба, и он понимал ее лучше, чем кто-либо другой на земле. Светская жизнь Нэнси и Джерри Джаксов до брака была очень скромной. Они выросли на фермах в Канзасе, в двадцати милях друг от друга, но в детстве не были знакомы. Они познакомились в ветеринарной школе при Университете штата Канзас, через несколько недель обручились и поженились, когда Нэнси исполнилось двадцать. К тому времени, когда они закончили школу, они были разорены и в долгах, у них не было денег, чтобы открыть ветеринарную практику, и поэтому они вместе записались в армию.

Поскольку у Нэнси не было времени готовить в течение недели, она посвящала готовке субботу. Она тушила в горшке говядину или жарила несколько цыплят. Затем она замораживала еду в пакетах. В будние дни она вынимала пакет из морозилки и разогревала его в микроволновке. Сегодня вечером, размораживая цыпленка, она размышляла над вопросом овощей. Как насчет консервированной зеленой фасоли? Детям она нравилась. Нэнси открыла шкафчик и достала банку зеленой фасоли «Либби».

Она порылась в паре ящиков в поисках консервного ножа. Не смогла найти его. Она повернулась к главному ящику для хлама, в котором хранились кухонные принадлежности, ложки для помешивания и овощечистки. Это был плотно забитый кошмар.

К черту консервный нож! Она вытащила из ящика мясницкий нож. Отец всегда предупреждал ее, чтобы она не пользовалась ножом для вскрытия консервной банки, но Нэнси Джакс никогда не прислушивалась к советам отца. Она воткнула мясницкий нож в банку, и острие вонзилось в металл. Она ударила по ручке основанием правой ладони. Внезапно ее рука проехала вниз по рукояти, коснулась края лезвия и скользнула по нему вниз. Она почувствовала, как лезвие глубоко врезалось.

Нож со стуком упал на пол, и на столе появились крупные капли крови. «Сукин сын!» – сказала она. Нож рассек ей правую ладонь посередине. Порез был глубоким. Нэнси задумалась, не задел ли нож кость или сухожилия. Она зажала рану, чтобы остановить кровотечение, подошла к раковине, открыла кран и сунула руку под струю воды. Раковина окрасилась красным. Нэнси пошевелила пальцами. Они двигались; значит, сухожилия не пострадали. Порез был не настолько серьезным. Подняв руку над головой, она пошла в ванную, где нашла пластырь. Она подождала, пока остановится кровь, и приклеила к ране пластырь, стягивая и закрывая края пореза. Она ненавидела вид крови, даже своей собственной. У нее был пунктик насчет крови. Она знала, что в крови может содержаться многое.

Нэнси пропустила купание детей из-за пореза на руке и устроила им обычное уютное гнездышко в постели. В ту ночь Джейми спала с ней в одной постели. Нэнси не возражала, особенно потому, что Джерри не было в городе, и это заставляло ее чувствовать себя ближе к детям. Джейми, казалось, нуждалась в утешении. Она всегда немного нервничала, когда Джерри не было в городе.

26 сентября 1983 года

Проект Эбола

На следующее утро Нэнси Джакс проснулась в четыре часа. Она тихо встала с постели, чтобы не разбудить Джейми, приняла душ и надела форму. На ней были зеленые армейские брюки с черной полосой по шву, зеленая армейская рубашка, а из-за предрассветного холода она надела черный армейский свитер. На свитере виднелись погоны майора с золотыми дубовыми листьями. Она выпила диетическую колу, чтобы проснуться, и поднялась в свой кабинет под куполом дома.

Сегодня она могла надеть костюм биологической защиты. Она проходила подготовку по ветеринарной патологии, изучению болезней у животных. Выяснилось, что ее специальностью будет изучение «горячих» агентов 4-го уровня биобезопасности, а в присутствии таких веществ полагается носить скафандр. Она также готовилась к экзаменам по патологии, которые должны были состояться через неделю. В то утро, когда солнце поднялось над яблоневыми садами и полями к востоку от города, она открыла учебники и склонилась над ними. В кронах деревьев закаркали грачи, а по улицам Термонта под окнами поехали грузовики. Ладонь ее правой руки все еще пульсировала.

В семь часов она спустилась в спальню и разбудила Джейми, свернувшуюся калачиком на кровати. Она вошла в комнату Джейсона. Разбудить Джейсона было труднее, и Нэнси пришлось несколько раз встряхнуть его. Затем пришла няня, миссис Трапейн, пожилая женщина, которая одела Джейми и Джейсона и накормила их завтраком, пока Нэнси поднималась в купол и возвращалась к своим книгам. Миссис Трапейн провожала Джейсона до школьного автобуса и присматривала за Джейми, пока вечером Нэнси не возвращалась с работы.

В половине восьмого Нэнси закрыла учебники и поцеловала детей на прощание. «Надо не забыть заехать в банк и взять немного денег, чтобы заплатить миссис Трапейн», – подумала она. Она ехала на своей Honda на работу одна, направляясь на юг по Геттисбергской дороге, вдоль подножия горы Катоктин.

По мере приближения к Форт-Детрику в городе Фредерик движение становилось все плотнее и медленнее. Она свернула с шоссе и подъехала к главным воротам базы. Охранник жестом пригласил ее пройти. Она повернула направо, проехала мимо плаца с флагштоком и припарковала машину возле массивного, почти без окон, здания из бетона и желтого кирпича, занимавшего почти десять акров земли. Высокие вентиляционные трубы на крыше выпускали фильтрованный воздух, который откачивался из герметичных биологических лабораторий внутри здания. Это был Военно-медицинский исследовательский институт инфекционных заболеваний армии США, или USAMRIID.

Военные часто называют USAMRIID Институтом. Когда они называют это место USAMRIID, они растягивают слово на военный манер, заставляя его звучать как «ты Сэм Рид» (you Sam Reed), из-за чего оно некоторое время висит в воздухе. Миссия USAMRIID – медицинская оборона. Институт проводит исследования способов защиты военнослужащих от биологического оружия и природных инфекционных заболеваний. Он специализируется на лекарствах, вакцинах и биологическом содержании. В институте всегда есть несколько программ, работа над которыми идет одновременно: исследования вакцин для различных видов бактерий, таких как сибирская язва и ботулизм, исследования характеристик вирусов, которыми американские войска могут заразиться как естественным путем, так и в виде биологического оружия. Начиная со Второй мировой войны армейские лаборатории в Форт-Детрике проводили исследования наступательного биологического оружия: армия разрабатывала штаммы смертоносных бактерий и вирусов, которые можно было зарядить в бомбы и сбросить на врага. В 1969 году президент Ричард М. Никсон подписал указ, запрещающий разработку наступательного биологического оружия в Соединенных Штатах. С тех пор армейские лаборатории стали использоваться в мирных целях, и был основан USAMRIID. Он был посвящен разработке защитных вакцин и сосредоточился на фундаментальных исследованиях способов борьбы со смертоносными микроорганизмами. Институт знает, как остановить чудовищный вирус, прежде чем тот воспламенит взрывчатую цепь смертельной передачи в человеческой расе.

Майор Нэнси Джакс вошла в здание через черный ход и показала свой пропуск охраннику за столом, который кивнул и улыбнулся ей. Она направилась в главный блок зон содержания, двигаясь по лабиринту коридоров. Повсюду были одетые в военную форму солдаты, а также гражданские ученые и техники с удостоверениями личности. Люди выглядели очень занятыми, и редко кто останавливался, чтобы поболтать в коридорах.

Нэнси хотела посмотреть, что за ночь произошло с обезьянами, зараженными вирусом Эбола. Она шла по коридору уровня 0 биобезопасности, направляясь в зону биоконтроля уровня 4, известную как АА-5, или отделение Эболы. Уровни пронумерованы – 0, 2, 3 и, наконец, 4, самый высокий. (По какой-то причине уровень 1 отсутствует.) На всех уровнях изоляции в Институте, от уровня 2 до уровня 4, поддерживается отрицательное давление воздуха, так что в случае возникновения утечки воздух будет поступать в зоны, а не наружу, в нормальный мир. Комплекс, известный как АА-5, представлял собой группу помещений с отрицательным давлением, созданных гражданским специалистом Юджином Джонсоном в качестве исследовательской лаборатории для вируса Эбола. Он был экспертом по Эболе и ее сестре Марбург. Он заразил нескольких обезьян вирусом Эбола и давал им различные лекарства, чтобы посмотреть, смогут ли они остановить развитие болезни. В последние дни обезьяны начали умирать. Нэнси присоединилась к проекту Джонсона по борьбе с Эболой в качестве патолога. В ее обязанности входило определение причины смерти обезьян.

Она подошла к окну в стене. Оно было сделано из толстого стекла, как в аквариуме, и выходило прямо в отдел Эболы, на 4-й уровень. Обезьян в нем видно не было. Каждое утро штатский смотритель животных надевал скафандр и заходил внутрь, чтобы покормить обезьян, почистить их клетки и проверить их физическое состояние. Сегодня утром к стеклу был приклеен листок бумаги с надписью от руки. Он был оставлен там смотрителем. В записке говорилось, что ночью у двоих животных «резко ухудшилось состояние». То есть они разрушились и истекли кровью.

Увидев записку, она поняла, что должна надеть скафандр и пойти препарировать обезьян. Вирус Эбола разрушил внутренние органы животного, и после смерти трупик начал быстро разлагаться. Он размягчился, и ткани превратились в желе. Здесь не помогло бы даже помещение трупика в морозилку, чтобы он замерз. Препарировать животное следует быстро, до того, как оно самопроизвольно превратится в жидкость, поскольку препарировать кашу невозможно.

Когда Нэнси Джакс впервые подала заявление о приеме в патологоанатомическую группу Института, полковник, возглавлявший группу, не захотел ее принять. Нэнси думала, что это потому, что она женщина. Он сказал ей: «Эта работа не для замужней женщины. Вам придется оставить либо работу, либо семью». Однажды она принесла ему в кабинет свое резюме, надеясь убедить его принять ее. Он ответил:

– Я могу взять в свою группу любого, кого захочу, – подразумевая, что не хочет ее брать, потому что она недостаточно хороша, и упомянул об огромном чистокровном жеребце Секретариате. – Если мне в группе нужен Секретариат, – сказал он, – я могу взять его.

– Сэр, я не тягловая лошадь! – рыкнула она на него и швырнула свое резюме на стол. Он передумал и позволил ей присоединиться к группе.

Начиная работу с биологическими агентами, вы получаете от армии второй уровень биобезопасности, а затем переходите на уровень 3. Доступа к уровню 4 вы не получите, пока не наберетесь достаточного опыта, и армия может никогда не позволить вам работать там. Для того чтобы работать на нижних уровнях, необходимо иметь ряд прививок. Нэнси делала прививки от желтой лихорадки, Ку-лихорадки, лихорадки Рифт-Валли, комплекса венесуэльского, восточного и западного лошадиных энцефалитов (мозговых вирусов, встречающихся у лошадей), а также от туляремии, сибирской язвы и ботулизма. И, конечно, у нее были серьезные прививки от бешенства, так как она была ветеринаром. Ее иммунная система плохо реагировала на все уколы, от них она болела. Поэтому армия вычеркнула ее из программы вакцинации. В этот момент Нэнси Джакс была практически выброшена на берег. Она не могла продолжать работу с агентами третьего уровня, потому что не переносила прививок. Существовал только один способ продолжать работать с опасными инфекционными агентами. Она должна была получить назначение на работу в скафандре на уровне 4. От горячих агентов 4-го уровня не существует прививок. Горячий агент 4-го уровня – это смертельный вирус, от которого нет вакцины и нет лекарства.

Вирус Эбола назван в честь реки Эбола, верхнего течения реки Монгала, притока реки Конго, или Заира. Река Эбола протекает через тропические леса, петляя мимо разбросанных деревень. Первое известное появление заирского эболавируса – самого горячего типа вируса Эбола – случилось в сентябре 1976 года, когда он одновременно вспыхнул в 55 деревнях у истоков реки Эбола. Казалось, он появился из ниоткуда и убил девять из десяти человек, которых заразил. Заирский эболавирус – самый опасный агент в Институте. Общее мнение в USAMRIID всегда было таково: «С Эболой работают только сумасшедшие». Возиться с Эболой – это легкий способ умереть. Лучше работать с чем-то более безопасным, например с сибирской язвой.

Юджин Джонсон, гражданский эксперт по биологической опасности, руководивший исследовательской программой по Эболе в Институте, имел репутацию немного дикого человека. Он – что-то вроде легенды для тех немногочисленных людей в мире, которые действительно знают о горячих агентах и о том, как с ними обращаться. Он один из ведущих охотников за Эболой в мире. Джин Джонсон – крупный, если не сказать массивный мужчина, с широким тяжелым лицом, распущенными в беспорядке каштановыми волосами, густой каштановой бородой, животом, свисающим через ремень, и горящими глубокими глазами. Надев черную кожаную куртку, Джин Джонсон мог бы сойти за тур-менеджера Grateful Dead. Он совсем не похож на человека, который работает на армию. У него репутация первоклассного полевого эпидемиолога (человека, который изучает вирусные заболевания в дикой природе), но по какой-то причине он нечасто удосуживается опубликовать свою работу. Это объясняет его несколько загадочную репутацию. Когда люди, знающие о работе Джонсона, говорят о нем, вы слышите «Джин Джонсон сделал это, Джин Джонсон сделал то», и все это звучит умно и изобретательно. Он довольно застенчивый человек, несколько подозрительный к людям и глубоко подозрительный к вирусам. Я думаю, что никогда не встречал человека, который боялся бы вирусов больше, чем Джин Джонсон, и его страх впечатляет, поскольку проистекает из глубокого понимающего уважения, коренящегося в знаниях. Он провел много лет, путешествуя по Центральной Африке в поисках резервуаров вирусов Эбола и Марбург. Он обыскал практически всю Африку в поисках этих форм жизни, но, несмотря на все старания, так и не нашел их естественных укрытий. Никто не знал, откуда взялись филовирусы; никто не знал, где они живут в природе. След исчез в лесах и саваннах Центральной Африки. Найти скрытый резервуар Эболы было одним из самых больших стремлений Джонсона.

Никто в Институте не хотел участвовать в его проекте по борьбе с Эболой. Эбола, вирус-стиратель, делала с людьми то, о чем даже думать не хочется. Организм был слишком страшен, чтобы работать с ним, даже для тех, кому было удобно работать в скафандрах. Они не хотели исследовать Эболу, потому что не хотели, чтобы Эбола исследовала их. Они не знали, в каком носителе живет вирус – будь то муха, летучая мышь, клещ, паук, скорпион, какая-нибудь рептилия или амфибия, например лягушка или тритон. Или, может быть, он жил в леопардах или слонах. И они не знали, как вирус распространяется, как он перескакивает от одного носителя к другому.

Джин Джонсон страдал от повторяющихся кошмаров о вирусе Эбола с тех пор, как начал работать с ним. Он просыпался в холодном поту. Его сны всегда были более-менее одинаковыми. Он в скафандре держал Эболу в руках, закрытых перчатками, – держал какую-то жидкость, содержащую Эболу. Внезапно жидкость растекалась по всей его перчатке, и тогда он понимал, что перчатка была сплошь исколота булавкой и жидкость, просачиваясь внутрь скафандра, текла на голые руки. Он просыпался, содрогаясь, и говорил себе: «Господи, это же заражение». А потом он понимал, что находится в своей спальне и рядом спит его жена.

На самом деле Эбола еще не совершила решающего, необратимого прорыва в человеческую расу, но, похоже, была близка к этому. Вирус появлялся в Африке в виде микровспышек то тут, то там. Опасались, что микровспышка превратится в непреодолимую приливную волну. Если вирус убивает девять из десяти человек, заразившихся им, и от него нет вакцины или лекарства, то вероятности очевидны. Возможные последствия были глобальными. Джонсон любил говорить людям, что на самом деле неизвестно, что Эбола сделала в прошлом, и неизвестно, что она может сделать в будущем. Эбола была непредсказуема. Воздушно-капельный штамм лихорадки Эбола может появиться и облететь всю страну примерно за шесть недель, подобно гриппу, убивая большое количество людей, или же он может вечно скрываться на окраинах, убивая людей по нескольку за раз.

Эбола – довольно простой вирус. Простой, как огненный шторм. Он убивает с потрясающей эффективностью и разрушительным спектром эффектов. Вирус Эбола – дальний родственник вирусов кори, паротита и бешенства. Также он связан с некоторыми вирусами, вызывающими пневмонию: вирусом парагриппа, вызывающим простуду у детей, и респираторно-синцитиальным вирусом, который может вызвать смертельную пневмонию у человека, больного СПИДом. За время развития в неизвестных носителях и за время передачи неизвестными путями в дождевом лесу Эбола приобрела худшие черты всех вышеперечисленных вирусов. Подобно кори, она вызывает сыпь по всему телу. Некоторые из эффектов напоминают бешенство – психоз, безумие. Другие эффекты пугающе похожи на сильную простуду.

Частица вируса Эбола содержит только семь различных белков – семь больших молекул, собранных в длинные сплетенные структуры, из которых и состоит нитевидная частица Эболы. Три из этих белков смутно поняты, а четыре совершенно неизвестны: их строение и функция остаются загадкой. Что бы ни делали эти белки Эболы, они, похоже, предназначены для специальной атаки на иммунную систему. В этом они похожи на ВИЧ, который также разрушает иммунную систему, но, в отличие от начала проявления симптомов ВИЧ, атака Эболы подобна взрыву. Когда Эбола попадает в организм, иммунная система дает сбой и, похоже, теряет способность реагировать на вирусную атаку. Организм превращается в город, находящийся под угрозой захвата, с распахнутыми воротами, вливающимися враждебными армиями, разбивающими лагеря на площадях и поджигающими все вокруг; и с того момента, как Эбола попадает в ваш кровоток, вы уже потеряны; вы почти наверняка обречены. С Эболой не получится бороться так же, как с простудой. Эбола за десять дней делает то, на что СПИДу требуется десять лет.

На самом деле неизвестно, как Эбола передается от человека к человеку. Армейские исследователи полагали, что вирус Эбола распространяется через прямой контакт с кровью и жидкостями организма (точно так же, как вирус СПИДа). Но, похоже, у Эболы были и другие пути передачи. Многие африканцы, заболевшие Эболой, имели дело с трупами, зараженными вирусом Эбола. Похоже, что один из путей передачи Эболы идет от мертвых к живым, извиваясь в струях не способной свернуться крови и слизи, которые выходят из мертвого тела. В Заире во время вспышки 1976 года скорбящие родственники целовали и обнимали умерших или готовили тело к погребению, а затем, спустя от трех до 14 дней, Эбола проявлялась и у них.

Эксперимент Джина Джонсона с Эболой был прост. Он заражал вирусом нескольких обезьян, а затем давал им лекарства в надежде, что они поправятся. Таким способом он мог бы найти лекарство, которое поможет победить вирус Эбола или, возможно, вылечит его.

Обезьяны почти идентичны человеку в биологическом смысле, поэтому их используют в медицинских экспериментах. Люди и обезьяны – приматы, и Эбола питается приматами так же, как хищник потребляет определенные виды мяса. Эбола не может отличить человека от обезьяны. Вирус легко прыгает между ними взад и вперед.

Нэнси Джакс вызвалась работать патологоанатомом в проекте Джонсона по борьбе с Эболой. Это была работа четвертого уровня, для которой она была достаточно квалифицированна, потому что ей не нужно было делать прививку. Ей не терпелось проявить себя и продолжить работу со смертельными вирусами. Однако некоторые сотрудники Института скептически относились к ее способности работать в скафандре четвертого уровня. Она была «замужней женщиной», и следовательно, полагали они, она могла запаниковать. Они утверждали, что ее руки были нервными или неуклюжими, непригодными для работы с горячими агентами четвертого уровня. Люди боялись, что она может порезаться или уколоться зараженной иглой – или уколоть кого-то другого. Ее руки стали проблемой безопасности. Но главной проблемой было то, что она женщина.

Ее непосредственным начальником был подполковник Энтони Джонсон (не имеет отношения к Джину Джонсону, гражданскому лицу, возглавлявшему проект по борьбе с Эболой). Тони Джонсон – спокойный человек и хладнокровный заказчик. Теперь ему предстояло решить, позволить ли ей перейти на 4-й уровень биобезопасности. Желая убедиться, что он понимает ситуацию, он разослал сообщение по всему Институту: Кто знает Нэнси Джакс? Кто может прокомментировать ее сильные и слабые стороны? Майор Джерри Джакс, муж Нэнси, появился в кабинете подполковника Джонсона. Джерри был против того, чтобы его жена надевала скафандр. Он решительно возражал против этого. Он сказал, что у них с Нэнси был «семейный совет» о работе с вирусом Эбола. «Семейный совет, – сказал Джерри Нэнси. – Ты моя единственная жена». Сам он на работе не носил костюма биозащиты и не хотел, чтобы его носила жена. Больше всего его беспокоило то, что она будет работать с Эболой. Он не мог смириться с мыслью, что его жена, женщина, которую он любил, мать их детей, будет держать в своих руках чудовищную форму жизни, смертельную и неизлечимую.

Подполковник Тони Джонсон выслушал то, что хотел сказать майор Джерри Джакс, выслушал то, что хотели сказать другие люди, а затем понял, что должен сам поговорить с Нэнси, и поэтому он вызвал ее в свой кабинет. Он увидел, как она напряжена. Он смотрел на ее руки, пока она говорила. Они казались ему прекрасными, не неуклюжими и не слишком быстрыми. Он решил, что слухи о ее руках, которые до него доходили, были необоснованны. Она сказала ему: «Мне не нужны никакие одолжения». Ну, особых одолжений она и не получит. «Я включу вас в программу по борьбе с Эболой», – ответил он. Он добавил, что позволит ей надеть скафандр и отправиться в регион Эболы и что он будет сопровождать ее в первых нескольких поездках, чтобы научить ее работать, и наблюдать за работой ее рук. Он будет следить за ней, как ястреб. Подполковник считал, что она готова к полному погружению в горячую зону.

Пока он говорил, она не выдержала и заплакала у него на глазах – «прослезилась», как он потом вспоминал. Это были слезы счастья. В тот момент возможность держать в руках вирус Эбола была тем, чего она хотела больше всего на свете.

13:00

Нэнси провела утро за бумажной работой в кабинете. После обеда она сняла помолвочное кольцо с бриллиантом и обручальное кольцо и заперла их в ящике стола. Она заглянула в кабинет Тони Джонсона и спросила, готов ли он пойти с ней. Они спустились вниз и прошли по коридору в отделение Эболы. Там была только одна раздевалка. Тони Джонсон настоял, чтобы Нэнси Джакс вошла и переоделась первой, а он последует за ней.

Раздевалка была маленькой, с несколькими шкафчиками вдоль одной стены, несколькими полками и зеркалом над раковиной. Она разделась, сняв все вплоть до нижнего белья, и положила все в свой шкафчик. Пластырь она оставила на руке. Она взяла с полки стерильный хирургический костюм – зеленые брюки и зеленую рубашку, одежду, которую хирург носит в операционной, – натянула брюки, завязала шнурок на талии и защелкнула застежки рубашки. Под костюм не полагалось ничего надевать, никакого нижнего белья. Она натянула на голову матерчатую хирургическую шапочку и, глядя в зеркало, заправила под нее волосы. Она не выглядела взволнованной, но начинала немного нервничать. Это был всего лишь второй ее визит в горячую область.

Стоя босиком, она отвернулась от зеркала и посмотрела на дверь, ведущую на второй уровень. Сквозь окошко в двери струился темно-синий свет – ультрафиолетовый свет. Ультрафиолет разрушает вирусы, их генетический материал под его воздействием распадается и становится неспособным к репликации.

Открыв дверь и войдя на уровень 2, она почувствовала, как тяжело открывается дверь, которую втянуло разницей давления, и легкое дуновение прошуршало по ее плечам, потянувшись внутрь, к горячей зоне. Отрицательное давление было необходимо, чтобы не дать горячим агентам выйти наружу. Дверь за ней закрылась, и она оказалась на втором уровне. Голубой свет омывал ее лицо. Она прошла через душевую кабину с ультрафиолетовым излучением, куском мыла и обычным шампунем. Душевая кабина вела в ванную комнату, где на полке лежали чистые белые носки. Она надела пару носков и толкнула другую дверь, на третий уровень.

Это была комната, известная как плацдарм. Там стоял письменный стол с телефоном и раковина. Цилиндрическая вощеная картонная коробка стояла на полу рядом со столом. Это был контейнер для объектов биологической опасности, известный как «шляпная коробка», или «контейнер для мороженого». На шляпной коробке красовались символы биологической опасности – красные шипастые трехлепестковые цветы, такие коробки используются для хранения и транспортировки зараженных отходов. Коробка была пуста, она выполняла роль импровизированного стула.

Нэнси нашла коробку с латексными резиновыми хирургическими перчатками и пластиковый шейкер с детской присыпкой. Она посыпала руки детской присыпкой и натянула перчатки. Потом она нашла рулон липкой ленты, оторвала несколько полосок и повесила их в ряд на край стола.

Затем она заклеила себя. Беря по одной полоске за раз, она приклеивала манжеты перчаток к рукавам своей рубашки, прокручивая ленту вокруг манжеты, чтобы запечатать ее. Затем она приклеила носки к брюкам. Теперь у нее был один слой защиты от размножающегося Чужого.

Подполковник Джонсон в хирургическом костюме прошел на второй уровень. Он надел резиновые перчатки и начал приклеивать их к рукавам, а носки – к брюкам.

Нэнси повернула направо, в прихожую, и нашла на вешалке свой скафандр. Это был костюм биологической защиты Chemturion, на груди которого значилась надпись ДЖАКС. Chemturion известен также как «синий костюм», поскольку он ярко-голубого цвета. Это герметичный скафандр из прочного пластика, соответствующий правительственным спецификациям для работы с горячими агентами, передающимися по воздуху.

Она расстегнула скафандр, положила его на бетонный пол и ступила в него ногами. Затем натянула его до подмышек и просунула руки в рукава так, чтобы пальцы оказались в перчатках. Коричневые резиновые перчатки прикреплялись к манжетам с помощью уплотнительных прокладок. Это были основные перчатки скафандра, сделанные из плотной резины. Они были самым важным барьером между ней и Эболой. Руки были слабым местом, самой уязвимой частью скафандра из-за того, что именно приходилось держать в руках. А держали они иглы, ножи и острые куски костей. Носитель отвечает за состояние скафандра точно так же, как десантник несет ответственность за упаковку и обслуживание своего парашюта. Возможно, Нэнси немного торопилась и не осмотрела свой скафандр так тщательно, как следовало бы.

Подполковник Джонсон коротко проинструктировал ее о процедурах, а затем помог ей надеть на голову шлем. Шлем был сделан из мягкого, гибкого пластика. Джонсон посмотрел на ее лицо, видимое сквозь прозрачный лицевой щиток, проверяя, как она себя чувствует.

Она застегнула промасленную молнию на груди костюма. Молния щелкала, закрываясь, – хлоп, хлоп, хлоп. К тому моменту, когда скафандр был застегнут, ее лицевой щиток запотел. Она протянула руку к стене, вытащила свернутый спиралью желтый воздушный шланг и вставила его в свой костюм. Затем послышался рев струящегося воздуха, и скафандр раздулся, став толстым и твердым, а движение сухого воздуха смахнуло крошечные капельки конденсата, собравшегося на внутренней стороне лицевого щитка.

В Институте говорят, что невозможно предсказать, кого в костюме биологической защиты может охватить паника. Периодически такое случается, в основном с неопытными людьми. Когда шлем закрывает их лица, их глаза начинают блестеть от страха, они потеют, их лица краснеют, они цепляются за костюм, пытаются разорвать его, чтобы получить немного свежего воздуха, теряют равновесие и падают на пол, могут начать кричать или стонать внутри костюма, и это звучит так, будто они задыхаются в шкафу. Был случай, когда человек на уровне 4 вдруг начал кричать: «Вытащите меня отсюда!», а затем сорвал шлем и начал хватать ртом воздух помещения четвертого уровня (Его затащили в химический душ и оставили там на некоторое время.)

Тони Джонсон надел свой скафандр после того, как помог Нэнси Джакс одеться, заглянул ей в глаза в поисках признаков паники, и, застегнувшись и будучи полностью готовым, вручил ей пакет с инструментами для вскрытия. Он казался спокойным и собранным. Они вместе повернулись к двери из нержавеющей стали. Дверь вела в воздушный шлюз и на четвертый уровень. На дверь был нанесен символ биологической опасности и предупреждение:

Внимание!

Биологическая опасность!

Не входить без вентилируемого костюма

Международный символ биологической опасности, который виден на дверях в USAMRIID всякий раз, когда открывается переход между зонами, – это красный трилистник, который напоминает мне растение под названием красный триллиум.

Воздушный шлюз четвертого уровня – это серая зона, место, где встречаются два мира, где горячая зона соприкасается с нормальным миром. В серой зоне ни жарко, ни холодно. Это место не является ни однозначно стерильным, ни заведомо заразным. В USAMRIID триллиум цветет в серых зонах. Нэнси глубоко вздохнула и собралась с мыслями, стараясь успокоиться и взять дыхание под контроль с помощью навыков боевых искусств. Перед тем как войти, люди совершали всевозможные маленькие ритуалы. Некоторые крестились. Другие надевали под скафандр амулеты, хотя технически проносить под скафандром что-то помимо тела и хирургической одежды строго запрещено. Они надеялись, что амулеты помогут защититься от горячего агента, если скафандр будет серьезно поврежден.

Нэнси отсоединила шланг, открыла стальную дверь и вошла в шлюз, а Тони Джонсон последовал за ней. Воздушный шлюз был сделан полностью из нержавеющей стали и был снабжен соплами для распыления воды и химических веществ. Это был дезактивационный душ для смывания возможного заражения. Дверь за ними закрылась. Нэнси открыла дальнюю дверь шлюза, и они вошли в горячую зону.

26 сентября 1983 года, 13:30

Полное погружение

Они стояли в узком коридоре из шлакоблоков. С обеих сторон открывались различные комнаты. Горячая зона напоминала лабиринт. Со стен свисали желтые воздушные шланги. На потолке горела сигнальная лампочка, которая включалась, если выходила из строя воздушная система. Стены были выкрашены толстым слоем эпоксидной краски, а все электрические розетки по краям были заткнуты липким материалом. Это делалось для того, чтобы заделать все трещины и отверстия, чтобы горячий агент не мог вырваться наружу, дрейфуя по полым каналам проводки. Нэнси потянулась за воздушным шлангом и воткнула его в скафандр. Она не слышала ничего, кроме рева воздуха в шлеме. Воздух в скафандрах гудел так громко, что разговаривать можно было даже не пытаться.

Она открыла металлический шкафчик. Из него струился голубой свет, и она сняла пару желтых резиновых сапог, похожих на сапоги для работы на ферме. Нэнси сунула мягкие ножки скафандра в ботинки, взглянула на Джонсона и поймала его взгляд. Готова к бою, босс.

Они отсоединили воздушные шланги, прошли по коридору и вошли в обезьянник. В нем было два ряда клеток, расположенных друг напротив друга вдоль противоположных стен комнаты. Джакс и Джонсон снова подсоединили шланги и заглянули в клетки. В одной клетке сидели две изолированные обезьяны – так называемые контрольные обезьяны. Они не были инфицированы вирусом Эбола и были здоровы.

При виде двоих армейских служащих в скафандрах здоровые обезьяны начали бесноваться. Они гремели клетками и прыгали. Люди в скафандрах заставляют обезьян нервничать. Они улюлюкали и ворчали: «У-у-у! ООО! Ха-ха-ха!» и издавали пронзительный визг: «ИИИК!»

Обезьяны подбегали к решеткам и трясли дверцы или прыгали взад-вперед – бум-бум, бум-бум, – все время следя за Джакс и Джонсоном, настороженно провожая их глазами. Засовы на дверях клеток были тщательно продуманы, приматы не открыли их ловкими пальцами. Нэнси подумала, что эти обезьяны – маленькие изобретательные козявки и им скучно.

С другой стороны клетки были в основном тихими. Это была сторона клеток Эболы. Все обезьяны в этих клетках были заражены вирусом Эбола, и были в большинстве своем молчаливыми, пассивными и замкнутыми, хотя одна или две казались странно ненормальными. Их иммунная система отказала или вышла из строя. Большинство животных еще не выглядели очень больными, но у них не было той настороженности, обычной обезьяньей энергии, прыжков и грохотания клеткой, которые можно увидеть у здоровых обезьян. Большинство из них не съели свои утренние галеты. Они сидели в клетках почти неподвижно, безучастно наблюдая за двумя офицерами.

Им ввели самый горячий штамм вируса Эбола, известный в мире. Это был штамм Майинга заирского эболавируса. Этот штамм был получен от молодой женщины по имени Майинга Н., которая умерла от вируса 19 октября 1976 года. Она работала медсестрой в больнице в Заире и ухаживала за католической монахиней, которая умерла от лихорадки Эбола. Монахиня истекла кровью на руках Майинги, а затем, спустя несколько дней, у медсестры проявилась Эбола, и она умерла. Часть крови сестры Майинги попала в Соединенные Штаты, и штамм вируса, который когда-то жил в ее крови, теперь обитал в маленьких стеклянных пузырьках, хранящихся в суперфризерах института, в которых поддерживалась температура –160 градусов по Фаренгейту (–106 градусов по Цельсию). Морозильные камеры были снабжены висячими замками и сигнализацией, обклеены цветами биологической опасности и заклеены липкой лентой, потому что она закрывает трещины. Можно сказать, что без липкой ленты не было бы такого понятия, как «биоконтейнмент».

Джин Джонсон, штатский ученый, оттаял немного замороженной крови сестры Майинги и ввел ее обезьянам. Затем, когда обезьяны заболели, он давал им лекарство в надежде, что оно поможет им избавиться от вируса. Но препарат, похоже, не действовал.

Нэнси Джакс и Тони Джонсон осматривали обезьян, переходя от клетки к клетке, пока не увидели двух обезьян, организм которых разрушился, и они истекли кровью. Эти животные сидели сгорбившись, каждое в своей клетке. У них шла кровь из носа, а глаза были полуоткрытыми, стеклянными, ярко-красными с расширенными зрачками. Морды обезьян ничего не выражали – ни боли, ни агонии. Соединительная ткань под кожей была разрушена вирусом, что вызвало легкое искажение морды. Другая причина странных морд заключалась в том, что части мозга, управляющие выражением лица, также были разрушены. Похожее на маску лицо, красные глаза и окровавленный нос служат классическими признаками лихорадки Эбола, они появляются у всех приматов, зараженных вирусом, как у обезьян, так и у людей. Это указывало на порочную комбинацию повреждения мозга и разрушения мягких тканей под кожей. Классическое лицо лихорадки Эбола заставляло обезьян выглядеть так, словно они были чем-то сверхъестественным, лежащим за гранью понимания. Это было не небесное видение.

Нэнси Джакс почувствовала волну беспокойства. Вид мертвых и страдающих обезьян огорчал ее. Как ветеринар, она считала своим долгом лечить животных и облегчать их страдания. Как ученый, она считала своим долгом проводить медицинские исследования, которые помогли бы облегчить человеческие страдания. Несмотря на то что она выросла на ферме, где ее отец выращивал скот для пропитания, она никогда не могла спокойно переносить смерть животного. Еще девочкой она плакала, когда отец отвез ее клубного призового бычка к мяснику. Она любила животных больше, чем многих людей. Принимая клятву ветеринара, она поклялась соблюдать кодекс чести, который обязывал ее заботиться о животных, но также обязывал ее с помощью медицины спасать человеческие жизни. Временами в ее работе эти два идеала сталкивались. Она сказала себе, что это исследование проводится для того, чтобы помочь найти лекарство от Эболы, что это медицинское исследование, которое поможет спасти человеческие жизни и, возможно, предотвратит трагедию для человеческого вида. Это помогло подавить беспокойство, но не до конца, и она отодвинула эмоции в сторону.

Джонсон внимательно наблюдал за Джакс, проводящей процедуру выемки. Обращение с бессознательной обезьяной на уровне 4 – сложная операция, потому что обезьяна может очнуться, у нее есть зубы, которыми она может больно укусить, и к тому же эти обезьяны удивительно сильны и проворны. Это не мартышки шарманщиков. Это крупные дикие животные из тропического леса. Укус зараженной Эболой обезьяны почти наверняка будет смертельным.

Сначала Нэнси осмотрела обезьянку, заглядывая через решетку. Это был крупный самец, и он выглядел так, словно действительно был мертв. Она увидела, что у него все еще есть клыки, и это заставило ее нервничать. В обычных условиях обезьянам для большей безопасности спиливали клыки. Но у этого они почему-то остались огромными. Она просунула пальцы в перчатках сквозь прутья решетки и дернула обезьяну за палец, следя за движением глаз. Глаза продолжали пристально смотреть в одну точку.

– Давайте, открывайте клетку, – сказал подполковник Джонсон. Ему пришлось кричать, чтобы она услышала сквозь рев воздуха в скафандрах.

Она отперла дверь и сдвинула ее вверх, открывая клетку настежь. Она снова осмотрела обезьяну. Ни один мускул не дернулся. Определенно, обезьяна была практически мертва.

– Хорошо, продолжайте, доставайте его, – сказал Джонсон.

Нэнси просунула руку внутрь, схватила обезьяну за плечи и повернула так, чтобы та не могла укусить ее, если очнется. Она отвела ее руки назад и, зафиксировав их, вытащила обезьяну из клетки.

Джонсон взял обезьяну за ноги, и они вместе отнесли животное к «шляпной коробке», контейнеру биологической опасности, в которую ее и положили. Затем они, медленно двигаясь в скафандрах, понесли «шляпную коробку» в комнату для вскрытия. Два человека-примата несли другого примата. Одни приматы были хозяевами Земли или, по крайней мере, считали себя таковыми, а другой был ловким обитателем деревьев, двоюродным братом хозяина Земли. И, помимо них, обоих видов – человека и обезьяны, здесь присутствовала еще одна форма жизни, старше и сильнее их обоих, обитающая в крови.

Джакс и Джонсон медленно вышли из комнаты, повернули налево, потом еще раз налево, вошли в комнату для вскрытия и положили обезьяну на стол из нержавеющей стали. Сквозь редкую шерсть обезьяны видны были красные пятна на коже.

– Перчатки, – сказал Джонсон.

Они надели латексные резиновые перчатки, натянув их поверх перчаток скафандра. Теперь на них было три слоя перчаток: перчатки внутреннего слоя, перчатки скафандра и внешние перчатки.

– Мы должны все проверить, – сказал Джонсон. – Ножницы, кровоостанавливающие средства. – Он положил инструменты в ряд на краю стола. Каждый инструмент был пронумерован, поэтому он назвал цифры вслух.

Они принялись за работу. С помощью ножниц с закругленными концами Джонсон вскрыл обезьяну, в то время как Джакс помогала с процедурой. Они работали медленно и с исключительной тщательностью. Они не пользовались никакими острыми лезвиями, потому что лезвие в горячей зоне смертельно опасно. Скальпелем можно прорезать перчатку и поранить пальцы, и вирус попадет в кровь, прежде чем вы успеете почувствовать боль.

Нэнси протянула ему инструменты, а сама запустила пальцы внутрь обезьяны, чтобы перекрыть кровеносные сосуды и убрать лишнюю кровь с помощью маленьких губок. Брюшная полость животного превратилась в озеро крови. Это была кровь, зараженная Эболой, и она заполняла все внутренности обезьяны: внутренних кровоизлияний было множество. Печень распухла, и была видна кровь в кишечнике.

Нэнси пришлось заставить себя замедлить движения рук. Возможно, ее руки двигались слишком быстро. Она уговаривала себя проводить процедуру, сохраняя бдительность и сосредоточенность. «Сохраняй чистоту», – думала она. Так, возьмем гемостатик. Зажмем эту артерию, потому что из нее течет кровь. Прервемся и промоем перчатки. Она чувствовала кровь Эболы сквозь перчатки; кровь ощущалась влажной и скользкой, хотя руки Нэнси, посыпанные детской присыпкой, оставались сухими и чистыми.

Она оторвала руки от тушки и ополоснула их в тазу с дезинфицирующим средством «Энвирохем», стоявшем в раковине. Жидкость была бледно-зеленой, цвета японского зеленого чая. Она уничтожала вирусы. Нэнси полоскала перчатки в жидкости, и та сменила цвет на коричневый, цвет обезьяньей крови. В ушах звучал только шум воздуха, движущегося внутри скафандра. Он наполнял костюм ревом, похожим на звук поезда метро, идущего по туннелю.

Вирус – это маленькая капсула, состоящая из мембран и белков. Капсула содержит одну или несколько нитей ДНК или РНК – длинных молекул, содержащих программное обеспечение для создания копии вируса. Некоторые биологи классифицируют вирусы как формы жизни, потому что они не являются однозначно живыми. Неясно, живые ли они, – можно сказать, что они не живые и не мертвые. Они влачат свое существование на границе между жизнью и не-жизнью. Вирусы, не попавшие внутрь клетки, просто сидят на мембране; ничего не происходит. Они мертвы. Они могут даже образовывать кристаллы. Вирусные частицы, содержащиеся в крови или слизи, могут казаться мертвыми, но они ждут, когда кое-что произойдет. Их поверхность липкая. Если проплывающая мимо клетка касается вируса, и липкость вируса соответствует липкости клетки, то он цепляется за нее. Клетка чувствует, что к ней прилип вирус, обволакивает его и втягивает внутрь. Как только вирус попадает в клетку, он становится троянским конем. Он включается и начинает размножаться.

Вирус – это паразит. Он не может жить сам по себе. Он может только копировать себя внутри клетки, используя для этого материалы и механизмы клетки. Клетки всех живых существ содержат вирусы. Вирусы живут даже в грибках и бактериях и иногда разрушают их, то есть у болезней есть свои собственные болезни. Вирус размножается внутри клетки, пока в конце концов клетка не наполняется им и не лопается, и тогда вирусы вырываются из сломанной клетки. Или же они могут прорастать сквозь клеточную стенку, подобно каплям, вытекающим из крана – кап, кап, кап, кап, копия, копия, копия, копия, – так работает вирус иммунодефицита человека, вызывающий СПИД. Постепенно до тех пор, пока клетка не будет поглощена, использована и уничтожена. При разрушении достаточного количества клеток носитель умирает. Вирус не стремится убить своего хозяина, это не в его интересах, потому что тогда вирус тоже может погибнуть, если не сможет достаточно быстро перепрыгнуть из умирающего носителя в новый.

Генетический код внутри вируса Эбола – одна нить РНК. Этот тип молекул считается самым древним и наиболее «примитивным» механизмом кодирования жизни. Первичный океан Земли, возникший вскоре после образования нашей планеты, около 4,5 млрд лет назад, вполне мог содержать микроскопические формы жизни, основанные на РНК. Это наводит на мысль, что Эбола – древний вид жизни, возможно, почти такой же древний, как сама Земля. Еще один намек на то, что Эбола чрезвычайно древняя, – это то, что ее нельзя считать ни однозначно живой, ни однозначно мертвой.

Вирусы могут казаться живыми, когда размножаются, но в другом смысле они очевидно мертвы, это всего лишь машины, тонкие, конечно, но строго механические, не более живые, чем отбойный молоток. Вирусы – молекулярные акулы, мотив без разума. Компактный, жесткий, логичный, абсолютно эгоистичный, вирус нацелен на создание копий самого себя – и он может время от времени это делать с невероятной скоростью. Главная директива – размножаться.

Вирусы слишком малы, чтобы их можно было увидеть. Вот способ представить себе размер вируса. Представьте себе остров Манхэттен, уменьшившийся до крошечных размеров.

На этом Манхэттене запросто может поместиться 9 млн вирусов. Если бы этот Манхэттен можно было увеличить и если бы он был полон вирусов, были бы видны маленькие фигурки, собравшиеся в кучу, как толпа на Пятой авеню в обеденное время. 100 млн кристаллизованных вирусов полиомиелита могли бы охватить точку в конце этого предложения. На этой точке может поместиться 250 вирусных Вудстокских фестивалей – совокупное население Великобритании и Франции – и вы никогда не узнаете об этом.

«Соблюдай чистоту», – думала Нэнси. Никакой крови. Никакой крови. Я не люблю кровь. Каждый раз, когда я вижу каплю крови, я вижу миллиард вирусов. Прерваться и промыть. Прерваться и промыть. Притормози. Посмотри на костюм Тони. Проверь его.

Следи за костюмом напарника, проверь возможные признаки дыры или разрыва.

Это было похоже на то, как мать наблюдает за своим ребенком: все время следит, чтобы все было в порядке.

Тем временем Джонсон проверял ее. Он наблюдал за ней на предмет любой ошибки, любой неловкости с инструментами. Интересно, уронит ли она что-нибудь?

– РОНЖЕР, – сказал он.

– Что? – спросила она.

Он указал на воздушный шланг Нэнси, предлагая сжать его, чтобы лучше слышать. Она схватила шланг и сложила его. Подача воздуха прекратилась, скафандр сдулся, и шум стих. Он приблизил свой шлем к ее шлему, повторил слово «ронжер», и она отпустила шланг. Она протянула ему кусачки под названием «ронжер». Это французское слово означает «грызун». Этот инструмент используют для вскрытия черепов.

Вскрыть череп на 4-м уровне – это всегда проблема. Череп у приматов твердый, а костные пластинки крепко соединены. Обычно череп вскрывают электрической костяной пилой, но на 4-м уровне ее использовать нельзя. Она рассеивает в воздухе частицы костей и капли крови, а в горячей зоне попадание любых заразных веществ в воздух нежелательно, даже если вы в скафандре; это попросту слишком опасно.

Они вскрыли череп плоскогубцами. Он разламывался с громким треском. Они извлекли мозг, глаза и спинной мозг и положили их в банку с консервантом.

Джонсон протянул ей пробирку с образцом и вдруг замер и посмотрел на ее руки в перчатках. Он указал на ее правую перчатку.

Она посмотрела вниз. Перчатка. Она была вся в крови, но теперь Нэнси увидела дыру. Ладонь внешней перчатки на ее правой руке разорвалась.

Нэнси сорвала перчатку. Основная перчатка была залита кровью. Кровь растеклась по внешней стороне рукава ее скафандра. Отлично, просто отлично – кровь с Эболой по всему моему костюму. Она прополоскала перчатку и руку в дезинфицирующем средстве, и они стали чистыми и блестящими. Затем она заметила, что ее рука в двух оставшихся перчатках была холодной и липкой. В перчатке ее скафандра было что-то мокрое. Интересно, эта перчатка тоже протекает? Она задумалась, нет ли в правой основной перчатке разрыва, и внимательно осмотрела ее. И тут она увидела разрыв. Трещину в запястье. У нее была дыра в скафандре. Ее рука была влажной. Она задалась вопросом, может ли зараженная кровь оказаться внутри ее скафандра, где-то рядом с порезом на ладони. Она указала на перчатку и сказала: «ДЫРА». Джонсон наклонился и осмотрел ее перчатку. Он увидел царапину на запястье. Она заметила, что его лицо исказилось от удивления, а затем он посмотрел ей в глаза. Она видела, что он боится.

Это испугало и ее. Она ткнула большим пальцем в сторону выхода. «Я УХОЖУ ОТСЮДА. ТЫ МОЖЕШЬ ЗАКОНЧИТЬ?»

Он ответил: «ТЫ ДОЛЖНА УЙТИ НЕМЕДЛЕННО. Я ЗАКРОЮ ТЕРРИТОРИЮ И ПОСЛЕДУЮ ЗА ТОБОЙ».

Используя только левую, здоровую, руку, она отсоединила скафандр от воздушного шланга. Она практически бежала по коридору к воздушному шлюзу, ее правая рука неподвижно висела на боку. Она не хотела двигать этой рукой, потому что каждый раз, когда она двигала ею, она чувствовала, как что-то хлюпает там, внутри перчатки. Страх переполнял ее. Как она снимет сапоги, не используя больную руку? Она стянула их ногой. Они полетели по коридору. Она распахнула дверь шлюза, шагнула внутрь и захлопнула за собой дверь.

Она потянула за цепь, которая свисала с потолка шлюза. Так включается дезинфицирующий душ. Дезактивация продолжается семь минут, и в это время не разрешается выходить, потому что душу нужно время для работы с вирусами. Сначала выстрелили струи воды, смывая со скафандра следы крови. Затем они остановились, и из сопел во всех стенках шлюза начал распыляться «Энвирохем» для обеззараживания скафандра. Естественно, если бы в ее перчатке было что-то живое, химический душ не добрался бы до него.

В воздушном шлюзе не было света, он был тусклым, почти темным. Это была буквально серая зона. Нэнси пожалела, что у нее нет часов. Тогда бы было понятно, сколько нужно ждать. Осталось пять минут? Четыре минуты? По лицевому щитку стекала химическая изморось. Это напоминало вождение автомобиля под дождем со сломанными дворниками; не видно абсолютно ничего. «Черт, черт, черт!» – думала она.

В Институте есть больница с биоизоляцией 4-го уровня под названием Тюряга, где пациента лечат врачи и медсестры в скафандрах. Если вы подверглись воздействию горячего агента, попали в Тюрягу и не вышли оттуда живым, то ваше тело доставят в близлежащий биоизоляционный морг уровня 4, известный как Подлодка. Солдаты в Институте называют его так, потому что его главная дверь сделана из тяжелой стали и похожа на герметичную дверь в подводной лодке.

«Вот черт! – думала она. – Меня отправят в Тюрягу. А Тони будет заполнять отчеты о несчастных случаях, пока я буду бороться с Эболой. А еще через неделю я окажусь на Подлодке. Черт! Джерри в Техасе. И сегодня я не попала в банк. В доме нет денег. Дети дома с миссис Трапейн, и ей нужно заплатить. Сегодня я не ходила за продуктами. В доме нет еды. Что будут есть дети, если я окажусь в Тюряге? Кто останется с ними на ночь? Черт, черт, черт!»

Душ прекратился. Нэнси открыла дверь и бросилась на площадку. Она быстро сняла скафандр и отшвырнула его. Она выпрыгнула из него. Скафандр шлепнулся на бетонный пол, с него стекала вода.

Вынув из скафандра правую руку, она увидела, что рукав ее хирургического костюма был темным и мокрым, а внутренняя перчатка – красной.

Перчатка скафандра протекла. Кровь Эболы залила внутреннюю перчатку. Она размазалась по латексу, прямо поверх кожи, поверх пластыря. Последняя перчатка была тонкой и прозрачной, и сквозь нее, прямо под кровью Эболы, был виден пластырь. Сердце Нэнси бешено колотилось, и ее чуть не вырвало: желудок сжался и перевернулся, и она почувствовала в горле рвотные позывы. Фактор рвоты. Внезапное желание освободить желудок, когда вы оказываетесь незащищенными в присутствии организма возбудителя 4-го уровня биобезопасности. В голове у нее пронеслось: «Вот дерьмо! И что теперь? У меня не обеззараженная перчатка с кровью Эболы. Господи. Какая здесь процедура? Что мне теперь делать?»

В шлюзе показалась синяя фигура Тони Джонсона, и она услышала шипение сопел. Он начал цикл очистки. Пройдет семь минут, прежде чем он сможет ответить на все вопросы.

Главный вопрос заключался в том, проникла ли кровь в рану через последнюю перчатку. Пять или десять частиц вируса Эбола, растворенных в капле крови, могут легко проскользнуть через отверстие в хирургической перчатке, и этого может быть достаточно, чтобы инфекция начала стремительно развиваться. Она может усиливаться сама по себе. Булавочное отверстие в перчатке может быть неразличимым на глаз. Нэнси подошла к раковине, сунула руку под кран, чтобы смыть кровь, и стояла так какое-то время. Вода уносила кровь в канализацию, где в нагретых резервуарах кипятились сточные воды.

Затем она стянула последнюю перчатку, осторожно держа ее за манжету. Ее правая рука была покрыта детской присыпкой, ногти короткие, без лака, без кольца, на костяшках пальцев шрамы от укуса козы, полученного в детстве, а на ладони – пластырь.

Она увидела кровь, смешанную с детской присыпкой.

Пожалуйста, пожалуйста, пусть это будет моя кровь.

Да, это была ее собственная кровь. Кровь просочилась из-под пластыря. Обезьяньей крови на руке не было.

Она сунула последнюю перчатку под кран. Текущая вода заполнила перчатку, и та раздулась, как воздушный шарик. Нэнси боялась внезапного появления струйки воды, брызнувшей из перчатки, предвестника утечки, признака того, что ее жизнь закончилась. Перчатка раздулась и держалась. Никакой протечки.

Ноги Нэнси вдруг задрожали. Она прислонилась к стене из шлакоблоков и сползла вниз, чувствуя себя так, словно ее ударили в живот. Она присела на «шляпную коробку», коробку биологической опасности, которую кто-то приспособил в качестве стула. Ноги отказались ей служить, она обмякла и прислонилась спиной к стене. Именно в таком положении Тони Джонсон нашел ее, когда вышел из шлюза.

В отчете об инциденте был сделан вывод, что майор Н. Джакс не подверглась воздействию вируса Эбола. Ее последняя перчатка осталась нетронутой, и поскольку считалось, что вирус передается через прямой контакт с кровью и жидкостями организма, не было никакой вероятности того, что оно попало в ее кровоток, даже если прорвалось сквозь ее скафандр. В тот вечер она поехала домой, спасшись от Тюряги только благодаря последней перчатке. Она чуть не заразилась лихорадкой Эбола от мертвой обезьяны, заразившейся от молодой женщины Майинги, которая подхватила ее от монахини, которая истекла кровью в джунглях Заира несколько лет назад.

В тот вечер она позвонила Джерри в Техас.

– Знаешь что? Сегодня у меня была небольшая проблема. Я была рядом с лихорадкой Эбола.

И она рассказала ему, что случилось. Он был потрясен.

– Черт возьми, Нэнси! Я же говорил тебе не связываться с этим вирусом Эбола! Эта гребаная Эбола!

И он разразился десятиминутной обличительной речью об опасности горячей работы в скафандре, особенно с лихорадкой Эбола. Она оставалась спокойной и не спорила с ним. Она поняла, что он не сердится на нее, а просто боится. Она позволила Джерри продолжать, и когда он уже начал успокаиваться, она сказала ему о своей уверенности в том, что все будет хорошо. Между тем он был удивлен, насколько спокойной казалась его жена. Он бы улетел домой в ту же ночь, если бы заметил у нее хоть малейший признак беспокойства.

Эксперименты с Эболой не увенчались успехом в том смысле, что лекарства не оказали никакого воздействия на вирус. Все зараженные обезьяны Джина Джонсона умирали независимо от того, какие лекарства им давали. Они все умерли. Вирус полностью уничтожил обезьян. Это был настоящий стиратель. Единственными выжившими в эксперименте были две контрольные обезьяны – здоровые, незараженные обезьяны, жившие в клетках напротив больных обезьян. Контрольные обезьяны не были заражены лихорадкой Эбола, и поэтому, как и ожидалось, они не заболели.

Затем, через две недели после инцидента с окровавленной перчаткой, в отделении Эболы произошло нечто пугающее. У двух здоровых обезьян появились красные глаза и потекла кровь из носа, их организм разрушился, и они истекли кровью.

Их не заражали намеренно вирусом Эбола, и они не приближались к больным обезьянам. От больных их отделял открытый пол.

Если здорового человека поместить по другую сторону комнаты от больного СПИДом, вирус, вызывающий СПИД, не сможет перемещаться по комнате по воздуху и заразить здорового человека. Но Эбола поплыла по комнате. Она двигалась быстро, решительно и неизвестным путем. Скорее всего, контрольные обезьяны вдохнули ее. «Она каким-то образом попала туда, – сказала мне Нэнси Джакс, рассказывая эту историю несколько лет спустя. – Обезьяны плюются и швыряются всякой всячиной. А когда смотрители моют клетки с помощью шлангов, может появиться аэрозоль из мелких капель. Вероятно, вирус был в выделениях, попавших в этот аэрозоль. Тогда-то я и узнала, что Эбола может распространяться по воздуху».

Река Эбола

Лето – осень 1976 года

Однажды, 6 июля 1976 года, в 500 милях к северо-западу от горы Элгон, в Южном Судане, у края центральноафриканского тропического леса, человек, известный охотникам за Эболой как Ю.Г., впал в шоковое состояние и умер от кровотечения из всех отверстий тела. Известны только его инициалы. Случай мистера Ю.Г. был первым выявленным, индексным случаем во время вспышки неизвестного вируса.

Мистер Ю.Г. работал кладовщиком на хлопчатобумажной фабрике в городе Нзара. Население Нзары выросло за последние годы: город пережил своего рода демографический взрыв, случившийся в экваториальных областях Земли. Жители этого района в Южном Судане – многочисленная народность занде. Земля занде – саванна, смешанная с прибрежным лесом, прекрасная земля, где акации растут по берегам сезонных рек. Африканские голуби садятся на деревья и издают протяжные крики. Земля между реками представляет собой море слоновой травы, вырастающей на десять футов в высоту. Если направиться на юг, к Заиру, земля поднимается и образует холмы, лес с берегов рек разрастается и превращается в закрытый полог, и появляется тропический лес. Земля вокруг города Нзара состояла из богатых плантаций тика, фруктовых деревьев и хлопка. Люди были бедны, но они много работали, растили большие семьи и придерживались своих племенных традиций.

Мистер Ю.Г. был служащим. Он работал за письменным столом в комнате, заваленной хлопчатобумажной тканью. На потолке комнаты рядом с его столом поселились летучие мыши. Если они и были заражены лихорадкой Эбола, никто не смог этого доказать. Вирус мог проникнуть на хлопчатобумажную фабрику каким-то неизвестным путем – например, с помощью насекомых, застрявших в хлопковых волокнах, или с помощью крыс, живших на фабрике. Или, возможно, вирус не имел никакого отношения к хлопчатобумажной фабрике, и мистер Ю.Г. заразился где-то еще. Он не пошел в больницу и умер в своей постели в семейном доме. Его семья устроила ему традиционные похороны занде и оставила его тело под насыпью камней на поляне, заросшей слоновой травой.

Его могилу не раз посещали врачи из Европы и Америки, желавшие увидеть ее и поразмыслить над ее значением, а также отдать дань уважения индексному случаю того, что позже стало известно как вспышка Эболы в Судане.

Сегодня его помнят как «тихого, ничем не примечательного человека». При жизни его никто не фотографировал, и никто, кажется, не помнит, как он выглядел. Даже в родном городе его не слишком хорошо знали. Говорят, что его брат был высоким и стройным, так что, возможно, он тоже был таким. Он прошел сквозь врата жизни не замеченным никем, кроме своей семьи и нескольких коллег. Он, возможно, ничего бы не значил, если бы не тот факт, что он был носителем.

Его болезнь начала копировать себя. Через несколько дней после его смерти у двоих других служащих, работавших за соседними столами в той же комнате, появились кровотечения, они впали в шок и умерли от массивных кровоизлияний из естественных отверстий тела. Один из убитых был популярным парнем, известным как П.Г. В отличие от тихого мистера Ю.Г., у него был широкий круг друзей, в том числе несколько любовниц. Он распространил вирус по всему городу. Вирус легко перепрыгивал с одного человека на другого, очевидно, через прикосновения и сексуальные контакты. Он быстро распространялся и легко приживался в людях. В Судане вирус прошел 16 циклов передачи от человека к человеку. Многих своих носителей он убил. Хотя смерть носителя не входит в интересы вируса, но, если он очень заразен и может достаточно быстро передаваться от одного носителя к другому, то на самом деле не имеет значения, что будет с предыдущим носителем, потому что вирус может набирать силу довольно долго, по крайней мере, до тех пор, пока не убьет большую часть популяции носителей. Большинство смертельных случаев лихорадки Эбола в Судане можно проследить по цепочкам инфекции до тихого мистера Ю.Г. От него появился горячий штамм, который едва не уничтожил все население Южного Судана. Штамм прожег город Нзара и добрался до города Мариди на востоке, где находилась больница.

