Элли Мидвуд

(Frauleinmidwood)

Австриец

Пролог

Нюрнбергская тюрьма, октябрь 1946

Значит, это конец. Все-таки пришли за мной. Не то, что бы я не ждал этого, после того как охранник, приписанный к моей камере, спросил меня осторожно что бы я предпочел на ужин, и с каким-то странным блеском в глазах протянул мне полную тарелку свежего салата, да еще и хорошую порционную сосиску довоенных размеров, чего никто из нас, заключенных здесь, не видел уже больше года. Тогда-то я и понял, что все было кончено. Я ждал их.

Они включили свет только в моей камере, чтобы не побеспокоить остальных, все еще мирно спящих на своих узких нарах, пока их черед не придет вслед за моим; когда офицер военной полиции откроет дверь в их камеру, почти беззвучно, и прикажет тихим голосом одеться. И тогда уже не будет времени метаться в панике, рыдать в агонии, пересчитывая ускользающие сквозь пальцы последние минуты такой короткой жизни, уже чувствуя как темная фигура, скрытая капюшоном, уже заносит свою косу над твоей головой.

Коса… Мои предки были мастерами по изготовлению кос, очень-очень много лет назад, пока мой дед, Карл Кальтенбруннер, не нарушил семейную традицию и не стал адвокатом; гордостью семьи, тем, на кого все всегда равнялись и к кому все шли за советом. Я почти что боготворил своего деда. Я хотел быть как он — авторитетной, всеми уважаемой фигурой, кто всегда знал, что делать… И вот в кого я превратился в итоге.

Зачем же я думаю об этом сейчас, застегивая неслушающимися пальцами пиджак поверх свитера. Здесь промозгло холодно, как и всегда было, но всё же зачем я потрудился надеть этот чертов свитер вместо рубашки, как будто это не меня будут вешать всего через десять минут? И какого черта я думаю про своего деда и эти треклятые косы? Хотя о чем же мне еще думать? О моих детях, которым придется расти без отца? О моей стране, которая навечно проклянет мое имя? О ней? Нет, о ней думать никак нельзя, иначе я снова расплачусь, а Бог свидетель, я хочу умереть как мужчина, с достоинством. Этого, по крайней мере, они у меня еще не отняли.

Я провел рукой по волосам каким-то нервным жестом, и протянул руку стоящему рядом офицеру, чтобы тот приковал её к своей. Я невольно усмехнулся, пока он это делал: они что, ожидали какого-то сопротивления от нас? Я потерял почти четверть своего веса в заключении, как и мои бывшие собратья по партии, которые разделят сегодня со мной мою судьбу, и к тому же я стоял, окруженный четырьмя вооруженными военными полицейскими. Может, они боялись, что мы попытаемся напасть на них, чтобы спровоцировать ответную атаку в надежде быть хотя бы застреленными, а не повешенными, как какие-нибудь уличные преступники, на потеху толпе? Но мы слишком сломлены, чтобы сделать даже это. Вешайте нас. Делайте, что хотите, только закончите уже этот кошмар, ради всего святого!

Я вышел вслед за охранником, чтобы никогда больше не вернуться. Тюремный коридор как всегда тих и мрачен, и военная полиция на своих постах прячет глаза при виде нашей маленькой процессии. Я всё же чувствовал их взгляды на своей спине; они знали, куда мы шли, и не имели достаточно мужества, чтобы взглянуть мне прямо в глаза.

Один из моих стражей открыл дверь в ярко залитый холодным искусственным светом спортзал, где солдаты скорее всего гоняли мяч всего несколько часов назад. Я никак не мог избавиться от ощущения, что я актер, ступающий на подмостки, чтобы сыграть свою последнюю и самую главную роль. Значит, вот как все закончится, в ослепительном зале, с тремя эшафотами в ряд, перед замершими в ожидании представителями международной прессы, меня задушат, как безродного пса. Надо отдать им должное: хотя бы низ эшафотов задрапировали черным полотном, чтобы не травмировать «чувствительных» журналистов отвратительным зрелищем, которое скоро представят наши повешенные тела.

«Чувствительные», конечно! Такие чувствительные, что они бросались, как оголтелые гиены чуть ли не под ноги нам, чтобы урвать снимок получше. Спорить готов, что «Звезды и полосы» им хорошенько заплатят за эту ночь. Только взгляните на еще одного «красавца», вон как строчит в свой блокнот, надеется на какую-нибудь сочную историю, за которую денег побольше урвать можно будет, не меньше. Нет, жалкий ты червяк, я не стану плакать и молить сохранить мне жизнь, даже не мечтай. Я всё же генерал немецкой армии, и не смогли вы меня лишить этого последнего чувства гордости, хоть и погоны все посрывали. Что же ты глаза в блокнот опустил? Не можешь взгляда моего выдержать? Даже Гиммлер не мог, а ты не стоил бы его плевка даже, ничтожество ты убогое. Я, кстати, терпеть его не мог.

Полицейский подвел меня к эшафоту и скользнул взглядом по залу, прежде чем снять с меня наручники. Руки его были на удивление теплыми и не дрожали, как у остальных, кто раньше меня заковывал. И еще я не мог припомнить, чтобы я его видел раньше.

— Они используют короткую веревку вместо традиционной. — Я едва мог разобрать его слова, потому как он почти не шевелил губами, когда произносил их. — Поэтому падение не сломает тебе шею, ты всего лишь начнешь медленно задыхаться. Попытайся не шевелиться, пока доктор не войдет к тебе за полотно.

Я проигнорировал последнее предложение, так как совершенно не мог понять, что он имел в виду. Вместо этого я серьезно задумался на секунду, а не ударить ли мне его напоследок за то, что он доложил мне такие «прекрасные» новости. Даже повесить нормально не хотят; хотят чтобы мы промучились как можно дольше, чтобы отомстить нам за наши грехи. Даже в Маутхаузене мы использовали длинную веревку, я думал с обидой, считая тринадцать бесконечных ступеней наверх, где священник и палач уже ждали меня.

Священник начал говорить что-то, но я даже не старался разобрать его слов. Наверняка какую-то душеспасительную чушь, как всегда. Я только покачал головой в ответ и повернулся к палачу. Я просто хотел, чтобы это все уже закончилось.

— Ваше полное имя?

— Эрнст Кальтенбруннер.

— Желаете сказать что-нибудь? — он спросил, играя петлей в грубых руках.

Я вступил на закрытый пока люк в эшафоте, который станет моими личными вратами в ад всего через минуту, облизнул губы и глубоко вдохнул, в последний раз.

— Я всем сердцем любил мой немецкий народ и мою родину. Я выполнял свой долг по законам моей страны, и я сожалею, что в этот раз моих людей вели лидеры, которые не были солдатами, и что преступления были совершены, о которых и не знал. Я сражался с честью. Германия, счастливо выбраться!

Они связали мне ноги и заковали руки за спиной. Я смотрел прямо перед собой, когда они надевали черный капюшон мне на голову. И затем весь мир исчез, и я увидел её лицо. Когда она пришла навестить меня несколько дней назад — хотя бы это последнее желание они мне щедро даровали, хоть и втайне — она пообещала, что мы обязательно встретимся в следующей жизни. Она не верила ни в рай, ни в ад. Она была еврейкой, и я научился верить в то, во что она верила. Нет никакого ада у меня под ногами, — я улыбнулся, когда палач затянул петлю мне на шее — только свобода.

Я был почти счастлив, когда люк подо мной распахнулся, и я упал сквозь его приветливые объятия.

Глава 1

Британская тюрьма, май 1945

— Держи! Чувствуй себя как дома, Ваше генеральское высочество!

Разъевшийся, омерзительный на вид охранник с прогнившими передними зубами, швырнул мне в руки одеяло настолько тонкое, что оно пропускало свет, и с отвратительной ухмылкой хлопнул дверью камеры прямо перед моим лицом. Я изо всех сил попытался сдержать гнев, кипящий внутри, и не долбануть кулаком по двери. Дверь состояла из нескольких слоев толстенного металла, и получить перелом костяшек в добавок к моей уже и так препоганой ситуации, ничего позитивного не добавило бы. Они ждали, чтобы я выкинул что-нибудь подобное, но я решил не предоставлять им такого удовольствия.

Я оглядел камеру, куда они меня грубо пихнули сразу же после того, как привезли меня сюда из Австрии, где они арестовали меня всего несколько дней назад; весь перелет я был в наручниках, будто они боялись, что мне вдруг взбредет что-нибудь в голову, и я убью одного из них, так, напоследок, чтобы уж не зря вешали. Я их не винил: когда ты перевозишь двухметрового гиганта с моим-то строением, которого сами же прозвали «австрийским Гиммлером», я бы тоже не вполне уверенно себя чувствовал. Думаю, шрамы, изрисовавшие замысловатыми узорами всю левую сторону моего лица, им тоже не внушали доверия.

Ах, старые добрые времена, когда мы были ничем иным, кроме как кучей пьяных, задиристых студентов в университете Граца, размахивающими шпагами друг у друга перед носом, крепко сжимая бутылку коньяка в другой руке. Почти невозможно научить свое тело не уворачиваться от удара шпаги, когда сам инстинкт самосохранения заставляет дернуть головой, избегая смертельного оружия. Только мы были выше всех инстинктов. Мы же не были животными, в конце-то концов; мы были потомками великой арийской расы, а значит выше всего животного и даже человеческого… По крайней мере так нас раньше учили.

Они никогда нас не понимали, те, кто не принадлежал к арийской расе; они рассуждали, и очень даже логично, что фехтование, и особенно традиционные фехтовальные шрамы, были всего лишь варварской традицией, и с ужасом обозревали очередной глубокий порез на лице красавца-студента.

— Зачем вы так себя уродуете? — студенты-международники, которые изучали юриспруденцию вместе с нами, качали головой в испуге и крайнем недоумении. В ответ мы всего лишь презрительно усмехались, потому как они никогда бы не поняли священного значения наших шрамов.

Потому что мы мужчины. Мы арийские воины, и наши женщины любят наши изрезанные лица. Это доказательство нашей отваги и гордости, нашей силы, и нашего презрения к физической боли. Это то, что делает нас немцами.

Я вздохнул. Кажется, что все это случилось в какой-то другой жизни, и уж точно не со мной.

Я сделал ровно четыре шага к моей новой кровати, если эти малюсенькие нары, покрытые претонким, молью изъеденным одеялом вместо матраса, можно было так назвать. Скорее всего я даже не умещусь тут с вытянутыми ногами, подумал я, пытаясь прилечь и устроиться поудобнее, и вскоре усмехнулся при виде моих ног, свисающих с другого края. Нет, можно даже не стараться. Ну что ж…

Я перевернулся на другой бок, подтянул длинные ноги к животу и уставился на серую стену с облупившейся краской. Дом, сладкий дом.

Рид-им-Иннкрайс, Верхняя Австрия, июль 1910

— Эрни, иди домой, сынок! Отец уже за столом!

Мелодичный голос моей матери с переднего крыльца отвлек меня от моих попыток добраться до птичьего гнезда на дальнем конце ветки, с которой я в данный момент свисал. Я отчаянно хотел увидеть только что вылупившихся птенчиков, но, зная моего отца и его нетерпимость к любому проявлению неуважения к моей матери — а опоздание к столу было явным неуважением в его глазах — я как можно быстрее слез с дерева, каким-то чудом едва не расцарапав себе все колени.

По правде говоря, я бы никогда не проявил неуважения к моей матери. Я любил её больше всех на свете: её всегда улыбающиеся карие глаза, её ласковые руки, которыми она часто обхватывала мое лицо, прежде чем покрыть его бесконечными поцелуями, её нежные объятия, когда она усаживала меня к себе на колени и читала мне сказку. У нас всегда была какая-то особая связь с моей матерью. Я знаю, что она старалась никогда не показывать этого перед моими братьями, но я всегда был её любимым сыном. Даже когда Вернер родился, и я, бесконечно избалованный её безраздельным вниманием двухлетний ребенок, закатил скандал и сказал матери, чтобы она забрала это уродливое кричащее нечто туда, откуда она его принесла, она немедленно бросилась укачивать меня на руках и поклялась, что никогда и никого она не будет так любить, как меня.

— Ты же мой маленький ангел. Никто никогда не займет твое место в моем сердце, не важно сколько братьев или сестер у тебя будет. — говорила она между нежными поцелуями, которыми она покрывала мою голову.

Успокоенный её словами, я вскоре уснул у нее на груди с пальцем во рту. Она все еще позволяла мне это делать, несмотря на то, что мой отец ненавидел эту детскую привычку и ударял меня по руке каждый раз, как я подносил её ко рту. Я быстро научился не делать этого при нем.

Моя мать обняла меня, как только я поднялся на крыльцо, и взъерошила мне волосы. Едва я сел за стол напротив моего отца (было воскресенье, и ему не нужно было идти в контору), я поймал на себе неодобрительный взгляд его карих глаз.

— Тереза, сколько раз я тебя просил подстричь мальчику волосы? — он обратился к моей матери своим властным голосом. — Если они отрастут еще длиннее, ты с успехом можешь надеть на него кипу, потому что он будет точь-в-точь как еврей с пейсами. Я отказываюсь везти его в таком виде в Линц.

Моя мать поставила передо мной тарелку с горячим шницелем, и с любовью отодвинула волнистую челку с моих глаз.

— Не говори глупостей, Хьюго, он ни капли не похож на еврея. Он очень хорошенький мальчик, вот и все.

— Еще как похож, только взгляни на него.

— Хьюго! Перестань.

Я был тогда еще слишком юн, чтобы понимать насколько чувствителен мой отец был к нашему динарскому облику, который считался низшим по отношению к северным арийцам, проживающим в соседней Германии. Немцы всегда смотрели на нас свысока, и снисходили до того, чтобы позволить нам тоже считать себя арийцами; естественно, при отсутствии в нас еврейской крови. Но мы всё равно не были им ровней, с нашими смугловатыми лицами, темными волосами и отличительным акцентом, над которым они также посмеивались за нашими спинами.

Не было, конечно, никакой еврейской крови в нашей семье, и быть не могло. Мои предки жили здесь, в северном альпийском регионе Австрии, сколько я помнил, а тогда никаких евреев тут не было. Они только начали появляться тут около пятидесяти лет назад в поисках лучших условий, сбегая от погромов, инициированных государством, в Польше и России.

Они были очень трудолюбивым народом, евреи. И очень умными. Они изучили наш язык и наши профессии, и вскоре полностью ассимилировались в нашем обществе. Некоторые из них, я говорю о нерелигиозных евреях, даже приняли протестантизм и католичество, и стали почти неотличимыми от нас. Но это были те, другие, что с упорством держались за свою веру и традиции, что вызывали нелюбовь и медленное отвержение местного населения. Мне было всего семь, но я уже тогда знал, что получу хорошую взбучку от отца, если только он заметит, как я разговариваю с ортодоксальным еврейским мальчиком, что жил по соседству. Жаль, что он был единственным ребенком моего возраста, который жил поблизости. Вот так мне и приходилось проводить свои дни, свисая с дерева или помогая матери по дому, вместо того, чтобы играть с ним.

— Когда мы едем в Линц? — я взглянул на отца, жуя мой шницель.

— Не говори с набитым ртом, молодой человек. В следующем месяце, как раз, чтобы тебе начать школу. Местная школа для фермерских детей, а я хочу вырастить что-то приличное из вас двоих.

Мой отец взял кусок хлеба с тарелки и принялся намазывать его маслом. Я не отрываясь наблюдал, как стальные мышцы перекатывались под его загорелой кожей из-под закатанных рукавов. Адвокат или нет, но в свой выходной он всегда помогал моей матери по хозяйству: косил траву вокруг дома, чинил крышу или забор, в общем, занимался тем, что хрупкой женщине было не под силу. Он делал это все играючи, с легкостью, ухмыляясь моему восхищенному взгляду. Он был очень высоким мужчиной, мой отец, и сильным, как бык. Тогда я и мечтать не мог, чтобы вырасти таким же высоким, как он. В результате я перерос его на двенадцать сантиметров.

— Я буду ходить в школу в Линце?

— Да, оба ты и Вернер, когда он подрастет, — отец подмигнул моему младшему брату. — Тереза, подрежь и Вернеру волосы, они слишком длинные для мальчика его возраста.

— Но они оба такие хорошенькие с длинными волосами, — моя мать улыбнулась мне и моему брату.

— Они не должны быть «хорошенькими», они же не девчонки! Они мальчики, так сделай их, пожалуйста, похожими на мальчиков.

— Я подрежу им волосы перед отъездом, любимый.

— Просто сделай так, чтобы Эрнст выглядел как нужно для школы. Линц известен качеством своего образования и культуры по всей Австрии. Я хочу, чтобы мой сын получил как можно лучшее образование, но для начала было бы хорошо, если бы местные мальчишки его не побили за то, что он выглядит, как девчонка.

— Я же сказала, я подрежу ему волосы, Хьюго. Обещаю.

Но я уже их не слушал. Я старался как можно быстрее прожевать свой обед, чтобы поскорее вернуться к птичьему гнезду и маленьким птенцам. Может, мне удастся подобраться к ним поближе и погладить их мягкий пух… Нет, этого делать нельзя, иначе их мать учует чужой запах и выбросит их из гнезда. Я просто посмотрю на них. Принесу им червячка или муху, если получится что-то поймать. Но птенцов я не трону.

Я бы никогда не посмел навредить кому-то беззащитному. Однажды летом мой дед Карл поручил мне сбегать на край фермы и посмотреть, не попался ли заяц в ловушку, чтобы бабушка потом могла сделать вкуснейшее рагу на ужин. Меня просто распирало от гордости, что мне поручили такое взрослое и ответственное задание, и от того, что в руке я сжимал самый что ни на есть настоящий, преострый нож, которым я должен был срезать петлю с кроличьей лапы, что держала его на месте. Я вышагивал по высокой траве, размахивая ножом направо и налево, сгорая от желания сделать так, чтобы мой дед гордился мной.

А потом я увидел его. Серого, лопоухого зайца с печальными, черными глазками-бусинками, дрожащего при виде меня, его палача. И присел на корточки рядом с перепуганным до смерти животным, и в ужасе задохнулся, заметив, как серая шерстка на задней лапке была вся покрыта кровью от его безрезультатных попыток высвободить себя из пут. Сдерживая слезы вместе с отвращением при виде уродливой раны, я как можно осторожнее просунул нож между тонкой проволокой и его лапкой. Мне наконец удалось высвободить бедное животное, но он так и остался сидеть на месте, все еще дрожа, все еще глядя на меня своими несчастными, измученными глазами, боясь пошевелиться, не предпринимая никаких попыток спасти свою жизнь.

Я вдруг почувствовал себя настолько виноватым, как будто это я сотворил такое с бедным кроликом, а не ловушка, расставленная моим дедом. Беззвучно всхлипывая, я осторожно поднял зайца и прижал его к груди, стараясь не касаться его израненной лапки.

— Прости меня, пожалуйста. — Я повторял, целуя его теплую голову и мягкий мех. — Мне правда очень, очень жаль! Прошу тебя, беги, пока они тебя не поймали!

Я поцеловал зайца в последний раз и опустил его на землю. Он замер на месте, глядя на меня. Понимая, что скоро мой дед или отец прийдут сюда посмотреть, чего я так долго копаюсь, я начал хлопать руками и топать ногами, в надежде прогнать несчастного зайца. Мой план сработал, и, после первого неуверенного скачка, он быстро подобрал темп и вскоре исчез в поле. Я быстро вытер слезы, разломал ловушку на части и забросил их как можно дальше друг от друга. Позже я солгал моему деду — впервые в жизни я решился на такое — что кто-то сломал его ловушку, и он решил, что это должно быть соседские дети-хулиганы. Я же больше никогда не мог есть кролика.

Глава 2

Британская тюрьма, май 1945

— Ешь, что дают, это тебе не отель «Ритц», это тюрьма. Должен быть благодарен, что вообще кормят, нацист чертов!

Охранник с лязгом захлопнул окно в двери камеры, а я так и стоял, хмурясь на миску, что я держал в руках с тем, что они называли едой. Я был голоден как волк после того, как мы пропрятались в горах с моими верными адъютантами, когда есть было нечего, кроме французских леденцов. И они у нас почти закончились перед тем, как американцы пришли наконец арестовывать меня. Но тогда у нас хотя бы был целый ящик с конфискованными сигаретами, которые я попросту украл из хранилища РСХА перед тем, как скрыться в Австрии. Быть шефом РСХА, или Главного имперского управления безопасности, определенно имело свои преимущества: никто и слова не сказал, пока мы выносили ящики с сигаретами, фальшивыми деньгами и алкоголем. Здесь же я на стену готов был лезть без табака.

Я поставил миску на шаткий стол, сел на маленький табурет, который издал угрожающий треск под всеми моими ста килограммами веса, и понюхал содержимое погнутой алюминиевой посудины. Я не мог толком разобрать, что это вообще такое было, и задумался о возможности того, что мои «гостеприимные» охранники запросто могли туда плюнуть, прежде чем принести это мне в камеру. Два тонких куска черного хлеба выглядели не так подозрительно, как коричневая бобовая похлебка, и я принялся с аппетитом запихивать их в рот. Похлебка отправилась прямиком в унитаз: я не был настолько голоден, чтобы есть то, что на моей ферме постыдились бы давать даже свиньям.

Я невольно улыбнулся, вспоминая, как она отвергла свиные ребрышки в одном из лучших ресторанов в оккупированной Польше, куда я её пригласил.

— Вы что, еврейка? — Я приподнял бровь при виде того, как она решительно отодвинула тарелку подальше от себя.

Не могла она быть еврейкой, я был более чем в этом уверен тогда. Я был больше похож на еврея, чем она, захватывающая дух арийская красавица, с золотыми волосами и небесно-голубыми глазами. Настоящая прусская принцесса, с горделивой осанкой и манерами представительницы королевской крови. Аннализа Фридманн.

— Я думала, что мы уже выяснили этот вопрос во время нашей последней встречи в гестапо, нет? — она также игриво изогнула бровь в ответ. — Но если уж вам так интересно, я не ем грязных животных, всего навсего.

— Свинья — грязное животное просто потому, что она валяется в грязи? Я знаю нескольких офицеров, которые делают примерно то же самое, когда переберут шнапса.

Она рассмеялась, облизнула свои мягкие губы и сделала глоток шампанского из своего бокала, который я продолжал щедро наполнять до края. Она все еще немного нервничала в моем обществе, и казалось, что алкоголь помогал ей немного расслабиться. Это было вполне понятно, нервничать за ужином со своим бывшим следователем из гестапо, даже если этот следователь снял с нее все обвинения.

— Нет, герр группенфюрер. Свинья грязное животное, потому что она ест свои собственные… вы понимаете, что я имею в виду. А я не хочу есть то, что может иметь… вот это самое, внутри, несмотря насколько хорошо оно приготовлено.

Моя рука, с куском свинины, насаженной на вилку, замерла в сантиметрах от моего рта. Пока она наблюдала за моими действиями с едва скрытой улыбкой, я медленно положил вилку обратно на тарелку и отодвинул её от себя, прямо как она сделала это раньше.

— Спасибо, что испортили мне ужин, фрау Фридманн, очень мило с вашей стороны.

— Вы всегда можете есть говядину, герр группенфюрер. Или рыбу. Или курицу.

— Да уж, думаю, со свининой у меня теперь покончено, благодаря вам.

— Только будьте осторожны, а то еще кто-нибудь подумает, что вы еврей.

Хотя я и сощурил в шутку глаза в ответ на её шутливое замечание, я с облегчением заметил, что она почти совсем перестала меня бояться, или по крайней мере уже не так, как вначале. Похоже, что мои чары сработали и на нее, и она даже начала заигрывать со мной, все еще немного неуверенно, все еще слегка краснея от шампанского и моего слишком уж настойчивого взгляда, но всё же.

Я никак не хотел отпускать её тем вечером. Это был всего третий раз, как я встретил её, и первый, когда я мог наконец-то по-настоящему узнать её, по-человечески, а не как на допросе, когда она мне рассказывала о себе, потому что хотела этого сама, а не потому что боялась, что я начну её пытать, если она откажется отвечать.

Она случайно задела мою ногу под столом, сразу же улыбнулась смущенно и извинилась, но как только она отвлеклась на свой кофе, я вытянул ноги еще ближе к её, чтобы она снова это сделала. Она меня волновала даже вот такими несущественными и вполне невинными действиями, и я уже тогда решил, что сделаю её моей. Может, всего на ночь, может, на дольший период времени, пока не надоест, и я не избавлюсь от неё, как всегда избавлялся от всех своих бывших любовниц… Я и представить не мог, что я окажусь в этом британском подземелье из-за нее. Я улыбнулся при мысли, как же она этого стоила.

Линц, Верхняя Австрия, октябрь 1913

— Идем, Эрнст! Она того не стоит!

Несмотря на то, как настойчиво Ханнес дергал мой рукав, я всё равно остановился, заметив, как трое школьников, окруживших одну из девочек, никак не оставляли её в покое.

— Покажи, где ты его прячешь! — один из мальчишек ухватил её за кофту, но девочка молниеносно отскочила в сторону, только чтобы наткнуться на другого хулигана.

— Мы же знаем, это где-то у тебя под одеждой! — он уцепил полу её длинной черной юбки, но девочка выдернула материал у него из рук.

— Прекратите со своими идиотскими шутками! — крикнула она в явном раздражении. — Вы прекрасно знаете, что нет у меня никакого золота! Почему вы никак не оставите меня в покое?

— Просто отдай золото, и мы отстанем! — третий школьник подал свой голос, самый рослый из всей троицы, с голосом, делающим забавные переходы от низкого к высокому. Я решил, что он был старший из всей компании, может лет тринадцати или четырнадцати. Мне вот-вот должно было исполниться десять, но я всего немного уступал ему в росте.

— Эрнст, пошли! — мой одноклассник снова потянул меня за рукав. — Я их знаю, эти ребята постоянно устраивают драки! К тому же, ты всё равно не справишься с ними тремя! Идем же!

Я хмурился, обдумывая ситуацию. Ханнес был прав, без сомнения, и единственным логичным решением было развернуться и идти по своим делам. Однако, меня воспитали в семье, где мужчины всегда уважительно относились к женщинам и защищали их, может потому, что все мужчины в нашей семье были такими большими и сильными и считали это каким-то их особым рыцарским кодексом, может потому, что эта традиция передавалась от отца к сыну, я не знаю. Но что я точно знаю, так это то, что никто и никогда не смел даже подумать о том, чтобы ударить женщину в нашей семье, или даже оскорбить её грубым словом. И вот так решение, неважно насколько нелогичным оно казалось Ханнесу, пришло ко мне ясным, как день. Я решительным шагом направился прямиком к трем задирам и схватил их вожака за пиджак, как раз когда он снова попытался задрать девочке юбку в поисках какого-то мифического «золота».

— Ты что, оглох? — Я крикнул ему в лицо так громко, как только мог, хотя на моей родной ферме я никогда даже не видел драки, и уж тем более никогда ни в одной не участвовал. Начальная школе здесь, в Линце, тоже была относительно спокойным местом, и самое, пожалуй, отдалённо напоминающее драку у меня случилось с Ханнесом, когда я шлепнул его по руке, поймав его за воровством моего бутерброда из моего портфеля. — Она же сказала тебе оставить её в покое!

Предводитель группы выдернул пиджак из моих рук и, окатив меня презрительным взглядом с головы до ног, подступил вплотную ко мне, почти касаясь носом моего.

— Гляньте-ка, кто пожаловал! — прошипел он с издевательской ухмылкой на прыщавом лице. — Мы что, побеспокоили твою подружку? Может, и ты золото прячешь вместе с ней?

— Нет у меня никакого золота, — ответил я, никак не в силах взять в толк, о каком таком золоте он говорил, и почему он вдруг решил, что девочка была моей подружкой. Но с этими вопросами я мог разобраться и позже, сейчас главное было не отступать. Я состроил самое страшное лицо, какое только мог и продолжил, — Она мне не подружка, но ты всё равно сейчас же её отпустишь, а не то…

— А не то «что?»

Вся троица уже окружила меня, но по крайней мере девочка теперь была свободна, и она быстро воспользовалась ситуацией, подобрала длинную юбку и побежала подальше от двора школы для девочек, соседствующей с нашей школой для мальчиков.

— А не то я тебя побью хорошенько! — Я вздернул подбородок в подтверждение своих намерений, хотя в реальности понятия не имел, как нужно правильно наносить удар.

— Ты меня побьешь, малолетний ты засранец? — с этими словами он пихнул меня в грудь, и я невольно шагнул назад, едва сохранив равновесие.

— Правильно, покажи ему, Барни!

Двое его дружков начали свистеть и подначивать своего вожака, отступая по сторонам и давая ему пространство для движения. Небольшая группа школьников уже начала собираться вокруг нас, предчувствуя скорую драку.

— Ты меня побьешь?! — старший снова пихнул меня в грудь, но в этот раз я не только не отступил, но еще и пихнул его в ответ, да с такой силой, что он пошатнулся, отступая назад, споткнулся о камень и упал на землю.

Тогда-то я впервые и испытал это, то, о чем моя мать и бабушка всегда говорили с таким осуждением, как будто это было своего рода проклятьем на нашем клане — знаменитый приступ бешенства Кальтенбруннеров. Именно это самое «проклятье» и заставляло всех окружающих бояться мужчин нашей семьи и быстро ретироваться при первых же признаках приближающегося шторма. Как я выяснил позже в тот день, это была явно не приятная картина.

Я ничего уже вокруг не слышал кроме собственной крови, бешено пульсирующей в ушах. Ослепленный необузданным гневом, я набросился на свою жертву, все еще распростертую на земле и глядящую на меня во все глаза, полные ужаса. В тот момент никаких других мыслей больше не осталось, кроме одной: я хотел его убить. Физически уничтожить. Заставить его перестать дышать.

Мои кулаки делали работу сами по себе, в то время как мой мозг при этом вряд ли осознавал, что происходит. А как только я почуял металлический запах крови из его разбитого носа и губ, моя злость только утроилась, и теперь даже его друзья не могли оттащить меня от стонущего школьника. Только когда директор выбежал на крики и оттащил меня, все еще размахивающего кулаками направо и налево, от моего избитого соперника, тот был спасен.

Не осознавая, кто держал меня за шиворот, я замахнулся и на директора тоже, едва не попав ему в челюсть. После этого я немедленно получил пару хороших пинков и подзатыльников, а когда он притащил меня наконец в свой кабинет за ухо, директор решил проучить меня еще и указкой вдоль спины, чтобы впредь знал, как замахиваться на старших.