Он обрушился на больницу, как бомба. Он терзал пациентов и тянулся, как цепочка взрывов, из больницы в семьи пациентов. Очевидно, медперсонал делал пациентам уколы грязными иглами. С помощью игл вирус быстро распространился по больнице, а затем поразил медицинский персонал. Характерной чертой смертельного, заразного и неизлечимого вируса является то, что он быстро затрагивает медицинский персонал. В некоторых случаях медицинская система может усилить вспышку, подобно линзе, фокусирующей солнечный свет на куче трута.

Вирус превратил больницу Мариди в морг. Пока он прыгал с койки на койку, убивая пациентов направо и налево, врачи начали замечать признаки психического расстройства, психоза, деперсонализации, зомбиподобного поведения. Некоторые из умирающих срывали с себя одежду и выбегали из больницы, голые и истекающие кровью, и бродили по улицам города в поисках своих домов, казалось, не понимая, что произошло и как они попали в такое состояние. Нет никаких сомнений в том, что Эбола повреждает мозг и вызывает психотическое слабоумие. Однако отделить повреждение мозга от последствий страха не так-то просто. Если вы попали в больницу, где люди растворяются в своих постелях, вы можете захотеть убежать, а если вы истекаете кровью и напуганы, вы можете снять одежду, и люди могут подумать, что вы сошли с ума.

Суданский штамм Эболы был более чем в два раза более смертоносным, чем марбургский вирус – его летальность составила 50 %. То есть добрая половина людей, столкнувшихся с ним, в итоге умерла, причем быстро. Точно такой же уровень смертности наблюдался при черной чуме в Средние века. Если бы суданский эболавирус сумел вырваться из Центральной Африки, он мог бы через несколько недель проникнуть в Хартум, еще через несколько недель – добраться до Каира, а оттуда бы перебрался в Афины, Нью-Йорк, Париж, Лондон, Сингапур – он бы распространился по всей планете. Однако этого так и не произошло, и кризис в Судане прошел незамеченным для всего мира. То, что произошло в Судане, можно сравнить с секретным взрывом атомной бомбы. Если человеческая раса и была близка к крупной биологической катастрофе, мы об этом так и не узнали.

По неясным причинам вспышка прекратилась, и вирус исчез. Эпицентром стала больница в Мариди. Когда вирус опустошил больницу, выжившие медики запаниковали и убежали в буш. Это было, вероятно, самое мудрое решение и самое лучшее, что могло случиться, потому что благодаря этому перестали использоваться грязные иглы, и больница опустела, что помогло разорвать цепь инфекции.

Существовала еще одна возможная причина исчезновения суданского эболавируса. Он был слишком горячим. Он убивал людей так быстро, что им не хватало времени, чтобы заразить других, прежде чем они умрут. Кроме того, вирус не передавался воздушно-капельным путем. Он был не настолько заразен, чтобы вызвать полномасштабную катастрофу. Он путешествовал в крови, а истекающая кровью жертва не прикасалась к множеству других людей перед смертью, и поэтому у вируса было не так много шансов попасть к новому носителю. Если бы люди выкашливали вирус в воздух… это была бы совсем другая история. В любом случае суданский эболавирус уничтожил в Центральной Африке несколько сотен человек так же, как огонь пожирает кучу соломы – пока пламя не догорит в центре и не превратится в кучу пепла, – вместо того чтобы тлеть по всей планете, как это сделал СПИД, похожий на пожар в угольной шахте, который невозможно потушить. Вирус Эбола в своем суданском воплощении отступил в самое сердце буша, где, несомненно, живет и по сей день, и находится в каком-то неизвестном хозяине, способный менять свою форму, способный мутировать и становиться новым, с потенциалом поразить человеческий вид в новой форме.

Через два месяца после суданской вспышки – это было в начале сентября 1976 года – еще более смертоносный филовирус появился в 500 милях к западу, в районе Северного Заира, называемого регионом Бумба, в области тропического дождевого леса, полного разбросанных деревень и пересеченного рекой Эбола. Штамм заирского эболавируса был почти вдвое более смертоносным, чем суданский вирус. Казалось, он возник из безмолвия неумолимой силы, задумавшейся над непостижимым намерением. По сей день первый случай заболевания человека заирской лихорадкой Эбола так и не был выявлен.

В первых числах сентября какой-то неизвестный человек, который, вероятно, жил где-то к югу от реки Эбола, возможно, прикоснулся к чему-то кровавому. Это могло быть мясо обезьяны – люди в тех местах охотятся на обезьян и едят их – или мясо какого-нибудь другого животного, например слона или летучей мыши. Или, возможно, человек дотронулся до раздавленного насекомого, или, возможно, его укусил паук. Каким бы ни был первоначальный носитель вируса, похоже, что контакт крови с кровью в тропическом лесу позволил вирусу проникнуть в мир людей. Портал в человеческую расу вполне мог быть порезом на руке этого неизвестного человека.

Вирус обнаружился в госпитале миссии Ямбуку, клинике в северной части страны, управляемой бельгийскими монахинями. Больница была сборищем гофрированных жестяных крыш и побеленных бетонных стен, стоявших в лесу рядом с церковью, где звонили колокола и слышались звуки гимнов и слова высокой мессы, произносимые на языке банту. По соседству люди стояли в очереди в клинику и дрожали от малярии, ожидая, пока монахиня сделает им инъекцию лекарства, от которого они почувствуют себя лучше.

В миссии в Ямбуку также была школа для детей. В конце августа учитель из школы и несколько его друзей отправились на каникулы в северную часть Заира. Для путешествия они позаимствовали у миссии Land Rover и исследовали местность, направляясь на север, медленно двигаясь по изрытым колеями дорогам, без сомнения, время от времени застревая в грязи, как это бывает, когда пытаешься проехать через Заир. Тропинка представляла собой в основном пешеходную дорожку, окруженную пологом деревьев, и всегда была в тени, как будто они ехали по туннелю. В конце концов они добрались до реки Эбола, переправились через нее на пароме и продолжили путь на север. У реки Обанги они остановились на придорожном рынке, где учитель купил свежее мясо антилопы, а один из его друзей только что убитую обезьяну и положил ее на заднее сиденье Land Rover. Любой из друзей мог держать обезьяну или мясо антилопы, пока они тряслись в Land Rover.

Когда школьный учитель вернулся домой, его жена приготовила тушеное мясо антилопы, и все члены семьи съели его. На следующее утро он почувствовал себя нехорошо, и поэтому, прежде чем ехать на работу в школу, он заехал в больницу Ямбуку, расположенную по другую сторону церкви, чтобы получить у монахинь инъекцию лекарства.

В начале каждого дня монахини в больнице Ямбуку раскладывали на столе пять шприцев для подкожных инъекций и весь день делали пациентам уколы. Они использовали по пять игл в день для инъекций сотням людей в амбулатории и в родильном отделении. Монахини и персонал иногда после уколов ополаскивали иглы в кастрюле с теплой водой, чтобы удалить с игл кровь, но чаще они переходили от укола к уколу, не ополаскивая иглу, переходя от руки к руке, смешивая кровь с кровью. Поскольку вирус Эбола обладает высокой инфекционной активностью и всего лишь пять или десять частиц вируса при контакте с кровью могут вызвать чрезмерную амплификацию в новом хозяине, у вируса была отличная возможность для распространения.

Через несколько дней после того как школьному учителю сделали укол, у него проявилась заирская лихорадка Эбола. Это был первый известный случай заболевания лихорадкой Эбола в Заире, но он вполне мог заразиться вирусом от грязной иглы во время инъекции в больнице, а это означает, что кто-то другой, зараженный эболавирусом, мог посетить больницу и в этот же день получить инъекцию этой же иглой, которая затем была использована на школьном учителе.

Этот неизвестный, вероятно, стоял в очереди на инъекцию прямо перед учителем. Этот человек мог положить начало вспышке Эболы в Заире. Как и в Судане, появление формы жизни, которая теоретически могла бы обойти всю Землю, началось с одного инфицированного человека.

Вирус появился одновременно в 55 деревнях, окружающих больницу. Сначала он убивал людей, получивших инъекции, а затем перемещался по семьям, убивая членов семьи, особенно женщин, которые в Африке готовят мертвых к погребению. Он пронесся по всему медицинскому персоналу больницы Ямбуку, убив большую часть медсестер, а затем поразил бельгийских монахинь. Первой монахиней, заразившейся Эболой, была акушерка, принявшая мертвого ребенка. Мать умирала от лихорадки Эбола и передала вирус своему еще не родившемуся ребенку. Плод, очевидно, разрушился и истек кровью в утробе матери. У женщины случился самопроизвольный аборт, и монахиня, которая помогала при этих гротескных родах, испачкала руки в крови. Кровь матери и плода была невероятно заразной, а у монахини, должно быть, была небольшая рана или порез на коже рук. У нее развилась взрывоопасная инфекция, и через пять дней она умерла.

В больнице Ямбуку жила монахиня, известная сегодня как сестра М.Е. Она тяжело заболела из-за эпидемии, l’epidemie, как ее стали называть. Священник из Ямбуку решил отвезти ее в город Киншасу, столицу Заира, где условия лечения были лучше. Он и еще одна монахиня, сестра Э.Р., на Land Rover отвезли сестру М.Е. в город Бумба, скопище шлакоблоков и деревянных лачуг, которые теснились у реки Конго. Они отправились на аэродром в Бумбе и наняли небольшой самолет, чтобы долететь до Киншасы, а когда добрались до города, то отвезли сестру М.Е. в больницу Нгалиема, частную клинику, управляемую шведскими медсестрами, где ей предоставили отдельную палату. Там она пережила свои мучения и отдала душу Христу.

Заирский эболавирус поражает все органы и ткани человеческого тела, кроме скелетных мышц и костей. Это идеальный паразит, потому что он превращает практически каждую часть тела в переваренную слизь вирусных частиц. Семь загадочных белков, которые, собравшись вместе, составляют частицу вируса Эбола, работают как безжалостная машина, молекулярная акула, и они поглощают тело, пока вирус копируется. В кровотоке начинают появляться небольшие сгустки крови, кровь густеет и ее ток замедляется, и сгустки начинают прилипать к стенкам кровеносных сосудов. Это называется цементированием, потому что сгустки сливаются в мозаику. Мозаика сгущается и создает больше сгустков, которые дрейфуют через кровоток в маленькие капилляры, где застревают. Из-за этого перекрывается кровоснабжение различных частей тела, приводя к появлению мертвых пятен в мозге, печени, почках, легких, кишечнике, яичках, тканях груди (как у мужчин, так и у женщин) и во всей коже. На коже появляются красные пятна, называемые петехиями, которые представляют собой кровоизлияния под кожей. Эбола атакует соединительную ткань с особой свирепостью; она размножается в коллагене, главном составляющем белке ткани, соединяющей органы между собой. (Семь белков Эболы каким-то образом поглощают структурные белки организма.) Таким образом, коллаген в организме превращается в кашицу, а нижние слои кожи отмирают и разжижаются. Кожа покрывается множеством крошечных белых волдырей вперемежку с красными пятнами, известными как макулопапулярная сыпь. Эту сыпь сравнивают с пудингом из тапиоки. На коже появляются спонтанные разрывы, и из них льется геморрагическая кровь. Красные пятна на коже растут, распространяются и сливаются, превращаясь в огромные спонтанные синяки, а кожа становится мягкой и мясистой и может оторваться, если на нее хотя бы немного надавить. Изо рта идет кровь, кровоточат десны, могут быть кровоизлияния из слюнных желез – кровоточит буквально каждое отверстие в теле, независимо от того, насколько оно маленькое. Поверхность языка становится ярко-красной, а затем отваливается и проглатывается или выплевывается. Говорят, что терять поверхность языка невероятно больно. Приступы черной рвоты также могут оторвать кожу языка. Задняя стенка горла и слизистая оболочка дыхательного горла также могут отслоиться, и мертвая ткань скользит вниз по дыхательному горлу в легкие или откашливается с мокротой. Сердце кровоточит внутрь себя; сердечная мышца размягчается, и в камерах происходят кровоизлияния. Когда сердце бьется, кровь выдавливается из сердечной мышцы и заполняет грудную полость. Мозг засоряется мертвыми кровяными клетками, это состояние известно как слипание мозга. Эбола поражает оболочку глазного яблока, и глаза могут наполниться кровью: от этого можно потерять зрение. Капельки крови выступают на веках: можно плакать кровью. Кровь из глаз стекает по щекам и отказывается сворачиваться. Может произойти инсульт полушария мозга, при котором парализуется вся сторона тела, что в случае лихорадки Эбола неизбежно приводит к летальному исходу. Даже тогда, когда внутренние органы забиваются свернувшейся кровью, кровь, вытекающая из тела, не может свернуться; она напоминает сыворотку, которую выжимают из творога. В крови отсутствуют свертывающие факторы. Если поместить жидкую кровь с эболавирусом в пробирку и рассмотреть ее, вы увидите, что кровь разрушена. Красные клетки сломаны и мертвы. Кровь выглядит так, будто ее измельчили в электрическом блендере.

Эбола убивает большое количество тканей, пока хозяин еще жив. Она вызывает ползучий пятнистый некроз, который распространяется по всем внутренним органам. Печень вздувается и желтеет, начинает разжижаться, а затем распадается на части. Трещины проходят по всей печени и глубоко внутри нее, и она полностью умирает и гниет. Почки забиваются сгустками крови и мертвыми клетками и перестают функционировать. Когда они отказывают, невыведенная моча отравляет кровь. Селезенка превращается в огромный плотный сгусток крови размером с бейсбольный мяч. Кишечник может полностью наполниться кровью. Слизистая оболочка кишечника отмирает и отслаивается в просвет кишечника, откуда она исторгается вместе с большим количеством крови. У мужчин раздуваются и становятся черно-синими яички, сперма заражается Эболой, и может появиться кровотечение из сосков. У женщин половые губы становятся синими, бледными и выпуклыми, и может наблюдаться массивное вагинальное кровотечение. Для беременной женщины вирус катастрофичен: происходит самопроизвольный аборт, и ребенок обычно заражается вирусом Эбола, рождаясь с красными глазами и кровоточащим носом.

Эбола разрушает мозг сильнее, чем Марбург, и жертвы Эболы нередко во время завершающего этапа впадают в эпилептические конвульсии. Конвульсии – это генерализованные сильнейшие судороги: все тело дергается и трясется, руки и ноги дергаются, а глаза, иногда кровоточащие, закатываются внутрь. Человек с тремором и в конвульсиях может измазать или забрызгать кровью все вокруг. Возможно, это эпилептическое разбрызгивание крови является одной из стратегий успеха Эболы: она заставляет умирающую жертву биться в яростных припадках, повсюду разбрызгивая кровь и давая таким образом вирусу шанс перейти к новому носителю – своего рода передача через размазывание.

Эбола (как и Марбург) размножается так быстро и мощно, что инфицированные клетки организма становятся похожими на кристаллы из вирусных частиц, собранных в блоки. Эти кристаллы – выводки вируса, готовящиеся вылупиться из клетки. Они известны как кирпичи. Кирпичи, или кристаллы, сначала появляются около центра клетки, а затем мигрируют к поверхности. Когда кристалл достигает клеточной стенки, он распадается на сотни отдельных вирусных частиц, которые, подобно волосам, прорастают сквозь клеточную стенку и уплывают в кровоток носителя. Вылупившиеся частицы Эболы цепляются за любые клетки организма, попадают внутрь них и продолжают размножаться. Они размножаются до тех пор, пока участки ткани по всему телу не заполняются кристаллоидами, из которых вылупляются все новые и новые частицы Эболы. Эти частицы попадают в кровоток, и усиление неумолимо продолжается, пока в капле крови носителя не окажется 100 млн отдельных вирусных частиц.

После смерти труп внезапно разрушается: внутренние органы, которые были мертвы или частично мертвы в течение нескольких дней, уже начали растворяться, и происходит своего рода шоковое расплавление. Соединительная ткань, кожа и органы трупа, уже усеянные мертвыми пятнами, нагретые лихорадкой и поврежденные шоком, начинают разжижаться, и вытекающие из трупа жидкости насыщаются частицами вируса Эбола.

Когда все было кончено, пол, стул и стены в больничной палате сестры М.Е. были залиты кровью. Один из тех, кто видел комнату, сказал мне, что после того как ее тело увезли на похороны (завернутое во множество простыней), никто в больнице не осмеливался войти в палату, чтобы убраться в ней. Медсестры и врачи не хотели прикасаться к крови на стенах и откровенно боялись вдыхать воздух в палате. Поэтому комната была закрыта и заперта на ключ, и так продолжалось несколько дней. То, как палата выглядела после смерти монахини, могло вызвать в некоторых умах один или два вопроса о природе Высшего Существа, а для людей, не склонных к теологии, кровь на стенах могла служить напоминанием о сущности природы.

Никто не знал, что убило монахиню, но было ясно, что это был размножающийся агент, а признаки и симптомы болезни непросто было спокойно воспринимать. Спокойствию не способствовали и доходившие из джунглей слухи о том, что целые деревни выше по течению реки Конго вымирают. Эти слухи не были правдой. Вирус поражал семьи выборочно, но никто этого не понимал, потому что поток новостей с верховьев реки был перекрыт. Врачи больницы в Киншасе исследовали случай монахини и заподозрили, что причиной ее смерти мог стать марбургский агент или что-то подобное ему.

Затем у сестры Э.Р., монахини, сопровождавшей сестру М.Е. на пути в Бумбу и в полете до Киншасы, проявилась l’epidemie. Ее поместили в отдельную палату в больнице, где она начала умирать с теми же признаками и симптомами, которые предшествовали смерти сестры М.Е.

В больнице Нгалимы работала молодая медсестра по имени Майинга Н. (ее имя было Майинга, а фамилия – Н.). Медсестра Майинга ухаживала за сестрой М.Е., когда та умирала в окровавленной комнате. Кровь или черная рвота монахини могла попасть на нее. В любом случае у медсестры Майинги появились головная боль и усталость. Она знала, что заболевает, но не хотела признаваться себе в этом. Она происходила из бедной, но честолюбивой семьи и получила стипендию, чтобы поступить в колледж в Европе. Ее беспокоила вероятность того, что, если она заболеет, ей не разрешат выехать за границу. Когда у нее разболелась голова, она оставила работу в больнице и исчезла. Она пропала из виду на два дня. Все это время она ездила в город, надеясь получить разрешение на поездку до того, как ей станет плохо. В первый день своего исчезновения – это было 12 октября 1976 года – она провела целый день в очередях в офисах заирского Министерства иностранных дел, пытаясь привести в порядок свои бумаги.

На следующий день, 13 октября, ей стало хуже, но, вместо того чтобы сообщить об этом на работу, она снова отправилась в город. На этот раз она взяла такси до самой большой больницы в Киншасе – госпиталя Мама Йемо. Теперь, когда головная боль стала невыносимой, а боль в животе усилилась, она, должно быть, ужасно испугалась. Почему она не обратилась в больницу Нгалима, где работала и где врачи могли бы о ней позаботиться? Должно быть, это был случай психологического отрицания. Она не хотела признаваться даже самой себе, что заразилась. Может быть, она надеялась, что подхватила малярию. Поэтому она отправилась в госпиталь Мама Йемо, последнее пристанище для городской бедноты, и провела несколько часов в приемном покое, набитом оборванцами и детьми.

Я представляю ее себе – медсестру Майингу, источник вируса в холодильниках армии Соединенных Штатов. Это была приятная, спокойная, красивая молодая африканка лет двадцати, в расцвете сил, с будущим и мечтами, надеющаяся, что с ней не произойдет то, что на самом деле случилось. Говорят, что родители очень любили ее, что она была для них зеницей ока. Теперь она сидит в палате скорой помощи в Мама Йемо среди больных малярией, среди оборванных детей с раздутыми животами, и никто не обращает на нее внимания, потому что у нее только головная боль и красные глаза. Возможно, глаза у нее покраснели от слез. Врач делает ей укол от малярии и говорит, что с такой болезнью она должна быть в карантине. Но в карантинном отделении госпиталя Мама Йемо нет места, поэтому она выходит из больницы и ловит еще одно такси. Она просит водителя отвезти ее в другую больницу, в университетскую больницу, где, возможно, врачи смогут ее вылечить. Но когда она приезжает в университетскую больницу, врачам не удается найти у нее ничего плохого, кроме, возможно, каких-то признаков малярии. Ее головная боль усиливается. Она сидит в приемной этой больницы, и когда я пытаюсь представить ее там, я почти уверен, что она плачет. Наконец она делает единственное, что ей остается. Она возвращается в больницу Нгалиема и просит принять ее в качестве пациента. Ее поместили в отдельную комнату, и там она впала в летаргию, а лицо ее застыло в маске.

Из леса просачивались вести о вирусе и о том, что он делает с людьми, и теперь слух о том, что больная медсестра бродила по Киншасе в течение двух дней, встречаясь лицом к лицу со многими людьми в переполненных комнатах и общественных местах, вызвал в городе панику. Новость распространилась сначала по всей миссии, через государственных служащих и среди дипломатов на коктейлях, и, наконец, слухи начали доходить до Европы. Когда эта история дошла до офисов Всемирной организации здравоохранения в Женеве, там началась полномасштабная тревога. Те, кто в то время был там, говорили, что страх ощущался в коридорах и что директор явно выглядел потрясенным. Сестра Майинга, казалось, была вектором взрывной цепи смертельной передачи инфекции в переполненном городе третьего мира с населением 2 млн человек. Чиновники ВОЗ начали опасаться, что медсестра Майинга станет разносчиком всемирной чумы. Европейские правительства намеревались заблокировать полеты из Киншасы. Тот факт, что один инфицированный человек бродил по городу в течение двух дней, хотя должен был быть изолирован в больничной палате, начал выглядеть как событие, угрожающее виду.

Президент Мобуту Сесе Секо, верховный лидер Заира, отдал приказ войскам. Он расставил солдат вокруг госпиталя Нгалиема с приказом не впускать и не выпускать никого, кроме врачей. Большая часть медицинского персонала была помещена в карантин внутри госпиталя, и солдаты следили за тем, чтобы карантин соблюдался. Президент Мобуту также приказал армейским частям оцепить зону Бумба блокпостами и расстреливать всех, кто попытается выйти. Главной связью Бумбы с внешним миром была река Конго. Капитаны речных судов к этому времени уже прослышали о вирусе и отказывались останавливать свои лодки где бы то ни было вдоль реки в Бумбе, несмотря на мольбы людей с берегов. Затем вся радиосвязь с Бумбой была потеряна. Никто не знал, что происходит выше по реке, кто умирает, что делает вирус. Бумба исчезла с лица земли, превратившись в безмолвное сердце тьмы.

Когда первая монахиня, умершая в больнице Нгалиема, сестра М.Е., лежала при смерти, врачи решили сделать ей так называемую агональную биопсию. Это быстрое взятие образцов тканей, сделанное ближе к моменту смерти, а не полное вскрытие. Она была членом религиозного ордена, запрещающего вскрытия, но врачи очень хотели знать, что происходит внутри нее. Когда монахиню охватили смертельный шок и конвульсии, врачи ввели иглу в верхнюю часть живота и высосали некоторое количество тканей печени. Ее печень начала разжижаться, и игла была большой. Изрядное количество ткани печени монахини поднялось вверх по игле и заполнило шприц для биопсии. Возможно, именно во время этой предсмертной манипуляции ее кровь брызнула на стены. Врачи также взяли несколько образцов крови из ее руки и поместили их в стеклянные пробирки. Кровь монахини была невероятно ценна, поскольку содержала неизвестный горячий агент.

Кровь доставили в национальную лабораторию Бельгии и в английскую национальную лабораторию, Микробиологическое исследовательское учреждение в Портон-Дауне, графство Уилтшир. Ученые обеих лабораторий бросились на поиски агента. Тем временем в Центре по контролю заболеваний в Атланте (Centers for Disease Control and Prevention, CDC), штат Джорджия, ученые чувствовали себя обделенными и все еще пытались заполучить немного крови монахини, делая телефонные звонки в Африку и Европу, умоляя дать им образцы.

Одно из отделений CDC занимается неизвестными появляющимися вирусами. Оно называется отделением особых патогенов. В 1976 году во время вспышки болезни в Заире филиалом руководил врач по имени Карл М. Джонсон, охотник за вирусами, родиной которого были дождевые леса Центральной и Южной Америки. (Он не связан ни с Джином Джонсоном, гражданским охотником за вирусами, ни с подполковником Тони Джонсоном, патологом.) Карл Джонсон и его коллеги из CDC почти ничего не слышали о происшествиях выше по реке в Заире – они знали только то, что люди в Заире умирали от «лихорадки» с «генерализованными симптомами» – никаких подробностей не поступало ни из буша, ни из больницы, где только что умерла монахиня. И все же это звучало достаточно плохо. Джонсон позвонил своему другу в английскую лабораторию в Портон-Дауне и, по слухам, сказал ему: «Если у вас есть хоть капля крови этой монахини, мы хотели бы взглянуть на нее». Англичанин согласился послать ему ее, и то, что он отправил, было буквально отбросами.

Кровь монахини поступила в CDC в стеклянных пробирках в коробке, заполненной сухим льдом. Пробирки во время транспортировки были повреждены, и цельная, гнилая кровь протекла внутри коробки. Вирусолог Патриция Уэбб, которая в то время была замужем за Джонсоном, открыла коробку. Она обнаружила, что упаковка была липкой от крови. Кровь была похожа на смолу. Она была черной и густой, похожей на турецкий кофе. Патриция надела резиновые перчатки, но, кроме того, не принимала никаких особых мер предосторожности при обращении с кровью. С помощью нескольких ватных шариков она смогла собрать немного черной материи, а затем, сжав вату пальцами, выдавила несколько капель, ровно столько, чтобы хватило для ее анализа на вирусы.

Патриция Уэбб поместила несколько капель черной крови в колбы с обезьяньими клетками, и вскоре клетки заболели и начали умирать – они лопались. Неизвестный агент оказался способен заражать клетки обезьян и взрывать их.

Другим врачом CDC, работавшим над неизвестным вирусом, был Фредерик А. Мерфи, вирусолог, который помог идентифицировать марбургский вирус. Он был и остается одним из ведущих мировых электронно-микроскопических фотографов вирусов. (Его фотографии вирусов выставлены в художественных музеях.) Мерфи захотелось поближе взглянуть на эти умирающие клетки, чтобы понять, сможет ли он сфотографировать вирус в них. 13 октября – в тот же день, когда медсестра Майинга сидела в приемном покое больницы в Киншасе – он поместил каплю жидкости из клеток на маленький экран, дал ей высохнуть и вставил в свой электронный микроскоп, чтобы посмотреть, что происходит с жидкостью.

Он не мог поверить своим глазам. Образец был переполнен вирусными частицами. Высохшая жидкость была пронизана чем-то похожим на веревки. Его дыхание замерло в горле. «Марбург», – подумал он. Ему казалось, что он смотрит на марбургский вирус.

Мерфи резко встал, чувствуя себя странно. Лаборатория, где он готовил эти образцы, была горячей. Горячей, словно сам ад. Он вышел из комнаты с микроскопом, закрыл за собой дверь и поспешил по коридору в лабораторию, где работал с материалом. Он достал бутылку отбеливателя «Хлорокс» и вымыл комнату сверху донизу, вымыл столешницы и раковины, все, что было, отбеливателем. Он тщательно проверил все. Закончив, он нашел Патрицию Уэбб и рассказал ей о том, что видел в микроскоп. Она позвонила мужу и сказала: «Карл, тебе лучше поскорее приехать в лабораторию. Фред посмотрел образец, и в нем черви».

Глядя на червей, они пытались классифицировать их формы. Они увидели змей, косички, ветвистые, раздвоенные объекты, похожие на букву Y, и они заметили загогулины, похожие на строчную g, загибающиеся буквой U, и хитрые завитки-шестерки. Они также заметили классическую форму, которая получила название пастушьего крюка. Другие эксперты по Эболе назвали эту петлю рым-болтом – по названию болта, который можно найти в хозяйственном магазине. Также она напоминала Cheerio – зерновые хлопья-колечки с длинным хвостом.

На следующий день Патриция Уэбб провела несколько тестов вируса и обнаружила, что он не реагирует ни на один из анализов для Марбурга или любого другого известного вируса. Следовательно, это был неизвестный агент, новый вирус. Она и ее коллеги выделили штамм и показали, что это что-то новое. Они заслужили право дать организму имя. Карл Джонсон назвал его Эбола.

Карл Джонсон с тех пор ушел из CDC и теперь проводит большую часть времени, ловя на удочку форель в Монтане. Он консультирует по различным вопросам, в том числе по проектированию горячих зон под давлением. Я узнал, что с ним можно связаться по номеру факса в Биг-Скай, штат Монтана, и отправил ему факс. В нем я сказал, что был очарован вирусом Эбола. Факс был получен, но ответа не последовало. Поэтому я выждал день, а потом отправил ему еще один факс. И снова молчание. Он, должно быть, был слишком занят рыбной ловлей, чтобы ответить. После того как я оставил надежду, мой факс внезапно выдал этот ответ.

Мистеру Престону:

«Очарование» – это не то слово, которым можно назвать мои чувства к Эболе, если только вы не имеете в виду ощущение, которое возникает при взгляде в глаза раскачивающейся угрожающей кобры. Как насчет «перепуган до чертиков»?

Через два дня после того, как он и его коллеги впервые выделили вирус Эбола, Карл Джонсон отправился в Африку в компании двух других докторов CDC и 17 коробок оборудования, чтобы попытаться организовать мероприятия по остановке вируса в Заире и Судане (вспышка в Судане все еще продолжалась). Сначала они вылетели в Женеву, чтобы связаться со Всемирной организацией здравоохранения, где обнаружили, что ВОЗ очень мало знает об этих вспышках. Поэтому врачи CDC собрали свое оборудование и упаковали еще несколько коробок, готовясь отправиться в Женевский аэропорт, откуда они должны были вылететь в Африку. Но потом, в самый последний момент, один из докторов запаниковал. Говорят, что он был назначен для поездки в Судан, и говорят, что он боялся двигаться дальше. В этом не было ничего необычного. Карл Джонсон объяснил мне: «Я видел, как молодые врачи буквально бежали от этих геморрагических вирусов. Они не могут работать в разгар эпидемии. Они отказываются выходить из самолета».

Джонсон, один из первооткрывателей вируса Эбола, предпочитал говорить об этих событиях во время рыбалки. («Приоритеты следует расставлять четко», – объяснил он мне.) Поэтому я вылетел в Монтану и провел с ним пару дней, ловя коричневую форель на реке Бигхорн. Был октябрь, погода стояла ясная и теплая, тополя вдоль берегов пожелтели и трепетали на южном ветру. Стоя по пояс в изменчивой глади реки, в темных очках, с сигаретой, свисающей из угла рта, и удочкой в руке, Джонсон забросил удочку вверх по течению. Это был худощавый бородатый человек с негромким голосом, к которому приходилось прислушиваться на ветру. Он – великая фигура в истории охоты на вирусы, он обнаружил и назвал некоторые из самых опасных форм жизни на планете.

– Я так рад, что природа не безобидна, – заметил он. Он изучил воду, сделал шаг вниз по течению и снова забросил удочку. – Но в такой день, как сегодня, мы можем притвориться, что природа добра. У всех монстров и тварей бывают приятные моменты.

– Что произошло в Заире? – спросил я.

– Когда мы добрались до Киншасы, там был настоящий сумасшедший дом, – сказал он. – Из Бумбы не поступало никаких новостей, радиосвязи не было. Мы знали, что там было плохо, и мы знали, что имеем дело с чем-то новым. Мы не знали, может ли вирус распространяться каплями в воздухе, что-то вроде гриппа. Если бы Эбола легко распространялась по воздуху, то сегодня мир был бы совсем другим.

– Насколько другим?

– Нас было бы намного меньше. Было бы чрезвычайно трудно сдержать этот вирус, если бы он имел какой-либо важный респираторный компонент. Я понял, что, если Эбола – это «штамм Андромеды», невероятно смертоносный и распространяющийся воздушно-капельным путем, то в любом случае в мире не будет безопасного места. Лучше уж работать в эпицентре, чем подхватить инфекцию в Лондонской опере.

– Вы беспокоились о событии, угрожающем всему виду?

Он посмотрел на меня.

– Что, черт возьми, вы имеете в виду?

– Я имею в виду вирус, который уничтожает нас.

– Ну, я думаю, что это возможно. Конечно, этого еще не случилось. Я не волнуюсь. Скорее всего, это вирус, который сократит нас на 90 %.

– Убьет девять человек из десяти? И вас это не беспокоит?

На его лице появилось выражение загадочного веселья.

– Вирус может принести пользу виду, проредив его, – ответил он.

Воздух прорезал крик. Он звучал не по-человечески.

Джонсон оторвал взгляд от воды и огляделся.

– Слышите этого фазана? Вот что мне нравится в реке Бигхорн, – сказал он.

– Вы находите вирусы красивыми?

– О да, – ответил он тихо. – Разве не правда, что если смотреть в глаза кобры, то у страха есть и другая сторона? Страх уходит, когда начинаешь видеть сущность красоты. Смотреть на Эболу под электронным микроскопом – все равно что смотреть на великолепный ледяной замок. Эта штука холодная. Такая абсолютно чистая.

Он удачно закинул удочку, и наживку затянуло в поток.

Карл Джонсон стал руководителем международной группы ВОЗ, собранной в Киншасе.

Другой врач, Джоэл Бреман, летевший в Заир вместе с Джонсоном, стал членом экспедиционной группы, которая поднялась на борт самолета, направлявшегося во внутренние районы страны, чтобы посмотреть, что происходит в Бумбе. Это был военно-транспортный самолет С-130 «Буффало» американского производства, принадлежавший Военно-воздушным силам Заира. Это был личный самолет президента Мобуту, оснащенный леопардовыми сиденьями, раскладными кроватями и баром, нечто вроде летающего президентского дворца, обычно возившего президента и его семью на каникулы в Швейцарию, но теперь он доставил команду ВОЗ в горячую зону, следуя вдоль реки Конго на северо-восток. Они сидели на креслах из леопардовой шкуры и смотрели в окно на бесконечные участки тропического леса и коричневой реки, на безликое одеяло, изредка разрываемое блеском заводи или скоплением круглых хижин, нанизанных, как бусины, на едва заметную дорогу или тропинку. Прислонившись к окну и наблюдая за тем, как простираются просторы Африки, Бреман пришел в ужас от того, что ему придется спуститься на землю. Он был в безопасности в воздухе, высоко над неизмеримым лесом, но там, внизу… до него начало доходить, что он едет в Бумбу умирать. Недавно он получил назначение в Мичиган в качестве эпидемиолога штата, и вдруг его вызвали в Африку. Он оставил жену дома, в Мичигане, с двумя детьми, и начал подозревать, что больше никогда их не увидит. Он захватил с собой дорожную сумку с зубной щеткой и постарался уложить в нее несколько бумажных хирургических масок, несколько халатов и резиновые перчатки. У него не было подходящего оборудования для работы с горячим агентом. «Буффало» пошел на снижение, и показался город Бумба, гниющий тропический порт, раскинувшийся вдоль реки Конго.

«Буффало» приземлился на взлетно-посадочной полосе за городом. Заирский экипаж самолета был напуган, боялся дышать, и они оставили пропеллеры работать на холостом ходу, пока спускали врачей по трапу и вытаскивали за ними сумки. Врачи остались на взлетно-посадочной полосе, а «Буффало» набрал скорость и взлетел.

В городе они встретились с губернатором области Бумба. Местный политик был в отчаянии. Он оказался словно в глубокой воде, смыкающейся над головой.

– Дела у нас очень плохи, – сказал он врачам. – Мы не можем достать ни соли, ни сахара. Его голос дрожал от рыданий, когда он добавил: «Мы даже не смогли достать пива».

Бельгийский врач в команде знал, как справиться с этой ситуацией. Театральным жестом он положил на стол черную сумку пилота авиакомпании. Затем он перевернул сумку вверх дном, и из нее выпали пачки денег, образовав внушительную кучу.

– Губернатор, возможно, это немного улучшит ситуацию? – сказал он.

– Что ты делаешь? – обратился Бреман к бельгийцу.

Бельгиец пожал плечами.

– Поверьте, здесь все делается именно так.

Губернатор собрал деньги и пообещал полное содействие вместе со всеми обширными правительственными ресурсами, имевшимися в его распоряжении, и одолжил им два Land Rover.

Они двинулись на север, к реке Эбола.

Был сезон дождей, и «дорога» представляла собой цепочку грязевых ям, прорезанных бегущими ручьями. Ревя двигателями, вращая колесами, они двигались по лесу со скоростью пешехода под непрерывным дождем и невыносимой жарой. Время от времени на пути встречались деревни, и у каждой из них они натыкались на блокпост из поваленных деревьев. Имея многовековой опыт борьбы с вирусом оспы, деревенские старейшины разработали собственные методы борьбы с этим вирусом в соответствии с полученной ими мудростью, которая заключалась в том, чтобы отрезать свои деревни от мира для защиты своего народа от свирепствующей чумы. Это был обратный карантин, древняя практика в Африке, когда деревня запирается от чужаков во время болезни и прогоняет тех, кто появляется снаружи.

– Кто вы такие? Что вы делаете? – кричали они Land Rover из-за баррикады.

– Мы врачи! Мы идем на помощь!

В конце концов люди убирали деревья, и команда углублялась в лес. За долгий и отчаянный день путешествия они прошли 50 миль от реки Конго и наконец ближе к вечеру подошли к ряду круглых африканских домов. За домами посреди леса стояла белая церковь. Возле церкви было два футбольных поля, а в середине одного из них они заметили кучу обгоревших матрасов. Пройдя еще 200 ярдов, они подошли к госпиталю миссии Ямбуку – комплексу низких побеленных бетонных зданий с гофрированными жестяными крышами.

Здесь было тихо, как в могиле, и, казалось, не было никого. Кровати были железные или деревянные, без матрасов: пропитанные кровью матрасы сожгли на футбольном поле – и полы были чистыми, безупречно чистыми, тщательно вымытыми. Команда обнаружила трех выживших монахинь и одного священника, а также нескольких преданных африканских медсестер. Они убрали беспорядок после того, как вирус уничтожил всех остальных, и теперь были заняты тем, что распыляли в комнатах инсектицид в надежде, что он сможет как-то рассеять вирус. Одна палата в больнице не была убрана. Ни у кого, даже у монахинь, не хватило смелости войти в родильное отделение. Когда Джоэл Бреман и его команда вошли внутрь, они обнаружили тазы с грязной водой, стоящие среди выброшенных окровавленных шприцев. Комната была заброшена в самый разгар родов, умирающие матери выкидывали зародыши, зараженные лихорадкой Эбола. Команда обнаружила красную камеру вирусной королевы на краю земли, где адская форма жизни набирала силу с помощью матерей и их нерожденных детей.

Дождь шел весь день и всю ночь. Вокруг больницы и церкви стояли прекрасные мощные деревья, скопления камфары и тика. Их короны сплетались, перекрещивались и шептались с дождем, кланялись и двигались, когда отряды обезьян проходили сквозь них, как порывы ветра, перепрыгивая с короны на корону, выкрикивая свои непереводимые крики. На следующий день врачи углубились на Land Rover в лес и установили контакт с зараженными деревнями, где обнаружили умирающих людей в хижинах. Некоторые жертвы были помещены в изолированные хижины на краю деревни – старый африканский метод борьбы с оспой. Некоторые хижины, где люди умерли, были сожжены дотла. Вирус, казалось, уже иссяк, и большинство людей, которые должны были умереть, уже умерли, настолько быстро вирус распространился по всей Бумбе. Волна эмоций захлестнула Джоэла Бремана, когда он осознал с ясностью врача, внезапно увидевшего суть вещей, что жертвы получили инфекцию из больницы. Вирус укоренился у монахинь и делал свою работу среди тех, кто обращался к ним за помощью. В одной деревне он обследовал человека, умирающего от лихорадки Эбола. Мужчина сидел в кресле, держась за живот и наклонившись вперед от боли, и кровь струилась на его зубы.

Они попытались связаться с Киншасой по радио, чтобы сообщить Карлу Джонсону и остальным, что эпидемия уже достигла своего пика. Неделю спустя они все еще пытались установить радиосвязь, но не смогли дозвониться. Они вернулись в город Бумба и стали ждать у реки. Однажды над головами прогудел самолет. Он сделал один круг над городом и сел, и они побежали к нему.

В больнице Нгалиема в Киншасе медсестру Майингу поместили в отдельную палату, куда можно было попасть через нечто вроде пустой комнаты – серой зоны, где медсестры и персонал должны были надеть биозащитное снаряжение, прежде чем войти. За Майингой ухаживала южноафриканская врач Маргарета Айзексон, которая сначала носила армейский противогаз, но на тропической жаре он становился все более неудобным. «Я этого не вынесу, – думала она. – Удивительно будет, если я выйду из этого живой». Это заставило ее вспомнить о собственных детях. Она подумала: «Мои дети выросли, они больше не под моей ответственностью». И она сняла маску и оказалась с умирающей девушкой лицом к лицу.

Доктор Айзексон сделала все возможное, чтобы спасти Майингу, но она была так же беспомощна перед вирусом, как средневековые врачи перед лицом черной чумы. («Это было не похоже на СПИД, – вспоминала она позже. – По сравнению с этим СПИД – детская забава».) Она давала сестре Майинге сосать кубики льда, что помогало облегчить боль в горле, и дала ей валиум, чтобы попытаться отогнать предчувствие того, что ждет ее впереди.

– Я знаю, что умираю, – сказала ей Майинга.

– Чепуха. Ты не умрешь, – отвечала доктор Айзексон.

У Майинги началось кровотечение изо рта и носа. Оно было не сильным, но кровь капала и текла, не останавливаясь и не сворачиваясь. Это было геморрагическое кровотечение из носа, которое не прекратится, пока не остановится сердце. В конце концов доктор Айзексон сделала ей три переливания цельной крови, чтобы восполнить потерю от носового кровотечения. Майинга оставалась в сознании и была подавлена до самого конца. На заключительном этапе ее сердце начало бешено биться. Эбола вошла в ее сердце. Майинга чувствовала, как сердце колотится в груди, и это ее невыразимо пугало. В ту ночь она умерла от сердечного приступа.

Ее палата была испачкана кровью, и еще оставался вопрос о двух палатах монахинь, все еще запертых и забрызганных кровью. Айзексон сказала служащим: «От меня теперь будет мало толку», и взяла ведро и швабру, чтобы вымыть комнаты.

Медицинские бригады рассредоточились по Киншасе и сумели обнаружить 37 человек, непосредственно контактировавших с Майингой в то время, когда она бродила по городу. Они установили два биоконтейнментных изоляционных павильона в больнице и закрыли людей на пару недель. Они завернули трупы монахинь и медсестры Майинги в простыни, пропитанные химикалиями, затем дважды завернули мумии в пластиковые пакеты и поместили каждую в герметичный гроб с завинчивающейся крышкой и провели похороны в больнице под наблюдением врачей.

Карл Джонсон, ничего не слышавший от команды врачей, находившихся выше по реке в Бумбе, задумывался, живы ли они, и предположил, что вирус вот-вот распространится по городу. Он организовал на корабле плавучий госпиталь и пришвартовал его в реке Конго. Это был изолированный корабль для врачей. Город станет горячей зоной, а плавучий корабль – серой зоной, убежищем для врачей. В то время в Заире жили около тысячи американцев. В Соединенных Штатах 82-я воздушно-десантная дивизия ВВС США была приведена в боевую готовность и готова эвакуировать американцев по воздуху, как только в городе начнут появляться первые случаи заболевания Эболой. Но, к странному и удивительному облегчению Заира и всего мира, вирус так и не распространился по городу. Он осел на верховьях реки Эбола и вернулся в свое укрытие в лесу. Возбудитель Эболы, казалось, не был заразен при контактах лицом к лицу. Казалось, что он не может передвигаться по воздуху. Никто не заразился вирусом от сестры Майинги, хотя она тесно контактировала по меньшей мере с 37 человеками. Она разделила с кем-то бутылку газировки, и даже этот человек не заболел. Кризис миновал.

Сентябрь 1987 года

Кардинал

Как и в случае с Эболой, тайное убежище марбургского агента было неизвестно. После случаев Шарля Моне и доктора Шема Мусоке вирус Марбург исчез из поля зрения, и никто не мог сказать, куда он делся. Казалось, он исчез с лица земли, но вирусы никогда не исчезают, они только прячутся, и Марбург продолжал циркулировать в каком-то убежище, в животных или насекомых в Африке.

Во второй день сентября 1987 года, около ужина, Юджин Джонсон, гражданский эксперт по биологической опасности, прикрепленный к USAMRIID, стоял в зоне прибытия пассажиров за таможенными воротами в Международном аэропорту Даллеса, недалеко от Вашингтона. Он ждал рейса KLM из Амстердама, на борту которого находился пассажир, прибывший из Кении. Через таможню прошел человек с рюкзаком, и они с Джонсоном кивнули друг другу. («Я не буду упоминать имя этого человека. Скажем так, он был кем-то, кого я знал и кому доверял», – объяснил мне Джонсон.) Мужчина положил сумку к ногам Джонсона, расстегнул молнию и вытащил ком из банных полотенец, обернутых вокруг чего-то. Сняв полотенца, он показал картонную коробку без надписей, обмотанную скотчем, а затем протянул коробку Джонсону. Им почти нечего было сказать друг другу. Джонсон вынес коробку из здания аэровокзала, положил ее в багажник своей машины и поехал в Институт. В коробке была сыворотка крови десятилетнего датского мальчика, которого мы будем называть Питер Кардинал. Он умер примерно за день до этого в больнице Найроби с сочетанием экстремальных симптомов, наводивших на мысль о неизвестном вирусе 4-го уровня.

По дороге в Институт Джонсон размышлял, что же ему делать с коробкой. Он намеревался стерилизовать ее содержимое в духовке, а затем сжечь. Просто сварить его, сжечь и забыть. Большинство образцов, поступивших в Институт – а образцы крови и тканей постоянно прибывали со всех концов света, – не содержали ничего необычного, никаких интересных вирусов. Другими словами, большинство образцов были ложными сигналами тревоги. Джонсон не был уверен, что хочет тратить время на анализ сыворотки крови этого мальчика, если, по всей вероятности, в ней ничего не найдется. К тому времени, когда он въехал в ворота Форт-Детрика, он решил заняться этим. Он знал, что из-за работы большую часть ночи проведет без сна, но это нужно было сделать немедленно, пока сыворотка крови не испортилась.

Джонсон надел хирургический костюм и резиновые перчатки и отнес коробку в отдел наблюдений третьего уровня отделения Эболы, где открыл ее, обнаружив массу гранул из пены. Из этих гранул он выудил металлический цилиндр, запечатанный клейкой лентой и помеченный символом биологической опасности. Вдоль стены тянулся ряд шкафчиков из нержавеющей стали, из которых торчали резиновые перчатки. Это были шкафчики 4-го уровня биологической безопасности. Они изолированы от внешнего мира и позволяют работать с горячим агентом внутри них, пользуясь резиновыми перчатками. По конструкции эти шкафы были похожи на шкафы безопасности, которые используются для обработки деталей ядерной бомбы. Эти шкафы были сконструированы так, чтобы люди не вступали в непосредственный контакт с природой. Джонсон открутил несколько винтовых гаек, открыл дверцу шкафа и положил внутрь металлический цилиндр. Он закрыл и плотно запер дверь.

Затем он сунул руки в перчатки, поднял цилиндр и, следя через окно за своими действиями, снял ленту с цилиндра. Клейкая лента прилипла к резиновым перчаткам, и он никак не мог ее снять. «Черт!» – выругался он про себя. Было уже восемь часов вечера, и о возвращении домой можно было уже не думать. Наконец он открыл цилиндр. Внутри лежал сверток из бумажных полотенец, пропитанных отбеливателем. Он разорвал пачку и обнаружил пакет с застежкой «зип-лок». В нем лежала пара пластиковых трубок с завинчивающимися крышками. Джонсон отвинтил их и вытряхнул два крохотных пластиковых пузырька с золотистой жидкостью: сывороткой крови Питера Кардинала.

Мать и отец мальчика работали в датской благотворительной организации Кении и жили в доме в городе Кисуму на озере Виктория. Питер учился в школе-интернате в Дании. В августе, за несколько недель до смерти, он отправился в Африку навестить родителей и старшую сестру. Она училась в частной школе в Найроби. Они с Питером были очень близки, и пока Питер гостил у своей семьи в Кении, молодые люди проводили большую часть времени вместе – брат и сестра, лучшие друзья.

После приезда Питера семья Кардиналов отправилась в отпуск и путешествовала на машине по Кении: его мать и отец хотели показать ему красоту и прелесть Африки. Они гостили в Момбасе, в отеле на берегу моря, когда у Питера начали краснеть глаза. Родители отвезли его в больницу, где врачи осмотрели его и пришли к выводу, что он заболел малярией. Его мать не верила, что это малярия. Она почувствовала, что ее сын умирает, и пришла в неистовство. Она настояла на том, чтобы его отвезли на лечение в Найроби. «Летающие врачи», авиационная санитарная служба, забрали его, и он был срочно доставлен в больницу Найроби, где оказался под присмотром доктора Дэвида Сильверстайна, который также заботился о докторе Мусоке после того, как Чарльз Моне изрыгнул черную рвоту ему в глаза.

«Питер Кардинал был светловолосым, голубоглазым, высоким, худым, подтянутым десятилетним мальчиком», – вспоминал доктор Сильверстайн, когда мы пили кофе и чай за столиком в торговом центре рядом с его домом в пригороде Вашингтона. Маленькая девочка, сидевшая рядом, разразилась рыданиями, и мать заставила ее замолчать. Мимо нашего столика проходили толпы покупателей. Я не сводил глаз с лица доктора Сильверстайна – очки в стальной оправе, усы, устремленные в пространство глаза, – пока он вспоминал необычную смерть, которую видел, и говорил о ней как о чем-то обычном. «Когда Питер попал ко мне, его лихорадило, но он был очень внимателен и общителен. Мы сделали ему рентген. Его легкие были раздутыми». В легких мальчика начала скапливаться какая-то водянистая слизь, отчего ему стало трудно дышать. «Это была типичная картина ОРЗ ОРДС – острого респираторного дистресс-синдрома, вроде ранней пневмонии, – сказал доктор Сильверстайн. – Вскоре после этого он начал синеть. У него посинели кончики пальцев. Кроме того, у него появились маленькие красные пятна. Я велел всем надеть перчатки, прежде чем иметь дело с ним. Мы подозревали, что у него Марбург, но у нас не было паранойи, как с доктором Мусоке. Мы просто приняли меры предосторожности. Через 24 часа он был на аппарате для искусственной вентиляции легких. Мы заметили, что из мест проколов у него текла кровь и что у него были нарушены функции печени. Маленькие красные пятна превратились в большие спонтанные синяки. Он стал черно-синим. Затем его зрачки расширились и уставились на нас. Это был признак смерти мозга. У него произошло кровоизлияние в мозг».

Мальчик распух, и на его коже появились карманы, наполненные кровью. В некоторых местах кожа почти отделилась от основной ткани. Это произошло во время последней фазы, когда он был на аппарате искусственного дыхания. Это называется третьим пространством. Кровотечение в первом пространстве означает кровотечение в легких. Второе пространство – кровотечение в желудке и кишечнике. Третье пространство – кровотечение в пространстве между кожей и плотью. Кожа вздувается и отделяется от плоти, как мешок. Питер Кардинал истек кровью прямо под кожей.

Чем больше созерцаешь горячие вирусы, тем меньше они похожи на паразитов и все больше начинают походить на хищников. Это характерная черта хищника – становиться невидимым для своей жертвы во время тихого и иногда длинного преследования, которое предшествует яростному нападению. Трава саванны колышется на равнинах, и единственный звук в воздухе – это крик африканских голубей с деревьев акации, пульс, который бьется среди знойного дня, никогда не замедляется и никогда не прекращается. Вдалеке, в мерцающем зное, в необъятной дали, пасется стадо зебр. Вдруг в траве что-то шевелится, и возникший из ниоткуда лев повисает на горле зебры. Зебра издает сдавленный лающий крик, и два сцепленных существа, хищник и жертва, кружатся в танце, пока облако пыли не скрывает действие от глаз, а на следующий день кости покрыты ковром мух. Некоторые из хищников, питающиеся людьми, живут на Земле уже очень долго, гораздо дольше, чем человеческая раса, и их происхождение восходит, кажется, почти к образованию планеты. Когда одно из них питается человеком и поглощает его, особенно в Африке, это событие проходит сквозь горизонты пространства и времени и приобретает ощущение огромной древности.

Родители и сестра Питера Кардинала в ужасе наблюдали, как его медленно разрывает на части невидимый хищник. Они не могли понять его страданий или дотронуться до него, чтобы утешить. Когда кровь хлынула в его третье пространство, его глаза оставались открытыми и расширенными, они уставились в пространство – налитые кровью, глубокие, темные и бездонные. Они не знали, видит ли он их, и не могли понять, что он видит или чувствует, о чем думает. Машины, подключенные к его голове, показывали плоские линии в мозге. Электрической активности в мозге было мало, но время от времени плоские линии жутко дергались, словно что-то внутри мальчика продолжало бороться, какой-то разрушенный фрагмент его души.

Они должны были принять решение о том, стоит ли выключать искусственную вентиляцию легких. Доктор Сильверстайн сказал им:

– Будет лучше, если мы не дадим ему выжить, поскольку его мозг мертв.

– Если бы его раньше привезли из Момбасы, – сказала мать.

– Мне очень жаль, но это не помогло бы. Никто ничего не мог сделать, – ответил Сильверстайн. – Он был обречен с самого начала.

Защитив руки резиновыми перчатками, торчащими в шкафу, Джин Джонсон взял немного сыворотки крови мальчика и поместил ее в колбы с живыми обезьяньими клетками. Если в крови Питера Кардинала есть что-то живое, оно может начать размножаться в клетках обезьян. Затем Джонсон отправился домой, чтобы немного поспать. Вся процедура от начала до конца продолжалась до трех часов ночи.

В последующие дни Джонсон наблюдал за колбами, отслеживая изменения в обезьяньих клетках. Он видел, что они лопаются и умирают. Они были чем-то заражены. Штамм Кардинала определенно был горячим агентом: он убивал клетки в огромном количестве и делал это быстро.

Следовало перейти к следующему этапу выделения вируса. Он взял немного жидкости из колб и ввел ее трем макакам-резусам, чтобы заразить их основным веществом. Две обезьяны погибли, а третье животное впало в пограничный шок, но каким-то образом справилось и выжило. Итак, агент Кардинала был невероятно горячим, он быстро размножался и мог убивать обезьян. «Я очень хорошо понял, что у нас есть марбургский вирус», – позже говорил мне Джонсон.

Он взял немного штамма Кардинала и ввел его морским свинкам, чтобы проверить, заразит ли он их. Вирус убивал их, как мух. Мало того, яички самцов раздулись до размеров мячей для гольфа и стали фиолетовыми. Штамм Кардинала был сложным организмом, который знал, чего хочет. Он мог размножаться в самых разных видах мяса. Это была агрессивная форма жизни, разрушительная и беспорядочная. В нем была какая-то непристойность, которую можно увидеть только в природе, непристойность настолько крайняя, что она незаметно растворяется в красоте. Он выживал где-то в Африке. Особенно интересным его делало то, что он легко размножался у различных видов – у обезьян, людей, морских свинок. Для этих видов он был чрезвычайно смертоносен, что означало, что его первоначальным хозяином, вероятно, были не обезьяны, люди или морские свинки, а какое-то другое животное или насекомое, которых он не убивал. Вирус обычно не убивает своего естественного хозяина. Марбургский вирус был путешественником: он мог перепрыгивать через виды; он мог прорваться через линии, отделяющие один вид от другого, и, перепрыгивая на другой вид, он мог уничтожить его. Он не знал границ. Он не знал, что такое люди; или, наверное, можно было сказать, что он слишком хорошо знал, что такое люди: он знал, что люди – это мясо.

Сразу после выделения штамма Кардинала и подтверждения того, что это марбургский вирус, Джонсон задался вопросом, где и как Питер Кардинал мог заразиться. Где был этот ребенок? Из-за чего он заразился? Где именно он путешествовал?

Эти вопросы не давали Джонсону покоя. Он уже много лет пытался найти тайные резервуары нитевидных вирусов.

Он позвонил своему другу и коллеге в Кении доктору Питеру Тукеи, ученому в Кенийском медицинском исследовательском институте в Найроби.

– Мы знаем, что это Марбург, – сказал ему Джин. – Вы можете узнать историю этого ребенка? Выяснить, где он был и что делал?

Доктор Тукеи сказал, что найдет родителей и опросит их.

Через неделю у Джина зазвонил телефон. На проводе был доктор Тукеи.

– Знаешь, где был тот парень? – сказал он. – Он был в пещере Китум на горе Элгон.

Джин почувствовал покалывание в голове. Пути Шарля Моне и Питера Кардинала пересеклись только в одном месте на земле – в пещере Китум. Что они делали в пещере? Что они там нашли? К чему они прикасались? Чем они дышали? Что обитало в пещере Китум?

В глубину

Юджин Джонсон сидел за столиком для пикника в Форт-Детрике возле утиного пруда, наклонившись вперед и пристально глядя на меня. Был жаркий день в середине лета.

На нем были темные очки. Он поставил большие локти на стол, снял темные очки и потер глаза. Он был ростом шесть футов два дюйма (185 см), весил фунтов двести пятьдесят (115 кг). Его карие глаза глубоко сидели на заросшем бородой лице, а под нижними веками залегли темные круги. Он выглядел усталым.

– Итак, Питер Тукеи позвонил мне и сказал, что мальчик посетил пещеру Китум, – сказал Джонсон. – У меня до сих пор мурашки бегут по коже, когда я думаю об этом. Через несколько недель я прилетел в Найроби и поговорил с Дэвидом Сильверстайном, лечащим врачом мальчика. Со мной был Питер Тукеи. Потом мы обошли все места в Кении, куда ходил малыш, даже его дом. У его родителей был хороший дом в Кисуму, недалеко от озера Виктория. Это был оштукатуренный дом, окруженный стеной, и в доме жили повар, садовник и водитель. Дом был чистым и аккуратным, открытым и побеленным. Мы увидели, что на крыше живет сурок-даман. Это было домашнее животное, обитавшее в водосточном желобе. Там было несколько аистов, кролики, козы и всевозможные птицы. Я не видел никаких летучих мышей рядом с домом.

Он помолчал, размышляя. Вокруг никого не было. В пруду плавало несколько уток.

– Я очень нервничал из-за разговора с родителями, – сказал он. – Понимаете, у нас с женой нет детей. Я не из тех людей, которые могут утешить мать, к тому же я работаю на армию США. Я понятия не имел, как с ними разговаривать. Я попытался поставить себя на их место и вспомнил, что чувствовал, когда умер мой отец. Я позволил им поговорить об их сыне Питере Кардинале и его сестре, которые были неразлучны с того момента, как он приехал в Кению. Дети проводили все время вместе, делали все вместе. Так в чем же разница в поведении? Почему Питер Кардинал подхватил вирус, а его сестра – нет? Я узнал, что в их поведении было одно отличие. Родители рассказали мне историю о камнях в пещере. Они сказали мне, что их ребенок был геологом-любителем. Дело было вот в чем: не порезал ли он руку о какие-нибудь кристаллы в пещере? Мы обсудили эту возможность с родителями. Питер сказал им, что хочет взять в пещере Китум несколько кристаллов. Поэтому он стал бить молотком по стенам пещеры и собирать камни с кристаллами внутри. Камни разбил водитель, а вымыл повар. Мы проверили их кровь, и положительного результата на Марбург не было.