Я совершенно не чувствовал боли, когда он меня бил. По правде говоря, я даже улыбался при мысли, что я только что победил в своей самой первой драке, впервые осознавая, какую недетскую силу я имел с своих еще маленьких руках. Я вдруг почувствовал себя сильным и непобедимым, и это было крайне приятное чувство.

— Ты что, смеешься?! Ты смеешь смеяться надо мной?! — голос директора звучал где-то очень далеко, пока я парил где-то над своим телом, купаясь в какой-то необъяснимой эйфории. — Ты хоть видел, что ты сотворил с лицом бедного мальчика?! Да его собственная мать теперь не узнает! Вот подожди, сейчас придёт твой отец, он тебе задаст трепку!

Однако, мой отец, который почти бежал всю дорогу от своей адвокатской конторы после того, как один из школьников, посланный директором, передал ему его сообщение, не спешил встать на сторону главы школы.

— Мой сын прекрасно воспитан. Я сам могу ручаться, что вырастил его хорошим, послушным и уважительным молодым человеком. Он бы никогда не начал драки без веской на то причины. — Отец повернулся ко мне, сидящему на одном из скрипучих венских стульев. — Эрнст, почему ты развязал драку?

— Я ничего не развязывал, — честно ответил я. — Это он первый начал. Он и его друзья приставали к одной из девочек из соседней школы, задирали ей юбку и дергали за кофту, ну я им и сказал, чтобы оставили её в покое. Тогда он меня пихнул. Ну я и пихнул его в ответ. Он упал… А потом…

Я едва помнил, что было потом, и только взглянул на свои руки, все еще покрытые тонким слоем засохшей крови.

— Значит, мой сын вступается за девочку, бьет зачинщика, и вы хотите его за это исключить?! За то, что он помог защитить слабую, беззащитную девочку от хулигана? Но это же единственно правильное, что он мог сделать в этой ситуации! И, простите за сравнение, но что если мы представим, что ваша дочь или жена оказывается окруженной на улице какими-нибудь подонками с Бог знает какими намерениями, разве вы бы не пожелали, чтобы кто-то защитил их и проучил их обидчиков? Или вы бы предпочли отпустить преступников безнаказанными?

Я ухмыльнулся при виде того, как у директора невольно открылся рот. Он явно не принял в расчет, что мой отец был адвокатом, да причем еще и очень хорошим, так что произносить речи и приводить аргументы, которые никак не могли быть опровергнуты, было одним из его неоспоримых талантов. К тому же, отец был прав: я действительно поступил правильно, ну или по крайней мере мне так казалось. Виноватым я себя не чувствовал, это уж точно.

Вопрос о моем исключении больше не стоял, особенно после того, как мой отец упомянул директора одной из местных газет, и какую сочную историю тот сделал бы из всего этого. Закончилось все тем, что директор еще и извинился перед отцом за то, что не разобрался толком в произошедшем.

По дороге домой отец вдруг пожал мне руку, крепко, как взрослому, и сказал:

— Я горжусь тобой, сын. Ты все сделал правильно, ты не побоялся пойти против врага, который был больше и сильнее тебя. В этом-то и заключается суть того, чтобы быть настоящим мужчиной, Эрнст, когда ты идешь против сильных, а не слабых. Всегда защищай слабых, и особенно женщин. Мы в ответе за них, потому как сами они себя защитить не могут. Тебе понятно?

— Да, отец.

— Хорошо. И никогда не сдавайся, всегда дерись до последнего и не отступай, не важно насколько сильнее твой враг.

— Хорошо, отец.

— Молодец. Я иногда бываю строг с тобой, но это для твоего же блага. Я хочу, чтобы ты вырос сильным и бесстрашным, как все мужчины в нашей семье.

Я кивнул. Я не помню, чтобы он когда-то мне говорил это, но в такие моменты я знал, как сильно он меня любил.

Британская тюрьма, июнь 1945

— Вы же знаете, как сильно она вас любит, верно?

Я с трудом сглотнул и стиснул зубы. Он знал, на что давить, этот новый, такой собранный, вежливый и уважительный, совсем не как мои предыдущие дознаватели. У этого перед ними было большое преимущество: он знал про нее. Мою Аннализу. Руки начали слегка дрожать, и я сцепил пальцы до боли, пока не побелели костяшки, чтобы он не дай Бог не заметил. Я старался не смотреть ему в глаза.

— Мистер Кальтенбруннер?

— Доктор Кальтенбруннер, — поправил я его по привычке.

Для моих британских тюремщиков я не был даже «мистером» Кальтенбруннером. Если я был просто «Кальтенбруннером», это был очень хороший день. Даже когда я был «грязным нацистским выродком», даже тогда это все еще был хороший день. Я не очень-то хочу вспоминать, как ко мне обращались в плохие дни.

— Простите, доктор Кальтенбруннер. — Американский агент из Офиса стратегических служб, или просто ОСС, который представился агентом Фостером, поправил свои очки в тонкой оправе. Я не услышал даже тени сарказма, когда он это произнес. — Желаете закурить?

Знакомый и такой успокаивающий запах табака из открытого серебряного портсигара, что он держал передо мной, сразу же наводнил рот слюной. Раньше, до ареста, я выкуривал по две, а иногда и по три пачки в день, но со дня, как они привезли меня сюда, никто ни разу не предложил мне даже одной затяжки. Они прекрасно знали, что это было моей слабостью, что курение для меня было равнозначно дыханию, и нарочно мучили меня, наслаждаясь сигаретой прямо перед моим лицом и даже не думая дать одну. Может, они ждали, что я сломаюсь и начну-таки умолять их, только чтобы они могли рассеяться в ответ и естественно отказать. Но я не собирался никого и ни о чём умолять. Лучше уж кусать ногти в кровь у себя в камере или вдыхать жалкие остатки дыма от сигареты, которую выкуривал охранник у двери, но до мольбы я бы никогда не унизился.

Сейчас все было по-другому. Американец сам предложил мне закурить, и я медленно протянул руку к его портсигару, стараясь не показывать своего волнения. Он наблюдал за мной с интересом, как будто изучая меня, мои движения и эмоции на лице. С этим нужно было быть предельно осторожным. Я кивнул в благодарность после того, как он поднес зажигалку и помог мне с сигаретой, и глубоко затянулся. Американец мне начинал почти что нравиться. Он вежливо улыбнулся. Я улыбнулся в ответ.

— Доктор Кальтенбруннер, ваша жизнь в ваших же руках. И судя по тому, что Аннализа о вас говорила, вы не преступник. Вы просто оказались не в том месте и не в то время. Она говорила, что вы получили военный приказ принять пост шефа РСХА после смерти Гейдриха?

— Все верно. Рейхсфюрер Гиммлер также пообещал мне, что меня освободят от должности сразу же по окончании войны.

— Только вот, к сожалению, это совсем не то, во что наши союзники, да и, давайте уж начистоту, мое собственное правительство, верит.

Агент Фостер не сводил с меня взгляда своих умных, серых глаз. Я тихонько рассмеялся. Он слегка склонил голову на сторону, с интересом наблюдая за моей реакцией.

— Простите, доктор, я сказал что-то, что рассмешило вас?

Даже теперь его голос был лишен какого бы то ни было сарказма или угрожающих интонаций. Простое любопытство, как если бы он подумал, что я неправильно его понял. Английский все-таки не был моим родным языком, и хотя я и говорил на нем достаточно хорошо, чтобы общаться без переводчика (еще одна просьба агента Фостера), он всё же решил, что я что-то не разобрал.

— Нет, нет, отнюдь. — Я не смог сдержать еще одного смешка. — Просто… Дело в том, что мы это все придумали. Процедуру, схему, по которой вы сейчас со мной работаете. Изобрели это в гестапо, сначала Гейдрих, а потом и я.

— Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, доктор Кальтенбруннер. — Вместо того, чтобы нахмуриться, агент Фостер улыбнулся еще шире, и смотрел на меня теперь с еще большим интересом.

— Метод кнута и пряника. Сначала данный метод был изобретен генералом Гейдрихом для усмирения враждебных настроений в его протекторате в Богемии-Моравии. Если они не понимали «пряника» — хорошего обращения при кооперации — то тогда он переходил на «кнут» — повешение, как вы уже скорее всего знаете. А когда я занял позицию шефа РСХА, я предложил данный метод шефу гестапо Мюллеру, как полезную альтернативу его излюбленному методу просто «кнута», который его мясники любили использовать в прямом смысле. — Я кивнул и ухмыльнулся. — Так что да, агент Фостер. Вся затея со зверской британской командой СОИ, которая делает все возможное, чтобы превратить мое заключение здесь в ад в течение последних пары недель, и вы, такой добрый и сочувствующий, появляющийся из ниоткуда, чтобы предложить мне мое спасение — это все было придумано нами. Это-то и заставило меня рассмеяться. Простите, я просто никогда не думал, что окажусь по другую сторону стола для допросов. Но, должен заметить, я даже горжусь моим изобретением. Принцип действительно работает довольно хорошо. Я даже уже почти готов с вами сотрудничать. Так что валяйте, спрашивайте, что же вы так сильно хотите от меня узнать?

Он отреагировал совсем не так, как я ожидал. Он не побагровел от ярости, как это часто случалось с британцами, когда я тыкал их носом в их неработающие методы, и не начал ничего отрицать. Вместо этого американец разглядывал лежащую перед ним папку с легкой улыбкой, как будто обдумывая мои слова, а затем снова взглянул на меня и слегка покачал головой.

— Хм, я бы никогда не подумал.

— Что мы это изобрели?

— Нет. Что вы вот таким вот образом интерпретировали ситуацию.

Вместо того, чтобы смутить моего нового следователя, я сам запутался.

— Простите, агент?

— Я не имею абсолютно ничего общего с британским СОИ, доктор. Я-то думал, что вы это поймете из того, что я специально попросил говорить с вами наедине, в непрослушиваемой камере, и без свидетелей, таких, как переводчик например. И я уж точно не имею ничего общего с этой вашей, хочу заметить, довольно интересной процедурой допроса, что вы мне только что описали. Я сожалею, что условия и обращение, которое вы тут получаете, далеко от…

— Человеческого? — Я нашел для него подходящее слово.

— Мы предпочитаем называть это третьесортным обращением. — Он опустил глаза с тем, что показалось искренним сожалением.

— А мы предпочитали называть смертные приговоры «приказом об особом обращении». Мы так похожи, немцы и американцы, что даже страшно становится. Хотя, и это понятно. Какая из волн иммиграции населила половину Соединенных Штатов нашим братом? Вторая, по-моему?

— Вторая, все верно. Мне крайне приятно, что вы так интересуетесь нашей историей, доктор.

— Чтобы победить врага, нужно сначала его изучить.

— И вы изучали нас?

Его любопытство было настолько искренним, что он уже всерьез начал располагать меня к себе. А мне такое не нравится. Такие вот вещи всегда заканчиваются ножом в моей спине. И тем не менее, после того, как единственное, что я слышал в течение последнего времени, были постоянные крики и обидные оскорбления, во мне проснулась почти что физическая потребность в нормальном человеческом общении. Хотелось просто поговорить, и неважно с кем, просто посидеть, как пара старых друзей и поделиться друг с другом воспоминаниями. Я готов был делиться моими за его сигареты.

— Я изучал вас и русских. Мюллер только русских. А Гейдрих изучал евреев. Он был так одержим своей ненавистью к ним, что даже выучил иврит. А вы знаете, кстати, почему он так хотел уничтожить их всех до последнего?

— Почему?

— У него самого были еврейские корни, и с его комплексом неполноценности он хотел уничтожить в других то, что ненавидел в себе.

— Я думал, что это просто слух.

— Гиммлер однажды сказал мне, что это правда. Похоже, что у него были какие-то компрометирующие документы на Гейдриха, какое-то дедово свидетельство о рождении, кажется. Он всегда защищал его перед другими, но документ всё равно хранил в каком-то потайном месте, чтобы держать своего любимчика в узде. Он отлично знал, что тот был хладнокровным убийцей, и мог запросто прикончить его, Гиммлера, с парой своих подручных из гестапо, как они оба это раньше сделали с Эрнстом Рэмом. А эта маленькая бумажка была гарантией его безопасности, понимаете теперь, о чем я?

— Спасибо, что поделились информацией, доктор. Я этого не знал. — Американец кивнул в благодарность и предложил мне еще одну сигарету. — Ну а с вами какая история, доктор Кальтенбруннер?

— У меня никаких еврейских корней нет, насколько я знаю, — рассмеялся я.

— Да нет, я не это имел в виду. — агент Фостер снова улыбнулся. — У вас кстати довольно редкая фамилия. Как она переводится? «Кальтен» означает «холодный», верно? А «бруннер»?

— «Водный источник».

— «Холодный водный источник». Признаюсь, это самая поэтичная фамилия, которую я когда-либо слышал.

— Только если перевести её на английский и произнести правильно, а не «Калтенбраннер», как ваши коллеги частенько делают. — Я не сдержался и фыркнул вместе с агентом ОСС. — Простите, я вас перебил. Вы хотели задать мне какой-то вопрос?

— Я хотел спросить, изучали ли вы евреев, как Гейдрих?

— Нет, никогда.

— Почему нет?

— Я не считал их врагами.

— А русских?

— Их — да.

— А нас?

— И вас тоже. Всех союзников.

— А почему вы не считали евреев своими врагами?

— Враг — это тот, кто может напасть, физически навредить, тот, кто угрожает вашей жизни. Евреи никогда ни на кого не нападали. Лично я всегда был против самой идеи насилия, направленного на них, а уж тем более их физического уничтожения. Снятие их с должностных постов, вот где мы должны были остановиться в тридцать пятом. Даже переселение, с этим бы я еще мог спокойно жить. Но сгонять их вместе и попросту убивать… это уж, простите, совсем не по-офицерски. Это против всех военных кодексов. И каким-то образом я оказался тем, кто подписывал все эти приказы. — Я нервно рассмеялся и потер лоб. — Как я мог ненавидеть евреев, если моя любовница была еврейской крови?

— Вы же никому не сказали об этом?

— Конечно же, нет. Я не собираюсь снабжать их прессу еще большей кучей грязных слухов на мой счет.

— Да нет, дело даже не в этом. Технически, Аннализа Фридманн и её муж Генрих мертвы. Погибли в одном из воздушных налетов. Их тела были «найдены и опознаны» нашим офисом ОСС. Женщина, которую мы тайно переправили в Нью Йорк, теперь носит имя Эмма Розенберг, бывшая преследуемая еврейка, так что вы двое никогда не встречались. И, возвращаясь к цели моего визита, она очень хочет, чтобы вы остались в живых.

— Всё же шло так хорошо, агент Фостер. — Я потер глаза, покрасневшие от нескончаемых часов допросов, которые со мной проводили еще до прихода американца. Покормить меня сегодня тоже забыли. — Возвращаемся обратно к «прянику»? Ну, давайте, спрашивайте. Что вы хотите от меня?

— Я всего лишь хочу, чтобы вы помогли самому себе. Мы уже потеряли Гиммлера, который отравился цианидом и соответственно уже не сможет ответить за свои поступки. Только Борманн и Мюллер остались, кто может взять вашу вину на себя. Нам известно, что вы трое тесно работали ближе к концу войны, и было бы естественно заключить, что вы знаете, где их искать.

— Их тела были найдены в Берлине, разве не так?

— Неузнаваемые и сильно обожженные тела, одетые в их форму и имеющие при себе их документы и знаки отличия были найдены, доктор Кальтенбруннер.

— Вот и я слышал то же самое.

Он пристально смотрел на меня не моргая в течение какого-то времени, с озабоченностью на лице вместо гнева, который я ожидал увидеть.

— Так вы не знаете, где они?

— Нет.

Конечно же, я знал. Мы четверо, включая моего самого близкого друга Отто, должны были бы сейчас плыть на подлодке к берегам Южной Америки. Пятеро с Аннализой. Шестеро с нашим нерожденным ребенком. Но Аннализа решила остаться в Берлине с её мужем, а я не хотел уезжать без нее. Меня уже тошнило от них всех, ну, кроме Отто, конечно. А еще я устал. Очень сильно устал, вот и решил уехать обратно в Австрию и погибнуть, сражаясь. Только вот у ОСС были на меня другие планы.

Правда заключалась в том, что меня предавали и лгали мне уже такое бессчетное количество раз, что я уже давно потерял всю веру в людей. Естественно, американец пообещает мне жизнь и свободу в обмен на Борманна и Мюллера, только вот он никогда не сдержит данного слова. Если уж она от меня отвернулась в последний момент, то чем он-то будет лучше? Нет уж, я приберегу эту карту до последнего, когда уже совсем будет нечем играть.

— Нет, агент Фостер. Я не знаю, где они, — я снова повторил твердым, уверенным голосом.

— Доктор Кальтенбруннер, я только лишь хочу справедливости. Зачем вам покрывать других людей — настоящих преступников? Сейчас-то зачем вы это делаете, война ведь уже закончилась? Разве вы не понимаете, что если они предстанут перед трибуналом, вас могут судить всего лишь как пособника, а не главного исполнителя? — Видя, что его слова не производят никакого эффекта, он решил вернуться к проверенному методу воздействия. — Подумайте об Аннализе и вашем ребенке. Разве вы не хотите их снова увидеть?

— Прекратите её в это впутывать! Это она не хочет меня видеть! — я почти крикнул в ответ, не в силах совладать со злостью и обидой.

— Вы же знаете, что это не так. Она любит вас всей душой. — Снова задевая по нервам и чувствуя мою беззащитность, он начал давить еще сильнее. — Видели бы вы, как она рыдала, когда я сообщил ей о вашем аресте. Она была безутешна, в таком отчаянии, боялась до смерти за вас, а вы говорите, что она вас не любит?

— Я думаю, пора заканчивать, агент Фостер. — Я стиснул челюсть, только чтобы самому не разрыдаться при нем. — Я не знаю, где те люди. Мне больше нечего вам сказать.

Он тяжко вздохнул, сложил бумаги обратно в папку и медленно поднялся.

— Ну что ж, доктор Кальтенбруннер. Это ваше решение, и я его уважаю. Обещайте только, что дадите мне знать, когда передумаете. Пока я все еще могу что-то для вас сделать.

С этими словами он протянул мне руку.

— Я не хотел вам говорить раньше, потому как вы вряд ли были бы в состоянии четко думать во время разговора, — произнес он тихо, все еще держа мою руку в его. — У вас родился сын, доктор. Три недели назад. Похож на вас, как две капли. Она назвала его Эрнстом, в честь отца, а еще уговорила меня поставить вашу фамилию вместе с её в его свидетельство о рождении. Вспомните об этом, когда в следующий раз начнете сомневаться в её чувствах к вам. И дайте знать, когда решите, что готовы сотрудничать.

Он быстро развернулся и вышел из камеры. Я стоял совершенно неподвижно, все еще в шоке от новостей, пока охранник не приковал меня к своей руке и не отвел меня обратно в камеру. Я медленно дошел до кровати, свернулся в калач под одеялом, которое я натянул поверх головы, и только тогда беззвучно разрыдался.

Линц, октябрь 1913

— Он рыдал, как девчонка, говорю тебе!

Йоханнес уже собрал вокруг себя большую группу наших одноклассников, которые пропустили драку и теперь не могли дождаться услышать все сочные подробности того, как я поставил известного хулигана Бернарда Ланге на место. Кто бы мог подумать, что такое вот незначительное событие вдруг принесет мне такую популярность? Ребята, которых я даже не знал, окликали меня по имени и спешили пожать мне руку. Даже старшеклассники, никогда не снисходившие до того, чтобы обратить на меня хоть какое-то внимание, хлопали меня по плечу и звали погонять с ними мяч после уроков.

Я же только ухмылялся смущенно, пытаясь понять, как тот факт, что я кого-то избил, вдруг принес мне всеобщее уважение и дружбу. Моя мать, например, пришла в совершеннейший ужас, когда ей пришлось отмывать мои окровавленные руки в тот день, и повторяла, какой я совершил ужасный поступок и как она никак от меня такого не ожидала.

— Эрнст, насилие — это не ответ, — строго говорила она, усердно отчищая мою рубашку. — Любой конфликт всегда можно разрешить разговором.

— Перестань, Тереза! — Мой отец сразу же перебил её. — Ты же сына растишь, а не дочь. Мальчики дерутся, это вполне нормально. Если уж на то пошло, это нужно поощрять, а не ругать его за это. Не слушай свою мать, сынок, ты все сделал правильно, и я горжусь тобой.

— Я не хочу, чтобы он вырос жестоким человеком, — мама возразила тихим голосом.

— Он вырастет человеком, который сможет постоять за себя и других.

— Между умением постоять за себя и злоупотреблением своим положением сильнейшего очень тонкая черта, — мать повторила, на этот раз едва слышно. Я тогда не понял, что она имела в виду.

Я размышлял над её словами, в то время как Йоханнес добавлял новых деталей в свою возбужденную речь. Тогда-то я и увидел её снова, ту девочку, которая и была причиной всему случившемуся. Она стояла неподалеку с двумя её подружками и улыбалась мне. Я улыбнулся в ответ и, после секундного раздумья, направился к ней, немедленно вызвав шепотки и хихиканье её одноклассниц.

— Привет. — Это было все, что пришло мне в голову, принимая во внимание, что я рос с двумя братьями и без единой сестры, и соответственно понятия не имел, о чем вообще нужно разговаривать с девочками. Когда тебе всего десять, ты не общаешься с девчонками, это что-то вроде неписанного правила. Мальчишки дружат с мальчишками, а девочки с девочками, и мы с моими друзьями однажды даже заключили пакт о том, что никогда не женимся.

— Девчонки бестолковые, — Ханнес любил ворчать, бросая очередной взгляд через плечо в направлении учениц соседней школы для девочек, сидевших в кругу на заднем дворе, который делили наши школы, и хихикающих над чем-то. — Все, что они делают, это сплетничают и смеются все время.

— Ага, а еще постоянно меняются этими своими дурацкими анкетами с дурацкими картинками и вопросами, — немедленно согласился Бруно, еще один наш одноклассник.

— И песни они глупые поют все время, и рифмовки всякие придумывают! — Петер, который страдал больше всех нас из-за этих самых рифмовок, так как был самым толстым в классе, также скорчил рожу в сторону девочек.

— Представляете, когда вырастем, нам придется жениться на одной из них и жить с ней в одном доме! — Ханнес сказал громким шепотом, сделав такие огромные глаза, как будто это было самым страшным, что могло с кем бы то ни было случиться.

— Не собираюсь я жить в одном доме с девчонкой! — Петер запротестовал.

— Не только жить, тебе еще и спать с ней придется в одной постели! — Бруно поддразнил его, и мы все захихикали.

— Ффу! Не собираюсь я никакую девчонку к себе в постель класть! Может на полу спать, если хочет, мне дела нет.

— Слишком много проблем с ними, — Петер заключил. — Предлагаю всем здесь и сейчас согласиться, что мы никогда не женимся.

— Я — за! — Ханнес пожал плечами.

— Я тоже, — Бруно согласился, и все они повернулись ко мне.

— Ладно. — Я последовал примеру Ханнеса и тоже пожал плечами.

А теперь вот я стоял перед девочкой, которая к тому же была старше меня, и ждал её ответа.

— Привет, — наконец-то сказала она, пока её подружки обменивались подмигиваниями и смешками за её спиной. — Ты Эрнст, верно?

— Верно.

— А я Далия.

Далия… Никогда раньше я не слышал такого имени, и уж тем более не встречал девочку, которую я мог бы назвать красивой. Но Далия была очень даже красивой, хотя и довольно необычной красотой. Её миндалевидные глаза были почти черными, как и волосы, которые она носила в густой косе, забранной в пучок над шеей. Она носила ту же длинную черную юбку, в которой я её и увидел впервые, и белую блузку с кружевом вокруг плеч, застегнутую на все перламутровые пуговицы до самой шеи, которая только оттеняла её оливковую кожу, все еще носящую тень летнего загара. Далия заправила непослушную прядь волос за ухо и снова улыбнулась.

— Я так и не поблагодарила тебя за помощь. Прости, что так поспешно убежала, я всего лишь хотела поскорее убраться подальше от Барни и его дружков. Они никогда не дают мне покоя. Надеюсь, у тебя не было из-за меня неприятностей?

— Нет, никаких, — соврал я, инстинктивно бросив взгляд на мои исцарапанные костяшки.

Далия это тоже заметила, прежде чем я успел спрятать руки в карманы.

— Ты очень сильный для своего возраста. Даже одноклассники Барни его боятся, но ты… — Она кивнула с одобрением. — Спасибо.

— Не за что. — Я ответил, внезапно наполнившись гордостью даже больше, чем когда Ханнес расхваливал меня перед ребятами. — Может, до дома тебя проводить?

После того, как я «спас» её, я взял на себя своего рода ответственность за Далию, ну или как мне тогда казалось, и чувствовал себя обязанным продолжать её оберегать. Возможность того, что она могла мне понравиться, я отмел, как нечто крайне абсурдное.

— Было бы здорово, если тебя не затруднит.

Под изумленными взглядами моих друзей и слыша еще больше хихиканья за спиной, мы вышли со школьного двора рука об руку. Мы шли молча в течение некоторого времени, пока я наконец не решился задать вопрос, который не давал мне покоя со вчерашнего дня.

— Ты сказала, что те ребята тебя постоянно достают. Почему?

— А, они одержимы этой дурацкой идеей, что я прячу на себе золото.

— Да, я помню, они говорили что-то подобное. Только я не понял, что они имели в виду. Драгоценности?

— Да нет же, еврейское золото. Знаешь тот дурацкий стереотип, что все евреи прячут на себе золото?

— Никогда ничего подобного не слышал, — признался я.

— Ты здесь недавно, да?

— Да, мы переехали в Линц пару лет назад.

— Ну, тогда все понятно. Ты много подобного будешь слышать в будущем. Постарайся держаться подальше от таких, как Барни. От них всегда одни неприятности.

— Хорошо.

Мы перешли на другую сторону улицы в молчании. Я надеялся, что Далия не слишком далеко жила, потому как не хотел опоздать домой: сегодня был мой день рождения, и я не мог дождаться получить свой яблочный пирог, который мама обещала мне испечь.

— Ты где живешь? — спросила Далия, как будто прочитав мои мысли. — Я надеюсь, я не слишком тебя беспокою тем, что тебе приходится меня провожать. Хотя, я почти уверена, что теперь-то Барни и его дружки наконец оставят меня в покое.

— Я живу вон там, рядом с университетом. — Я указал в направлении моего дома, хотя его отсюда и не было видно.

— Правда? У моего отца в том районе контора.

— У моего тоже. — Я ухмыльнулся. — А чем твой отец занимается?

— Он адвокат.

— Мой тоже!

— Не может быть! Ты просто шутишь надо мной!

— Клянусь! У него над конторой большая белая вывеска «Юридические услуги», и под ней имя моего отца — Хьюго Кальтенбруннер, доктор юриспруденции, — гордо ответил я.

— Я знаю эту контору! — воскликнула Далия. — Она прямо напротив конторы моего отца! Франц Кацман его зовут.

Мы оба рассмеялись над совпадением, что наши отцы не только работали в одной сфере, но еще и конторы имели через дорогу друг от друга.

— Интересно, почему они до сих пор не подружились, — сказал я. — Мой отец знает почти всех адвокатов в Линце.

— В Линце их немного, — Далия усмехнулась.

— Да, ты права. Может, надо им сказать?

— Думаю, надо.

Болтая о наших семьях, братьях и сестрах, я и не заметил, как мы остановились у большого и со вкусом отделанного дома, по размерам дважды превосходящего мой собственный.

— Вот и все, пришли. — Далия повернулась ко мне и протянула свою маленькую руку. Я пожал её с улыбкой и кивнул на её дом.

— Ты здесь живешь?

— Да, а что?

— Красивый дом.

— Спасибо. Приходи на ужин как-нибудь. Может, когда наши отцы познакомятся.

— Было бы здорово, — ответил я. Мы постояли у её переднего крыльца в неловком молчании еще немного, а затем Далия снова кивнула мне и взбежала по ступенькам наверх.

— Увидимся завтра после школы? — она спросила после того, как постучала в дверь.

— Обязательно! Прощай, Далия!

— Прощай, Эрнст!

Глава 3

Нюрнбергская тюрьма, октябрь 1945

— Здравствуй, Аннализа, — прошептал я, вынимая самое драгоценное, что было в моем владении, из внутреннего кармана пиджака: ничем не примечательную, черно-белую фотографию, из-за которой я разрыдался, когда агент Фостер передал мне её два месяца назад.

Я всегда любил его неожиданные визиты и, честно говоря, всегда с нетерпением ждал наших долгих бесед, хотя вопрос, за которым он возвращался все это время, был все тем же: где Борманн и Мюллер? Американец знал, что я владел этой информацией, он чувствовал это нутром, как любой хороший агент разведки, но всё равно никак не мог из меня достать правду.

Другой причиной, из-за которой я с таким волнением ждал его прихода, было то, что муж Аннализы, Генрих, работал в Нью Йоркском головном офисе ОСС и, следовательно, агент Фостер находился в постоянном контакте с их семьей. Он всегда терпеливо отвечал на все мои вопросы об Аннализе и нашем сыне, Эрни, как она его ласково называла, но одним душным августовским вечером американец принес мне подарок.

— Она просила передать вам что-то. Не стоило мне, конечно, соглашаться, но… — он вздохнул и покачал головой. — Что тут скажешь, жалко мне вас обоих.

Я вытянул шею, когда он полез во внутренний карман и вынул маленькую фотокарточку. Я почти не дышал, пока он раздумывал, дать мне её или всё же нет. Все, что я видел, было простой белой оборотной стороной. Я в нетерпении заерзал на стуле.

— Постарайтесь держать это подальше от любопытных глаз, хорошо? — наконец произнес он, положив фотографию лицом вниз на стол и подвинув её ко мне. — Если кто-нибудь спросит, скажете, что это жена вашего брата и ваш племянник.