Вполне возможно, что точкой контакта были руки мальчика, что вирус попал в кровь Кардинала через крошечный порез. Возможно, он уколол палец о кристалл, испачканный мочой какого-то животного или остатками раздавленного насекомого. Но даже если он уколол палец о кристалл, это ничего не говорило о месте обитания вируса в природе; это не идентифицировало естественного носителя вируса.

В 1986 году – за год до смерти Питера Кардинала – Джин Джонсон провел эксперимент, который показал, что Марбург и Эбола действительно могут путешествовать по воздуху. Он заразил обезьян Марбургом и Эболой, позволив им вдохнуть вирусы в легкие, и обнаружил, что очень небольшая доза Марбурга или Эболы может вызвать у обезьяны взрывную инфекцию. Поэтому Джонсон хотел, чтобы члены экспедиции в пещере носили дыхательные аппараты.

– Я привез с собой эти военные противогазы с фильтрами. Еще нам нужно было чем-то прикрыться, иначе дерьмо летучих мышей попадет в волосы. Мы купили в местном магазине наволочки. Они были белые, с большими цветами. Так что в первый раз, когда мы вошли в пещеру, там была кучка кенийцев и я в этих армейских противогазах и цветастых наволочках на головах, и кенийцы просто покатывались со смеху.

Они исследовали пещеру и составили ее карту. После этой разведывательной поездки Джин Джонсон убедил армию спонсировать крупную экспедицию в пещеру Китум. Через полгода после смерти Питера Кардинала, весной 1988 года, Джин появился в Найроби с двадцатью ящиками, полными снаряжения для работы с биологической опасностью и научного оборудования. В оборудование входили несколько военных мешков, предназначенных для упаковки тел, и члены его команды серьезно обсуждали между собой, как поступить с их собственными останками, если один из них умрет от Марбурга. На этот раз Джин почувствовал, что близок к вирусу. Он знал, что вирус будет трудно найти, даже если он живет в пещере Китум, но он чувствовал, что был слишком близко, чтобы потерпеть неудачу в своих поисках. В пещере жило чудовище, и он шел туда, чтобы найти его.

Кенийское правительство согласилось закрыть пещеру Китум для туристов, пока совместная кенийско-американская экспедиция будет искать в ней вирусы. Руководителем экспедиции был доктор Питер Тукеи из Кенийского медицинского исследовательского института. Джин Джонсон задумал эту идею, собрал оборудование и нашел деньги, чтобы заплатить за него. В команде было тридцать пять человек, и большинство из них были кенийцами, в том числе натуралисты, ученые, врачи и рабочие. Они привезли с собой большое количество морских свинок, ехавших в коробках, и семнадцать обезьян в клетках, включая бабуинов, белогорлых мартышек и африканских зеленых мартышек. Обезьяны и морские свинки были сигнальными животными, как канарейки в угольной шахте: их посадили в клетки внутри пещеры Китум и рядом с ней в надежде, что кто-то из них заразится марбургским вирусом. Инструментов, которые могли бы засечь вирус, не существует. В настоящее время лучший способ найти вирус в дикой природе – это поместить сигнальное животное в предполагаемом месте распространения вируса и надеяться, что животное заболеет. Джонсон полагал, что, если какая-нибудь из его обезьян или морских свинок истечет кровью, то он сможет изолировать вирус от больных животных и, возможно, сможет выяснить, как животные заразились им.

Весна 1988 года

Штаб-квартира экспедиции в пещеру Китум разместилась в «Маунт-Элгон-Лодж», пришедшей в упадок гостинице, построенной в 1920-х годах, когда Восточной Африкой правили англичане. Дом предназначался для любителей спорта и ловцов форели. Он стоял на возвышенности, откуда открывался вид на красную грунтовую дорогу, поднимавшуюся в гору к пещере Китум. Когда-то он был окружен английскими садами, теперь частично затянутыми глиной и африканскими травами. Деревянные полы внутри дома ежедневно натирались воском до идеального блеска. В доме были башенки с круглыми комнатами и средневековыми дверями, вырезанными вручную из африканского оливкового дерева, а в гостиной был огромный камин с резной каминной полкой. Персонал почти не говорил по-английски, но был полон решимости предоставить английское гостеприимство редкому гостю, случайно появившемуся на пороге. «Маунт-Элгон-Лодж» был памятником незавершенного краха Британской империи, который автоматически, как неконтролируемый нервный тик, продолжался в провинциальных глубинках Африки еще долго после того, как он умер в самом ее центре. По вечерам, когда приходили ночные заморозки, слуги разводили в каминах огонь на дровах из элгонской оливы, а еда в столовой была ужасной, в лучших английских традициях. Однако там был великолепный бар. Это было причудливое убежище в круглой комнате, уставленной блестящими рядами бутылок пива Tusker, французскими аперитивами и непонятными африканскими бренди. Мужчины могли сидеть в баре и пить Tusker или, облокотившись на большую каминную полку у камина, рассказывать истории после тяжелого дня в пещере в скафандре. Табличка на стене у стойки консьержа упоминала о деликатном вопросе денег. В ней говорилось, что, поскольку поставщики «Маунт-Элгон-Лоджа» прекратили всякое кредитование гостиницы, то гостиница, к сожалению, не может предоставить никакого кредита своим гостям.

Животных на гору поднимали поэтапно, давая им возможность привыкнуть к климату. Добравшись до долины, ведущей к пещере, члены экспедиции расчистили подлесок и натянули голубой брезент. Сама пещера считалась горячей зоной 4-го уровня. Ближайший к пещере тент покрывал серую область, место, где сходились миры. Под серым брезентом полагалось принять химический душ и скафандры после посещения пещеры. Вторым брезентовым тентом закрыли промежуточную зону уровня 3, где люди надевали и снимали скафандры. И еще один тент закрывал участок вскрытия 4-го уровня. Под этим брезентом они, одетые в скафандры, препарировали всех пойманных мелких животных в поисках признаков марбургского вируса.

– Мы зашли туда, где никто еще не был, – сказал мне Джонсон. – Мы принесли в джунгли философию биобезопасности 4-го уровня.

Внутри пещеры они носили оранжевые скафандры Racal. Скафандр Racal – это переносной скафандр с положительным давлением и питанием от аккумулятора. Он предназначен для использования на полевых работах с экстремальными биологическими опасностями, находящимися предположительно в воздухе. Racal также известен как оранжевый костюм из-за ярко-оранжевого цвета. Он легче, чем Chemturion, и, в отличие от Chemturion, полностью переносной, с автономным дыхательным аппаратом. Основной корпус скафандра (кроме шлема и воздуходувки) одноразовый, так что после одного или двух использований его можно сжечь.

Надев скафандры, они проложили тропу, ведущую в пещеру Китум, отмечая ее лавинными столбами, чтобы люди не сбились с пути. Вдоль тропы они расставили клетки с обезьянами и морскими свинками. Клетки окружили проволокой под напряжением, подаваемым от батареи, чтобы отбить у леопардов охоту есть обезьян. Несколько обезьян поместили прямо под колониями летучих мышей на потолке пещеры, надеясь, что на обезьяну упадет что-нибудь такое, что заставит животное заболеть марбургским вирусом.

Они собрали в пещере где-то от 30 до 70 тыс кусачих насекомых – их в пещере было множество.

– Мы клали липкую бумагу на трещины в пещере, чтобы ловить ползучих насекомых, – сказал мне Джонсон. – Мы развесили в пещере световые ловушки для ловли летающих насекомых. Световые ловушки работали на батарейках. Вы знаете, как собирать клещей? Они вылезают из земли, чуя запах углекислого газа в нашем дыхании. Идут на этот запах, подходят и кусают тебя за задницу. Поэтому мы привезли эти огромные резервуары с углекислым газом и привлекали им клещей. Мы поймали всех грызунов, заходивших в пещеру. Мы пользовались ловушками Havahart. В глубине пещеры, у лужи с водой, мы нашли песчаных мух. Эти мухи кусаются. Повсюду мы видели следы леопарда и следы капских буйволов. Мы не получили образцов крови крупных животных, ничего от леопардов или буйволов. Ничего не добыли от антилоп.

– Может ли Марбург жить в больших африканских кошках? – спросил я. – Может, это вирус леопарда?

– Возможно. У нас просто не было разрешения ловить леопардов. Мы собирали кошек-генет, но вируса у них не было.

– Может ли он жить в слонах?

– Ты когда-нибудь пробовал взять кровь у дикого слона? Вот и мы не стали.

Кенийские натуралисты поймали ловушками и сетями сотни птиц, грызунов, сурков и летучих мышей. В жаркой зоне вскрытия, под брезентом, они приносили животных в жертву и препарировали их, надев скафандры, брали образцы крови и тканей, замораживая их в банках с жидким азотом. Некоторые местные жители – это были элгонские масаи – жили в пещерах на горе Элгон и держали там свой скот. Кенийские врачи брали у них кровь и записывали их истории, и брали кровь у их скота. Ни у местных жителей, ни у крупного рогатого скота не было положительной реакции на антитела к марбургскому вирусу, – если бы они были положительными, это означало бы, что они подвергались воздействию Марбурга. Несмотря на то что ни у кого не было признаков заражения, элгонские масаи рассказывали о том, как член семьи, ребенок или молодая женщина умерли, истекая кровью, на чьих-то руках. Они видели, как члены их семей падали и истекали кровью, но были ли их болезни вызваны Марбургом или каким-то другим вирусом – кто знает? Возможно, местные масаи были по-своему знакомы с марбургским вирусом. Если так, то они не дали ему имени.

Ни одна из обезьян-часовых не заболела. Они оставались здоровыми и скучали, несколько недель сидя в клетках в пещере. Эксперимент требовал принесения их в жертву в конце срока, чтобы исследователи могли взять образцы тканей и изучить тела в поисках любых признаков инфекции. В этот момент Джина Джонсона начала мучить тяжелая часть исследований на приматах. Он не мог заставить себя усыпить обезьян. Ему не нравилась идея их усыпления, и он не мог войти в пещеру и закончить работу. Он подождал снаружи в лесу, пока другой член команды наденет скафандр, войдет внутрь и сделает обезьянам уколы с большой дозой седативного, от которого те уснут навсегда.

– Я не люблю убивать животных, – сказал он мне. – Для меня это было главной проблемой. Если 30 дней кормить обезьян бананами и давать им воду, они становятся твоими друзьями. Это было ужасно. Это был отстой.

Он надел свой оранжевый скафандр и вскрыл обезьян в палатке для вскрытия, ощущая разочарование и печаль, особенно когда все обезьяны оказались здоровыми.

Экспедиция оказалась бессмысленной. Все сторожевые животные оставались здоровыми, а образцы крови и тканей других животных, насекомых, птиц, масаев и их скота не выявили никаких признаков марбургского вируса. Должно быть, для Джина Джонсона это было горькое разочарование, настолько удручающее, что он так и не смог заставить себя опубликовать отчет об экспедиции и ее результатах. Казалось, не было никакого смысла публиковать тот факт, что он ничего не нашел в пещере Китум. Сказать наверняка он мог только то, что Марбург живет в тени горы Элгон.

Джонсон тогда не знал, но почти инстинктивно чувствовал после провала экспедиции в пещеру Китум, что знания и опыт, полученные им в африканской пещере, а также скафандры и снаряжение для биологической защиты, которые он привез с собой в Институт, могли бы сослужить ему хорошую службу в другое время и в другом месте. Он прятал свое африканское снаряжение в Институте, складывая его в оливково-серые военные чемоданы в кладовых и в прицепах для тракторов, припаркованных за зданиями и запертых на висячий замок, потому что не хотел, чтобы кто-то еще трогал его снаряжение, пользовался им или забирал его у него. Он хотел быть готовым погрузить его в самолет в любой момент, на случай, если Марбург или Эбола снова всплывут на поверхность в Африке. А иногда ему вспоминалась любимая поговорка Луи Пастера: «Случай благоприятствует подготовленному уму». Пастер создал вакцины против сибирской язвы и бешенства.

Лето 1989 года

Армии всегда было трудно решить, что делать с Нэнси и Джерри Джаксами. Они были женатыми офицерами одного ранга в небольшом корпусе, Ветеринарном корпусе. Что делать, если один из них (жена) обучен пользоваться костюмом биологической защиты? Куда их послать? Армия назначила Джаксов в Институт химической обороны, недалеко от Абердина, штат Мэриленд. Они продали свой викторианский дом и переехали, привезя с собой птиц и животных. Нэнси не жалела, что покинула дом в Термонте. Они переехали в загородный дом, который ей больше нравился, и там стали разводить рыбу в аквариумах, как хобби, а Нэнси пошла работать в армейскую программу по изучению воздействия нервно-паралитического газа на мозг крыс. Ее задачей было вскрыть крысиную голову и выяснить, что нервно-паралитический газ сделал с мозгом. Это было безопаснее и приятнее, чем работать с Эболой, но немного скучновато. В конце концов и она, и Джерри получили чины подполковников и носили на плечах серебряные дубовые листья. Джейми и Джейсон подрастали. Джейми стала превосходной гимнасткой, невысокой и жилистой, как Нэнси, и Нэнси с Джерри возлагали на нее большие надежды на национальных соревнованиях, если не на Олимпийских играх. Джейсон вырос высоким, спокойным ребенком. Герки, их попугай, не изменился. Попугаи живут много лет. Он продолжал кричать «Мама! Мама!» – и насвистывать марш из «Моста на реке Квай».

Полковник Тони Джонсон, начальник Нэнси во время ее работы в USAMRIID, помнил о ее компетентности в скафандре и хотел вернуть ее обратно. Он чувствовал, что ее место в Институте. В конце концов его назначили заведующим патологоанатомическим отделением в армейском медицинском центре Уолтера Рида, и когда это произошло, его прежняя должность, должность заведующего патологоанатомическим отделением в Институте, осталась вакантной. Он убеждал армию назначить на эту должность Нэнси Джакс, и армия его выслушала. Они сошлись на том, что ей следует заняться горячей биологической работой, и летом 1989 года она получила эту работу. Одновременно с этим Джерри Джакс был назначен начальником ветеринарного отдела Института. Так Джаксы стали важными и довольно влиятельными фигурами. Нэнси вернулась к биологической работе в костюме биозащиты. Джерри это все еще не нравилось, но он научился жить с этим.

Из-за этих повышений Джаксы продали свой дом в Абердине и переехали обратно в Термонт в августе 1989 года. На этот раз Нэнси сказала Джерри, что дом не будет викторианским. Они купили современный дом с мансардными окнами, с большим участком земли вокруг, лугом и лесом, где собаки могли бегать, а дети играть. Их дом стоял на нижнем склоне горы Катоктин, возвышаясь над городом, над морем яблоневых садов. Из кухонного окна они могли смотреть вдаль на холмистые сельхозугодья, где во время Гражданской войны маршировали армии. Центральный Мэриленд простирался до самого горизонта в складках и впадинах, в полосах деревьев и смятых полях, усеянных стогами, отмечавшими присутствие семейных ферм. Высоко над красивой сельской местностью пассажирские самолеты пересекали небо, оставляя за собой белые инверсионные следы.

Часть вторая. Обезьяний дом

4 октября 1989 года, среда

Рестон

Город Рестон, штат Виргиния – процветающая община примерно в 16 километрах к западу от Вашингтона, округ Колумбия, сразу за кольцевой дорогой. В осенний день, когда западный ветер очищает воздух, с верхних этажей офисных зданий в Рестоне можно увидеть кремовый шпиль монумента Вашингтона, сидящего в центре торгового центра, а за ним – купол Капитолия. Рестон был одним из первых спланированных пригородов в Америке, видимый символ американской веры в рациональный дизайн и процветающий пригород, собрание изящно изогнутых улиц, огибающих вписанные в ландшафт кварталы, где не признавались никакие малейшие признаки хаоса или беспорядка. Население Рестона за последние годы выросло, и высокотехнологичные предприятия и консалтинговые фирмы с голубыми фишками переехали в офисные парки, где в 1980-е годы выросли кристаллы стеклянных офисных зданий. До того как появились кристаллы, Рестон был окружен сельскохозяйственными угодьями, и в городе до сих пор есть луга. Весной луга расцветают галактиками желто-горчичных цветов, а малиновки и пересмешники поют в ветвях тюльпанных деревьев и белого ясеня. В городе есть красивые, дорогие жилые кварталы, хорошие школы, парки, поля для гольфа, отличный детский сад. Озера в Рестоне названы в честь американских натуралистов (например, озеро Торо, озеро Одюбон) и окружены дорогими домами у воды. Рестон расположен в нескольких минутах езды от центра Вашингтона. Вдоль Лисберг-Пайк, направляющей движение в город, есть кварталы представительских домов с Mercedes-Benz, припаркованными на серповидных подъездных дорожках. Рестон когда-то был провинциальным городком, и его сельская история до сих пор проявляется в разрушениях, словно гвоздь, оставшийся незабитым. Среди фешенебельных домов изредка можно увидеть хижину с картонками, закрывающими выбитые окна, и пикапом, припаркованным сбоку от дома. Осенью на овощных прилавках вдоль Лисберг-Пайк продают тыквы, обычные и мускатные.

Недалеко от Лисберг-Пайк есть небольшой деловой квартал. Он был построен 1860-х годах и не такой стеклянный и модный, как новые офисные парки, но чистый и аккуратный; и он существует достаточно долго, чтобы вокруг него выросли платаны и камедные деревья, отбрасывающие тень на лужайки. На другой стороне улицы стоит «Макдоналдс», который в обеденный перерыв переполнен офисными работниками. Осенью 1989 года компания «Хэзлтон Рисерч Продактс» использовала одноэтажное здание в офисном парке в качестве обезьянника. «Хэзлтон Рисерч Продактс» – подразделение компании Corning, Inc. Оно занимается импортом и продажей лабораторных животных. Обезьянник «Хэзлтона» был известен как Рестонское отделение карантина приматов.

Ежегодно из тропических регионов Земли в США ввозится около 16 тыс. диких обезьян. Импортированные обезьяны должны пробыть в карантине месяц, прежде чем отправиться в другое место в Соединенных Штатах. Это предотвратит распространение инфекционных заболеваний, смертельных для других приматов, в том числе человека.

Дэн Дальгард, доктор ветеринарной медицины, был консультантом-ветеринаром в Рестонском отделении карантина приматов. Его работа заключалась в заботе об обезьянах, если они заболеют или им понадобится медицинская помощь. На самом деле он был главным ученым в другой компании, принадлежащей компании «Корнинг», под названием «Хэзлтон Вашингтон». Штаб-квартира этой компании находится на Лисберг-Пайк, недалеко от обезьянника, так что Дальгард вполне мог ездить в Рестон и проверять, как там обезьяны. Дальгард был высоким мужчиной лет пятидесяти, в очках в металлической оправе, с бледно-голубыми глазами и мягким протяжным голосом, который он подхватил в Техасе в ветеринарной школе. Обычно он носил серый деловой костюм, если работал в офисе, или белый лабораторный халат, если работал с животными. У него была международная репутация знающего и квалифицированного ветеринара, специализирующегося на разведении приматов. Он был спокойным, уравновешенным человеком. По вечерам и выходным он в качестве хобби чинил старинные часы. Он любил чинить вещи своими руками; это помогало ему ощущать умиротворение и спокойствие, и он был терпелив с заклинившими часами. Иногда ему хотелось оставить ветеринарную медицину и посвятить все свое время часам.

В среду, 4 октября 1989 года, компания «Хэзлтон Рисерч Продактс» получила партию из 100 диких обезьян с Филиппин. Отгрузка произошла на Ферлит-Фармс, оптовом предприятии по торговле обезьянами, расположенном недалеко от Манилы. Сами обезьяны происходили из прибрежных тропических лесов на острове Минданао. Обезьян доставили на лодке на Ферлит-Фармс, где их посадили в большие клетки, известные как групповые клетки. Затем обезьян упаковали в деревянные ящики и на специально оборудованном грузовом самолете доставили в Амстердам, а из Амстердама – в Нью-Йорк. Они прибыли в Международный аэропорт Кеннеди и на грузовике проехали вдоль восточного побережья Соединенных Штатов до обезьянника Рестона.

Это были обезьяны-крабоеды, живущие на берегах рек и в мангровых болотах Юго-Восточной Азии. Крабоеды используются в качестве лабораторных животных, потому что распространены, дешевы и их легко ловить. У них длинные, изогнутые хвосты, напоминающие хлыст, беловатый мех на груди и кремовый мех на спине. Крабоед – это разновидность макаки. Ее иногда называют длиннохвостой макакой. У этих обезьян вытянутая собачья морда с раздувающимися ноздрями и острыми клыками. Кожа розовато-серая, близкая к цвету кожи белого человека. Рука выглядит вполне человеческой, с большим пальцем и тонкими пальцами с ногтями. У самок в верхней части груди есть две молочные железы, поразительно похожие на человеческие, с бледными сосками.

Крабоеды не любят людей. Они конкурируют с людьми, живущими в тропическом лесу. Они любят овощи, особенно баклажаны, и часто разоряют фермерские посевы. Крабоеды перемещаются стаей, совершая кувыркающиеся прыжки через деревья, крича: «Кра! Кра!» Они прекрасно знают, что после того, как они оборвут баклажаны на поле, скорее всего, появится фермер с дробовиком, который будет искать их, и поэтому они постоянно должны быть готовы убежать и скрыться в глубине леса. При виде ружья они начинают тревожно кричать: «Кра! Кра! Кра!» В некоторых частях света этих обезьян называют кра из-за звука, который они издают, и многие люди, живущие в азиатских тропических лесах, считают их несносными вредителями. На исходе дня, когда наступает ночь, группа засыпает на мертвом, лишенном листьев дереве. Это дерево – дом группы. Обезьяны предпочитают спать на сухом дереве, потому что так они могут видеть все вокруг, наблюдать за людьми и хищниками. Обезьянье дерево обычно нависает над рекой, так что они могут облегчаться с ветвей, не засоряя землю.

На рассвете обезьяны шевелятся и просыпаются, и можно услышать их крики, приветствующие солнце. Матери собирают своих детей и гонят их по ветвям, и группа движется вперед, прыгая по деревьям в поисках плодов. Они едят практически все. В дополнение к овощам и фруктам они едят насекомых, траву, корни и небольшие кусочки глины, которые жуют и глотают, возможно, чтобы получить соль и минералы. Эти обезьяны обожают крабов. Когда появляется потребность в крабах, отряд направляется к мангровому болоту, чтобы поесть. Они спускаются с деревьев и занимают позиции в воде возле крабьих нор. Краб вылезает из своей норы, и обезьяна выхватывает его из воды. Обезьяна умеет обращаться с клешнями краба. Она хватает краба сзади, когда тот вылезает из своего отверстия, отрывает клешни и выбрасывает их, а затем пожирает оставшуюся часть краба. Иногда обезьяна недостаточно проворна с клешнями, и краб цепляется за ее пальцы, из-за чего обезьяна кричит, трясет рукой, пытаясь стряхнуть краба, и прыгает в воде. То, что крабоеды устроили пир, можно понять по доносящимся из болота крикам – знаку сложностей с крабом.

В отряде существует строгая иерархия. Во главе стоит доминирующий самец, самая крупная и агрессивная обезьяна. Он сохраняет контроль над отрядом с помощью взгляда. Взглядом он усмиряет подчиненных, если они бросают ему вызов. Если человек смотрит на доминирующего самца обезьяны в клетке, то обезьяна бросается к передней части клетки, смотрит в ответ и сильно сердится, колотя по прутьям и пытаясь атаковать человека. Он захочет убить человека, если тот уставился на него: он не может позволить себе показать страх, когда другой примат оспаривает его авторитет. Если двух доминирующих самцов поместить в одну клетку, то живой из клетки уйдет только одна обезьяна.

В обезьяннике Рестона крабоедов поместили каждого в отдельную клетку под искусственным освещением и накормили обезьяньим печеньем и фруктами. В обезьяннике было 12 обезьяньих комнат, и они обозначались буквами от А до Л. Две обезьяны из партии, прибывшей 4 октября, умерли в ящиках. В этом не было ничего необычного, поскольку обезьяны иногда умирают во время транспортировки. Но в следующие три недели в обезьяннике Рестона начало умирать необычное количество обезьян.

4 октября, в тот самый день, когда партия обезьян прибыла в обезьянник Рестона, случилось нечто, что навсегда изменило жизнь Джерри Джакса. У Джерри был брат Джон, который жил в Канзас-Сити с женой и двумя маленькими детьми. Джон Джакс был известным бизнесменом и банкиром, а также партнером в производственной компании, производившей пластик для кредитных карт. Он был на пару лет моложе Джерри, и эти двое были так близки, как только могут быть близки братья. Они вместе выросли на ферме в Канзасе и оба учились в колледже штата Канзас.

Они были очень похожи друг на друга: высокие, с преждевременно поседевшими волосами, носом-клювом, острыми глазами, спокойными манерами; и голоса их звучали одинаково. Единственное различие между ними заключалось в том, что Джон носил усы, а Джерри – нет.

Джон Джакс и его жена планировали вечером 4 октября посетить встречу учителей с родителями в школе, где учились их дети. Ближе к концу дня Джон позвонил жене из своего офиса на заводе и сказал, что будет работать допоздна. Когда он позвонил, ее не было дома, и поэтому он оставил сообщение на автоответчике, объяснив, что поедет на встречу прямо из офиса и встретится с ней на месте. Когда он не появился, она забеспокоилась. Она поехала на фабрику.

Там никого не было, машины молчали. Она прошла через весь заводской цех к лестнице. Кабинет Джона был расположен на самом верху лестницы, с видом с балкона на весь цех. Женщина поднялась по лестнице. Дверь в кабинет была приоткрыта, и она вошла внутрь. В Джона стреляли много раз, и вся комната была залита кровью. Это было жестокое убийство.

Полицейского убойного отдела Канзас-Сити, взявшего дело, звали Рид Буэнте. Он знал Джона лично и восхищался им, работая охранником в банке Канзас-Сити, когда Джон был президентом банка. Офицер Буэнте был полон решимости раскрыть это дело и привлечь убийцу или убийц к суду. Но время шло, а ясности не было, и следователь впал в уныние. У Джона Джакса были проблемы с партнером по пластиковому бизнесу, человеком по имени Джон Уивер, и отдел по расследованию убийств Канзас-Сити рассматривал его как подозреваемого. (Когда я недавно позвонил офицеру Буэнте, он подтвердил это. Уивер за это время умер от сердечного приступа, и дело остается открытым, до сих пор.) Физических улик было немного, а у Уивера, как выяснилось, имелось алиби. У следователя было все больше и больше сложностей в расследовании дела. В какой-то момент он сказал Джерри: «Убить человека легко. И это дешево. За убийство можно заплатить столько же, сколько за новый рабочий стол».

Горе от убийства Джона Джакса парализовало Джерри. Считается, что время лечит, но у Джерри оно открыло эмоциональную гангрену. Нэнси начала думать, что у него клиническая депрессия.

– Мне кажется, что моя жизнь кончена, – сказал он ей. – Теперь все не так, как раньше. Моя жизнь уже никогда не будет прежней. Просто немыслимо, чтобы у Джонни был враг.

На похоронах в Канзас-Сити дети Нэнси и Джерри – Джейми и Джейсон – заглянули в гроб и сказали отцу: «Ну и ну, папа, он так похож, как будто это ты там лежишь».

Джерри звонил в отдел убийств Канзас-Сити почти каждый день в октябре и ноябре. Следователь просто не мог справиться с делом. Джерри начал подумывать о том, чтобы взять пистолет и отправиться в Канзас-Сити, чтобы прикончить делового партнера Джона. Он думал: «Если я это сделаю, то окажусь в тюрьме, а как же мои дети? А что, если за убийством стоял не партнер Джона? Тогда я убью невинного человека».

1 ноября, среда

Назовем управляющего поселением в обезьяннике Рестона Билл Вольт. Видя, как умирают его обезьяны, Вольт забеспокоился. 1 ноября, чуть меньше чем через месяц после прибытия партии обезьян, он позвонил Дэну Дальгарду и сообщил, что обезьяны, недавно прибывшие с Филиппин, умирают в необычайно большом количестве. Он насчитал 29 смертей из сотни обезьян. То есть почти треть обезьян погибла. В то же время возникла проблема с системой отопления и кондиционирования здания. Термостат вышел из строя, и тепло не уходило. Обогреватели на полную мощность грели здание, и система кондиционирования воздуха не включалась. Внутри здания стало ужасно жарко. Вольт подумал, что жара, возможно, давит на обезьян. Он заметил, что большинство смертей произошло в одной комнате, комнате F, располагавшейся в длинном коридоре в задней части здания.

Дальгард согласился съездить в обезьянник и посмотреть, но он был занят другим делом и добрался туда только на следующей неделе. Когда он прибыл, Билл Вольт отвел его в комнату F, средоточие смерти, чтобы Дальгард мог осмотреть обезьян. Они надели белые халаты и хирургические маски и пошли по длинному коридору из шлакоблоков, вдоль которого с обеих сторон тянулись стальные двери, ведущие в обезьянники. В коридоре было очень тепло, и они начали потеть. Через окна в дверях они могли видеть сотни обезьяньих глаз, смотрящих на них, проходящих мимо. Обезьяны были чрезвычайно чувствительны к присутствию людей.

В комнате F находились только макаки-крабоеды, доставленные в октябре с Ферлит-Фармс на Филиппинах. Каждая обезьяна сидела в своей клетке. Обезьяны были подавлены. Несколько недель назад они качались на деревьях, и им не понравилось то, что с ними случилось. Дальгард переходил от клетки к клетке, поглядывая на животных. Он мог многое сказать об обезьяне по выражению ее глаз. Он также мог читать язык их тела. Он искал животных, выглядящих пассивными или страдающими от боли.

Взгляд Дальгарда им в глаза приводил их в бешенство. Когда он проходил мимо доминирующего самца и внимательно посмотрел на него, тот бросился к нему, желая убить. Дальгард нашел обезьяну с тусклыми глазами, не блестящими и яркими, а остекленевшими и несколько бездеятельными. Веки были опущены, слегка прищурены. Обычно веки открыты так, чтобы можно было видеть всю радужную оболочку. Глаза здоровой обезьяны похожи на два ярких круга на морде. Веки этого животного слегка сомкнулись и опустились, так что радужная оболочка превратилась в прищуренный овал.

Дальгард надел кожаные перчатки, открыл дверцу клетки, сунул руку внутрь и прижал обезьяну к полу. Он вынул одну руку из перчатки и быстро ощупал живот обезьяны. Да – животное было теплым на ощупь. У него была лихорадка. И у него был насморк. Он отпустил обезьяну и закрыл дверь. Он не думал, что животное страдает от пневмонии или простуды. Возможно, животное пострадало от теплового стресса. В помещении было очень тепло. Он посоветовал Биллу Вольту надавить на домовладельца, чтобы тот починил систему отопления. Он нашел второе животное, у которого тоже были опущенные веки, с тем самым характерным прищуром в глазах. Этот тоже был горячим на ощупь, лихорадочным. Итак, в комнате F были две больные обезьяны.

Обе обезьяны умерли ночью. Билл Вольт нашел их утром, сгорбившихся в клетках и глядящих остекленевшими, полуоткрытыми глазами. Это очень обеспокоило Вольта, и он решил препарировать животных, чтобы попытаться выяснить, что их убило. Он отнес двух мертвых обезьян в смотровую комнату дальше по коридору и закрыл за собой дверь, чтобы другие обезьяны не видели его. (Нельзя резать мертвую обезьяну на глазах у других обезьян – это вызовет бунт.) Он вскрыл обезьян скальпелем и приступил к осмотру. Ему не понравилось то, что он увидел, и он не понял этого, поэтому он позвонил Дальгарду по телефону и сказал: «Вам стоит приехать сюда и взглянуть на этих обезьян».

Дальгард немедленно поехал в обезьянник. Его руки, которые так уверенно и умело разбирали часы, ощупывали обезьян. То, что он увидел внутри животных, озадачило его. Они, похоже, умерли от теплового стресса, вызванного, как он подозревал, проблемами с системой отопления в здании, но их селезенки были странно увеличены. Тепловой стресс не взорвал бы селезенку, не так ли? Он заметил еще кое-что, что заставило его задуматься. У обоих животных в кишечнике было небольшое количество крови. Чем это могло быть вызвано?

Позже в этот же день с Ферлит-Фармс прибыла еще одна крупная партия макак-крабоедов. Билл Вольт поместил новых обезьян в комнату Н, через две двери по коридору от комнаты F.

Дэн Дальгард очень волновался об обезьянах в комнате F. Он задался вопросом, не было ли в комнате какого-то инфекционного агента. Кровь в кишечнике выглядела как последствия обезьяньего вируса, называемого геморрагической лихорадкой обезьян, или ГЛО. Этот вирус смертелен для обезьян, но безвреден для людей. (В людях он не выживает.) Обезьянья лихорадка может быстро распространяться по всей обезьяньей колонии и, как правило, уничтожает ее.

Была пятница, 10 ноября. Дальгард планировал провести выходные в своей гостиной за починкой часов. Но, раскладывая инструменты и старинные часы, нуждавшиеся в починке, он не мог перестать думать об обезьянах. Он беспокоился о них. Наконец он сказал жене, что ему нужно уехать по делам компании, надел пальто, подъехал к обезьяннику, припарковался перед зданием и вошел через парадную дверь. Это была стеклянная дверь, и, открыв ее, он почувствовал, как его захлестывает неестественная жара в здании, и услышал знакомые крики обезьян. Он вошел в комнату F. «Кра! Кра!» – испуганно закричали на него обезьяны. Еще три обезьяны умерли. Они свернулись калачиком в своих клетках, их глаза были открыты и ничего не выражали. Очень плохо. Он отнес мертвых обезьян в смотровую, вскрыл животных и заглянул внутрь.

Вскоре после этого Дальгард начал вести дневник. Он держал его на персональном компьютере и каждый день набирал несколько слов. Работая быстро и не задумываясь, он дал своему дневнику имя, назвав его «Хронология событий». Приближалась середина ноября, и когда солнце перевалило за полдень, а на Лисберг-Пайк возле его офиса образовались пробки, Дальгард работал над своим дневником. Постукивая по клавишам, он восстанавливал в памяти то, что видел внутри обезьян.

Повреждения к этому времени проявлялись выраженной спленомегалией [вздутой селезенкой] – поразительно сухой на разрезе, увеличенными почками и спорадическими [единичными] кровоизлияниями в различные органы… клинически животные демонстрировали резкую анорексию (потерю аппетита) и летаргию. Когда у животного появлялись признаки анорексии, его состояние быстро ухудшалось. Ректальная температура, измеренная у обезьян для вскрытия, не была повышена. Выделения из носа, эпистаксис (кровь из носа) или кровавый стул не были замечены… многие животные были в отличном состоянии и имели больше жира, чем обычно встречается у животных, прибывших из дикой природы.

С мертвыми животными все было в порядке, ничего такого, на что он мог бы указать пальцем. Они просто перестали есть и умерли. Они умерли с открытыми глазами и с застывшим выражением на лицах. Какой бы ни была эта болезнь, причина смерти не была очевидной. Это был сердечный приступ? Лихорадка? Что?

Селезенка была необъяснимо странной. Селезенка – это своего рода мешок, фильтрующий кровь, и она играет определенную роль в работе иммунной системы. Нормальная селезенка – это мягкий мешочек с капающим красным центром, напоминающий Дальгарду пончик с джемом. Когда скальпелем режешь нормальную селезенку, она сопротивляется ножу примерно так же, как пончик с начинкой, и из нее капает много крови. Но эти селезенки были раздутыми и твердыми, как камень. Нормальная обезьянья селезенка была бы размером с грецкий орех. Эти селезенки были размером с мандарин и были кожистыми. Они напоминали ему кусок салями – мясистые, жесткие, сухие. Его скальпель практически отскакивал от них. Он мог бы постучать лезвием скальпеля по селезенке, и лезвие не слишком глубоко вошло бы. Чего он не понимал – чего не мог видеть, потому что это было почти непостижимо, – так это того, что вся селезенка превратилась в сплошной сгусток крови. Он постукивал скальпелем по сгустку крови размером с мандарин.

В воскресенье, 12 ноября, Дальгард с утра слонялся по дому, чинил вещи, выполнял мелкие поручения. После обеда он снова вернулся в обезьянник. В комнате F он нашел еще трех мертвых обезьян. Они продолжали умирать, по нескольку за ночь. В Рестонском карантинном блоке приматов происходило что-то загадочное.

Одному из мертвых животных дали имя О53. Дальгард отнес труп обезьяны О53 в смотровую, вскрыл его и заглянул внутрь полости тела. С помощью скальпеля он удалил кусок селезенки обезьяны О53. Она была огромной, твердой и сухой. Он взял ватную палочку и ввел ее в горло обезьяны, чтобы взять мазок – немного слизи из глотки. Затем он поместил ватную палочку в пробирку с дистиллированной водой и закрыл пробирку крышкой. Все живое, что могло быть в слизи, было временно сохранено.

13 ноября 1989 года, понедельник

На уровень 3

К утру понедельника – на следующий день после вскрытия обезьяны О53 – Дэн Дальгард решил довести проблему с обезьянами до сведения USAMRIID в Форт-Детрике. Он слышал, что в этом месте есть специалисты, которые могут идентифицировать болезни обезьян, и он хотел получить положительную идентификацию болезни. Форт-Детрик находился примерно в часе езды к северо-западу от Рестона, на другом берегу реки Потомак.

В конце концов Дальгард переговорил по телефону с гражданским вирусологом Питером Ярлингом, имевшим репутацию знатока обезьяньих вирусов. Они никогда не общались прежде.

– Я думаю, что часть наших обезьян больна ГЛО (геморрагической лихорадкой обезьян), – сказал Дальгард Ярлингу. – Селезенка, если ее разрезать, выглядит, как кусок салями.

Дальгард спросил Ярлинга, может ли тот посмотреть образцы и определить диагноз, и Ярлинг согласился. Проблема привлекла его внимание.

Большую часть своей карьеры Ярлинг проработал в Институте, а в более ранний период он жил в Центральной Америке и охотился за вирусами в тропических лесах (где обнаружил несколько ранее неизвестных штаммов). У него были светлые волосы, начинающие седеть, очки в стальной оправе, приятное подвижное лицо и сухое чувство юмора. По натуре он был осторожным, внимательным человеком. Питер Ярлинг проводил много времени в костюме биозащиты Chemturion. Он занимался исследованиями по защите от горячих вирусов – по разработке вакцин и медикаментозного лечения – и проводил фундаментальные медицинские исследования по вирусам тропических лесов. Специализировался он на вирусах-убийцах и неизвестных вирусах. Он сознательно старался не думать о действии горячих веществ. Он сказал себе, что, если задумываться об этом, начнешь искать другие способы заработка на жизнь.

Ярлинг жил с женой и тремя детьми в Термонте, неподалеку от Нэнси и Джерри Джаксов, в кирпичном фермерском доме с белым забором перед домом. Этот забор окружал двор без единого дерева, а в гараже стояла большая коричневая машина. Несмотря на жизнь по соседству, Ярлинги не общались с Джаксами, так как их дети были разного возраста, а в семьях были разные уклады.

Пит Ярлинг регулярно стриг газон, чтобы трава была чистой и аккуратной, чтобы соседи не подумали, что он неряха. Внешне его жизнь казалась практически безликой, такой же, как у его пригородных соседей, и очень немногие из них знали, что, когда он садился в свою машину цвета грязи, то направлялся на работу в горячую зону, а номерной знак на машине с надписью «Ласса» был сделан на заказ. Ласса – вирус 4-го уровня из Западной Африки, и это была одна из любимых форм жизни Питера Ярлинга: он считал его прекрасным и обворожительным, в определенном смысле. В затянутых в перчатки руках Ярлинг держал практически все известные горячие агенты, за исключением Эболы и Марбурга. Когда его спрашивали, почему он не работает с ними, он отвечал: «Мне не особенно хочется умирать».

После телефонного разговора с Дэном Дальгардом Питер Ярлинг был удивлен и раздосадован, когда на следующий день курьер доставил в Институт несколько замороженных кусочков мяса обезьяны О53. Ему не понравилось, что кусочки плоти были завернуты в алюминиевую фольгу, словно остатки хот-дога.

Мясо, похожее на хот-дог, было обезьяньей селезенкой, а лед вокруг него окрасился красным, подтаял и начал капать. В число образцов также входила пробирка со смывом из гортани и немного сыворотки из крови обезьяны. Ярлинг отнес образцы в лабораторию третьего уровня. На третьем уровне поддерживается отрицательное давление воздуха, чтобы предотвратить утечку, скафандр на этом уровне не нужен. Те, кто работает на уровне 3, одеваются как хирурги в операционной. На Ярлинге была бумажная хирургическая маска, хирургический костюм и резиновые перчатки. Он развернул фольгу. Патологоанатом, стоявший рядом, помогла ему. Кусочек селезенки, когда в него тыкали, перекатывался по фольге – плотный маленький розовый кусочек мяса, точно такой, как описывал Дальгард. Ярлинг подумал, что этот кусочек похож на то загадочное мясо, которое подают в школьной столовой. Он повернулся к патологоанатому и заметил: «Хорошо, что это не Марбург».

Позже в тот же день он позвонил Дальгарду по телефону и сказал ему что-то вроде: «Позвольте рассказать, как отправлять нам образцы. Возможно, здешние сотрудники немного параноики, но им не слишком нравится, когда кровь с посланного образца капает на ковер».

Один из способов идентификации вируса – заставить его расти внутри живых клеток в колбе с водой. Образец вируса помещается в колбу, и вирус распространяется по клеткам. Если клетки вирусу нравятся, то он будет размножаться. Одна или две частицы вируса за несколько дней могут превратиться в миллиард – целый Китай вирусов в пузырьке размером с палец.

Гражданский техник Джоан Родерик культивировала неизвестный агент из обезьяны О53. Она растерла кусочек селезенки обезьяны ступкой и пестиком, превратив его в кровавое месиво. Затем она бросила кашицу в колбы, содержавшие живые клетки из почки обезьяны. Она также взяла немного слизи из горла обезьяны О53 и положила ее в колбу, а затем взяла немного сыворотки крови обезьяны и положила ее в другую колбу. В конце концов у нее появилась целая подставка пробирок. Она поместила их в грелку – инкубатор, поддерживающий температуру тела, – и ей оставалось только надеяться, что что-то вырастет. Выращивание вируса в культуре очень похоже на приготовление пива. Нужно следовать рецепту и держать сусло в тепле и уюте, пока не начнется действие.

На следующий день Дэн Дальгард не пошел в обезьянник, но позвонил Биллу Вольту, управляющему, чтобы узнать, как идут дела. Вольт сообщил, что все животные выглядели хорошо. Никто из них не умер за ночь. Болезнь, казалось, исчезала сама собой. Похоже, в Рестоне все успокоилось, и Дальгард почувствовал облегчение оттого, что его рота увернулась от пуль.

Но что эти армейцы делали с образцами обезьян? Он позвонил Ярлингу и выяснил, что прошло слишком мало времени, чтобы что-то стало известно. Чтобы вырастить вирус, требуется несколько дней.

Днем позже Билл Вольт позвонил Дальгарду с плохими новостями. Восемь обезьян в комнате F перестали есть. Восемь обезьян собирались умереть. Нечто вернулось.

Дальгард поспешил к обезьяннику, где обнаружил, что ситуация резко ухудшилась. У множества животных были прищуренные, остекленевшие, овальные глаза. Что бы это ни была за болезнь, она неуклонно прокладывала себе путь через комнату F. К этому времени почти половина животных в комнате была мертва. Болезнь могла убить всех обитателей комнаты, если ничего не предпринять для ее остановки. Дальгарду не терпелось узнать новости от Питера Ярлинга.

Наступил четверг, 16 ноября, и вместе с ним пришло известие, что обезьяны начали умирать и в комнатах дальше по коридору от комнаты F. Поздним утром Дэну Дальгарду позвонил Питер Ярлинг. Патологоанатом из Института очень тщательно осмотрел мясо и поставил предварительный диагноз: обезьянья геморрагическая лихорадка, безвредная для человека и смертельная для обезьян.

Теперь Дальгард знал, что ему нужно очень быстро сдержать вспышку, прежде чем вирус распространится по обезьяннику. Обезьянья геморрагическая лихорадка очень заразна. В тот же день он поехал по Лисберг-Пайк в офис-парк в Рестоне. В пять часов серого дождливого вечера на краю зимы, когда пассажиры возвращались домой из Вашингтона, он и еще один ветеринар Хэзлтона ввели всем обезьянам в комнате F смертельные дозы анестетика. Все кончилось быстро. Обезьяны умерли в считаные минуты.

Дальгард вскрыл восемь здоровых на вид туш, чтобы посмотреть, нет ли в них признаков обезьяньей лихорадки. Он был удивлен, увидев, что с ними все в порядке. Это его очень беспокоило. Убийство обезьян было трудной, отвратительной и обескураживающей задачей. Он знал, что в этой комнате присутствует болезнь, и все же эти обезьяны были красивыми, здоровыми животными, и он только что убил их. Болезнь укоренилась в здании с начала октября, а сейчас была середина ноября. Армия поставила ему предварительный диагноз, возможно, самый лучший диагноз, который он когда-либо получал, и ему осталась неприятная задача – попытаться спасти жизни оставшихся животных. Вечером он вернулся домой с ощущением, что у него был очень плохой день. Позже он напишет в своем дневнике:

Было заметно отсутствие какого-либо геморрагического компонента. В целом животные были необычайно хорошо упитанными (толстячки), молодыми (младше пяти лет) и в целом вообще в отличном состоянии.

Прежде чем покинуть обезьянник, он и другой ветеринар положили мертвых обезьян в прозрачные пластиковые пакеты и отнесли часть из них через холл в морозильную камеру. В морозилке может быть горячо, как в аду. Если место заражено горячим вирусом, рассказать об этом не смогут никакие датчики, никакие сигналы тревоги, никакие приборы – все они молчат и ничего не регистрируют. В прозрачных мешках виднелись тела обезьян, застывшие, искаженные фигуры, с широко распахнутыми грудными полостями клетками и свисающими наружу кишками, с которых стекали красные сосульки. Их пальцы были сжаты в кулаки или раскрыты, как клешни, словно они хватались за что-то, их морды были невыразительными масками, а глаза остекленели от мороза, глядя в никуда.

17 ноября, пятница

Взаимодействие

Томас Гейсберт был интерном в Институте, своего рода стажером. Ему было 27 лет, он был высоким мужчиной с темно-синими глазами и длинными каштановыми волосами, разделенными пробором посередине и свисавшими на лоб. Гейсберт был искусным рыбаком и метким стрелком из ружья, и он проводил много времени в лесу. Он носил синие джинсы и ковбойские сапоги и старался не обращать внимания на начальство. Его детство прошло неподалеку от Форт-Детрика; его отец был главным инженером-строителем в Институте, человеком, чинившим горячие зоны и следившим за их работой. Когда Том Гейсберт был ребенком, отец брал его с собой в Институт, и Том смотрел через толстые стеклянные окна на людей в скафандрах, думая, что это, должно быть, круто. Теперь он сам делал это и был счастлив.

Институт нанял его для работы с электронным микроскопом, который получает изображения небольших объектов, например вирусов, с помощью пучка электронов. Для вирусной лаборатории этот прибор жизненно необходим, потому что с его помощью можно сфотографировать крошечный кусочек ткани и найти в ней вирусы. Для Гейсберта идентификация горячих штаммов и классификация племен вирусов были подобны сортировке бабочек или сбору цветов. Ему нравилась пустота внутреннего пространства, ощущение, что мир забыл о нем. Он ощущал умиротворение и покой, бродя по горячей зоне с подставкой, полной пробирок с неизвестным агентом. Ему нравилось заходить в отделения 4-го уровня одному, а не с приятелем, особенно посреди ночи, но склонность проводить много времени на работе начала сказываться на его личной жизни, и его брак распался. Они с женой расстались в сентябре. Домашние проблемы только усилили его стремление закопаться на 4-м уровне.

Одно из самых больших удовольствий в жизни Гейсберта, помимо работы, заключалось в том, что он проводил время на свежем воздухе, ловил черного окуня и охотился на оленей. Он добывал мясо – оленину он отдавал членам своей семьи, а затем, добыв необходимое количество мяса, он охотился за трофеями. Каждый год в День благодарения он отправлялся на охоту в Западную Виргинию, где вместе с приятелями снимал дом на открытие сезона охоты на оленей. Его друзья мало знали о том, чем он зарабатывал на жизнь, и он даже не пытался рассказать им об этом.

Гейсберт пытался рассмотреть множество образцов вируса, оттачивая свое мастерство обращения с электронным микроскопом. Он учился распознавать горячие агенты на глаз, рассматривая фотографии частиц. Когда из Африки прибыли образцы Питера Кардинала, Гейсберт целыми днями разглядывал их. Они притягивали его. Штамм Кардинала представлял собой запутанную массу из «шестерок», букв U, g и Y, змей и колечек, перемешанных с частично разжиженной человеческой плотью. Гейсберт так долго смотрел на вирус, один из истинных ужасов природы, что эти формы стали внедряться в его сознание.

Том Гейсберт слышал о больных обезьянах в Виргинии и хотел сфотографировать мясо, чтобы определить, есть ли в нем частицы вируса обезьяньей лихорадки. В пятницу утром, 17 ноября, на следующий день после того, как Дэн Дальгард убил всех животных в комнате F, Гейсберт решил взглянуть на созревающие пробирки с обезьяньими клетками. Он хотел изучить их с помощью светового микроскопа, прежде чем отправиться на охоту в День благодарения, чтобы проверить, будут ли видны какие-либо изменения. Световой микроскоп – это стандартный микроскоп, в котором свет фокусируется с помощью объектива.

В девять часов утра в пятницу он надел хирургический костюм и бумажную маску и отправился в лабораторию 3-го уровня, где в тепле хранились пробирки. Там он встретил Джоан Родерик, лаборантку, положившую начало культуре Рестона. Она через бинокулярный окуляр микроскопа рассматривала маленькую пробирку. В пробирке были клетки, зараженные вирусом обезьяньей лихорадки, который был получен от обезьяны О53.

Она повернулась к Гейсберту.

– В этой пробирке какие-то хлопья, – сказала она.

Это была обычная пробирка для тестов. Размером с человеческий большой палец, она была сделана из прозрачного пластика, так что ее можно было поместить под микроскоп и рассмотреть содержимое. Пробирка закрывалась черной завинчивающейся крышкой.

Гейсберт смотрел в окуляры микроскопа. Он увидел в пробирке сложный мир. Как всегда в биологии, вопрос в том, знаете ли вы, на что смотрите. Закономерности природы глубоки и сложны, постоянно меняются. Он увидел множество клеток. Это были крошечные мешочки, в каждом из которых находилось ядро, представляющее собой темную каплю около центра мешочка. Клетки немного напоминали яичницу-глазунью желтком вверх, если представить, что желток – это ядро клетки.

Живые клетки обычно прилипают ко дну пробирки, образуя живой ковер – клетки предпочитают цепляться за что-то, когда они растут. Этот ковер был словно съеден молью. Клетки умерли и уплыли, оставив в ковре дыры.

Гейсберт проверил все пробирки, и большинство из них выглядели так же, напоминая изъеденный молью ковер. Они выглядели очень плохо, они выглядели больными. Что-то убивало эти клетки. Они были распухшими и надутыми, толстыми, как будто беременными. Том разглядел, что внутри них были гранулы или крупинки, напоминавшие молотый перец. Как будто кто-то посыпал перцем яичницу. Возможно, он видел отражение света в перце, как будто свет мерцал сквозь кристаллы. Кристаллы? Эти клетки были определенно больны. И они были очень больны, потому что жидкость была молочного цвета и в ней плавало множество мертвых, разорвавшихся клеток.

Они решили, что их босс Питер Ярлинг должен это увидеть. Гейсберт отправился на поиски Ярлинга. Он вышел с 3-го уровня – снял хирургический костюм, принял душ и переоделся в штатское – и направился в кабинет Ярлинга. Затем они вернулись к лаборатории 3-го уровня. Им обоим потребовалось несколько минут, чтобы сменить одежду на хирургические костюмы. Полностью готовые – одетые, как хирурги, – они вошли в лабораторию и сели у окуляров микроскопа.

– В этой колбе происходит что-то очень странное, но я не уверен, что именно. «Это не похоже на ГЛО», – сказал Гейсберт.

Ярлинг посмотрел в микроскоп. Он увидел, что содержимое пробирки стало молочно-белым, словно сгнило.

– Заражено, – сказал он. – Эти клетки взорвались. Это просто мусор.

Клетки были разорваны и мертвы.

– Они оторвались от пластика, – заметил Ярлинг, имея в виду, что мертвые клетки отделились от поверхности колбы и уплыли в бульон. Он подумал, что в клеточную культуру вторгся дикий штамм бактерий. Это раздражающее и распространенное явление при выращивании вирусов, и оно уничтожает культуру в пробирке. Дикие бактерии поглощают клеточную культуру, съедают ее и производят множество различных запахов, в то время как вирусы убивают клетки, не испуская запаха. Ярлинг предположил, что пробирку уничтожила обычная почвенная бактерия pseudomonas, или синегнойная палочка. Она живет в земле, ее можно встретить на любом заднем дворе и почти у любого под ногтями. Это одна из самых распространенных форм жизни на планете, и она часто попадает в клеточные культуры и разрушает их.

Ярлинг отвинтил маленький черный колпачок и помахал рукой над пробиркой, чтобы запах попал в нос, а потом понюхал. Хм. Забавно. Запаха нет.

Он обратился к Тому Гейсберту:

– Вы когда-нибудь нюхали синегнойную палочку?

– Нет, – ответил Том.

– Пахнет, как виноградный сок Уэлча. Вот… – Он протянул Тому пробирку.

Том понюхал. Запаха не было.

Ярлинг снова взял пробирку и понюхал ее. Его нос ничего не почувствовал. Но пробирка была молочного цвета, и клетки были разрушены. Он был озадачен. Он вернул фляжку Тому и сказал:

– Подставьте ее под луч, и давайте посмотрим.

Под «лучом» он имел в виду электронный микроскоп, который намного мощнее светового микроскопа и может заглянуть во внутреннюю вселенную глубже.

Гейсберт налил немного молочной жидкости из пробирки в пробирку для тестов и прокрутил ее в центрифуге. На дне пробирки собралась капля сероватой слизи – крошечная капсула из мертвых и умирающих клеток. Капсула была размером с булавочную головку и имела бледно-коричневый цвет. Гейсберт подумал, что она похожа на каплю картофельного пюре. Он вытащил каплю деревянной палочкой и обмакнул ее в пластиковую смолу, чтобы законсервировать. Сейчас его мысли занимал только сезон охоты. Позже в этот же день – в пятницу – он отправился домой собирать вещи. Он собирался сесть за руль своего Ford Bronco, но тот сломался, поэтому один из его приятелей-охотников встретил его на пикапе, они погрузили в него вещмешок Гейсберта и ружье в чехле и отправились на охоту. Когда филовирус начинает размножаться в человеческом организме, инкубационный период составляет от трех до 18 дней, и количество вирусных частиц в кровотоке неуклонно растет. А затем приходит головная боль.

20–25 ноября

День благодарения

Для Нэнси и Джерри Джаксов это был худший День благодарения в их жизни. В среду, 22 ноября, они посадили детей в семейный фургон и прямо ночью поехали в Канзас. Джейми было уже 12, а Джейсону 13 лет. Они привыкли к долгим поездкам в Канзас и мирно спали. Джерри почти потерял способность спать после убийства брата, и Нэнси бодрствовала вместе с ним, меняясь местами за рулем. Они приехали в Уичито в День благодарения и поужинали индейкой с отцом Нэнси Кертисом Данном, который жил с братом Нэнси.

Отец Нэнси умирал от рака. Всю свою жизнь он боялся заболеть раком – однажды он восемь месяцев пролежал в постели, утверждая, что у него рак, хотя на самом деле это было не так, а теперь заболел настоящим раком. В ту осень он сильно похудел. Он был похож на ходячий скелет, весил меньше 100 фунтов, но он все же был еще относительно молод, и его черные кудрявые волосы были смазаны маслом Виталиса. Он выглядел так ужасно, что дети боялись его. Он изо всех сил старался проявить сочувствие к Джерри.

– Какой кошмар произошел с вами, с Джаксами, – сказал он Джерри. Джерри не хотел говорить об этом.

Большую часть дня отец Нэнси спал в кресле с откидной спинкой.

Ночью он не мог заснуть из-за боли и просыпался в три часа ночи, вставал с постели и рыскал по дому в поисках чего-нибудь. Он постоянно курил сигареты и жаловался, что не может есть, что у него пропал аппетит. Нэнси было жаль его, но она чувствовала дистанцию, которую не могла преодолеть. Он был человеком твердых убеждений, и в последнее время, судя по тому, как он говорил, бродя по дому ночью, казалось, что он собирается продать семейную ферму в Канзасе и на эти деньги перебраться в Мексику для лечения с помощью персиковых косточек. Нэнси сердилась на него за такие мысли, и эта злость смешивалась с жалостью к нему из-за болезни.

Покончив с индейкой вместе с отцом Нэнси, Джаксы поехали в Эндейл, штат Канзас, город к северо-западу от Уичито, и еще раз поужинали вместе с матерью Джерри Адой и остальными членами семьи Джаксов в доме Ады на окраине города, рядом с элеватором. Ада была вдовой и жила одна в фермерском доме, выходившем окнами на прекрасные пшеничные поля. Пустые поля были засеяны озимой пшеницей, и Ада сидела в своем кресле в гостиной и смотрела на улицу. Она не могла смотреть телевизор, потому что боялась увидеть пистолет. Они сидели в гостиной и болтали, рассказывая истории о старых временах на ферме Ады, смеялись и шутили, пытаясь хорошо провести время, и вдруг всплывало имя Джона. Разговор затихал, и все смотрели в пол, не зная, что сказать, и кто-то начинал плакать, и тогда они видели слезы, бегущие по лицу Ады.

Она всегда была сильной женщиной, и никто из ее детей никогда не видел, чтобы она плакала. Когда она чувствовала, что не может остановиться, она вставала, выходила из комнаты, шла в спальню и закрывала дверь.

На кухне накрыли столы и подали ростбиф – Джаксы не любили индейку. Через некоторое время люди с тарелками в руках перебрались в гостиную и стали смотреть футбольный матч. Женщины, включая Нэнси, убирали на кухне и помогали с детьми. После этого Нэнси и Джерри остались в Уичито на несколько дней, помогая отцу Нэнси попасть в больницу для лечения рака. Потом они с детьми вернулись в фургоне в Мэриленд.

Для Дэна Дальгарда неделя перед Днем благодарения была беспокойной. В понедельник он позвонил Питеру Ярлингу в Институт, чтобы выяснить, есть ли у того еще какие-нибудь новости о том, что убило обезьян в Рестоне. Теперь у Ярлинга был предварительный диагноз. Похоже, у них действительно была ГЛО. Плохо для обезьян, для людей проблем нет. Он сказал Дальгарду, что у него сильное ощущение, что это обезьянья лихорадка, но он бы не стал категорически утверждать однозначно. Он хотел играть осторожно, пока не будут проведены последние тесты.

Дальгард повесил трубку, полагая, что его решение пожертвовать обезьянами из комнаты F было правильным. Эти обезьяны были заражены обезьяньей лихорадкой и умерли бы в любом случае. Теперь Дальгарда беспокоила вероятность того, что вирус каким-то образом вырвался из комнаты F. Он мог спокойно перемещаться по зданию, и в этом случае обезьяны могли начать умирать в других комнатах. И тогда вирус будет очень трудно контролировать.