Я осторожно поднял фото со стола и почувствовал, как сердце медленно сжимается до размера крохотной песчинки. Это была она, моя Аннализа, с короной из золотых волос вокруг её ангельского лица, и она держит нашего ребенка на коленях, его крохотные ручки обхватывают стеклянную бутылочку, из которой она его кормит. Она смотрела на него с такой непередаваемой любовью, что мне стало физически больно при мысли, что я никогда их больше не увижу, никогда не смогу вот так сидеть с ними в парке, никогда не смогу наблюдать, как она кормит нашего сына…

Эрни, наш малыш. Мой сын. Агент Фостер не солгал, когда сказал, что тот был вылитым моим портретом, такой непохожий на свою мать с его большущими карими глазенками и завитками темных волос. Я стиснул челюсть и смахнул слезу, затем еще одну, а потом уже и вовсе зарылся лицом в обе ладони, в своем отчаянии совершенно забыв и об американце, что все еще сидел напротив, и о военной полиции снаружи камеры, и о Боге, который отвернул свое лицо от меня еще много лет назад. Всего одна мысль жгла раскаленным железом: я никогда не увижу своего сына. Никогда не увижу их обоих. Я умру здесь, без единого шанса сказать им, как сильно я их люблю.

Я разглядывал фотографию каждый день, при любой возможности. А когда я был не один, она все еще была со мной, во внутреннем кармане, прямо напротив сердца. Я так уже её изучил, что смог бы нарисовать её точную копию по памяти. Та фотокарточка, что она послала с агентом Фостером, была последней тонкой ниточкой, все еще связывающей меня с жизнью, и связывающей мне руки, когда я готов был уже проклясть все на свете и смастерить петлю из кусков разорванного полотенца, как Лей, бывший глава трудового фронта, уже сделал здесь, в Нюрнберге. Но как мог я оставить их теперь, когда агент Фостер передал мне её послание, просто слова, так как записка скомпрометировала бы нас обоих.

— Она просила сказать, что очень вас любит. Она говорит, что не было ни минуты, когда бы она не думала о вас и не желала быть с вами рядом. А еще она просила вас простить её за все.

— Ты ни в чем не виновата, любимая моя, — прошептал я её изображению на фото, прежде чем поцеловать его и спрятать обратно в карман. — Ты самое лучшее, что случилось со мной в этой жизни. Мне не за что тебя прощать.

Линц, октябрь 1913

— Простите меня, святой отец, ибо я согрешил, — я повторил фразу, которой мать научила меня всего несколько минут назад, прежде чем подтолкнуть меня к исповедальне.

По правде говоря, я не понимал всей идеи «тайной исповеди», по крайней мере в этой церкви. Само здание храма было настолько маленьким, что, при том что едва ли двадцать людей пришли на мессу, и я был единственным ребенком среди них, вряд ли был хотя бы один шанс, что священник не догадался бы, кого он исповедовал. Более того, я не чувствовал, что совершил какой-то грех, однако у моей матери на этот счёт похоже было другое мнение.

— В чем твой грех, сын мой?

Голос священника был спокойным и мягким, как и его лицо было во время проповеди. В отличие от нашего старого священника на ферме в Райде, который брызгал слюной и потрясал кулаками, обещая вечные муки ада всем грешникам, этот был куда более лояльным. Он даже ни разу не упомянул ад в его сегодняшней проповеди. Вместо этого он говорил о сострадании. Он мне даже понравился, этакий добряк лет сорока, который говорил мягко, но так увлеченно и с таким чувством, что вся паства боялась пошевелиться, чтобы не упустить ни одного слова.

Я посмотрел на мозаичный пол под ногами и тяжко вздохнул.

— Я кое-кого избил, отец.

Я уже приготовился к длинной и монотонной речи о том, как это было грешно и как грех ведет прямиком в ад — что наш старый священник любил поучать моему отцу, что вскоре отвратило последнего от католической церкви насовсем, однако отец Вильгельм только ухмыльнулся краем рта через резную решетку исповедальни.

— У тебя была на это веская причина?

— Думаю, да, отец. Эти ребята приставали к одной девочке из соседней школы, ну я и вступился за нее.

— Не такой уж это в таком случае грех, разве нет?

Я увидел через перегородку, как улыбка его стала еще шире и сам не удержался, чтобы не улыбнуться. Да уж, этот священник был совсем не похож на тех, что я встречал раньше.

— Моя мать так не считает.

— Что ж, почему бы нам не сказать ей, что я заставил тебя прочитать «Отче наш» пять раз и простил тебя?

Я постарался сдержаться и не начать в открытую ухмыляться во весь рот, как и отец Вильгельм по другую сторону.

— Спасибо, Отец!

— Пожалуйста, сын мой. И не бойся прийти, если опять попадешь в переделку. Я всегда здесь.

Все еще улыбаясь, я наклонил голову, чтобы он благословил меня через перегородку.

— Хорошо, отец.

Однако, идея посещения святого отца явно не пришлась по духу моему биологическому родителю, который встретил нас дома с руками, упертыми в бока.

— Что тебе вообще в голову взбрело, тащить мальчика в церковь, Тереза?! Тебе заняться больше нечем?

— Я всего лишь хотела, чтобы он осознал свою вину за свой поступок и больше бы такого не делал.

— Ну конечно, а мужик в черной сутане, который скорее всего уже совратил каждого второго певчего в хоре, как раз тот человек, что научит его всему хорошему!

— Что значит «совратил»? — Вернер, мой восьмилетний брат, поднял голову от учебника.

— Это то, что случится с вами обоими, если ваша мать не перестанет таскать вас к своему новому любимому проповеднику!

— Его зовут отец Вильгельм, и он довольно приятный. — Я пожал плечами.

— О, я более чем уверен, что он приятный. — Мой отец поднял бровь с саркастичным видом. — Он уже давал тебе конфетку и приглашал посидеть у него на коленях во время проповеди?

— Хьюго! — Моя мать хлопнула рукой по столу в несвойственном ей возмущении. — Ты перестанешь или нет? Отец Вильгельм чудесный священник, я навела о нем справки прежде чем идти к нему на мессу, и ни один человек на него еще не пожаловался. Весь приход его очень любит.

Мой отец только скрестил руки на груди и фыркнул.

— Прости, дорогая, но я хочу, чтобы мои сыновья любили девочек, а не священников.

— А у Эрнста уже есть подружка! — Вернер захихикал, не поднимая глаз от учебника, и тут же нырнул под стол, после того, как я запустил в него сливой, что я схватил из блюда на столе.

— Заткнись!

— Эрнст! — Мама окрикнула меня. — Следи за языком!

Отец только рассмеялся и взъерошил мне волосы.

— Ну и кто же твоя новая подружка?

— Она мне не подружка. — Я бросил еще один угрожающий взгляд в сторону своего младшего брата, на что он показал мне язык в ответ. «Ну получит он у меня потом, когда вдвоем в комнате останемся», — подумал я.

— А вот и да, а вот и да! — Вернер, по всей видимости, не был напуган моим угрожающим видом и продолжил с той же хитрющей улыбкой сдавать меня собственному отцу. — Они почти всегда неразлучны! Он даже помогает ей портфель носить домой!

— Лучше закрой-ка свой рот, Вернер, а то получишь ведь потом! — Я процедил сквозь зубы, но того, воодушевленного интересом отца, уже было не остановить. Он состроил свое «попробуй-и-останови-меня» лицо и запел одну из дразнилок, что девочки всегда начинали петь, как только видели мальчика и девочку вместе.

— Тили-тили-тесто, Эрнст и Далия — жених и невеста!

— Далия? Её имя Далия?

Я невольно обрадовался, что вопрос отца прервал наконец-то поток издевательств моего брата, потому как я уже готов был убить его прямо на месте.

— Да, а что?

Я отвернулся и, занятый набиванием своих карманов сливами, которыми я собирался перекусить играя во дворе с ребятами, не заметил строго взгляда отца.

— Странное имя.

Я пожал плечами в ответ.

— Зато её отец тоже адвокат. — Мне почему-то очень хотелось, чтобы папе понравилась Далия и решил, что если я упомяну, что её отец работает с ним в той же сфере, это поможет делу. — Он работает через дорогу от твоей конторы.

— И как же его зовут?

— Франц Кацман.

— Кацман?

Я выронил сливу после того, как он почти выплюнул это имя.

— Франц Кацман?! Еврей?!

Я замер на стуле под испепеляющим взглядом моего отца, прилагая все силы к тому, чтобы не отвести глаз. Даже Вернер прекратил свое хихиканье и сидел теперь тихо, как мышь, с головой, уткнутой в учебник. Моя мать также бросила свои дела на кухне, где она готовила обед для моего трехлетнего брата Роланда, и заглянула к нам гостиную.

— Я её не спрашивал, еврейка она или нет, — я наконец пробормотал, только чтобы нарушить давящую тишину.

— Имя девчонки Далия Кацман. И это не дало тебе никаких идей о том, кто она такая?!

— Хьюго, он еще слишком мал, он еще не понимает всех этих вещей. — Моя мать попыталась усмирить моего взбешенного отца мягким голосом.

— У нее же это не написано на лбу, — снова сказал я в свою защиту, но в этот раз уже глядя в пол.

— Ты что, умничать вздумал со мной?!

— Нет.

— Хьюго, оставь его, он не знал.

— Зато теперь знает. — Отец снова повернулся ко мне. — Значит так, слушай меня внимательно, молодой человек. Чтобы я ни слова больше не слышал об этой еврейке, и держись от нее как можно дальше. Если я еще хоть раз услышу, что ты с ней только заговорил, я уже не говорю о том, чтобы таскать её вещи домой, я тебе всыплю по первое число. Ты меня понял?

Мне, конечно, нужно было просто сказать: «Да, папа, я все понял», но какой-то черт дернул меня открыть рот, когда не следовало.

— Но, папа, а что если те мальчишки снова начнут её задирать?

— Постой, так это она начала все это? Это из-за нее тебя чуть не исключили?! Из-за еврейки?!

Теперь я был больше запутан, чем напуган.

— Но ты же мне сам сказал, что я поступил правильно…

— Откуда мне было знать, что она еврейка?!

— Но… Какая разница, еврейка она или нет, папа? Она же обычная девочка…

— Она еврейка!!!

Я моргнул несколько раз, открывая и закрывая рот и пытаясь понять, что он такое говорил.

— Так значит мне что, не нужно помогать ей, если она еврейка?

— Нет, сын. Тебе не «не нужно», тебе «запрещено» помогать ей. Я. Запрещаю тебе. Даже приближаться к ней. Если она. Снова. Устроит. Неприятности.

— Но она не устраивала никаких неприятностей, папа… Это те ребята начали, я же тебе объяснил, — едва прошептал я, сжимая сливу в потной ладони и еще сильнее вжимаясь в стул.

Мой грозный отец склонился надо мной, почти касаясь носом моего.

— Это её вина, и только её. Она специально все это устроила. Евреи всегда так делают, устраивают свои провокации, только чтобы посеять вражду между нами, немцами, а затем смеются, глядя как мы деремся из-за того, что они начали. Они — поганая нация, сын, и единственная их цель это рассорить нас с нашими же братьями, чтобы они могли запросто нас контролировать, пока мы будем вгрызаться друг другу в глотки. Это заговор мирового еврейства, сын, и ты сам лично, на своей шкуре убедился, как он работает. Держись подальше от этой еврейки. Я не стану повторять дважды, и уж точно не вступлюсь за тебя в следующий раз, как ты попадешь в передел. Я понимаю, что ты оступился в первый раз; твоя мать права, ты еще мал и не понимаешь некоторых вещей, и может, в этом есть доля и моей вины, может, я был недостаточно строг с тобой. Но в другой раз, если ты уже осознанно повторишь свою ошибку, мне дела не будет, если тебя исключат. Можешь работать, подметая улицы всю жизнь, мне плевать. Лучше у меня вообще не будет сына, чем тот, что водит дружбу с грязными евреями.

— Я больше не буду, папа, я обещаю, — я проговорил, глотая слезы, хотя он уже развернулся и вышел из комнаты. Я хотел броситься за ним, обнять его и молить о его прощении, потому как одна только мысль, что он откажется от меня, была невыносимой для любого ребенка, а я любил своего отца всей душой и жаждал только его одобрения.

Нюрнбергская тюрьма, октябрь 1945

— Только потому, что я так жаждал его одобрения, я был готов отдаться на волю зла, которое еще не мог распознать.

Обвинительный иск, что мне только что предъявили, но который все еще не был мной подписан, лежал у меня на коленях, куда он его положил, заметив мой бесцельный взгляд, направленный на противоположную стену, и поняв, что из рук я бумаги у него вряд ли возьму. Доктор Гилберт, наш новый тюремный психолог, который появился в первый же день, как нас сюда перевели и сразу же начал производить свои нескончаемые тесты, пытаясь доказать себе и всему миру, что мы были ничем иным, кроме как кучкой психопатов, что собрались однажды в пивной таверне и там же и порешили завоевать всю Европу и убить всех, кто не был арийской крови. Он и сам был бывшим гонимым евреем из Австрии, поэтому не стоит, наверное, говорить, что его отношение ко мне в особенности, как к человеку, кто был виной концу его независимой Австрии, не было самым теплым.

— Вы говорите об Адольфе Гитлере?

Я сидел неподвижно какое-то время и наконец кивнул.

— Да. Об Адольфе Гитлере.

Трудно было об этом говорить, а особенно с ним. Он всё равно ничего не поймет. Я сам только начал понимать недавно, и это была она, кто впервые сдернул пелену с моих глаз. Сейчас, здесь, в тюрьме, я чувствовал себя ужасно преданным; преданным и до смерти оскорбленным моим бывшим фюрером, вождем, кому я отдал свою страну, за кого я жизнь готов был отдать, а он вот так вот ушел и оставил нас всех, как слепых котят, нашим врагам на растерзание, которые полакомятся нашими костями после всего того цирка, что они сейчас так тщательно планировали.

Всего за несколько дней до того, как пал рейх, он обьявил нас всех недостойными жизни по причине того, что мы проиграли его войну, и застрелился, оставив нас платить за свои грехи. Он должен был предстать перед трибуналом вместе с нами. Он должен был дать отчет своим поступкам. Я уже даже сожалел, что он был мертв, потому как будь он жив, я бы все сделал, чтобы выбраться из этой тюрьмы, найти его и прикончить своими собственными руками, за все, что он сделал с нами, с целой нацией, со всей страной, с невинными людьми, что потеряли жизнь из-за одного единственного безумца.

— Об Адольфе Гитлере. — Я услышал свой глухой голос как бы со стороны. Мои пальцы сжимали толстенный обвинительный иск, состоящий должно быть из более чем ста страниц, в деталях описывающий все ужасы и преступления гестапо и офиса, который им командовал — РСХА — офиса, главой которого был я.

— Вы разве не понимали, что он всего лишь использовал вас всех?

Я поморщился от его слов. Легко ему было сейчас вот так сидеть и вести со мной политические дискуссии, когда он и представить себе не мог, что мы все на самом деле испытывали.

— Он был нам как отец. Мы любили его. Боготворили даже. Мы отдать жизнь за него готовы были, и многие из нас отдали. А он предал нас самым подлым образом. Настоящий лидер никогда так не поступил бы. Он недостоин того, чтобы зваться нашим лидером. Он предатель, и только. Жалкий предатель.

— Вам жаль, что ваш лидер вас покинул? А невинных людей вам не жаль? Не только немцы погибли в этой войне, знаете ли. Двадцать семь миллионов советских солдат, сотни тысяч союзников, военнопленных, национальных меньшинств, членов политической оппозиции… Да вы хладнокровно уничтожили почти шесть миллионов евреев!

Я взглянул на него впервые за все это время.

— Я никого не убивал.

— Ну не вы лично, а ваше правительство, ваш офис. Это же вы подписывали все эти приказы! Это все здесь, в иске!

Я посмотрел на иск, все еще не в силах принять смысл его слов.

— Я никого не убивал, — я повторил, тверже на этот раз. — Это были приказы Гиммлера. Я даже не читал их по большей части. Знать не хотел… Мой адъютант их штамповал моим факсимиле… И иногда моя…

Я прикусил язык, чтобы не сболтнуть случайно её имя и не втянуть её во все это. Аннализа работала секретарем в головном офисе РСХА еще задолго до того, как я стал его шефом. А как только я принял этот пост, я сразу же назначил её своим личным секретарем. До этого она работала в ведомстве Шелленберга, в департаменте внешней разведки, и он так никогда и не оправился от факта, что я попросту украл её у него из-под носа. Он всегда нахваливал её работу перед начальством, как я слышал, но я всегда подозревал, что может она ему просто нравилась, как девушка. Как бы то ни было, это и положило начало нашей многолетней вражде.

Я попытался проигнорировать её пристальный взгляд, когда она впервые увидела приказ для Einsatzgruppen, которые занимались зачисткой населения на оккупированных территориях. Я пожалел тогда, что вообще поручил ей сортировать всю эту почту с грифом «совершенно секретно». Работая во внешней разведке, все, с чем она имела дело, была обработка информации. Про этот ужас она никогда не слышала.

Какого черта меня вообще дернуло доверить ей эту почту? Хотел показать, что доверяю ей, идиот! Чтобы и она начала мне доверять. Я наивно полагал, что общие секреты сблизят нас, а я очень хотел этой близости… Какая же это была дурацкая, нелепая идея! И как она глянула на меня тогда своими большими, серьезными глазами и спросила, собираюсь ли я и вправду подписывать этот приказ. Ну и как мне было ей объяснить, что не было у меня никакого выбора? Что приказ был одобрен рейхсфюрером Гиммлером, и штамп моей организации был всего лишь ничего не значащей формальностью? Я не имел ничего общего с уничтожением всех этих людей.

Я попытался сказать что-то в свое оправдание, но она только скрестила руки на груди и поджала губы. Ну почему она не была наивной хорошенькой дурочкой, которых я всегда раньше предпочитал? Почему она имела наглость задавать мне вопросы, которые я сам себе задавать боялся? Я разозлился тогда и начал кричать на нее, какую-то чушь о субординации и выполнении долга перед моей страной… Она же только бросила еще один презрительный взгляд в мою сторону, и я чуть было не задушил её прямо на месте, чуть не свернул её гордую тонкую шейку за то, что заставила меня сгорать со стыда внутри. Я велел ей убираться из моего офиса, и она не помедлила последовать приказу, не забыв хлопнув дверью изо всех сил. Я смел бумаги со стола и стиснул кулаки, чтобы не разбить ничего, что могло попасться под руку. Я ненавидел её в тот момент, как не ненавидел еще ни одну женщину в своей жизни. Правда была в том, что ни одна из тех, бывших женщин, не вызывала во мне никаких чувств, которые могли бы хоть отдаленно заставить меня беспокоиться о том, что они там про меня думают. Я возненавидел её еще больше после того, как понял это. Я понял, что начал влюбляться в нее…

— Ваша кто?

Вопрос доктора Гилберта перенес меня обратно в реальный мир, в холодную камеру, в которую я был заключен; обратно к мрачной реальности, которую я так отчаянно пытался избежать, погружаясь в мир иллюзий и воспоминаний при любом представившемся случае. Слишком уж мучительно было здесь одному, когда я даже имени её произнести не мог.

— Никто. Мой второй адъютант. Но он тоже погиб, как и первый.

— Вы все еще не подписали ваш иск. — Он протянул мне ручку.

Я взглянул на нее и криво ухмыльнулся. Как мне было объяснить ему, что я точно так же подписывал все те приказы, с единственной разницей в том, что Гиммлер клал их на мой стол, а не он, военный психиатр. Только вот раньше я подписывал чужие смертные приговоры, а сегодня подпишу свой собственный. И всё же, какой у меня был выбор?

Я твердо сжал ручку и начал выводить мое имя на первой странице, отчаянно желая, чтобы она снова была рядом, пусть и в последний раз, только пусть постоит рядом со мной и пусть ненавидит меня, если хочет; только бы увидеть её еще разок, самого дорогого на свете человека, который разглядел и полюбил-таки человека в чудовище, в которое я превратился. Я всего лишь хотел, чтобы она и наш сын были рядом.

— Я хочу мою семью, — я проговорил уже вслух, сквозь слезы, надеясь, что каким-то волшебным образом сила моего голоса заставит их здесь появиться. Обвинительный иск соскользнул с моих колен, когда я отвернулся от Гилберта и уткнулся лицом в подушку. Он неловко вздохнул, подобрал бумаги и ушел, не сказав ни слова.

Глава 4

Линц, август 1914

Мой отец подобрал свой вещевой мешок с пола и ушел, не сказав ни слова. Может, это было и к лучшему. Он не любил слезливых прощаний, да к тому же он уже сказал свои напутствия прошлой ночью, когда никто из нас не мог уснуть. Мы просидели за кухонным столом почти до рассвета; мама все пыталась притвориться, что не плачет, а отец все хмурился над своей чашкой с кофе.

Роланд уснул ближе к полуночи на отцовских руках и, несмотря на протесты матери, он сам отнес и уложил его в кроватку. Вернеру и мне позволено было остаться с ними на кухне, но, по правде говоря, я даже завидовал немного моему самому младшему брату, потому как он был еще слишком мал, чтобы понимать, что эта ночь вполне могла быть последней, когда мы видели нашего отца живым.

После того, как сербские националисты совершили покушение на нашего австрийского герцога Франца Фердинанда и его жену, расстреляв их обоих в открытой машине, наше правительство объявило войну Сербии. Отец вообще-то утверждал, что герцог был всего лишь удобным поводом для нас, чтобы забрать наконец-то назад земли, на которые у правительства давно глаз горел. К тому же, Германская Империя пообещала свою поддержку, согласно ранее заключенному между нашими странами пакту. Мне всего через два месяца должно было исполниться одиннадцать, поэтому было вполне понятно, почему вся эта политика так мало меня интересовала. Только вот как я мог знать, что это все коснется меня самым прямым образом, когда моего отца призовут в армию?

— Эрнст? — Отец тронул кончиком пальца мой нос и улыбнулся. Всего несколько часов назад он принял ванную, побрился и надел свою новую униформу. Её особый, шерстяной, ни с чем не сравнимый запах все еще жив в моей памяти, а тогда я просто наблюдал, как он полирует до блеска свои сапоги, разглаживает китель и зачесывает непослушную, темную гриву назад. После всех приготовлений он сел рядом со мной за стол и попытался отвлечь меня от моих мрачных мыслей старой шуткой. — Что нос повесил?

Я выдавил из себя смешок только чтобы не обидеть его и снова уставился в свою чашку. За плотно сжатыми губами я пребольно кусал кончик собственного языка, только чтобы не разреветься при нем. Мой отец всегда презирал слезы, и к тому же, я был уже слишком большой, чтобы плакать, даже несмотря на то, что мне впервые в жизни пришлось столкнуться с чем-то настолько душераздирающим, как прощание с тем, кого я любил всецело и безраздельно, и кого я мог никогда больше не увидеть.

— Я знаю, как тебе сейчас тяжело, сынок. — Его тяжелая рука легла мне на плечо, и я едва сдержался, чтобы не обнять её обеими руками. Я так хотел уцепиться за его китель, умолять его не оставлять нас одних или уж лучше взять меня с собой, если уж так надо было. Вместо этого я только сглотнул все слезы и продолжал сосредоточенно разглядывать чаинки на дне. — Поверь, мне сейчас так же тяжело, как и тебе. Мне невыносима сама мысль, что я оставляю вас четверых, без моей защиты и поддержки. Но тем не менее, в жизни каждого мужчины есть что-то нечто большее, чем его эгоистичная любовь к спокойной и мирной жизни. Это что-то — долг перед Родиной, Эрнст. Это большая честь за нее сражаться. Поэтому-то наша армия и не берет всех подряд в свои ряды, только самых сильнейших. Это привилегия, сын, а потому ты и не должен расстраиваться из-за того, что я ухожу, чтобы принести отмщение тем, кто по праву это заслужил. Ты должен гордиться этим.

— Я горжусь, папа.

Я и вправду гордился. Отец выглядел еще более импозантным в его униформе, чем даже в его адвокатской тройке. А теперь он уходил, чтобы наказать тех, кто сам навел на себя наш праведный гнев. Его ружье, как безмолвное напоминание о его новообретенной власти решать человеческие судьбы одним нажатием пальца, стояло у двери. У Вернера и меня дух перехватило, когда он разрешил нам его потрогать.

— Я рад это слышать. — Он тепло мне улыбнулся и с любовью отвел челку от моих глаз. В отличие от моей матери, он не был ласковым родителем и был твердо убежден, что сыновей нужно любить издалека, и что любой ненужный физический контакт нам только навредит. Но сейчас, погруженный в мысли о том, что может это был последний раз, когда он был так близок ко мне, он уже не сдерживал своих эмоций и привязанности. — Я еще кое-что хотел тебе сказать, Эрнст. Ты — мой старший сын, и я оставляю тебя как главу семьи. Естественно, ты все еще должен слушаться матери, но я хочу, чтобы ты хорошенько запомнил, что это теперь твоя обязанность, защищать её и твоих братьев. Мне жаль, что приходится обременять тебя такими серьезными обязательствами, но со временем ты будешь мне благодарен, потому как как раз такие вот обязательства и делают тебя настоящим мужчиной.

— Хорошо, папа, — я прошептал, и услышал, как мама начала всхлипывать едва слышно, притворяясь, что все еще моет посуду.

Вернер опустил глаза и с чувством закивал, когда отец заставил его пообещать слушаться меня и подчиняться мне, как он бы подчинялся ему. А поутру отец обнял мою безутешную мать, поцеловал нас троих в макушки и ушел. Я стоял на пороге и смотрел ему вслед, когда он уходил вместе с другими мужчинами с нашей улицы. Никто из нас тогда не знал, вернутся ли они.

Тюремный госпиталь, Нюрнберг, ноябрь 1945

— Вернись, Аннализа… Прошу тебя, не оставляй меня…

Пытаясь поймать моего прекрасного призрака в галлюциногенном от морфия сне, я не понимал, что говорю вслух.

— Кого он зовет? — Чей-то голос задал вопрос, до странного знакомый и вызывающий необъяснимый дискомфорт.

— Не знаю, сэр. Он уже какое-то время бредит. Мы уже и не обращаем внимания на его бормотание; это довольно распространенный побочный эффект морфия… К тому же, не забывайте, это всё же разновидность инсульта, что с ним случился. Неопасная форма, но всё же. Речь идет о человеческом мозге, а не вывихе плеча. Не обращайте внимания на то, что он там себе бормочет, доктор ожидает полнейшего выздоровления в скором времени.

— Напротив. Нужно крайне внимательно прислушиваться к его словам… Это может нам очень помочь…

Голос, доносившийся как будто из-под воды, вскоре совсем исчез. Теплый, окутывающий со всех сторон приветливый сумрак окружал меня. Я шел через кладбище, пролагая свой путь от надгробия к надгробию в холодном сиянии луны. Я лихорадочно искал что-то безумно важное, смахивая мох с мерцающих гранитных монументов рукой в форменной перчатке.

Было по-странному тихо. Ни один звук не потревожит сон тех, кто уже никогда не откроет своих глаз. Ни дуновение ветра не распахнуло пол моего форменного пальто, пока я переходил от одной мраморной стелы к другой, все глубже теряясь в лабиринте кладбища, как будто сама жизнь была украдена из этого места, навеки проклятого на безмолвное до боли существование. Ни одна птица, встревоженная шагами приближающегося человека, не прошелестела крыльями у меня над головой. «Так вот как выглядит ад», — подумал я, падая на колени перед статуей ангела, с крыльями, закрывающими меня от пристального и такого холодного взгляда серебряной луны. Я рассмеялся и не услышал собственного голоса. В бессилии я сел на землю и прислонился спиной к твердому камню.

Значит, все те священники ошибались все-таки, грозя грешникам бесконечными муками в когтях уродливых тварей, навек обреченных нести свою службу в аду. Нет никаких демонов, и ада тоже нет. Только безмолвная ночь, кладбище, и моя проклятая душа, обреченная на вечное одиночество. Было бы лучше, если бы я не помнил ничего из своей прошлой жизни, но, с другой стороны, имело свой горький, но справедливый смысл то, что я должен был вспомнить все до одной свои ошибки и преступления, пока совесть моя не заставит меня рыдать в агонии и рвать на себе волосы, умоляя высшие силы о пощаде.

Зачем они оставили мне мою форму, я думал, сжимая холодными пальцами рукоятку меча, личного подарка рейхсфюрера. Чтобы дать мне понять, что это и было причиной всему этому? Когда же я сделал тот роковой поворот не на ту дорогу, из-за чего вся моя жизнь начала рушиться? Когда вступил в ряды СС? Или когда отдал свою страну фюреру? Или когда меня сделали тем, что я ненавидел больше всего в жизни — тенью Гейдриха, облаченного властью посылать тысячи людей на смерть одним единственным росчерком? Когда я превратился вот в это?

Я просидел без движения несколько часов, как мне казалось. Только никаких часов здесь тоже не было: утро никогда не наступит. Я был приговорен к ночи, длиною в жизнь, и моей единственной компанией был голос моей совести, ядовитый, осуждающий, с холодной жестокостью перечисляющий все мои грехи. Я закрыл уши руками в безуспешной попытке заставить его замолчать, но голос совести — это единственное, от чего еще никому не удавалось сбежать. Можно было скрыться от правосудия, можно было сменить имя и внешность, но этот жестокий голос все время будет с тобой, не важно как далеко ты будешь прятаться. И теперь я был обречен слушать его бесконечно. Я поднял мокрое от слез лицо к ангелу, что смотрел на меня с надгробия, внимательно и с любопытством.

— Убей меня, сделай уже что-нибудь, верши свою справедливость, — я умолял его, уверенный почему-то, что он мог слышать и понимать меня. — Я заслужил, я знаю, я клянусь, я все осознал! Нет мне прощения. Это были мои решения, и только мои. Я заслужил все муки ада. Отправь меня туда, я отдаюсь на твою милость.

Холодная мраморная статуя осталась неподвижной, и я уже готов был уронить голову на грудь в последнем поражении, когда она наконец отвела от меня свои невидящие глаза и медленно протянула свою белую руку, указывая на что-то в дали, что-то, что продолжало ускользать из памяти, что-то, что я так отчаянно искал и никак не мог найти.

Я вскочил на ноги и направился вдоль сумрачно освещенной аллеи, время от времени ловя ветки деревьев, протягивающих ко мне свои цепкие когти, и убирая их от лица. Я шел, куда он мне указал и наконец начал различать очертания маленькой фигуры в темном плаще с капюшоном, сидящую перед одним из надгробий. Я замедлил шаг и приближался к фигуре с осторожностью, испытывая одновременно ужас и облегчение. Показал ли ангел мне на мою смерть? Заберет ли смерть мою душу с собой? Будет ли мне больно? Куда она меня возьмет?

Фигура не пошевелилась и, не зная что еще делать, я поднял глаза к надгробию, на которое она смотрела. И тогда я увидел имена, выгравированные в камне: Норберт Мейсснер, малыш Фридманн, Эрнст Кальтенбруннер. Я отступил назад в ужасе, подальше от фигуры и надгробия, споткнулся о корень дерева и упал на землю. Я замер на месте, мои глаза неотрывно следили за черной фигурой в капюшоне. Но она не повернулась, чтобы показать мне свою уродливую маску из черепа и пустых глазниц.

— За что ты забрал их всех у меня? — спросила она едва слышно, снимая капюшон, скрывающий её локоны, казавшиеся платиновыми в мерцающем свете луны. — Я так любила их всех… За что?

— Аннализа! — Я поднялся с земли, улыбаясь, не в силах поверить, что она была здесь, со мной. Ад вдруг показался мне прекрасным местом. Однако, она не повернула головы на звук моего голоса. — Аннализа, это же я!

Я отряхнул пальто, подошел к ней и сел на колени рядом, заглядывая в её печальные глаза неотрывно смотрящие на надгробие, с ресницами, все еще мокрыми от слез.

— Я здесь, Аннализа, — я повторил, пытаясь коснуться её плеча. Моя рука прошла сквозь него, как если бы она была живым человеком, а я всего лишь призраком. — Аннализа!

— За что? — она прошептала и закрыла лицо руками.

— Я же здесь, любимая! Взгляни на меня!

Я попытался обнять её, но тщетно. Она не видела и не слышала меня. Но самым страшным было то, что она оплакивала меня у моей могилы, думая, что я был мертв, как и её брат Норберт и её нерожденный первенец.

Их смерть была виной Гейдриха, впервые сведшей нас вместе: меня, шефа австрийского гестапо и лидера австрийских СС, и её, бывшую балерину, которая променяла свои нарядные платья на официальную форму женского СС, чтобы только отомстить её заклятому врагу. Она пришла просить меня о помощи, и я был рад согласиться. Я умел избавляться от людей. Я спросил её тогда, не боялась ли она прийти ко мне с такой неслыханной просьбой, а она только улыбнулась в ответ и сказала, что доверяла мне. Доверяла самой жизнью, потому как я ведь запросто мог приказать казнить её за один только намек на такое неслыханной дерзости политическое преступление. Она сказала, что совсем меня не боялась. Сказала, что всегда считала меня гораздо лучшим человеком, чем все обо мне говорили.

Никто мне раньше не доверял. Никто не хотел иметь со мной дела. Да я же был шефом гестапо, ради всего-то святого! А она назвала меня хорошим, и я согласился помочь ей, потому что она напомнила мне о том, кем я когда-то был, много-много лет назад.

— Аннализа! — я позвал её в последний раз в отчаянии и опустил голову на землю у её колен.

— Кто такая эта Аннализа, кого он постоянно зовет? — Знакомый голос снова заговорил, прорываясь сквозь мой нескончаемый кошмар.

— Не знаю, сэр… Может, он говорит «Лизель»? Это имя его жены.

— Нет, это точно «Аннализа», и очевидно, что она была кем-то очень дорогим ему, если он её постоянно зовет. Выясните, кто из его ближайшего круга носил это имя, любовница может, или кто-то, кто работал с ним, и принесите мне файл на нее. Может, мы сможем это использовать.

Безумная головная боль сменила оцепенение, но не это было причиной того, что я позволил прорваться слабому стону. В холодном поту я понял, что неосознанно, но вовлек в опасность женщину, ради которой я готов был умереть, впервые в своей жизни.

Линц, сентябрь 1914

Далия обняла меня впервые с того дня, как наша дружба началась; началась, и чуть ли сразу не закончилась, если бы я послушал отца и прекратил все отношения с ней, как он того потребовал. Но как мог я сказать ей в открытую, что мне запрещено было с ней видеться только потому, что мой отец был таким вот убежденным антисемитом? Я-то таким не был.

Я и так чуть со стыда не сгорел, когда стоял перед ней и объяснял, почему мне больше нельзя было в открытую сопровождать её до дома, что это было желание моего отца, а не мое собственное, но что я всё равно хотел быть её другом и всё равно считал её безопасность своим приоритетом. Краснея и пряча глаза, я настаивал, что пусть мне и нельзя больше появляться с ней рядом на людях, я всё равно буду провожать её до дома, пусть и на расстоянии, но я всё же прослежу, чтобы её никто больше не тревожил.

Она приняла все это на удивление спокойно и даже дотронулась до моего плеча, потому как я никак не мог заставить себя поднять на нее глаза.

— Не нужно извиняться, Эрнст. Я все прекрасно понимаю. И поверь, я ценю твою помощь. Мой отец, когда я спросила его, почему он до сих пор не свел знакомства с твоим, объяснил, что вряд ли они когда-либо станут друзьями. Твой отец принадлежит к определенному политическому кругу, как я понимаю?

Я пожал плечами. Он ходил иногда на разные собрания, а иногда и людей приводил домой, но мои братья и я, как и моя мать, ни разу не были приглашены на обсуждение их политических взглядов. Да мне не очень-то все это и было интересно.

— Я это к тому, что такие вот политические круги не очень-то приветствуют евреев, как отец мне объяснил.

Далия закончила предложение с легкой и искренней улыбкой, что крайне меня удивило. Как я позже понял, в Линце, где она родилась и выросла, антисемитизм всегда процветал, несмотря на то, что город считался только вторым по отношению к Вене в плане культуры и образования. Как выяснилось, высоко культурные и образованные люди не считали дискриминацию чем-то аморальным.

— А мне всё равно, что ты еврейка, — храбро заявил я. Она улыбнулась еще шире и сказала, что так будет даже интереснее, прятаться ото всех. С того самого дня, мы притворялись, что не знаем друг друга на школьном дворе, но я не мог дождаться окончания уроков, чтобы красться вслед за Далией как шпион до самого её дома, где она всегда оставляла для меня открытой заднюю дверь. Её родители тоже сразу же меня полюбили, особенно после того, как Далия рассказала им, как я побил самого большого школьного хулигана, чтобы защитить её. Мне позволено было даже проводить время в её комнате, где мы сначала делали уроки, в потом развлекали себя игрой в шашки или же хихикали над пособием по анатомии. Далия была на два года старше меня, а потому у нее были учебники, для которых мы еще считались слишком маленькими.

Она не прочь была посмеяться над картинкой, изображающей внутреннее строение носа или уха, но сразу же захлопывала книгу, как только я доходил до раздела человеческой анатомии. С самого первого раза, как я заметил, что её оливковая кожа мгновенно покрылась румянцем, и как она выдернула книгу из моих рук, я не мог перестать хохотать над её смущением и открывал ту самую страницу, на которую она боялась даже посмотреть. Естественно, я нарочно её чем-то отвлекал, чтобы сделать это.

Моим любимым развлечением была, пожалуй, сама её реакция, когда она держала глаза закрытыми одной рукой, одновременно пытаясь вытащить книгу у меня из рук. Чем больше она старалась не смотреть, тем больше я отталкивал её руку, и другую тоже, которой она закрывала глаза. Однажды, в шутку сражаясь с ней в очередной раз, я повалил её на кровать и, усевшись на нее верхом, поднес книгу прямо к её лицу. Она вдруг сразу перестала смеяться и только уперлась обеими руками мне в грудь.

— Эрнст, слезь с меня.

— Что, больше не боишься? Ну, смотри же! — все еще смеясь, я держал учебник у нее перед глазами, но она отвела его твердой рукой, все с тем же серьезным выражением на слегка порозовевшем лице.

— Слезь, сказала! — она снова потребовала, в этот раз более настойчиво и громко.

Я пожал плечами и сел рядом с ней на кровать, пока она расправляла свою помятую одежду, держа спину неестественно прямой. Она казалась рассерженной чем-то, только я никак не мог понять чем.

— Что случилось? — я наконец спросил, наблюдая, как она заправляла выбившиеся шпильки обратно в пучок на затылке. — Я что-то сделал не так?

— Ты не можешь вот так брать и залезать на меня! — Далия повернулась все-таки ко мне лицом, все еще разглаживая невидимые складки на юбке.

Я пожал плечами, все еще не понимая её неожиданной реакции и неестественной позы.

— Мы с ребятами все время так делаем, — я попытался оправдаться перед ней, хотя я и не понимал, что я сделал не так, чтобы вызвать такую резкую перемену в её настроении. — Ты же сама видела… на школьном дворе, когда в футбол играем или в кучу-малу…

— Это твои друзья. — Видя мое непонимание, Далия вздохнула и, с легким раздражением в голосе, как если бы она объясняла мне очевидное, продолжила, — Вы — мальчишки. А я — девочка. Ты не должен залезать на девочку, как ты это делаешь со своими друзьями.

— Почему нет?

— Да потому что… Это неприлично, вот почему! И совать мне под нос эту картинку, это тоже неприлично!

Я только было открыл рот для еще одного «почему», но, видя как Далия поджимает губы, решил, что лучше не стоит его задавать.

— Ладно, как скажешь. — Я захлопнул учебник и отложил его в сторону, держа руки ладонями к ней в универсальном жесте «я сдаюсь». Она наконец позволила тени улыбки появиться на её лице.

Прошел почти год, как началась наша тайная дружба и теперь, после ухода моего отца на фронт, нам уже можно было не скрываться. Однако, нам даже нравилось прятаться от любопытных глаз, так что мы решили оставить все, как есть.

Далия поддерживала меня как никто другой в первые две недели после того, как ушел отец, но, видя меня непривычно тихим и замкнутым, она, не зная что еще сделать, обняла меня. Немного неловко и неуверенно, но достаточно крепко, чтобы я знал, что она была рядом, что бы ни случилось. Кроме моей матери, чьи объятия я привык считать чем-то более чем естественным, ни одна женщина или девочка меня раньше не обнимала. Я не знал сначала, что мне нужно было делать, но затем обхватил руками её талию и тоже обнял её. Ощущения были немного странными, но в то же время волнующими и новыми. Мне определенно нравилось, держать Далию в своих руках.

Тюремный госпиталь, Нюрнберг, ноябрь 1945

Мне определенно нравилось снова иметь возможность чувствовать руки и ноги. Врачи понемногу стали снижать дозы морфия и теперь, хоть я и находился в постоянном состоянии полудремы, я всё же был в достаточном сознании, чтобы понимать происходящее вокруг, а что еще важнее, держать рот на замке.

Я услышал голос агента Фостера еще в дверях палаты и даже смог приоткрыть глаза, чтобы увидеть, как он беседует с одним из тюремных врачей. Судя по его манере разговора, он не очень-то был доволен моим нынешним состоянием.

— Что же вы такое, мне интересно, подразумеваете, когда говорите, что такие вещи случаются, доктор? Я вот, например, никогда не слышал, чтобы такие вещи случались с молодыми и относительно здоровыми людьми.

Доктор прочистил горло и поправил очки.

— Я не понимаю, что вы имеете в виду, сэр, могу только заверить вас, что официальное медицинское заключение признало — и все мои коллеги согласились со мной — что его нынешнее состояние вызвано сильным стрессом.

Врач попытался проскользнуть между агентом Фостером и дверью, но тот не сдвинулся с места, блокируя выход.

— А каким было бы неофициальное заключение?

— Я не понимаю ваших расспросов, сэр. Вы что, намекаете, что кто-то ударил его по голове? Ну так никто его не бил. У него действительно есть небольшая шишка на затылке, но это результат падения, после того, как он потерял сознание.

Агент ОСС поджал губы, но позволил-таки врачу пройти. Он покачал головой и подошел к моей койке. Я поприветствовал его слабой улыбкой. Американец вздохнул и сел на край моей постели.

— Так что же с вами на самом деле случилось, доктор? Я уже был по пути в аэропорт, когда узнал, что вас доставили в госпиталь с мозговым кровотечением.

— Ничего не случилось. — Мне даже удалось пожать плечами под одеялом.

Он продолжал пристально на меня смотреть и наконец спросил напрямик:

— Вас кто-то ударил?

— Нет, никто. Тот врач сказал вам правду, это правда просто стресс. Мне жаль, что вам пришлось отложить из-за меня свою поездку. Я действительно в порядке.

— Мозговые кровотечения от стресса не случаются, в вашем возрасте по крайней мере. А вот от травмы головы — очень даже.

— Что же вы хотите, чтобы я вам сказал? — я улыбнулся. — Меня никто пальцем не трогал, правда. Вы думаете, я бы вам не сказал, если бы это действительно было так?

Нет, здесь, в Нюрнберге, нас и вправду никто не трогал, об этом я не солгал. Молодые военные полицейские, охранявшие нас, иногда развлекали себя невинными шутками и проделками над Юлиусом Штрайхером, бывшим главным издателем скандально известной антисемитской газеты Der Stürmer, но со всеми остальными они обращались с уважением и вообще-то были неплохими ребятами.

— По правде говоря, думаю, что не сказали бы. — Агент Фостер спокойно заметил. — Вы слишком уж горды, чтобы это признать. Но как бы то ни было, я всё равно более чем уверен, что состояние ваше вызвано травмой головы, может и не недавней, но одной из тех, что вы получили в Лондоне после вашего ареста.

Я смотрел ему прямо в глаза какое-то время, после чего медленно проговорил:

— В Лондоне меня тоже никто не трогал.

— Вот видите? Я знал, что вы будете все отрицать.

— Вы же видели меня в Лондоне несколько раз. Разве вы заметили хоть один синяк у меня на лице? Нет.

— Доктор, я прекрасно знаю, как работают мой ОСС и британский СОИ. Они не глупы, чтобы бить вас по лицу. Не дай Бог, нос вам сломают или зубы выбьют, они же потом не оберутся со всей негативной прессой, это во-первых. А во-вторых, меньше всего они хотели бы вызвать симпатию населения к вам, военным преступникам, при виде ваших избитых лиц. Я знаю, что бьют они только по телу и в голову, достаточно болезненно, чтобы заставить вас говорить, но так, чтобы не оставить никаких следов, видимых для публики.

Я отвел глаза, не в силах скрыть ухмылку. Американец тоже усмехнулся, как если бы прочел мои мысли.

— Но не в вашем случае. Нет, вы ни в чем не сознались.

Я посмотрел на него вопросительно, и он кивнул несколько раз, тоже ухмыляясь.

— Да, я видел доклад о ваших многочисленных допросах. Комендант лондонской тюрьмы во всю хвастался перед своим начальством, что выбьет из вас признание в первые же два дня. Но вы четко держались своей версии, неделя за неделей. А потом и вовсе перестали отвечать.

Он затих на минуту, а затем добавил после паузы:

— У коменданта до сих пор трещина кисти после ваших допросов.

Я не сдержался и фыркнул.

— Очень хорошо. Это того стоило.

— Стоило, говорите? А вас это куда привело?

— Я переживу, — я убедил американца все с той же ухмылкой. — К тому же, он бьет, как девчонка. От такого не умирают.

Линц, сентябрь 1918

— А что, если он умер за нас? — голос Вернера дрогнул, когда он сомкнул ледяные пальцы на моем запястье.

Четыре года спустя с тех пор, как мой отец ушел сражаться на фронт, оба моих брата привыкли смотреть на меня, как на главу семьи; особенно теперь, когда мне скоро должно было исполниться пятнадцать, и я вдруг вырос чуть выше ста восьмидесяти сантиметров, а голос мой стал низким и глубоким, как у отца. По какой-то причине они оба — Вернер и Роланд — были убеждены, что я всегда знал ответ на любой вопрос.

Я снова взглянул на извещение с фронта, только что доставленное почтальоном.

«Уважаемая фрау Кальтенбруннер,

С сожалением вынуждены сообщить, что ваш супруг, Хьюго Кальтенбруннер, с сего дня числится пропавшим в бою. Мы немедленно проинформируем вас, как только у нас появятся какие-либо сведения о его судьбе».

Ну и как я должен был показать это матери? Она безумно любила моего отца, и каждое воскресенье молилась на мессе о его благополучном возвращении. Её наверняка это убьет, одна только мысль, что он мог быть мертв.

— Эрнст? — Вернер снова потянул меня за рукав, пытаясь сдержать слезы, уже наполнившие его глаза и грозившие перелиться через край. — Что, если он…

— Прекрати, Вернер! — я перебил его тоном, не терпящим возражений. — Он не мертв. Он не вернулся из боя, и только. Его могли взять в плен или ранить, может, он лежит сейчас где-нибудь без сознания, в одном из полевых госпиталей… Здесь же не сказано, что они нашли его тело. Так что прекрати свое нытье и иди делать уроки!

Мой младший брат нервно кусал губы, заглядывая мне в глаза, как будто ища в них подтверждение моим словам. Мне стало его жаль, и я похлопал его слегка по плечу, повторив уже мягче:

— Он вернется, вот увидишь. Иди, делай уроки, пожалуйста.

Он поднялся, хоть все еще и нерешительно, и вышел из отцовского кабинета, где я сидел, сжимая извещение в руках и придумывая, как бы лучше сказать матери.

Она разрыдалась конечно же, уронила все сумки с продуктами и бросилась ко мне на шею, плача безутешно и причитая, что эти французы погубили её бедного Хьюго с их газом, или же британцы с их самолетами, и как ей теперь растить нас всех совсем одной, когда он был её единственной поддержкой и опорой.

— Мама, он не погиб, он пропал в бою. — Гладя её волосы, я повторял те же слова, какими я уговаривал Вернера всего час назад. — Много солдат числятся пропавшими в бою, а потом возвращаются, особенно если и вправду была газовая атака. Ты же слышала, как это бывает: они слепнут на какое-то время, теряются естественно, бродят, пока их кто-то не подберет — либо их же товарищи или же вражеские силы — и потом их отвозят на лечение. Если бы он погиб, они бы так и сообщили.

— Эрни, сынок, чем же мне вас всех кормить теперь? — она продолжала тихонько всхлипывать, когда я усадил её за кухонный стол и принялся готовить кофе. Я даже не спросил, хотела ли она его, но не знал, чем еще себя занять, чтобы только не видеть её слез. Я всегда чувствовал себя крайне неловко, когда кто-то плакал при мне: мне всегда становилось так стыдно, как будто это я был причиной их слез. — Как же я смогу платить за вашу школу? Вас же трое, я и так еле концы с концами сводила с теми деньгами, что ваш отец посылал с фронта, что же я теперь буду делать?

Я старался сосредоточиться на коричневом, закипающем на плите кофе, чтобы не видеть, как она плачет.

— Не переживай мама, мы справимся как-нибудь. Я скопил немного денег, что фермеры заплатили мне за то, что помогал им летом с урожаем. Я хотел отложить их на университет, но ты можешь взять их все. Там не так уж и много, но всё же достаточно, чтобы прокормить нас всех, пока я не найду работу.

— Ох, Эрни… Не могу я на тебя взваливать заботу о всей семье. Ты же сам еще ребенок!

Я поймал свое отражение в застекленном серванте, где мы хранили посуду и столовое серебро. После того, как я вернулся осенью с работ в моем родном Райде, даже наши соседи сначала не узнали меня. После беспрерывного тяжкого физического труда, день за днем, по четырнадцать часов, моя спина и плечи стали настолько широкими и сильными, что я мог завалить быка голыми руками, если бы того захотел — слова одного из фермеров. Старик, конечно, преувеличивал, но суть была в том, что я уж точно больше не был похож на ребенка.

Я усмехнулся, наполнил обе чашки дымящимся кофе и поставил одну перед матерью.

— Ты действительно все еще считаешь меня ребенком, мама?

Ей пришлось задрать голову, чтобы посмотреть мне в глаза, пока я стоял перед ней, вытирая руки о полотенце и ухмыляясь.

— Ты всегда будешь моим ребенком. — Мама наконец улыбнулась в ответ своими теплыми карими глазами. — И я всегда буду любить тебя, не смотря ни на что.

Глава 5

Тюремный госпиталь, Нюрнберг, ноябрь 1945

Несмотря на то, что врачи там себе говорили, я всё же слез с кровати и на все их доводы ответил с самым грозным видом, что я поползу, если надо, но в туалет я пойду сам. Туалет был на другом конце длинного коридора, но, видя как все их угрозы о том, что я только упаду и на этот раз уж точно пробью себе голову, не возымели никакого действия, они наконец махнули на меня рукой и разрешили воспользоваться их служебным, который был намного ближе к палате, хотя всё же дали мне охранника в качестве эскорта.

Он терпеливо следовал за мной вдоль стены, поддерживая меня за локоть и готовый подхватить меня, если у меня вдруг снова закружится голова. Он открыл мне дверь и, убедившись что внутри не было ничего стеклянного или острого, что бы я мог стянуть чтобы потом порезать себе вены, впустил меня внутрь. Так как это был туалет для персонала, дверь закрывалась изнутри на защелку, и военный полицейский помедлил немного, прикидывая, мог ли он мне с этим доверять.

— Я тебя оставлю одного, если пообещаешь, что не запрешься внутри и не сделаешь какую-нибудь глупость, — сказал он наконец.

Я только было открыл рот, чтобы спросить, какую я такую глупость мог сделать в моем-то жалком состоянии, но решил не испытывать судьбу и просто кивнул. Как только я закрыл дверь, не запирая её, как и обещал, я невольно улыбнулся, вспомнив другой случай, когда Аннализа и я тоже оказались в туалете при весьма необычных обстоятельствах, в сорок третьем году.

В тот день мы шли по коридору РСХА и в шутку спорили о преимуществах использования женщин-снайперов в советской армии.

— Это же совершенно нечестно с их стороны! — я объявил с наигранным возмущением. — Наши бедные солдаты, совсем одни там, ни одной женщины на сотни километров, и тут, откуда ни возьмись, наш снайпер видит их снайпера. И это молоденькая девушка, и прехорошенькая при этом, вы понимаете? Так как вы думаете, что же случится дальше?

— А вы-то сами как думаете, господин группенфюрер? — моя секретарша рассмеялась. — Их русская снайперша пристрелит нашего прямиком между глаз, пока он пялится на нее, вот что случится!

— Я об этом и говорю! Это же нечестная военная тактика! — Я не мог больше играть роль возмущенного генерала и рассмеялся вместе с ней. — Вы, женщины, всё же ужасно жестоки. Мы влюбляемся в вас, а вы нас за это вот так, хладнокровно и между глаз, и рука у вас не дрогнет.

Мы свернули за угол, направляясь в мой кабинет. Она начала что-то в шутку возражать, но я уже не слышал, что она там говорила, остановившись как вкопанный посреди коридора. Невдалеке мой адъютант Георг беседовал с человеком, встречи с которым я старался избежать всеми возможными способами, и до сих пор мне это удавалось. Я сразу же узнал его по его характерному профилю, темным волнистым волосам и только ему свойственной манерой держать руки сцепленными за спиной, руки, сейчас сжимающие толстую папку. На мое счастье, тот человек был близорук и к тому же был так погружен в беседу, что совершенно меня не заметил. Как только мой адъютант бросил взгляд в мою сторону, я быстро замахал руками, делая ему знаки, чтобы он притворился, будто меня там и не было. В ту же секунду я быстро схватил Аннализу за локоть и затащил её в ближайший туалет для персонала, на нашу удачу находившийся всего в двух шагах от нас, запер дверь изнутри, не включая свет, и шикнул в ответ на все её протесты.

— Какого черта вы делаете? — она зашипела на меня.

— Тихо! Ничего я не делаю. Просто постойте тихонько несколько минут.

Вдоль двери проходила тонкая щель, сквозь которую я мог видеть крохотную часть коридора. По правде говоря, видно почти ничего не было, но его бы я всё же заметил, когда он пойдет мимо.

— От кого мы прячемся? — Аннализа снова зашептала, в этот раз с любопытством.

— Ни от кого. — Было слишком уж унизительно признаваться своей собственной секретарше, что я прячусь по туалетам от одного из моих же подчиненных, хотя, если бы она только знала, чем этот самый подчиненный руководил, вряд ли бы она меня осудила. Я решил придумать какое-нибудь оправдание. — Просто хотел побыть с вами наедине в темном уголке.

Она фыркнула.

— Я бы может еще поверила, если бы вы действительно начали что-нибудь делать, но, судя по тому, как вы уделяете все свое внимание коридору, я подозреваю наличие у вас какого-то скрытого мотива.

— Я могу делать два дела одновременно, — я обхватил её за талию и притянул к себе, не отрывая глаз от щели в двери.

— Это не было открытым приглашением, вообще-то! — она возмущенно зашипела, выпутываясь из моих рук. — Кто тот мужчина, что говорит с Георгом? Это от него мы прячемся?

— Вы знаете, вы очень смышленая для хорошенькой девушки. — Мои глаза наконец адаптировались к темноте и, несмотря на один только тонюсенький луч света, пробивающийся из коридора, я всё же заметил, как она приподняла одну бровь. — Да, от него.

— Почему?

— И чересчур любопытная тоже, себе во вред, — я проворчал, не в силах сдержать улыбки. — Потому что я не хочу с ним говорить, вот почему.

— Я это и так уже поняла. А почему вы не хотите с ним говорить?

Я хотел было уже придумать какую-нибудь историю, но потом решил сказать все как есть, и пусть уж там сама решает, унизительно было или нет вот так от него прятаться.

— Вы знаете, кто он такой?

— Нет.

— Это Адольф Эйхман, один из бывших протеже Гейдриха. Он руководит программой, которая занимается приведением в исполнение «Финального решения проблемы еврейства». Теперь представьте, о чем он пришел со мной разговаривать. Надеюсь, вы понимаете, почему я предпочитаю прятаться здесь, вместе с вами.

В это же время я услышал приближающиеся шаги, заглушенные ворсом ковра, и увидел как Эйхман прошел мимо. Я вздохнул с облегчением, мысленно благодаря умницу Георга за то, как быстро тот уловил мои сигналы и смог таки избавиться от Эйхмана, наверняка что-то быстро тому наплетя. На что, а на это мой адъютант был мастер. Я отвернулся от двери и заметил, как Аннализа во всю мне улыбается.

— Что? — я ухмыльнулся в ответ. — Вы считаете меня жалким?

— Нет. Я вот думаю, что будь мы на фронте и будь я русской снайпершей, я бы вас не застрелила.

Линц, ноябрь 1918

Я обдумывал слова отца Вильгельма, изучая то свои ногти, то пол под ногами. Я редко ходил на мессу с матерью, но завел привычку приходить в храм каждый раз, когда чувствовал необходимость с кем-то поговорить — с кем-то, кто не был моей матерью, вернее сказать. Если бы она только знала, что творилось у меня в голове, она наверняка разрыдалась бы снова, обвиняя себя в том, что не могла обеспечить нам троим то беззаботное детство, о котором она и мой отец так мечтали, но которое больше не могли позволить.

Да и не было в этом её вины, это все та чертова война, которую ни она, ни мой отец не могли предвидеть, или вернее тот факт, что мы только что проиграли эту войну, ко всеобщему удивлению, так как до последнего дня все были более чем уверены, что на фронте ситуация была в нашу пользу, что только еще больше ухудшило положение наших дел. Поэтому-то я и взял в привычку не обсуждать с матерью то, что могло её расстроить. Отец Вильгельм же, напротив, оказался тем человеком, к которому я всегда мог обратиться — всегда спокойный, собранный и готовый выслушать все мои невеселые мысли.

— Иногда мне кажется, что Он покинул меня, святой отец. — Я вздохнул. Это было еще одной причиной, почему я так искал его общества: он никогда не давал волю гневу и не начинал стыдить меня за святотатство в доме Божьем. Он меня понимал, всего-то навсего, и никогда не произносил громких или покровительственных речей.

— Он никогда не покидает своих чад, Эрнст. Он может посылать нам испытания время от времени, но только тем из нас, кто могут с ними справиться. Все, что вызывает в тебе страдания сегодня, сделает тебя сильнее завтра. У Господа всегда есть план, только вот наши человеческие глаза слишком близоруки, чтобы разглядеть целую картину. Даже сейчас, через тернии, Он ведет тебя навстречу твоей судьбе.

— Судьбе? — Я криво усмехнулся краем рта. — Не думаю, что мне предначертано стать кем-то великим. Я буду считать, что сделал большое дело, если мне хотя бы удастся закончить школу и прокормить семью.

— Никогда не принижай своих способностей, Эрнст. У любого из нас есть шанс стать великим, нужно только выбрать правильный путь. Не легкий, а правильный. А правильный путь никогда не бывает легким.

Я кивнул и поцеловал его руку, в то время как он начертил невидимый крест у меня на лбу. А как только я переступил порог дома, мама бросилась мне на шею.

— Он жив, Эрни!!! Жив! Я только что получила извещение, Хьюго жив! Он был ранен и находится в госпитале для военнопленных во Франции! Но он всё же жив и скоро вернется домой!

В этот раз её слезы были от счастья, и я плакал с ней вместе, чувствуя, будто гора свалилась у меня с плеч. Я с такой уверенностью всех убеждал, что он вернется, что я понятия не имел, как бы я пережил новости о его смерти. Я никогда не простил бы себе этого, что я вселил ложную надежду в их измученные сердца. Я поднял глаза к потолку и прошептал:

— Спасибо.

Мой отец был жив.

Я не мог дождаться, чтобы поделиться радостными новостями с Далией позже тем вечером. Её родители только накрывали на стол и настояли, чтобы я поужинал с ними. Приглашение их я принял с благодарностью, несмотря на то, что уже поел дома. Однако, когда твое главное блюдо больше напоминает крохотный гарнир, никто бы не отказался от того пира, что устроили Кацманы, а мне это казалось именно пиром.

Они разделили мою радость по поводу новостей об отце с самыми искренними улыбками и объятиями, и пожелали ему скорейшего выздоровления и благополучного возвращения домой. Доктор Кацман даже налил мне бокал вина, чтобы отпраздновать событие, который я выпил быстрее, чем следовало. Когда, по окончании ужина, я поднимался вслед за Далией в её комнату, я улыбался и от новостей, и от приятного тепла в груди.

— Может, к чёрту сегодня домашнюю работу? — Я подмигнул ей, устраиваясь поудобнее на её кровати.

— Вот папа услышит, что ты говоришь, и выгонит тебя.

Она бросила взгляд на открытую дверь. Как только я вернулся с фермы этим летом, доктор Кацман оглядел все мои сто восемьдесят сантиметров снизу вверх, прочистил горло, и предложил, что пожалуй будет лучше, если с этих пор дверь в комнату Далии будет оставаться открытой. Почему-то он вдруг перестал доверять мне находиться наедине с его семнадцатилетней дочерью, которая превратилась в красивую молодую девушку. Я разглядывал её изящную фигурку, которую не могло скрыть даже её скромное платье, пока она рылась в своем школьном портфеле, и думал, что может доктор Кацман и был прав. Почти каждую ночь дома я представлял, как бы она выглядела без этого платья.