Утром в День благодарения Дэн с женой поехали в Питтсбург, к родителям жены Дэна. В пятницу они вернулись в Виргинию, и Дэн отправился в обезьянник посмотреть, не произошло ли там каких-нибудь перемен. Он был потрясен тем, что обнаружил. В День благодарения пять обезьян умерли в комнате Н, через две двери по коридору от комнаты F. Так что вирус двигался, и, что еще хуже, он пропускал комнаты, когда перемещался. Как он мог это сделать? Пять мертвых обезьян в одной комнате за одну ночь… Дэну было очень неспокойно.

27 ноября, понедельник, 7:00

Медуза

Рано утром в понедельник, на следующей неделе после Дня благодарения, Том Гейсберт пришел на работу в Институт в синих джинсах, фланелевой рубашке и ковбойских сапогах – своего рода напоминание о времени, проведенном в лесу. Ему не терпелось проверить пуговицу с мертвыми обезьяньими клетками, которую он извлек из маленькой пробирки перед тем, как отправиться на охоту. Он хотел посмотреть на клетки в свой электронный микроскоп, чтобы попытаться найти какие-то визуальные доказательства того, что они были заражены обезьяньей лихорадкой.

Кнопка представляла собой точку размером с хлебную крошку, вставленную в крошечную пробку из желтого пластика. Он отпер картотечный шкаф и достал свой алмазный нож. Алмазный нож – это металлический прибор размером не больше маленькой карманной точилки для карандашей, около дюйма длиной (примерно 2,5 см). Он стоит около $4 тыс. У него есть алмазная кромка – большой, безупречный алмаз призматической формы, настоящий драгоценный камень.

Том отнес алмазный нож и пластмассовую пробку, в которой лежала крошка, в комнату для резки. Он сел за стол, лицом к режущей машине, и вставил в нее алмазный нож, стараясь не касаться пальцами режущей кромки. Одно прикосновение кончика пальца уничтожило бы ее. Бриллиант также порезал бы кончик пальца, возможно, сильно. Нож необычайно острый. Его режущая кромка острее любого инструмента на Земле, она достаточно остра, чтобы разделить вирус пополам, подобно лезвию бритвы, проходящему через арахис. Если представить, что 100 млн вирусов могут покрыть точку на этом i, то вы получите представление об остроте алмазного ножа. Если бы вам случилось порезаться им, он прошел бы сквозь кожу без сопротивления, как если бы ваша кожа была воздухом – и он разделил бы отдельные клетки крови, проходя через ваш палец. И тогда лезвие ножа будет покрыто кожным жиром и клетками крови, которые испортят его.

Том заглянул в окуляры микроскопа, прикрепленного к режущей машине. Теперь он ясно видел крошку. Он щелкнул выключателем, машина зажужжала, и образец начал двигаться взад и вперед, крошка скользила по лезвию алмазного ножа. Автомат для резки работал, как магазинная ломтерезка, нарезая кусочки размером меньше точки. Ломтики падали на каплю воды и оставались лежать на поверхности. Каждый ломтик содержал до 10 тыс. клеток, и сами клетки были разделены ножом. Лезвие отслаивало кусок за куском. Ломтики раскинулись, как лилии на поверхности воды.

Гейсберт оторвал взгляд от микроскопа и оглядел стол, где нашел деревянную палочку, к которой была капелькой лака для ногтей приклеена человеческая ресница. Это было устройство для обработки ломтиков. Ресница принадлежала одной из женщин в лаборатории – считалось, что у нее были превосходные ресницы для такого рода работы, не слишком толстые и не слишком тонкие, заостренные, заканчивающиеся тонкими кончиками. Том сунул ресничку в капельку воды и размешал ее, отделяя кусочки друг от друга. Кончиком ресницы он вытащил из воды несколько поврежденных кусочков и вытер их о кусок папиросной бумаги.

Затем Том пинцетом взял небольшую металлическую сетку. Сетка была такого размера – • – и сделана из меди. Держа сетку пинцетом, он погрузил ее в воду и медленно подвел под плавающий кусочек, как рыбак, поднимающий донную снасть. Теперь кусок прилип к сетке. Все еще держа сетку пинцетом, он положил ее в крошечную коробочку. Он понес коробку по коридору в темную комнату. В центре комнаты возвышалась металлическая башня высотой в человеческий рост. Это был его электронный микроскоп. «Мой прицел», – подумал Том; он очень любил его. Он открыл крошечную коробочку, пинцетом вытащил сетку и вставил ее в стальной стержень толщиной с монтировку – держатель для образцов, как его называли. Он вводил стержень в микроскоп, пока тот не лязгнул и не встал на место. Теперь срез, лежащий на сетке, которую удерживала монтировка, центрированный в пучке электронов, разместился внутри микроскопа.

Томас выключил свет в комнате и сел за пульт, испещренный циферблатами и цифровыми индикаторами. В центре консоли находился обзорный экран. Комната превратилась в командную палубу звездолета, а обзорный экран стал окном, смотревшим во внутреннюю бесконечность.

Он щелкнул выключателем, сгорбился в кресле и приблизил голову к экрану. Его лицо светилось зеленоватым светом в свете экрана и отражалось в стекле: длинные волосы, серьезное выражение, глубоко посаженные глаза, изучающие поверхность. Он смотрел в угол одной из камер. Это было все равно что смотреть на пейзаж с большой высоты – на клеточный пейзаж. То, что маячило перед его глазами, было огромной сложной картиной, заполненной количеством деталей, большим, чем мог воспринять разум. Клетки в поисках вируса можно сканировать целыми днями. В одном срезе могут быть тысячи клеток, которые нужно рассмотреть, – и все равно не найти то, что искали. Невероятно, но все живые системы одинаково сложны, независимо от того, насколько они малы. Том видел формы и очертания, напоминавшие реки, ручьи и старичные озера, видел пятна, которые могли быть городами, видел полосы леса. Это был вид с высоты птичьего полета на тропический лес. Клетка была целым миром там, внизу, и где-то в этих джунглях прятался вирус.

Он повернул ручку, клеточный экран скользил перед его глазами, и он плыл через него. Он увеличил изображение. Картина стремительно двигалась перед ним.

У него перехватило дыхание. Погодите-ка, с этой клеткой что-то не так. В этой клетке был полный бардак. Она была не просто мертва – она была уничтожена. Ее разорвало на куски. И она кишела червями. Клетка с червями от пола до потолка. Некоторые части клетки были настолько пропитаны вирусом, что походили на мотки веревки. Был только один вид вируса, похожий на веревку. Филовирус.

«Марбург», – подумал он. Эта штука похожа на Марбург. Он склонился над экраном. Его желудок скрутился в узел и перевернулся, и он почувствовал неприятное ощущение. Это финал. Фактор рвоты. Он был почти в панике, готов был выбежать из комнаты с криком: «Марбург! У нас Марбург!» Неужели это происходит на самом деле? Он втянул в себя воздух. Он не знал, была ли эта штука марбургским вирусом, но она чертовски походила на филовирус, вирус-нить. Затем в его сознании возник образ: клетки печени Питера Кардинала, разорванные и полные змей. Он мысленно сфокусировал изображение и сравнил его с тем, что видел на экране. Он точно знал, как выглядит штамм Кардинала, потому что запомнил его завитушки и кольцевые формы. То, что вирус сделал с этим мальчиком… разрушительное воздействие на ткани этого мальчика… «О боже! О черт! Мы с Питером это нюхали. Мы с Питером работали с этим, а это агент 4-го уровня биологической безопасности, Марбург… О боже…» Тома охватило неприятное чувство, внезапно он вспомнил о мужских репродуктивных железах, висящих между ног… яички размером с грушу, черные и гнилые, со слезающей кожей.

Он принялся фотографировать с помощью микроскопа. Машина выдала несколько негативов. Он отнес их в темную комнату, выключил свет и начал проявлять их. В кромешной тьме у него было время подумать. Он считал дни, прошедшие с момента контакта с агентом. Он нюхал эту фляжку в пятницу, перед тем как отправиться на охоту. Это было… десять дней назад. Какой у Марбурга инкубационный период? Он не был уверен. Посмотрим – обезьянам, которые вдохнули марбургский вирус, потребовалось много времени, чтобы болезнь проявилась, от шести до 18 дней. Он был на десятом дне.

«Я могу заболеть. Могу заболеть им в ближайшее время! У меня вчера болела голова? А сейчас болит? У меня есть температура?» Он потрогал лоб. Все хорошо. Если у меня не болит голова на десятый день, это не значит, что у меня не будет головной боли на двенадцатый. Как глубоко я дышал, когда нюхал эту фляжку? Щелкнул ли я колпачком? Так можно все забрызгать. Я не могу вспомнить. Тер ли я потом глаза руками? Не помню. Трогал ли я рот? Может быть, я не знаю.

Том думал, не совершил ли он ошибку. Может, это и не Марбург. Он был всего лишь стажером, он только учился этому. Поиск основных агентов 4-го уровня биобезопасности на окраинах Вашингтона, округ Колумбия, – это не то, чем обычно занимаются интерны. Может быть, это вообще не филовирус. Насколько я в этом уверен? Если пойти и сказать боссу, что я нашел марбургский вирус, и это окажется неправдой, то карьера пойдет коту под хвост. Если принять неверное решение, то в первую очередь поднимешь панику. А во-вторых, станешь посмешищем.

Он включил свет в темной комнате, достал негативы из ванны и поднес их к свету.

Он видел на негативах змееподобные частицы вируса. Это были белые кобры, спутанные между собой, как волосы Медузы. Они были лицом самой природы, непристойной богини, явленной обнаженной. Эти штуки были потрясающе красивы. Глядя на них, он почувствовал, как его вытягивает из мира людей в мир, где моральные границы размываются и, наконец, полностью растворяются. Он терялся в изумлении и восхищении, хотя и знал, что стал добычей. Жаль, что этот вирус не получится убить одним выстрелом из винтовки.

В этих изображениях он увидел еще кое-что, что заставило его испугаться и проникнуться благоговейным страхом. Вирус изменил структуру клетки почти до неузнаваемости. Он превратил клетку в нечто, напоминающее шоколадное печенье, в основном состоящее из шоколадной крошки. «Крошка» представляла собой кристаллические блоки чистого вируса. Он знал их как «включенные тела».

Это были выводки вирусов, готовящихся к вылуплению. Когда вирус растет внутри клетки, в центре появляются кристаллоиды или кирпичики. Затем они движутся наружу, к поверхности клетки. Когда кирпич касается внутренней поверхности клеточной стенки, он распадается на сотни отдельных вирусов. Вирусы имеют форму нитей. Нити проталкиваются сквозь клеточную стенку и вырастают из клетки, подобно траве, поднимающейся из засеянного суглинка. Когда кирпичи появляются и движутся наружу, они искажают клетку, заставляя ее выпячиваться и менять форму, и наконец клетка разрывается и умирает. Нити отрываются от клетки и дрейфуют в кровоток хозяина, размножаясь и захватывая все больше клеток, формируя кирпичики и разрывая клетки.

Взглянув на кирпичи, он понял, что пятнышки внутри клеток, которые он сравнил с перцем, когда десять дней назад смотрел на клетки в пробирке, на самом деле были включенными телами. Вот почему клетки выглядели опухшими и жирными. Потому что они были беременны и забиты кирпичиками вируса. Потому что они были готовы взорваться.

27 ноября, понедельник, 10:00

Первый ангел

Том Гейсберт распечатал негативы на глянцевой бумаге размером 20 на 25 см и направился в кабинет своего босса Питера Ярлинга. Он пронес фотографии по длинному коридору, спустился вниз, прошел через охраняемую дверь, провел удостоверением личности по сенсору и вошел в лабиринт комнат. Он кивнул солдату – повсюду были солдаты, занятые своими делами, – и поднялся по лестнице на еще один пролет мимо конференц-зала, на стене которого висела карта мира. В этой комнате армейцы обсуждали вспышки вируса. В комнате шло совещание. Миновав ее, он подошел к группе кабинетов. Один из них представлял собой заваленный бумагами беспорядок, внушающий благоговейный ужас. Кабинет принадлежал Джину Джонсону, специалисту по биологической опасности, который возглавлял экспедицию в пещеру Китум. Напротив находился кабинет Питера Ярлинга, который был аккуратным и маленьким, и в нем было окно. Ярлинг поставил рабочий стол под окном, чтобы было больше света. На стенах висели рисунки его детей. Рисунок его дочери изображал кролика под ярким желтым солнцем.

На полке стояла африканская скульптура человеческой руки, держащей на кончиках пальцев яйцо, словно это яйцо содержало что-то интересное, готовое вылупиться.

– В чем дело, Том? – спросил Ярлинг.

– У нас тут большая проблема. – Гейсберт разложил фотографии в ряд на столе Ярлинга. Стоял серый ноябрьский день, и свет из окна мягко падал на изображения Медузы. – Это от обезьян Рестона, – сказал Гейсберт. – Я думаю, что это филовирус, и есть большие заметные шансы, что это Марбург.

Ярлинг вспомнил, как понюхал фляжку, и сказал:

– Это не смешно.

– Это не шутка, Питер.

– Вы уверены? – спросил Ярлинг.

Гейсберт сказал, что абсолютно уверен.

Ярлинг внимательно рассмотрел фотографии. Да, он видел червей. Да, он и Гейсберт могли бы вдохнуть его в свои легкие. Ну, головных болей у них пока не было. Он вспомнил, как сказал патологоанатому, разрезая маленький розовый кусочек загадочного мяса в алюминиевой фольге: «Хорошо, что это не Марбург». Да, конечно.

– Эта штука подходящего размера? – спросил Ярлинг. Он взял линейку и измерил частицы.

– Они выглядят слишком длинными для Марбурга, – ответил Гейсберт. Частицы Марбурга образуют петли, похожие на кольца. Эта штука больше походила на спагетти. Они открыли учебник и сравнили рисунки Гейсберта с картинками из учебника.

– По-моему, неплохо, – заметил Ярлинг. – Я покажу его Си Джею Питерсу.

Ярлинг, гражданский сотрудник, решил поставить в известность военное командование. Он начал с полковника Кларенса Джеймса Питерса, доктора медицины. Питерс был начальником отдела оценки заболеваний в Институте, врачом, который имел дело с опасными неизвестными. («Интересными штуками», как он это называл.) Питерс создал этот отдел почти единолично и управлял им единолично. Для военного он был необычным человеком, простым и небрежно-блестящим. У него были очки в проволочной оправе, круглое румяное приятное лицо с усами и легкий техасский акцент. Он был невысокого роста, но любил поесть и считал, что у него избыточный вес. Он бегло говорил по-испански, выучив язык за годы, проведенные в джунглях Центральной и Южной Америки в поисках горячих агентов. По армейским правилам он должен был являться на работу в восемь утра, но обычно приходил около десяти. Он не любил носить форму. Обычно он носил выцветшие синие джинсы с яркой гавайской рубашкой, сандалии и грязные белые носки, выглядя так, словно только что провел ночь в мексиканском отеле. Отсутствие униформы он объяснял тем, что страдал от «стопы атлета» – неизлечимой тропической болезни, которую перенес в Центральной Америке и от которой так и не смог избавиться, – поэтому ему приходилось носить носки с сандалиями, чтобы поддерживать циркуляцию воздуха вокруг пальцев ног, а джинсы и яркая рубашка были частью пакета.

Си Джей Питерс мог проплыть сквозь бюрократию, как акула. Он внушал своим подчиненным большую преданность и легко и сознательно наживал себе врагов, когда это было ему выгодно. Он ездил на красной Toyota, знававшей лучшие времена. Во время путешествий по тропическим лесам и саваннам он с удовольствием ел все, что ели местные жители. Он ел лягушек, змей, мясо зебр, медуз, ящериц и жаб, сваренных целиком в их шкуре, но считал, что никогда не ел саламандр, по крайней мере ни одной, которую он смог бы опознать в супе. Он ел вареное бедро обезьяны и пил банановое пиво, сброженное человеческой слюной. В Центральной Америке, возглавляя экспедицию в поисках вируса Эбола, он оказался в стране термитов во время сезона роения и ждал у термитного гнезда, собирал роящихся термитов и ел их сырыми. Он считал, что у них приятный ореховый вкус. Ему так нравились термиты, что он охлаждал их вместе со своими образцами крови, чтобы сохранить их свежими весь день и перекусить ими, как арахисом с вечерним джином, когда солнце садилось над африканскими равнинами. Он любил задушенную морскую свинку, запеченную в собственной крови и внутренностях. Морская свинка раскрывается, как книга, предлагая сокровища, и он наслаждался, выбирая и поедая легкие, надпочечники и мозг зверька. И он неизбежно платил свою цену. «Я всегда заболеваю, но это того стоит», – сказал он мне однажды. Он очень верил в карты, и в его офисе всегда было много карт, развешанных по стенам, показывающих места вспышек вируса.

Ярлинг положил фотографии Гейсберта в папку. Он не хотел, чтобы их кто-нибудь видел. Питерса он застал на совещании в конференц-зале, где висела карта мира. Ярлинг похлопал его по плечу.

– Я не знаю, чем ты сейчас занимаешься, Си Джей, но у меня есть кое-что поважнее.

– В чем дело?

Ярлинг держал папку закрытой.

– Это немного неприятно. Я не хочу светить этим здесь.

– Что тут такого неприятного?

Ярлинг слегка приоткрыл папку – ровно настолько, чтобы Си Джей увидел спагетти – и захлопнул ее.

На лице полковника отразилось удивление. Он встал и, не сказав ни слова остальным, даже не извинившись, вышел из комнаты вместе с Ярлингом. Они вернулись в кабинет Ярлинга и закрыли за собой дверь. Гейсберт был там и ждал их.

Ярлинг разложил на столе фотографии.

– Взгляни на это, Си Джей.

Полковник пролистал фотографии.

– А это вообще откуда? – спросил он.

– Это от тех обезьян из Рестона. Я думаю, это нехорошо. Том думает, что это Марбург.

– Мы и раньше обманывались, – сказал Си Джей. – Многие вещи похожи на червей.

Он уставился на фотографии. Черви были безошибочно узнаваемы, и, помимо них, были кристаллоиды – кирпичи. Все выглядело настоящим. И ощущалось настоящим. Си Джей ощутил то, что позже назовет «главным признаком того, что делу крышка», «главным фактором рвоты». Он думал: «Это будет ужасная проблема для города в Виргинии и для людей там».

– Первый вопрос, – продолжал он. – Каковы шансы лабораторного заражения?

Это вещество могло быть армейским штаммом Кардинала – оно могло каким-то образом просочиться из морозильника и попасть в те колбы. Но это казалось невозможным. И чем больше они размышляли, тем более невероятным это казалось. Основной штамм содержался в другой части здания, за несколькими стенами биоизоляции контейнмента, на большом расстоянии от обезьяньих пробирок. Многочисленные меры предосторожности должны были предотвратить случайное высвобождение вируса, подобного штамму Кардинала. Это просто невозможно. Это не могло быть случайным заражением. Но это может быть что-то другое, а не вирус. Это может быть ложная тревога.

– Люди здесь видят что-то длинное и жилистое и думают, что это филовирус, – сказал Си Джей Питерс. – Я настроен скептически. Многие вещи похожи на Марбург.

– Согласен, – ответил Ярлинг. – Это может быть просто ерунда. Это может быть просто еще одно лох-несское чудовище.

– Как вы собираетесь это подтвердить? – спросил его полковник.

Ярлинг объяснил, что он планирует проверить клетки с помощью образцов человеческой крови, которые заставят их светиться, если они будут заражены Марбургом.

– Хорошо, ты проверяешь Марбург, – сказал Си Джей. – Вы собираетесь провести тест на Эболу?

– Конечно, я уже думал об этом.

– Когда анализы будут готовы? Потому что, если у этих обезьян Марбург, мы должны решить, что делать.

Дэн Дальгард, например, был главным кандидатом на заражение Марбургом, потому что он препарировал эту обезьяну.

– К завтрашнему дню я точно скажу, Марбург это или нет, – сказал Ярлинг.

Питерс повернулся к Тому Гейсберту и сказал, что ему нужны дополнительные доказательства – ему нужны фотографии агента, который на самом деле растет в печени обезьяны, умершей в обезьяннике. Это доказывало бы, что он жил в обезьянах.

Си Джей видел, что назревает военный и политический кризис. Если общественность узнает, что делает Марбург, начнется паника. Он встал с фотографией змей в руке и сказал:

– Если мы собираемся объявить, что в Вашингтон прорвался Марбург, нам лучше быть чертовски уверенными в своей правоте.

Затем он бросил фотографию на стол Ярлинга и вернулся к своей встрече под картой мира.

После того как Си Джей Питерс покинул кабинет Ярлинга, между Питером Ярлингом и Томом Гейсбертом произошел деликатный разговор. Они закрыли дверь и тихо поговорили о происшествии с принюхиванием. Это необходимо было оставить между ними. Ни один из них не сказал полковнику Си Джею Питерсу, что они нюхали эту фляжку.

Они считали дни, оставшиеся до их разоблачения. Десять дней прошло с тех пор, как они откупорили фляжку и понюхали то, что могло быть водой с марбургским вирусом. Завтра будет одиннадцатый день. Часы тикали. Они находились в инкубационном периоде. Что они собираются делать? А как насчет их семей?

Они гадали, что сделает полковник Питерс, если узнает, что они сделали. Он может отправить их в Тюрягу – больницу 4-го уровня биоизоляции. Они могут оказаться в Тюряге за воздухонепроницаемыми замками и двойными стальными дверями, где за пациентами ухаживают медсестры и врачи в скафандрах. Месяц в тюрьме, пока врачи в скафандрах нависают над тобой и берут образцы твоей крови, ожидая, когда ты начнешь разрушаться.

Двери тюрьмы заперты, воздух находится под отрицательным давлением, а телефонные звонки контролируются, потому что люди в Тюряге испытывают эмоциональные срывы и пытаются убежать. На второй неделе они начинают отключаться от реальности. Впадают в клиническую депрессию. Теряют коммуникабельность. Пялятся на стены, безмолвные, пассивные, даже телевизор не смотрят. Некоторые из них становятся взволнованными и испуганными. Некоторых нужно постоянно держать на капельнице с валиумом, чтобы они не колотили по стенам, не разбивали смотровые окна, не рвали медицинское оборудование. Они сидят в камере смертников в одиночном заключении, ожидая острых лихорадок, ужасных болей во внутренних органах, мозговых инсультов и наконец развязки с ее внезапными, неожиданными, неконтролируемыми потоками крови. Большинство из них громко заявляют, что они ничему не подвергались. Они отрицают, что с ними может что-то случиться, и обычно с ними ничего не случается, физически, в тюрьме, и они выходят здоровыми. Их сознание – это совсем другая история. В тюрьме они становятся параноиками, убежденными, что армейская бюрократия забыла о них, оставила их гнить. Когда они выходят, они дезориентированы. Они выходят из шлюза, бледные, потрясенные, неуверенные, дрожащие, сердитые на армию, сердитые на самих себя. Медсестры, пытаясь подбодрить их, дают им торт, усыпанный количеством свечей, равным количеству дней, которые они провели в больнице. Они растерянно и испуганно моргают, глядя на массу горящих свечей на своем торте в тюрьме, возможно, больше свечей, чем они когда-либо видели на одном из своих собственных именинных тортов. Один парень был заперт в тюрьме на 42 дня. 42 свечи на его тюремном торте.

Многие из тех, кто был изолирован в Тюряге, решают прекратить работу на уровне 4, начинают находить всевозможные оправдания тому, почему они на самом деле не могут надеть скафандр сегодня, завтра или послезавтра. Многие из тех, кто был в больнице, в конце концов бросают работу и вообще уходят из Института.

Питер Ярлинг чувствовал, что в целом ему не грозит заражение вирусом, как и Тому. Если он действительно заразился, то скоро узнает об этом. Анализ крови должен быть хорошим, иначе у него появится непроходящая головная боль. Во всяком случае, он твердо верил, что заразиться Марбургом не так-то легко, и не думал, что его семье или кому-то еще в городе грозит опасность.

Но подумайте о Дэне Дальгарде, который режет обезьян. Наклоняясь и дыша обезьянкой, когда он вскрывал им животы. Он склонился над их внутренностями, над лужей марбургской крови. Так почему же тогда Дальгард не умер? Что ж, рассуждал он, с ним ничего не случилось, так что, может быть, и с нами ничего не случится.

Откуда взялся вирус? Был ли это новый штамм? Что он мог сделать с человеком? Первооткрыватель нового штамма вируса получает его имя. Ярлинг подумал и об этом. Если их с Томом запрут в больнице, они не смогут провести никаких исследований этого вируса. Они были на пороге великого открытия, и слава о нем, возможно, мучила их. Найти филовирус вблизи Вашингтона было открытием всей жизни.

По всем этим причинам они решили держать язык за зубами.

Они решили проверить свою кровь на вирус. Ярлинг сказал Гейсберту что-то вроде: «Мы возьмем образцы своей крови, прямо сейчас». Если их кровь окажется положительной, они немедленно явятся в «тюрьму». Если их кровь останется отрицательной и у них не появятся другие симптомы, то шансов, что они могут заразить кого-то еще, мало.

Очевидно, они не хотели идти в обычную клинику и сдавать кровь армейской медсестре. Поэтому они нашли дружелюбного гражданского лаборанта, он накрутил резинку вокруг их рук, и они смотрели, как он заполняет несколько пробирок их кровью. Лаборант понял, что произошло, и сказал, что будет держать рот на замке. Затем Ярлинг надел скафандр и отнес свою кровь в горячую лабораторию 4-го уровня. Он также взял с собой кровь Гейсберта и пробирки с молочной жидкостью. Работать с собственной кровью в скафандре было очень странно. Однако оставлять свою кровь там, где кто-то мог случайно подвергнуться ее воздействию, было довольно рискованно. Его кровь должна была быть сохранена в горячей зоне. Если она была заражена Марбургом, Ярлинг не хотел нести ответственность за то, что она кого-то убила. Он сказал себе: «Учитывая, что это был кусок загадочного мяса, вынюханный из обезьяньей туши, мне следовало быть немного осторожнее».

Тем временем Том Гейсберт отправился собирать маринованную обезьянью печень, чтобы сфотографировать ее на наличие вирусов, надеясь доказать, что агент, похожий на Марбург, живет в обезьянах. Он нашел пластиковую банку, в которой лежали стерилизованные кусочки печени обезьяны О53. Он выудил печень из банки, отрезал от нее несколько кусочков и завернул их в пластик. Это была медленная работа, и на ее завершение ушло много часов. Он оставил пластик на ночь и отправился домой на пару часов, чтобы попытаться немного поспать.

28 ноября, вторник

Второй ангел

Том Гейсберт жил в маленьком городке в Западной Виргинии, за рекой Потомак. После того как он расстался с женой, двое его детей какое-то время жили у нее, а теперь они жили у него, вернее, у его родителей в их доме дальше по дороге. Оба ребенка были совсем маленькими.

Он встал в четыре часа утра, выпил чашку кофе и не стал завтракать. Он вел свой Ford Bronco в кромешной тьме через реку Потомак и Национальный мемориал Энтитем – широкую гряду кукурузных полей и сельскохозяйственных угодий, усеянных каменными памятниками погибшим. Он проехал через главные ворота Форт-Детрика, припарковался и, миновав пост охраны, вошел в отделение с микроскопом.

Наступил серый, ветреный и теплый рассвет. Пока свет мерцал вокруг Института, Том разрезал алмазным ножом кусочки обезьяньей печени и поместил их в электронный микроскоп. Через несколько минут он сфотографировал вирусные частицы, распускающиеся прямо из клеток печени обезьяны О53. Печень животного была полна змей. Эти фотографии были несомненным доказательством того, что вирус размножался в рестонских обезьянах и что это не было лабораторным заражением.

Том также обнаружил включенные тела внутри клеток печени обезьяны. Печень животного превращалась в хрустальные кирпичики.

Он отнес свои новые фотографии в кабинет Питера Ярлинга. Затем они оба отправились к полковнику Си Джею Питерсу. Полковник уставился на фотографии. Ладно – его тоже убедили. Агент рос в этих обезьянах. Теперь им придется ждать результатов теста Ярлинга, потому что это будет окончательное подтверждение того, что это действительно Марбург.

Ярлинг хотел поймать этот Марбург как можно быстрее. Большую часть дня он провел в скафандре, работая в горячей лаборатории, собирая тесты. В середине дня он решил, что должен позвонить Дэну Дальгарду. Он не мог больше ждать, даже без результатов анализов. Он хотел предупредить Дальгарда об опасности, но при этом сделать это осторожно, чтобы не вызвать панику в обезьяннике.

– У вас в обезьяннике определенно есть ГЛО, – сказал он. – Мы это точно выяснили. Однако есть также вероятность появления второго агента, по крайней мере у некоторых животных.

– Какого агента? Вы можете сказать мне, что это за агент? – спросил Дальгард.

– Я не хочу сейчас называть агента, – сказал Ярлинг, – потому что не хочу поднимать панику. Но существует серьезная потенциальная опасность для здоровья населения, связанная с ним, если, на самом деле, мы имеем дело с этим конкретным агентом.

Каким-то образом то, как Ярлинг произнес слова паника и конкретный, навело Дальгарда на мысль о марбургском вирусе. Все, кто имел дело с обезьянами, знали о Марбурге. Этот вирус легко мог заставить людей паниковать.

– Это Марбург или что-то в этом роде? – спросил Дальгард.

– Да, что-то в этом роде, – ответил Ярлинг. – Мы получим подтверждение сегодня позже. Сейчас я работаю над тестами. Я думаю, что маловероятно, что результаты будут положительными для этого второго агента. Но вы должны принять меры предосторожности и не проводить никаких вскрытий животных, пока мы не закончим тесты. Послушайте, я не хочу, чтобы поднимался переполох, но я не хочу, чтобы вы и ваши сотрудники без крайней необходимости входили в комнату для вскрытия.

– Как скоро вы сможете точно сказать, что это за второй агент? Мы должны узнать это как можно скорее.

– Я перезвоню вам сегодня же. Обещаю, – сказал Ярлинг.

Дальгард взволнованно повесил трубку, но сохранил обычное спокойствие. Второй агент, и очень похоже на то, что это Марбург. Он знал, что люди, погибшие в Германии, имели дело с сырым мясом чертовых обезьян. Мясо было полно вируса, и он попадал им на руки, и они втирали его себе в веки. Дальгард и другие сотрудники компании резали больных обезьян с октября – и все же никто не заболел. Все они работали в перчатках. Он не боялся за себя – он чувствовал себя прекрасно, но начал беспокоиться о других. Он подумал: даже если это марбургский вирус, ситуация все равно ничем не отличается от предыдущей. Мы все еще застряли в котле. Вопрос в том, как выбраться из этого котла. Он позвонил Биллу Вольту и приказал ему больше не вскрывать обезьян. Потом он засел в своем кабинете, раздражаясь все больше и больше по мере того, как темнело и Питер Ярлинг не перезванивал ему. Интересно, порезался ли кто-нибудь из них скальпелем, когда препарировал больную обезьяну? Скорее всего, они не подадут рапорт о несчастном случае. Он точно знал, что не порезался. Но он совершил массовое жертвоприношение примерно 50 животных. Он имел контакт с 50 животными. Сколько же времени прошло с тех пор? У него уже должны были появиться какие-то симптомы. Кровь из носа, лихорадка, что-то в этом роде.

В половине шестого он позвонил в офис Ярлинга и попал на солдата, который ответил: «Чем я могу вам помочь, сэр или мэм?.. Простите, сэр, доктора Ярлинга нет в кабинете… нет, сэр, я не знаю, где он, сэр… нет, он не ушел с работы. Могу я принять сообщение, сэр?» Дальгард оставил Ярлингу сообщение с просьбой перезвонить ему домой. Он все больше раздражался.

15:00

Пока Дальгард волновался, Ярлинг был в скафандре. Весь день он упорно трудился в своей собственной лаборатории, горячей зоне АА-4 в центре здания, где возился с пробирками вирусной культуры из обезьянника. Это была медленная, раздражающая работа. Его тесты включали в себя создание образцов, светящихся под ультрафиолетовым светом. Если получится заставить образцы светиться, будет ясно, что это вирус.

Для этого ему нужно было использовать сыворотку крови человеческих жертв. Сыворотка крови будет реагировать на вирусы. Он подошел к холодильнику и достал из него ампулы с замороженной сывороткой крови трех человек. Двое из них погибли, а один выжил. Это были:

1. Мусоке – тест на Марбург для Марбурга. Сыворотка из крови доктора Шема Мусоке, оставшегося в живых. (По-видимому, реагирует на штамм пещеры Китум, начавшийся с Чарльза Моне и вместе с черной рвотой прыгнувший в глаза доктору Мусоке.)

2. Бонифаций – тест на суданский эболавирус. Взят от человека по имени Бонифаций, умершего в Судане.

3. Майинга – тест на заирский эболавирус. Сыворотка крови сестры Майинги.

Испытание было деликатным и заняло несколько часов. Тот факт, что все это время он был одет в скафандр, не упрощал работу.

Сначала он поместил капельки клеток из культуры обезьян на предметные стекла, дал им высохнуть и обработал химикатами. Затем он капнул на стекла сыворотку крови. В присутствии вируса-мишени они должны засветиться.

Теперь пришло время посмотреть. Это нужно было делать в полной темноте, потому что свечение было слабым. Он прошаркал к кладовке, вошел в нее и закрыл за собой дверь. В шкафу на столике стоял микроскоп, там же стоял стул, а со стены свисал шланг для подачи воздуха. Ярлинг подключил к скафандру шланг и вставил слайды в микроскоп. Затем он выключил свет, нащупал в темноте стул и сел. В таком месте, непроглядно темном шкафу 4-го уровня, в скафандре, можно было бы получить приступ клаустрофобии. Питер Ярлинг давным-давно примирился с удушьем и темнотой. Он подождал минуту, чтобы дать глазам время привыкнуть к темноте, и маленькие искорки света в его глазах, привыкших к темноте, в конце концов исчезли, пока холодный, сухой воздух ревел вокруг его лица и трепал волосы на лбу. Затем он посмотрел в бинокулярные окуляры микроскопа. Внутри скафандра он носил очки, и это делало наблюдения особенно трудными. Он прижал лицевую пластину к носу и прищурился. Он поводил головой из стороны в сторону. Его нос оставил жирную полосу внутри лицевого щитка. Он повернул свой шлем так, что тот оказался повернут почти вбок. Наконец он посмотрел в окуляры.

В его поле зрения появились два круга, и он сфокусировал взгляд, собирая их вместе. Он смотрел вниз, на обширную поверхность. Он увидел клетки, смутно очерченные слабым свечением. Это было похоже на ночной полет над малонаселенными землями. Слабое свечение было нормальным. Он искал яркое свечение. Он искал город. Ярлинг разглядывал стекла, туда-сюда, туда-сюда, перемещаясь по микроскопическому миру в поисках предательского зеленоватого свечения.

Мусоке не светился.

Бонифаций слабо светился.

К его ужасу, Майинга ярко вспыхнула.

Он резко отдернул голову. О нет! Он поправил шлем и посмотрел еще раз. Сыворотка Майинги по-прежнему светилась. Кровь мертвой женщины реагировала на вирус в обезьяннике. У него появилось неприятное ощущение в животе. У этих обезьян не было Марбурга. У них была лихорадка Эбола. Эти животные умирали от заирского эболавируса. Его желудок сжался и перевернулся, и он застыл в темном чулане, слыша только шум воздуха и стук собственного сердца.

Вторник, 16:00

Цепь командования

«Это не может быть заирский эболавирус», – думал Питер Ярлинг. Должно быть, кто-то случайно подменил образцы. Он посмотрел еще раз. Да, сыворотка крови Майинги определенно светилась. Это означало, что он и Том могут быть заражены вирусом Эбола заирского типа, который убивает девять из десяти жертв. Он решил, что допустил ошибку в своем эксперименте. Должно быть, он случайно поменял образцы или что-то перепутал.

Он решил повторить тест еще раз. Он включил свет в шкафу и проковылял в свою лабораторию, на этот раз внимательно следя за пузырьками, бутылочками и предметными стеклами, чтобы убедиться, что ничего не перепуталось. Затем он отнес новые образцы обратно в шкаф, выключил свет и снова посмотрел в микроскоп.

И кровь Майинги снова засверкала.

Так что, возможно, это действительно была заирская лихорадка Эбола или что-то близкое к ней: кровь мертвой женщины «знала» этот вирус и реагировала на него. Хорошо, что это не Марбург – ну, знаешь, это не Марбург. Это посланник из Заира, а может, его сестра-близнец. Эбола никогда не встречалась за пределами Африки. Что она делала возле Вашингтона? Каким чертовым образом она там оказалась? Что она может сделать? Ярлинг подумал: «Я наткнулся на что-то действительно горячее».

На нем был скафандр, но он не хотел тратить время на выход через шлюз. В лаборатории на стене висел телефон экстренной связи. Он отсоединил воздушный шланг, чтобы убрать рев воздуха, и набрал номер телефона Си Джея Питерса.

– Си Джей! – крикнул он сквозь шлем. – ЭТО ПИТ ЯРЛИНГ. ЭТО ПРАВДА, И ЭТО ЭБОЛА.

– Нет! – ответил Си Джей.

– ДА.

– Эбола? Это, должно быть, лабораторное заражение, – сказал Си Джей.

– НЕТ, ЭТО НЕ ЗАРАЖЕНИЕ.

– А вы не могли перепутать образцы?

– ДА, Я ЗНАЮ – МОЕЙ ПЕРВОЙ МЫСЛЬЮ БЫЛО, ЧТО КТО-ТО ПОДМЕНИЛ ОБРАЗЦЫ. НО ИХ НЕ ПОДМЕНИЛИ. СИ ДЖЕЙ, Я СДЕЛАЛ ТЕСТЫ ДВАЖДЫ.

– Дважды?

– ЭБОЛА ЗАИР ОБА РАЗА. РЕЗУЛЬТАТЫ ПРЯМО ПЕРЕДО МНОЙ. Я МОГУ ПЕРЕДАТЬ ИХ ВАМ. САМИ УВИДИТЕ.

– Я сейчас спущусь, – сказал Си Джей. Он повесил трубку и поспешил вниз, в горячую лабораторию Ярлинга.

Тем временем Ярлинг взял лист непромокаемой бумаги, на котором были написаны результаты его тестов. Он сунул бумагу в контейнер, наполненный дезинфектантом. Контейнер прошел сквозь стену в коридор уровня 0 за пределами горячей зоны. Он работал по тому же принципу, что и выдвижной кассовый ящик в окошке кассира. Объект из горячей зоны можно передать в нормальный мир, продезинфицировав по дороге.

Си Джей стоял у толстого стеклянного окна с другой стороны и смотрел на Ярлинга. Они подождали несколько минут, пока химикаты не пропитают бумагу, стерилизуя ее. Затем Си Джей открыл резервуар со своей стороны, вынул бумагу, пропитанную химикатами, и взял ее в руки. Он махнул рукой Ярлингу через окно: иди обратно к телефону.

Ярлинг вернулся к телефону экстренной связи и стал ждать, когда он зазвонит. Телефон зазвонил, и в трубке послышался голос Си Джея: «Выбирайтесь оттуда и пойдем к командиру!»

Пришло время передать эту штуку вверх по цепочке командования.

Ярлинг вышел из шлюза, переоделся в обычную одежду и поспешил в кабинет Си Джея, а затем они оба направились в кабинет командира USAMRIID, полковника Дэвида Хаксолла. Они прошли мимо его секретарши, сказав ей, что это срочно, и уселись за стол переговоров в его кабинете.

– Знаете что? – сказал Си Джей. – Похоже, мы нашли филовирус в стае обезьян под Вашингтоном. Мы считаем, что это вирус Эбола установили, что считаем его Эболой.

Полковник Дэвид Хаксолл был экспертом по биологическим опасностям, и он считал, что Институт создан именно для таких ситуаций. Через несколько минут он позвонил генерал-майору Филипу К. Расселлу, доктору медицины, командующему военно-медицинским научно-исследовательским и опытно-конструкторским подразделением армии Соединенных Штатов, которое имеет власть над USAMRIID, и назначил встречу в офисе Расселла в другом здании в Форт-Детрике.

Хаксолл и Си Джей Питерс провели несколько минут, обсуждая, кого еще следует пригласить. Они вспомнили подполковника Нэнси Джакс, начальницу патологоанатомического отдела Института. Она могла определить признаки лихорадки Эбола у обезьяны. Хаксолл поднял трубку телефона.

– Нэнси, это Дэвид Хаксолл. Ты можешь прямо сейчас поехать в офис Фила Расселла? Это чертовски важно.

Был темный ноябрьский вечер, и база начала успокаиваться на ночь. В момент захода солнца в тот день не было видно никакого солнца, только умирающий свет за облаками, стекающими с горы Катоктин. Джакс встретилась с Ярлингом и двумя полковниками, когда они шли через плац к Институту. Отряд марширующих солдат остановился перед флагштоком. Группа людей из Института тоже остановилась. Из громкоговорителя донесся грохот пушки, а затем звук горна, трубившего «отступление», трескучий и дешевый, и солдаты спустили флаг, в то время как офицеры встали по стойке смирно и отдали честь.

Си Джей Питерс почувствовал себя одновременно смущенным и странно взволнованным. «Отступление» закончилось, и солдаты сложили флаг, а люди из Института продолжили свой путь.

Кабинет генерала Расселла занимал угол приземистой казармы времен Второй мировой войны, которую недавно оштукатурили в безнадежной попытке придать ей новый вид. Из окна открывался вид на опоры водонапорной башни Форт-Детрика. Поэтому генерал никогда не открывал занавесок. Гости уселись на кушетку, а генерал устроился за своим столом. Он был врачом, охотившимся на вирусы в Юго-Восточной Азии. Ему было далеко за пятьдесят, он был высоким мужчиной с редеющими на макушке волосами и сединой на висках, морщинистыми щеками, длинным подбородком, бледно-голубыми глазами, придававшими ему напряженный вид, и громким, глубоким голосом.

Питерс протянул генералу папку с фотографиями формы жизни в обезьяннике.

– О Господи! – сказал генерал Расселл, вытаращив глаза. Он перевел дыхание. – Боже! Это филовирус. Кто, черт возьми, сделал этот снимок? – Он перелистнул страницу.

– Это сделал мой микроскопист Том Гейсберт, – сказал Ярлинг. – Возможно, это Эбола. Анализы показывают положительный результат на заирскую Эболу.

Затем Си Джей дал общий обзор ситуации, рассказав генералу об обезьянах в Рестоне, и закончил такими словами:

– Я бы сказал, что у нас есть огромный повод беспокоиться о вирусе в этих обезьянах.

– А насколько вы уверены, что это Эбола? – спросил генерал Расселл. – Мне интересно, может ли это быть Марбург.

Ярлинг объяснил, почему он не думает, что это Марбург. Он сказал, что дважды делал анализы, и оба раза образцы дали положительную реакцию на штамм Майинга заирского эболавируса. Говоря с генералом, он очень осторожно сказал, что тест сам по себе не доказывает, что вирус был вирусом заирской Эболы. Он показал только то, что вирус – близкий родственник заирского эболавируса. Это может быть лихорадка Эбола или что-то другое – что-то новое и необычное.

Си Джей сказал:

– Если это вирус того же рода, что Эбола, мы должны серьезно озаботиться этим.

– Следует быть очень серьезными, – согласился Расселл.

– У нас в руках национальное бедствие, – сказал он. – Это инфекционная угроза с огромными возможными последствиями.

Он заметил, что этот тип вируса никогда раньше не встречался в Соединенных Штатах, а теперь он был прямо по соседству с Вашингтоном. – Что, черт возьми, мы будем с этим делать? – добавил он.

Затем он спросил их, есть ли какие-либо доказательства того, что вирус может перемещаться по воздуху. Это был жизненно важный вопрос.

Доказательства того, что Эбола может распространяться по воздуху, были, ужасающие, но неполные. Нэнси Джакс описывала случай, когда две ее здоровые обезьяны умерли от предположительно передающейся по воздуху лихорадки Эбола через несколько недель после инцидента с кровавой перчаткой в 1983 году. Были и другие свидетельства, и она описала их тоже. В 1986 году Джин Джонсон заразил обезьян Эболой и Марбургом, позволяя им вдыхать вирусы, и Нэнси в этом эксперименте была патологоанатомом. Все обезьяны, зараженные вирусом воздушно-капельным путем, умерли, за исключением одной обезьяны, зараженной Марбургом, которой удалось выжить. Следовательно, вирус при контакте может поразить заразить легкие. Кроме того, смертельная доза была довольно мала: всего 500 инфекционных вирусных частиц. Такое количество частиц вируса Эбола, переносимых воздушно-капельным путем, может легко вылупиться из одной клетки. Крошечное количество вируса Эбола, находящегося в воздухе, попав в систему кондиционирования воздуха, может привести к заражению здания, полного людей. Эту штуку можно сравнить с плутонием. Эта штука может быть хуже плутония, потому что способна размножаться.

– Мы знаем, что он передается по воздуху, но не знаем, насколько эффективно.

Расселл повернулся к Джакс и спросил:

– Это было опубликовано? Вы его издавали?

– Нет, сэр, – ответила она.

Он пристально посмотрел на нее. Она представила его мысли: «Ну, Джакс, какого черта это не было опубликовано?»

Причин было много, но сейчас ей не хотелось их озвучивать. Она считала, что Джин Джонсон, ее коллега, испытывал трудности с написанием статей. И, ну, они просто не удосужились опубликовать его, вот и все. Такое случается. Люди иногда просто не находят времени для публикации статей.

Слушая дискуссию, Питер Ярлинг предпочел не говорить генералу о том, что он мог немного понюхать эту штуку. Во всяком случае, он его не нюхал, а только потянул носом. Он как бы помахал над ней рукой, просто чтобы донести запах до носа. Он не вдыхал его. Он не собирался заталкивать пробирку в ноздрю и нюхать ее или что-то в этом роде. И все же у него было чувство, что он знает, что может сделать генерал, если узнает об этом? – генерал будет в такой ярости, что поднимет Ярлинга с ног и отправит его в Тюрягу.

Кроме того, существовала еще одна пугающая возможность, что этот вирус вблизи Вашингтона не был заирским вирусом Эбола. Что это было что-то другое. Еще один горячий штамм из тропического леса. Неизвестный. Новый филовирус. И кто может сказать, как он движется или что он может сделать с людьми? Генерал Расселл начал размышлять вслух.

– Мы можем оказаться посреди адских событий, – сказал он. – Учитывая, что у нас есть агент, способный вызвать у человека тяжелую болезнь, и учитывая, что он, похоже, не контролировался в обезьяннике, что нам делать? Мы должны поступить правильно, и сделать это быстро. Насколько велика опасность? Будут ли люди умирать? – Он повернулся к полковнику Си Джею Питерсу и спросил: – Так какой у нас выбор?

Си Джей уже думал об этом. Есть три способа остановить вирус: вакцины, лекарства и биоизоляция. Для Эболы существовал только один способ остановить ее. Вакцины от лихорадки Эбола не было. Медикаментозного лечения лихорадки Эбола не существовало. Оставалась только биоизоляция.

Но как добиться биоизоляции? Это было сложно. Насколько Си Джей мог судить, вариантов было только два. Первый вариант состоял в том, чтобы изолировать колонию обезьян и наблюдать, как они умирают, а также внимательно следить за людьми, которые общались с обезьянами, и, возможно, поместить их в карантин. Второй вариант состоял в том, чтобы войти в здание и стерилизовать все помещение. Убить обезьян, сделать им смертельные инъекции, сжечь их трупы и залить все здание химикатами и парами – это серьезная биологическая операция.

Генерал Расселл выслушал и сказал:

– Итак, первый вариант – отрезать обезьян от остального мира и позволить вирусу развиваться в них своим чередом. И второй вариант – уничтожить их. Больше вариантов нет.

Все согласились, что других вариантов нет.

Нэнси Джакс задумалась. Может, сейчас вирус и в обезьяннике, но долго там не задержится. Она никогда не видела, чтобы обезьяна пережила Эболу. А Эбола способна перескакивать с вида на вид. Все эти обезьяны должны были умереть, и они должны были умереть почти невообразимым образом. Очень немногие люди на Земле видели, как вирус Эбола действует на приматов, но она точно знала, что он может сделать. Она не представляла, как можно было бы сдержать вирус, если бы обезьянник не был помещен на карантин с независимым фильтром воздуха.

– Насколько этично оставлять этих животных на долгое время, прежде чем они умрут? И как мы можем гарантировать безопасность людей в то же время? Я видела, как эти ребята умирали от лихорадки Эбола, и это не самый веселый путь – они больные, больные, больные животные.

Она сказала, что хочет пойти в обезьянник и посмотреть на обезьян.

– Повреждения легко не заметить, если не знаешь, что ищешь, – сказала она, – а потом они так же очевидны, как нос на твоем лице.

Она также хотела попасть туда, чтобы посмотреть на кусочки ткани под микроскопом. Она хотела искать кристаллоиды, или «включенные тела». Кирпичи. Если удастся их найти в тканях обезьяны, это будет еще одним подтверждением того, что обезьяны были горячими.

Между тем существовал более широкий вопрос политики. Должна ли армия вмешаться? У армии есть миссия, которая заключается в защите страны от военных угроз. Был ли этот вирус военной угрозой? Смысл встречи сводился к следующему: военная угроза или нет, но, если мы собираемся остановить этого агента, мы должны бросить на него все, что у нас есть.

Это создаст небольшую политическую проблему. Большую политическую проблему, на самом деле. Проблема была связана с Центрами по контролю заболеваний в Атланте, штат Джорджия. CDC – это Федеральное агентство, которое занимается новыми заболеваниями. У него есть мандат конгресса на борьбу с человеческими болезнями. Это законная работа CDC. Армия точно не имеет мандата на уничтожение вирусов на американской земле. Тем не менее у армии есть возможность и опыт, чтобы сделать это. Все присутствующие в комнате понимали, что может вспыхнуть конфронтация с CDC, если армия решит заняться обезьянником. В CDC были люди, которые могли ревностно беречь свою территорию.

– Армия не несет установленной законом ответственности за эту ситуацию, – заметил генерал Расселл, – но у армии есть соответствующие возможности. У CDC такой возможности нет. У нас есть мускулы, но нет авторитета. У CDC есть авторитет, но нет мускулов. И соперничество будет раздражать.

По мнению генерала Расселла, это была работа для солдат, действующих по цепочке командования. Может возникнуть необходимость в людях, обученных работе с биологической опасностью. Они должны быть молодыми, без семьи, готовыми рисковать своей жизнью. Они должны знать друг друга и уметь работать в команде. Они должны быть готовы умереть.

На самом деле, армия никогда прежде не организовывала крупную полевую операцию против горячего вируса. Все это придется собирать с нуля.

Очевидно, здесь были юридические вопросы. Надо было проконсультироваться с юристами. Законно ли это? Может ли армия просто собрать группу спецназа биологической опасности и двинуться на обезьянник? Генерал Расселл боялся, что армейские адвокаты скажут ему, что этого нельзя делать, поэтому он ответил на юридические сомнения следующими словами: «Лучше будет, если выехать и сделать это, а просить прощения потом, чем просить разрешения и получить отказ. Вы не спрашиваете у адвоката разрешения что-то сделать. Мы сделаем все необходимое, и юристы скажут нам, почему это законно».

К этому времени люди в комнате уже кричали и перебивали друг друга. Генерал Расселл, все еще размышляя вслух, прогремел:

– Итак, следующий вопрос: кто, черт возьми, будет платить за это?

Прежде чем кто-либо успел заговорить, он сам ответил на вопрос.

– Я достану деньги. Я выбью их из кого-нибудь.

Снова крики.

Голос генерала перекрыл шум.

– Дело серьезное, так что давайте не будем его портить, ребята, – сказал он. – Давайте напишем правильный план игры, а потом выполним его.

В армии важная работа называется миссией, а миссия всегда выполняется командой, и у каждой команды есть лидер.

– Мы должны договориться о том, кто будет руководить этой операцией, – продолжал генерал. – Си Джей Питерс начал это действие. Он отвечает за операцию. Он назначен руководителем группы. Ладно? Все согласны с этим?

Все согласились.

– Си Джей, нам нужна встреча, – сказал генерал. – Завтра у нас будет совещание. Мы должны обзвонить всех.

Он взглянул на настенные часы. Было 17:30, час пик. Люди уходили с работы, обезьяны умирали в Рестоне, и вирус был в движении.

– Мы должны потянуть за эту цепочку, – сказал генерал. – Мы должны сообщить всем одновременно и как можно скорее. Я хочу начать с Фреда Мерфи из CDC, я не хочу, чтобы его завалило всем этим.

Фредерик А. Мерфи был одним из первооткрывателей вируса Эбола, волшебником с электронным микроскопом, который впервые сфотографировал вирус и чьи работы висели в художественных музеях. Он был старым другом генерала Расселла, а также важным чиновником в CDC, директором Национального центра инфекционных заболеваний.

Расселл положил руку на телефон, стоявший на столе. Он оглядел комнату.

– В последний раз спрашиваю: вы уверены, что это то, что вы думаете? Потому что я собираюсь звонить. Если это не филовирус, мы будем выглядеть полными придурками.

По всей комнате, один за другим, люди говорили ему, что уверены в том, что это нитевидный вирус.

– Хорошо. Тогда я доволен тем, что он у нас есть.

Он набрал номер Мерфи в Атланте.

– Извините, доктор Мерфи закончил рабочий день и уехал домой.

Расселл вытащил свою черную книгу и нашел домашний телефон Мерфи. Он добрался до Мерфи на кухне, где тот болтал с женой.

– Фред, это Фил Расселл… отлично, а ты как? Фред, мы изолировали похожего на Эболу агента рядом с Вашингтоном… да. Рядом с Вашингтоном.

Улыбка расплылась по лицу Расселла, он отвел телефон от уха и оглядел комнату. Очевидно, Мерфи отреагировал очень громко. Затем генерал Расселл сказал в трубку:

– Нет, Фред, мы не накурились дури. У нас вирус, похожий на Эболу. Мы его видели… да, у нас есть фотографии. – Последовала пауза, он прикрыл рукой микрофон и сказал в комнату: – Он думает, что у нас грязь в объективе.

Мерфи хотел знать, кто делал снимки и кто их анализировал.

– Снимки сделал стажер. Молодой парень по имени… как его зовут?.. Гейсберт. И мы сейчас на них смотрим.

Мерфи сказал, что прилетит в Форт-Детрик завтра утром, чтобы посмотреть фотографии и ознакомиться с доказательствами. Он отнесся к этому чрезвычайно серьезно.

18:30, вторник

Следовало позвонить Дэну Дальгарду, а также уведомить органы здравоохранения штата Виргиния.

– Я даже не знаю, кто состоит в руководстве штата, – сказал Расселл. – И мы должны немедленно связаться с ними по телефону.

Люди уходили с работы.

– Нам придется звонить людям домой. Это будет куча телефонных звонков.

В каком округе находился этот обезьянник? Округ Фэрфакс, Виргиния. О боже, какое прекрасное место для жизни. Округ Фэрфакс – красивые кварталы, озера, поле для гольфа, дорогие дома, хорошие школы и Эбола.

– Мы должны позвонить в окружной департамент здравоохранения, – сказал генерал. Им также придется позвонить в Министерство сельского хозяйства США, которое контролирует импорт обезьян. Они должны были обратиться в Агентство по охране окружающей среды, под юрисдикцию которого попадают случаи загрязнения окружающей среды экстремальной биологической опасностью. Генерал Расселл также решил позвонить помощнику министра обороны, просто чтобы привлечь внимание Пентагона.

Люди вышли из комнаты и рассыпались веером по коридорам, заходя в пустые кабинеты и делая звонки. Си Джей Питерс, ставший теперь руководителем группы, прошел в другой кабинет и позвонил Дэну Дальгарду, посадив Питера Ярлинга на добавочную линию. Дальгард ушел домой. Они позвонили ему домой, и жена Дальгарда сказала, что Дэн еще не приехал. Примерно в половине седьмого они снова позвонили Дальгарду и на этот раз нашли его.

– Это полковник Си Джей Питерс из USAMRIID. Я начальник отдела оценки заболеваний… Как поживаете? В любом случае, я звоню, чтобы сообщить, что второй агент, очевидно, не Марбург. Второй агент – вирус Эбола.

– Что такое Эбола? – спросил Дальгард. Он никогда не слышал об Эболе. Это слово для него ничего не значило.

– Это довольно редкое вирусное заболевание, которое привело к человеческим жертвам во время вспышек в Заире и Судане в течение последних десяти или двенадцати лет.

Дальгард почувствовал облегчение – хорошо, что это не Марбург.

– Какова природа вируса Эбола? – спросил он.

Си Джей описал вирус в неопределенных выражениях.

– Он похож на Марбург. Он передается тем же путем, через контакт с инфицированными тканями и кровью, и признаки и симптомы во многом совпадают.

– Насколько все плохо?

– Процент летальности 50 до 90 %.

Дальгард прекрасно понимал, что это значит. Вирус был гораздо опаснее марбургского.

– С помощью имеющейся у нас информации мы собираемся уведомить государственных и национальных чиновников здравоохранения.

– Не могли бы вы, хм, подождать до семи вечера, чтобы я мог сообщить в штаб-квартиру моей корпорации о последних событиях?

Си Джей согласился подождать, ведь генерал Расселл уже позвонил в CDC, и теперь Си Джей хотел попросить Дальгарда об одолжении. Ничего, если завтра он пошлет кого-нибудь в Рестон взглянуть на образцы мертвых обезьян?

Дальгард сопротивлялся. Он отправил немного крови и тканей в армию для постановки диагноза – и посмотрите, что случилось. Эта штука может выйти из-под контроля. Он чувствовал, что полковник Питерс говорит ему не все, что нужно знать об этом вирусе, называемом Эбола. Дальгард боялся, что в спешке потеряет контроль над ситуацией, если позволит армии войти в дверь.

– Почему бы нам не созвониться завтра утром и не обсудить этот подход? – ответил Дальгард.

После телефонного звонка Си Джей Питерс нашел Нэнси Джакс и спросил, не согласится ли она пойти с ним завтра на встречу с Дальгардом и посмотреть на обезьянью ткань. Он полагал, что Дальгард даст разрешение. Она согласилась пойти с ним.

Нэнси Джакс прошла через плац обратно в Институт и обнаружила Джерри в его кабинете. Он смотрел на нее с болезненным выражением на лице. Он смотрел в окно и думал о своем брате. Там было темно; ничего не было видно, кроме глухой стены.

Она закрыла дверь.

– У меня есть кое-что для тебя. Это только для своих, секретно. Ты не поверишь. В колонии обезьян в Вирджинии есть вирус Эбола.

Они ехали домой, разговаривая об этом, двигаясь на север по дороге, которая вела в Термонт вдоль подножия горы Катоктин.

– Это убивает меня – я никогда не избавлюсь от этого пунктика, – сказала она ему.

Казалось очевидным, что они оба будут участвовать в военных действиях. Было неясно, что это будет за действие, но определенно должно было случиться что-то большое. Она сказала Джерри, что завтра она, вероятно, посетит обезьянник вместе с Си Джеем и посмотрит на обезьяньи ткани в поисках признаков лихорадки Эбола.

Джерри был глубоко удивлен: так вот к чему привела работа Нэнси с Эболой. Он был впечатлен своей женой и ошеломлен ситуацией. Если он и беспокоился о ней, то никак этого не показывал.

Они свернули на пологую извилистую дорогу, идущую вдоль склона горы, миновали яблоневые сады и вышли на подъездную дорожку. Было восемь часов, и Джейсон был дома. Джейми ушла на гимнастическую тренировку. Дети теперь были сами по себе.

Джейсон делал домашнее задание. Он приготовил себе ужин из бог знает чего в микроволновке. Их сын был самостоятелен, немного одинок и очень самодостаточен. Все, что ему было нужно, – это еда и деньги, в остальном он справлялся сам.

Оба полковника сменили форму на домашнюю одежду, и Нэнси положила замороженный ком домашнего рагу в микроволновку и разморозила его. Когда рагу нагрелось, она перелила его в термос. Она посадила собаку в машину, взяла с собой термос и поехала за Джейми на гимнастические занятия. Спортзал находился в получасе езды от Термонта. Нэнси подхватила Джейми и дала ей поесть в машине. Джейми была атлетически сложенной девушкой, невысокой, темноволосой, иногда склонной беспокоиться по пустякам о вещах – и она была измотана после тренировки. Она съела рагу и заснула на заднем сиденье, пока Нэнси везла ее домой.

У полковников Джаксов была водяная кровать, где они проводили много времени. Джейми надела пижаму, свернулась калачиком на водяной кровати рядом с Нэнси и снова заснула.

Нэнси и Джерри некоторое время читали книги в постели. В спальне были красные обои и балкон, с которого открывался вид на город. Они поговорили об обезьяннике, а потом Нэнси взяла Джейми на руки, отнесла в ее спальню и уложила в постель. Около полуночи Нэнси заснула.

Джерри продолжал читать. Он любил читать военную историю. Одни из самых жестоких боев в истории происходили в холмистой местности вокруг горы Катоктин: на кукурузном поле в Энтитеме, где пули срезали стебли кукурузы и где тела лежали так плотно, что по ним можно было пройти с одного конца кукурузного поля до другого. Он мог смотреть в окно спальни и представлять себе серо-голубые армии, ползущие по земле. В тот вечер ему случилось читать «Ангелов-убийц», роман Майкла Шаары о битве при Геттисберге.

Затем Ли медленно сказал:

– В бытии солдатом есть одна большая ловушка.

Лонгстрит обернулся и увидел его лицо. Ли медленно, без спешки ехал вперед. Он все так же медленно продолжал:

– Чтобы быть хорошим солдатом, надо любить армию. Но чтобы быть хорошим офицером, нужно быть готовым приказать убить то, что любишь. Это… очень трудно сделать. Никакая другая профессия этого не требует. Это одна из причин, почему на свете так мало очень хороших офицеров. Хотя есть много хороших людей.

Джерри выключил свет, но заснуть не мог. Он перевернулся на другой бок, и водяной матрас булькнул. Каждый раз, закрывая глаза, он думал о своем брате Джоне и видел перед собой заляпанный кровью кабинет. Было уже два часа ночи, а он все еще не спал, думая про себя: «Я просто лежу здесь в темноте, и ничего не происходит».

29 ноября, среда

Мешки для мусора

В ту ночь Дэн Дальгард, как всегда, спал спокойно. Он никогда не слышал о вирусе Эбола, но короткий разговор с полковником Си Джеем Питерсом дал ему общую картину. Он уже давно жил среди обезьян и обезьяньих болезней и не испытывал особого страха. Прошло много дней, в течение которых он подвергался воздействию зараженной крови, и он, очевидно, еще не заболел.

Рано утром в его доме раздался телефонный звонок. Звонил полковник Питерс. Питерс снова спросил, не может ли он послать кого-нибудь посмотреть образцы тканей обезьян. Дальгард сказал, что все будет в порядке. Затем Питерс повторил свою просьбу осмотреть обезьянник. Дальгард проигнорировал вопрос. Он не знал Питерса и не собирался открывать ему никаких дверей, пока не познакомится с ним и не оценит его по достоинству.

Он поехал на работу по Лисберг-Пайк, свернул в ворота, припарковал машину и вошел в главное здание «Хэзлтон Вашингтон». Его кабинет представлял собой крошечную кабинку со стеклянной стеной, выходящей на лужайку; дверь выходила в секретарский отдел – тесное помещение, где едва можно было передвигаться, сталкиваясь с людьми. В кабинете Дальгарда не было никакого уединения, это был аквариум. Обычно он проводил много времени, глядя в окно. Сегодня он вел себя нарочито спокойно. Никто в офисе не заметил никаких необычных эмоций, никакого страха.

Он позвонил Биллу Вольту, управляющему обезьянником. Вольт сообщил ему шокирующую новость. Один из смотрителей животных был очень болен, возможно, умирал. Ночью у него случился сердечный приступ, и его отвезли в больницу Лоудон, расположенную неподалеку.

– Больше никакой информации нет, – сказал Вольт, – и мы все еще пытаемся выяснить, что произошло. Он в кардиологическом отделении, и никто не может с ним поговорить. (Имя этого человека будет указано здесь как Джарвис Парди. Он был одним из четырех рабочих в обезьяннике, не считая Вольта.)

Дальгард был крайне встревожен и не мог исключить возможность того, что этот человек заболел лихорадкой Эбола. Сердечный приступ обычно вызывается тромбом в сердечной мышце. Может ли Эбола вызвать образование тромбов? Может, у Джарвиса Парди свертывается кровь? Внезапно Дальгард почувствовал, что теряет контроль над ситуацией.

Он сказал Биллу Вольту, чтобы тот прекратил всякую деятельность в обезьяньих комнатах, кроме необходимой. Как он позже записал в своем дневнике:

Все операции, кроме кормления, наблюдения и уборки, следовало приостановить. Каждый, кто входил в комнату, должен был иметь полную защиту – костюм Tyvek (защитный костюм для работы с биологической опасностью), респиратор и перчатки. Мертвых животных следовало упаковывать в двойные пакеты и помещать в холодильник.

Он также упомянул Вольту, что средства массовой информации почти наверняка пронюхают об этой истории. Он добавил, что не хочет, чтобы кто-нибудь из сотрудников выходил из здания в своем биологически опасном снаряжении. Если фотографии работников «Хэзлтона» в масках и белых костюмах попадут в вечерние новости, это может вызвать панику.

Дальгард позвонил в больницу и связался с врачом Парди. Доктор сказал, что состояние Парди было спокойным, но стабильным. Дальгард сказал доктору, что, если какой-то аспект сердечного приступа Парди нетипичен, он должен, пожалуйста, позвонить полковнику Си Джею в Форт-Детрик. Он старался не упоминать слово «Эбола».

Позже тем же утром Си Джей Питерс и Нэнси Джакс отправились из Форт-Детрика в Виргинию, и Джин Джонсон сопровождал их. Офицеры были в форме, но ехали на гражданских машинах, чтобы не привлекать к себе внимания. Поток машин двигался медленно. Был ясный, холодный, ветреный день. Трава вдоль дороги была влажной и зеленой, все еще растущей, не тронутой морозом. У конторы «Хэзлтона» они свернули с Лисберг-Пайк. Дальгард встретил их в вестибюле и проводил в другое здание, в котором размещалась лаборатория. Там патологоанатом уже подготовил набор образцов, на которые могла посмотреть Нэнси. Слайды содержали кусочки печени обезьян, умерших в обезьяннике.

Она села за микроскоп, поправила окуляры и начала изучать картину. Она приблизила изображение и остановилась. Поверхность была в полном беспорядке. Что-то разрушило эти клетки. Они были покрыты пятнами и рябью, как будто печень подверглась ковровой бомбардировке. Затем она увидела темные пятна в клетках – тени, которым там не место. Это были кристаллоиды. И они были огромными.

Это было крайнее усиление.

– О черт, – сказала она тихим голосом.

Кирпичи не были похожи на кристаллы. Кирпичи от Эболы бывают самых разных форм – подковы, капли, комки, даже кольца. Некоторые клетки состояли из одного-единственного кирпича, огромного кирпича-матки, ставшего таким толстым, что вся клетка распухла. Нэнси увидел скопища клеток, заполненных кирпичами, и гнилые карманы, в которых все клетки лопнули и умерли, образовав жидкое пятно, заполненное кирпичами от стены до стены.

Пока она рассматривала слайды, Си Джей Питерс и Джин Джонсон отвели Дэна Дальгарда в сторону и подробно расспросили его об использовании игл в обезьяннике. Вирус Эбола распространился в Заире через грязные иглы. Неужели компания делала уколы обезьянам грязными иглами?

Дальгард не был уверен. У компании была официальная политика всегда использовать чистые иглы.

– Наша политика заключается в том, чтобы менять иглы после каждой инъекции, – сказал он. – Это своего рода религия, если кому-то интересно.

Нэнси собрала несколько стерилизованных кусочков стерилизованной печени и селезенки, вложенных в восковые кубики, и положила их в пенопластовую чашку, чтобы отвезти в Форт-Детрик для анализа. Эти образцы были чрезвычайно ценны для нее и для армии. Еще более ценным был бы образец, содержащий живой вирус.

Си Джей Питерс снова спросил Дальгарда, можно ли им всем пойти посмотреть обезьянник.

– Ну… давайте не будем сейчас туда идти, – ответил Дальгард. Он дал понять офицерам, что здание является частной собственностью.

– А как насчет образцов обезьян? Мы можем взять несколько образцов? – спросили они.

– Конечно, – сказал Дальгард. Он велел им выехать по Лисберг-Пайк в направлении обезьянника. Он сказал, что на улице есть заправочная станция «Амоко», и полковники должны были оставить там свои машины и ждать. – Один парень приедет и встретится с вами. Он привезет с собой несколько образцов. И он может ответить на ваши вопросы, – сказал он.

– Образцы должны быть завернуты в пластик и уложены в коробки для безопасности, – сказал Си Джей Дальгарду. – Я хочу, чтобы вы это сделали.

Дальгард согласился завернуть образцы в пластик.

Потом Си Джей, Нэнси и Джин поехали на заправку, где припарковались в тупичке у шоссе, рядом с телефонами-автоматами. Было уже далеко за полдень, и они проголодались – они пропустили обед. Нэнси зашла на заправку и купила всем диетическую колу, а себе пачку крекеров с сыром чеддер, а Си Джею – крекеры с арахисовым маслом. Армейцы сидели в своих машинах, ели нездоровую пищу, мерзли и надеялись, что скоро появится человек с образцами обезьян.

Си Джей Питерс наблюдал за передвижениями людей на заправочной станции. Это давало ему ощущение жизни и проходящего времени, и он наслаждался приятной нормальностью этой сцены. Дальнобойщики останавливались купить солярку и кока-колу, сигареты. Он заметил привлекательную женщину, припарковавшую машину и подошедшую к одному из телефонов-автоматов, где она долго с кем-то разговаривала. Он коротал время, воображая, что она домохозяйка, разговаривающая с парнем. Что подумали бы эти люди, если бы узнали, что вторглось в их город? Он уже начал думать, что армии придется действовать решительно, чтобы потушить этот пожар. Он был в Боливии, когда вспыхнул скандал с агентом Мачупо, и видел, как молодая женщина умерла, вся в крови. Северная Америка еще не видела появления агента, от которого люди истекали кровью. Северная Америка еще не была готова к этому. Но возможности для огромного прорыва Эболы вокруг Вашингтона были впечатляющими, если задуматься об этом.

Он задумался о СПИДе. Что было бы, если бы кто-то заметил СПИД, когда он только начал распространяться? Он появился без предупреждения, тайно, и к тому времени, когда мы заметили его, было уже слишком поздно. Если бы только у нас была подходящая исследовательская станция в Центральной Африке в 1970-е годы… мы могли бы увидеть, как он вылупляется из леса. Если бы мы только предвидели его приближение… у нас была бы возможность остановить его или, по крайней мере, замедлить… мы могли бы спасти по меньшей мере 100 миллионов жизней. По меньшей мере. Потому что проникновение вируса, вызывающего СПИД, в человеческий род все еще находилось на ранней стадии, и это проникновение происходило неумолимо. Люди не понимали, что эпидемия СПИДа только началась. Никто не мог предсказать, сколько людей умрет от СПИДа, но он верил, что число погибших в итоге может достичь сотен миллионов – и широкая общественность не осознавала этой вероятности. С другой стороны, предположим, что СПИД был замечен. Любой «реалистичный» анализ вируса, вызывающего СПИД, когда он впервые появился в Африке, вероятно, привел бы экспертов и правительственных чиновников к выводу, что вирус не имеет большого значения для здоровья человека и что на него не следует выделять скудные исследовательские средства – в конце концов, это всего лишь вирус, который заразил горстку африканцев, и все, что он сделал, это подавил их иммунную систему. Ну и что? А потом этот агент начал усиливаться по всей планете, и он распространялся все шире, и конца этому не было видно.

Мы действительно не знали, что может сделать вирус Эбола. Мы не знали, был ли агент в обезьяннике на самом деле заирским эболавирусом или это было что-то другое, какой-то новый штамм Эболы. Агент, который может перемещаться в кашле? Скорее всего, нет, но кто знает? Чем больше он думал об этом, тем больше задавался вопросом, кто же убьет этих обезьян. Потому что кто-то должен пойти туда и забрать их оттуда. Мы не можем просто уйти от этого здания и позволить ему самоуничтожиться. Это смертельный для человека вирус. Кто будет собирать обезьян? Работники компании?

Он начал задаваться вопросом, должна ли армия двинуться с военной группой биологической опасности SWAT. Его собственным термином для такого рода действий была ядерная бомба. Разбомбить место – значит стерилизовать его, сделать безжизненным. Если носители – люди, их эвакуируют и отправляют в спецбольницу. Если же это животные, их убивают и сжигают тела. А затем место пропитывается химикатами и испарениями. Интересно, придется ли армии бомбить обезьянник?

Джин Джонсон сидел на пассажирском сиденье рядом с Си Джеем Питерсом. Его мысли были где-то далеко. Его мысли были в Африке. Он думал о пещере Китум.

Джин очень переживал из-за этой ситуации, не говоря уже о том, что чертовски боялся. Он подумал про себя: «Я не знаю, как мы выберемся из этой передряги, чтобы люди не погибли». Его беспокойство росло с каждой минутой. Американские военные, думал он, вступают в кризис, который уже набирает силу, и если что-то пойдет не так и люди погибнут, в этом обвинят военных.

Внезапно он повернулся к Си Джею и высказал свое мнение. Он сказал:

– Похоже, нам неизбежно придется вывозить всех обезьян. Вспышка 4-го уровня – это не игра. Я хочу предупредить вас о том, насколько детальными и серьезными будут эти усилия. Это будет очень сложно, это займет некоторое время, и мы должны быть чертовски осторожны, чтобы сделать это правильно. Если мы собираемся сделать это правильно, суть того, что я говорю, Си Джей, заключается в том, что на ключевых позициях не должно быть дилетантов. Нам нужны опытные люди, которые знают, что делают. Вы понимаете, что произойдет, если что-то пойдет не так?

И он подумал: Питерс – он никогда не был в такой сложной вспышке – никто из нас не был. Единственной похожей ситуацией была пещера Китум. А Питерса там не было.

Си Джей Питерс молча выслушал Джина Джонсона и ничего не ответил. Он чувствовал, что его раздражает такое замечание от Джина – когда вам говорят очевидное, говорят вам то, что вы уже знаете.

У Си Джея Питерса и Джина Джонсона были напряженные, сложные отношения. Они вместе путешествовали на грузовике по Центральной Африке в поисках вируса Эбола, и к концу поездки между ними возникло большое напряжение. Путешествие было жестким, таким же трудным, как и любое другое на Земле: дорог не существовало, мостов не было, карты, должно быть, рисовал слепой монах, люди говорили на языках, которые не понимали даже местные переводчики, и экспедиция не смогла найти достаточно еды и воды. Хуже всего было то, что они столкнулись с трудностями в поиске случаев заболевания Эболой у людей: они не смогли обнаружить вирус в естественном носителе или в людях.

Именно во время этой поездки, возможно, из-за хронической нехватки пищи, Си Джей стал есть термитов. Те, что вылезли из своих гнезд. У них были крылья. Джин, более привередливый, чем Си Джей, не горел желанием их пробовать. Запихивая термитов себе в рот, Си Джей делал замечания типа: «У них этого много… ммм…», и он чмокал губами, чмокал, чмокал, и слышно было, как термиты хрустели у него на зубах, и он выплевывал крылья, тьфу, тьфу. Африканские члены экспедиции, которым нравились термиты, подтолкнули Джина тоже попробовать их, и в конце концов он это сделал. Он положил горсть термитов в рот и с удивлением обнаружил, что на вкус они напоминают грецкие орехи. Си Джей мечтал найти африканскую королеву термитов, сверкающий белый мешок длиной 15 см и толщиной с сардельку, лопающийся от яиц и нежного жира насекомых, королеву, которую едят живой и невредимой, и говорят, что она дергается, когда ты ее глотаешь. Хотя поедание термитов забавляло их, они спорили друг с другом о том, как делать науку, как искать вирус. В Африке Джин чувствовал, что Си Джей пытается управлять шоу, и это раздражало Джина до бесконечности.

Внезапно с дороги свернул синий фургон без окон и опознавательных знаков, проехал через заправку и остановился рядом с ними. Фургон припарковался так, чтобы никто на дороге или на заправке не мог видеть, что происходит между двумя машинами. С водительского сиденья тяжело спрыгнул мужчина. Это был Билл Вольт. Он подошел к армейцам, и они вышли из своих машин.

– Они у меня тут, – сказал он и распахнул боковую дверцу фургона.

Они увидели семь черных пластиковых мешков для мусора, стоявших на полу фургона. В мешках были видны очертания конечностей и голов в мешках.

«Что это?» – спросил себя Си Джей.

Нэнси стиснула зубы и молча втянула в себя воздух. Она видела, как мешки местами выпирали, словно в них скопилась жидкость. Она надеялась, что это не кровь.

– Что все это значит, черт возьми! – воскликнула она.

– Они умерли прошлой ночью, – сказал Вольт. – Они в двойных мешках.

У Нэнси появилось неприятное ощущение в животе.

– Кто-нибудь порезался, дурачась с этими обезьянами? – спросила она.

– Нет, – ответил Вольт.

Тут Нэнси заметила, что Си Джей искоса смотрит на нее. Это был многозначительный взгляд. Сообщение было таким: «Так кто же отвезет мертвых обезьян обратно в Форт-Детрик?»

Нэнси смотрела на Си Джея. Он намекал на нее, и она знала это. Они оба были начальниками отделов в Институте. Он превосходил ее по рангу, но не был ее боссом. Он может толкнуть меня, а я могу толкнуть его назад.

– Я не собираюсь класть это дерьмо в багажник своей машины, Си Джей, – сказала она. – Как ветеринар, я несу определенную ответственность за транспортировку мертвых животных, сэр. Я не могу взять и просто сознательно отправить мертвое животное с инфекционной болезнью через границу штата.

Мертвая тишина. По лицу Си Джея расплылась улыбка.

– Я согласна, что это необходимо сделать, – продолжала Нэнси. – Вы же врач. Вам это сойдет с рук. – Она кивнула на его погоны. – Вот почему вы надели этих больших орлов.

Они разразились нервным смехом.

Время ускользало, а вирус в обезьяннике набирал силу. Си Джей осмотрел мешки – с облегчением убедившись, что обезьяны были в двойных или тройных мешках, – и решил отвезти их обратно в Форт-Детрик, а уж потом беспокоиться о санитарных законах. Его рассуждения, как он объяснил мне позже, звучали так: «Я считал, что, если бы этот парень отвез их обратно в рестонскую обезьянью клинику, то был бы определенный дополнительный риск для населения только от того, что он возил их в фургоне, и была бы задержка в их диагностике. Мы чувствовали, что можем быстро поставить точный диагноз лихорадки Эбола, и это будет на руку всем». Конечно, некоторые умные армейские юристы могли бы выяснить, почему акт перевозки мертвых обезьян, зараженных Эболой, через границу штата в багажнике частного автомобиля был настолько законным, что по этому поводу никогда не возникало никаких вопросов.

Его Toyota была не в лучшей форме, и он потерял всякий интерес к ее перепродажной стоимости. Он открыл багажник. Тот был устлан ковром, и он не заметил никаких острых краев, которые могли бы проколоть пластиковый пакет.

У них не было резиновых перчаток. Так что грузить придется голыми руками. Нэнси, стараясь держать лицо подальше от замкнутого пространства фургона, осмотрела содержимое мешков в поисках капель крови.

– Наружная поверхность мешков была продезинфицирована? – спросила она Вольта.

Вольт сказал, что он вымыл наружные стороны мешков хлороксом.

Она задержала дыхание, борясь с рвотой, и взяла мешок. Обезьяна внутри него как бы скользнула. Они аккуратно сложили пакеты один за другим в багажник Toyota. Каждая обезьяна весила от 2,5 до 5,5 кг. Общий вес составил около 23 кг приматов биологической опасности 4-го уровня. Задняя часть Toyota просела. Си Джей закрыл багажник.

Нэнси очень хотелось немедленно препарировать обезьян. Если оставить обезьяну, зараженную Эболой, в пластиковом пакете на один день, вы получите пакет супа.

– Следуй за мной и следи, чтобы не потекло, – пошутил Си Джей.

14:00, среда

Космическая прогулка

Они прибыли в Институт в середине дня. Си Джей Питерс припарковался у погрузочной платформы сбоку от здания и нашел нескольких солдат, которые помогли ему донести мусорные мешки до вспомогательного воздушного шлюза, ведущего в отделение Эболы. Нэнси отправилась в кабинет одного из своих сотрудников, подполковника по имени Рон Троттер, и велела ему одеваться и заходить. В горячей зоне они будут напарниками.

Как всегда, перед тем как отправиться на 4-й уровень, она сняла помолвочное и обручальное кольца и заперла их в своем столе. Они вместе с Троттером прошли по коридору, и он первым вошел в маленькую раздевалку, которая вела к АА-5, пока она ждала в коридоре. Зажегся свет, сообщая ей, что он перешел на следующий уровень, и она провела своей картой-пропуском по сенсору, открывающему дверь в раздевалку. Она сняла с себя всю одежду, надела костюм с длинными рукавами и встала перед ведущей внутрь дверью. Синий свет падал на ее лицо. Рядом с дверью был еще один датчик безопасности. Этот был цифровой клавиатурой. На высокие уровни нельзя взять с собой карту-пропуск: химикаты могут расплавить или разрушить ее во время процесса дезактивации. Поэтому здесь нужно помнить код доступа. Она набрала несколько цифр на клавиатуре, и центральный компьютер здания заметил, что Джакс, Нэнси, пытается войти. Обнаружив, что доступ в отделение АА-5 разрешен, компьютер отпер дверь и подал звуковой сигнал, давая ей знать, что она может войти внутрь, не отключая сигнал тревоги. Она прошла через душевую кабину в ванную, надела белые носки и продолжила путь внутрь, открыв дверь, которая вела на третий уровень.

Там она встретила подполковника Троттера, коренастого темноволосого мужчину, с которым Нэнси проработала много лет. Они надели внутренние перчатки и заклеили манжеты. Нэнси надела наушники для защиты слуха. Она начала носить их некоторое время назад, когда появились подозрения, что воздух в скафандре ревет так громко, что может повредить слух. Они обступили друг друга, возясь со своими костюмами. Люди, одетые в скафандры биологической опасности, обычно наступают друг на друга, как два борца в начале матча, наблюдая за каждым движением другого человека, особенно следя за руками, чтобы убедиться, что они не держат острый предмет. Такое поведение становится инстинктивным.

Они застегнули скафандры и неуклюже двинулись через плацдарм к большой двери шлюза. Это был шлюз для подачи воздуха. Она не вела в горячую зону. Она вела во внешний мир. Они открыли ее. На полу воздушного шлюза стояли семь мусорных мешков.

– Возьмите столько, сколько сможете унести, – сказала Нэнси подполковнику Троттеру.

Он взял несколько мешков, и она тоже. Они прошаркали обратно через промежуточную зону к двери шлюза, которая вела на 4-й уровень. Она взяла металлическую кювету с инструментами. Ей становилось жарко, и ее лицевая пластина запотела. Они открыли шлюзовую дверь и вместе вошли внутрь. Нэнси глубоко вздохнула и собралась с мыслями. Она представила себе, что пройти через дверь серой зоны на уровень 4 – это как космическая прогулка, за исключением того, что вместо выхода в открытый космос вы входите во внутреннее пространство, которое было полно давления жизни, пытающейся проникнуть внутрь вашего скафандра. В Институте люди постоянно заходили в помещения 4-го уровня, особенно гражданские смотрители животных. Но попадание в зону содержания для проведения вскрытия животного, умершего от неизвестного усиленного горячего агента, было немного другим. Это была очень опасная работа.

Нэнси сосредоточилась и взяла дыхание под контроль. Она открыла дальнюю дверь и прошла на горячую сторону. Затем она снова просунула руку в воздушный шлюз и потянула за цепочку в химическом душе. Это запустило в воздушном шлюзе цикл дезактивации, который должен был устранить любые горячие агенты, просочившиеся в воздушный шлюз, когда они проходили через него.

Они надели сапоги и пошли по коридору из шлакоблоков, волоча за собой обезьян. Воздух в скафандрах становился спертым, и им нужно было немедленно подключиться к сети.

Они подошли к холодильнику и положили в него все пакеты, кроме одного. Этот мешок они отнесли в комнату для вскрытия. Осторожно обойдя друг друга, они подключили воздушный шланг, и сухой воздух очистил их лицевые панели. Воздух грохотал где-то далеко за пределами защитных наушников Нэнси. Они натянули хирургические перчатки поверх перчаток скафандров. Она положила инструменты и контейнер с образцами на стол, пересчитывая их один за другим.

Троттер развязал несколько завязок на мешке для мусора и открыл его, и горячая зона внутри мешка слилась с горячей зоной комнаты. Они с Нэнси вместе вытащили обезьянку и положили ее на разделочный стол. Она включила хирургическую лампу.

Безоблачные карие глаза уставились на нее. Глаза выглядели нормально. Они не были красными. Белки были белыми, а зрачки – ясными и черными, темными, как ночь. Она могла видеть отражение лампы в зрачках. Внутри глаз, за глазами, не было ничего. Ни ума, ни жизни. Клетки перестали работать.

Как только клетки в биологической машине перестают работать, она уже не сможет снова запуститься. Начинается каскад распада, приводящий к беспорядку и случайностям. Кроме вирусов. Они могут отключиться и умереть. Затем, если они вступают в контакт с живой системой, они включаются снова и размножаются. Единственным «живым» созданием внутри этой обезьяны был неизвестный агент, и он был мертв на данный момент. Он не размножался и ничего не делал, так как клетки обезьяны были мертвы. Но если агент коснется живых клеток, клеток Нэнси, он оживет и начнет усиливаться. Теоретически он мог бы распространиться по всему миру в человеческом роде.

Нэнси взяла скальпель и разрезала живот обезьяны, делая медленный и нежный надрез, держа лезвие подальше от своих пальцев в перчатках. Селезенка была раздутой и жесткой, кожистой, как шарик копченой колбасы. Она не видела никаких кровавых изъязвлений внутри этой обезьяны. Она ожидала, что внутренности обезьяны превратятся в озеро крови, но нет, эта обезьяна выглядела нормально, она не истекала кровью. Если животное умерло от лихорадки Эбола, то это был не совсем явный случай. Она вскрыла кишечник. Внутри не было крови. Кишечник выглядел нормально. Затем она осмотрела живот. Там она обнаружила кольцо кровоточащих пятен на стыке желудка и тонкой кишки. Это могло быть признаком лихорадки Эбола, но это не был явный признак. Это также может быть признаком обезьяньей лихорадки, а не вируса Эбола. То есть, основываясь на визуальном осмотре внутренних органов во время некропсии, Нэнси не могла подтвердить присутствие вируса Эбола.

Тупыми ножницами она отрезала кусочки печени и прижала их к стеклянным предметным стеклам. Слайды и пробирки с кровью были единственными стеклянными предметами, допускаемыми в горячую зону, из-за опасности осколков стекла, если что-то сломается. Все лабораторные стаканы в комнате были сделаны из пластика.

Она работала медленно, держа руки подальше от тела, подальше от крови, насколько это было возможно, снова и снова ополаскивая перчатки в кастрюле с «Энвирохемом». Она часто меняла перчатки.

Троттер время от времени поглядывал на нее. Он удерживал тельце открытым и зажимал кровеносные сосуды, передавая ей инструменты, когда она просила их. Они могли читать по губам друг друга.

– Щипцы, – беззвучно прошептала она, указывая на них. Он кивнул и протянул ей щипцы. Они не разговаривали. Она осталась наедине со звуком своего дыхания.

Она уже начала думать, что у этой обезьяны нет вируса Эбола. В биологии нет ничего ясного, все слишком сложно, все запутано, и как только вы думаете, что понимаете что-то, вы снимаете слой и находите под ним более глубокие сложности. Природа совсем не проста. Этот зарождающийся вирус был подобен летучей мыши, летящей по небу вечером. Как только вам показалось, что он мелькнул в вашем поле зрения, он исчезает.

14:00, среда

Перестрелка

Пока Нэнси Джакс работала с обезьянами, Си Джей Питерс находился в конференц-зале штаб-квартиры Форт-Детрика. В этой комнате на карту была поставлена карьера. Почти все люди в мире, которые понимали значение вируса Эбола, сидели за длинным столом. Во главе стола восседал генерал Расселл – высокий, крепкий на вид человек в военной форме. Он не хотел, чтобы встреча превратилась в борьбу за власть между центрами по контролю заболеваний и армией. Кроме того, он не хотел, чтобы этим занялся CDC.

Дэн Дальгард, одетый в темный костюм, казался сдержанным и холодным; на самом деле, он нервничал. Джин Джонсон, бородатый и молчаливый, сердито смотрел поверх стола. Там были чиновники из департамента здравоохранения Виргинии и из округа Фэрфакс. Фред Мерфи – первооткрыватель вируса Эбола, сотрудник CDC, которому позвонил генерал Расселл, – сидел за столом рядом с другим сотрудником CDC, доктором Джозефом Б. Маккормиком.

Джо Маккормик был начальником отдела специальных патогенов CDC, которым руководил Карл Джонсон, еще один открыватель вируса Эбола. Джо Маккормик был преемником Карла Джонсона – он был назначен на эту должность, когда Джонсон ушел на пенсию. Он жил и работал в Африке. Это был красивый, утонченный врач с вьющимися темными волосами и круглыми очками от Фиоруччи, блестящий, честолюбивый человек, обаятельный и убедительный, с быстрым, вспыльчивым характером, совершивший в своей карьере невероятные поступки. Он опубликовал крупные научные статьи по Эболе. В отличие от всех остальных, он видел и лечил людей, зараженных вирусом Эбола.

Сложилось так, что Джо Маккормик и Си Джей Питерс терпеть друг друга не могли. Между этими двумя врачами была вражда, которая началась много лет назад. Они оба прочесали самые темные уголки Африки в поисках вируса Эбола, и ни один из них не нашел его естественного укрытия. Как и Питерс, Джо Маккормик, очевидно, чувствовал, что теперь, наконец, он приближается к вирусу и готовится совершить эффектное убийство.

Встреча началась со слов Питера Ярлинга, который открыл штамм, сжигающий обезьян. Ярлинг встал и заговорил, используя карты и фотографии. Затем он сел.

Теперь настала очередь Дальгарда говорить. Он ужасно нервничал. Он описал клинические признаки болезни, которые видел в обезьяннике, и под конец почувствовал, что никто не заметил его нервозности.

Сразу после этого Джо Маккормик встал и заговорил. То, что он сказал, остается предметом споров. Есть армейская версия и есть другая версия. По словам армейцев, он повернулся к Питеру Ярлингу и сказал ему такие слова:

– Большое спасибо, Питер. Спасибо, что предупредили нас. Большие мальчики уже здесь. Вы можете просто передать эту штуку нам, прежде чем навредите себе. У нас в Атланте есть отличные защитные сооружения. Мы просто возьмем все ваши материалы и образцы вируса. Мы позаботимся об этой штуке.

Другими словами, армейцы считали, что Маккормик пытается представить себя единственным настоящим экспертом по Эболе. Они думали, что он попытается взять на себя управление вспышкой и захватить армейские образцы вируса.

Си Джей Питерс кипел от злости, слушая Маккормика. Он выслушал эту речь с растущим чувством возмущения и думал, что она была «очень высокомерной и оскорбительной».

Маккормик помнит кое-что другое.

– Я уверен, что предложил какую-то помощь или содействие в ситуации с животными в Рестоне, – вспоминал он, когда я позвонил ему. – Я не знаю, был ли какой-то конфликт. Если и была какая-то враждебность, то она исходила с их стороны, а не с нашей, по причинам, которые они знают лучше меня.

В прошлом Маккормик публично критиковал Джина Джонсона, армейского эксперта по Эболе, за то, что он потратил много денег на исследование пещеры Китум, а затем не опубликовал свои результаты. Маккормик выразил свои чувства так: «Они хотят рассказать вам о своих экспериментах, но способ рассказать о них людям – это опубликовать их. Это не необоснованная критика. Они тратят деньги налогоплательщиков. Кроме того, никто из них не проводил в поле столько времени, сколько я. Я был одним из тех, кто имел дело с человеческим случаем Эболы. Никто другой там этого не делал».

Вот что сделал Маккормик. В 1979 году в CDC (Центры по контролю и профилактике заболеваний) ЦКБ поступили сообщения о том, что Эбола вышла из подполья и вновь бушует в Южном Судане, в тех же местах, где она впервые появилась в 1976 году. Ситуация была опасной не только из-за вируса, но и потому, что в то время в Судане шла гражданская война; районы, где свирепствовала лихорадка Эбола, также были зоной военных действий. Тем не менее Маккормик вызвался собрать немного человеческой крови и привезти штамм живым в Атланту. Он прибыл в Судан в компании еще одного врача CDC по имени Рой Бэрон на легком самолете, управляемом перепуганными африканскими пилотами. На закате они приземлились на аэродроме возле деревни Занде. Пилоты слишком боялись, чтобы выйти из самолета. Темнело, и пилоты решили провести ночь в кабине, сидя на взлетной полосе. Они предупредили Маккормика и Бэрона, что отбудут на рассвете следующего дня. На поиски вируса было время только до рассвета.

Врачи закинули рюкзаки на плечи и пошли в деревню искать Эболу. Они подошли к глинобитной хижине. Жители деревни стояли вокруг хижины, но внутрь не заходили. Из хижины были слышны звуки человеческой агонии. Темный дверной проем вел внутрь. Они не видели, что происходит в хижине, но знали, что там была Эбола. Маккормик порылся в рюкзаке и нашел свой фонарик, но тот не работал, и он понял, что забыл взять батарейки. Он спросил у толпы, есть ли у кого-нибудь фонарь, и кто-то принес ему фонарь. Держа фонарь перед собой, он вошел в хижину.

Он никогда не забудет этого зрелища. Первое, что он увидел, были красные глаза, уставившиеся на него. Воздух в хижине был пропитан запахом крови. Люди лежали на полу на соломенных циновках. У некоторых были конвульсии – последняя фаза, после которой наступает смерть: их тела окоченели и дергались, глаза закатились, кровь хлынула из носа и потекла из прямой кишки. Другие впали в терминальную кому, были неподвижны и истекали кровью. Хижина была горячей зоной.

Он открыл рюкзак и достал резиновые перчатки, бумажную хирургическую одежду, бумажную хирургическую маску и бумажные ботинки, чтобы не промочить кровью свою обувь в крови. Одевшись, он разложил на циновке пробирки для крови и шприцы. Затем он начал брать кровь у людей. Он работал всю ночь в хижине на коленях, собирая образцы крови и заботясь о пациентах, как только мог. Бэрон работал рядом.

Где-то посередине ночи Маккормик брал кровь у старухи. Внезапно она дернулась и забилась в конвульсиях. Ее рука непроизвольно махнула, окровавленная игла выскочила из вены и вонзилась в большой палец Маккормика. «О-о-о», – подумал он. Этого было бы достаточно для заражения. Агент проник в его кровь.

На рассвете они собрали пробирки с сывороткой крови, подбежали к самолету и передали образцы пилотам. Вопрос был в том, что теперь делать самому Маккормику, получившему укол окровавленной иглой. Это было возможное заражение вирусом. У него, вероятно, было три-четыре дня до появления признаков Эболы. Должен ли он сейчас уехать из Судана и лечь в больницу? Он должен был принять решение: улететь с пилотами или остаться с вирусом. Казалось очевидным, что пилоты не вернутся позже, чтобы забрать его. Если он собирался уехать и оказать себе медицинскую помощь, то сейчас самое время это сделать. Но был и еще один фактор. Он был врачом, и те люди в хижине были его пациентами.

Маккормик вернулся в деревню вместе с Бэроном и весь этот день отдыхал в хижине. Вечером он и его коллега ужинали с местными представителями США, и за ужином Маккормик выпил по меньшей мере полбутылки скотча. Он стал разговорчивым, а затем отключился. Бэрон оттащил его в ближайшую хижину, посадил на циновку и перелил ему большое количество сыворотки крови, взятой у африканцев, выживших после лихорадки Эбола. Это могло помочь Маккормику справиться с вирусом. А могло и не помочь. В ту ночь, несмотря на выпитый скотч, Маккормик не мог заснуть. Он лежал без сна, думая об игле, вонзившейся в его большой палец, думая о том, что Эбола начинает бурно размножаться в его крови.

В течение следующих четырех дней он работал с больными Эболой, не покидая хижину, и у него все еще не было головной боли. Все это время он, как ястреб, наблюдал за старушкой, отслеживая происходящее с ней. На четвертый день, к его удивлению, старушка пришла в себя. У нее не было лихорадки Эбола. Вероятно, она страдала от малярии. Судороги не были связаны с Эболой, скорее, она дрожала от лихорадки.

Теперь, на встрече в Форт-Детрике, Джо Маккормик из CDC был убежден, что вирус Эбола не распространяется легко, особенно по воздуху. Он не заболел, даже несмотря на то, что дышал воздухом в зараженной Эболой хижине целыми днями и ночами. Он твердо убежден, что Эбола – это болезнь, подхватить которую нелегко. Поэтому, по его мнению, это было не так опасно, как могли полагать армейцы.

Дэн Дальгард задал вопрос собравшимся экспертам.

– Как скоро после того, как мы дадим вам образцы, вы сможете сказать, есть ли в них вирус?

– Это может занять неделю, – ответил Си Джей Питерс. – Это все, что мы знаем.

Тут заговорил Джо Маккормик. Подождите-ка, сказал он, у него есть новый, быстрый тест на вирус Эбола, который сработает через 12 часов. Он утверждал, что вирус и образцы тканей следует передать CDC.

Си Джей Питерс повернулся и уставился на Маккормика. Он был в ярости. Он не верил, что у Маккормика есть быстрый тест на Эболу. Он подумал, что это Джо Маккормик пускает пыль в глаза, пытаясь добраться до вируса. Он считал, что это покерный блеф в игре с высокими ставками за контроль над вирусом. Это была щекотливая ситуация, потому что как он мог сказать перед всеми этими государственными чиновниками здравоохранения: «Джо, я просто не верю тебе?» Он повысил голос и сказал:

– Продолжающаяся эпидемия – это не время для испытаний новой техники в полевых условиях.

Он утверждал, что Форт-Детрик был ближе к вспышке, чем CDC в Атланте, и поэтому армии следовало взять образцы и попытаться изолировать вирус. Чего он не сказал – не было никакой причины вдаваться в подробности, – так это того, что в этот самый момент Нэнси Джакс осматривала семь мертвых обезьян. Пока они спорили, она изучала обезьян. Более того, армия выращивала вирус в культурах. Владение – это девять десятых закона, а у армии были мясо и агент.

Рядом с Маккормиком сидел Фред Мерфи, второй сотрудник CDC. Он начал понимать, что CDC был не в том положении, чтобы спорить по этому поводу. Он наклонился и прошептал:

– Джо! Приглуши мотор. Уймись, Джо. Мы здесь в меньшинстве.

Генерал Филип Расселл сидел, откинувшись на спинку кресла, наблюдая за спором и ничего не говоря. Теперь он вмешался сам. Спокойным, но почти оглушительно громким голосом он предложил им выработать компромисс. Он предложил разделить управление вспышкой болезни.

Компромисс казался лучшим решением. Генерал и Фред Мерфи быстро договорились, а Маккормик и Питерс молча смотрели друг на друга. Было решено, что CDC будет заниматься аспектами эпидемии, связанными с человеческим здоровьем, и будет заниматься любыми пациентами-людьми. Армия же займется обезьянами и обезьянником, который был гнездом эпидемии.

16:30, среда

Миссия

Теперь полковник С. Дж. Питерс чувствовал, что у него есть разрешение начать операцию. Как только собрание закончилось, он начал выстраивать своих уток. Первое, что ему было нужно, – это полевой офицер, который мог бы привести команду солдат и гражданских в обезьянник. Ему нужно было сформировать боевое подразделение.

Он уже решил, кто возглавит миссию. Это будет полковник Джерри Джакс, муж Нэнси. Джерри никогда не носил костюм биологической защиты, но он был начальником ветеринарного отдела Института и знал толк в обезьянах. Его люди – как солдаты, так и гражданские – определенно будут нужны. Никто другой не был обучен обращаться с обезьянами.

Джерри сидел в своем кабинете, смотрел в окно и жевал резинку.

– Джерри, – сказал Си Джей, – мне кажется, у нас в Рестоне сложилась непростая ситуация.

Ситуация. Код для горячего агента.

– Похоже, нам придется спуститься вниз и уничтожить этих обезьян, причем сделать это в условиях 4-го уровня биологической безопасности. – Он попросил Джерри собрать группы солдат и гражданских служащих, чтобы быть готовыми к выходу в скафандрах через 24 часа.

Джерри подошел к кабинету Джина Джонсона и сказал ему, что его назначили ответственным за выполнение задания. В кабинете царил полный беспорядок. Он удивлялся, как Джин, такой крупный мужчина, как он, мог вообще поместиться среди стопок бумаг.

Джерри и Джин немедленно приступили к планированию биологически опасной операции. Было принято общее решение очистить одну комнату обезьян и посмотреть, как это работает, посмотреть, как идут дела – не распространяется ли вирус. Они устанавливают свои приоритеты.

Приоритет первый – безопасность человеческого населения.

Приоритет второй – эвтаназия животных с минимумом страданий.

Приоритет третий – сбор научных образцов.

Цель: идентифицировать штамм и определить, как он перемещается.

Джин чувствовал, что, если команда сделает свою работу должным образом, население Вашингтона будет в безопасности. Он надел очки, сгорбился и принялся рыться в бумагах, прижав бороду к груди. Он уже знал, что не войдет в это здание. Ни за что на свете. Он слишком часто видел, как умирают обезьяны, и больше не мог этого выносить. В любом случае его работа заключалась в том, чтобы собрать оборудование и людей и переместить их в здание, а затем безопасно извлечь людей, оборудование и мертвых животных.

У него сохранились списки, длинные списки всего снаряжения, которое он привез в пещеру Китум. Он рылся в своих бумагах, тихо ругаясь. У него были буквально тонны африканского снаряжения. Он прятал его во всевозможных укромных местах в Институте, где другие люди не могли найти его и ограбить.

Джин был страшно взволнован и в то же время напуган. Его кошмары о вирусе Эбола, дурные сны о жидкости, текущей через отверстия в его скафандре, никогда по-настоящему не исчезали. Он по-прежнему просыпался с мыслью: «Боже мой, это было заражение». Он почти десять лет охотился за Эболой и Марбургом в Африке, но безуспешно, и вдруг один из этих ублюдков поднял голову в Вашингтоне. Ему вспомнилось его любимое изречение: «Случай благоприятствует подготовленному уму». Ну что ж, случай представился. Если в пещере Китум что-то пригодилось, то и в обезьяннике это пригодится. Подумав об этом, Джин понял, что здание очень похоже на пещеру Китум. Это было замкнутое воздушное пространство. Спертый воздух. Вентиляционная система сломана, вышла из строя. Помет по всему зданию. Лужи обезьяньей мочи. Горячая пещера под Вашингтоном. Кроме того, в пещере были люди, которые, возможно, уже заразились вирусом. Как перемещать команды в пещеру и из нее? Придется создать промежуточную зону. Должна быть серая зона: воздушный шлюз с каким-то химическим душем. Где-то внутри этого здания жила форма жизни 4-го уровня, и она росла, размножалась, готовила пищу внутри носителей. Носителями были обезьяны и, возможно, люди.

20:00, среда

Дэн Дальгард покинул USAMRIID и вернулся в свой офис на Лисберг-Пайк, прибыв туда около восьми часов. В конторе никого не было, все разошлись по домам. Он прибрался на своем столе, выключил компьютер и достал дискету, на которой был его дневник, его «Хронология событий». Он положил диск в свой портфель. Он пожелал спокойной ночи охраннику на стойке регистрации и поехал домой. По дороге он вспомнил, что забыл позвонить жене и предупредить ее о своем опоздании. Он остановился у супермаркета Giant Foods и купил ей букет срезанных цветов, гвоздик и хризантем. Вернувшись домой, он разогрел свой ужин в микроволновке и присоединился к жене в гостиной, где ел, сидя в кресле-качалке. Он был совершенно измотан. Он положил еще одно полено в печку и сел за свой персональный компьютер, стоявший рядом с верстаком для ремонта часов. Он вставил дискету и начал печатать. Он приводил в порядок свой дневник.

Так много всего произошло, что он с трудом удерживал все это в голове. Утром он узнал, что смотритель обезьян Джарвис Парди находится в больнице с сердечным приступом. Джарвис спокойно отдыхал, и не было никаких сообщений о том, что его состояние ухудшается. Должен ли он был уведомить больницу, что Джарвис может быть заражен лихорадкой Эбола? Если у него действительно Эбола и она распространяется в больнице, несет ли Дэн ответственность? Господи! Нужно завтра же отправить кого-нибудь в больницу рассказать Джарвису, что происходит. Если он впервые услышит об этом в новостях, у него может случиться еще один сердечный приступ!

Он снабдил всех других обезьяньих смотрителей респираторами, кратко проинформировал их о том, что известно о передаче Эболы и Марбурга людям, и приостановил все ежедневные операции в здании, кроме кормления один раз в день, наблюдения и уборки помещений для животных. Он проинструктировал сотрудников лаборатории на Лисберг-Пайк, которая занималась анализами обезьяньей крови и тканей, о необходимости обращаться с этими образцами так, как если бы они были заражены вирусом СПИДа.

«Я должен не забыть проинформировать лаборатории, которым мы отправляли животных, чтобы уведомить CDC, если какое-нибудь животное умрет необычным образом. А как насчет воздействия на тех людей, которые работали над системой кондиционирования воздуха? А как насчет прачечной? И недавно здесь был телефонный мастер… Может быть, на прошлой неделе – не помню точно, когда это было. Святой Боже! Я что-нибудь пропустил?»

Пока он записывал на компьютер последние события дня, зазвонил телефон. На линии была Нэнси Джакс. Голос у нее был усталый. Она сказала, что ее выводы согласуются либо с ГЛО, либо с Эболой. Она добавила, что это может быть либо один из вирусов, либо оба. Результаты были неоднозначны.

30 ноября, четверг

Разведка

К тому времени, когда на следующее утро Дэн Дальгард проснулся – это был четверг, ровно через неделю после Дня благодарения, – он уже решил пригласить армию, чтобы очистить одну комнату, комнату Н, где, как ему казалось, была сосредоточена вспышка. Он позвонил Си Джею Питерсу и дал разрешение армии войти в обезьянник. Новость о том, что зеленый свет на проведение биологически опасной операции получен, мгновенно распространилась по Институту.

Полковник Джерри Джакс созвал всех офицеров своего штаба вместе с двумя сержантами. Это были майор Натаниэль (Нейт) Пауэлл, капитан Марк Хейнс, капитан Стивен Денни, сержант Кертис Клэджес и сержант Томас Амен, а также он пригласил гражданского специалиста по животным Мерла Гибсона. Эти люди составляли ядро его команды. Он просто спросил их: «Вы хотите поехать в Рестон?» Некоторые из них даже не слышали о Рестоне. Он объяснил, что происходит, сказав:

– Есть несколько обезьян, которых нужно усыпить. Мы бы хотели, чтобы вы поучаствовали. Хотите присоединиться? Поехать туда?

Все согласились участвовать. Джерри также полагал, что участвовать будет и Нэнси. Это означало, что он и Нэнси будут находиться в здании одновременно. Завтра дети будут предоставлены сами себе.

Они собирались проникнуть в обезьянник, войти в одну комнату, убить обезьян в этой комнате и взять образцы тканей обратно в Институт для анализа. Работу нужно было выполнять в скафандрах, соблюдая условия биоконтроля 4-го уровня. Команда должна была выехать завтра утром в 5:00. У них было меньше 24 часов, чтобы подготовиться. Джин Джонсон как раз собирал свое биологически опасное оборудование.

Джин поехал в Виргинию и прибыл в обезьянник в середине утра для разведки, чтобы получить представление о планировке здания и выяснить, где разместить воздушный шлюз и серую зону, а также как ввести команду в здание. Он отправился с сержантом Клэджесом, одетым в военную форму. Свернув на стоянку, они увидели телевизионный фургон, припаркованный перед обезьянником, диктора и его команду, пьющих кофе и ожидающих, что что-то произойдет. Это заставило Джина нервничать. Средства массовой информации начали кружить вокруг этой истории рано утром, но они, казалось, не могли подобраться к ней, и USAMRIID пытался сохранить ее в таком виде.

Джин и сержант припарковались под липой у низкого кирпичного здания и вошли через парадную дверь. Когда они открыли дверь, запах обезьян чуть не сбил их с ног. «Ого! – подумал сержант Клэджес. – Сюда без скафандра даже зайти нельзя». В здании воняло обезьянами. Здесь творилось что-то ужасное. Все это проклятое место могло быть горячим, каждая поверхность могла быть горячей. Рабочие перестали чистить клетки, потому что не хотели заходить в обезьянники.

Они нашли Билла Вольта и сказали ему, что хотят провести разведку здания, чтобы определить наилучший способ для завтрашнего входа группы. Во время разговора Вольт предложил им присесть в своем кабинете. Они не хотели садиться, не хотели касаться голыми руками каких-либо поверхностей в его кабинете. Они заметили, что у Вольта была привычка к сладостям. Он предложил им коробку, полную конфет Life Savers, батончиков Bit-O-Honey и сникерсов.

– Угощайтесь, – сказал он.

Сержант Клэджес с ужасом уставился на конфету и пробормотал:

– Нет, спасибо.

Он боялся к ним прикасаться.

Джин хотел пойти в обезьянник и посмотреть комнату Н, самое горячее место. Она находилась в задней части здания. Он не хотел идти в эту комнату через все здание – не хотелось надышаться воздухом внутри. Побродив вокруг, он обнаружил еще один путь к задней части здания. Офис по соседству был пуст, и его освободили относительно давно; электричество было отключено, и потолочные панели падали. Джин взял фонарик и стал кружить по темным комнатам. «Похоже на разбомбленный район», – подумал он.

Он нашел дверь, ведущую обратно в обезьянник. Она вела в кладовую, и там был закрытый коридор, который вел вглубь обезьянника. Теперь он мог все представить. Закрытый коридор будет воздушным шлюзом. Складское помещение должно было стать плацдармом. Команда могла бы разместить свои скафандры в этой кладовке, вне поля зрения телекамер. Он нарисовал карту на листе бумаги.

Когда он понял расположение здания, он обошел его спереди и сказал рабочим обезьянника, что хочет, чтобы задняя часть здания была полностью изолирована и воздухонепроницаема. Он не хотел, чтобы агент из комнаты Н пробрался в переднюю часть здания и попал в офис. Он хотел уменьшить количество загрязненного воздуха, попадавшего в офисную часть.

В обезьяньи комнаты в задней части здания вела дверь. Ее заклеили военной коричневой липкой лентой: первая линия защиты от горячего агента. С этого момента, как объяснил Джин рабочим, никто не мог рвать липкую ленту, никто, кроме армейцев, не мог входить в эти задние комнаты, пока они не будут очищены. Чего Джин не знал, так это того, что существовал еще один путь в задние комнаты. До них можно было добраться, не срывая ленту на двери.

В половине двенадцатого утра Нэнси Джакс и полковник Си Джей Питерс прибыли в офис корпорации «Хэзлтон Вашингтон» на Лисберг-Пайк, чтобы встретиться с Дэном Дальгардом и поговорить с группой сотрудников лаборатории «Хэзлтон», контактировавших с тканями и кровью больных обезьян. Поскольку CDC теперь отвечала за человеческие аспекты вспышки Эболы, Джо Маккормик также прибыл в офис «Хэзлтона» одновременно с Джакс и Питерсом.

Сотрудники лаборатории обрабатывали ткани и кровь обезьян, проводили анализы материала. В основном это были женщины, и некоторые из них были очень напуганы, почти в панике. В то утро в час пик, когда женщины шли на работу, по радио передавали, что в Африке вирус Эбола убил сотни тысяч человек. Это было дикое преувеличение. Но дикторы радио понятия не имели, что происходит, и теперь женщины думали, что они умрут.

– Мы слышали об этом по радио, – сказали они Джакс и Маккормику.

Нэнси Джакс утверждает, что Джо Маккормик делал все возможное, чтобы успокоить их, но, когда он рассказывал женщинам о своем опыте борьбы с Эболой в Африке, они, казалось, пугались еще больше.

Одна женщина встала и сказала:

– Нам все равно, был ли он в Африке. Мы хотим знать, не заболеем ли мы!

Маккормик не помнит, чтобы разговаривал с женщинами. Он сказал мне:

– Я никогда с ними не разговаривал. Об Эболе с ними говорила Нэнси Джакс.

Нэнси считает, что они начали успокаиваться, когда увидели женщину-полковника в военной форме. Она спросила женщин:

– Кто-нибудь из вас разбивал пробирку? Есть здесь кто-нибудь, кто укололся иглой или порезался?

Никто не поднял руку.

– Тогда все будет в порядке, – сказала она им.

Через несколько минут Дэн Дальгард повернулся к Си Джею Питерсу и сказал что-то вроде:

– Почему бы вам не пойти со мной в убежище приматов и посмотреть на обезьян?

Теперь у них наконец-то появится шанс увидеть здание.

Они подъехали к обезьяннику. К этому времени Джин Джонсон уже закрыл задние комнаты и заклеил липкой лентой входную дверь. Нэнси и Си Джей вместе с Дэном Дальгардом обошли здание, надели резиновые перчатки и бумажные хирургические маски и вошли в комнату Н, чтобы увидеть больных обезьян. Нэнси и Си Джей с некоторым беспокойством заметили, что рабочие вокруг здания не носили респираторов, несмотря на приказ Дальгарда. Никто не предложил респиратор Нэнси или Си Джею. Это заставило их обоих занервничать, но они ничего не сказали. Находясь в обезьяннике, следует поступать, как его рабочие. Они не хотели обижать людей, прося дать им дыхательное оборудование, нет, не в этот деликатный момент, когда им наконец представился первый шанс взглянуть на здание.

В комнате Н Дальгард выбрал больных животных, указывая на них.

– Этот болен, этот выглядит больным, вот этот выглядит больным, – сказал он.

Обезьяны вели себя тихо и смирно, но время от времени трясли свои клетки. Нэнси отошла подальше от клеток и сделала несколько неглубоких вдохов, не желая, чтобы запах обезьяны проник слишком глубоко в ее легкие. Многие животные уже умерли – в комнате было много пустых клеток, – и многие обезьяны были явно больны. Они сидели в своих клетках безучастные. Они не ели своих обезьяньих галет. Нэнси заметила, что у некоторых текло из носа. Она отводила глаза и вела себя с обезьянами почтительно, потому что не хотела, чтобы обезьяне взбрело в голову плюнуть в нее. Они хорошо целятся, когда плюют, и целятся в лицо. Она больше всего беспокоилась о своих глазах. Эбола имеет особое пристрастие к глазам. Четырех или пяти вирусных частиц на веке, вероятно, хватит.

Она заметила еще кое-что, что заставило ее испугаться. У этих обезьян были клыки. Компания еще не отпилила клыки обезьянам. Клыки у этих тварей были такие же большие, как у любой сторожевой собаки, которую вы когда-либо видели, и это было резкое осознание. Обезьяна удивительно быстро бегает, может прыгать на большие расстояния и использовать свой хвост в качестве захвата или крючка. У него также есть ум. «Разозленная обезьяна похожа на летающего питбультерьера с пятью цепкими конечностями, – подумала Нэнси. – Эти твари могут тебя уделать». Обезьяна атакует лицо и голову. Она может схватить вас за голову, используя все четыре конечности, а затем обернет хвост вокруг вашей шеи, чтобы крепко уцепиться, и начнет кромсать вам лицо зубами, особенно целясь в глаза. Это не очень хорошая ситуация, если обезьяна заражена вирусом Эбола. Мужчина в 180 см роста и обезьяна весом в четыре с половиной килограмма в рукопашной почти равны. Обезьяна будет повсюду вокруг человека. К концу боя человеку могут понадобиться сотни швов, и он может ослепнуть. Джерри и его команде придется быть чрезвычайно осторожными с этими обезьянами.

В тот вечер Джерри ехал домой один. Нэнси надела скафандр и вернулась в лабораторию, чтобы продолжить анализ образцов обезьян, и он понятия не имел, когда она закончит. Он переоделся, и тут зазвонил телефон. На линии был брат Нэнси, звонивший из Канзаса, сообщавший, что отец Нэнси уходит и что, похоже, конец близок. Нэнси в любой момент могли вызвать домой на похороны отца. Джерри сказал, что передаст это Нэнси, и объяснил, что она работает допоздна.

Потом они с Джейсоном полчаса ехали по направлению к Вашингтону и забрали Джейми из спортзала. Они решили поужинать в «Макдоналдсе». Семья Джакс, за исключением матери, сидела за столом, и, пока они ели, Джерри объяснил детям, почему мама работает допоздна.

– Завтра утром мы в скафандрах отправимся в общественное место. Там происходит нечто важное. Там есть несколько больных обезьян, и ситуация выглядит чрезвычайной. Мы уедем очень рано и можем вернуться только очень поздно. Вы, дети, будете сами по себе.

Реакция на его слова была слабой.

Джерри продолжал:

– Вполне возможно, что люди могут заразиться от обезьян.

– Ну, на самом деле никакой опасности нет, – сказала Джейми, жуя куриные наггетсы.

– Ну да, на самом деле это не опасно, – сказал Джерри. – Это скорее интересно, чем опасно. И вообще, именно этим мы с твоей мамой сейчас и занимаемся.

Джейсон сказал, что видел что-то об этом по телевизору. В новостях было.

– Мне кажется, то, что делает твоя мама, довольно необычно, – сказал Джерри сыну. И подумал: «Мне никогда не убедить его в этом».

Они вернулись домой около половины десятого, и Джерри с трудом уложил детей спать. Возможно, они боялись происходящего, но не знали, как это выразить. Больше похоже на то, что они почувствовали возможность делать что хотят, пока матери нет рядом. Они сказали, что хотят подождать ее. Он решил, что тоже подождет ее. Он заставил их надеть пижамы, уложил в постель, и они свернулись калачиком на той стороне кровати, где лежала Нэнси. В комнате стоял телевизор, и Джерри смотрел одиннадцатичасовые новости. Ведущий стоял перед обезьянником и рассказывал о людях, умирающих в Африке. К этому времени дети уже спали. Какое-то время Джерри думал о своем погибшем брате Джоне, а потом взял книгу и попытался читать.

Он все еще не спал, когда Нэнси вернулась домой в час ночи, свежая и чистая, принявшая душ и вымывшая голову шампунем по пути с 4-го уровня.

Оглядев дом, чтобы посмотреть, что нужно сделать, она увидела, что Джерри не позаботился о животных. Она положила корм кошкам и собакам и поменяла им воду. Она посмотрела на попугая Герки, проверяя, как у него дела. Попугай начал шуметь, как только понял, что кошек кормят. Ему тоже требовалось немного внимания.

– Мама! Мама! – Герки висел вниз головой, хохотал, как сумасшедший, и кричал: – Плохая птица! Плохая птица!

Нэнси вытащила его из клетки и погладила по голове. Он перебрался к ней на плечо, и она принялась чистить его перышки.