Далия разложила учебники между нами и тоже села на кровать.

— С чего хочешь начать? — она спросила, листая страницы тетради. Она вдруг показалась мне такой хорошенькой, когда, хмурясь в задумчивости, прикусила кончик карандаша… Надо же, какие у нее длинные, черные ресницы, даже тень бросают на её розовые щечки. Непослушная прядь черных, шелковистых волос выбилась у нее из пучка, и она сдула её с лица — такая очаровательная детская привычка, от которой она так и не избавилась. Как это я раньше не замечал в ней всех этих мелочей, которые вдруг начал находить такими привлекательными?

Я стянул учебник у нее прямо из рук и спрятал его за спину, ожидая её реакции. Я любил играть с ней в эту игру; мы всегда так дурачились, только вот сейчас все было совсем по-другому.

— Эрнст, отдай! — Далия укоризненно улыбнулась и протянула руку за книгой.

— Поцелуй меня, тогда отдам.

— Эрнст! — щеки её немедленно покраснели. — А что, если папа поднимется сюда и увидит?

— Мы услышим его шаги на лестнице.

Она попыталась выхватить книгу у меня из-за спины, но теперь я и вовсе сел на нее.

— Поцелуй меня, или не увидишь больше свой любимый учебник.

— Эрнст!

Она попыталась пристыдить меня своим возмущенным видом, но я только скрестил руки на груди и пожал плечами.

— Так и быть. Один поцелуй, но это все, что ты получишь. — Она быстро чмокнула меня в щеку и снова протянула руку за учебником.

— Даже не мечтай! — Я рассмеялся, отталкивая её руку. — Это был не поцелуй.

— Очень даже был!

— Мне что, пять лет? Меня мама так целует. Я хочу настоящий поцелуй.

— Эрнст!

— Что? Чем быстрее ты это сделаешь, тем быстрее займемся твоей дурацкой домашней работой.

Она изобразила нерешительность и раздумье, ерзая на кровати и расправляя юбку поверх колен, опустила глаза, вздохнула и наконец медленно наклонилась ко мне, едва касаясь губами моих. Она никак не хотела разжимать губ вначале; мне почти пришлось заставить её наконец приоткрыть рот и дать мне уже по-настоящему её поцеловать, хотя по её мнению мы и занимались чем-то ужасно стыдным.

Она начала сопротивляться, как только я затащил её к себе на колени и прижал её тело к своему. Мне нравилось чувствовать её на себе, особенно там, где она сейчас сидела. Если бы только не было на ней этого чертова платья… Я сунул руку ей под юбку, но она поймала её поверх её колена, обтянутого черным шелковым чулком.

— Эрнст, прекрати сейчас же! — Далия зашипела, отпихивая мою руку и одергивая юбку.

Я снова притянул её к себе, не обращая внимания на то, что она упиралась ладонями мне в грудь, стараясь оттолкнуть меня, и снова прижался ртом к её, целуя сначала её губы, потом шею и снова губы, пока она не перестала мне противиться. Я чувствовал, что ей это нравилось, когда я целовал её шею; она так соблазнительно выгибалась в моих руках, глаза закрыты и только влажные губы шепчут мое имя… Это делало что-то со мной, вызывало какой-то животный голод, который простыми поцелуями было уже не унять.

Я расстегнул воротник её платья и стянул его с одного её плеча, пробуя на вкус её горячую кожу на тонкой ключице, медленно опуская руку все ниже и ниже, пока не нашел её мягкую, округлую грудь, и стиснул её в ладони. Только тогда она кажется поняла наконец, где я её трогаю, ударила меня по руке и резко вскочила с моих колен.

— Эрнст! — даже шепотом она умудрилась закричать на меня в негодовании. — Никогда больше не смей так делать!

Я не послушал её конечно же и, как только она завела назад руки чтобы застегнуть платье, я снова это сделал, только на этот раз я положил уже обе руки ей на грудь. Как я мог устоять, когда она была такой соблазнительно мягкой, и я никак не мог выпустить её из рук…

— Эрнст!!! Прекрати, я сказала!

Я закрыл ей рот еще одним поцелуем, и раз уж она не хотела, чтобы я её трогал, тогда она могла меня потрогать вместо этого, подумал я, поймал её руку и опустил себе между ног. Она вскрикнула от неожиданности, когда почувствовала, что было у нее под рукой и попыталась её отдёрнуть, но я только прижал её к себе еще сильнее.

— Далия, ну прошу тебя…

Но она уже выдернула руку из моей и вскочила с кровати.

— Убирайся! — Хоть она и по-прежнему шептала, на этот раз она похоже не на шутку разозлилась. — Как тебе вообще в голову пришло… Убирайся из моего дома! И никогда больше не приходи!

— Далия, постой! — Я поднялся с кровати и шагнул к ней. Она отступила назад. Я попытался обнять её. — Далия, ну прости меня. Это, должно быть, вино… и ты. Ты это со мной делаешь.

Я улыбнулся самой из моих обезоруживающих улыбок, но даже это не возымело на нее действия.

— Не надо сваливать вину на алкоголь, и уж точно на меня. Я вообще не хотела тебя целовать!

— Но Далия, я же люблю тебя. — Я не думал вообще-то этого говорить, я даже не уверен был, любил ли я её на самом деле, но слова каким-то образом сорвались с моих губ, прежде чем я понял, что я такое говорю.

Далия замолчала на минуту. Она все еще хмурилась и её черные глаза все еще сверкали гневом, но лицо её начало понемногу смягчаться.

— Ты меня не любишь. Ты просто говоришь это, чтобы залезть мне под юбку, — вынесла она свой вердикт и сложила руки на груди.

— Нет! Ну, то есть, я был бы не против конечно, но я правда тебя люблю. Честно!

Она разрешила мне остаться, но с условием, что единственное, чем мы будем заниматься, это домашней работой, и что я буду держать свои руки и все остальные части тела при себе. А дома, ночью, я лежал под тонким одеялом и прислушивался к ровному сонному сопению моих братьев, а когда я наконец помог себе с тем, с чем Далия отказывалась мне помочь, я начал размышлять, была ли хоть доля правды в моих словах.

Мне казалось, что я любил её… Я не был уверен наверняка, но опять-таки, она была первой девушкой, которую я так близко знал. Она была моим лучшим другом, да к тому же, откуда мне было знать, какая она должна быть, любовь? Если я так сильно её хотел, значило ли это, что я её любил? Или же она была права в своем утверждении, что это было чисто физическим влечением с моей стороны и ничем больше? В одном только я был уверен: с её строгим воспитанием она никогда не позволит мне сделать с ней то, чего мне так хотелось. Только если бы я надел кольцо ей на палец, тогда может она была бы менее строгой с её будущим мужем.

Я невольно улыбнулся при одной только мысли о том, чтобы быть чьим-то мужем, но в то же время, мне даже нравилось, как это звучало. Если уж я мог позаботиться о своей собственной семье все это время, с тем, чтобы заботиться всего об одной девушке, я уж точно бы справился. Придется, конечно, подождать еще три года до тех пор, пока мне не исполнится восемнадцать и нам официально можно будет жениться, но мы же всё равно будем обручены, так что не будет ничего такого в том, что мы начнем спать вместе? Я ведь всё равно не разорву помолвку… Да и не мог я никого другого представить на её месте.

Моя улыбка стала еще шире при мысли о том, как вытянутся лица у моих одноклассников, когда я объявлю им о своей помолвке. У большинства из них не было еще даже подружки. А затем мне вдруг вспомнились слова отца: «Не смей больше приближаться к этой еврейке!» Ну что ж, значит, придется ему смириться с моим выбором. Я уже не был ребенком, кому можно было что-то запрещать. К тому же, я был уверен, что со временем он узнает поближе и полюбит её и её семью. Я надеялся, что он поймет.

Тюремный госпиталь, Нюрнберг, ноябрь 1945

— Как я понимаю, ваши отношения были немного более личными, чем просто шефа и его подчиненной?

«Нарыл всё же где-то на нее досье, сукин ты сын. Не мог оставить её в покое, да?»

Я не удосужился открыть глаз по двум причинам: во-первых, даже обычный солнечный свет вызывал у меня сильнейшую мигрень, а во-вторых, вид доктора Гилберта удваивал эту мигрень, даже когда он молчал. Иногда он просто стоял вот так у моей кровати, пристально уставившись на меня, пока я притворялся спящим или без сознания. Бог его знает, чего он так на меня смотрел. Может, думал о том, чтобы придавить мне лицо подушкой пока никого рядом не было, чтобы отомстить за все, что я сделал с Австрией и его народом в частности. Я бы его даже не винил.

— Герр Кальтенбруннер?

— Что?

— Аннализа Фридманн. Она была вашим личным секретарем, разве нет?

— Я полагаю, вы уже знаете ответ на этот вопрос. Зачем меня спрашивать?

— Я спрашиваю не о её официальной позиции, я спрашиваю о ваших личных отношениях.

— А с чего вы вдруг так интересуетесь, спал ли я со своей секретаршей, доктор Гилберт? — Я постарался вложить как можно больше сарказма в свой голос, чтобы только убедить его, заставить поверить, что для меня она была никем. Пустым местом, просто еще одной хорошенькой девчонкой, которую я затащил в постель, чтобы сбросить его со следа. Хорошо было, что руки мои были спрятаны под одеялом; после того, что со мной случилось, я все еще не мог контролировать свои эмоции. Пальцы начинали слегка дрожать каждый раз, как меня что-то беспокоило, поэтому-то я и был рад, что психиатр не мог их сейчас видеть.

— Один человек говорил, что она была беременна. Вашим ребенком. — Он помолчал, пронизывая меня своими колючими глазами, выжидая, чтобы лицо мое предательски дрогнуло. Я собрал все силы и даже глазом не моргнул. — Этот человек утверждал, что вы были очень рады и даже гордились этим.

«Что же ты не задушил меня этой подушкой, когда у тебя была такая возможность, тварь ты бездушная? Говоришь, что мы были мучителями? А как насчет того, чтобы совать мне под нос газеты с фотографиями расстрелянных и повешенных солдат СС чуть не каждый день, доктор Гилберт? Как насчет того, чтобы злорадствовать, повторяя, как я к ним скоро присоединюсь? Как насчет того, чтобы ухмыляться, когда говоришь, что я заслужил все это? Как насчет того, чтобы допрашивать меня сейчас, в чертовой больничной палате, о моей женщине и моем ребенке, когда я полуживой и даже защитить себя толком не могу?!»

— Дайте угадаю, кто вас снабжает информацией, доктор, — сказал я с ядовитой улыбкой. — Вальтер Шелленберг, великий и могучий бывший шеф внешней разведки, знаменитая гиммлеровская тень, всегда что-то замышляющая и глубоко обо всем и всех информированная? Так вот, позвольте вас разочаровать. Мой бывший подчиненный терпеть меня не может, и скорее всего попросит у вас билет в первый ряд в день моей казни. Он не тот человек, которого я бы стал слушать на вашем месте.

— Я не понимаю вашего враждебного настроя, герр Кальтенбруннер. Если она действительно была вашим секретарем и состояла в рядах СС, она может дать показания в вашу защиту. Только вот, мы никак не можем её найти. Вы, случайно, не знаете ничего о её возможном местонахождении? Вам бы это очень помогло в суде.

Я расхохотался, хоть и голова вот-вот норовила взорваться изнутри от дикой боли. Поправляться после мозгового кровотечения, пусть и сравнительно неопасного, как меня заверил мой врач, было делом не из приятных.

— Так как она состояла в рядах СС, вы бы и её под трибунал отдали, доктор. Естественно, после того, как выпытали бы из меня все нужные признания, угрожая расправиться с ней, если не заговорю, а потом и её заставили бы все ваши документы подписать, угрожая ей моей смертью. Я был бы последним идиотом, если бы согласился вам помочь. К тому же, вы только зря время тратите. Она вам больше не поможет.

— Что вы имеете в виду?

— Она мертва, доктор Гилберт. Погибла вместе с мужем при одной из бомбежек в последние дни войны. Группа агентов ОСС установила их личности по военным медальонам. Сделайте запрос начальству, если хотите, они подтвердят. И прекратите меня дергать с этим. Я устал и хочу спать.

Он не знал о ней ничего, я сразу понял по тому, как он сглотнут и быстро отвел глаза. Он попытал удачу, основываясь на отрывочных фактах, данных ему Шелленбергом, и всего-то. Я проследил, чтобы он ушел, и только тогда выдохнул с облегчением. Она была жива, но, что самое главное, в безопасности.

Линц, март 1919

— Мы живы и в относительной безопасности, да и только.

Мой отец глубоко затянулся и тут же немедленно закашлялся. Его осколочные ранения после его пребывания в госпитале его уже не сильно беспокоили. Его легкие же, напротив, были тем, что пострадало больше всего. Во время одной из атак, когда передние ряды батальона успешно продвигались вглубь вражеских укреплений, выталкивая их с их позиции ипритом, ветер внезапно сменил свое направление и бросил остатки ядовитого газа в сторону атакующих.

Естественно, солдаты в передних рядах прятали лица в противогазах, а вот те, кто сидел в траншеях в тылу, включая моего отца, вскоре начали хвататься за горло, пытаясь втянуть хоть какой-то воздух в их быстро отказывающие легкие. На его счастье, он быстро сообразил, что происходит и сразу же натянул противогаз; остальные же из его товарищей, которые не обладали его скоростью или смекалкой, задохнулись в течение всего нескольких минут.

Долгосрочные побочные эффекты нового и так высоко эффективного оружия, стали для моего отца новой реальностью, с которой ему пришлось жить до конца своих дней. Даже самая легкая простуда в его случае сразу же обращалась в жесточайший бронхит, а сигаретный дым стал его худшим врагом. Он поначалу отказался наотрез бросать свою любимую привычку, но после нескончаемых упреков моей матери в том, как бессмысленно было выживать на войне только чтобы убить себя чем-то настолько глупым как сигареты, он наконец выбросил свою последнюю пачку даже не опустошив её.

— О чем ты таком говоришь, Хьюго? — товарищ моего отца по его «политическому кругу», как Далия это называла, взглянул на него вопросительно, слегка хмурясь. — Нас хотя бы не обложили репарациями так, как германский рейх. Да, мы потеряли Венгрию, наша империя распалась, нам пришлось пойти на кое-какие территориальные уступки союзникам, нам не позволено больше формировать коалиции ни с одной страной в течение тридцати лет, но подумай вот о чем: им-то всё же пришлось хуже! Сумма наших репарации перед союзниками и сравниться не сможет с тем, что немцам платить придется. И не забывай, что это мы, Австро-Венгрия, кто все это развязал в самом начале. Можно считать, что нам еще повезло, друг мой.

— Повезло?! — отец подался вперед, не веря своим ушам. — Повезло, говоришь?! Дай-ка я тебе сейчас расскажу, как мне повезло, Альфред. Я провел четыре года в траншеях, ползая на четвереньках по большей части, потому как высунешь голову — и мозги твои станут украшением на противоположной стене в ту же секунду, я видел, как такое случалось столько раз, что даже привык со временем. Я спал в грязи, в глине, застывая в сугробе, задыхаясь в нестерпимой жаре, со вшами, что жрали меня заживо, с обмороженными пальцами рук и ног, питаясь дрянью, которую я бы свиньям на ферме постыдился дать, и все ради чего?! Чтобы вернуться домой как кто? Герой войны? Так вот, никому никакого дела нет, Альфред, а знаешь почему? Потому, что мы проиграли. Нет героев среди проигравших. А теперь у моего правительства нет денег, чтобы заплатить мне за мою службу.

Альфред опустил глаза, а отец откинулся на стуле и снова с видимым усилием затянулся. Даже мне было как-то неловко, что он вот так в открытую нападал на своего товарища, но у отца на то были свои причины. Дело было в том, что Альфред страдал от осложнений после перенесенного в детстве полиомиелита, что оставил его хромым на одну ногу. Австрийская армия всегда гордилась тем, что с легкостью отказывала в службе любому, кто не обладал достаточной физической силой; но, думается мне, Альфред очень даже с облегчением отнесся к тому факту, что его признали непригодным к службе. Отец же, по возвращении с фронта, с презрением относился ко всем, кто не выполнил свой священный долг перед Родиной, не важно какие там были обстоятельства.

— Повезло. Да мне стыдно признать, что моему пятнадцатилетнему сыну, — он продолжил ядовитым тоном, указывая на меня, сидящего на стуле в углу и усердно пытающегося слиться со стеной, — приходится теперь учить маленьких детей, чтобы помочь мне встать на ноги и снова открыть свою контору. А ты смеешь говорить, что нам повезло?!

В этот раз Альфред ничего не ответил. Ему было слишком совестно возразить что бы то ни было моему отцу, просто из-за того, что он не был с ним на фронте. И, к тому же, потому как он остался в Линце, ему удалось неплохо заработать, пока большая часть мужского населения несла службу в армии. Двое других отцовских товарищей также были из одной с ним роты, и потому они молча закивали, запивая свое крайнее недовольство ситуацией дешевейшим портвейном, какой мать только сумела достать.

Как только отец переступил порог, вернувшись с фронта, он стоял без движения несколько минут, разглядывая мое лицо и не в силах осмыслить факт, что он ушел, оставив меня ребенком, а вернулся к молодому парню ростом с него. С тех пор он настоял, чтобы я начал ходить с ним на все его политические собрания или сидеть в их кругу, когда он переносил эти собрания к нам в дом. Я всегда считал все их политические беседы развлечением стариков (моему отцу было всего сорок три, но что можно было спрашивать с подростка моего возраста?) и с куда большей радостью предпочел бы проводить время с друзьями, но отец слушать ничего не хотел.

— Мы не проиграли, Хьюго, — прорычал один из них, Людвиг, здоровенный солдат все еще гордо носящий старую имперскую униформу, — не проиграли мы ту войну.

— Точно, не проиграли. — Еще один их товарищ, Пауль, сощурил глаза, разглядывая свой стакан с портвейном, в задумчивости подкручивая край своих черных усов. — Мы глубоко вторглись на французскую территорию. Мы купали их в иприте, мы заставили их бежать, поджав хвосты вместе с их дружками-англичанами, у нас и танков было больше и самолеты наши были лучше. И вдруг, перемирие? Договор о капитуляции? И на их условиях?! И это мы — проигравшие?! Как это, интересно, произошло?!

— Прекрасно известно, как это произошло. — Отец допил свой стакан залпом и снова потянулся за бутылкой. — Это все вина этих жидов. Это они все спланировали с самого начала. Они прекрасно знали, чем все закончится. Они это все закончили. Мы-то войну выигрывали.

— Как это так, отец? — я подал голос впервые за вечер и то только потому, что никак не мог взять в толк, что он такое говорил.

— Как так? — отец повернулся ко мне. — А я тебе сейчас расскажу, как, сынок. Ну-ка, подвигай стул поближе и налей-ка себе стаканчик. Ты же уже не ребенок, пора и тебе узнать, как все в мире устроено.

Я послушно занял место между ним и Альфредом, который, казалось, вздохнул с облегчением, что внимание переключилось с него на кого-то другого.

— Видишь ли, Эрнст, есть такая вещь, что называется всемирным заговором мирового еврейства. — Отец пристально на меня посмотрел. — Вот как ты думаешь, кто управляет нашей страной?

— Правительство. — Я пожал плечами над вполне очевидным ответом, который, однако, к моему большому удивлению, был встречен смешками моего отца и его товарищей.

— Это то, во что они хотят заставить тебя поверить, сын. На самом же деле, наше правительство контролируют жиды.

— Что-то я не припомню ни одного еврея в правительственных кругах. — Я снова возразил, не очень-то веря его словам.

— Нет, Эрнст, это все намного обширнее и запутаннее, сеть заговора этих кровососов. Гнездо их находится на Уолл-стрит, это там, где все эти денежные мешки заседают и решают судьбы целых стран и народов, через экономику. В Америке они все засели, понимаешь? А оттуда они качают последние кровные деньги разорённых ими же империй, прямиком к себе в бездонные карманы. Пауль все верно сказал, мы выигрывали эту войну. И вдруг, откуда ни возьмись, договор о капитуляции? Чушь собачья. Всем прекрасно известно, что это они, американские жиды, кто проплатил нашему правительству за подписание этой капитуляции. Нас предали, Эрнст. Воткнули нож прямиком в спину. А теперь они все хотят у нас забрать до последнего, через репарации, и через земли, что отняли, и через наших братьев в Германии, с которыми не позволяют нам больше объединиться… Одно только они у нас забрать не смогут — нашу гордость.

Звон бокалов, сопровождаемый одобрительными замечаниями, последовал за его речью. Отец сделал несколько больших глотков, я же только пригубил отвратительный терпкий напиток.

— А знаешь, какое самое прямое доказательство их злых умыслов, сын? Тот факт, что они запретили нам объединиться с Веймарской республикой. Но мы-то народ одной крови, великий германский народ, происходящий из одного места и разделяющий один язык, историю и традиции. Мы — их самая большая угроза. Потому-то они и хотят разделить нас, чтобы проще расправиться было, заморить нас всех голодом.

— Отец, мне всё же кажется крайне маловероятным, что американским евреям есть дело до того, что мы тут себе делаем, в Европе. Если они уже и так богаты, как ты говоришь, и живут за океан от нас, как мы можем им быть угрозой? Мне вся эта теория кажется слишком уж притянутой за уши.

— За уши, говоришь? — Отец выгнул бровь и хмыкнул. — В таком случае, я приведу пример попроще, чтобы ты усвоил наконец, что они — гнилая нация, которая только и ждет, чтобы мы сломались под их гнетом, чтобы совсем захватить власть в нашей стране. Помнишь ту еврейку, с которой ты чуть не подружился в школе?

Я молча кивнул, не отрывая взгляда от моего стакана. Отец и так-то евреев не особо жаловал, а с тех пор как вернулся с фронта, и вовсе стал совсем другим человеком, уже открыто обвинявшим их во всех смертных грехах на каждом углу. Не стоило и говорить, что мои отношения с Далией оставались в секрете, если, конечно, я не хотел оказаться на улице в ближайшем будущем.

— Ответь-ка мне вот на какой вопрос, Эрнст: чем занимался её отец, добрый и процветающий доктор Кацман, все то время, пока нас уничтожали сотнями? Ты должно быть знаешь ответ на этот вопрос, потому как сам видел его новую, сияющую вывеску над конторой, когда мы пытались своими руками перекрасить свою, так как не можем позволить услуги мастера? Кацман абсолютно здоров, но тем не менее, пока мы выполняли свой долг, он кормился нашей кровью. Как, ты спросишь? А очень просто. Он остался одним из немногих адвокатов в Линце, после того как все австрийские ушли на фронт. И в то время, как моя жена как и многие другие набирали по две или даже три жалкие работы, пытаясь прокормить свою семью, он набивал себе карманы деньгами. Спорить готов, Кацманы ни разу не испытали недостатка в продовольствии, когда ты, твоя мать и братья шли спать голодными. Спорить готов, что они собирали роскошный стол каждый шабат, Кацманы. Спорить готов, что это на наши деньги он купил себе новехонькую машину, на которой он сейчас разъезжает. А теперь взгляни на нас — половина наших женщин овдовели, оставшись без гроша с несколькими детьми на руках. Я до сих пор ношу в себе несколько осколков от гранаты, а они только раздобрели и разбогатели. А вот теперь скажи мне, Эрнст, притянуто-ли это за уши?

Я сделал большой глоток портвейна под его тяжелым взглядом. Меня потрясло до глубины души, что мне было абсолютно нечего ему на это возразить.

Глава 6

Нюрнбергская тюрьма, декабрь 1945

— Все ваши возражения, это же просто смешно.

Мой адвокат, что сидел напротив меня в комнате для свиданий, снял очки и смотрел на меня сквозь стекло, разделявшее нас.

— Доктор Кауффманн, я всего лишь говорю вам правду. — Я устало вздохнул и начал ковырять пальцем металлическую сетку, проходящую по краям стекла.

Я наконец начал сам вполне сносно передвигаться, хотя руки и ноги все еще не слушались меня, как раньше. Постоянная, непроходящая мигрень тоже осталась; да и они, по правде говоря, не удосуживались дать мне что-либо сильнее простого аспирина, чтобы хоть как-то её облегчить.

Иногда пульсирующая боль в висках становилась настолько невыносимой, что мне приходилось стискивать руками голову изо всех сил и наклоняться в сторону, где больше всего болело. Когда я впервые после больницы появился в суде, чтобы сделать официальное заявление о своей невиновности, это снова случилось, но я только стиснул зубы как мог и даже не моргнул. Я не собирался предоставлять им такого удовольствия — злорадствовать над моими страданиями.

— Как такое возможно, что вы не видели половину этих документов?

— А зачем мне это было нужно?

— Что вы имеете в виду, зачем вам было это нужно, доктор?

Пусть он и не питал ко мне никакой симпатии, мой собственный адвокат, кто осуждал меня за то, что я использовал нашу общую профессию в злостных целях моего правительства, он всё же обращался ко мне «доктор». Второй, и последний, человек, кто так меня называл, был агент Фостер. Я улыбнулся уголком рта, вспоминая его дружелюбное отношение и его сигареты. Я даже начал скучать по американцу.

— Видите эту маленькую пометку в крайнем верхнем углу документа, что лежит сейчас перед вами? — Хоть я и устал до смерти повторять одно и то же по миллиону раз, сначала американцам, арестовавшим меня, затем британскому СОИ, затем снова американцам, но уже здесь, в Нюрнберге, а теперь вот и доктору Кауффманну, я всё же подобрал карандаш и сквозь решетку указал ему, куда следовало смотреть. — Видите эту римскую IV?

— Да.

— Если вы внимательно просмотрите все остальные документы, вы заметите, что все те, которые помечены этой римской IV в уголке, будут носить абсолютно идентичный штамп вместо подписи. Это мое факсимиле. Остальные же, с римской VI в том же углу, будут подписаны чернилами и подписи будут слегка различаться. Эти я подписывал от руки.

Он зашелестел многочисленными копиями документов, предоставленных ему обвинением, пока я сидел, подперев голову рукой, терпеливо ожидая чтобы он закончил их сортировать.

— Ну что ж, похоже, вы правы. — он заключил в конце концов. Я едва удержался, чтобы не закатить глаза. «Да не говорите, доктор, я-то уж, наверное, помню, что я подписывал, а что нет!» — Но как это меняет дело?

— Римская IV означает четвертый отдел — гестапо. Это старейшая ветвь, которая всегда находилась под контролем Генриха Мюллера, с самого основания РСХА. Он был шефом гестапо еще когда я занимал нижайший ранг в рядах СС в Австрии. Так что можете представить, как долго Мюллер находился в офисе до того, как я пришел в РСХА в 1943. Он всегда докладывал напрямую рейхсфюреру Гиммлеру, и порядок остался таким же, когда я занял пост шефа. Потому-то я и пытаюсь вам объяснить, что мне не нужно было совать нос в их дела, доктор. Они все решали без меня, и честно говоря, меня это вполне устраивало. Я никогда не понимал всей этой полицейской работы, и более того, не имел никакого желания ей заниматься. Единственной причиной, по которой моя подпись требовалась на всех этих приказах — это только потому, что Мюллер не был шефом всего РСХА, а Гиммлер был уж слишком важной политической фигурой, чтобы их подписывать. У меня была куча дел с иностранной разведкой, чтобы тратить время на чтение всей этой чепухи. — Я кивнул на стопку документов на его стороне стола — малую толику того, что удалось восстановить агентам ОСС и СОИ, чтобы использовать их потом против меня в суде. — Вот я и поручил адъютанту их штамповать без меня.

— Иностранная разведка — это шестой отдел, верно?

— Верно, доктор. Все документы из шестого отдела носят мою оригинальную подпись.

Доктор Кауффманн надул щеки, снова снял очки и посмотрел на меня.

— Честно говоря, не знаю, что из этого выйдет в суде, доктор.

Линц, сентябрь 1919

Что из этого всего выйдет, думал я по пути к дому Далии. Я нечасто виделся с ней в последнее время со всеми политическими собраниями, на которые отец таскал меня с какой-то упрямой настойчивостью, и к тому же мне пришлось провести еще одно лето в моем родном Райде, помогая фермерам с урожаем. Хотя, на это я как раз не жаловался. Это была тяжелая, многочасовая и отупляющая работа, которая помогала мне отвлечься от всего того сумасшествия, что царило сейчас вокруг.

Пока я работал в поле, все, о чем мне нужно было думать, это о том, чтобы выполнить работу в срок, а в конце дня я, безумно уставший, проглатывал свой ужин с полузакрытыми глазами и падал на кровать, проваливаясь в глубокий, крепкий сон, как только моя голова касалась подушки, без единой мысли. Мысли мои не были чем-то, что я приветствовал в те дни, и иногда я начинал сомневаться, мои ли это были идеи или же моего отца, гипнотически повторяемые изо дня в день с неопровержимой логикой, что я никак не мог оспорить.

Если бы только он был единственным, кто проявлял такую ненавистную одержимость идеей в пользу теории, что обе наших страны, бывший рейх и Австро-Венгрия, были жестоко преданы, идеей удара в спину, что набирала все большую и большую популярность. Но почему же тогда таверны, куда он меня водил, были битком набиты людьми, что были того же самого мнения? Возможно ли было то, что все они заблуждались, наслушавшись своих крайне правых лидеров, которые потрясали кулаками в сторону евреев и их предполагаемой вины перед многолюдными толпами, призывая к возрождению национальной гордости?

Я бы легко принял их заблуждение, если бы то были простые рабочие или фермеры, необразованные и легко убеждаемые красивыми словами. Но, к удивлению, основой тех собраний была интеллектуальная элита Линца: юристы, профессоры, врачи и бывшие военные лидеры, все более чем способные сформировать свои собственные мнения. Выходило ли в таком случае, что это был я, кто заблуждался, втайне отвергая их теории?