Наверху, в спальне, она обнаружила детей, спящих рядом с Джерри. Она взяла Джейми на руки, отнесла в свою спальню и уложила в постель. Джерри подхватил Джейсона на руки и понес к кровати – он становился слишком тяжелым для Нэнси.

Нэнси устроилась в постели рядом с Джерри.

– У меня предчувствие, что они не смогут удержать вирус в одной этой комнате.

Она сказала ему, что боится, как бы он не распространился по воздуху в другие комнаты. Этот вирус был так чертовски заразен, что она не представляла, как он может оставаться в одной комнате. Ей пришло на ум то, что однажды сказал Джин Джонсон: «Мы действительно не знаем, что Эбола сделала в прошлом, и мы не знаем, что она может сделать в будущем».

Потом Джерри сообщил ей новость об отце. Нэнси начинала чувствовать себя ужасно виноватой из-за того, что не поехала домой побыть с ним, пока он умирает. Она почувствовала, как последнее обязательство тянет ее к нему. Она думала, не следует ли ей упаковать эту обезьянью штуку и улететь в Канзас. Но она чувствовала, что ее долг – довести операцию до конца. Она решила надеяться, что ее отец проживет еще немного.

Часть третья. Разгром

1 декабря, пятница

Ввод

Будильник зазвонил в половине пятого. Джерри Джакс встал, побрился, почистил зубы, накинул одежду и вышел. Команды должны были носить гражданскую одежду. Никто не хотел привлекать к себе внимания. Солдаты в форме и камуфляже, надевающие скафандры… это может вызвать панику.

К пяти часам он приехал в Институт. На небе не было никаких признаков рассвета. Толпа людей уже собралась у погрузочной платформы сбоку от здания, под прожекторами. Ночью был сильный мороз, и от дыхания в воздухе стоял пар. Джин Джонсон, Аякс этой биологической войны, расхаживал взад и вперед по погрузочному доку среди груды камуфляжных военных ящиков – своего запаса снаряжения из пещеры Китум. В ящиках лежали полевые скафандры, аккумуляторные батареи, резиновые перчатки, хирургические скафандры, шприцы, иглы, лекарства, инструменты для вскрытия, фонарики, один или два хирургических набора для человека, тупые ножницы, пакеты для образцов, пластиковые бутылки, консерванты для маринования, пакеты для биологической опасности, помеченные красными цветами, и ручные садовые опрыскиватели для опрыскивания скафандров и предметов, нуждающихся в дезинфекции, отбеливателем. Держа в руке чашку кофе, Джин ухмыльнулся солдатам и пророкотал:

– Не трогайте мои ящики!

Появился белый фургон снабжения без опознавательных знаков. Джин сам погрузил чемоданы в фургон и отправился в Рестон. Он был первой волной.

К этому времени на подъездные дорожки по всему региону уже падали номера «Вашингтон пост». На первой полосе была статья про обезьянник.

В лабораторной обезьяне в штате Виргиния обнаружен смертоносный вирус Эбола.

Один из самых смертоносных известных вирусов человека впервые обнаружен в Соединенных Штатах, в партии обезьян, импортированных с Филиппин исследовательской лабораторией в Рестоне.

Вчера оперативная группа высшего уровня разработала детальную программу для отслеживания пути распространения редкого вируса Эбола и тех, кто мог контактировать с ним. Сюда входят интервью с четырьмя или пятью лабораторными работниками, ухаживавшими за животными, позже уничтоженными в качестве меры предосторожности, и с любыми другими людьми, которые были рядом с обезьянами.

Федеральные и государственные чиновники здравоохранения преуменьшили вероятность того, что люди контактировали с вирусом, смертность от которого составляет от 50 до 90 % и может быть очень заразным для тех, кто вступает в непосредственный контакт с его жертвами. Вакцины не существует.

«Всегда есть некоторое беспокойство, но я не думаю, что кто-то паникует», – сказал полковник Си Джей Питерс, врач и эксперт по вирусу.

Си Джей знал, что, если люди узнают, на что способен этот вирус, то на выезде из Рестона возникнут пробки, а матери будут кричать в телекамеры: «Где мои дети?» Разговаривая с репортерами «Вашингтон пост», он старался не обсуждать более сложные аспекты операции. («Я подумал, что не стоит говорить о скафандрах», – объяснил он мне много позже.) Он был достаточно осторожен, чтобы не использовать страшные военные термины, такие как амплификация, смертельная цепь передачи, разрушение и кровотечение или главный фактор беспокойства. В пригороде Вашингтона вот-вот должна была начаться военная биологическая операция, и он чертовски не хотел, чтобы пресса узнала об этом.

Половиной этой операции по биоизоляции должно было стать сдерживание новостей. Комментарии Си Джея Питера в «Вашингтон пост» были рассчитаны на то, чтобы создать впечатление, что ситуация находится под контролем, безопасна и не так уж интересна. Си Джей недооценивал серьезность ситуации. Но он мог быть очень спокойным, когда хотел, и с репортерами он применил свой самый дружелюбный голос, уверяя их по телефону, что на самом деле нет никаких проблем, просто обычная техническая ситуация. Каким-то образом репортеры пришли к выводу, что больные обезьяны были «уничтожены в качестве меры предосторожности», хотя на самом деле кошмар и причина для задействования войск состояли в том, что животные не были уничтожены.

Что касается того, безопасна ли операция, единственный способ узнать это – попробовать. Питерс чувствовал, сидеть сложа руки и наблюдать, как вирус сжигает обезьян – опасность куда большая. В здании были 500 обезьян. Около 3 т обезьяньего мяса – биологический ядерный реактор с расплавленным ядром. По мере того как ядро обезьян горело, агент усиливался с кошмарной скоростью.

Си Джей прибыл на погрузочную площадку Института в пять часов утра. Он должен был сопровождать группу в обезьянник, проследить, как входит команда Джерри, а затем вернуться в Институт, чтобы разобраться с прессой и правительственными агентствами.

В половине седьмого он отдал приказ выдвигаться, и колонна машин покинула главные ворота Форт-Детрика и направилась на юг, к реке Потомак. Колонна состояла из ряда обычных автомобилей – семейных машин офицеров, в которых сидели офицеры в гражданской одежде, похожие на пассажиров пригородных поездов. Вереница машин следовала за двумя военными машинами без опознавательных знаков. Одна из них была фургоном оборудования, а другая – белоснежной скорой помощью. Это была безымянная санитарная машина биоизиоляции 4-го уровня. Внутри находились армейская команда медицинской эвакуации и биоизиоляционная капсула, известная как пузырьковые носилки. Это были боевые медицинские носилки, заключенные в биоизиоляционный пузырь из прозрачного пластика. Если кого-то укусит обезьяна, он отправится в пузырь, а оттуда его переведут в Тюрягу. Фургон оборудования был белым рефрижератором без опознавательных знаков. Здесь должны были находиться мертвые обезьяны и пробирки с кровью.

У группы не было униформы, хотя несколько членов бригады скорой помощи были одеты в камуфляж. Караван пересек реку Потомак у Пойнт-оф-Рокс и въехал на Лисберг-Пайк как раз в тот момент, когда начался час пик. Движение стало плотным, и офицеры начали нервничать. Им потребовалось два часа, чтобы добраться до обезьянника, всю дорогу они спорили с раздраженными пассажирами. Наконец колонна свернула в офисный парк, который к тому времени уже заполнялся рабочими. Фургон оборудования и скорая помощь проехали вдоль стены обезьянника, въехали на лужайку и припарковались позади здания, чтобы их не было видно. Задняя часть здания представляла собой кирпичную стену, несколько узких окон и стеклянную дверь. Точкой входа была дверь. Фургон оборудования припарковали поближе к двери.

На краю лужайки, за зданием, тянулась полоса подлеска и деревьев, спускавшихся по склону холма. Кроме того, рядом с детским садом была детская площадка. В воздухе были слышны детские крики, и, кроме того, сквозь подлесок были видны группы четырехлетних детей, которые качались на качелях и бегали вокруг игрушечного домика. Операция будет проводиться рядом с детьми.

Джерри Джакс изучал карту здания. Они с Джином Джонсоном решили, что все члены команды наденут скафандры внутри здания, а не на лужайке, чтобы, если появятся телевизионщики, снимать было нечего. Мужчины прошли через входную дверь и оказались в пустой кладовой. Это был плацдарм. За шлакоблочной стеной слышались слабые крики обезьян. В обезьяннике не было никаких признаков присутствия человека.

Джерри Джакс должен был стать первым вошедшим, ключевым человеком. Он решил взять с собой одного из своих офицеров, капитана Марка Хейнса, бывшего сотрудника школы подводного плавания «зеленых беретов». Ночью он выпрыгивал из самолета в открытое море, надев акваланг. («Я скажу тебе одну вещь, – сказал мне однажды Хейнс. – Я не занимаюсь подводным плаванием на гражданке. Большинство моих погружений произошло на Ближнем Востоке».) Капитан Хейнс был не из тех, кто может страдать клаустрофобией и впасть в панику в скафандре. Кроме того, капитан Хейнс был ветеринаром. Он понимал обезьян.

Джакс и Хейнс забрались в фургон, натянули на заднюю дверцу пластиковую простыню и разделись догола, дрожа от холода. Они надели хирургические скафандры, затем пересекли лужайку, открыли стеклянную дверь и вошли в складское помещение, где группа армейской поддержки – бригада скорой помощи во главе с капитаном по имени Элизабет Хилл – помогла им надеть скафандры. Джерри ничего не знал о полевых биологических скафандрах, как и капитан Хейнс.

Это были оранжевые скафандры, предназначенные для работы с воздушно-капельными биологическими агентами в полевых условиях, и они были того же типа, что использовались в пещере Китум – на самом деле, некоторые из них вернулись из Африки в чемоданах Джина Джонсона. У этого костюма шлем сделан в виде прозрачного, мягкого пластикового пузыря. Костюм находится под давлением. Электрический двигатель поддерживает давление, всасывая воздух снаружи и пропуская его через фильтры от вирусов, а затем впуская его внутрь скафандра. Таким образом в скафандре создается положительное давление, так что любым частицам вируса в воздухе будет затруднительно проникнуть внутрь. Скафандр Racal выполняет ту же работу, что и тяжелый скафандр Chemturion. Он защищает все тело от горячего агента, окружает тело тщательно отфильтрованным воздухом. Армейцы обычно не относятся к Racal как к космическим скафандрам. Они называют их скафандрами, или полевыми костюмами биологической защиты, но на самом деле это скафандры биологической защиты.

Джакс и Хейнс надели резиновые перчатки, вытянули руки вперед, и команда поддержки приклеила перчатки к рукавам костюмов. На ногах у них были кроссовки, а поверх кроссовок – ярко-желтые резиновые сапоги. Команда поддержки прикрепила ботинки скотчем к скафандрам, чтобы герметично их запечатать выше лодыжки.

Джерри был ужасно взвинчен. В прошлом он читал Нэнси лекции об опасностях работы с Эболой в скафандре, а теперь он ведет команду в ад Эболы. В данный момент ему было все равно, что случится с ним лично. Он был расходным материалом и знал это. Возможно, там он сможет на какое-то время забыть о Джоне. Он включил электрический вентилятор, и его костюм раздулся. Было не так уж плохо, но заставляло его обильно потеть. Дверь была прямо перед ним. Он взял в руки карту обезьянника и кивнул капитану Хейнсу. Хейнс был готов. Джерри открыл дверь, и они вошли внутрь. Крики обезьян становились все громче. Они стояли в коридоре из шлакоблоков – без окон, без света. По обе стороны коридора были двери: это был импровизированный воздушный шлюз, серая зона. В воздушном шлюзе действовало правило, что две двери – дальняя и ближняя – никогда не должны открываться одновременно. Это было сделано для того, чтобы предотвратить обратный поток загрязненного воздуха, поступающего в помещение для постановки. Дверь за ними закрылась, и в коридоре стало темно. Непроглядная тьма. Ай, вашу мать! Мы забыли взять с собой фонарики. Теперь уже поздно. Они двинулись вперед, ощупью пробираясь вдоль стен к двери в дальнем конце.

Нэнси Джакс разбудила детей в половине восьмого. Ей пришлось, как всегда, встряхнуть Джейсона, чтобы вытащить его из постели. Это не сработало, и она напустила на него одну из собак. Пес запрыгнул на кровать и навалился на Джейсона всем телом.

Нэнси надела спортивные штаны и футболку, спустилась на кухню, включила радио, включила рок-н-ролльную станцию и взяла диетическую колу. Музыка развеселила попугая. Герки начал кричать вместе с Джоном Кугуаром Мелленкампом. «Попугаи действительно реагируют на электрогитару», – подумала Нэнси.

Дети сидели за кухонным столом и ели овсянку быстрого приготовления. Нэнси сказала им, что будет работать допоздна, так что к ужину они останутся одни. Она заглянула в морозилку и нашла тушеное мясо. Детям прекрасно подойдет. Они могут разморозить его в микроволновке. Она смотрела из окна кухни, как они спускаются по подъездной дорожке к подножию холма, чтобы дождаться школьного автобуса… «Эта работа не для замужней женщины. Вы будете либо пренебрегать своей работой, либо пренебрегать своей семьей», – так давным-давно сказал ей старший офицер.

Она отрезала себе рогалик, взяла яблоко и съела его в машине по дороге в Рестон. К тому времени, когда она добралась до обезьянника, Джерри уже оделся и вошел внутрь.

В комнате подготовки было многолюдно, тепло, шумно, сумбурно. Эксперты по использованию космических скафандров давали советы членам команды, надевающим скафандры. Сама Нэнси никогда не носила скафандр Racal, но принципы те же, что и в случае с тяжелым Chemturion. Главный принцип заключается в том, что скафандр – это кокон, в котором находится обычный мир, и человек несет его в горячую зону. Если скафандр порвется, нормальный мир сольется с горячим миром и исчезнет, и человек останется беззащитным. Нэнси заговорила с одевающимися солдатами.

– Ваши скафандры находятся под давлением, – сказала она. – Если у вас в скафандре образовалась дыра, вы должны немедленно заклеить ее скотчем, иначе исчезнет давление и загрязненный воздух может проникнуть внутрь скафандра.

Она подняла рулон коричневой липкой ленты.

– Прежде чем войти, я обматываю дополнительную ленту вокруг лодыжки, вот так.

Она продемонстрировала, как это делается: несколько раз обмотала рулон вокруг лодыжки, словно фиксируя бинтом растяжение.

– Можно оторвать кусок скотча от своей лодыжки и залатать им дыру в костюме, – сказала она. – Костюм может порваться по сотне причин.

Она рассказала об Эболе у обезьян.

– Если эти обезьяны заражены Эболой, то вируса в их организме настолько много, что укус одной обезьяны будет разрушителен, – сказала она. – Животные, больные Эболой, выделяют много вируса. Обезьяны двигаются очень быстро. Укус может стать смертным приговором. Будьте предельно осторожны. Всегда знайте, где находятся ваши руки и тело. Если вы запачкаете свой костюм кровью, прекратите то, что вы делаете, и немедленно очистите его. Не позволяйте крови остаться на ваших перчатках. Промывайте их сразу же. В окровавленных перчатках дырки не видно. И еще кое-что. Вам действительно не стоит пить много кофе или других жидкостей, прежде чем войти, – в скафандре вы будете еще долго.

Срок службы батарей, питавших скафандр, составлял шесть часов. Покинуть горячую зону и пройти дезинфекцию следует до того, как батареи сядут, иначе будет беда.

Джерри Джакс и капитан Марк Хейнс на ощупь пробирались по темному коридору к двери, ведущей в горячую зону. Они открыли ее и оказались на пересечении двух коридоров, купающихся в какофонии обезьяньих криков. Вентиляционное оборудование все еще не работало, и температура в помещении, казалось, была выше 35 градусов. Пузырь вокруг головы Джерри затуманился. Он прижал пластик к лицу, чтобы стереть конденсат с лицевого щитка, и теперь мог видеть. Стены были из серого шлакоблока, а пол – из окрашенного бетона.

В этот момент он заметил какое-то неясное движение слева от себя, повернулся и увидел двух рабочих «Хэзлтона», идущих к нему. Они не должны были быть здесь! Предполагалось, что этот район будет оцеплен, но они вошли в него другим путем, ведущим через склад. На них были респираторы, но на глазах защиты не было. Увидев двух мужчин в костюмах биологической защиты, они застыли, лишившись дара речи. Джерри не видел их ртов, но видел широко раскрытые от изумления глаза. Как будто они вдруг обнаружили, что стоят на Луне.

Джерри не знал, что сказать. Наконец он спросил:

– Как пройти в комнату Н?

Ему пришлось кричать, чтобы шум вентиляторов не заглушал голос.

Рабочие повели его по коридору в зараженную комнату. Она находилась в дальнем конце коридора. Затем они вернулись к фасаду здания и обнаружили Дэна Дальгарда, сидевшего в кабинете, ожидая прихода армии. Через несколько минут он появился в комнате Н в респираторе, чтобы выяснить, что происходит. Джерри посмотрел на него, как на сумасшедшего. Словно пошел на встречу с кем-то, а тот появился голым.

Дальгард был недоволен скафандрами. Очевидно, он не представлял себе, как будет снаряжена армия. Дальгард устроил им экскурсию по комнате Н, чувствуя себя крайне нервно.

– Похоже, у нас тут несколько больных обезьян, – сказал он. Некоторые обезьяны пришли в бешенство, увидев скафандры. Они кружились в своих клетках или прятались по углам. Другие смотрели на людей с застывшим выражением на лицах.

– Вы видите клинические признаки, – сказал Дальгард, указывая на обезьяну. – Я уверен, что могу определить, когда обезьяна заболевает. Они стали подавленными, перестали питаться и через день или два умерли.

Джерри захотелось посмотреть на всех обезьян в обезьяннике. Они с капитаном Хейнсом вышли в коридор и стали переходить из комнаты в комнату по всему зданию. Они нашли других обезьян, выглядевших подавленными, с таким же застывшим выражением на лицах. Джаксу и Хейнсу, знавшим толк в обезьянах, не понравилось все здание. Здесь обитало нечто иное, нежели обезьяны и люди.

Нэнси Джакс приготовилась войти внутрь. В фургоне она переоделась в хирургический костюм, пробежала через лужайку и вошла на площадку. Команда поддержки помогла ей одеться. Она собрала несколько коробок со шприцами и вошла вместе с капитаном Стивеном Денни. Они прошли по коридору шлюза и подошли к дальней двери. Она открыла дверь и оказалась в длинном коридоре. Коридор был пуст. Все были в комнате H. Джерри подумал, что его жена похожа на символ Pillsbury – человечка из теста. Костюм был слишком велик для нее и развевался от движения.

Нэнси заметила слизь и выделения на носах некоторых обезьян. Это испугало ее, потому что это было очень похоже на грипп или простуду, при этом не являясь ими. Дэн Дальгард, одетый в респиратор и комбинезон, выбрал для жертвоприношения четырех больных обезьян, выглядевших, по его мнению, самыми больными. Он залез в клетки и сделал обезьянам уколы. Когда они рухнули на землю и заснули, он сделал им вторую порцию уколов, и это остановило их сердца.

Комната была забита людьми в скафандрах. Они продолжали прибывать парами и слонялись без дела. Одним из них был сержант Кертис Клэджес. Он повернулся к кому-то и сказал:

– Ну, это полный Чарли Фокстрот.

Charlie Foxtrot, CF – это код для CF, cluster fuck, что означает «полная катастрофа». Чарли Фокстрот – это армейская операция, превратившаяся в беспорядок, когда люди сталкиваются друг с другом и требуют знать, что происходит.

Нэнси случайно взглянула на сержанта, инстинктивно проверяя его скафандр, и увидела, что на бедре у него дыра. Она коснулась руки сержанта и указала на него, а затем дотянулась до лодыжки, где держала запасную ленту, и заклеила отверстие на скафандре.

Она вытащила из клеток четырех мертвых обезьян, держа их за лапы, и переложила трупы в пластиковые пакеты для биологически опасных грузов. Затем она отнесла сумки к входной двери, где, помимо пакетов, стоял садовый опрыскиватель, полный хлорокса. Она упаковала обезьян в двойные пакеты, опрыскивая каждый пакет отбеливателем, а затем загрузила пакеты в картонные контейнеры для биологической опасности – шляпные коробки – и опрыскала их, чтобы обеззаразить. Наконец, она загрузила каждую шляпную коробку в третий пластиковый пакет и опрыскала его. Она постучала в дверь.

– ЭТО НЭНСИ ДЖАКС. Я ВЫХОЖУ.

Дверь открыл сержант, стоявший с другой стороны, член команды дезинфекции. Он был одет в скафандр Racal, и у него был насос-распылитель, наполненный отбеливателем. Она вошла в шлюз, толкая перед собой «шляпные коробки».

В темноте и под вой их вентиляторов он крикнул ей:

– ПОДНИМИТЕ РУКИ В СТОРОНЫ И МЕДЛЕННО ПОВОРАЧИВАЙТЕСЬ.

Он опрыскивал ее в течение пяти минут, пока шлюз не провонял хлоркой. В шлюзе было прохладно, но запах просачивался сквозь фильтры и вызывал жжение в горле. Сержант опрыскал и мешки. Затем он открыл дверь в зал подготовки, и Нэнси вышла, моргая от яркого света и толкая сумки перед собой.

Команда поддержки сняла с нее скафандр. Она была вся мокрая от пота. Ее хирургическая пижама промокла насквозь. Теперь было очень холодно. Она пробежала через лужайку и в фургоне переоделась в гражданскую одежду.

Тем временем люди сложили пакеты в коробки, погрузили их в рефрижератор, и Нэнси с водителем отправились в Форт-Детрик. Она хотела, чтобы эти обезьяны попали на 4-й уровень и как можно быстрее были вскрыты.

Джерри Джакс насчитал в комнате 65 животных за вычетом тех, которых забрала Нэнси. Джин Джонсон привез из Африки специальный шприц-инъектор. Джерри делал уколы обезьянам с его помощью. Это был шест с гнездом на одном конце. Шприц вставляется в гнездо, шест вводится в клетку и делает укол обезьяне. Кроме того, нужен инструмент, чтобы прижать обезьяну, потому что обезьяны не любят, когда в них вонзаются иглы. Они использовали ручку швабры с мягкой U-образной прокладкой на конце. Капитан Хейнс прижал ручку швабры к обезьяне, чтобы обездвижить ее, а Джерри запустил шест в клетку и вколол ей в бедро двойную дозу кетамина, общего анестетика. Они ходили по комнате от клетки к клетке, вводя наркотик всем обезьянам. Довольно скоро обезьяны в клетках начали терять сознание. Как только обезьяны засыпали, Джерри делал им укол успокоительного под названием «Ромпан», вводившего их в глубокий сон.

Когда все обезьяны заснули, они установили пару столов из нержавеющей стали, а затем, по одной обезьяне за раз, взяли образцы крови у обезьян без сознания и сделали им третью инъекцию, на этот раз смертельного препарата Т-61, средства для эвтаназии. После клинической смерти обезьяны капитан Стив Денни начал вскрытие. С помощью ножниц он взял образцы печени и селезенки и бросил их в пластиковые бутылки. Они упаковали мертвых обезьян, погрузили их в «шляпные коробки» и поставили их вдоль коридора. Тем временем Дэн Дальгард вышел из комнаты и до конца дня оставался в кабинете в передней части здания.

К концу дня все обезьяны в комнате Н были убиты. Позади здания, между деревьями и вниз по склону холма, дети бегали кругами вокруг своего детского сада. Их крики далеко разносились в декабрьском воздухе. Матери и отцы приехали на машинах и забрали их. Команда вышла из горячей зоны парами и стояла на траве, одетая в штатское, бледная, слабая и задумчивая. Вдалеке прожекторы начали освещать памятники и здания Вашингтона. Это был вечер пятницы в конце недели после Дня благодарения, начало спокойного уик-энда, предшествующего Рождеству. Ветер усилился, и по парковке закружились бумажные стаканчики и пустые сигаретные пачки. В больнице неподалеку Джарвис Парди, рабочий из обезьянника, перенесший сердечный приступ, отдыхал с комфортом, его состояние было стабильным.

Вернувшись в Институт, Нэнси Джакс снова не ложилась спать до часу ночи, препарируя обезьян вместе с коллегой по горячей зоне Роном Троттером. Когда они надели скафандры и вошли внутрь, в воздушном шлюзе их ждали пять обезьяньих туш.

На этот раз признаки лихорадки Эбола были очевидны. Нэнси увидела у некоторых животных то, что она описала как «ужасные поражения кишечника», вызванные отслоением слизистой оболочки кишечника. Такое вздутие живота было классическим признаком. Кишечник был разрушен, полностью заполнен несвернувшейся жидкой кровью, и в то же время в мышцах кишечника обезьян кровь массивно сворачивалась. Свертывание крови остановило кровообращение в кишечнике, и клетки в кишечнике умерли, то есть кишечник умер, а затем он наполнился кровью. Мертвые кишки – то, что можно увидеть в разложившейся туше. По словам Нэнси, «казалось, что животные были мертвы в течение трех или четырех дней». Но ведь они были мертвы всего несколько часов. Некоторые обезьяны были так сильно разжижены, что им с Троттером даже не пришлось вскрывать животное: они смогли просто высосать у него образцы печени и селезенки. Некоторые из обезьян, умерших в комнате Н, превратились в кучку жидкости и костей в кожном мешке, смешанную с огромным количеством усиленного вируса.

4 декабря, 7:30, понедельник

Наступил понедельник, холодный и сырой, с усиливающимся ветром, который принес запах снега с неба цвета простой углеродистой стали. В торговых центрах вокруг Вашингтона были развешаны рождественские гирлянды. Автостоянки были пусты, но позже днем они заполнялись машинами, а в торговые центры стекались родители и дети, которые выстраивались в очередь, чтобы увидеть Санта-Клаусов. Дэн Дальгард ехал к обезьяннику – еще один поток в море утреннего движения.

Он свернул на стоянку. Подойдя ближе к зданию, он увидел человека в белом комбинезоне «Тайвек», стоявшего у входной двери возле камфарного дерева. Это был один из смотрителей обезьян. Дальгард был в ярости. Он велел им не выходить из здания в маске или защитном костюме. Он выскочил из машины, захлопнул дверцу и поспешил через парковку. Подойдя ближе, он узнал в нем человека, которого мы назовем Милтон Франтиг. Франтиг стоял, согнувшись и уперев руки в колени. Он, казалось, не замечал Дальгарда – он смотрел на траву. Внезапно тело Франтига содрогнулось, и изо рта хлынула жидкость. Его рвало снова и снова, и звук разносился по всей парковке.

Человек упал

Наблюдая, как Франтига выворачивает наизнанку на лужайке, Дэн Дальгард чувствовал себя, по его словам, «до смерти напуганным». Сейчас, возможно, впервые, на него нахлынул абсолютный ужас кризиса в обезьяннике. Милтон Франтиг согнулся пополам, задыхаясь и захлебываясь. Когда рвота утихла, Дальгард помог ему выпрямиться, отвел в дом и уложил на кушетку. Теперь больны были двое – Джарвис Парди все еще лежал в больнице, оправляясь от сердечного приступа. Милтону Франтигу было 50 лет. У него был хриплый кашель, хотя он и не курил. Он работал с обезьянами и Дальгардом в «Хэзлтоне» более 25 лет. Дальгард хорошо знал этого человека и любил его. Он был потрясен, ему стало плохо от страха и вины. Возможно, мне следовало эвакуировать здание на прошлой неделе. Ставил ли я интересы обезьян выше интересов людей?

Милтон Франтиг был бледен, дрожал и чувствовал слабость. У него появились сухие рвотные спазмы. Дальгард нашел для него пластиковое ведро. Между приступами рвоты, прерываемыми кашлем, Франтиг извинился за то, что покинул здание в комбинезоне. Он сказал, что как раз надевал респиратор, чтобы войти в обезьянник, когда его начало тошнить. Возможно, дурной запах в здании вызвал у него тошноту, потому что обезьянник убирался не так регулярно, как обычно. Он чувствовал, что его вот-вот вырвет, но не мог найти ведра или чего-нибудь еще, во что можно было бы блевать, и все происходило так быстро, что он не успевал добраться до туалета и поэтому выбежал на улицу.

Дальгард хотел измерить температуру Франтига, но никто не мог найти термометр, который бы не использовался у обезьян. Он послал Билла Вольта в аптеку, чтобы тот купил. Когда он вернулся, они обнаружили, что у Франтига температура 101 градус (38,3 по Цельсию). Билл Вольт кружился по комнате, почти дрожа от страха. Вольту было не очень хорошо – он «почти оцепенел от ужаса», как позже вспоминал Дальгард, но это ничем не отличалось от того, что чувствовал Дальгард.

Милтон Франтиг оставался самым спокойным человеком в комнате. В отличие от Дальгарда и Вольта, он не казался испуганным. Он был набожным христианином и спокойно говорил другим о своем спасении. Если Господь счел нужным забрать его к себе с обезьяньей болезнью, он был готов. Он помолился немного, вспоминая свои любимые места в Библии, и его сухие позывы утихли. Вскоре он уже спокойно отдыхал на диване и сказал, что чувствует себя немного лучше.

– Я хочу, чтобы вы оставались здесь, – сказал ему Дальгард. – Не выходите из здания.

Он сел в машину и со всех ног помчался к офису «Хэзлтон Вашингтон» на Лисберг-Пайк. Поездка заняла немного времени, и к тому времени, когда он добрался до места, он уже принял решение: обезьянник должен быть эвакуирован. Немедленно.

В здании работали четверо рабочих, и двое из них теперь должны были находиться в больнице. У одного были проблемы с сердцем, а теперь у другого жар и рвота. Из того, что Дальгард знал о вирусе Эбола, любой из этих симптомов мог быть признаком инфекции. Они делали покупки в торговых центрах, навещали друзей и обедали в ресторанах. Дальгард подумал, что они, вероятно, занимались сексом со своими женами. Он даже не хотел думать о последствиях.

Прибыв в «Хэзлтон Вашингтон», он сразу направился в кабинет генерального директора. Он намеревался проинформировать его о ситуации и получить разрешение на эвакуацию обезьянника.

– У нас двое больных парней, – сказал Дальгард. Он начал рассказывать, что случилось. Он не смог сдержаться и заплакал. Пытаясь взять себя в руки, он сказал:

– Я рекомендую всю операцию закрыть и передать армии. Эта проклятая болезнь у нас с октября, не было ни одной жертвы, и вдруг у нас заболели два человека, один уже в больнице, другой скоро там окажется. Я думал, что, если бы существовал реальный риск для людей, мы бы уже что-то увидели. Мы слишком долго играли с огнем.

Генеральный директор посочувствовал Дальгарду и согласился с ним, что обезьянник должен быть эвакуирован и закрыт. Затем, сдерживая слезы, Дальгард поспешил в свой кабинет, где его уже ждала группа чиновников из CDC. Он чувствовал, что давление никогда не ослабнет. Сотрудники CDC прибыли в «Хэзлтон», чтобы пронаблюдать за всеми сотрудниками «Хэзлтона», подвергшимися воздействию вируса. Дальгард рассказал им о том, что только что произошло в обезьяннике, о человеке, которого вырвало. Он сказал:

– Я рекомендовал эвакуировать объект. Я считаю, что здание и обезьян следует передать людям из USAMRIID, у которых есть оборудование и персонал, чтобы безопасно справиться с ситуацией.

Люди из CDC слушали и не возражали.

Затем встал вопрос, что делать с Милтоном Франтигом, который все еще лежал на кушетке, подчиняясь приказу Дальгарда не двигаться. Поскольку CDC отвечал за человеческие аспекты вспышки, то он отвечал и за Франтига, и CDC хотел, чтобы его доставили в больницу Фэрфакс внутри Вашингтонской кольцевой дороги.

Было уже 9:20 утра. Дальгард сидел у себя в кабинете и из кожи вон лез, пытаясь справиться с кризисом по телефону. Он позвонил Си Джею Питерсу в Форт-Детрик и сказал, что у него заболел смотритель обезьян. Сухим, спокойным голосом, теперь уже без малейшего намека на недавние слезы, он сказал Питерсу:

– У вас есть разрешение считать, что объект и все животные находятся в ведении USAMRIID.

Полковник Си Джей Питерс с некоторым недоверием отнесся к фразе «ответственность USAMRIID”. Это подразумевало, что если что-то пойдет не так и погибнут люди, то армию могут привлечь к ответственности и на нее могут подать в суд. Он хотел взять здание под свой контроль и очистить его, но не хотел судебных исков. Поэтому он сказал Дальгарду, что безопасность его людей и безопасность широкой публики для него – задача первостепенной важности, но что он должен прояснить это со своим командованием. Он сказал, что вернется к Дальгарду как можно скорее.

Потом они поговорили о больном, и Си Джей узнал, что его везут в больницу Фэрфакса. Это его очень встревожило. Он чувствовал, что следует предположить, что этот парень заразился лихорадкой Эбола – и его действительно хотят привезти в общественную больницу? Посмотрите, что Эбола сделала в больницах Африки. Си Джей считал, что этому человеку самое место в больнице Института.

Закончив разговор с Дальгардом, Си Джей Питерс позвонил Джо Маккормику, отвечавшему за работу CDC, чтобы попробовать убедить его передать больного армии. Он сказал Маккормику что-то вроде:

– Я знаю, что вы думаете, будто хирургическая маска и халат – это все, что нужно, чтобы справиться с больным Эболой, но я думаю, что вам нужен более высокий уровень сдерживания.

И он предложил забрать больного в армейской машине скорой помощи – поместить его в армейский биоконтейнер – и отвезти его в армейские помещения в Институте. Отправить его в армейскую больницу.

Питерс вспоминает, что Маккормик сказал ему что-то вроде:

– Парень нужен мне в больнице Фэрфакса.

– Хорошо, я считаю так, а вы, Джо, считаете этак, и мы не согласны друг с другом. Тем не менее: что будет с медицинским персоналом в больнице Фэрфакс или с вами, Джо, если вирус Эбола попадет в эту больницу?

Маккормик не отступал от своего решения: он был лицом к лицу с Эболой в Африке, и он не заболел. Несколько дней он работал в грязной хижине, измазанной кровью от лихорадки Эбола, стоя на коленях среди людей, которые падали и истекали кровью. Чтобы справиться с Эболой, скафандр не нужен. Квалифицированные медсестры в хорошей больнице могут с ней справиться. Парень направлялся в больницу Фэрфакса. Питерс, несмотря на сильную неприязнь к Маккормику, восхищался им за то, что он принимает жесткие решения в очень сложной ситуации.

К этому моменту к обезьяннику прибыл фургон телевизионных новостей с четвертого канала в Вашингтоне. Рабочие смотрели сквозь занавески на фургон, и когда репортер подошел к двери и нажал кнопку звонка, никто не ответил. Дальгард дал им понять, что никто не должен разговаривать с прессой. Как раз в этот момент приехала скорая помощь из больницы Фэрфакс, чтобы забрать Франтига. Четвертый канал не мог выбрать времени лучше. Команда журналистов включила лампы и начала снимать происходящее. Дверь обезьянника распахнулась, и из нее, спотыкаясь, вышел Милтон Франтиг, все еще одетый в защитный комбинезон и выглядевший смущенным. Он подошел к машине скорой помощи, медики открыли задние дверцы машины, и Франтиг сам забрался в нее и лег на каталку. Они захлопнули дверцы и улетели, а Четвертый канал последовал за ними. Через несколько минут скорая помощь и журналисты въехали в больницу Фэрфакса. Франтига поместили в изолятор, куда входили только врачи и медсестры в резиновых перчатках, халатах и хирургических масках. Он сказал, что чувствует себя лучше. Он молился Господу и немного смотрел телевизор.

Ситуация в обезьяннике стала невыносимой для оставшихся рабочих. Они видели людей в скафандрах, они видели, как их коллега блевал на траву, они видели, как Четвертый канал преследовал машину скорой помощи. Они покинули здание в большой спешке, заперев его за собой.

В здании были 450 обезьян, и их крики и улюлюканье раздавались в пустых коридорах. Было одиннадцать часов утра. Налетел и закончился снежный шквал. Становилось все холоднее. В обезьяннике вентиляционное оборудование вышло из строя окончательно. Температура воздуха в здании поднялась выше 35 градусов, и помещение стало душным, пахучим, наполненным криками обезьян. Животные проголодались, потому что их не накормили утренним печеньем. Тут и там, в комнатах по всему зданию, некоторые животные смотрели остекленевшими глазами на маскоподобных мордах, и у некоторых из них из отверстий текла кровь, падая на металлические поддоны под клетками… кап, кап, кап.

Понедельник, 10:30

91-танго

Дэн Дальгард чувствовал, что теряет контроль над происходящим. Он созвонился со всеми старшими менеджерами своей компании и проинформировал их о ситуации – двое сотрудников больны, и у одного из них, возможно, Эбола – и сообщил менеджерам, что предложил передать обезьянник армии. Они одобрили его действия, но заявили, что хотят, чтобы устное соглашение с армией было оформлено в письменном виде. Кроме того, они хотели, чтобы армия согласилась взять на себя юридическую ответственность за здание.

Затем Дальгард позвонил Си Джею Питерсу и попросил, чтобы армия взяла на себя ответственность за любую ситуацию, которая возникнет после того, как армия возьмет ситуацию в свои руки. Си Джей категорически отверг это предложение. Он видел необходимость в ясности, скорости и отсутствии адвокатов. Он чувствовал, что вспышка достигла такого размаха, что необходимо было принять решение. Дальгард согласился отправить ему по факсу простое письмо о передаче обезьян армии. Они немного поговорили, и Си Джей отнес письмо в кабинет генерала Филипа Расселла. Они с генералом внимательно изучили письмо, но не пожелали показать его ни одному армейскому адвокату. Рассел сказал:

– Мы должны убедить юристов в правильности пути.

Они подписали письмо, отправили его по факсу Дальгарду, и обезьянник перешел в руки армии.

Джерри Джаксу предстояло привести в обезьянник гораздо более многочисленную группу биологической опасности. Количество животных, с которыми нужно было иметь дело, было ошеломляющим. Его войска были не проверены, а сам он никогда не был в бою. Он не знал, не мог знать, как он или его люди будут действовать в ситуации хаоса, включающей сильный страх неприятной смерти.

Джерри был командиром 91-танго в Институте. Армейские зоотехники классифицируются как 91-т, что на армейском жаргоне становится 91-танго. Младшие 91-танго – восемнадцатилетние рядовые. Пока скорая везла Милтона Франтига в больницу, Джерри созвал совещание своих 91-танго и гражданского персонала в конференц-зале Института. Хотя большинство солдат были молоды и опыт работы в костюме биозащиты у них был небольшой, но гражданские были старше, и некоторые из них были специалистами уровня 4, ежедневно носившими Chemturion. В комнате было тесно, и люди сидели на полу.

– Вирус – это Эбола или эболоподобный агент, – сказал он им. – Мы будем иметь дело с большим количеством крови. И мы будем обращаться с острыми инструментами. Мы будем использовать одноразовые биоизоляционные костюмы.

Пока он говорил, в комнате было тихо. Он не упомянул, что человек пострадал, потому что не знал об этом – Си Джей Питерс не сказал ему. До поры до времени Питерс хранил молчание по поводу развития событий.

Джерри сказал своим людям:

– Нам нужны добровольцы. Есть ли в этой комнате кто-нибудь, кто не хочет идти? Заставлять вас мы не можем.

Никто не отказался, и Джерри оглядел комнату и выбрал своих людей.

– Да, он идет, она идет, и да, ты идешь.

В толпе была сержант по фамилии Свидерски, и Джерри решил, что она не может пойти, потому что беременна. Эбола особенно пагубна для беременных женщин.

Ни одна боевая единица в армии не могла справиться с этой работой. Не будет никакой платы за риск, как это бывает в зоне военных действий. У армии есть теория относительно биологических скафандров. Теория гласит, что работа в скафандре не опасна, поскольку скафандр защищает. Черт возьми, если бы работать с горячими агентами пришлось без скафандра, то это была бы опасная работа. Рядовые получат свое обычное жалованье – $7 в час. Джерри сказал им, что они не должны обсуждать операцию ни с кем, даже с членами своих семей.

– Если у вас есть склонность к клаустрофобии, подумайте об этом сейчас, – сказал он. Он велел им надеть гражданскую одежду и явиться на погрузочную площадку Института в пять часов утра следующего дня.

4–5 декабря,

Понедельник – вторник

Солдаты почти не спали в ту ночь, и Джин Джонсон тоже. Он боялся за «мелких», как он их называл. С горячими агентами была связана изрядная доля его страхов. Однажды в Заире он проткнул себя окровавленной иглой, когда брал кровь у мыши. Имелись все основания полагать, что мышонок был горячим, поэтому его доставили по воздуху в Институт и посадили в Тюрягу на 30 дней. «Это была невеселая поездка, – как он выразился. – Они обращались со мной так, словно я вот-вот умру. Они не дали мне ножницы, чтобы подстричь бороду, потому что думали, что я покончу с собой. И они запирали меня на ночь». В пещере Китум, когда он в скафандре препарировал животных, то трижды порезался окровавленными инструментами. Трижды его скафандр был проколот, а кожа разорвана и измазана кровью животных. Он считал, что ему повезло не подцепить в пещере Китум марбургский вирус или еще что-нибудь. Побывав так близко от опасности, он очень боялся того, что вторглось в обезьянник.

Джонсон жил в рассыпающемся доме на склоне горы Катоктин. Большую часть ночи он просидел в своем кабинете, размышляя о процедурах. Каждое движение тела в горячей зоне должно контролироваться и планироваться. Он сказал себе: «Как именно вирус может до тебя добраться? Добраться он может через руки. Руки – это слабое место. Прежде всего нужно следить за руками».

Он сел в мягкое кресло, поднял руку и стал ее изучать. Четыре пальца и противопоставленный большой палец. Точь-в-точь как у обезьяны. За исключением того, что она была подключена к человеческому мозгу. И ее можно закрыть и экранировать с помощью технологии. Отделить человеческую руку от природы можно скафандром.

Джонсон встал и начал делать руками какие-то движения в воздухе. Вот он делает обезьяне укол. Теперь он несет обезьяну к столу. Кладет ее на стол. Он в горячей зоне. Он вскрывает обезьяну и опускает руки в кровавое озеро усиленного горячего агента. Его руки покрыты тремя слоями резины, а сверху измазаны кровью и горячим агентом.

Он остановился и сделал несколько пометок на бумаге. Затем он вернулся к своей воображаемой горячей зоне. Он ввел в обезьяну ножницы и вырезал часть селезенки, а затем протянул кому-то. Где бы мог стоять этот человек? Позади него? Теперь он представил себе, что держит в руке иглу. Ладно, у меня в руке иголка. Это смертельно опасный предмет. Я держу его в правой руке, если я правша. Поэтому мой коллега должен стоять слева от меня, подальше от иглы. Теперь руки моего коллеги. Что будут делать руки моего коллеги? Что будут делать руки каждого? К раннему утру он исписал уже много страниц заметок. Это был сценарий биологически опасной операции.

Джерри Джакс ушел из дома в четыре часа утра, когда Нэнси еще спала. Он встретил Джина Джонсона на погрузочной площадке, где они обсуждали сценарий Джина. Джерри запомнил его. Тем временем начали появляться члены команды, солдаты из подразделения Джерри. Многие из них пришли пешком, выйдя из своих казарм. Они стояли вокруг, ожидая приказаний. Было совершенно темно, и площадку освещали только прожекторы. Джерри решил применить в здании систему напарников и начал решать, кто с кем будет работать в паре. На листке бумаги он набросал список пар и записал порядок входа, последовательность, в которой они должны были войти в здание. Он встал перед ними и прочитал список, и они сели в свои машины – белый рефрижератор, пару пассажирских фургонов без опознавательных знаков, пикап без опознавательных знаков, белую машину скорой помощи с надувными носилками и несколько гражданских машин – и направились в Рестон. Они снова оказались в пробке в час пик, окруженные полусонными яппи в костюмах, которые прихлебывали кофе из пенопластовых чашек и слушали отчеты о дорожном движении и легкий рок-н-ролл.

Когда все машины подъехали к задней части обезьянника, команды собрались на лужайке, и Джин Джонсон попросил их внимания. Его глаза были запавшими и темными, что говорило о том, что он не спал несколько дней.

– Мы здесь не в игрушки играем, – сказал он. – Все по-настоящему. Вспышка вируса 4-го уровня безопасности – это не учения. Есть кое-что, о чем я хочу, чтобы вы все знали. Есть вероятность, что произошла передача этого вируса человеку. Есть два человека, заболевших и госпитализированных. Оба они – смотрители за животными, работавшие в этом здании. Есть один парень, о котором мы особенно беспокоимся. Вчера утром ему стало плохо. Его вырвало, и поднялась высокая температура. Сейчас он находится в больнице. Мы не знаем, заразился ли он Эболой. Я хочу, чтобы вы поняли, что его не укусило животное, и он не порезался и не укололся иглой. Так что если у него Эбола, то есть вероятность, что он заразился ею воздушно-капельным путем.

Джерри Джакс слушал эту речь с нарастающим чувством ужаса. Он не знал, что этот человек заболел! Никто не говорил ему об этом! Теперь у него было предчувствие, что будут жертвы.

Был холодный серый день. Деревья позади обезьянника облетели, и мертвые листья шуршали по лужайке. В детском саду, расположенном ниже по склону холма, родители высаживали из машин детей, и дети качались на качелях. Джин Джонсон продолжил свою речь.

– Каждый должен исходить из предположения, что вирус Эбола может передаваться воздушно-капельным путем.

Его взгляд остановился на рядовой первого класса Николь Берке. Она была очень красива, длинные светлые волосы, 18 лет. И он подумал: «Кто она? Я никогда ее раньше не видел. Должно быть, одна из людей Джерри. Они просто дети, они не знают, с чем им придется столкнуться».

– Вы должны в точности следовать инструкциям, – продолжал он. – Если у вас есть какие-то вопросы, вы должны их задать.

Джерри встал и сказал им:

– Нет вопросов слишком глупых. Если у вас есть вопрос, спрашивайте.

Рядовая Николь Берке гадала, удастся ли ей войти в здание.

– Как долго мы будем этим заниматься, сэр? – спросила она.

– Пока обезьяны не сдохнут, – ответил он. – Там 450 обезьян.

«О боже, – подумала она. – 450 обезьян – это займет целую вечность».

Вопросов было немного. Люди были напряжены, молчаливы, обращены внутрь себя. Джерри Джакс вошел в комнату для подготовки, и команда поддержки помогла ему надеть скафандр. На его голову надели шлем-пузырь, и его воздуходувки заревели. Он сказал командам, что увидит их внутри, и вместе со своим напарником, сержантом Томасом Аменом, вошел в шлюз. Дверь за ними закрылась, и они остались в темноте. Они ощупью прошли по темному коридору шлюза, открыли дальнюю дверь и перешли на горячую сторону.

Помещение было разгромлено. В нем не убирались уже много дней. Рабочие покинули его в большой спешке. По всему полу были разбросаны обезьяньи лепешки, повсюду валялись бумаги, а в кабинетах стояли перевернутые стулья. Все выглядело так, будто люди сбежали отсюда. Джерри и сержант начали осматривать здание. Они двигались медленно и осторожно в своих скафандрах, словно водолазы, работающие на большой глубине. Джерри очутился в маленьком коридоре, ведущем в другие помещения. Он увидел комнату, полную обезьян, и все животные смотрели на него. 70 пар обезьяньих глаз уставились на пару человеческих глаз в скафандре – и животные начали бесноваться. Они были голодны и надеялись, что их накормят. Они разгромили комнату. Даже запертая в клетках обезьянка действительно может напакостить в комнате. Они разбрасывали свои галеты по всему помещению и пальцами размазывали по стенам свой помет. Стены до самого потолка были испещрены обезьяньими письменами. Это было загадочное послание человеческой расе, исходившее из души приматов.

Джерри и сержант нашли несколько мешков обезьяньего печенья, зашли в каждую комнату в здании и накормили обезьян. Животные скоро умрут, но Джерри не хотел, чтобы они страдали больше необходимого. Пока он кормил их, он осматривал их на предмет признаков лихорадки Эбола. Во многих комнатах он находил животных, которые казались тусклыми и вялыми. У некоторых из них были сопливые носы, а вокруг ноздрей – что-то вроде забрызганной кровью зеленой корки. Он увидел лужи крови на поддонах под некоторыми клетками. Это зрелище глубоко взволновало его, потому что оно говорило о том, что агент захватил все здание. Он видел, как некоторые животные кашляли и чихали, как будто у них был грипп. Он подумал, что видит мутантную форму лихорадки Эбола – своего рода грипп, передающийся воздушно-капельным путем. Он отшатнулся от этой мысли и попытался отвлечься от нее, потому что думать об этом было слишком страшно. Эпидемию такого «гриппа» невозможно себе представить, как нельзя представить себе ядерную войну. Слой конденсата оседал изнутри его пластикового шлема-пузыря, мешая ясно видеть обезьян. Но он слышал их крики, доносившиеся издалека и смешивающиеся с шумом вентиляторов. До сих пор он не испытывал ни клаустрофобии, ни паники. Он не собирался теряться.

Несколько членов команды провели следующие полчаса в комнате для подготовки. Они вынимали шприцы из стерильной упаковки и вставляли в каждый шприц по игле. Теперь шприцы были готовы к наполнению наркотиками.

В нескольких футах от солдат капитан Марк Хейнс начал одеваться. Пока группа поддержки одевала его, он произнес речь. Он хотел, чтобы солдаты, следуя за ним, помнили о некоторых вещах. Он сказал:

– Вы собираетесь усыпить целое здание, полное животных. Это не очень веселая операция. Не привязывайтесь к животным. Они все равно умрут. Им всем придется уйти, всем до единого. Не думайте об этом, как об убийстве чего-то. Думайте об этом, как способе остановить вирус, не позволяя ему попасть куда-либо еще. Не играйте с обезьянами. Я не хочу слышать смех и шутки вокруг животных. Я могу быть жестким. Помните кредо ветеринара: у вас есть ответственность перед животными, и у вас есть ответственность перед наукой. Эти животные отдали свои жизни науке. Они были втянуты в это дело, и это не их вина. Они не имели к этому никакого отношения. Следите за своими напарниками. Не передавайте использованную иглу другому человеку. Игла, с которой снимают колпачок, должна сразу попасть в животное. Использованный шприц кладите в контейнер для острых предметов. Если устанете, скажите своему начальнику, и мы вас выпустим.

Он отвернулся от них и вошел внутрь вместе со своим напарником.

– Кто следующий? – спросил Джин Джонсон, читая список: – Годвин! Ты следующая.

Рядовая первого класса по имени Шарлотта Годвин поспешила к фургону, забралась внутрь, сняла с себя всю одежду, надела хирургический костюм, носки, кроссовки и шапочку для волос. В фургоне было ужасно холодно. Она смущалась и чувствовала себя уязвимой.

В комнате подготовки ее начали переодевать. Кто-то сказал ей:

– Ты какая-то маленькая. У нас есть специальный костюм для тебя.

Он не был специальным. Это был большой костюм, рассчитанный на крупного мужчину, а она была не больше 150 см ростом. Он висел вокруг нее, как мешок. Команда поддержки уже обматывала ее, накручивая коричневую липкую ленту на лодыжки и запястья, и включились вентиляторы.

Армейский фотограф сделал несколько снимков для отчета, и когда вспышка погасла, она подумала: «Боже, я ношу шапочку для волос. Это клоунская шапочка. Шапка клоуна. Волос на фото будет не видно, а скафандр мне слишком велик. Я в нем выгляжу толстой. Повезло выглядеть как придурок на отчетных фото».

Шатаясь, она вошла в серую зону, неся коробки с припасами, почувствовала мощный выброс адреналина и задумалась. «Я слишком молода, чтобы иметь дело с этим». Ей было 18. Потом она почувствовала запах. Через фильтры просачивался очень неприятный запах. Ее напарник постучал в дальнюю дверь, и они вошли. Рябь на лицевой панели ее головного пузыря искажала вид, словно она находилась в доме из зеркал. Внутрь скафандра проникал невыносимый запах обезьяны. Было слишком тихо, а обезьянники – не тихие места. Тишина беспокоила ее даже больше, чем запах или жара.

Дверь распахнулась, и появился полковник Джакс.

– НАЧИНАЙТЕ ЗАРЯЖАТЬ ШПРИЦЫ, – сказал он. – ДВОЙНАЯ ДОЗА КЕТАМИНА.

– Да, СЭР, – ответила она.

– МЫ С СЕРЖАНТОМ ЗАЙМЕМСЯ ЭТИМИ ОБЕЗЬЯНАМИ, – сказал Джакс.

Шарлотта начала наполнять шприцы кетамином, анестетиком. Джерри Джакс принес заряженный шприц в обезьянник и вставил его в гнездо шестового шприца. Сержант сунул ручку швабры в клетку и придавил обезьяну. Потом Джерри открыл дверцу клетки. Внимательно наблюдая за обезьяной, чтобы убедиться, что она не пытается броситься на него, он просунул шприц в открытую дверь и сделал обезьяне инъекцию анестетика, а затем вытащил шприц и захлопнул дверь. Это дело было самым опасным из-за открытой двери. Животное могло напасть или попытаться убежать. Джерри и сержант ходили от клетки к клетке, и обезьяны начали засыпать под наркозом.

В комнатах стояли двойные ряды обезьяньих клеток. Нижний ряд был почти у самого пола, и в нем было темно. Джерри пришлось опуститься на колени, чтобы заглянуть внутрь. Он почти ничего не видел сквозь пузырь в голове. Колени ужасно ныли. Он открывал дверцу клетки, и сержант вставлял в нее ручку швабры. Обезьяна начинает шарить вокруг, пытаясь убежать, и сержант говорит: «ХОРОШО, Я ПОЙМАЛ ЕЕ, ОНА ПРИЖАТА К СТЕНЕ». Джерри пододвигал шприц к обезьяне, направляя иглу в бедро. Раздавались крики и дикий шум, обезьяна кричала «Кра! Кра!» – и игла вонзалась в нее. Это оказалось одной из самых трудных вещей, которые он когда-либо делал за всю свою карьеру ветеринара.

Еще несколько членов команды вошли в здание. Джерри собрал их в коридоре и сказал им:

– ПРЕРЫВАЙТЕСЬ КАЖДЫЕ ПЯТЬ ИЛИ ДЕСЯТЬ МИНУТ И ПРОВЕРЯЙТЕ КОСТЮМ НАПАРНИКА НА НАЛИЧИЕ РАЗРЫВОВ. БУДЬТЕ ОЧЕНЬ ОСТОРОЖНЫ. ОБЯЗАТЕЛЬНО ДЕЛАЙТЕ ПЕРЕРЫВЫ НА ОТДЫХ. Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ВЫ ОТДЫХАЛИ ПО ДЕСЯТЬ МИНУТ КАЖДЫЙ ЧАС. КОГДА ВЫ УСТАЕТЕ, ВЫ СТАНОВИТЕСЬ БЕСПЕЧНЫМИ.

Каждый раз, когда он заглядывал в обезьянник, то видел комнату, полную глаз, смотрящих на него. Некоторые обезьяны гремели клетками, и по комнате катилась волна шума.

Джерри решил устроить кровавую зону в маленькой комнатке у фасада здания, прямо рядом с офисами. В этой зоне был душ со сливным отверстием в полу. Они могли использовать дренажное отверстие для смывания крови и для промывания предметов отбеливателем. Каждый раз, когда кровь стекала в канализацию, ее заливали отбеливателем – им не хотелось, чтобы эта штука попала в канализацию Рестона. Они нашли металлический смотровой стол на колесиках и вкатили его в кровавую зону. Джерри разделил людей на подгруппы: бригада кровопускания (для работы за столом кровопускания), бригада эвтаназии (для умерщвления обезьян) и бригада некропсии (для вскрытия обезьян, взятия образцов и упаковки трупов в пакеты биологической опасности).

Они запустили сборочную линию. Примерно каждые пять минут Джерри Джакс выносил из комнаты обезьяну без сознания и шел по коридорам к месту кровопускания, держа животное со скрученными за спиной руками. Он положит его на стол, а затем капитан Хейнс, «зеленый берет», вставит иглу в бедро животного и вытянет много крови в различные трубки. Затем он передаст бесчувственное животное майору Нейту Пауэллу и сделает ему инъекцию Т-61, средства для эвтаназии. Он вонзит иглу прямо в сердце. Когда животное будет явно мертво, он передаст его капитану Стиву Денни, который сделает вскрытие. Капитан Денни вскрывал животных ножницами и вырезал части печени и селезенки. Печень у этих животных была серая, разрушенная, неприятного вида.

Рядовая Шарлотта Годвин стояла рядом с капитаном Денни и подавала ему инструменты. Ей показалось, что он нервничает в скафандре. Он вытащил из обезьяны селезенку. Испещренная белыми пятнами, твердая, как камень, это была биологическая бомба, заряженная горячим веществом. Через некоторое время он передал ей ножницы и дал ей возможность вскрыть обезьяну. Это напугало ее и заставило сильно спешить. Она делала горячую некропсию на уровне 4, возможно, самую опасную работу в скафандре. Это был полет на ракете, и он взволновал ее. Ее руки работали на расстоянии мембраны от смерти, которая была бы хуже любой смерти в бою. Она поймала себя на том, что спешит закончить работу. Она заметила, что глаза обезьяны открыты. Как будто обезьяна смотрела на нее, пока она работала. Ей хотелось протянуть руку и закрыть глаза обезьяны. «Неужели мое лицо – последнее, что они видят?» – думала она.

Вторник, ранний вечер

Внутри

День подходил к концу, и у некоторых садились батареи скафандров. Они поняли, что дневной свет начинает угасать, по тому, что некоторые окна в конце коридоров темнели. Джерри Джакс время от времени заставлял людей отдыхать. Они сидели на полу с пустыми лицами, измученные, или загружали шприцы наркотиками. Тем временем Джерри переходил от одного человека к другому, пытаясь определить степень истощения.

– КАК У ТЕБЯ ДЕЛА? ТЫ УСТАЛ? ТЫ ХОЧЕШЬ ВЫЙТИ?

Никто не хотел выходить на улицу.

Команда внутри здания поддерживала радиосвязь с Джином Джонсоном снаружи здания. Он снабдил их ручными коротковолновыми радиоприемниками, работающими на военной частоте. Он не давал им обычные рации, потому что не хотел, чтобы кто-нибудь слушал их разговор, особенно средства массовой информации, которые могли бы записать эту болтовню на пленку. Казалось маловероятным, что кто-то может подслушать эту волну.

Со скафандром одной из солдат что-то случилось. Она была специалистом по имени Ронда Уильямс. Вентилятор отключился, и скафандр начал обмякать, пока не прилип к потному комбинезону, и она почувствовала, как вокруг нее пополз загрязненный воздух.

– У меня кончается воздух! – крикнула она. Она продолжала работать. Она не могла оставить свой пост. У нее садилась батарейка. Она обнаружила, что у нее нет запасного аккумулятора на поясе. Все остальные использовали запасные батарейки.

Когда Ронда объявила, что у нее кончается воздух, это вызвало переполох. Джерри хотел эвакуировать ее из здания. Он побежал по коридору к двери шлюза, где стоял солдат с коротковолновым радиоприемником. Джерри схватил рацию и вызвал Джина Джонсона, крича через шлем: «У НАС ТУТ ДАМА, У КОТОРОЙ САДИТСЯ БАТАРЕЯ».

– Нам нужно достать батарейку и отправить ее с кем-нибудь, – ответил Джин. – Вы можете подождать?

– НЕТ, ОНА СЕЙЧАС ВЫЙДЕТ. ОНА ТЕРЯЕТ ВОЗДУХ, – сказал Джерри.

Внезапно солдат у двери сказал Джерри, что у него есть лишняя батарея. Джерри сказал по рации:

– Подождите, у нас есть запасная.