Почти все они прошли через Великую Войну, почти все многое потеряли, защищая свою страну, только чтобы вернуться назад униженными и осмеянными всем миром, с непомерным грузом не только вины и стыда, но еще и ответственности перед бывшими союзниками, которым они должны теперь были выплачивать деньги, которых ни у кого не было. И все они повторяли одно и то же: в то время как мы лишились всего, евреи только разбогатели. Евреи сделали так, что мы проиграли войну. Это уолл-стритские жиды обложили нас этими репарациями, а теперь ссуживают нам деньги под бешеные проценты, чтобы мы могли расплатиться с Британией и Францией, а сами этими процентами набивают себе карманы. Это и был их план с самого начала!

«Они только и ждут, чтобы окончательно поработить нас! Но мы им не позволим! Мы — великий германский народ, единый перед Богом, и это воля нашего Бога, вести нас к процветанию, пусть и сквозь кровь и страдания. Мы — дети арийских богов, это наше право с рождения — править миром, и мы принесем нашу месть на головы тех, кто лишил нас этого священного права! Мы, арийские братья, готовы идти через ад если нужно, и отдать жизнь, но вернуть нам прежнее величие….»

Вот, что мне приходилось слушать всю весну, а за день до того, как я должен был ехать на ферму, я зашел попрощаться на три месяца с Далией, тайно конечно же. Я уже дождаться не мог, чтобы уехать подальше отсюда, прочистить голову от всех этих слов, которые туманили мне разум как сигаретный дым, что постоянно клубился в тавернах, где все эти националистские лидеры выкрикивали их пропаганду.

— Почему твой отец не пошел на фронт? — я спросил Далию впервые за пять лет. Раньше меня это совсем не интересовало, по правде говоря, я даже был рад, что он остался в Линце и присматривал за всеми его пятью детьми и за мной в каком-то смысле. Но сейчас мне зачем-то нужно было услышать её ответ.

— Он хотел пойти, но его не взяли. Сказали, у него что-то не так с сердцем, — Далия объяснила, опустив глаза, как если бы стыдилась факта.

Я сидел за её письменным столом, где она обычно делала уроки, и молча водил пальцем по резному красному дереву, украшающему затейливым рисунком край стола. С недавнего времени я начал замечать все те незначительные детали, на которые раньше не обращал внимания. Резной стол из красного дерева в комнате молоденькой девочки. Тяжелые бархатные портьеры на окнах. Вышитые накидки на пуховых подушках, масляная картина на стене, дорогая шелковая обивка на стенах…

— Но он пожертвовал много денег для военного дела, — быстро добавила она, пока я медлили с ответом.

— Да? — Я переместил взгляд в сторону двустворчатого шкафа, выполненного из того же дерева, что и стол, затем на такое же трюмо, а затем наконец обратно к Далии. — Я так и не поздравил его с новой машиной. Она очень красивая.

Она сглотнула.

— Да, она действительно очень красивая. Папа очень ей гордится. Тяжко, конечно, пришлось с пустыми прилавками в последнее время, с поднятием налогов и со всеми репарациями, но он взвалил на себя кучу работы, и нам удалось скопить кое-какие деньги. Он спал всего по четыре часа в последний год, и выходной устраивал только на шаббат. Нелегко ему пришлось, но он сказал, что все готов сделать, только чтобы мы ни в чем не нуждались.

Я снова ничего не ответил, чувствуя, как отцовские ядовитые замечания снова наводняли мои мысли. «Естественно, Кацман разбогател. Никого вокруг больше не было, чтобы работать! Мы все в траншеях гнили, пока он загребал все наши деньги!» Я закрыл глаза и потер их рукой, стараясь избавиться от его голоса. Кацманы всегда приглашали меня к своему столу и отпускали, только когда убеждались, что я не мог больше ни крошки съесть. Они совали мне в руки корзины с колбасами и фруктами на праздники или день рождения матери или одного из братьев, и отказа не желали слышать. Сам доктор Кацман несколько раз тихонько отводил меня в сторону, чтобы не смущать меня при всех, и осторожно спрашивал, не нужно ли нам чего. Я ни разу не взял у него денег, хоть он и предлагал дать их в долг без единого процента и на неопределенный срок, пока мы не встанем на ноги.

Их никак нельзя было назвать плохими или нечестными людьми. Я полюбил их семью как свою вторую, где меня всегда были рады видеть и обращались, как с одним из них. Ну и что с того, что доктор Кацман не смог сражаться на фронте? В этом же не было его вины. Он мог быть арийцем и по такому вот удачному стечению обстоятельств заработать все эти деньги, как Альфред, друг моего отца это сделал. То, что он был еврей, дела не меняло, разве нет?

— Эрнст? — Далия тихонько окликнула меня. — Тебя что-то беспокоит в последнее время? Ты сам не свой, и мне грустно тебя таким видеть. Может, если бы ты хотел поговорить со мной…

— Это все пустяки. Я просто очень устал от учебы и работы. Мне еще теперь и отцу приходится помогать в его конторе… Все наладится, когда я вернусь осенью, вот увидишь.

И вот я вернулся, только вот ничего не наладилось, как я на это ни надеялся. Глубоко в душе я уверял себя, что после того, как у отца наберется за лето работы, он забудет про все свои митинги и таверны. На ферме местные говорили только об урожае и их незначительных проблемах; обычные деревенские сплетни, не имеющие ничего общего с политикой или настроением масс. Линц же по моем возвращении купался в новых волнах германского национализма и антисемитизма, и я продолжал себя спрашивать пока шел к дому Далии, что же из всего этого выйдет?

Я и так уже знал, что отец никогда не согласится принять её в семью, и скорее всего выставит меня из дома, как только я об этом заикнусь. Надо было расстаться с ней еще тогда, в мае, и никогда не возвращаться, продолжать жить, не оглядываясь назад… Только вот я так безумно по ней скучал, что разлука похоже только усилила мои к ней чувства. А в тот момент, когда она открыла мне дверь и бросилась обнять меня, все сразу же встало на свои места.

— Далия, я хочу, чтобы ты стала моей женой, — я сразу же заявил, как только переступил порог её комнаты, взяв её руки в свои. — Я знаю, что нам еще два года нужно подождать, пока нам можно будет официально пожениться, да и кольца я тебе пока купить не могу, но я знаю, что хочу разделить жизнь с тобой. Я люблю тебя, Далия. Выходи за меня замуж?

Я не планировал, по правде говоря, ничего такого говорить, но, снова увидев её хорошенькое личико, снова держа её в своих руках, это вдруг показалось самым естественным выбором. Далия испуганно на меня посмотрела и поднесла руку ко рту. Другая её рука, которую я все еще сжимал в своей, вдруг резко похолодела и слегка задрожала.

— Ох, Эрнст… Ты же это не серьезно?

— Конечно, серьезно!

— Но… Мы же еще совсем дети… Мы еще слишком молоды, чтобы жениться… Мы еще в школу ходим!

— Я знаю, знаю! — Я рассмеялся над её испуганным выражением лица. — Я же не говорю, что мы сейчас поженимся, но через два года, когда мне исполнится восемнадцать. Мы и школу к тому времени закончим.

— Закончим, и только. А жить мы где будем? И на что? Мы не можем позволить себе заводить семью, особенно сейчас… Времена очень тяжелые… Куда нас возьмут работать, с одним только школьным образованием? Только разве на какой-нибудь завод? Но там платят гроши… Мы же с голоду умрем…

— Тебе не придется работать, — самоуверенно заявил я. — Я буду работать в ночную смену, а днем ходить в университет, чтобы потом получить хорошую работу. Сначала будет тяжело конечно, но мы справимся. Я же смог прокормить семью все это время, так уж о тебе одной я как-нибудь позабочусь.

Я улыбнулся и подмигнул ей, но Далия только села устало на кровать и вздохнула.

— Ну а с детьми что?

— А что с ними? Их тоже прокормим. В крайнем случае, родители сначала помогут.

— Твой отец никогда этого не позволит, — Далия наконец озвучила единственную тему, которую мы никогда не обсуждали. — Он никогда не согласится принять еврейку в семью. Он и слушать даже не станет, выставит тебя, и все.

— Это он сейчас так говорит, — я махнул рукой на её предостережения. — Они все сначала так говорят, а потом видят впервые своих внуков, и дела им больше нет, кто там их мать.

Но Далию это похоже не убедило. Я сел с ней рядом. Мне совершенно не нравилось, какой серьезной она сейчас была.

— О, я думаю, ему очень даже будет до этого дело. — Она пристально на меня посмотрела. — Наши дети будут иудеями, по закону рождения. Согласно Торе, мать еврейка — ребенок еврей, если ты помнишь. Об этом ты подумал? Очень сильно сомневаюсь, что он захочет их признать.

— Можем их крестить, и они будут христианами. — Я пожал плечами.

Эта проблема, если честно, меня волновала меньше всего, потому как я все больше думал о наших денежных трудностях. Религия была на самом заднем плане в моем уме; однако у Далии на этот счёт похоже было совсем иное мнение.

— Я не позволю крестить своих детей! — она резко возразила с несвойственным ей возмущением. — Я не хочу, чтобы они были христианами! Я иудейка, и дети мои буду воспитываться в иудаизме!

— А тебе не кажется, что в нынешнем положении дел им же будет лучше, если они будут расти христианами? — я начал осторожно рассуждать. — Со всеми-то нынешними настроениями… Это будет гарантией их безопасного будущего, разве ты не согласна?

— Нет, Эрнст, не согласна. Евреи всегда были гонимым народом, с испокон веков. Если бы мы переходили в христианство каждый раз, как на нас начинали гонения, евреев бы и вовсе не осталось. Мы гордимся тем, кто мы такие, и более чем готовы встретить все то, что судьба решит бросить на нашем пути. Но мы никогда не отвергнем нашего Бога. Мы были первыми, кто признал Его, и мы не откажемся от Него сейчас, даже при всей ненависти, направленной против нас.

— Я тоже люблю своего Бога, но я готов забыть о своей религии и взять в жены девушку другой веры. Почему же ты не можешь сделать для меня того же?

— Значит, не достаточно ты Его любишь.

— Очень даже люблю, но тебя всё равно люблю больше. — Меня уже начинало злить то, что мне приходилось почти что умолять её выйти за меня замуж, когда все, чего я от нее ждал, было просто сказать «да» и поцеловать меня. — Я готов пойти против собственного отца, может, даже лишиться дома, быть изгнанным из церкви, и все только, чтобы жениться на тебе в простой гражданской церемонии. Я готов пожертвовать всем, что люблю, ради тебя. Все, что я прошу взамен, это чтобы ты сделала то же. К чёрту религию, если она нас только разделяет, давай станем атеистами и будем растить детей атеистами, если уж на то пошло, мне дела не будет, если только мы будем вместе…

Далия сидела слишком уж тихо. Я уже знал её ответ, когда она высвободила свою руку из моей и сцепила их на коленях.

— Нет, Эрнст. Ты слишком многого от меня просишь. Я не могу отречься от своей религии, даже ради тебя.

Её губы слегка дрожали, когда она произносила эти слова. Она смахнула слезу, пока я сидел и смотрел на нее, не в силах поверить в происходящее, в течение, как казалось, целой вечности.

— Ты все это с самого начала знала, — я сказал тихо, но уже с нескрываемым гневом в голосе. — Зачем ты игралась тогда со мной, если знала, что это ни к чему никогда не приведет?

— Что ты такое говоришь? — Далия подняла на меня свои огромные черные глаза, наполненные слезами. — Я никогда не игралась с тобой! Мои чувства к тебе были самыми искренними… Я никогда не думала, что ты когда-либо спросишь меня… Я думала, что это было обычной детской привязанностью с твоей стороны, что она пройдет со временем, когда ты встретишь кого-то… подходящего тебе. Я никогда не считала тебя своим, хоть и люблю тебя всем сердцем…

Я смотрел ей прямо в глаза, чувствуя себя смертельно преданным той, кому я больше всех доверял. Я не заметил, как начал смеяться тихонько, а затем все громче, уже над собой.

— Ты… Какая же ты лгунья! — я произнес с ненавистью, разделяя каждое слово. — Они все были правы на ваш счет. Вы, евреи… Вы все лжецы. Скажи мне только вот что, вам что, доставляет какое-то садистское удовольствие, играть вот так с людскими чувствами, а потом бить их ножом в спину?

Она смотрела на меня в нескрываемом ужасе.

— Вы и с войной то же самое провернули? Прониклись к нам в доверие, а потом сами же нас предали? Мы жили на этой земле испокон веков, мы впустили вас к себе, когда другие страны избавлялись от вашей поганой нации после того, как узнали ваше истинное лицо, мы обращались с вами как с равными, мы позволили вам сохранить свою религию, и вот как вы нам отплачиваете? Зачем тебе нужно было держать меня при себе все это время? Как удобную защиту от остальных? А теперь я уже не нужен и можно от меня избавиться? Или же у тебя на то другая причина, помимо твоей драгоценной религии? Если бы я был богат, ты бы согласилась? Спорить готов, что да. Уж прости, что я беден, как церковная мышь, и что мой отец не может позволить себе новую машину, только потому что провел четыре года, сражаясь за свою страну и защищая нас от людей, что теперь наживаются на нашем несчастье.

— Эрнст, что ты такое говоришь?! — Далия наконец овладела своим голосом и закричала в ответ, дрожа под тонкой шалью. — Как ты можешь вообще… Я поверить не могу, что я слышу от тебя! Ты прекрасно знаешь, что это все неправда! Я всегда тебя любила! Это все те люди, да? Это они тебя этому научили? Я же знаю тебя, ты не такой, у тебя самое доброе и любящее сердце, ты бы никогда не сказал ничего настолько жестокого, это же все их слова, не твои… Что они с тобой такое сделали?

Она попыталась поднять ладонь к моему каменному лицу, но я перехватил её руку и бросил её обратно ей на колени.

— Они всего лишь открыли мне правду, Далия. Они наконец раскрыли мне глаза, и я рад, что они это сделали. Мне следовало слушать отца с самого начала. Не нужно было и вовсе тогда тебе помогать. — Она уже тихо всхлипывала, когда я поднялся с места и повернулся к ней в последний раз, перед тем, как уйти навсегда. — Я и тебя хочу поблагодарить, Далия. Я чуть было не совершил ошибку, которая бы скорее всего навсегда разрушила мою жизнь. Но больше я такой ошибки не совершу.

Нюрнбергская тюрьма, декабрь 1945

«Я никогда больше не совершу этой ошибки, довериться кому-то, кто сможет использовать это доверие против меня», я обещал себе всю свою жизнь, и тем не менее стоял сейчас, улыбаясь от уха до уха, при виде человека, ожидавшего меня на тюремном дворе, где мы, бывшие лидеры Третьего рейха, а теперь просто военные преступники, совершали наши ежедневные прогулки. В этот раз нас было всего двое, я и он.

— Агент Фостер. — Не пряча улыбки, я протянул руку американцу. — Вы пришли заранее поздравить меня с Рождеством?

— Доктор Кальтенбруннер. — Он крепко стиснул мою руку с такой же широкой улыбкой. — Спасибо, что согласились встретиться.

— Когда кто-то заходит к вам в камеру и приковывает вас к своей руке, это обычно не оставляет иного выбора. — Я усмехнулся и, от какой-то непреодолимой тяги к нормальному человеческому контакту, хлопнул его слегка по плечу, ненадолго задержав там руку. — Я только шучу, конечно же. Вы — единственный человек, чьих визитов я всегда жду.

Как ни странно, агент ОСС не стряхнул мою руку брезгливо с плеча, как я вполне мог того ожидать, но, как мне показалось, даже нашел приятной такую фамильярность. Он похлопал меня по руке, в знак столь необходимой мне сейчас безмолвной поддержки, и пропустил меня вперед, приглашая прогуляться с ним по двору.

— Как чувствуете себя, доктор? — поинтересовался он с искренним беспокойством, когда мы ступили на свежий снег, покрывавший дорожку.

— Благодарю вас, уже лучше. Еще две недели назад я бы висел у вас на руке, как подвыпившая девица.

Он рассмеялся и покачал головой.

— Рад это слышать. — Он быстро обернулся и, убедившись, что мы были достаточно далеко от охраны, чтобы те могли нас подслушать, тихо добавил: — Аннализа очень о вас беспокоилась. Я постарался уверить её, что вы полностью поправитесь в скорейшем времени, но она всё равно сама не своя. Винит себя во всем, как всегда.

— Как у Эрни дела? — Я невольно задержал дыхание в ожидании его ответа.

— Все отлично. Он очаровательнейший малыш и уже знает, как сделать себя центром всеобщего внимания. Уже научился сидеть сам, ползает вовсю и очень даже быстро, должен заметить. — Агент Фостер улыбнулся вместе со мной, пока я рисовал сына у себя в воображении. — Аннализа едва за ним успевает, ловит его то там, то тут, чтобы головой не дай Бог ни обо что не ударился.

— А у нее как дела?

— Как у нее дела? Нервничает все время, похудела страшно, ночью совсем перестала спать, все сидит у радио, слушает трансляцию из зала суда. Я ей пытался объяснить, что вас для дачи показаний еще пару месяцев точно не вызовут, но она слушать ничего не хочет. Говорит, боится пропустить хоть один день — а вдруг вас вызовут.

Мы оба затихли. Я набрал полную грудь морозного зимнего воздуха и спросил, обращаясь больше к себе, чем к американцу:

— Зачем она все еще держится за меня? Я уже покойник, мне прямо об этом сказали. Почему не забудет обо мне и не живет себе дальше?

— А вы чего не забываете?

Я задумался на секунду над его вопросом.

— Она единственное, что еще меня держит в этом мире. Но у нее-то ситуация совсем другая. У нее новая жизнь, она свободна, она может начать с чистого листа. Зачем мучает себя из-за меня? Я же всё равно никогда отсюда не выйду живым.

Агент Фостер заложил руки за спину, глядя прямо перед собой.

— Все это хорошо, конечно, доктор, все эти ваши рассуждения. Да, она довольно легко отделалась, мы позаботились о её безопасном будущем, у нее чудесный муж, который обожает её и её ребенка… Но, думается мне, сердцу не прикажешь. А её сердце принадлежит вам. — Он взглянул мне в глаза. — Любит она вас, доктор, понимаете? Всего-то навсего.

— Но почему меня? — Я снова задал вопрос, который повторял тысячи раз один в своей камере. — Она все правильно сделала, когда решила остаться с Генрихом в Берлине. Он — прекрасный муж и любит её всем сердцем… Он простил её даже когда узнал о нас, он согласился растить чужого ребенка! За что она меня любит? Я только порчу и разрушаю все на своем пути…

— Не знаю, доктор. Я и сам себе много раз задавал тот же вопрос, когда только начал узнавать вас обоих — Генриха, примерного семьянина и бывшего агента контрразведки, который оказал неоценимую помощь нашему ОСС в течение войны, и вас — всем известного своей репутацией распутника и разыскиваемого военного преступника: почему же она предпочла вас ему? Да, она осталась в Берлине с мужем, следуя своему супружескому долгу, но сердцем она была с вами. Я никак не мог понять её к вам привязанности, пока не начал постепенно вас узнавать, разглядывать в вас вашу потерянную и терзаемую мучениями душу, и постепенно пришел к своему собственному выводу. Она же и сама была агентом контрразведки, и привыкла спасать чужие жизни, даже рискуя своей собственной. Очевидно, что Аннализа ненавидела свое правительство, которое лишило её её брата. А затем она встретила вас, и может вы напомнили ей о её брате, когда она поняла, как много всего вы прячете за вашей надменной маской саркастичного и плюющего на всех и вся нацистского лидера, как и он в свое время. Её покойный брат тоже вот так вот держал все в себе, прячась за униформой и бутылкой водки, а когда не мог в зеркало больше на себя смотреть, взял пистолет и застрелился. Думаю, она увидела в вас то же самое, и решила вас спасти, спасти от самого себя, из-за того добра, что в вас еще осталось. Такая вот у меня на её счет теория. — Агент Фостер заключил с улыбкой.

— Добра? Во мне? — Я горько рассмеялся и покачал головой. — Да вы хоть видели мой обвинительный иск? И вы называете меня добрым?

— А это зависит от того, виновны ли вы на самом деле во всех этих преступлениях.

— Чертовски хороший вопрос, виновен ли я, агент Фостер, — я ответил и поднял глаза к небу. Снова начал порошить легкий пушистый снег. — Знал бы я еще, как на него ответить.

— А почему бы вам не высказать мне ваши мысли на этот счёт, и мы вместе попробуем разобраться?

— Вам надо было стать тюремным психиатром, агент Фостер. — Я тихонько рассмеялся. — Вы прямо как доктор Гилберт, только с той разницей, что мне действительно хочется с вами беседовать.

— Спасибо, доктор. Я приму это как комплимент. Так что вы думаете по поводу вашего иска? И не волнуйтесь: все, о чем мы сейчас будем говорить, не покинет пределов этого двора. Я только хочу помочь вам разобраться в себе и принять правду, пока вы себе на заработали еще один удар со всеми вашими невеселыми мыслями, в вашей одиночке.

Я едва сдержался, чтобы не обнять его, просто за то, что был человеком со мной, когда у него были все мотивы обращаться со мной не лучше, чем с собакой, как многие из них это делали. Я снова вздохнул, собираясь с мыслями.

— Не знаю даже, что вам сказать. Я сказал, что я невиновен, как и все остальные, но если с другой стороны на это посмотреть… Мы сколько угодно можем твердить, что это не наша вина, что мы только следовали приказам, за неподчинение которым нас бы расстреляли, но это же всё равно не изменит того простого факта, что мы всё равно были неотъемлемой частью этой огромной нацистской машины, и соответственно каждый из нас несет на себе часть этой коллективной вины. Но в то же время, если бы меня не принудили принять пост шефа РСХА после смерти Гейдриха, меня бы вообще здесь сейчас не было. Так… получается что-ли, что это Гиммлер во всем виноват, когда издавал все те приказы, которые я за него подписывал, работая в должности, на которую он меня назначил против моей воли? Может вам покажется это какой-то странной аллегорией, но если человек приставляет вам пистолет к затылку и заставляет убить другого человека… кого нужно судить за убийство? Вас или того, кто вас заставил это сделать? Вот на этот вопрос я никак не могу ответить, агент, даже хотя я и сам адвокат.

— Я вас очень даже понимаю, доктор. — Американец кивнул несколько раз с задумчивым видом и затем снова спросил после паузы: — А вы чувствуете себя виноватым?

— Чувствую ли я себя виноватым? Да, чувствую, — ответил я, удивляясь собственной честности.

— Это хорошо.

— Разве? Разве это не является лишним подтверждением тому, сколько зла я совершил в жизни?

— Это всего лишь значит, что у вас есть совесть, доктор, а это всегда хорошо. Чувствовать вину за свои поступки — тоже хорошо. Бездушные убийцы вины никогда не чувствуют.

— Хочется вам верить, — пробормотал я едва слышно. — Мне было очень страшно сбросить эту маску нацистского лидера перед остальными. Она мне всегда служила своего рода барьером, защитой ото всего, и теперь, когда у меня абсолютно ничего не осталось, я чувствую себя настолько… ранимым, как будто совершенно голым и у всех на виду, когда еще и всю кожу сняли и только нервы голые остались, и каждый так и норовит по ним дернуть побольнее. Я стараюсь сохранить лицо перед ними, но я так устал и так боюсь будущего…

Я спрятал дрожащие руки в карманы, до сих пор не понимая, как он заставил меня высказать вслух все самые мои сокровенные и глубоко запрятанные мысли, которые я и сам-то боялся для себя озвучить. Я проглотил комок в горле и заставил себя снова собраться, чтобы не расплакаться еще чего доброго перед ним опять. И так он уже столько раз был свидетелем моих слез, что уже неловко перед ним было.

— Агент, у вас не будет сигареты? — я попросил едва слышно.

— Будет, но я вам курить не дам. В вашем нынешнем физическом состоянием одна сигарета вас может запросто убить.

— Тем более дайте! — зашептал я и уцепился ледяными пальцами за его локоть в каком-то лихорадочном отчаянии. — А может, вы сможете пронести мне цианид в следующий раз? Я сразу не раскушу, я обещаю, они никогда не узнают, что это вы мне дали…

— Вы что, совсем с ума сошли? — Он нахмурился, но руки из моей не выдернул. — Зачем вам это, когда даже ваше слушание еще не началось?

— Я и так знаю, что они меня признают виновным несмотря ни на что, и я безумно боюсь быть повешенным. Прошу вас, не отказывайте мне в этой последней просьбе… а я вам скажу, где Борманн и Мюллер.

Он остановился и пристально уставился мне в лицо, пытаясь понять, блефую ли я, чтобы выманить из него то, чего я хотел.

— Так вы знаете, где они.

— Ну конечно, знаю. Вам же это прекрасно известно. — Я наклонил голову на одну сторону, как ребенок, что выпрашивает конфету у взрослого. — Прошу вас, агент, сделайте это для меня. Никто никогда не узнает… Помогите мне, и я расскажу вам все, что вы хотите знать. Я вам даже точное местонахождение на карте укажу…

Он продолжал молча стоять, будто оценивая ситуацию, затем вздохнул и отвернулся от меня, возобновляя свою неспешную прогулку по протоптанному нами в свежем снегу кругу. Ночь подкралась неожиданно и затемнила наши лица. Я никак не мог разглядеть, что он там себе думал и последовал за ним, пытаясь угадать его мысли.

— Агент Фостер?

— Почему не сказали мне еще тогда, в Лондоне?

— Я не мог тогда… Я вас тогда еще не знал… Еще не поздно, если вы об этом беспокоитесь, у них всего одно место, где они будут скрываться, пока все не уляжется, чтобы они могли свободно переселится. Я вам обещаю… Отто и я, мы сами выбрали место…

— Цианид я вам всё равно не принесу.

— Почему нет? Я же военный преступник, мы оба это знаем. Так зачем же вы хотите, чтобы я жил дольше, чем я того заслуживаю?

— Не в моей власти решать, сколько вам жить и когда вам умирать. И лишать себя жизни тоже неправильно.

— Но разве вы не хотите узнать, где Борманн и Мюллер? Вы же только за этим и приходили все это время… Найдете их и станете героем в вашей стране. Моя жизнь — не такая уж большая цена, чтобы заплатить за это… Ну прошу вас, агент, пожалуйста…

— Эрнст, ну-ка прекратите сейчас же! — Он резко развернулся, схватил меня за плечи и несильно встряхнул. — Вы говорите совершеннейшую чушь только потому, что вы напуганы. Ну-ка соберитесь! Вас дома ждет женщина, что любит вас всем сердцем, и маленький сын. Я бы никогда с вами такого не сделал, а уж тем более с ними. Я уже и не говорю о вашей другой жене и детях, потому как знаю, что у вас не самые теплые отношения, но ради всего святого! Имейте совесть! Вы и так уже принесли достаточно страданий другим людям, не заставляйте страдать тех, кому вы еще не безразличны.

Мы шли в тишине минуты две, в течение которых я тихо глотал слезы, пока не набрался смелости снова тронуть его за рукав.

— Почему вы не хотите убить меня за Борманна и Мюллера?

— Если бы это была наша первая встреча, я бы скорее всего согласился. — Он поговорил куда-то себе в воротник. — Вы мне нравитесь, Эрнст. Не знаю даже почему. Наверное, по той же причине, по какой она вас так любит. Вы — хороший человек, который перешел на очень темную сторону. Думаю, мы оба, она и я, все еще видим этого хорошего человека в вас, пусть вам и удавалось все это время так тщательно его скрывать.

Заботливо укрыв меня от глаз охраны, он протянул мне свой платок. Я благодарил Бога, что ночь скрывала мои слезы.

Глава 7

Линц, ноябрь 1919

Ночь надежно скрывала нас от любопытных глаз, пока мы шагали в направлении одной из таверн для очередного и не вполне легального собрания. Я шел плечом к плечу с отцом, все еще не привыкший к тому, что мы были почти одного роста. Вернер как мог упрашивал отца тоже пойти с нами, но тот оглядел его критически с головы до ног и заключил:

— Нет, сын, за восемнадцатилетнего ты еще не сойдешь. Тебя попросту не пустят. В следующий раз зато, если хочешь, можешь посидеть послушать с нами, когда мы дома соберемся с товарищами.

Мой четырнадцатилетний брат радостно закивал и помахал нам на прощание. Я никогда не понимал его увлечения всей этой политикой: на меня лично это все навевало жуткую скуку, как и сейчас, когда я сидел рядом с отцом, подпирая рукой голову и стараясь не загораживать ему обзор, когда он желал послушать, что говорил очередной выступающий.

— Чего такой грустный, солнышко? — Я обернулся на женский голос у себя за спиной. — Ты что, коммунист, что перепутал таверны и оказался не на том ралли?

Я невольно ухмыльнулся её шутке и поднялся со скамьи; она всё же стояла, а я не хотел показаться невежливым. Я крайне редко, если вообще, встречал женщин на политических собраниях, но она была даже не женщиной — скорее, молоденькой девушкой едва ли двадцати лет, которая, однако же, чувствовала себя как рыба в воде среди преимущественно мужской аудитории. Она принадлежала к тому новому, прогрессивному феминистскому типу как я понял по её коротко подстриженным, почти платиновым кудрям, густой туши на ресницах, ярко-вишневой помаде и юбке, что едва закрывала её колени. Моя мать всегда с ужасом смотрела на таких девушек и осуждающе качала головой, говоря, что у нового поколения совсем никакого стыда не осталось.

— Простите, — я извинился, сам толком не понимая, за что. Её слишком уж прямолинейный взгляд меня немного смущал. — Хотите присесть?

— Спасибо за предложение, мой хороший. — Она сверкнула всеми своими белыми зубками в ответ и кивнула на четыре пивных кружки, что держала в руках. — Но я, к сожалению, не могу. Мои друзья вон за тем столом умирают от жажды. Но почему бы тебе к нам не присоединиться вместо этого? Тут-то, как я вижу, тебе не очень весело.

Ухмыляясь, она указала кивком головы в сторону моего стола.

— Я тут с моим отцом. — Я указал на место, где он сидел, погруженный в разгоряченную политическую дискуссию с двумя его товарищами.

— Не бойся, я тебя верну так быстро, что он и не заметит, — девушка пообещала и игриво мне подмигнула, приглашая следовать за ней. Меньше чем через минуту, в течение которой она расталкивала мужчин с её пути лучше, чем любой полицейский во время свары, я оказался за столом вместе с кучей громогласных молодых людей. Они встретили свою компаньонку одобрительным гомоном, и она ловко протянула две кружки через стол, прямиком в нетерпеливые руки, оставив одну себе и угощая другой меня.

— Так, ну-ка все замолчали на секунду. Я хочу вам представить… как тебя зовут, красавчик? — Она повернулась ко мне.

— Эрнст. — Я улыбнулся ей в ответ.

— Хочу представить вам моего нового друга Эрнста, — громко объявила она и меньше чем через секунду я уже пожимал протянутые руки и получал приветственные похлопывания по плечам.

В это время моя новая боевая подруга уже двигала без лишних раздумий одного из своих товарищей к краю скамьи.

— Карл, давай-ка потеснись, нам нужно посадить куда-то нашего нового друга. — После того, как она убедилась, что я удобно устроился между ней и Карлом, который как ни странно ни капли не возражал, она подняла свою кружку. — Добро пожаловать в нашу маленькую партию, Эрнст.

Мы все чокнулись нашими кружками.

— Кстати, меня зовут Мелита.

— Приятно познакомиться, Мелита. — Я кивнул в знак приветствия и отпил немного пива, которым она так щедро угостила меня. — Вы часто сюда приходите?

— Каждую пятницу, — ответила блондинка и указала на трибуну, где один из выступающих отчаянно жестикулировал, помогая жестами своей пламенной речи. — Это всё так, репетиция перед настоящим шоу. Сегодня Бек будет говорить, он из великой Немецкой народной партии, и его-то мы все и пришли послушать.

Я кивнул, хотя и понятия не имел, кто такой был этот самый Бек. Тем временем один из молодых людей окликнул меня через стол:

— А к какому братству ты принадлежишь, Эрнст?

— Братству? — переспросил я, не совсем понимая о чем он.

— Ну да, братству. В какой университет ты ходишь?

— Я еще не хожу в университет, — признался я, в глубине души надеясь, что они не осмеют меня и не выгонят из-за стола. — Я заканчиваю школу в следующем году.

— Правда? Сколько тебе лет?

— Шестнадцать.

— Шестнадцать? А выглядишь на все двадцать! — он рассмеялся и снова протянул мне руку. — Я — Франц. Мы все из Национальной австрийской лиги студентов.

Заметив мое затруднение, Мелита наклонилась поближе и прошептала мне на ухо:

— Национальная австрийская лига студентов — это самый большой конгломерат в стране, что объединяет в себе все националистические братства всех университетов Австрии.

— Что вы делаете в этих братствах? — спросил я, отпив еще немного пива.

— Мы стараемся принести свои идеи массам. Мы — национал-социалисты, сражающиеся против большевистской угрозы. Мы организуем митинги и собрания и активно в них участвуем. Это наш долг, как молодого и образованного поколения, принести наши великие страны — Австрию и Германию — к их судьбоносному единству. А также мы работает над отменой ограничений, наложенных на нас недавним Версальским договором. Они говорят, что мы не можем объединяться с нашими немецкими братьями, но даже само такое заявление идет вразрез с нашими правами национальной самоидентификации как свободной страны!

— Это все жиды-большевики придумали! — с гневом воскликнул Карл. — Они боятся, что как только мы объединимся, они больше не смогут нас держать под своим контролем. Но мы им еще покажем, помяни мое слово, покажем!

— Эй, Эрнст, — Франц снова меня позвал. — А ты не хочешь вступить в наши ряды уже сейчас, пока не поступишь в университет? Хоть ты и не в братстве, но ты всё равно можешь ходить с нами на собрания и помогать нам с разными вещами. Что скажешь?

— Спасибо, это было бы здорово! — я согласился, особо не раздумывая. Сейчас все, что могло переключить мое внимание от моих страданий по Далии и постоянных сомнений, а правильно ли я поступил, что вот так порвал с ней все отношения, еще и обвинив её во всех грехах, было желанным отвлечением.

Мое согласие было встречено еще большим количеством рукопожатий, похлопываний и тостов, когда Мелита вдруг зашикала на нас, указывая на трибуну.

— Тихо все, Бек здесь!

— Бек!

— Точно, Бек! Тихо, тихо все!

Я вытянул шею, чтобы получше разглядеть человека, заставившего шумную таверну погрузиться в полную тишину просто взойдя на трибуну. Я никогда его раньше не видел: я уж точно бы запомнил его уверенную манеру держать с себя, а его почти неестественно прямая горделивая осанка и твердый взгляд из-под сдвинутых бровей выдавали в нем бывшего военного, и не самого низкого ранга. Когда же он произнес первые слова, его властный, командный голос заставил притихнуть последние из шепотков.

Я не знаю, почему я вдруг начал думать об отце Вильгельме и разительном контрасте в том, как каждый из них произносил речи. Отец Вильгельм тоже умел держать всеобщее внимание с самого первого мгновения, как поднимал свои добрые глаза от раскрытой перед ним Библии, улыбаясь своей пастве и приветствуя их кивком, как если бы выражая благодарность за то, что разделили с ним мессу. Каждый раз, как я слушал его слова, я чувствовал, что меня любят, да, как глупо бы это ни звучало, но это была самая настоящая любовь, пропитывающая каждую его проповедь, не важно какая была тема.

Бек, в отличие от него, не хотел, чтобы мы испытывали любовь, это стало понятно с первых слов. Он питал человеческую ненависть, которую сам же посеял в наши умы одним единственным вопросом: «А действительно ли мы проиграли Великую войну?» Затем, он начал взращивать эти крохотные ростки сомнений, принося все больше доказательств в поддержку его идей, что бередили умы многих людей со дня подписания унизительного Версальского договора. «Это стало последней каплей», говорил он. «Теперь они пересекли все границы. Теперь, если мы не начнем бороться в ответ, наша нация и вовсе исчезнет».

Он даже цифры начал приводить, дикий процент на иностранные ссуды, что мы должны были выплачивать американцам, наше текущее экономическое положение, агрикультурное производство, скорость, с которой росла инфляция… Нет, он точно отвергал саму идею о том, чтобы возлюбить своего ближнего; его призыв был четок и ясен: убей своего ближнего и верни себе все его земли и владения, потому как иначе он убьет тебя.

— Она действительно существует? Большевистская угроза? — я спросил Мелиту уже за пределами таверны, пока ждал снаружи отца. Мелита решила распрощаться со своими друзьями и постоять еще немного со мной на улице вместо того, чтобы идти домой.

Она взглянула на меня, вынула портсигар из кармана и предложила мне сигарету. Я взял одну, сам не зная зачем.

— А ты сам-то как думаешь? — ответила она вопросом на вопрос, прикуривая и предлагая мне зажечь мою сигарету от её спички.

Я впервые в жизни затянулся и тут же немедленно закашлялся, обжигая горло отвратительным табачным дымом. Мелита расхохоталась и сочувственно постучала меня по спине, помогая мне снова поймать дыхание.

— Ты в порядке?

— Да, — ответил я вдруг осипшим голосом, тоже смеясь.

— Ты этого раньше никогда не делал, не так ли?

— Нет, — признался я, глядя на сигарету, что держал в руке.

— Ничего, я тебя всему научу, — уверенно пообещала она и протянула руку мне ко лбу, убирая непослушную челку с глаз. — В следующий раз, как будешь затягиваться, делай это медленно, и вдыхай легкими, а не горлом, чтобы его не обжечь. Давай, попробуй еще раз.

Я сделал все, как она велела и как ни странно вторая затяжка оказалась гораздо более легкой, чем первая.

— Теперь задержи дыхание, не выпускай пока дым. — Мелита еще ближе придвинулась ко мне и закрыла мне рот рукой, хитро улыбаясь. — Вот так, все правильно. Теперь можешь выдыхать.

Она так и не отодвинулась, когда я выпустил сизый сигаретный дым в сторону от её лица, только затянулась своей, не сводя с меня глаз.

— Чувствуешь легкость в голове?

— Пока нет.

— Тогда еще раз затянись.

Я действительно начал испытывать какую-то странную пустоту в голове, но мне это даже понравилось. Все вдруг начало казаться правильным и именно так, как и должно было быть: легкий туман вокруг нас, серый дым и серые глаза Мелиты, неотрывно смотрящие в мои. У меня было чувство, что я делал что-то крайне неправильное, в неправильном месте и с совершенно не тем человеком, но и эта мысль вдруг начала постепенно стираться, таять в ночном тумане.

Я едва знал её, и она едва знала меня, и было что-то опасное и злобное во всех этих людях, я чувствовал это уже тогда, но всё же был совершенно заворожен их целеустремленностью, бесстрашием и тайными братствами, где они сражались за то, что в принципе казалось благородной целью. Они приняли меня как одного из них, и то чувство превосходства над остальными, которые, как Мелита мне сообщила, и близко подойти не могли к братству не смотря на все их усилия, было необъяснимо приятным и удовлетворяющим, особенно после недавнего отказа единственного человека, от которого я никогда такого предательства не ожидал.

«Ну и к чёрту эту Далию в таком случае», — я принял судьбоносное решение в тот вечер, наклонился и поцеловал Мелиту, из какого-то детского протеста.

Она снова сверкнула всеми своими ровными зубками в ответ и покачала головой.

— Раз уж хочешь целовать меня, целуй, как мужчина, а не как мой младший брат бы меня чмокнул.

Я выбросил недокуренную сигарету и притянул её лицо к себе. Она с готовностью приоткрыла губы, когда я накрыл её рот своим, и прижалась ко мне всем телом, пропуская мои волосы на затылке сквозь тонкие пальцы, другой рукой обнимая меня за спину под расстегнутым пальто. Я целовал её так бесстыдно прямо посреди улицы, потому что отказывался признавать, что мне дело было до того, что я недавно потерял лучшего друга, а возможно, и первую любовь. Я отказывался признавать, что я скучал по своей старой, невинной жизни до войны, до всей этой бедности, до всего этого бардака. К счастью, я нашел новых друзей, которые сразу же приняли меня в свой круг, и новую девушку, которая сама хотела, чтобы я целовал её без всякого притворства и не собираясь стыдить меня после, которая и вовсе смеялась над религией. «Ну и кому вообще нужна какая-то еврейка?» — я снова подумал с обидой и стиснул Мелиту в объятиях еще крепче, целуя её еще глубже. Когда мы наконец закончили, она улыбнулась мне хитрющими глазами и стерла свою размазанную помаду с моих губ большим пальцем.

— А вот это ты определенно делал раньше. — Она захихикала. — Мне пора идти, но я увижу тебя в следующую пятницу, да?

Я кивнул и спросил, не нужно ли было проводить её до дома. На это она только рассмеялась и достала из кармана самый что ни на есть настоящий пистолет.

— Думаю, я сама могу прекрасно о себе позаботиться, прелесть моя. Но спасибо за предложение.

— Где ты это достала? Ношение оружия запрещено новым Версальским договором.

— Плевала я на договор!

С этими словами Мелита подмигнула мне, снова хитро ухмыльнулась и зашагала прочь, её уверенные шаги постепенно звучали все тише и тише вдалеке. Я все еще смотрел в том направлении, где она вскоре исчезла, когда мой отец неожиданно хлопнул меня по плечу и взъерошил мои волосы, выражая крайне несвойственную ему привязанность.

— Вот так ночка, да, сын?

Нюрнбергская тюрьма, январь 1946

Ну и ночка это была, думал я, медленно прожевывая кусок безвкусного хлеба и невидящим взглядом уставившись сквозь Артура Сейсс-Инкварта, моего бывшего австрийского начальника, сидящего сейчас напротив меня в тюремной столовой. Судьи объявили перерыв, но мысли мои сейчас были очень далеко от слушаний. Он должно быть окликнул меня несколько раз, пока не решил тронуть меня за руку, в надежде привлечь мое внимание. Я наконец заставил себя сконцентрироваться на Сейсс-Инкварте и снова подумал, как же сильно он сдал и постарел даже что ли за последние полгода. Да кого я вообще-то обманывал? Я наверняка выглядел не лучше, особенно теперь, когда я снова был болен.

— Что вы думаете по этому поводу? — осторожно спросил он, бросая короткий взгляд в сторону военных полицейских, что стояли невдалеке, лениво прислонившись к стене и о чем-то между собой болтали.

— О чем вы? — переспросил я, запивая остатки хлеба кофе.

Выражение «вода с глиной» вообще-то лучше бы описало и консистенцию, и вкус этого так называемого напитка. По крайней мере, я не помню, чтобы мне приходилось прочищать горло минут десять после настоящего, бразильского кофе, который я пил раньше. Кофе всегда вызывал воспоминания о ней, моей Аннализе. Она всегда заваривала его лучше всех, а может, это было то, как она наливала мне его в фарфоровую чашку особым образом, с мягкой улыбкой и наклоняясь ближе, чем было положено этикетом. «Прошу вас, господин группенфюрер. Скажите, если кофе слишком горячий, я вам еще добавлю сливок». Я невольно потряс головой, отгоняя воспоминания и попытался сфокусировать внимание на том, что спрашивал Сейсс-Инкварт.

— Тот чарт, что они сегодня демонстрировали, с концентрационными лагерями. Вы думаете, у нас действительно было так много? Мне это показалось немного преувеличенным…

— Нет, конечно не было. Я не знаю, откуда они вообще взяли эту карту.

— Я вашему мнению доверяю больше, чем их. Вам лучше знать.

Он аккуратно подцепил еще одну ложку каши и беззвучно её проглотил. Я улыбнулся уголком рта. Мне было искренне жаль его, одного из немногих бывших лидеров Третьего рейха, кто еще со мной разговаривал. Сейсс-Инкварт всегда сидел так неестественно прямо, как будто он был приглашен на ужин к самому Фюреру, а не в тюремную столовую с поцарапанной алюминиевой посудой. Я повозил ложкой в каше, не испытывая ни малейшего желания съесть хоть немного, пусть и до ужина больше ничего не дадут.

— Почему? — я тихо усмехнулся, откладывая ложку в сторону. — Вы же по сути были министром без портфеля. Ваша позиция была намного выше моей. Почему же вы говорите, что мне лучше знать?

— Я не занимался лагерями. — Сейсс-Инкварт опустил глаза под твердым взглядом Йодля, что делил с нами сегодня стол. Бывшие генералы Вермахта пытались обособиться от нас, «настоящих преступников», как только могли, придерживаясь теории, что они-то были «честными и благородными офицерами», и ни сном ни духом не слышали ни о каких военных преступлениях. Ну конечно. «Единственный, кто действительно не был ни в чем виноват — Эрвин Роммель — тот был уже давно мертв», — хотелось мне крикнуть в их надменные лица. Они и так-то меня по большому счёту игнорировали, так что бы изменилось, если бы они и вовсе перестали со мной разговаривать?

— И я не занимался, — честно ответил я и добавил с ухмылкой: — Пусть «звезды и полосы» и пытаются всех так усердно убедить в обратном.

— А я думал… РСХА… — Сейсс-Инкварт осторожно взглянул на меня сквозь толстые линзы очков, стараясь задать вопрос и не обидеть меня в то же время.

— Освальд Поль, не РСХА. Это он заведовал системой. Ну и рейхсфюрер, естественно.

— Естественно. — Он послушно кивнул, с легкостью принимая на веру мои слова и даже не пытаясь их оспорить.

Я грустно улыбнулся, размышляя над тем, как никто из нас не мог оспорить то, что говорил другой, просто потому, что мы понятия не имели, чем эти другие занимались. Да, у нас была четко структурированная иерархия, но мы знали только имя того, кому мы должны были докладывать и тех, кто должен были докладывать нам, в нашем собственном отделе. Когда же речь заходила о соседних отделах, мы имели такое же представление об их деятельности и о том, кто за что отвечал, как какой-нибудь Ганс на улице. Гейдрих даже приказ издал, согласно которому это было подсудным делом — совать свой нос в дела чужих департаментов.

Я невольно сглотнул и содрогнулся при его имени, которое отказывалось покидать мои мысли с той самой ночи, когда им снова пришлось меня госпитализировать, с повторным случаем мозгового кровотечения. Я увидел его снова той ночью, человека, в чьем убийстве я был замешан и чья смерть впервые сблизила меня и Аннализу.

Я проснулся посреди ночи из-за жуткого холода, сковавшего мне ноги, открыл глаза, чтобы поправить одеяло и увидел его, бывшего шефа РСХА, сидящего у меня в ногах с кривой насмешкой на белом лице и таращащегося на меня своими ледяными глазами, светящимися в темноте. Обергруппенфюрер Рейнхард Гейдрих. Я осторожно сел и медленно подтянул к себе ноги, подальше от призрака в черной униформе, который очень даже удобно разместился на моей кровати. Я поймал себя на мысли, что или это удар сделал что-то с моим мозгом, или же я был настолько издерган и голоден, что у меня начались галлюцинации.

— Я не плод твоего воображения, и нет, ты пока еще не свихнулся, — мертвец хмыкнул и театральным жестом пригладил свои идеально уложенные платиновые волосы. — Я и вправду здесь.

— Сам факт, что ты сейчас это говоришь, доказывает, что я очень даже наверняка свихнулся, — заметил я и глянул на дверь, возле которой охранник всегда стоял на посту. «Ну и хорошо. Сейчас услышит, как я тут сам с собой беседую, доложит Гилберту и запрут меня вместе с остальными психами. Повезло еще, что рейх распался, а то бы те быстренько меня усыпили, как больную собаку».

— И надо было, еще в тридцать восьмом, сразу после Аншлюса. Человечество было бы нам премного благодарно. — Гейдрих фыркнул, снова отвечая на мои невысказанные мысли.

— Зачем пришел? — устало поинтересовался я.

— Посмотреть, как ты страдаешь в одиночестве, пока они тебя не вздернут в конце концов, как ты того заслуживаешь.

— Все еще злобу держишь за то, что организовал на тебя покушение? — я спросил противно приторным тоном.

Мертвый Гейдрих рассмеялся своим противным высоким голосом, который раньше всегда раздражал меня до безумия, как его раздражал мой австрийский акцент.

— Ты удивишься, но нет. — Он снова глянул на меня своими фосфорическими глазами. — Я даже хочу поблагодарить тебя. Если бы не ты, это я бы сейчас гнил в этой сырой, поганой камере вместо тебя. Ты сделал мне большое одолжение, когда помог тем чехам с моим убийством. Я погиб, как герой. У меня были самые роскошные похороны в истории рейха. Сам фюрер возложил мои посмертные награды на мою подушку. Рейхсфюрер Гиммлер произнес речь. Весь Берлин шел вслед за моим гробом на кладбище. А ты сдохнешь, как собака, вздернутая на веревке каким-нибудь жидом.

— Ну и плевать. Оно того стоило.

— Что того стоило, бестолочь?

— Я умру, зная, что хоть от тебя мир избавил.

— Ой, ну вот зачем ты так грубо? Ты ранишь мои чувства. — Он издевательски прижал руку к груди, покрытой многочисленными наградами и знаками отличия. Мы были почти одного возраста, но я никогда не был даже вполовину настолько амбициозным, как он. — Ты? Да уж конечно, не был. Все, чем ты занимался с завидной регулярностью, так это напивался, как свинья, и лез под очередную юбку. Как вообще Гиммлер мог назначить такую вот жалкую посредственность на мой пост?

— Гиммлер меня не назначал. Гитлер назначил.

— А-а, так это было ваше, внутриавстрийское дело…

— Называй, как хочешь. — Я зевнул и потер глаза. — Слушай, ты не мог бы… Исчезнуть со вспышкой или же раствориться, или чего вы там, призраки, обычно делаете? Я очень устал, а мне завтра к восьми в суде надо быть.

— Что так? Ты не любишь Гете? Не находишь интересной аллегорию моего появления с тем магическим избавлением, что оно может тебе принести?

— Ты себе льстишь. — Я снова зевнул, уже не прикрывая рта. — Ты не Мефистофель, чтобы мне всякие сделки предлагать.

Он тихо рассмеялся и взглянул на меня почти что по-доброму.

— Нет, конечно. Нет никакого ада, и Мефистофеля тоже нет.

— Без тебя знаю. Только бесконечная ночь и кладбище, где все мы будем бродить до скончания века, пока не оплачем каждую душу, которой навредили. Я там уже был и все своими глазами видел.

— Только вот ты не остался там…

Я ответ взгляд, вспоминая её маленькую фигурку, сидящую на коленях возле могилы с моим именем. Меньше всего я хотел, чтобы она оплакивала меня на моей могиле, вот и вернулся обратно в мир живых, чтобы продлить свое жалкое существование пока… Я не знал, что там было за этим страшным «пока», но я готов был жить только ради нее.

— А-а, та девушка. — Гейдрих опустил глаза с мечтательным выражением; он вдруг стал до странного похож на ангела. — Это все из-за нее, да? Мое убийство, то, что ты сдался им сам, решил осознанно пойти на все страдания, на заключение… На повешение даже? Зачем? Она же обычная девчонка.

— Тебе не понять. Ты никогда никого не любил, кроме себя.

— Может, ты и прав. — Гейдрих весело согласился. — И всё же, в благодарность за то, что ты принял мою вину на себя, позволь предложить тебе мой подарок — легкую смерть. Как ты на это смотришь?

— Ну и как ты, интересно, собираешься меня убить? — фыркнул я, окидывая его презрительным взглядом. — Ты же чертов призрак.

Вместо ответа покойник набросился на меня с нечеловеческой силой, придавил ноги к кровати весом своего очень даже тяжелого для бестелесного призрака тела и стиснул мне виски обеими руками, холодными, как лед. Он продолжал смотреть мне прямо в глаза, не мигая, ухмыляясь моим тщетным попыткам высвободиться из его смертельной хватки. Я уже начал чувствовать ту острую, пульсирующую боль, которая едва не убила меня во время первого мозгового кровотечения. С ужасом ускользающей от меня реальности, я понимал, что это снова происходит.

— Оставь… меня… в покое! — я зарычал сквозь стиснутые зубы, едва не теряя сознание от безумной боли. Он сжал руки еще сильнее, и, почти на пороге смерти, мне удалось всё же протянуть руку к столу рядом с кроватью и сбросить алюминиевую кружку на пол. Оглушительный грохот от падения метала на бетонный пол и немедленный звук открывающейся в мою камеру двери было последним, что я помнил.

Глава 8

Линц, январь 1920

Я никак не мог вспомнить, что общего было у итальянских «чернорубашечников» и у текущей ситуации в Веймарской республике — тема, на которую Мелита всего день назад так оживленно рассуждала — и изобразил виноватую улыбку, когда не смог ответить ничего внятного на её вопрос.

— Какой же ты ещё ребенок. — Хоть это и должно было прозвучать осуждающе, у нее это вышло почти по-доброму; еще и волосы мне вместо упрека погладила. — Когда ты уже начнешь меня слушать?

— Я слушаю.

— Ничего ты не слушаешь.

Мелита полезла в карман за портсигаром. Мы только что зашли домой — к ней домой, а вернее в её квартиру, которую она снимала вместе с её сестрой, Анникой. Как выяснилось, родители не очень-то одобряли ни образ жизни, ни политические взгляды своих дочерей, и решили избавить себя от постыдных объяснений, которые пришлось бы давать соседям, отправив обеих девушек на другой конец города, чтобы не развращали умы своих младших братьев и сестер своим поведением. Мелиту, как и Аннику, такое положение дел вполне устраивало. Мы все еще сидели за кухонным столом в пальто, пытаясь решить, было ли уже слишком поздно для кофе или слишком рано для алкоголя. Наконец, Мелита вручила мне свою сигарету, стряхнула с себя пальто и встала, чтобы достать два бокала и бутылку вина.

— Просто признай, что тебе все это не интересно, — снова заговорила она, наполняя бокалы до краев. — В этом нет ничего постыдного.

— Мне правда интересно. Просто много всего другого на уме.

— Например?

— Я скоро заканчиваю школу. Диплом, экзамены, университет… Ну, ты понимаешь.

Мелита кивнула понимающе и подняла бокал в тосте.

— Ну что ж, за твое будущее в таком случае. Ты уже знаешь, кем хочешь стать, когда вырастешь?

Я отпил из своего бокала и глубоко затянулся, с одной только целью — потянуть время с ответом. Я знал, кем я хочу быть «когда вырасту», но даже мой собственный отец скептически на меня взглянул, когда я озвучил идею о том, чтобы поступить на технологический факультет в Университет Граца — один из старейших и известных в Австрии, где он также получил свою докторскую степень по юриспруденции, чтобы затем я мог присоединиться к Датской колониальной службе и путешествовать по миру в качестве инженера. Я боялся, что Мелита на смех меня поднимет, если я только признаюсь в своих романтических мечтаниях.

— Я хочу изучать химию и технологию в Граце, — расплывчато ответил я, не вдаваясь в детали.

— Вот и умничка. Грац известен своими университетами.

Я даже немного удивился её поддержке, но невольно подумал о Далии и о том, как бы она отреагировала на мои планы, если бы мы все еще были вместе. Злясь на то, что она постоянно вторгалась в мои мысли, я отпил еще вина.

— Да. А еще я вступлю в их братство — «Арминия». Они тоже националисты, очень известные в Граце, — добавил я, желая убедить Мелиту в том, что я готов был делить с ней её интересы и, соответсвенно, быть частью её мира. Мысль о том, что еще одна девушка отвергнет меня из-за того, что мы расходились во мнениях, мне была невыносима.

— Что ж, это замечательно. — Мелита заправила белокурый локон за ухо и ободряюще мне улыбнулась. — У тебя все отлично сложится в жизни, солнышко. Ты — очень умный парень. Жаль только, меня рядом не будет.

— Мы можем писать друг другу, — предложил я.

Мелита закатила глаза.

— Я — девушка, и даже для меня это прозвучало ну уж слишком по-девчачьи.

Я рассмеялся.

— Ну ладно, извини. Как насчет того, что я буду приезжать навещать тебя в летние и зимние каникулы?

— Ничего из этого не выйдет, сладкий мой. Ты переедешь в Грац, станешь членом своего братства и забудешь обо мне.

— Не забуду.

— Ты еще не знаешь университетской жизни. Ты будешь купаться в вине и девушках к концу первого года, уж поверь мне. С твоей-то симпатичной мордашкой. — Мелита чмокнула меня в щеку, хоть и не было похоже, чтобы она хоть каплю расстроилась из-за нашего предстоящего расставания. Она разглядывала меня какое-то время, слегка покусывая нижнюю губу, а затем вдруг поднялась со стула. — А почему бы мне не научить тебя парочке вещей перед университетом? Потом спасибо скажешь.

Я посмотрел на нее в недоумении, пока она стояла рядом, играя моими волосами.

— Что?

— Пойдем, пока Анника с вечерней школы не вернулась.

Мелита исчезла в гостиной, и я, втайне надеясь, что она имела в виду то, чего мне так хотелось, чтобы она имела в виду, быстро скинул пальто, залпом допил свои стакан и последовал за ней.

— Иди сюда, — позвала она из спальни, куда я и направился с сияющей улыбкой во все лицо.

Мелита сидела на кровати и снимала чулки, аккуратно скатывая их из-под платья. Она глянула на меня, стоящего в дверях, и усмехнулась.

— Знаю я вас, мужчин. Порвете их за секунду, а их теперь и так не достать. Ну, чего ты там стоишь? Подойди, сядь рядом.

Я послушно сел рядом с ней, с радостью щенка, которому вот-вот должны были дать его первую настоящую кость, но который, по правде говоря, понятия не имел, чего с этой костью делать.

Мелита сдержала очередной смешок, взяла мою руку в свою и положила её к себе на бедро. Я смотрел на нее, как идиот, не зная, что делать дальше. Мелита вздохнула и вскинула бровь.

— Ты же имеешь хотя бы общее представление о том, чем мы сейчас будем заниматься?

— Ну конечно, имею, — чересчур самоуверенно ответил я, вызвав только еще больше смешков с её стороны.

— Ты такой очаровательный, когда смущаешься.

— Я не смущаюсь.

И, чтобы убедить её в обратном, я придвинулся к ней вплотную и начал её целовать. Как оказалось, это было все, что я знал, как делать, судя по её немедленно последовавшему вопросу.

— Эрнст? Какого черта ты делаешь?

— А что? — я прошептал куда-то ей в шею, сразу же замерев и не зная, что ей не понравилось.

— Какого черта ты делаешь с моей грудью?

«Ну вот, опять грудь! Что это с женщинами и их грудью? Зачем природа вообще её туда поместила, если нам нельзя её трогать?» — думал я, но хотя бы голос Мелиты звучал насмешливо, а не возмущенно, как это было с Далией.

— Ничего я не делаю, — ответил я, но руку на всякий случай убрал, чтобы она вообще не передумала насчет предстоящего.

— Ты же не корову доишь. Грудь нужно ласкать, а не вцепляться в нее обеими руками, как в вымя. — Мелита снова тихо рассмеялась. — И вообще-то, будет удобнее, если ты меня сначала разденешь. Без одежды тебе даже легче будет добраться до твоей любимой части женского тела, как я поняла.

В радостном волнении от возможности увидеть голую девушку живьем, а не на крохотных размытых картинках, на которые пускали слюни почти все мои одноклассники во время перемены на заднем дворе, я с готовностью переместился на кровать сзади нее и принялся расстёгивать её платье.

— Эрнст? Какого черта ты теперь делаешь?

— Ты же сама сказала раздеть тебя? — я задержал руки над одной из пуговиц, не понимая, что я сделал не так на этот раз.

— Да, сказала, — Мелита терпеливо объяснила. — Но когда я сказала «раздеть», это значит, что ты должен меня соблазнять, пока снимаешь с меня одежду, а не раздеть меня за полсекунды, как моя нянечка делала, перед тем как положить меня спать. Так, дай сюда твои руки и будешь целовать меня, где скажу, и очень медленно.

Я едва сдержал измученный стон. Это все оказалось куда более сложным и запутанным, чем я когда-либо себе представлял, а мы еще даже до дела не дошли. Однако, когда Мелита накрыла свои груди руками, что держала поверх моих, я всё же решил, что оно того точно стоило.

— Я буду говорить, что делать. Мои руки будут твоими руками, так что просто учись и запоминай, как что делать в следующий раз. Договорились?

Ей можно было даже не спрашивать, потому как я и так уже был готов ради нее на все, а уж тем более после того, как она намекнула, что будет следующий раз. Мелита указала пальцем себе на шею.

— Целуй вот здесь. Не торопись.

Я прикрыл глаза и прижался губами к её нежной коже, вдыхая тонкий аромат её лавандового шампуня и легких духов. Мелита не спеша ласкала её маленькую, округлую грудь, направляя мою руку своей, а другую мою руку завела себе на затылок.