Солдат побежал по коридору к Ронде, улыбнулся ей и сказал: «ВОТ ВАША БАТАРЕЯ».

Люди начали смеяться. Он пристегнул батарею к поясу Ронды. Она подумала: «О боже, они собираются отключить мою старую батарею, это остановит мои воздуходувки». Она сказала:

– ПОДОЖДИТЕ! У МЕНЯ СЕЙЧАС ЗАКОНЧИТСЯ ВОЗДУХ!

– НЕ ВОЛНУЙТЕСЬ. ЭТО ВСЕГО НА СЕКУНДУ, ПОКА МЫ ЕЕ ПЕРЕКЛЮЧАЕМ, – сказал он. Ронда была взволнована и готова была уйти. Она гадала, не подхватила ли вирус в тот момент, когда давление воздуха упало. Джерри решил отослать ее с Шарлоттой Годвин, которая, похоже, уже начала уставать. По радио он сказал Джину:

– У МЕНЯ ВЫХОДЯТ ДВОЕ.

На стороне Джина началась почти паника. Только что появился телевизионный фургон. Джин пришел в ужас. Он не хотел, чтобы камеры заработали в тот момент, когда из здания извлекут двух женщин в скафандрах.

– Нас заблокировали, – сказал он Джерри. – Мы не можем их вывести. У нас тут телекамеры.

– Я ВЫПУЩУ ИХ, – сказал Джерри.

– Ладно. Выпускайте, – сказал Джин. – Мы покажем это камерам.

Джерри постучал в дверь серого помещения, и дезинфектор открыл ее. Он был сержантом. На нем был скафандр. В руках он держал насос-распылитель, наполненный отбеливателем, и фонарик. Ронда и Шарлотта вошли в серую зону, и сержант велел им вытянуть руки по швам. Он провел фонариком по их скафандрам, проверяя, нет ли повреждений или протечек.

Ронда заметила, что у него какое-то странное выражение лица.

– У ВАС ДЫРА В СКАФАНДРЕ, – сказал он.

«Я знала, что это случится», – подумала она.

– КАК ВЫ ЕЕ ПОЛУЧИЛИ? – спросил он.

– Я НЕ ЗНАЮ!

Он заклеил дыру куском скотча. Затем он обмыл обоих женщин хлоркой, обрызгав их с ног до головы, и постучал в дверь, ведущую в помещение для подготовки. Кто-то открыл ее, и они вышли. Команда поддержки немедленно открыла их головные пузыри и сняла скафандры. Костюмы под одеждой промокли от пота. Они начали дрожать.

– У входа стоит фургон телевизионных новостей, – сказал Джин.

– У меня была дыра в костюме, – сказала ему Ронда. – Я что, подхватила вирус?

– Нет. Давления скафандра хватило, чтобы защищать вас все это время. – Он поспешил вывести их на улицу. – Залезайте в фургон и ложитесь, – сказал он. – Если кто-нибудь будет задавать вам вопросы, держите язык за зубами.

Они не могли найти свою одежду в фургоне. Они завернулись в какие-то пальто, чтобы согреться, и легли на сиденья, подальше от посторонних глаз.

Телевизионщики припарковали свой фургон у входа в обезьянник, и репортер, сопровождаемый оператором, начал рыскать вокруг. Репортер постучал в парадную дверь и позвонил – ответа не последовало. Он заглянул в передние окна – шторы были задернуты, и он ничего не видел. Ну, там ничего и не происходило. Там было пусто. Он и оператор не заметили белых машин, припаркованных за зданием, а если и заметили, то это не показалось им интересным. Здесь ничего не происходило.

Телевизионщики вернулись к своему фургону и посидели в нем некоторое время, надеясь, что кто-нибудь придет или что кто-нибудь появится, чтобы у них появилось несколько сюжетов для вечерних новостей, но становилось скучно, день был ужасно холодным, и свет угасал. Им и в голову не пришло обойти здание сбоку и направить видеокамеру на окно. Если бы они сделали это, то получили бы достаточно кадров, чтобы заполнить все вечерние новости, и что-нибудь осталось бы для «60 минут» CBS. Они получили бы кадры солдат в скафандрах, испачканных кровью Эболы, участвующих в первой крупной миссии по ликвидации биологической опасности, которую когда-либо знал мир, и они получили бы снимки напарников – ликвидаторов биологической опасности, выходящих на плацдарм парами и избавляемых от скафандров командой поддержки. Но съемочная группа не ходила вокруг здания, и, насколько мне известно, никаких видеозаписей рестонской операции нет.

Тем временем обе женщины несколько минут лежали на спине в фургоне. Внезапно телевизионщики ушли. Джин Джонсон, высунув голову из-за угла здания, доложил, что берег чист. Женщины оделись и поспешили справить нужду в лесном массиве позади здания. Именно там они нашли иглы – два использованных шприца для подкожных инъекций с прикрепленными к ним иглами. Иглы были без колпачков и голые, очевидно, использованные. Невозможно было сказать, как долго они лежали в траве. Некоторые из спасателей надели перчатки и подобрали иглы, а когда они обыскали местность, то обнаружили в траве еще больше игл.

Последним вышел Джерри Джакс. Он появился около шести вечера, похудевший на два или четыре килограмма. Это была потеря жидкости от пота, и его лицо было пепельным. Его волосы, обычно серебристые, казались белыми.

У солдат не было еды, они были голодны и хотели пить. Солдаты проголосовали за то, где можно поесть, и выбор пал на «Тако Белл». Джин Джонсон сказал им:

– Не говорите никому, почему вы здесь. Не отвечайте ни на один вопрос.

Караван тронулся с места, взревев от холода, и направился к «Тако Белл». Солдаты заказали мягкие тако и большие стаканы кока-колы, чтобы восполнить жидкость, потерянную в скафандрах. Они также заказали огромное количество коричных рулетов – все навынос – да, в коробки и побыстрее, пожалуйста. Служащие смотрели на них во все глаза. Солдаты выглядели, как солдаты, даже в джинсах и спортивных футболках: мужчины были массивными и крепкими на вид, с короткими стрижками и военными очками в металлической оправе и несколькими прыщами от слишком большого количества армейской еды, а женщины выглядели так, как будто они могли отжаться пятьдесят раз и сломать оружие. Какой-то человек подошел к сержанту Клэджесу, пока тот ждал свою еду, и спросил:

– Что вы там делали? Я видел эти фургоны.

Сержант Клэджес молча повернулся к нему спиной.

После полуночи Нэнси и Джерри Джаксы, лежа на водяной кровати в главной спальне дома Джаксов на склонах горы Катоктин, слушали новости, а их дочь Джейми спала рядом с ними. Джерри рассказал, что сегодняшняя операция прошла довольно успешно и что никто не укололся иглой. Он сказал, что не представлял себе, как одиноко внутри костюма биологической защиты.

Нэнси обняла его и положила голову ему на шею так, как они обнимали друг друга со времен колледжа. Ей показалось, что он выглядит сморщенным и худым. Он был физически более истощен, чем она видела его за последние годы. Она взяла Джейми на руки и отнесла в постель, потом вернулась и обняла мужа. Они заснули, обнимая друг друга.

6 декабря, среда

Плохой день

В течение последних нескольких дней и ночей армейский ученый Томас Кшазек работал в своем скафандре в лаборатории уровня 4, пытаясь разработать экспресс-тест на вирус Эбола в крови и тканях. Он получил тест для работы. Это был экспресс-тест ИФА, или Elisa, он был чувствительным и простым в выполнении. Кшазек проверил образцы мочи и крови Милтона Франтига, человека, которого вырвало на лужайке и который теперь находился в изоляторе больницы Фэрфакс. Выходило, что Франтиг чист. Его моча и кровь не реагировали на тест на Эболу. Похоже, у него был грипп. Это было загадкой. Почему эти парни не заразились Эболой?

Погода потеплела и стала солнечной, а ветер менялся, пока не подул с юга. На второй день массированной бомбардировки – в среду – армейский караван вместе с пригородным движением прибыл в Рестон и развернулся позади обезьянника. Все пошло более гладко. По состоянию на восемь часов утра команды начали входить. Джин Джонсон принес прожектор, и его установили в сером коридоре.

Джерри Джакс вошел первым и накормил обезьян. Он обошел с сержантом Аменом все комнаты, проверяя их, и то тут, то там они находили обезьян мертвыми или в смертельном шоке. В гостиной они нашли несколько стульев, вытащили их в коридор и расставили полукругом, чтобы солдаты могли сидеть на них, пока отдыхают и наполняют шприцы. По мере того как день клонился к вечеру, можно было видеть измученных солдат и гражданских в оранжевых скафандрах, мужчин и женщин с покрытыми изнутри конденсатом пузырями на голове, сидящих на стульях в коридоре, заряжающих в шприцы Т-61 и сортирующих коробки, полные пробирок с кровью. Некоторые разговаривали друг с другом, крича, а другие просто смотрели на стены.

В середине утра Джерри Джакс работал в комнате С. Он решил сделать перерыв, чтобы отдохнуть и проверить своих людей. Он вышел в коридор, оставив комнату на попечение сержантов Амена и Клэджеса. Внезапно в комнате С поднялась суматоха, и обезьяны в ней разразились дикими воплями. Джерри побежал обратно в комнату и обнаружил сержантов снаружи двери. Они в тревоге заглядывали внутрь.

– ЧТО СЛУЧИЛОСЬ?

– ОБЕЗЬЯНА СБЕЖАЛА, СЭР.

– О ЧЕРТ! – взревел Джакс.

Животное пронеслось мимо сержанта Амена, когда тот открыл клетку, и сержанты тут же выбежали из комнаты и закрыли за собой дверь.

Свободная обезьяна – вот чего Джерри боялся больше всего. Они могут прыгать на большие расстояния. Его самого кусали обезьяны, и он знал, каково это. Эти зубы входят глубоко.

Они заглянули в комнату через окошко в двери. Вся комната взорвалась активностью, обезьяны кружились в своих клетках и яростно трясли их, издавая высокие, возбужденные возгласы. В комнате было около сотни кричащих обезьян. Но где же сбежавшая обезьяна? Ее не было видно.

Они нашли рыболовный сачок, шест с мешкообразной сетью на конце. Они открыли дверь и вошли в комнату.

События, которые последовали за этим, похожи на сон, и воспоминания эти противоречивы. Специалист Ронда Уильямс четко помнит, что обезьяна сбежала из комнаты. Она говорит, что сидела на стуле, когда это случилось, что она слышала много криков, и вдруг животное появилось и пробежало под ее ногами. Она застыла в ужасе, а затем разразилась нервным, почти истерическим смехом. Это был маленький решительный самец, и он не собирался подпускать к себе этих людей с сетью.

Джерри Джакс настаивает, что обезьяна не выходила из комнаты. Вполне возможно, что обезьяна бросилась под ноги специалисту Уильямс, а затем была загнана обратно в комнату.

Свободная обезьяна была очень напугана, и солдаты были очень напуганы. Некоторое время самец оставался в комнате, бегая взад и вперед по клеткам. Другие обезьяны, очевидно, рассердились на это и укусили бегающего самца за пальцы ног. Ноги обезьяны начали кровоточить, и очень скоро кровь растеклась по всей комнате. Джерри включил радио и доложил, что обезьяна ослабла и истекает кровью. Джин Джонсон велел ему сделать все, что нужно. Как насчет того, чтобы застрелить обезьяну? Возьмите с собой пистолет, например армейский 45-го калибра. Джерри эта идея не понравилась. Заглянув в комнату, он заметил, что обезьяна большую часть времени пряталась за клетками. Если попытаться застрелить обезьяну, нужно будет стрелять в клетки, пуля может попасть в клетку или стену и отрикошетить внутрь комнаты. Огнестрельное ранение в этом здании может оказаться смертельным. Он решил, что самым безопасным будет войти в комнату и поймать обезьяну сетью. Он взял с собой сержанта Амена.

Войдя в комнату, они не увидели обезьяны. Джерри медленно двинулся вперед, держа сеть наготове, чтобы замахнуться ею на обезьяну. Но где же она? Он не очень хорошо видел. Его лицевая пластина была покрыта по́том, и свет в комнате был тусклым. С таким же успехом он мог плавать под водой. Он медленно двинулся вперед, держась подальше от клеток, заполненных обезьянами – истеричными, кричащими, прыгающими, гремящими решетками. Звук обезьян, поднимающих шум, был оглушительным. Он боялся, что обезьяна укусит его, если он подойдет слишком близко к клетке. Поэтому он остался стоять посреди комнаты, а сержант Амен последовал за ним, держа на шесте шприц, полный наркотиков.

– БУДЬТЕ ОСТОРОЖНЫ, СЕРЖАНТ, – сказал он. – СМОТРИТЕ, ЧТОБЫ ВАС НЕ УКУСИЛИ. ДЕРЖИТЕСЬ ПОДАЛЬШЕ ОТ КЛЕТОК.

Он пробирался от клетки к клетке, заглядывая в каждую, пытаясь разглядеть сквозь нее темную стену позади. Вдруг краем глаза он заметил какое-то движение, повернулся с сачком, и обезьяна взмыла над ним в воздух, перепрыгивая с одного конца комнаты на другой.

– ВЗЯТЬ ЕГО! ОН ЗДЕСЬ! – крикнул он. Он взмахнул сетью, хлопнув ею над клетками, но обезьяна уже исчезла.

Он снова медленно прошелся по комнате. Обезьяна прыгнула через всю комнату, широким прыжком, размахивая хвостом. Это животное оказывалось в воздухе всякий раз, когда двигалось. Джерри взмахнул сачком и промахнулся.

– СУКИН СЫН! – закричал он. Обезьяна была слишком быстра для него. Он провел 10 или 15 минут, осматривая комнату, разглядывая задние стенки клеток. Если он найдет обезьяну, она прыгнет на другую сторону комнаты. Это была маленькая обезьянка, созданная для жизни на деревьях. Он задумался. Эта среда благоприятствует обезьяне, а не нам. У нас нет инструментов, чтобы справиться с этой ситуацией. Мы здесь не контролируем ситуацию – мы просто приехали сюда.

Выйдя из здания, полковник Си Джей Питерс остановился, чтобы понаблюдать за ходом операции. Он был одет в джинсы и свитер, сандалии и носки, несмотря на холодный день. С его сандалиями и усами он выглядел как тип 1960-х годов или какой-то низкоуровневый служащий, может быть, уборщик. Он заметил незнакомца, стоявшего у входа в здание. Кто же это был? Затем мужчина начал обходить здание сбоку. Он явно чего-то хотел и был слишком близок к цели. Си Джей поспешил вперед, остановил мужчину и спросил, что он делает.

Это был репортер из «Вашингтон пост».

– Что здесь происходит? – спросил он у Си Джея.

– Ну… ничего особенного не происходит, – ответил Си Джей. Он вдруг очень обрадовался, что не надел сегодня мундир полковника – на этот раз его дурные привычки оправдались. Он не стал искушать репортера подойти к зданию сбоку и заглянуть в окно. Репортер вскоре ушел, не увидев и не услышав ничего интересного. «Вашингтон пост» подозревал, что в обезьяннике происходит что-то странное, но репортеры и редакторы, работавшие над этой историей, не могли до конца разобраться в ней.

– Эта обезьяна знает сети, – крикнул Джерри сержанту. Обезьяна не позволит, чтобы ее поймал какой-то дурак-человек в пластиковом пакете. Они решили оставить ее в комнате на ночь.

Между тем выжившие обезьяны все сильнее возбуждались. В этот день команды убили большую часть обезьян, работая прямо до наступления темноты. Некоторые солдаты начали жаловаться, что им не дают достаточно ответственности, и Джерри позволил им взять на себя большую часть опасной работы офицеров. Он назначил специалиста Ронду Уильямс дежурным за столом эвтаназии вместе с майором Нейтом Пауэллом. Майор положил обезьяну на стол, держа ее руки за спиной на случай, если она проснется, а Ронда открыла шприц и сделала обезьяне укол в сердце – вонзила иглу в грудь между ребрами, целясь непосредственно в сердце. Она нажала на поршень, посылая в сердце заряд наркотиков, который мгновенно убил обезьяну. Она вытащила иглу, и из проколотой раны брызнуло много крови. Это был хороший знак, означавший, что она проткнула сердце. Если у нее на перчатках оказывалась кровь, она полоскала их в миске с отбеливателем, а если кровь попадала на скафандр, она вытирала ее губкой, смоченной в отбеливателе.

Когда она промахнулась мимо сердца, случилось страшное. Она нажала на поршень, яд залил грудь животного вокруг сердца, и обезьяна подпрыгнула. Она согнулась пополам, ее глаза двигались, и казалось, что он борется, а это был всего лишь рефлекс смерти, но у Ронды сбилось дыхание, и ее собственное сердце подпрыгнуло.

Затем полковник Джакс усадил ее за стол для кровопускания вместе с капитаном Хейнсом, и вскоре она начала брать кровь у обезьян, потерявших сознание. Она ввела иглу в вену на ноге животного и взяла кровь. Глаза обезьян были открыты. Ей это не понравилось. Ей казалось, что они смотрят на нее.

Она пускала обезьяне кровь, когда вдруг ей показалось, что глаза животного шевельнулись и оно попыталась сесть. Оно проснулось. Оно ошеломленно посмотрело на нее, протянуло руку и схватило за руку, в которой был шприц. Обезьяна была очень сильной. Игла вышла из бедра, и из раны хлынула кровь. Затем животное начало тянуть ее руку к своей пасти! Оно пыталось укусить ее за руку! Она закричала:

– ДЕРЖИТЕ ЕГО КТО-НИБУДЬ, ПОЖАЛУЙСТА! ОН ВСТАЕТ!

Капитан Хейнс схватил обезьяну за руки и пригвоздил ее к столу, крича:

– У НАС ОДНА ПРОСНУЛАСЬ! НУЖЕН КЕТАМИН!

Игла, вырванная из бедра обезьяны, перерезала ей вену на ноге. В ноге тут же образовался кровавый шар размером с бейсбольный мяч. Он становился все больше и больше, кровь заливала кожу, и Ронда чуть не разрыдалась. Она прижала ладони к кровяному шарику, чтобы остановить внутреннее кровотечение. Сквозь перчатки она чувствовала, как набухает кровь. Шар крови с Эболой.

Подбежавший солдат ввел обезьяне двойную дозу кетамина, и она обмякла.

Во время кризиса Питер Ярлинг каждый день работал в скафандре в своей лаборатории, проводя тесты на образцах обезьян, пытаясь определить, где и как распространяется вирус, и пытаясь получить чистый образец изолированного вируса. Тем временем Том Гейсберт всю ночь напролет разглядывал в микроскоп клеточные ландшафты.

Иногда они встречались в кабинете и закрывали за собой дверь.

– Как вы себя чувствуете?

– Устал, но в остальном я в порядке.

– Голова не болит?

– Нет. Как вы себя чувствуете?

– Отлично.

Они были первооткрывателями штамма, и казалось, что у них будет шанс дать ему имя, при условии, что они смогут изолировать его, и при условии, что он не изолирует их первыми.

Ярлинг ушел домой ужинать с семьей, но позже, прочитав детям их сказки и уложив их спать, он вернулся в Институт и работал допоздна. Весь Институт был охвачен активностью, все горячие лаборатории были полны людей и работали круглосуточно. Вскоре он уже снимал одежду в раздевалке и надевал хирургический костюм, а затем скафандр, чувствуя себя сонным, теплым и сытым после ужина, стоя лицом к стальной двери, украшенной красным цветком, и не желая сделать еще один шаг вперед. Он открыл дверь и прошел на горячую сторону.

Он все это время проверял свою кровь и кровь Гейсберта и гадал, не появится ли в ней вирус. Он не думал, что это возможно. «Я не стал подносить пробирку к носу. Я просто помахал над ней рукой». Они все время делали это с бактериями в больничных лабораториях. Раньше обнюхивание культур в лабораториях было стандартной процедурой – так можно было выяснить, как пахнут бактерии, узнать, что некоторые их виды пахнут, как виноградный сок Уэлча. Вопрос о том, заразился ли он, Питер Ярлинг, лихорадкой Эбола, стал несколько более насущным с тех пор, как смотрителя вырвало на лужайку. Этот парень не порезался и не укололся иглой. Таким образом, если этот парень заразился Эболой, он мог подхватить ее, вдыхая воздух.

Ярлинг отнес в шкаф несколько стекол с пятнами собственной сыворотки крови, закрыл дверь и выключил свет. Он дал глазам привыкнуть к темноте и, как обычно, попытался разглядеть что-нибудь в микроскоп через лицевую пластину. Затем панорама поплыла в поле зрения. Это был океан его крови, простирающийся во все стороны, зернистый и таинственный, слабо светящийся зеленым. Это было обычное свечение, этот слабый зеленый свет не был поводом для беспокойства. Если зеленый цвет станет ярче, это будет означать, что в его крови поселилась лихорадка Эбола. А что, если кровь вспыхнет? Как он мог судить, действительно ли она светится? Насколько зеленый – это зеленый? Насколько я доверяю своим инструментам и своему восприятию? И если я обнаружу, что моя кровь светится, как я сообщу о результатах? Мне нужно будет сказать Си Джею, что, возможно, мне не нужно отправляться в Тюрягу. Меня можно было бы держать прямо здесь, в моей собственной лаборатории. Я сейчас на 4-м уровне биобезопасности. Я уже изолирован. Кого я могу заразить здесь, в лаборатории? Никого. Будь у меня положительный результат на Эболу, я мог бы жить и работать здесь.

Ничего не светилось. Ничто не реагировало на его кровь. Его кровь была в норме. То же самое с кровью Тома Гейсберта. Что касается того, будет ли их кровь светиться завтра, послезавтра или послепослезавтра, только время покажет, но он и Гейсберт выходили из инкубационного периода.

В одиннадцать часов вечера он решил, что пора возвращаться домой, вошел в шлюз и дернул за цепочку, чтобы запустить цикл дезинфекции. Он стоял в сером свете в серой зоне, наедине со своими мыслями. Здесь, в химическом тумане, он почти ничего не видел. Ему пришлось ждать семь минут, пока цикл завершится. Ноги просто убивали его. Он так устал, что не мог встать. Он протянул руки и схватился за трубы, по которым в душ подавались химикаты, чтобы удержаться на ногах. Теплая жидкость потекла по его скафандру. Он чувствовал себя здесь комфортно и безопасно, окруженный хлюпающими жидкостями, убивающими вирусы, шипением воздуха и ощущением волнения на спине, когда химикат играл на его костюме. Он заснул.

Он резко проснулся, когда последний взрыв водяных струй ударил в него, и обнаружил, что привалился к стене шлюза, все еще держась руками за трубы. Если бы не последняя струя воды, он бы не проснулся. Он соскользнул бы по стене, свернулся калачиком в углу шлюза и, вероятно, просидел бы там всю ночь, погруженный в крепкий сон, пока холодный стерильный воздух струился бы сквозь его скафандр и омывал его тело, обнаженное внутри кокона, в самом сердце Института.

Специалист Ронда Уильямс стояла в главном коридоре обезьянника, боясь, что ее отправят в Тюрягу. Не было слышно ни звука, помимо рева воздуха в шлеме. Коридор тянулся в обе стороны до бесконечности, заваленный картонными коробками, мусором и обезьяньим печеньем. Где же офицеры? Где же полковник Джакс? Куда все подевались? Она увидела двери, ведущие в обезьяньи комнаты. Может быть, офицеры были там.

Что-то приближалось по коридору. Свободная обезьяна. Она бежала к ней. Ее глаза пристально смотрели на нее. Что-то блеснуло в руке – обезьяна держала шприц. Она помахала им с жестом, выражающим страстное желание отомстить. Она хотела сделать ей укол. Шприц был заражен неизвестным агентом. Ронда бросилась бежать. Скафандр мешал ей. Она продолжала бежать, но коридор тянулся бесконечно, и она не могла дойти до конца. Где же дверь наружу? Никакой двери нет! Выхода не было! Обезьяна подскочила к ней, не сводя с нее страшных глаз – и игла сверкнула и вонзилась в скафандр…

Ронда проснулась в своей казарме.

7 декабря, четверг

Дезактивация

Нэнси Джакс проснулась в четыре часа утра от телефонного звонка. Звонил ее брат из телефона-автомата больницы в Уичито. Он сказал, что их отец умирает.

– Он очень, очень плох, и он не справляется, – сказал он. У их отца была сердечная недостаточность, и доктор спрашивал, не хочет ли семья, чтобы он принял крайние меры по спасению жизни. Нэнси лишь мельком подумала об этом и велела брату не делать этого. Ее отец похудел до 40 кг, только кожа да кости, и ему было очень больно.

Она разбудила Джерри и сказала ему, что ее отец, вероятно, умрет сегодня. Она знала, что ей придется отправиться домой, но стоит ли ей попытаться вылететь сегодня? Она могла бы приехать в Уичито к полудню, и он, возможно, был бы еще жив. Возможно, ей удастся попрощаться с ним. Она решила не лететь домой. Она чувствовала, что не может оставить свою работу в разгар кризиса в Рестоне, что это будет пренебрежением ее долгом.

Снова зазвонил телефон. Это был отец Нэнси, звонивший из своей больничной палаты.

– Ты вернешься домой, Нэнси? – спросил он. Голос у него был хриплый и слабый.

– Я просто не могу уйти отсюда сейчас, папа. Это моя работа. У меня сейчас серьезная вспышка болезни.

– Я понимаю, – сказал он.

– Увидимся на Рождество, папа.

– Я не думаю, что продержусь так долго, но никогда не знаешь наверняка.

– Я уверена, что ты справишься.

– Я люблю тебя, Нэнси.

– Я тоже тебя люблю.

В предрассветной темноте они с Джерри оделись – она в униформу, он в штатское – и направились в обезьянник. Нэнси оставалась дома до тех пор, пока дети не проснулись, и приготовила им немного хлопьев. Она посадила детей в школьный автобус и поехала на работу. Она пошла к полковнику Си Джею Питерсу и сказала ему, что ее отец, вероятно, умрет сегодня.

– Поезжайте домой, Нэнси, – сказал он.

– Я не собираюсь этого делать, – ответила она.

Мертвые обезьяны начали поступать после обеда. Грузовик привозил их дважды в день из Рестона, и первая партия оказывалась в воздушном шлюзе Нэнси, пока она одевалась. Обычно в «шляпных коробках» было по 10–12 обезьян.

Остальные обезьяны, вынесенные из обезьянника – подавляющее большинство из них, весом в две-три тонны, – были упакованы в тройные пакеты биологической опасности, а пакеты были обеззаражены, вывезены из здания и помещены в стальные мусорные баки. Затем сотрудники «Хэзлтона» отвезли их на принадлежащий компании мусоросжигательный завод, где трупики были сожжены при высокой температуре, достаточно высокой, чтобы гарантировать уничтожение организмов Эболы.

Однако некоторых обезьян пришлось обследовать, чтобы выяснить, распространяется ли вирус внутри здания. Нэнси должна была отнести «шляпные коробки» в номер АА-5 и работать с обезьянами до полуночи вместе со своим напарником и гражданским помощником. Они почти не разговаривали друг с другом, разве что указывали на инструменты или признаки болезни у обезьяны.

В тот день Нэнси вспоминала о своем отце и детстве. Много лет назад, еще девочкой, она помогала ему во время пахоты, водила трактор с полудня до поздней ночи. Двигаясь не намного быстрее мула, трактор нарезал борозды на полосе земли длиной в полмили. Она была одета в короткие шорты и сандалии. На тракторе было шумно и жарко, и в пустоте Канзаса она ни о чем не думала, тонула в реве мотора, когда солнце клонилось к горизонту, земля темнела, а Луна появлялась и поднималась все выше. В десять часов отец брался за работу и пахал всю оставшуюся ночь, а она ложилась спать. На рассвете он будил ее, и она снова садилась на трактор и продолжала пахать.

– ГУБКА, – одними губами сказала она своему напарнику.

Он промокнул кровь внутри обезьяны, и Нэнси прополоскала перчатки в кастрюле с зеленым «Энвирохемом».

Ее отец умер в тот день, когда Нэнси работала в горячей лаборатории. Она прилетела домой в Канзас и в субботу утром приехала на такси на семейное кладбище в Уичито, как раз к началу панихиды. День был холодный, дождливый, и кучка людей с зонтиками в руках теснилась вокруг проповедника у каменной стены и ямы в земле. Подполковник Нэнси Джакс шагнула вперед, чтобы лучше видеть, и тут взгляд ее остановился на чем-то, чего она никак не ожидала. На гроб был накинут флаг. В конце концов, отец был ветераном. Это зрелище сломило ее, и она разрыдалась.

В четверг, 7 декабря, в четыре часа пополудни была убита и упакована последняя обезьяна, и люди начали выходить на улицу. Им пришлось нелегко, когда они пытались поймать сбежавшую маленькую обезьянку; на это ушло несколько часов. Джерри Джакс вошел в комнату, где она пряталась, и два или три часа гонялся за ней по кругу с сетью. В конце концов обезьяна, выставив хвост, застряла в щели позади клетки, и сержант Амен вколол ей огромную дозу обезболивающего. Примерно через 15 минут обезьяна затихла, ее вытащили, и она пошла по пути остальных обезьян.

Они связались по рации с Джином Джонсоном и сообщили ему, что последняя обезьяна мертва. Джонсон велел сержанту Клэджесу осмотреть здание, чтобы убедиться, что в комнатах больше нет живых обезьян. Клэджес обнаружил в кладовке морозильную камеру. Она выглядела зловеще, и он связался по рации с Джонсоном.

– ДЖИН, Я НАШЕЛ МОРОЗИЛЬНИК.

– Проверьте его, – ответил Джонсон.

Сержант Клэджес поднял крышку, и на него уставились замерзшие глаза мертвых обезьян. Они сидели в прозрачных пластиковых пакетах. Тела были покрыты кровавыми сосульками. Это были обезьяны из комнаты F, места начала вспышки, некоторые из обезьян, принесенных в жертву Дэном Дальгардом. Сержант закрыл крышку и вызвал Джонсона по рации.

– ДЖИН, ВЫ НЕ ПОВЕРИТЕ, ЧТО Я НАШЕЛ В ЭТОМ ХОЛОДИЛЬНИКЕ. ЗДЕСЬ ДЕСЯТЬ ИЛИ ПЯТНАДЦАТЬ ОБЕЗЬЯН.

– Вот дерьмо, Клэджес!

– ЧТО МНЕ С НИМИ ДЕЛАТЬ?

– Мне больше не нужны проблемы с обезьянами. Больше никаких образцов! Уничтожьте их!

– Я ТАКЖЕ НАШЕЛ НЕСКОЛЬКО ПУЗЫРЬКОВ УСПОКОИТЕЛЬНОГО.

– Дезинфекция, детка! Вы не знаете, были ли в этих бутылках какие-нибудь грязные иглы. Нужно вынести из здания все! Все наружу!

Сержант Клэджес и штатский специалист Мерл Гибсон вытащили пакеты из морозильника. Они пытались запихнуть обезьян в «шляпные коробки», но те не помещались – их скрутило в причудливые формы. Они оставили их в коридоре оттаивать. Завтра с ними разберутся команды дезинфекции.

91-танго шаркали по коридору воздушного шлюза, пара за парой, онемевшие и усталые до предела, мокрые от пота и постоянного страха. Они собрали в общей сложности тридцать пять сотен клинических образцов. Они не хотели обсуждать операцию ни друг с другом, ни со своими офицерами.

Покинув Форт-Детрик, члены команды заметили, что Джин Джонсон сидит на траве под деревом перед зданием. Он не хотел ни с кем разговаривать, а они боялись говорить с ним. Он выглядел ужасно. Его разум был далеко отсюда, в опустошенной зоне внутри здания. Он снова и снова возвращался мыслями к тому, что делали «дети». Если «парень» держит иглу в правой руке, ты становишься слева от него. Ты зажимаешь обезьяне лапу сзади, чтобы она не могла развернуться и укусить тебя. Кто-нибудь порезал палец? Пока казалось, что все дети справились.

Команда дезактивации облачилась в скафандры сразу же, как только здание покинули солдаты. Уже стемнело, но Джин Джонсон так боялся лихорадки Эбола, что не хотел оставлять здание нетронутым на ночь.

Команду возглавлял Мерл Гибсон. Он надел скафандр и осмотрел здание, чтобы понять, что нужно сделать. Комнаты и коридоры были залиты кровью и завалены медицинскими упаковками. Обезьяньи галеты валялись повсюду и хрустели под ногами. Обезьяньи экскременты петлями лежали на полу, линиями извивались по стенам и отпечатывались в форме маленьких рук. У него была щетка и ведро с отбеливателем, и он пытался отскрести стену.

Потом он вызвал Джина по рации.

– ДЖИН, ЭТО ДЕРЬМО, КАК ЦЕМЕНТ, ОНО НЕ ОТМЫВАЕТСЯ.

– Делайте то, что считаете нужным. Нам приказано очистить это место.

– МЫ ПОПРОБУЕМ СКОЛОТЬ ЕГО, – сказал Гибсон.

На следующий день они отправились в скобяную лавку и купили мастерки и шпатели для шпатлевки, и команда дезактивации принялась за работу по откалыванию помета со стен и пола. Они чуть не задохнулись от жары внутри скафандров.

Милтона Франтига, человека, которого вырвало на лужайку, уже несколько дней держали в изоляции в больнице Фэрфакса. Он чувствовал себя гораздо лучше, лихорадка прошла, кровотечения из носа не было, и он начал беспокоиться. Очевидно, у него не было лихорадки Эбола. Во всяком случае, в анализах крови ее не обнаружили. Очевидно, у него был легкий грипп. В конце концов ему сказали, что он может идти домой.

На 19-й день после инцидента с обнюхиванием, так и не столкнувшись с кровотечением из носа, Питер Ярлинг и Том Гейсберт начали считать себя точно выжившими. Тот факт, что у Дэна Дальгарда и рабочих из обезьянника до сих пор не проявилось никаких признаков заражения Эболой, также успокоил их, хотя это было очень странно. Что, черт возьми, происходит с этим вирусом? Он убивал обезьян, как мух, вирус вытекал у них из каждой поры, но ни один человек не пострадал. Если вирус не был заирской лихорадкой Эбола, то что же это было? И откуда он взялся? Ярлинг полагал, что он, должно быть, прибыл из Африки. В конце концов, кровь сестры Майинги реагировала на него. Поэтому вирус должен быть тесно связан с заирским эболавирусом. Он вел себя как вымышленный штамм Андромеды. Как только мы подумали, что наступил конец света, вирус исчез, и мы выжили.

CDC сосредоточили свои усилия на попытке проследить источник вируса, и след в конечном счете привел обратно к Ферлит-Фармс – хранилищу обезьян близ Манилы. Все обезьяны Рестона были привезены оттуда. Это место было промежуточной станцией во время их путешествия из лесов Минданао в Вашингтон. Исследователи обнаружили, что обезьяны там тоже умирали в большом количестве. Но, похоже, ни один филиппинский рабочий не заболел. Если это африканский вирус, то что он делает на Филиппинах? И почему смотрители обезьян не умирают? И все же вирус был способен уничтожить обезьяну. Здесь происходило что-то очень странное. Природа, казалось, приблизилась к нам, чтобы убить, но вдруг отвернулась и улыбнулась. Это была улыбка Моны Лизы, значение которой никто не мог понять.

18 декабря, понедельник

Команда дезактивации отмывала здание отбеливателем, пока не сняла краску с бетонных полов, и все равно они продолжали отскребать. Убедившись, что все внутренние поверхности здания очищены, они перешли к последней стадии – газу. Команда заклеила наружные двери, окна и вентиляционные отверстия здания серебряной клейкой лентой. Заклеила пластырем наружные отверстия вентиляционной системы. Здание было загерметизировано. В разных местах внутри обезьянника они разложили клочки бумаги, пропитанные спорами безвредной бактерии, известной как Bacillus Subtilis Niger, или сенная палочка. Эти споры очень трудно убить. Считается, что дезинфекция, убивающая сенную палочку, убивает практически все.

Команда дезактивации привезла в обезьянник 39 электрических жаровен Sunbeam. Армия использует их для работ по дезинфекции. Команда проложила по полу всего здания электрический кабель с розетками, похожий на шнур для рождественской елочной гирлянды. К точкам, расположенным вдоль кабеля, подключили жаровни. Кабель подсоединили к главному выключателю. В каждую жаровню бросили горсть дезинфицирующих кристаллов. Белые кристаллы напоминали соль. На жаровнях установили максимальную температуру. В 18:00 18 декабря кто-то повернул главный выключатель, и жаровни начали нагреваться. Кристаллы закипели, выделяя газообразный формальдегид. Поскольку двери, окна и вентиляционные отверстия здания были заклеены скотчем, газу некуда было деваться, и он оставался внутри здания в течение трех дней. Газ проникал в воздуховоды, пропитывал кабинеты, пробирался в ящики столов, затекал в точилки для карандашей в ящиках. Он попадал в ксероксы, забирался внутрь персональных компьютеров и подушек кресел, скользил по водосточным трубам, пока не натыкался на лужицы старого отбеливателя в водяных ловушках. Наконец команда дезактивации, все еще одетая в скафандры, вернулась в здание и собрала образцы спор. Лечение жаровнями убило сенную палочку.

С работой по ликвидации биологической опасности связана старая мудрость, которая гласит: никогда нельзя быть уверенным, что жизнь уничтожена. Жизнь переживет практически любую атаку. На практике достичь полной, однозначной стерилизации чрезвычайно трудно, и проверить ее практически невозможно. Однако пикник с жаровнями Sunbeam, который длится три дня и уничтожает все образцы Bacillus Subtilis Niger, подразумевает успех. Обезьянник был стерилизован. Эбола встретила сопротивление. На короткое время, пока жизнь не восстановилась, Рестонское карантинное отделение для приматов было единственным зданием в мире, где не было ничего живого – вообще ничего.

Январь 1990 года

Самый опасный штамм

Штамм вируса Эбола, который вырвался близ Вашингтона, спрятался где-то в тропическом лесу. Цикл продолжался. Если вирус хочет продолжать существовать, он должен продолжать цикл. Армия, удостоверившись в том, что обезьянник зачищен, вернула его во владение компании «Хэзлтон Рисерч Продактс». «Хэзлтон» снова начал покупать обезьян с Филиппин, из того же обезьянника близ Манилы, и заселил здание макаками-крабоедами, пойманными в тропических лесах Минданао. Меньше чем через месяц, в середине января, некоторые обезьяны в комнате C начали умирать с окровавленными носами. Дэн Дальгард позвонил Питеру Ярлингу.

– Похоже, мы снова пострадали, – сказал он.

Это был вирус Эбола. Он пришел с Филиппин. На этот раз, поскольку во время первой вспышки не было человеческих жертв, армия, CDC и «Хэзлтон» совместно решили изолировать обезьян: оставить их в покое и дать вирусу сгореть самому. Дэн Дальгард надеялся спасти хотя бы часть обезьян, и его компания не хотела, чтобы армия в скафандрах вернулась.

То, что происходило в этом здании, было своего рода экспериментом. Теперь они увидят, что Эбола может естественным образом сделать с популяцией обезьян, живущих в замкнутом воздушном пространстве, в своего рода городе. Рестонский эболавирус быстро перескакивал из комнаты в комнату, и по мере расцветания у обезьян он, казалось, спонтанно мутировал в нечто, очень похожее на обычную простуду. Но это была лихорадка Эбола. Обезьяны умирали с большим количеством прозрачной и зеленой слизи, вытекающей из носа, смешанной с кровью, которая не сворачивалась. Их легкие были разрушены, сгнили и наполнились вирусом Эбола. У них была пневмония. Когда в комнате появлялось одно-единственное животное с кровотечением из носа, то, как правило, вскоре после этого в комнате умирали 80 % животных. Вирус у обезьян был чрезвычайно заразен. Ученые Института заподозрили, что перед ними мутантный штамм вируса Эбола, нечто новое и немного отличающееся от того, что они видели всего месяц назад, в декабре, когда армия сбросила атомную бомбу на обезьянник. Это было страшно – как будто Эбола могла быстро изменить свой характер и стать похожей на грипп. Как будто через месяц может появиться другой штамм. Клинические симптомы заболевания послужили напоминанием о том, что Эбола связана с определенным видом простудных заболеваний, наблюдаемых у детей. Казалось, что вирус может быстро адаптироваться к новому хозяину и что он может быстро изменить свой характер, когда входит в новую популяцию.

Эбола, очевидно, дрейфовала по воздуховодам здания. К 24 января она вошла в комнату B, и обезьяны в этой комнате начали впадать в шок и умирать – с текущими носами, красными глазами и маскоподобными выражениями на мордах. В последующие недели инфекция проникла в комнаты I, F, E и D. Затем, в середине февраля, смотритель животных «Хэзлтона», которого мы назовем Джон Колеус, проводил вскрытие мертвой обезьяны и порезал скальпелем большой палец. Он разрезал печень, одно из любимых мест гнездования Эболы. Лезвие скальпеля, измазанное клетками печени и кровью, глубоко вошло в этот большой палец. Он подвергся серьезному воздействию лихорадки Эбола.

Печень, которую он разрезал, была отправлена в USAMRIID для анализа. Том Гейсберт рассмотрел кусочек под микроскопом и к своему ужасу обнаружил, что он был «невероятно горячим – я имею в виду, под завязку наполнен вирусом». Все в Институте думали, что Джон Колеус умрет.

– Все мы, – рассказывал мне Питер Ярлинг, – откровенно боялись, что этот парень не жилец.

CDC решил не помещать его в изолятор. Поэтому Колеус посещал бары и пил пиво со своими друзьями.

– Мы здесь, в Институте, – сказал Питер Джарлинг, – были совершенно потрясены, когда этот парень пошел по барам. Очевидно, CDC не должна была позволить этому случиться. Это был серьезный вирус и серьезная ситуация. Мы не так уж много знаем о вирусе. Он может быть похож на обычную простуду – у нее может быть скрытый, латентный период, при котором можно распространять вирус еще до появления симптомов, – и к тому времени, когда человек узнает, что болен, он уже успевает заразить 16 человек. Мы слишком многого – ужасно много – не знаем об этом вирусе. Мы не знаем, откуда он взялся, и мы не знаем, какую форму он примет, когда появится в следующий раз.

У Джона Колеуса было небольшое заболевание, которое требовало хирургического вмешательства. Врачи провели операцию в то время, когда он находился в инкубационном периоде после заражения лихорадкой Эбола. Нет никаких записей, указывающих на то, что во время операции у него было сильное кровотечение. Операция прошла нормально, и он жив и сегодня, не столкнувшись с какими-то негативными последствиями контакта с вирусом.

Что же касается обезьянника, то все здание вымерло. Армии не пришлось его «бомбить». Оно было взорвано вирусом Эбола Рестон. И снова обошлось без человеческих жертв. Однако произошло нечто жуткое и, возможно, зловещее. Всего в обезьяннике работали четыре человека: Джарвис Парди, у которого была проблема с сердцем; Милтон Франтиг, которого вырвало на лужайку; Джон Колеус, который порезал себе палец; и четвертый человек. У всех четверых мужчин в конечном итоге проявился положительный результат на рестонский вирус Эбола. Все они были заражены этим агентом. Вирус проник в их кровь и размножился в клетках. Эбола распространялась в их телах, вращалась в них. Она продолжала жить внутри работников обезьянника. Но они не заболели, несмотря на размножение вируса в организме. Если у них и были головные боли или они чувствовали себя плохо, никто из них не мог вспомнить этого. В конце концов вирус естественным образом выветрился из их организма, исчез из крови, и на момент написания этой книги ни один из мужчин не был поражен им. Они входят в число очень, очень немногих людей, переживших вирус Эбола. Джон Колеус, несомненно, подхватил вирус, когда порезался окровавленным скальпелем. Что еще более тревожно, так это то, что остальные не резались, хотя вирус проник в их кровь. Оно каким-то образом туда попало. Скорее всего, он вошел в их кровь, контактируя с легкими. Он заразил их по воздуху. Когда армейским исследователям стало ясно, что трое из четырех инфицированных мужчин не порезались, почти все в USAMRIID пришли к выводу, что Эбола может распространяться по воздуху.

Доктор Филип Расселл – генерал, принявший решение послать армию, чтобы остановить вирус, – недавно сказал мне, что, хотя он был «напуган до смерти» Эболой в то время, но понял истинные масштабы возможной катастрофы только после того, как осознал, что вирус распространяется среди обезьян по воздуху.

– Оглянувшись назад, я еще больше испугался, – сказал он. – Когда я увидел респираторные признаки, присутствовавшие у этих обезьян, я сказал себе: «Боже мой, этот вирус, немного изменившись, может научиться быстро передаваться от человека к человеку воздушно-капельным путем». Я говорю о Черной Смерти. Представьте себе вирус, заразный, как грипп, и с уровнем смертности, равным средневековой чуме, – вот о чем мы говорим.

У рабочих в Рестоне не было симптомов вируса Эбола. Почему он их не убил? До сих пор никто не знает ответа на этот вопрос. Эбола без симптомов – мужчины были заражены чем-то вроде простуды Эбола. Крохотная разница в генетическом коде вируса, вероятно, приведшая к небольшому структурному изменению формы одного из семи загадочных белков в вирусной частице, по-видимому, чрезвычайно изменила его действие на человека, сделав его мягким или безвредным, хотя он и уничтожил обезьян. Этот штамм лихорадки Эбола знал разницу между обезьяной и человеком. А если он должен мутировать в каком-то другом направлении…

Однажды весной я отправился навестить полковника Нэнси Джакс, чтобы расспросить ее о работе во время Рестонской операции. Мы разговаривали в ее кабинете. На ней был черный военный свитер с серебряными орлами на погонах – недавно она стала полковником. В ящике в углу спал маленький попугай. Попугай проснулся и пискнул.

– Ты голоден? – спросила она его. – Да-да, я знаю. – Она вытащила из сумки шприц для фарширования индейки, наполнила его жидким кормом для попугаев, засунула конец шприца попугаю в клюв и сжала. Попугай довольно закрыл глаза.

Она махнула рукой в сторону картотечных шкафов.

– Хотите взглянуть на Эболу? Выбирайте.

– Покажите мне, – сказал я.

Она порылась в шкафу, вытащила несколько предметных стекол и отнесла их в другую комнату, где на столе стоял микроскоп. У него было два набора окуляров, так что два человека могли смотреть в него одновременно.

Я сел и уставился в микроскоп, в белое ничто.

– О’кей, вот хороший снимок, – сказала она и положила слайд под объектив.

Я увидел поле клеток. То тут, то там вспыхивали и разжижались очаги клеток.

– Это мужская репродуктивная ткань, – сказала она. – Она сильно заражена. Это заирский эболавирус у самца обезьяны, зараженного через легкие в 1986 году в ходе исследования, проведенного Джином Джонсоном и мной.

Глядя на срез обезьяньего яичка, я испытал неприятное ощущение.

– Вы хотите сказать, что он попал в легкие обезьяны и переместился в его…

– Да, это довольно противно, – сказала она. – Теперь я собираюсь сделать так, чтобы у вас закружилась голова. Я покажу вам легкое.

Сцена изменилась, и мы увидели сгнившее розовое бельгийское кружево.

– Это кусочек легочной ткани. Обезьяна, зараженная через легкие. Видите, как вирус пузырится в легких? Это Эбола Заир.

Я видел отдельные клетки, и некоторые из них были распухшими, покрытыми темными пятнами.

– Мы перейдем к более высокому увеличению.

Клетки стали больше. Темные пятнышки превратились в угловатые темные пятна. Капли вырывались из клеток, словно что-то вылуплялось.

– Это большие толстые кирпичи, – сказала она.

Это были кристаллоиды Эболы, вырвавшиеся из легких. Легкие выбрасывали Эболу прямо в воздух. У меня по коже головы поползли мурашки, и я вдруг почувствовал себя гражданским лицом, которое увидело то, чего, возможно, гражданским видеть не следует.

– Эти легкие очень горячие, – сказала Нэнси деловым тоном. – Вы видите, как эти кирпичи раскрываются прямо в воздушном пространстве легких? Когда вы кашляете, эта штука попадает в горло вместе с мокротой. Вот почему вам не нужно, чтобы кто-то с Эболой кашлял вам в лицо.

– Боже мой, он знает все о легких, не так ли?

«фото на развороте»

Частицы заирского эболавируса, увеличение 17 000 раз. Заметны петли на концах некоторых частиц, так называемые пастушьи крюки, или «рымболты», типичные для заирского эболавируса и его сестер. Фото: Томас У. Гейсберт, USAMRIID

Частицы рестонского эболавируса. «Суть в том, что нельзя легко отличить один штамм от другого по внешнему виду» – Питер Ярлинг. Фото: Томас У. Гейсберт, USAMRIID

– Может, и нет. Он может жить в насекомом, а у насекомых нет легких. Но здесь видно, что Эбола адаптировалась к этому легкому. Она выходит из легких прямо в воздух.

– Мы имеем дело с очень сложным организмом, не так ли?

– Вы абсолютно правы. У этой малявки организованный жизненный цикл. Это игра «А что, если?..» Что, если он попадет в легкие человека? Если он мутирует, это может стать проблемой. Серьезной проблемой.

В марте 1990 года, когда в Рестоне произошла вторая вспышка болезни, CDC ввел жесткие ограничения на импорт обезьян, ужесточив процедуры тестирования и карантина. CDC также временно отозвал лицензии у трех компаний – Hazleton Research Products, Charles River Primates Corporation и Worldwide Primates, обвинив эти компании в нарушении карантинных правил. (Позже их лицензии были восстановлены.) Действия CDC фактически остановили ввоз обезьян в Соединенные Штаты на несколько месяцев. Общий ущерб, нанесенный «Хэзлтону», исчислялся миллионами долларов. Обезьяны стоят денег. Несмотря на действия CDC против «Хэзлтона», ученые из USAMRIID и даже некоторые сотрудники CDC высоко оценили Дальгарда и его компанию за то, что они приняли решение передать обезьяний комплекс армии. «Это тяжело далось «Хэзлтону», но решение было правильным», – сказал мне Питер Ярлинг, подводя итог общему мнению экспертов.

«Хэзлтон» снимал обезьянник у коммерческого арендодателя. Неудивительно, что отношения между домовладельцем и «Хэзлтоном» во время военной операции и второй вспышки Эболы не были счастливыми. Позже компания освободила здание, и по сей день оно пустует.

Питер Ярлинг, носитель лихорадки Эбола, который выжил, чтобы рассказать об этом, теперь является главным ученым в USAMRIID. Он и Том Гейсберт, следуя традиции в названии новых вирусов, окрестили штамм, который они обнаружили, Рестоном в честь места, где он был впервые замечен. В разговоре они иногда небрежно называют его Эбола Рестон. Однажды в своем кабинете Ярлинг показал мне фотографию нескольких частиц вируса Эбола. Они напоминали макароны, сваренные al dente.

– Посмотрите на этого мерзавца. Посмотрите на эту длинную присоску, – сказал Ярлинг, проводя пальцем по петле. – Это Рестон… О, я хотел сказать, что это Рестон, но это не так… это Заир. Дело в том, что разницу между двумя штаммами очень сложно определить на глаз. Это возвращает нас к философскому вопросу: почему Заир так опасен для людей? Почему Рестон для людей не опасен, если штаммы так близки друг к другу? Вирус Эбола Рестон почти наверняка передается воздушно-капельным путем. Те работники из «Хэзлтона», у которых был вирус – я почти уверен, что они получили его по воздуху.

– Мы увернулись от пули?

– Я так не думаю, – сказал Ярлинг. – Пуля попала в нас. Нам просто повезло, что пуля, которую мы получили, была резиновой пулей двадцать второго калибра, а не разрывной пулей сорок пятого. Меня беспокоит, что люди говорят: «Фух, мы увернулись от пули». И в следующий раз, увидев Эболу в микроскоп, они скажут: «О, это просто Рестон», – и вынесут ее за пределы изолятора. И мы получим по лбу, когда эта штука окажется не Рестоном, а его старшей сестрой.

Питерс позже ушел из армии и стал начальником отдела специальных патогенов в CDC. Оглядываясь назад на событие в Рестоне, он сказал мне однажды, что был уверен в том, что Эбола распространилась по воздуху:

– Я думаю, что картина распространения, которую мы видели, и тот факт, что вирус попал в другие помещения, предполагают, что в здании появились аэрозоли Эболы, – сказал он. – Если посмотреть на фотографии легких обезьяны с лихорадкой Эбола Заир, то видно, что в легких стоит туман от лихорадки Эбола. Вы видели эти фотографии?

– Да, мне их показывала Нэнси Джакс.

– Тогда вы знаете. Частицы Эболы ясно видны в воздушном пространстве легких.

– Вы когда-нибудь пытались выяснить, можно ли поднять Эболу Рестон в воздух и таким образом распространить ее среди обезьян? – спросил я.

– Нет, – твердо ответил он. – Я просто не думал, что это хорошая идея. Если бы кто-нибудь узнал, что армия проводит эксперименты, проверяя, адаптировался ли вирус Эбола к распространению в дыхательных путях, нас бы обвинили в ведении наступательной биологической войны – попытке создать микроб Судного дня. Поэтому мы решили не продолжать расследование.

– Это значит, что вы на самом деле не знаете, распространяется ли Эбола в воздухе.

– Совершенно верно. Мы этого не знаем. Остается только размышлять, способна Эбола на это или нет. Если это возможно, то это самое худшее, что вы можете себе представить.

Таким образом, к трем сестрам – Марбург, Эбола Судан и Эбола Заир – присоединилась четвертая сестра – Рестон. Группа исследователей из отдела специальных патогенов ЦКБ – под руководством Энтони Санчеса и Хайнца Фельдмана – отобрала гены всех филовирусов. Они обнаружили, что Заир и Рестон настолько похожи, что трудно сказать, чем они отличаются. Когда я встретился с Энтони Санчесом и спросил его об этом, он сказал мне:

– Я называю их целующимися кузенами. Но я не могу понять, почему Рестон не склонен вызывать болезнь. Лично я не чувствовал бы себя комфортно, работая с ним без скафандра и максимальной процедуры сдерживания.

Каждый вирус содержит семь белков, четыре из которых совершенно неизвестны. Что-то немного отличное в одном из белков Рестона, вероятно, является причиной того, что вирус не вспыхнул в Вашингтоне, как костер. Армия и ЦРУ никогда не понижали статус безопасности вируса Рестон. Похоже, он классифицируется как горячий агент 4-го уровня, и, если вы хотите пожать ему руку, вам лучше надеть скафандр. Эксперты по безопасности считают, что пока еще недостаточно доказательств того, что штамм Рестона не является чрезвычайно опасным вирусом. На самом деле он может быть самой опасной из всех сестер филовируса, потому что его способность довольно легко перемещаться по воздуху, возможно, легче, чем у других. Малейшее изменение в его генетическом коде, и он может превратиться в кашель и уничтожить человеческую расу.

Почему вирус Рестона так похож на заирскую лихорадку Эбола, если он предположительно происходит из Азии? Если штаммы берут начало на разных континентах, они должны сильно отличаться друг от друга. Одна из версий заключается в том, что штамм Рестона возник в Африке и не так давно прилетел на Филиппины на самолете. Другими словами, Эбола уже попала в сеть и в последнее время путешествует. Эксперты не сомневаются, что вирус может облететь весь мир за считаные дни. Возможно, Эбола пришла из Африки и приземлилась в Азии несколько лет назад. Возможно – это только предположение, – Эбола попала в Азию внутри диких африканских животных. Ходили слухи, что богатые филиппинцы, владеющие частными поместьями в тропических лесах, незаконно ввозят африканских животных, выпускают их в филиппинские джунгли и охотятся на них. Если Эбола живет в африканских животных, на которых охотятся, – в леопардах, львах или в Капских буйволах, – то она могла попасть на Филиппины именно таким путем. Это только предположение. Как и все остальные филовирусы, Эбола Рестон скрывается в тайном убежище. Однако вполне вероятно, что вся вспышка Рестона началась с одной обезьяны на Филиппинах. Одна больная обезьяна. Эта обезьяна была неизвестным индексным случаем. Все началось с одной обезьяны. Эта обезьяна, возможно, подхватила четыре или пять частиц лихорадки Эбола, которые произошли от… остается только догадываться.

Часть четвертая. Пещера Китум

Август 1993 года

Шоссе

Дорога к горе Элгон ведет из Найроби на северо-запад в кенийские предгорья, поднимаясь по зеленым холмам, устремленным в небеса Африки. Она проходит мимо маленьких ферм и «заплаток» из кедровых лесов, а затем выходит к обрыву и, кажется, уходит в космос, в чашу желтой дымки – рифтовую долину. Дорога спускается в рифт, пробираясь мимо изрезанных морщинами утесов, пока не достигает дна и не исчезает в саванне, испещренной деревьями акации. Она опоясывает озера на дне рифта и проходит сквозь рощи желтокорой акации, желто-зеленые и светящиеся на солнце. Дорога ведет к городам, стоящим на берегах озер, а затем поворачивает к западу, к линии голубых холмов – западной стороне рифта, поднимается по холмам, превращаясь в прямое, узкое двухполосное шоссе, запруженное чадящими домами на колесах, связывающее Уганду и Заир.

Дорога к горе Элгон – часть шоссе СПИДа, шоссе Киншаса, дорога, делящая Африку пополам, по которой СПИД прошел путь откуда-то из дождевых лесов Африки и ко всем местам на Земле. Дорога когда-то была грунтовой дорогой, проходившей сквозь сердце Африки, и ее практически невозможно было пройти полностью. Длинные участки ее были вымощены брусчаткой в 1970-х годах, и по ним начали ездить грузовики. И вскоре в городах вдоль шоссе появился вирус, вызывающий СПИД. Но то, откуда он пришел, до сих пор остается загадкой.

Дорога к горе была мне знакома; еще ребенком я путешествовал по ней. Родители, братья и я некоторое время жили на маленькой ферме семьи из народа луо на холмах с видом на озеро Виктория – традиционной ферме с глинобитными хижинами и бома – загоном для скота. Я не был в Африке с 12 лет, но, если вы познакомились с Африкой в детстве, она навсегда останется частью вас. Я босиком ходил по теплому речному песку и чувствовал запах крокодилов. Я был знаком с тем хрустом, с которым мухи цеце ползают по волосам. Я все еще могу себе представить голоса, говорящие на английском с мягким акцентом языка луо, призывающие меня чувствовать себя как дома и есть больше жира из бараньего хвоста. Я помню, каково было просыпаться в сером предрассветном свете, не понимая, где я, видя перед собой глиняную стену с круглым отверстием и постепенно осознавая, что эта дыра – окно хижины и что на меня через это окно смотрит толпа детей. Когда я снова увидел Африку, она снова явилась цельной, живой, сияющей неразгаданной загадкой. Первым вернулся запах Африки, запах дыма от очагов, на которых готовили пищу, дыма горящей акации и камфарного дерева, затягивающего дымкой города и пристающего к коже. Следующим, что вернулось резким осознанием, было зрелище толп людей, бродящих по дорогам так, будто они ходили здесь с начала времен, пешком из ниоткуда в никуда. На возвышенностях Кении их босые и обутые в сандалии ноги превращали обочины шоссе в ленты красной глины. Шагающие женщины пели христианские гимны, и у некоторых были гитары, а некоторые несли на головах мешки угля или соли.

Land Rover ехал в клубах дизельного дыма и подскакивал, натыкаясь на выбоины. Робин МакДональд, мой гид, вцепился в руль.

– Ох, хорошая дорога, – уверенно сказал он. – В прошлый раз она была такой плохой, что вы бы к этому моменту уже плакали. Я много лет не был у горы Элгон – с детства, на самом деле. У моего старика был друг, у которого там была шамба (шамба – ферма), и мы часто бывали у него. Это было здорово, приятель. Той фермы больше нет. Эх, вот и квиша. (Квиша – конец, приехали.)

Он объехал стадо коз, отчаянно сигналя.

– Эй, уйди с дороги! – крикнул он на козла. – Смотри, даже не шевельнулся.

Land Rover взревел и ускорился.

Дорога шла вдоль маленьких полей кукурузы. В середине каждого из них стояла хижина из глины или из цемента. Люди, согнувшись, стояли посреди стеблей, вручную, мотыгами возделывая поля. Использовался каждый дюйм земли, до самых дверей хижин. Мы миновали человека, стоявшего у дороги, держа в руке перевязанный веревкой чемодан. Он помахал нам. Мы миновали еще одного человека в английском плаще и шляпе-федоре, медленно идущего, опираясь на палку: серая фигура под ярким солнцем. Кто-то махал нам, пока мы проезжали, кто-то поворачивался и глазел на нас. Мы остановились, ожидая, пока дорогу перейдет стадо, подгоняемое мальчишками-кикуйю, перекрывшими переход.

– Эй, – мечтательно сказал Робин. – Когда я был ребенком, эта страна была другой, да? Три дня было нужно, чтобы куда-нибудь добраться. Мы стреляли газелей Томпсона и кормились этим. В прежние времена, 20 лет назад, здесь повсюду были трава и леса. А теперь кукуруза. Повсюду кукуруза. И леса исчезли, приятель.

Робин МакДональд – профессиональный охотник и сафари-гид. Он один из пары дюжин профессиональных охотников, оставшихся в Восточной Африке. Они возят клиентов в буш охотиться на крупную добычу. У Робина широкое румяное лицо, тонкие губы, пронзительный взгляд из-под очков и широкие скулы. У него темные вьющиеся волосы, прядями обрамляющие лоб, словно он обрезает их ножом. Для поездки в буш он надевает кепку-бейсболку, черную футболку, шорты с изогнутым африканским ножом на поясе и скрюченные, оплавленные зеленые кроссовки – слишком часто их сушили у костра. Он – сын известного профессионального охотника Йэна МакДональда, разбившегося на частном самолете над африканскими равнинами в 1967 году, когда Робину было 13 лет. К этому времени Робин знал все, что должен был знать. Он охотился на леопарда и льва вместе с отцом, и он застрелил своего первого капского буйвола, а отец стоял рядом, готовый выстрелить еще раз, если он промахнется. Робин с отцом по несколько дней выслеживали слонов в сухих кустарниках на плато Ятта, не имея с собой ничего, кроме фляжки воды и одного яблока.

– Тот клиент, он был из Техаса, – объяснял Робин. – Он думал, что справится с этим, сказал, что он опытный охотник. Однажды он сел и сказал: «К черту все это, я не могу. Разбейте лагерь». Мы разбили ему лагерь и пошли дальше, отец и я, и следовали за слоном два дня. Мой старик пил только воду, когда выслеживал слона. Он сказал мне: «Сунь в сумку яблоко и пошли». А потом мы два дня шли по плато Ятта. Когда мы нашли слона, то привели к нему клиента, и он застрелил его.

– Сколько вам тогда было?

– Семь, приятель.

Он больше не охотится на слонов – он поддерживает всемирный запрет на добычу слоновой кости, – но охотится на капских буйволов, которым не угрожает вымирание.

Были сообщения о столкновениях племен вокруг горы Элгон. Элгонские масаи нападали на букусу, этническую группу, живущую на южной стороне горы, сжигали их хижины, убивали их из автоматического оружия и сгоняли их с обжитых земель. Я беспокоился о положении дел и позвонил из США Робину, чтобы узнать его мнение.

– Куда вы хотите поехать? На гору Элгон? – спросил он. Голос на линии звучал приглушенно и с шипением.

– Я привезу пару защитных скафандров, – сказал я.

– Как хотите, приятель.

– Путешествовать туда безопасно?

– Без проблем. Не считая чертова шума.

Он закурил дешевую африканскую сигарету и взглянул на меня.

– Так какие у вас планы на пещеру? Будете собирать образцы? Дерьмо летучих мышей в коробках или вроде того?

– Нет, просто хочу посмотреть.

– Я бывал в этой пещере в детстве, – сказал он. – Так там болезнь, да? Такая, что СПИД рядом с ней все равно что насморк, да? Превращаешься в суп? Взрываешься, да? Пффффф! – из всех дыр, вот так? И как долго она продолжается?

– Около семи дней.

– Уф! Приятель, как ею заражаются?

– Прикасаются к зараженной крови. Она может передаваться и по воздуху. И половым путем.

– То есть, как СПИД?

– Да. Яички раздуваются и становятся черно-синими.

– Что? Бубенцы взрываются? Мило! То есть яйца становятся, как у голубой мартышки! Господи! Этот вирус – жуть кровавая, вот что.

– Вы его очень точно определили, – сказал я.

Робин затянулся сигаретой. Затем снял бейсболку, пригладил волосы и снова ее надел.

– Ну ладно. Вы пойдете в пещеру, посмотрите на мышиное дерьмо. А потом – после того как вы взорветесь в одной из моих палаток, мне что делать?

– Не трогайте меня. Вы можете заболеть, если прикоснетесь. Просто заверните меня в палатку и отвезите в больницу.

Он хихикнул.

– Ладно. Мы вызовем Летающих врачей. Они разберутся. И в какую больницу вас тогда отправить, а?

– В больницу Найроби. Оставьте у приемного покоя.

– Ладно, приятель. Так и сделаем.

Вдали показались холмы Черангани, линия гор на краю рифта, горбатые и зеленые, увенчанные неизменной шапкой дождевых облаков. По мере того как мы приближались к горе Элгон, облака темнели и густели, и на ветровом стекле появились первые капли. Воздух стал сырым и холодным. Робин включил фары.

– Вы нашли отбеливатель? – спросил я.

– Галлон в багажнике.

– Обычный отбеливатель для стирки?

– Верно. Здесь, в Кении, его называют «Джик». Чертов Джик.

– Похож на «Хлорокс»?

– Верно. Джик. Выпьешь его, и умрешь к чертям.

– Надеюсь, он убьет и Марбург.

Местность вокруг стала более обжитой, и мы проезжали через города. Повсюду мы видели дома на колесах, припаркованные у хибарок, собранных из досок и металла. Это были маленькие рестораны. Некоторые из них предлагали полное обслуживание – жареную козлятину, пиво «Таскер», постель и женщин. Работающие в Восточной Африке врачи считают, что 90 % проституток, работающих на основных трассах, инфицированы ВИЧ. Никто не знает точно, но местные врачи думают, что 30 % всех мужчин и женщин детородного возраста, живущих в тени горы Элгон, заражены ВИЧ. Большая их часть умрет от СПИДа. Многие новорожденные дети также вступят в контакт со СПИДом и умрут от него в детстве.

Опасность ВИЧ была неочевидна: он развивается в человеке-носителе много лет, прежде чем убить носителя. Если бы его заметили раньше, то могли бы назвать «вирусом шоссе Киншаса», в знак того, что он прошел по этому шоссе после того, как возник из африканских лесов. Когда я в детстве ехал по шоссе Киншаса, оно было пыльной, неасфальтированной дорогой, идущей через рифтовую долину к озеру Виктория, и движения на нем было немного. Это была гравийная дорога с промоинами и периодически попадающимися ямами, в которых можно было сломать раму Land Rover. Проезжая по ней, можно было издалека заметить облако пыли, растущее по мере приближения: автомобиль. Можно было съехать на обочину и сбавить скорость и, когда встречная машина подъезжала ближе, закрыть ветровое стекло обеими руками, чтобы защитить его от случайного камня, вылетевшего из-под колес. Машина проезжала, оставляя вас слепо моргать в облаке желтой пыли. Теперь дорога была заасфальтирована, полосы разделяла разметка посередине, и по ней шел нескончаемый поток машин. Дома на колесах смешивались с пикапами и микроавтобусами, полными людей, воняло дизельным выхлопом. Асфальт на шоссе Киншаса затронул всех жителей Земли и стал одним из важнейших событий XX столетия. Он уже обошелся по меньшей мере в 10 млн жизней, и похоже, что общее число жертв превосходит количество смертей во время Второй мировой войны. По сути, я стал свидетелем переломного момента в истории СПИДа, превращения нити грязи в широкую полосу смолы.

Лагерь

Жена Робина Кэрри МакДональд – его партнер по бизнесу, и она часто сопровождает его на сафари с клиентами. МакДональды также берут с собой двоих маленьких сыновей, если клиент разрешает. Кэрри лет двадцать пять, она кареглазая блондинка с четким английским акцентом. Родители перевезли ее в Африку из Англии в детстве.

Мы ехали на двух Land Rover. Один вела Кэрри, а другой – Робин.

– Мы всегда берем две машины, на случай если одна сломается, – сказала Кэрри. – Это бывает практически постоянно.

Два сына Кэрри и Робина ехали с матерью. Также нас сопровождали трое мужчин, члены сафари-команды МакДональдов. Их звали Катана Чеге, Герман Андембе и Моррис Мулатуа. Они были профессиональными проводниками и выполняли большую часть работ в лагере. Они почти не говорили по-английски, и резюме у них были длиной в руку. Вдобавок к нам присоединились двое моих друзей – друг детства Фредерик Грант и Джейми Бьюкенен, оба из Америки. Я заготовил письменную инструкцию на случай, если я заражусь марбургским вирусом, запечатал ее в конверт и спрятал в рюкзаке. Она занимала три страницы печатного текста с одинарным интервалом и описывала признаки и симптомы заражения филовирусом, а также возможные экспериментальные методы лечения, способные остановить терминальное разрушение. Я не сказал об этом конверте друзьям, но собирался отдать его им, если у меня появится головная боль. Сказать, что я нервничал, значит ничего не сказать.

Робин свернул на встречную полосу, пропуская грузовик, и вдруг мы оказались прямо перед встречной машиной. Она замигала фарами и засигналила.

Фред Грант вцепился в сиденье и вскрикнул:

– Почему он едет на нас?

– Ну, мы все равно умрем, так что не волнуйтесь, – ответил Робин. Он успел свернуть прямо перед грузовиком. Он мурлыкал песню:

Жить и любить,

Любить и жить, да!

Мы остановились и купили несколько жареных кукурузных початков у женщины, торговавшей с угольной жаровни у дороги. Кукуруза была горячей, сухой, обгорелой и вкусной и стоила пять центов. Она называлась мучнистой кукурузой.

Робин жевал свою кукурузу за рулем. Вдруг он схватился за челюсть и начал отчаянно ругаться.

– Мой зуб! Черт возьми! Пломба выпала! Этот ублюдок-дантист! – Он опустил окно и выплюнул наружу кукурузу и куски металлической пломбы. – Ладно, едем дальше. Три пломбы, и все выпали. Меня Кэрри к нему послала. Сказала, хороший врач. Ха!

Он подогнал Land Rover вплотную к машине Кэрри. Две машины ехали так, будто сцеплены друг с другом. Робин высунулся из окна и швырнул обглоданный кукурузный початок в машину жены. Тот отскочил от заднего стекла. Кэрри, похоже, даже не заметила. Мы проехали знак, гласивший: «Сократите смертность на дорогах – водите аккуратно!»

Ближе к закату мы остановились в городе Китале, у подножия горы Элгон, чтобы купить пива и угля. Китале – торговый город. Главный рынок расположен рядом с дорогой, ведущей в город, около старой железнодорожной станции, построенной англичанами. Вдоль шоссе высажены высокие камфарные деревья. Под ними, на утоптанной земле и посреди луж грязи, оставшихся от недавнего дождя, люди ставят лотки, на которых продают зонты и пластиковые наручные часы. Робин свернул на рынок и медленно поехал сквозь толпу. Ему крикнули на суахили:

– Ты едешь не в ту сторону!

– А где знаки? – крикнул в ответ Робин.

– Нам не нужны знаки!

Мы припарковались и пошли через город, и вскоре нас окружили сутенеры. Один из них, одетый в белую лыжную куртку, сказал:

– Хотите в Кигавера? Да? Я отведу вас. Идите со мной. Сейчас. Красивые девочки. Я отведу.

Возможно, именно там жила подруга Шарля Моне, кто знает. Был час пик, и люди сновали в тени деревьев, вдоль бесконечной линии маленьких лавок. Гора Элгон возвышалась над городом и деревьями, поднимаясь на недостижимую высоту, ее профиль терялся в похожем на наковальню грозовом облаке, купающемся в золотом свете. Гребень горы диагонально рассекал облако. По горе сновали беззвучные вспышки, следующие одна за другой, – цепочки молний, но звук грома до города не доходил. Воздух был холодным, плотным, влажным, наполненный пением сверчков.

В странствиях по глинистым дорогам вокруг горы Элгон мы видели следы недавней беды: горелые, опустевшие хижины, когда-то принадлежавшие фермерам букусу. Меня предупреждали, что по ночам можно услышать выстрелы, но мы их не слышали. Над заброшенными хижинами склонились больные банановые пальмы, задушенные африканской травой и молодыми деревцами. Мы разбили лагерь на такой же лужайке, как Шарль Моне когда-то. Повар Моррис Мулатуа высыпал на землю мешок угля и разжег костер, а затем поставил на огонь металлический чайник, чтобы вскипятить воду для чая. Робин МакДональд сел на складной стул и снял кроссовки. Он растер руками ступни, а затем вытащил нож и начал срезать с пальцев кусочки кожи. Недалеко от лагеря, на краю леса, окружавшего наш лагерь, стоял буйвол, наблюдая за нами. Робин смотрел на буйвола.

– Самец, – пробормотал он. – Они сволочи. За ними надо следить, они могут тебя на рога поднять. Капские буйволы убили в Африке больше людей, чем любое другое животное. Кроме бегемотов. Эти свиньи убили еще больше.

Я опустился на колени на траву и выставил в ряд коробки, в которых были скафандры, оборудование для дезинфекции и фонари. Дым от костра кружился в воздухе, полном клацающего звука, с которым персонал МакДональдов ставил палатки. Кэрри МакДональд занималась лагерем, организуя работу, разговаривая с мужчинами на суахили. Неподалеку журчал ручей. Робин посмотрел вверх, прислушиваясь к птицам.

– Слышите? Это турако. А это древесный удод. А там серая птица-мышь, видите длинный хвост?

Он спустился к ручью. Я последовал за ним.

– Интересно, водится ли здесь форель, – сказал он, глядя в воду. – Можно было бы половить удочкой.

Я опустил руку в воду. Она была холодной и пузырилась, но вулканический пепел окрашивал ее в серый цвет. В такой воде форель не водится.

– Кстати, о рыбалке. Вы слышали о ловле крокодилов на удочку? – сказал Робин.

– Нет.

– Цепляете к цепи кусок мяса. Вот такой большой. И удочки повсюду. Вот это рыбалка! Они воняют, крокодилы эти. Ты стоишь в мутной воде, а они подплывают к тебе. А вода грязная. И ты их не видишь. И только по запаху можешь понять, что они здесь. А потом – пф-ф-ф! Они тебя тащат под воду. Конец. И все, ты стал историей, приятель. Вот такая природа. Она вся, если подумать, полна убийц, от речки до моря.

Молодой человек в берете и военной робе опустился на колено в траве. У него была русская штурмовая винтовка, и он рассматривал нас со сдержанным интересом. Его звали Поликарп Окуку, и он был аскари, вооруженным охранником.

– Ико симба хапа? – обратился к нему Робин. (Здесь есть львы?)

– Хакуна симба. (Львов больше нет.)

Браконьеры из Уганды, приходившие на гору Элгон, стреляли во все, что движется, в том числе в людей, и правительство Кении теперь требует, чтобы посетителей горы Элгон сопровождала вооруженная охрана. Слово аскари на языке суахили означает «копейщик». А теперь оно означает человека со штурмовой винтовкой, следующего за тобой по пятам.

Вход в пещеру Китум находится в заросшей лесом долине на высоте 8 тыс. футов по восточному склону горы Элгон.

– Уф! – сказал МакДональд, пока мы карабкались по склону. – Чуете запах капских буйволов? Минги буйволов. Минги: много. Множество буйволов. Их тропы по диагонали пересекают человеческие тропы. Их тропы шире, глубже, ровнее и более деловые, чем человеческие, и от них несет буйволиной мочой.

Я нес рюкзак. Я шел, обходя грязные лужи на тропе.

Поликарп Окуку повернул рычажок на стволе своей штурмовой винтовки, клац, щелк. Он взвел курок и отправил патрон в зарядную камеру.

– Капские буйволы любят ходить стадами, особенно в сезон дождей, – объяснил он.

Щелчок затвора винтовки привлек внимание Робина.

– Черт возьми, – пробормотал он, – эта его игрушка, она небезопасна.

– Смотрите, – сказал Окуку, указывая на кучу камней. – Суслик.

Мы увидели, как бурый зверек размером с американского лесного сурка проскользнул по камням. Возможно, он был носителем марбургского вируса.

Долина заросла африканскими оливами, африканскими кедрами, широколистными кротоновыми деревьями, абиссинской хагенией, опутанной мхом, и похожими на розги молодыми серыми элгонскими тиковыми деревьями. Тут и там росли редкие подокарпусы с прямым серебристым стволом, устремленным на невероятную высоту и исчезающим в изменчивой зелени биологического пространства. Это был не тот дождевой лес, что растет на равнинах и кроны которого сплетаются в сплошной навес, а африканский горный дождевой лес с разорванным пологом, зияющим дырами и прорехами. Через отверстия на землю падал солнечный свет, омывая поляны, на которых крапива и папирус перемежались с дикими фиалками. Каждое дерево стояло само по себе, и ветви зигзагом пересекали небо, поднимаясь к облакам, словно руки, тянущиеся вверх. С места, где мы стояли, мы видели фермы на нижних склонах горы. Если посмотреть вверх, то фермы сменялись группами кустарников, деревьями, стоящими и по одному, и скоплениями, а еще выше начиналось нетронутое одеяло первозданного восточноафриканского дождевого леса, одного из самых редких и исчезающих тропических лесов на планете.

Лес этот был серо-серебристо-зеленого цвета из-за оливковых деревьев, но здесь и там сквозь сплошную крону прорывались темно-зеленые подокарпусы. Ствол подокарпуса слегка ребристый и растет прямо вверх, без ветвей, иногда закручиваясь в спираль и немного искривляясь, что придает дереву напряженный и мужественный вид, напоминающий натянутый лук. Набрав высоту, подокарп распускает крону, формой напоминающую вазу, словно вяз, и сгибающиеся книзу ветви покрываются вечнозелеными, похожими на листья иглами, и с них свисают шарообразные плоды. В зарослях у пещеры Китум их почти не было видно, потому что в этой долине они не вырастают большими, но я заметил молодое дерево двух метров в толщину и около 300 метров в высоту. Думаю, оно начало расти во времена Бетховена.

– Чего здесь нет, так это добычи, – сказал Робин. Он остановился и поправил кепку, оглядывая лес. – Всех слонов перестреляли к чертям. Если бы их не постреляли, приятель, они бы были тут по всей горе. Минги слонов. Тут везде были бы слоны.

В долине было тихо, за исключением отдаленных вскриков колобусов, уходивших от поднимающихся людей. Гора была похожа на пустой собор. Я пытался представить, как это было, когда стада слонов бродили по лесам подокарпусов, больших, как секвойи: всего десять лет назад, до беды, гора Элгон была настоящим сокровищем Земли.

С тропы вход в пещеру Элгон был почти незаметен, его перекрывали утесы, поросшие мхом. Ряд африканских кедров рос над пастью пещеры, и среди кедров струился небольшой ручей, стекая с обрыва и наполняя долину звуком журчания воды. Мы подходили ближе, и звук становился громче, и в воздухе запахло чем-то живым. Пахло летучими мышами.

Среди утесов разрослась гигантская жгучая крапива, и она огнем жгла наши голые ноги, пока мы проходили мимо. Я подумал, что у крапивы, по сути, есть иглы для инъекций. Стрекательные клетки на листьях крапивы впрыскивают в кожу яд. Они прокалывают кожу. Может, вирус живет в крапиве. Из пещеры вылетали мотыльки и маленькие летающие насекомые, подхваченные сильным потоком прохладного воздуха. Насекомые летели как снег, который сдувает ветром. Этот снег был живым. Это был снег из носителей. Любой из них мог нести в себе вирус, а мог и не нести.

Мы остановились на слоновьей тропе, которая вела в пещеру, у стены из камней, исчерченной диагональными отметинами, которые слоны оставили бивнями, разламывая камень ради соли. Леса горы Элгон служили домом двум тысячам слонов, пока из Уганды не пришли люди с автоматами. Теперь на горе Элгон осталась всего одна огромная семья слонов в семьдесят особей. Браконьеры устроили засаду у входа в пещеру, и выжившие слоны выучили урок. Стадо скрывается из виду так долго, как только может, и мудрые старые самки, бабушки, предводительницы стада, направляющие его, приводят остальных к пещере Китум примерно один раз в две недели, когда нужда слонов в соли перевешивает страх быть застреленными.

Слоны не единственные посетители пещеры Китум. Следы капских буйволов впечатались в землю дорог к пещере. Я заметил свежие зеленые лепешки помета буйволов и следы водяных козлов. Сама тропа, похоже, состояла из засохшего и втоптанного в землю помета. Помимо слонов, в пещере бывало множество животных: антилопы бушбоки, красные дукеры, возможно, мартышки и бабуины и, конечно, генеты похожие на кошку дикие животные немного крупнее домашней кошки. Крысы, землеройки и полевки тоже заходят в пещеру в поисках соли или пищи, и все эти крохотные млекопитающие тоже оставляют следы. Ночью в пещеру приходят леопарды в поисках добычи. Пещера Китум – элгонский эквивалент станции метро Таймс-Сквер. Это зона подземного движения, биологическая точка пересечения, где разные виды животных и насекомых встречаются в замкнутом воздушном пространстве. Отличное место для того, чтобы вирус мог перескочить с вида на вид.

Я расстегнул рюкзак, достал снаряжение и разложил его на камнях. Я собрал части полевого костюма биологической защиты 4-го уровня. Это не был костюм под давлением – не оранжевый скафандр Racal. Это был закрытый комбинезон нулевого давления с капюшоном и полнолицевым респиратором. Сам костюм был сделан из тайвека, гладкой белой материи, устойчивой к влажности и пыли. Я достал пару зеленых резиновых перчаток, закрывающих предплечья, желтые резиновые сапоги, черную маску с двойным фиолетовым фильтром. Это была силиконовая респираторная маска North с лицевым щитком из прозрачного поликарбоната для лучшей видимости. Фиолетовые фильтры должны были остановить вирус. Маска выглядела похожей на насекомое, а резина была черной, влажной на вид и зловещей. Я положил на камни моток липкой ленты. Пластиковую шапочку для душа – 10 центов за штуку в магазине Вулворта. Фонарик, головной фонарь. Я шагнул в костюм, начиная с ног, подтянул его к подмышкам и продел руки в рукава. Я натянул на голову шапочку для душа, а затем поверх нее натянул капюшон комбинезона. Я застегнул молнию костюма от паха до подбородка.

Обычно для того, чтобы надеть полевой костюм биозащиты, нужна помощь, и мой компаньон в этом путешествии Фред Грант принимал в этом участие.

– Передай, пожалуйста, клейкую ленту, – сказал я ему.

Я заклеил лентой переднюю молнию костюма, примотал запястья перчаток и голенища сапог.

Поликарп Окуку сидел на камне, положив автомат на колени, глядя на меня с тщательно поддерживаемым спокойствием. Было очевидно, что он не хочет, чтобы другие думали, будто его удивляет надевание скафандра перед тем, как войти в пещеру. Позже он повернулся и довольно долго говорил с Робином на суахили.

Робин повернулся ко мне.

– Он хочет знать, сколько людей умерло в пещере.

– Двое, – ответил я. – Не в самой пещере – они умерли позже. Один – взрослый мужчина, другой – мальчик.

Окуку кивнул.

– Опасности мало, – сказал я. – Я просто осторожен.

Робин поковырял ботинком грязь. Он обернулся к аскари и сказал:

– Ты взорвешься, приятель. Подцепишь его, и вот оно – пф! – и все. Можешь прощаться с жизнью.

– Я слышал об этом вирусе, – сказал Окуку. – Американцы здесь что-то делали.

– Тогда вы работали здесь? – спросил я. Когда сюда приехал Джин Джонсон с командой.

– Я был не здесь, – сказал Окуку. – Мы слышали об этом.

Я натянул на лицо маску. Я слышал, как воздух всасывается сквозь фильтры, когда я вдыхаю, и с шипением уходит сквозь выпускной клапан на выходе. Я затянул ремни на голове.

– И как оно? – спросил Фред.

– Нормально, – сказал я. Голос мой звучал приглушенно и казался далеким. Я вдохнул. Воздух скользнул по лицевому щитку и стер туман. Они смотрели, как я пристраиваю фонарь на лоб.

– Как долго ты собираешься там быть? – спросил Фред.

– Ждите меня примерно через час.

– Час?

– Ну, дайте мне час.

– Хорошо. А потом?

– А потом? Звоните в 911.

Вход в пещеру широкий, и пещера за ним становится еще шире. Я пересек глинистую область, покрытую следами животных, и продолжил путь по широкой платформе, покрытой высохшим губчатым пометом. Из-за маски на лице я не чувствовал запаха летучих мышей или навоза. Водопад у входа в пещеру отдавался эхом. Я обернулся, посмотрел назад и увидел, что небо затягивает облаками, что возвещает о прибытии послеобеденных дождей. Я включил фонари и пошел вперед.

Пещера Китум ведет к широкой площадке обрушенного камня. В 1982 году, через пару лет после визита Шарля Моне, потолок обвалился. Падающие камни раскололи и обрушили колонну, поддерживающую потолок, оставив руины более чем в сотню ярдов, а над руинами сформировался новый потолок. У меня была карта в пластиковом водонепроницаемом конверте. Конверт должен был защитить карту, уберечь ее от попадания вируса. Я мог промыть его в отбеливателе, не повредив карту. Карту эту составил англичанин Йен Редмонд, специалист по слонам, однажды проживший в пещере Китум три месяца, разбив лагерь у камня недалеко от входа и наблюдая за тем, как слоны по ночам приходят и уходят. Он не носил никакого защитного снаряжения и остался здоровым. (Позже, когда я рассказал Питеру Ярлингу из USAMRIID о лагере Редмонда внутри пещеры, он сказал мне со всей серьезностью: «Есть какая-то возможность достать немного его крови, чтобы мы могли провести тесты?»)

Именно Йен Редмонд выдвинул интересную идею о том, что пещеру Китум выкопали слоны. Слонихи-матери учат молодняк добывать соль из камней – слоны учатся раскалывать камни, это не инстинктивное поведение. Родители обучают этому детей. Это знание передается от поколения к поколению в течение сотен и, возможно, даже тысяч лет, вероятно, дольше, чем человеческий род существует на Земле. Если слоны стачивают камни в пещере Китум со скоростью примерно несколько килограммов за ночь, то за несколько сотен тысяч лет они вполне могли выкопать пещеру. Йен Редмонд это выяснил. Он назвал этот процесс слоновьим спелеогенезом – творцами пещеры стали слоны.

Свет начал меркнуть, и пасть пещеры позади меня превратилась в полумесяц солнечного света под высоким обрушенным потолком. Теперь вход в пещеру стал похож на половинку луны. Я пришел к зоне гнездования летучих мышей. Это были крыланы. Мои фонари побеспокоили их, и они начали слетать с потолка и кружить у меня над головой, издавая звуки, напоминающие кукольный смех. Камень под колонией мышей был покрыт влажным, жирным гуано, пастообразным веществом цвета шпината с серыми вкраплениями, напомнившими мне устриц. Немедленно и непроизвольно в голову пришла мысль о том, каково это гуано на вкус. Я отогнал эту мысль. Игры разума. Не стоит тянуть в рот всякое дерьмо на четвертом уровне безопасности.

За мышиными насестами пещера стала более сухой и пыльной. Сухая и пыльная пещера – это необычно. В большинстве пещер влажно, потому что их выточила вода. В этой пещере не было признаков воды, ни ложа реки, ни сталактитов. Это была огромная, высушенная дыра в боку горы Элгон. Вирусы любят сухой воздух и темноту, и большинство их долго не живут под воздействием влаги и солнечного света. Поэтому сухая пещера – прекрасное место, где вирус может сохраниться, скрыться в высохшем навозе или моче или даже, вероятно, кружиться в холодном, лишенном света, почти неподвижном воздухе.

Частицы марбургского вируса суровы. Им приходится выживать долгое время в темной пещере. Марбург выдерживает пребывание в воде в течение пяти дней. Это выяснил Том Гейсберт. Однажды он, просто чтобы посмотреть, что получится, добавил немного частиц марбургского вируса в пробирки с водой комнатной температуры и оставил их на столе на пять дней (стол был на 4-м уровне). Затем он взял эту воду и капнул ее в пробирки, содержащие живые обезьяньи клетки. Клетки заполнились кристаллоидами, взорвались и умерли от марбургского вируса. Том открыл, что пятидневные частицы вируса так же смертельны и заразны, как и свежие частицы. Большинство вирусов не живут долго вне носителя. ВИЧ на открытом воздухе живет несколько минут. Никто даже не пытался выяснить, сколько Марбург или Эбола сможет прожить на сухой поверхности. Есть вероятность, что вирус проживет довольно долго, если только поверхность не попадет под прямые солнечные лучи, разрушающие генетическую структуру вируса.

Я поднялся на вершину каменной россыпи, протянул руку в перчатке и дотронулся до потолка. Его покрывали коричневые обломки неправильной формы – окаменевшие ветви деревьев – и беловатые фрагменты – куски окаменевших костей. Этот камень – окаменевший пепел, память об извержении горы Элгон. Он инкрустирован каменными бревнами, останками тропического дождевого леса, засыпанного извержением и погребенного в пепле и грязи. Стволы темно-коричневые, блестящие и опалесцируют в свете моего фонаря. На месте некоторых стволов, выпавших из потолка, остались дыры, и эти дыры были выстланы белыми кристаллами. Это были кристаллы минеральных солей, и они были острыми даже на вид. Добрался ли до них Питер Кардинал, трогал ли он их? Между кристаллами в дырах гнездились летучие мыши – насекомоядные размером меньше, чем крыланы, обитающие у входа в пещеру. Когда я посветил налобным фонариком в отверстия, мыши рванулись оттуда, покружили вокруг моей головы и исчезли. Затем я увидел нечто необычное. Это был зуб крокодила, заключенный в камень. Поток пепла укрыл собой реку, населенную крокодилами. Крокодилы во время извержения попали в ловушку и сгорели заживо. Природа полна убийц, от речки до океана.

Я проскользнул между бритвенно-острыми краями камней, упавших с потолка, и наткнулся на свежую слоновью кучку. Она была размером с небольшой пивной бочонок. Я перешагнул через нее. Я подошел к расщелине и посветил в нее фонариком. Мумифицированных тел слонят я не увидел. Я подошел к стене. Она была исчерчена метками – следами слоновьих бивней. Слоны исцарапали камень по всей пещере. Я шел дальше и достиг сломанной колонны. Сразу за ней начинался боковой туннель, ведущий вниз. Я на коленях заполз в него. Он заворачивал по кругу и выходил обратно в главный зал. В костюме было ужасно жарко. Капли влаги собирались на лицевом щитке и стекали вниз, превратившись в крохотное озеро в ложбинке подбородка маски. От моих шагов поднималась пыль, облачками кружась вокруг сапог. Было странно промокнуть насквозь и одновременно шагать по пыли. Когда я выбирался из туннеля, то ударился головой о камень. Если бы не защитное снаряжение, камень снял бы мне скальп. Похоже, пораниться в пещере было очень легко. Возможно, это и был путь распространения инфекции: вирус забирается на камни и попадает в кровоток через порез.

Я шел дальше, пока не достиг последней стены в горле пещеры. Там, на уровне колен, в полной темноте, я нашел пауков, живущих в паутине. Вокруг них с камней свисали расколотые яичные капсулы. У этих пауков в глубине пещеры Китум был свой жизненный цикл. Это значит, что они находили пищу в темноте, что-то, что влетало в их сети. Я видел, что из пещеры вылетали мотыльки и крылатые насекомые, и мне стало ясно, что некоторые из них могут лететь и в глубину. Пауки могли быть носителями вируса. Они могли подхватить его от насекомых, которых ели. Возможно, марбургский вирус живет в крови пауков. Возможно, Моне и Кардинала кусали пауки. Сначала ты чувствуешь, что к лицу прилипла паутина, а затем тебя что-то слабо жалит, а потом ты ничего не чувствуешь. Не видишь, не чувствуешь запах, не ощущаешь. Не знаешь, что вирус уже в тебе, пока не начнешь истекать кровью.

Происходило многое, чего я не понимал. Пещера Китум играет роль в жизни леса, но какую роль, никто не знает. Я нашел расщелину, которая, казалось, была полна чистой, прозрачной воды. «Это не может быть вода, – подумал я. – Здесь должно быть сухо». Я подобрал камень и бросил его в расщелину. На полпути вниз послышался всплеск. Камень ударился о воду. Затем он лениво пошел на дно расщелины и пропал из виду, а по поверхности воды разошлась затихающая рябь, бросающая в свете моего фонаря блики на стену пещеры.

По упавшим пластам камня я забрался обратно на вершину горы обломков, бросая вокруг блики света. Помещение было больше ста метров шириной, больше футбольного поля. Свет моих фонарей не достигал краев помещения, и они терялись во тьме. Гора обломков посередине напоминала изогнутую спинку языка. Если посмотреть в рот человека, можно увидеть язык, лежащий под небом, а затем изгибающийся и уходящий в горло. Вот так выглядела пещера. Скажи «а-а-а», пещера Китум. У тебя вирус? Ни инструменты, ни ощущения не скажут, присутствует ли рядом с вами хищник. Я выключил свет и стоял в полной темноте, чувствуя, как по груди стекает пот, слыша грохот своего сердца и шум крови в висках.

После обеда пришли дожди. Фред Грант стоял под козырьком пещеры, прячась от дождя. Аскари сидел неподалеку на камне, положив автомат на колени, и выглядел скучающе.

– С возвращением, – сказал Грант. – Удачно прошло?

– Узнаем через семь дней, – ответил я.

Он внимательно рассмотрел меня.

– У тебя брызги на маске.

– Брызги чего?

– Похоже на воду.

– Это пот внутри маски. Если тебя не затруднит, помоги снять костюм.

Я взял пластмассовую ванночку для стирки – часть снаряжения, которое мы принесли к пещере – и ненадолго подставил ее под водопад. Когда ванночка наполовину заполнилась водой, я отнес ее на слоновью тропу у входа в пещеру, поставил на землю и вылил в нее почти галлон «чертового Джика» – отбеливателя.

Я встал в ванночку. Сапоги скрылись в водовороте грязи, и отбеливатель окрасился в бурый цвет. Я опустил в «Джик» руки в перчатках, зачерпнул немного жидкости и вылил ее на голову и маску. С помощью туалетного ершика я отчистил с сапог и ног выше заметные пятна грязи. Я бросил в отбеливатель карту в пакете. Бросил туда же оба фонарика. Утопил в ванночке маску вместе с фиолетовыми фильтрами. Затем туда же отправились мои очки.

Я стянул зеленые длинные перчатки. Они полетели в отбеливатель. Я снял защитный костюм, отрывая клейкую ленту по мере его снимания. Костюм вместе с сапогами остался лежать в ванне. Это было месиво из защитного оборудования.

Под костюмом у меня была обычная одежда и пара кроссовок. Я разделся донага, собрал одежду в пластиковый мешок – так называемый горячий мешок – и плеснул туда немного отбеливателя, а затем положил этот мешок в другой мешок. Оба мешка я обмыл отбеливателем. Из рюкзака я достал чистую одежду и надел ее. Снаряжение я упаковал в двойной мешок и добавил отбеливатель.

Робин МакДональд, бесшумно ступая в кроссовках, возник на куче камней у пасти пещеры.

– Сэр Мышиное Дерьмо! – сказал он. – Как оно прошло?

Мы спустились по тропе, неся с собой горячий багаж, и вернулись в лагерь. Дождь усилился. Мы сидели на стульях в палатке-столовой с бутылкой шотландского виски, пока снаружи лил дождь, струясь по листьям. Облака стали такими густыми, что небо почернело, и мы зажгли в палатке масляные светильники. По горе перекатывались отзвуки грома, и дождь превратился в сильнейший ливень.

Робин уселся в складное кресло.

– А, приятель, этот дождь на горе никогда не прекращается. Тут круглый год так.

Сверкнула стробоскопическая вспышка, раздался грохот, и молния ударила в оливу. Вспышка осветила лицо Робина, его очки. Мы чередовали скотч с «Таскером» и играли в покер. Робин отказался присоединиться к игре. Мне показалось, что он не умеет играть в покер.

– Выпейте виски, Робин, – обратился к нему Фред Грант.

– Не надо мне его, – ответил тот. – Мой живот его не любит. Пива хватит. В нем белки, и спишь потом хорошо.

Дождь прекратился, и облака мгновенно посветлели. Оливы поднялись изогнутыми дугами, их основания скрылись в тени. Капли воды падали с ветвей. Птицы-мыши пропели, их голоса напоминали звуки флейты. А затем голоса смолкли, и на горе Элгон воцарилась тишина. Лес тихо двигался, качаясь взад и вперед. Снова полил дождь.

– Как вы себя чувствуете, мистер Мышиное Дерьмо? – спросил Робин. – Ментальные симптомы уже начались? Это когда ты начинаешь сам с собой говорить в туалете. Со дня на день начнутся.

Ментальные симптомы уже начались. Я вспомнил, как ударился головой о потолок пещеры. От этого появилась шишка. Вокруг этой шишки могли быть микроскопические разрывы кожи. Я начал понимать ощущения от контакта с филовирусом: я в порядке. Проблем нет. Шансы того, что я ни с чем не контактировал, очень высоки.

Появление вируса СПИДа, Эбола и любых других вирусов из тропических лесов представляется естественным следствием разрушения тропической биосферы. Появляющиеся вирусы выходят на поверхность из мест, где повреждена экологическая обстановка. Многие из них приходят из разорванных границ тропических дождевых лесов или из тропической саванны, которую быстро заселяют люди. Тропические дождевые леса – глубокие резервуары жизни на планете, они содержат большую часть видов растений и животных. Дождевые леса также являются крупнейшим резервуаром вирусов, так как все живые существа несут в себе вирусы. У выходящих из экосистемы вирусов есть тенденция распространяться по человеческой популяции волнами, словно эхо от умирающей биосферы. Вот названия некоторых новых вирусов: ласса, вирус Рифтовой долины. Оропуш, Росио, Ку-вирус, Гуанарито, вирусный лошадиный энцефалит, оспа обезьян, лихорадка Денге, Чикунгунья, Хантавирусы, Мачупо, Хунин, похожие на бешенство штаммы, мозговой вирус леса. И ВИЧ – быстро распространяющийся вирус, все сильнее проникающий в человеческий вид, и конца ему не видно. Вирус леса Семлики. Конго-крымская геморрагическая лихорадка. Вирус Синдбис. О’нионгнионг. Безымянный вирус Сан-Паулу. Марбург. Суданский эболавирус. Заирский эболавирус. Рестонский эболавирус.

В каком-то смысле земля усиливает иммунный ответ против человеческого вида. Она начинает реагировать на паразита-человека, на распространение человеческой заразы, на мертвые пятна бетона по всей планете, на раковые гнили в Европе, Японии и Соединенных Штатах, кишащие размножающимися приматами, колонии, расширяющиеся и распространяющиеся, угрожающие потрясти биосферу массовым вымиранием. Возможно, биосфере «не нравится» идея о 5 млрд человек. Или можно также сказать, что крайнее усиление человеческой расы, произошедшее только в последние 100 лет или около того, внезапно произвело очень большое количество мяса, которое находится повсюду в биосфере и, возможно, не сможет защитить себя от формы жизни, которая может захотеть его съесть. У природы есть интересные способы уравновешивания самой себя. У тропического леса есть собственная защита. Иммунная система Земли, так сказать, распознала присутствие человеческого вида и начинает действовать. Земля пытается избавиться от инфекции, вызванной человеческим паразитом. Возможно, СПИД – это первый шаг в естественном процессе очищения.

СПИД, пожалуй, худшая экологическая катастрофа XX века. Вирус, вызывающий СПИД, вполне мог попасть в человеческую расу от африканских приматов, от мартышек и человекообразных обезьян. Например, ВИЧ-2 (один из двух основных штаммов ВИЧ) может быть мутантным вирусом, который попал в нас от африканской обезьяны, известной как черномазый мангобей, возможно, когда охотники на обезьян или трапперы касались окровавленной ткани. ВИЧ-1 (другой штамм), возможно, мы получили от шимпанзе – вероятно, когда охотники разделывали шимпанзе. Штамм обезьяньего вируса, вызывающего СПИД, недавно полученный от шимпанзе в Габоне, в Западной Африке, до сих пор является самым близким к ВИЧ-1, когда-либо найденным в животном мире.

Вирус, вызывающий СПИД, был впервые замечен в 1980 году в Лос-Анджелесе врачом, который понял, что его пациенты-геи умирают от инфекционного агента. Если бы кто-нибудь в то время предположил, что эта неизвестная болезнь у геев в Южной Калифорнии произошла от диких шимпанзе в Африке, медицинское сообщество дружно рассмеялось бы. Теперь уже никто не смеется. Я нахожу чрезвычайно интересным рассмотреть идею о том, что шимпанзе – это исчезающее тропическое животное, а затем рассмотреть идею о том, что вирус, который перешел от шимпанзе, внезапно перестал быть опасным вообще. Можно сказать, что вирусы тропических лесов чрезвычайно хорошо заботятся о своих собственных интересах.

Вирус, вызывающий СПИД, очень быстро мутирует, он постоянно меняется. Это гипермутант, оборотень, спонтанно изменяющий свой характер в процессе движения через популяции и через индивидуумов. Он мутирует даже в ходе одного заражения, и человек, умирающий от ВИЧ, обычно заражается несколькими штаммами, спонтанно возникающими в организме. Тот факт, что вирус быстро мутирует, означает, что для него будет очень трудно разработать вакцину. В более широком смысле это означает, что вирус, вызывающий СПИД, является естественным пережитком изменений в экосистемах. ВИЧ и другие появляющиеся вирусы выживают после крушения тропической биосферы, потому что они могут изменяться быстрее, чем в их экосистемах происходят любые изменения. Они, должно быть, хорошо умеют избегать неприятностей, если некоторые из них существуют уже четыре миллиарда лет. Я склонен думать о крысах, бегущих с тонущего корабля.

Я подозреваю, что СПИД может не быть выдающимся проявлением силы природы. Может ли человеческая раса на самом деле поддерживать население в 5 млрд или больше без катастрофы с горячим вирусом, остается открытым вопросом. Ответ кроется в лабиринте тропических экосистем. СПИД – это месть дождевого леса. И это только начало.

«Никаких проблем, – думал я. – Конечно, со мной все будет в порядке. С нами все будет в порядке. Вообще никаких проблем. Все будет хорошо. Многие люди вошли в пещеру Китум, не заболев. От трех до 18 дней. Когда начинается усиление, вы ничего не чувствуете». Это заставило меня вспомнить Джо Маккормика, сотрудника CDC, связавшегося с армией из-за борьбы со вспышкой Эболы в Рестоне.

Я вспомнил историю о нем в Судане, о его охоте за вирусом Эбола. В конце полета в отдаленный буш он столкнулся лицом к лицу с лихорадкой Эбола в хижине, полной умирающих пациентов, уколол себе палец окровавленной иглой, ему повезло, и он выжил. В конце концов, Джо Маккормик оказался прав насчет вируса Эбола Рестона: он не оказался особо заразным для людей. Затем я подумал о другом открытии Джо Маккормика, одном из немногих прорывов в лечении вируса Эбола. В Судане он, думая, что умрет от лихорадки Эбола, обнаружил, что бутылка шотландского виски – единственное хорошее лекарство от воздействия филовируса.

Однажды осенью я поехал в заброшенный обезьянник посмотреть, что с ним стало. Стоял теплый день бабьего лета. Над Вашингтоном висела коричневая дымка. Я свернул с кольцевой дороги и осторожно приблизился к зданию. Место было пустынным и тихим, как могила. Прямо перед домом камфарное дерево роняло редкие листья. Таблички «Сдается в аренду» стояли перед многими офисами, расположенными вокруг парковки. Я ощутил присутствие не вируса, а финансовой болезни – клинические признаки 1980-х годов, как шелушение кожи после сильной лихорадки. Я шел по травянистой площадке позади здания, пока не достиг точки входа – стеклянной двери. Она была заперта. С краев двери свисали обрывки серебристой клейкой ленты. Я заглянул внутрь и увидел пол, испещренный красновато-коричневыми пятнами. Табличка на стене гласила: «Убирайте свой мусор сами». Рядом с ней я различил коридор воздушного шлюза, серую зону, через которую солдаты прошли в горячую зону. У него были серые стены из шлакоблоков – идеальная серая зона.

Мои ноги шуршали по клочкам пластика в траве. Я нашел бузину, зреющую вокруг ржавой вентиляционной машины. Я услышал, как отскочил мяч, и увидел мальчика, играющего в баскетбол на детской площадке. Эхо мяча отдавалось от стены бывшего обезьянника. Из-за деревьев доносились крики детей из детского сада. Исследуя заднюю часть здания, я подошел к окну и заглянул внутрь. Вьющиеся лозы росли внутри комнаты и прижимались к оконным стеклам, ища тепла и света. Где эти лозы нашли воду внутри здания? Лоза была татарской жимолостью, сорняком, который растет в пустынных местах и на заброшенной земле. У цветов татарской жимолости нет запаха. То есть они пахнут как вирус; и они процветают в разрушенных жилищах. Татарская жимолость напомнила мне о Тартаре, Стране мертвых в «Энеиде» Вергилия, подземном мире, где тени мертвых шепчутся в тенях.

Сквозь переплетенные лозы бывшую горячую зону было почти не видно. Словно смотришь внутрь дождевого леса. Я прошел вдоль стены здания и нашел еще одну дверь, обрамленную клейкой лентой. Я прижал нос к стеклу и сложил ладони чашей. Я увидел ведро, перемазанное сухой коричневой коркой. Корка была похожа на высохшие обезьяньи экскременты. Что бы это ни было, я предположил, что оно было вымыто хлорным отбеливателем. Между стеной и ведром с отходами паук сплел паутину. На полу под паутиной лежали высосанные пауком тельца мух и ос. Была осень, и паук отложил в паутине яичные капсулы, готовые начать свой цикл размножения. В обезьяннике снова зародилась жизнь. В этих комнатах поднималась, цвела и кормилась Эбола, затем отступившая в лес. Но она вернется.

Действующие лица

В порядке появления. (Военный чин приведен на момент рестонских событий.)

Шарль Моне. Французский экспат, живший на востоке Кении. В январе 1980 года полностью растворился под воздействием марбургского вируса во время перелета на самолете.

Подполковник Нэнси Джакс. Ветеринар-патолог USAMRIID. Начала работать с эболавирусом в 1983 году, когда получила пробоину в перчатке защитного скафандра. Стала руководителем отдела патологии USAMRIID в 1989 году, зимой того же года принимала участие в рестонской операции биологической зачистки.

Полковник Джеральд (Джерри) Джакс. Руководитель отделения ветеринарии USAMRIID. Супруг Нэнси Джакс. Никогда не работал в костюме биологической защиты, но стал руководителем миссии спецназа в скафандрах во время рестонской операции биологической зачистки.

Эбола. Экстремально смертельный вирус из тропиков, настоящее место происхождения неизвестно. Известно три подтипа: заирский, суданский и рестонский. Близкий родственник вируса Марбург. Все эти типы относятся к семейству филовирусов.

Юджин (Джин) Джонсон. Гражданский охотник на вирусы, работающий на армию. Специалист по Эболе. Весной 1988 года, исследуя смерть Питера Кардинала, руководил армейской экспедицией к пещере Китум на горе Элгон. Руководитель по логистике и безопасности во время рестонской операции биологической зачистки.

Питер Кардинал. Датский подросток, посещавший родителей в Кении летом 1987 года и умерший тогда же от марбургского вируса. Армия хранит в морозильниках штамм вируса, названный в его честь.

Дэн Дальгард. Ветеринар в рестонском отделении карантина приматов (рестонском обезьяннике).

Питер Ярлинг. Гражданский армейский вирусолог. Один из первооткрывателей штамма вируса, уничтожившего рестонский обезьянник.

Том Гейсберт. Стажер USAMRIID. На период осени 1989 года ответственный за работу электронного микроскопа USAMRIID. Второй человек, открывший вирус.

Полковник Кларенс Джеймс (Си Джей) Питерс, доктор медицины. Руководитель отдела по изучению болезней USAMRIID. Главный руководитель рестонской операции биологической зачистки.

Генерал-майор Филип К. Расселл. Генерал, отдавший приказ направить войска в Рестон.

Доктор Джозеф Б. МакКормик. Руководитель отдела особых патогенов CDC. Ухаживал за больными Эболой пациентами в Судане, когда укололся кровавой иглой.

Глоссарий

Chemturion, скафандр. Тяжелый скафандр биологической защиты под давлением. Используется при работе на 4-м уровне биологической безопасности. Известен как голубой скафандр из-за ярко-голубого цвета.

Envirochem. Зеленый жидкий дезинфектант, применяется в химических душах воздушных шлюзов. Эффективно уничтожает вирусы.

Racal, скафандр. Портативный скафандр под давлением, с механизмом подачи воздуха, работающим на батарее. Для работы в полевых условиях с биологической опасностью, которая предположительно может передаваться по воздуху. Известен как оранжевый костюм из-за ярко-оранжевого цвета.

USAMRIID. Медицинский научно-исследовательский институт инфекционных болезней армии США, в Форт-Детрике, Фредерик, Мэриленд. Также назван Институтом.

Амплификация (усиление). Увеличение количества вирусных частиц как в теле индивидуального носителя, так и в популяции носителей. См. также «экстремальная амплификация».

Бомбардировка (армейский сленг). В биологии: попытка стерилизовать место. См. также «стерилизация».

Взрывная цепь смертельной передачи. Род биологического разрушения, при котором смертельно опасный возбудитель передается в популяции, убивая большое количество носителей. Известна также как горение.

Вирус. Агент, вызывающий болезнь. Размером меньше бактерии, состоит из оболочки из белков и мембран и ядра, содержащего ДНК или РНК. Вирус поселяется в живых клетках и размножается.

ВИЧ. Вирус иммунодефицита человека, причина СПИДа. Возникающий вирус 2-го уровня из дождевых лесов Африки. В настоящий момент распространяется по всему миру, точное количество случаев заражения человека неизвестно. См. также «амплификация».

Возникающие вирусы. Вирусы, частота появления которых недавно увеличилась и продолжает увеличиваться. Термин и определение предложены Стивеном С. Морсом, вирусологом Университета Рокфеллера.

ГЛО. Геморрагическая лихорадка обезьян. Обезьяний вирус, безвредный для человека.

Горение; сгореть. См. «взрывная цепь смертельной передачи».

Горячая зона; горячая область; горячая сторона. Область, содержащая смертельные, заразные организмы.

Горячий (армейский сленг). Смертельно опасный в биологическом смысле.

Горячий агент. Экстремально смертельный вирус. Возможно, передается по воздуху.

Горячая лаборатория. Группа лабораторий 4-го уровня биобезопасности.

Дезинфекция. Обеззараживание, уничтожение вируса.

Индексный случай. Первый известный случай заболевания заразной болезнью. Иногда широко распространяет болезнь.

Киншаса, шоссе. Шоссе СПИДа. Главный путь, по которому ВИЧ путешествовал после появления из центральноафриканского дождевого леса. Дорога связывает Киншасу в Заире (Конго) с Восточной Африкой.

Кирпич (армейский сленг). Чистый, похожий на кристалл блок вирусных частиц, растущий внутри клетки. Известен также как включенное тело. В этой книге также назван кристаллоидом (авторский термин).

Коробка для мороженого. См. «шляпная коробка».

Кристаллоид. См. «кирпич».

Майинга, штамм. Самый горячий из известных штаммов эболавируса. Взят у медсестры, известной как Майинга Н., умершей в Заире в 1976 году.

Микровспышка (авторский термин). Маленькая, иногда практически невидимая вспышка возникающего вируса.

Марбург, вирус. Близкий родственник Эболы. Изначально был назван растянутым бешенством.

Носитель. Организм, служащий домом и зачастую источником питания для паразита, например вируса.

Разрушиться и истечь кровью (армейский сленг). Умереть от шока, с профузными кровотечениями из всех отверстий тела.

Подводная лодка (армейский сленг). Морг 4-го уровня биологической безопасности в USAMRIID.

Растянутое бешенство. См. «Марбург, вирус».

Репликация. Самокопирование. См. также «амплификация».

Серая зона. Промежуточная область между горячей зоной и обычным миром. Место, где два мира встречаются.

Стерилизация. Полное, безоговорочное уничтожение любых живых организмов. Очень сложна для выполнения. Позднейшая проверка практически невозможна.

Сторожевое животное. Восприимчивое животное, используемое как сигнализация о присутствии горячего агента, поскольку инструментами его засечь невозможно. Используется подобно канарейке в угольной шахте.

Третье пространство. Массивное кровоизлияние под кожей.

Тюряга (армейский сленг). Биоизоляционная больница 4-го уровня биологической безопасности в USAMRIID.

Филовирус. Семейство вирусов, включающее только Эболу и Марбург. В этой книге также названы нитевидными вирусами.

Шляпная коробка (армейский сленг). Цилиндрический контейнер для биологической опасности, сделанный из вощеного картона. Также известна как коробка для мороженого.

Экстремальная амплификация. Размножение вируса во всех частях организма носителя, частично превращающее носителя в вирус.

Электронный микроскоп. Большой и очень мощный микроскоп, в котором пучок электронов используется для увеличения изображения очень маленького объекта и выведения его на экран.

Благодарности

В первую очередь я выражаю благодарность гражданскому и военному персоналу USAMRIID в целом. Тем, кто анонимно рисковал жизнью во время рестонской операции, не ожидая, что их работа когда-либо привлечет внимание общественности.

Я глубоко благодарен моему редактору в Random House, Шэрон ДеЛано. Однажды я сказал ей: «Господь в деталях», а она ответила: «Нет, Господь в структуре». Также я благодарен Салли Гаминара из Doubleday (Великобритания) за ценные редакторские идеи. Спасибо за помощь Йену Джекману и Гарольду Эвансу. И Чарли Конраду из Anchor Books.

За помощь в сохранении платежеспособности моей семьи спасибо Линн Несбит, а также Робарту Букману, Линде Обст, Синтии Каннелл, Эрику Симоноффу и Чаку Гуревичу. Спасибо Джиму Харту за содержательные беседы, спасибо Ридли Скотту.

Книга началась как статья для New Yorker. Я благодарен Роберту Готтлибу, заказавшему статью, и Тине Браун, опубликовавшей ее и давшей ей крылья. Я говорю спасибо Джону Беннету, редактору статьи, и Каролине Фрезер, проверившей ее. Огромная благодарность Пэт Кроу, Джилл Фриш, Элизабет Маклин и Чипу МакГрату.

В философском смысле моими наставниками стали Стивен С. Морс и Джошуа Ледерберг, вирусологи из Университета Рокфеллера в Нью-Йорке. Некоторые из вопросов (или страхов), выраженные в этой книге, были вынесены на обсуждение на важной конференции, посвященной возникающим вирусам, которую организовал и провел сам Морс. Это случилось, по странному совпадению, за несколько месяцев до рестонской вспышки, в мае 1989 года. На конференции Морс предложил сам термин «возникающие вирусы». Также меня вдохновили десятилетия размышлений и комментариев Ледерберга. Любые научные заблуждения в этой книге мои собственные.

В USAMRIID я особенно благодарен командующему, доктору Эрнесту Такафудзи, и Дэвиду Францу, заместителю командующего. Я благодарен за посильную помощь Питеру Ярлингу, Нэнси и Джерри Джаксам, Томасу Гейсберту и Джину Джонсону. Спасибо им за то, что они поделились своими мыслями и чувствами, которые ощущали во время рестонского инцидента. Кертис Клэджес, Николь Берк Клэджес, Ронда Уильямс и Шарлотта Годвин Уитфорди также уделили мне много внимания и очень помогли. Также спасибо Шерил Пэрротт, Кэрол Линден, Джоан Гейсберт и Эду Вайзу, а также другим 91-танго и гражданским специалистам по животным, которые поделились со мной воспоминаниями о Рестоне. Также множество благодарностей Аде Джакс.

В Центре по контролю заболеваний (CDC) я благодарен за уделенное время и щедрые воспоминания следующим людям: доктору Си Джею и Сьюзан Питерс, доктору Джоэлу Бреману, Хайнцу Фельдманну, Томасу Дж. Кшазеку, доктору Джозефу Б. МакКормику и Энтони Санчесу. В других организациях Дэвиду Хаксоллу, доктору Фредерику А. Мерфи и доктору Филипу К. Расселлу. В Кении доктору Шему Мусоке, доктору Дэвиду Сильверстейну и полковнику Энтони Джонсону. В Южной Африке доктору Маргарете Исааксон и доктору Дж. Б. «Бенни» Миллеру. На реке Бигхорн доктору Карлу М. Джонсону. В «Хэзлтон Вашингтон» я благодарен Дэну Дальгарду за помощь в подготовке рукописи в тех частях, где задействованы его мысли, а также за разрешение цитирования его «Хронологии событий».

В Фонде Альфреда П. Слоана я благодарен в первую очередь Артуру Л. Сингеру – младшему за неослабевающий интерес и поддержку. В Принстонском университете спасибо Кэрол Риголо из Совета по гуманитарным наукам.

В Conservation National спасибо Питеру Э. Селигманну и Расселлу Миттермайеру. Хочу отметить, что именно Миттермайер впервые высказал интересную аналогию между людьми как видом и горой мяса, подлежащей съедению.

Говоря о путешествии в пещеру Китум, я выражаю особую благодарность Грэму Бойнтону, а также Кристине Леонард, не говоря уже о Робине и Кэрри МакДональд, Катане Чеге, Моррисе Мулатуа, Германе Андембе и Джейми Бьюкенен. Йен Редмонд предоставил мне ценную информацию о пещере. Также я не могу не упомянуть о помощи Дэвида и Грегори Чудновски.

Спасибо друзьям Питеру Бенчли, Фримену Дайсону, Стоне и Энн Фитч, Салли Гувернер, Уильяму Л. Ховарту, Джону МакФи, доктору Дэвиду Дж. Нэйтану, Ричарду О’Брайену, Майклу Робертсону, Энн Уолдрон, Джонатану Винеру и Роберту Уайту. Спасибо моему дедушке, Джерому Престону – старшему, а также моим родителям, Джерому Престону – младшему и Дороти Престон, за поддержку, особая благодарность моему брату, доктору Дэвиду Дж. Престону за энтузиазм, а также моему второму брату Дугласу Престону.

Последняя и самая большая благодарность – моей жене Мишель Пархэм Престон за невероятную поддержку и любовь.

Об авторе

Ричард Престон – автор бестселлера № 1 New York Times «Горячая зона», а также книг «Паника на уровне 4», «Событие Кобра» и «Демон в морозильнике», также бестселлеров New York Times. Престон пишет для New York Times с 1985 года, получил награду Американского института физики и является единственным, кто получил награду CDC «Чемпион по предотвращению», не будучи врачом. В его честь назван астероид. Ричард Престон живет в пригороде Нью-Йорка.

* * *

Content

Ричард Престон
Эпидемия: настоящая и страшная история распространения вируса Эбола

Отзывы о книге

К читателю

Часть первая. Тень горы Элгон

Часть вторая. Обезьяний дом

Часть третья. Разгром

Часть четвертая. Пещера Китум

Действующие лица

Глоссарий

Благодарности

Об авторе