— Пропусти пальцы через волосы. Это так безумно приятно, но к сожалению очень мало мужчин об этом знают. Можешь поцарапать кожу слегка, когда будешь спускаться ниже, к шее. Да, вот так… И продолжай целовать шею… Да, очень хорошо…

Она отклонилась мне в руки, прижимаясь спиной к моей груди, и я почувствовал мурашки на её коже под моими губами. Я принял это как очень хороший знак, когда она застонала едва слышно.

— Теперь можешь закончить расстёгивать мне платье, но опять-таки, делай все медленно и целуй спину тоже.

На этот раз я решил не спешить с оставшимися пуговицами и даже заслужил одобрительный кивок. Мелита наконец повернулась лицом ко мне, лукаво улыбаясь, и я едва сдержал взволнованный вздох при виде её совершенно обнаженной груди. Мое выражение лица меня всё же выдало, судя по тому, что Мелита снова тихо засмеялась, перехватывая мою руку в воздухе.

— Я знаю, тебе не терпится их потрогать, но поверь мне, у тебя будет еще куча времени это сделать в ближайший час. Дай-ка я сначала тебя раздену.

Мелита приподнялась и стянула платье через ноги. Я невольно сглотнул, когда увидел, что на ней было крайне неприличное по всем меркам белье. «Почти как у тех женщин с фотографий Ханнеса», — я подумал, ухмыляясь краем рта.

Мелита села на меня верхом и накрыла мой рот своим, слегка кусаясь в перерывах между влажными поцелуями. Я начал гладить её голые ноги, такую мягкую кожу, горячую под моими пальцами, в то время как она расстёгивала мою рубашку, следуя за пальцами влажными губами. Избавившись от рубашки, Мелита снова взяла мою руку в свою, облизнула кончики моих пальцев и опустила её обратно к себе на грудь.

— Ложись сверху, — скомандовала она, опустилась на постель и потянула меня за плечо. — Так, возвращаясь к твоей любимой части тела. Вот как её нужно правильно трогать.

Улыбаясь самым провоцирующим образом, Мелита начала ласкать свою грудь моей рукой, мягко её массируя, а затем твердо сжала сосок моими пальцами.

— Видишь, какой он стал твердый?

Я кивнул несколько раз, вдруг забыв все слова. Я был настолько заворожен её телом и тем, какие ответные реакции оно во мне вызывало, что решил никогда больше не выпускать Мелиту из постели.

— Поцелуй его. — Она притянула меня за шею к своей груди. — Уже можешь не осторожничать… Вот так, укуси меня слегка…

Я ухмыльнулся, крайне довольный собой, когда в ответ на мои ласки она застонала и выгнула спину. Я переключил внимание на её другую грудь, накрывая её розовый сосок губами и играя с ним языком, когда она уже почти что мурлыкала от удовольствия в моих руках, зарываясь пальцами мне в волосы. Она была права, это действительно было крайне приятно и возбуждающе, когда она царапала кожу своими острыми коготками. Хотя, в этот момент все казалось приятным и возбуждающим.

Я снова нашел её раскрытые влажные губы и поцеловал её еще сильнее, так, что она едва отдышалась, когда я наконец оторвался от нее.

— Я тебе сейчас что-то покажу, что изменит твою жизнь навсегда. — Мелита хитро улыбнулась, слегка оттолкнув меня от себя плечом, чтобы я лег рядом, пока она снимала с себя трусики. В этот момент я вообще забыл, как нужно дышать. — Если будешь делать все, как я тебе скажу, все девушки будут по тебе с ума сходить в будущем. Дай мне твою руку.

Я смотрел, как она направляла мою ладонь вдоль её мягкого, плоского живота все ниже и ниже, не веря в возможность того, что я вот-вот коснусь её в самом из интимных мест, мечты любого подростка, какого я только знал. Мелита с интересом наблюдала за моей реакцией, когда прижала мои пальцы к её нежнейшей, влажной коже между ног — самому прекрасному, что я когда-либо касался в жизни.

— Нравится тебе? — захихикала она над моим голодным видом.

— Да… — я едва прошептал, изучая пальцами каждый изгиб самого потрясающего в моей жизни открытия.

— Хочешь, покажу как оно работает, — Мелита снова накрыла мою руку своей. — Подвинь пальцы вот сюда… Да, вот так. Чувствуешь этот маленький бугорок? Научишься, как с ним правильно обращаться, и любая женщина будет твоей. Расслабь руку, сейчас я сама все буду делать, а ты просто смотри и запоминай.

Всего минуту спустя я уже не знал, на что было более волнующе смотреть: на её тонкие пальчики, умело направлявшие мою руку, или на её лицо, когда она начала стонать от удовольствия, закрыв глаза, закусывая губы и выгибая спину, другой рукой лаская себе грудь. Я накрыл рукой её другую грудь и слегка сжал её затвердевший сосок, от чего она застонала еще громче и зашептала свое одобрение. Вскоре уловив ритм, с которым она ласкала себя моей рукой, я начал уже и сам это делать, без её контроля. Судя по тому, как легко она отпустила мою руку и раздвинула ноги еще шире, я понял, что все делаю правильно.

— Да, так просто идеально, — Мелита шептала между сбивчивыми вздохами. — Только не останавливайся… Еще быстрее, да, только не останавливайся, прошу тебя, не останавливайся!

Я продолжал ласкать её, пока она не вскрикнула и не сжала ноги, схватив меня за руку. В тот момент она смотрела на меня почти что с обожанием в глазах.

— Боже, сладкий мой… Да ты для этого родился, я клянусь, — Мелита прошептала, притягивая меня к себе и крепко меня целуя, одновременно расстегивая мне штаны. — Иди ко мне, ты заслужил.

Я с безумным облегчением услышал эти слова, потому как не был уверен, что смогу сдерживать себя хоть еще одну минуту. Я быстро помог Мелите раздеть себя и тут же поймал на себе её взгляд.

— Ничего себе… Кого-то природа явно не обидела. Поосторожнее с этой штуковиной у тебя между ног, ты ведь убить кого-нибудь этим можешь!

Я рассмеялся, но как только она обхватила рукой мой член и ввела его внутрь, все мысли разом улетучились, кроме одной: это было самым потрясающим занятием в мире и я никогда не хотел останавливаться. Да я, по правде говоря, и остановился только тогда, когда мы оба были мокрыми насквозь и никак не могли отдышаться.

Мелита была права в каком-то смысле, когда говорила, что она изменит мою жизнь навсегда. С того дня, как я открыл для себя все радости, какие только могло предложить женское тело, это стало своего рода одержимостью, и я умолял Мелиту провести очередную ночь вместе при любой возможности. Иногда она притворно закатывали глаза и жаловалась, что едва может из-за меня ходить, но ни разу мне так и не отказала.

Отец увидел нас, когда мы целовались у одной из таверн, после очередного ралли, и заметил по пути домой:

— Она хорошенькая.

— Да, очень даже.

— Смотри только, не наделай ей детей.

Я выразительно на него посмотрел, но он только рассмеялся в ответ. Недавно он начал работать юристом на одной из фабрик, и наше финансовое положение значительно улучшилось. Может, это было причиной тому, что отец снова стал прежним, каким он был до войны, гораздо менее озлобленным и резким. Казалось, что даже ралли его уже не так уж интересовали, и он продолжал посещать их скорее по привычке, чем из идеологических убеждений.

Я все меньше времени проводил со своими школьными друзьями и даже Ханнесом. Мелита и её университетские друзья открыли целый новый мир для меня: с политическими митингами, тайными собраниями на конспиративных квартирах, где лидеры группы зачитывали нам политические программы, провезенные контрабандой из Веймарской республики и призывающие к революции и смене режима. Пропахшие насквозь сигаретным дымом, мы пили свое пиво и сочиняли письма нашим немецким братьям, обещая им нашу поддержку и сотрудничество в том случае, если им удастся захватить власть. Это был новый и захватывающий мир, и мне безумно нравилось быть его частью, до одного дня.

Мелита и я, вместе с пятью нашими друзьями из одного из братств, ждали остальных наших товарищей на небольшой площади, когда я заметил Далию, направляющуюся в нашу сторону. На ней как всегда было длинное черное платье и легкая шаль на голове. Я так много раз представлял себе нашу встречу и всегда надеялся, что Мелита будет рядом, когда это произойдет, и тогда Далия поймет наконец, что она не была единственной девушкой в мире, и что она совершила самую большую ошибку в жизни. И вот мне представилась такая прекрасная возможность ей отомстить, но я почему-то занервничал и понадеялся, что она меня не заметит.

Далия всегда была скромной и благовоспитанной девушкой, и потому всегда ходила, опустив глаза в пол. Кто знает, почему она сейчас подняла их всего на секунду, заметив нашу группу, и наши глаза встретились. Она замедлила шаг в неуверенности стоит ли ко мне приближаться, только едва заметная улыбка осветила её лицо.

— Эрнст, по-моему, ты понравился еврейке. — Мелита, пряча руки от холода на моей спине под пальто, заметила Далию раньше, чем я успел отвернуться и притвориться, что не видел её. Остальные отреагировали на слово «еврейка», как стая охотничьих собак, и немедленно повернули головы к её маленькой, черной фигурке.

Далия медлила еще больше, но теперь больше от беспокойства и растерянности, особенно когда новые комментарии последовали от мужской части нашей группы.

— Эрнст, да ты действительно ей нравишься! Она глаз от тебя оторвать не может, ты красавчик-кобель!

— Ну, иди сюда, евреечка, не бойся, мы не кусаемся… Только если очень попросишь, ха-ха!

— Отстань от нее, ты ей не нравишься, ей Эрнст нравится!

— Прости, евреечка, но наш друг уже почти что женат на этой красотке!

— Ой, ну что вы! — Мелита прочирикала наигранно сладким голосом. — Разве я могу стоять на пути у такой чистой любви с первого взгляда? Эрнст, пригласи девушку на ужин, не разбивай ей сердце!

Я знал, что все они ждали какого-то ответа от меня, и что от этого ответа зависел мой статус, а может и само будущее в их группе. Я затянулся сигаретой, слегка прищурил глаза и фыркнул, глядя Далии прямо в глаза:

— Нет уж, спасибо. Я с еврейками не встречаюсь.

Это было именно то, что они хотели от меня услышать, судя по всем одобрительным смешкам и хлопкам по спине, что я сразу же получил.

— Ну извини, евреечка, мы сделали, что могли!

— Иди дальше по своим делам. Может, твои чары сработают на какого-нибудь раввина!

— Может, если бы ты так не куталась во все свои юбки, он бы согласился!

Я смеялся вместе со всеми, хотя и чувствовал себя как никогда отвратительно. Далия быстро отвела глаза, уже полные слез, спешно подобрала длинную юбку и почти перебежала на другую сторону площади, подгоняемая еще более громкими и непристойными выкриками. Позже тем вечером я напился и впервые в жизни в открытую надерзил отцу.

— С чего это ты решил, что имеешь право заявляться домой в таком виде, а?!

— Да потому что я последний выродок, вот почему!!!

Я со всей силы хлопнул дверью спальни, которую делил со своими братьями, но они даже не пошевелились, хоть я и знал, что разбудил их. Мой ошеломленный отец скорее всего еще стоял посреди гостиной, решая, что со мной такого сделать. Я услышал умоляющий голос моей матери:

— Оставь его, Хьюго. Он сейчас сам не свой. Завтра с ним поговоришь, когда проснется. Он сейчас всё равно ничего не поймет из того, что ты попытаешься ему втолковать.

Я лежал поверх одеяла так и не раздевшись, смотрел неотрывно на крутящийся перед глазами потолок и впервые в жизни испытывал к себе самую настоящую ненависть.

Нюрнбергская тюрьма, январь 1946

Я лежал на кровати, уставившись в изъеденный плесенью потолок и тихо себя ненавидел, когда доктор Гольденсон открыл дверь в мою камеру, наверняка чтобы начать задавать вопросы, из-за которых я начну ненавидеть себя еще больше. Он был еще одним психиатром, кто нравился мне чуть больше, чем доктор Гилберт, хотя бы потому, что Гольденсон делал над собой усилие, чтобы обращаться с нами с холодной отстранённостю, а не с едва скрываемой ненавистью, которую излучали почти все его коллеги. Но и это было вполне понятным: Бог свидетель, мы это заслужили.

Хоть я и говорил на довольно сносном английском, я всё равно предпочитал общаться на немецком со всеми британцами и американцами вокруг, кроме агента Фостера, естественно. Никому, кроме него, я не доверял: не так поймут еще меня и напридумывают какой-то новый смысл моим словам, чтобы только втиснуть меня в их представление о типичном злобном нацисте. Доктор Гольденсон был американцем, и потому привел с собой переводчика. Я пододвинул психиатру единственный стул, что стоял у меня в камере, а сам сел рядом с переводчиком на кровать. Мне было даже приятно принимать хоть каких-то, но всё же гостей. Иногда одиночество становилось ну уж слишком невыносимым.

— Я бы хотел сегодня поговорить об одном из ваших подчиненных, — начал он, после того, как вежливо осведомился о моей мигрени, здоровье в целом и моем настроении. — Об Адольфе Эйхмане.

Я попытался скрыть улыбку, когда он спросил о человеке, знание об одном только существовании которого все мои бывшие коллеги, ныне заключенные здесь, стали бы отрицать даже под пытками. Эйхман был главным архитектором Холокоста, главой программы уничтожения во всех лагерях, назначенный на эту позицию шефом РСХА, Гейдрихом. Я вздохнул, мысленно подготавливаясь к долгому разговору.

— Что конкретно вас интересует, доктор?

Американец помолчал какое-то время, обдумывая свой следующий вопрос, и затем взглянул на меня.

— Несколько дней назад я разговаривал с одним из ваших бывших агентов, Милднером, — он начал издалека, с задумчивым выражением лица. — Он рассказал мне… Хотя, с другой стороны, почему бы вам самому мне не рассказать, вашими словами, насколько тесные отношения вас связывали с Эйхманом?

— Тесные? — Я чуть не расхохотался. — Я видел его дважды в жизни. Вам судить, насколько у нас были тесные отношения.

— Можете описать случаи, при которых вы встречались?

— Конечно. Впервые мы встретились, кажется, в сорок третьем, когда я только занял новый пост. Кто-то сказал мне, что он тоже был из Линца, и я спросил его о его семье и как там были дела в городе. Он ответил, что все было прекрасно и дома, и в Линце. Этим закончилась наша первая встреча. Вторая состоялась за несколько дней до подписания капитуляции, когда он пришел спросить, какими будут дальнейшие указания насчет Австрии. Я был тогда уже назначен главнокомандующим всеми южными армиями, и все в Альпийском регионе докладывали непосредственно мне. Он приехал ко мне на виллу и спросил, идти ли ему в горы, чтобы присоединиться к партизанскому движению, к оставшимся СС, которые должны были саботировать действия союзников. Я сказал ему, что это была просто еще одна глупая фантазия, и что я бы на его месте уехал из страны. Думаю, он так и поступил. По крайней мере, я не слышал, чтобы кто-то нашел и опознал его тело. Это и было нашей второй, и последней встречей.

Переводчик закончил переводить мои слова, пока я тихо сидел, наблюдая за реакцией доктора Гольденсона. Он кивнул несколько раз.

— Некоторые говорили, что вы были близкими друзьями детства, — наконец сказал он.

— Друзьями детства? — Я изогнул бровь. — Чтобы быть друзьями детства надо хотя бы быть одного возраста. Вам, как психиатру, это должно быть как никому известно.

— С этим я соглашусь. Но как насчет того факта, что отец Эйхмана, который владел одной из фабрик в Линце, пользовался юридическими услугами вашего отца?

Я пожал плечами.

— Скорее всего, они были знакомы, этого я отрицать не стану. Но, будучи юристом и работая с сотнями людей, мой отец знал половину города. Эйхман-старший ни разу не был приглашен к нам на ужин, если вы об этом спрашиваете. Они знали друг друга, но не думаю, что они были близкими друзьями.

— Я также слышал, что ваши братья ходили с ним в одну школу?

— Этого я вам сказать не могу, по правде говоря. Это была очень хорошая школа и, учитывая социальный статус Эйхмана, это вполне возможно. Он был одного возраста с моими младшими братьями, но я ни разу не слышал, чтобы хоть один из них упоминал его имя. Но опять-таки, я к тому времени уже закончил школу и переехал в Грац, так что мы не так уж часто общались с моей семьей. Пару открыток там и тут, и редкие телефонные звонки, и только.

Доктор Гольденсон записал мои слова в его журнал и, снова погрузившись в свои мысли, начал постукивать карандашом по бумаге.

— Когда я спросил Милднера о вас и Эйхмане, он ответил, что каждый раз, как Эйман заезжал в РСХА и просил назначить встречу с вами, вы каждый раз отказывали. — Он посмотрел мне в глаза. — Могу я спросить, почему?

Я посмотрел на свои ногти и слегка улыбнулся.

— Если я скажу вам правду, вы назовете меня лицемером и всё равно не поверите. А врать мне в данном случае бессмысленно. Так что давайте оставим все, как есть, ладно?

— Давайте всё же попробуем правду вначале, — продолжал настаивать он.

Я разглядывал бетонный пол и, под его пристальным взглядом, невольно поднес руку ко рту. Я всегда ненавидел эту отвратительную привычку, когда кто-то кусал ногти, но и сам недавно начал это делать, в отсутствие сигарет. Я поймал себя как только мой палец коснулся губ, и быстро сунул обе руки себе между колен.

— Я не имею на это морального права, правда же… Столько людей умерло… Не умерло, мы их убили. То, что мы сделали с нашими евреями было самой страшной, огромной ошибкой. Поэтому-то я и не имею права приводить какие-либо доводы в свою пользу, когда речь идет о таком человеке, как Эйхман. Так что давайте оставим эту тему, доктор.

Американский психиатр смотрел на меня еще какое-то время, затем закрыл свой журнал.

— Я не стану ничего из последующего записывать, так что это останется строго между нами. Я все силы прилагаю, чтобы вас понять, и каждый раз у меня ничего не выходит. Вот-вот мне кажется, что я вас раскусил, раскрыл вашу настоящую личность, и тут вы как выдадите что-нибудь, или кто-то про вас что-то подобное расскажет, и я опять в недоумении. Сначала мне казалось, что под вашей вежливой и благовоспитанной маской вы скрываете ваше настоящее лицо: жестокость, мстительность и склонность к насилию. Теперь же мне кажется, что вы нарочно это делаете, пытаетесь заставить людей вас ненавидеть. Почему у меня здесь два разных лагеря, те, кто вас терпеть не могут и те, кто в вас души не чают? И почему вы не хотите открыться мне, когда я предоставляю вам такую возможность?

— Потому что я не доверяю вам, а вы не доверяете мне? — Я предположил с улыбкой.

Он вздохнул, покачал головой и махнул переводчику, чтобы тот следовал за ним.

— Вам нужно научиться доверять людям, — доктор Гольденсон сказал уже в дверях. — Перестаньте прятать свое истинное лицо. Это вам только вредит.

Я лег обратно на кровать и усмехнулся. Мое лицо. Мое лицо как раз было главной причиной, по которой от меня многие шарахались. Может, моя мать и была права, когда говорила, что не стоило мне начинать всю эту затею с фехтованием. Я медленно провел пальцами по глубоким порезам на щеке. Что теперь об этом говорить? Да и, по правде говоря, я ни об одном из шрамов не жалел.

Глава 9

Грац, апрель 1922

— Я всё равно не жалею, что бы ты там себе не говорил, — я с трудом заставил себя выговорить, делая еще одну почти невозможную попытку дотянуться до бутылки на полу, но снова завалился обратно на кровать и пьяно расхохотался.

— Прекрати ты дергаться хоть на секунду и дай обработать тебе рану! Идиот!

Рудольф, мой сосед по комнате, принадлежащий к одному со мной братству, снова склонился надо мной, тяжело дыша то ли от гнева, то ли от волнения, и прижал пропитанный алкоголем платок к глубокому порезу на моей скуле. Я был настолько пьян, что даже боли не почувствовал и начал опять сражаться с его настойчивой рукой.

— Не трать хороший виски на примочки! Лучше залей-ка мне прямо в горло, оно так изнутри все продезинфицирует, — я снова расхохотался собственной шутке и отвернулся лицом к стене, уже готовый крепко заснуть.

— Эрнст! — Рудольф резко дернул меня на себя за плечо, пытаясь поймать мою руку, которой я продолжал настойчиво его отталкивать. — Не вздумай спать, из тебя кровь все еще льется, как из освежеванного поросенка! Пошли дойдем до медицинского кабинета, они тебе хоть швы наложат.

— Швы для девчонок! Отстань от меня и дай поспать. У меня завтра экзамен.

Рудольф потерял-таки терпение и придавил мою руку к кровати коленом, снова зажимая мне лицо тряпкой. Я невольно сморщился от слишком сильного запаха алкоголя.

— Ну и украсил ты себя на этот раз, — я услышал его бормотание. — Сколько раз тебе повторять, что фехтование — это спорт для трезвых? Балда!

— Плевать, — ответил я, зевая. — Я всё равно ему показал, что к чему.

— Ну конечно.

— Что? Победил я или нет?

— Дело не в этом.

— Очень даже в этом. Я всегда побеждаю, пьяный или трезвый.

Рудольф только вздохнул в ответ и осторожно повернул мое лицо порезанной стороной к неяркому свету настольной лампы, чтобы поближе обследовать рану. Никакого другого света после десяти нам зажигать не разрешалось, согласно правилам общежития, где размещалось наше братство, «Арминия». Я снова почувствовал его теплое, неровное дыхание на щеке и заставил себя открыть глаза.

— Ты прекратишь на меня пялиться или нет?

— Я студент медицинского факультета, и ты меня заставляешь нарушить клятву Гиппократу, отказываясь от моей помощи. Я вообще-то и сам могу тебя подлатать. Даже лучше, чем в медицинском кабинете.

— Размечтался. Так я тебе и разрешил использовать себя в качестве наглядного пособия для практики. — Я саркастически фыркнул и снова прикрыл глаза, уже засыпая.

— А я тебе заплачу, — произнес Рудольф после паузы.

Я открыл глаза и увидел его хитрющую ухмылку. Этот сученыш точно знал, что нужно было говорить, а весь свой месячный бюджет я уже продул, хоть сейчас и была всего вторая неделя Апреля. Я смотрел на своего друга какое-то время, пытаясь решить, что мне было больше нужно: деньги или же возможность получить заражение крови от этого доктора-недоучки, с его нездоровой одержимостью вскрывать, а затем сшивать все, что имело несчастье попасться ему под руку. В конце концов я подставил все-таки ему свою порезанную щеку и проворчал:

— Это будет стоить тебе двести крон. Делай, что хочешь, только не буди.

— Сильно сомневаюсь, что ты будешь спать, — весело отозвался он, спрыгивая с кровати чтобы достать свой чемоданчик с медицинскими инструментами. — Это не самая приятная, и, должен признать, не такая уж безболезненная процедура.

Я пробормотал еще одно проклятье; обычно фехтовальные раны были настолько чистыми, что редко требовали наложения швов. Может, и правда не стоило так напиваться, позволять моему противнику вот так меня резать, тогда, может, и не пришлось бы позировать в виде подопытной крысы для всяких сомнительных медицинских экспериментов. Только вот было уже поздно. На следующее утро, сидя у аудитории с жутким похмельем и крайне болезненной щекой, я поймал на себе взгляд одного из словацких студентов, который смотрел на меня не мигая.

— Что, нравится? — Я указал на свежий глубокий порез с торчащими из него черными нитками. — Продолжай пялиться, и тебе такой же сделаю.

Мои братья из «Арминии» оторвали головы от учебников и отозвались немедленными смешками и издевками в адрес словака. Все из нас чтили старейшую традицию фехтования и активно принимали в ней участие, и, соответственно, лица моих братьев не сильно отличались от моего, у кого-то со свежими, а у кого-то с уже поджившими порезами на щеках. Студенты из других стран никак не могли взять этого в толк: зачем кому-то надо было намеренно подставлять оппоненту незащищенное лицо, когда можно было использовать защитную маску или шлем, и продолжали бросать на нас изумленные и пугливые взгляды. Наше братство они особенно боялись. Мы, по их мнению, никогда ничего хорошего не затевали.

Что же касалось меня, то я любил своих новых братьев. Большинство из них были из хороших семей: блестящие, харизматичные и бесстрашные. И превосходные. Да, чувство собственного превосходства было именно тем термином, которым можно было тогда описать настроение в каждом братстве и в Австрии, и в Веймарской республике, и виновата в этом была та чертова война. Во-первых, сам отбор в ряды братства был крайне тщателен, по причине того, что те счастливчики, которым удавалось его пройти, могли рассчитывать на многочисленные привилегии, начиная с очень хорошего даже по самым строгим меркам общежития с просторными меблированными комнатами, которые мы могли снимать за сущие гроши, и заканчивая трудоустройством на неплохую должность сразу по окончании университета.

Наипервейшим правилом отбора было то условие, что кандидат должен был быть чистокровным арийцем. Да, мы, «Арминия», были националистами. И да, мы довольно часто ввязывались в драки с коммунистами, которые смели проповедовать их большевистские идеи в наших тавернах, настаивая на том, что весь рабочий класс должен был объединиться, убить своих опрессоров, отобрать их честно заработанные деньги и собственность, поделить награбленное между собой и жить в равенстве и братстве. Единственной проблемой, какая у нас возникла с их идеями, было то, что мы были детьми этого самого «опрессорского» буржуазного класса, который они так рьяно винили во всех проблемах, и мы, пострадав не меньше остальных от последствий этой разорительной войны, знали, что мы уж точно не являлись первопричиной этих самых проблем.

Вначале мы пытались вывести их на цивилизованный разговор, но когда никакие аргументы уже не действовали, и они продолжали долбить себя в грудь кулаком, пытаясь перекричать нас, так как не могли переспорить, тогда и начинались драки. Довольно трудно пытаться договориться с кем-то, кто наотрез отказывается тебя слушать и продолжает настаивать на своей точке зрения просто потому, что она ему нравится больше твоей. Но для того сила и существует, а чего-чего, а этого у нас было хоть отбавляй. Мы запросто развязывали драки по крайней мере дважды в месяц, а иногда и чаще. И конечно же, мои братья, которых сильно впечатлили мои боевые навыки, когда я в одиночку раскидал пятерых коммунистов как бесхребетных котят, таскали меня с собой на все столкновения, запланированные и незапланированные.

Мы все отлично умели драться. Навык кулачного боя был обязательным в братстве. Недавно мы услышали, что братства в Веймарской республике вооружали своих членов, покупая оружие на черном рынке, и сами стали вооружаться, пряча пистолеты под кроватями и в тумбочках — так, на всякий случай. На встречи с коммунистами мы их никогда не брали: никому не хотелось сесть в тюрьму за то, что прострелил ногу одному из этих идиотов.

Они не очень-то благородно дрались, коммунисты, может, потому что принадлежали к рабочему классу и никто их не научил манерам, но суть в том, что они могли запросто заехать стулом по спине, если по другому победить не получалось. Я, например, однажды получил пивной кружкой по затылку; очнулся я уже в госпитале, с легким сотрясением и болезненными швами за ухом. Швы хоть потом и вынули, но волосы на том месте так назад и не отрасли, и только за это я мысленно поклялся лично задушить каждого коммуниста, кто попадется мне в будущем. Однако, нельзя нас было тогда винить в нашем воинственном настрое. Мы были всего лишь продуктом послевоенных лет, запутанные исходом войны, обиженные на весь мир, озлобленные на тех, кто «предал» нас и медленно, но с железной волей, идущие к решению поклясться сбросить наши оковы и восстановить наше чувство собственного достоинства.

Некоторые из моих братьев были несколькими годами старше, чем остальные, потому как им пришлось бросить учебу, чтобы пойти на фронт, а потом не имели возможности возобновить её в течение нескольких лет, так как были единственной опорой своим семьям, потерявшим отца. Те же из нас, кто были слишком малы, чтобы присоединиться к армии, всегда чувствовали на себе странного рода вину, как если бы наш юный возраст был нашей виной в том, что мы не могли выполнить долг перед страной. Мы всегда смотрели на тех своих старших братьев почти с обожанием: их военная служба раз и навсегда сделала их неопровержимым авторитетом в наших глазах. Большинство из лидеров разных групп в братстве были бывшими солдатами, и с первого же дня, когда я был еще несмышленым первокурсником в новом городе на другом конце страны, они были теми людьми, что взяли меня под свою опеку и научили безоговорочной субординации.

Если не считать этого, то мы все были более или менее равны. Мы были почти как настоящая семья, живущая в одном доме, обедающая в одной столовой, помогающая друг другу с учебой, проводящая свободное время за играми и пением национальных гимнов, и конечно же фехтованием. Фехтование было не просто видом спорта, это было скорее традицией, старейшей и самой почитаемой, которая должна была сблизить нас, как братьев, и научить храбрости, ловкости, бесстрашию и гордости. Потому-то мы и не закрывали наши лица, так как смеяться в лицо опасности и позволять противнику нанести удар вместо того, чтобы отстраниться от сабли, с клинком острее чем опасная бритва, вот что делало из мальчишек настоящих мужчин.

Мне сначала было страшно позволить себя ранить. Я был очень хорошим фехтовальщиком, и даже больше. Один из моих старших братьев, тот, что решил учить меня лично после того, как наблюдал за некоторыми из моих дуэлей, хлопал меня по спине каждый раз и говорил:

— Хорош ты, дьявол! Только вот ты так хорош из-за твоего страха. А так не пойдет.

Я сначала не понимал, что он имел в виду, пока в один прекрасный день, во время нашей очередной тренировки, он не взял саблю из моей руки и не приказал стоять и не дергаться, что бы он ни делал. Я послушно стоял не шевелясь, когда он поднес саблю к моим глазам, к носу, тронул шею её концом… Но когда он сделал первый взмах, я невольно отдернул голову назад.

— Вот видишь? Ты боишься клинка. Это единственная причина, почему ты так неуязвим, потому что ты готов сделать все, чтобы только защитить себя. А я не хочу, чтобы ты защищался. Только слабые защищаются. Я хочу, чтобы ты нападал, и нападал безо всякого страха. Ты не можешь бояться маленького пореза. Нельзя выиграть битву без единой царапины, и я хочу чтобы ты это понял уже сейчас, когда ты еще молод.

Пока я стоял перед ним, стыдясь признать собственную слабость, он вынул рубашку из штанов и задрал её до шеи, обнажив уродливый шрам на правой стороне груди, один из многих, исполосовавших его лицо и тело тонкой сеткой.

— Британец напорол меня на свой штык во время контратаки. Знаешь, что я сделал в ответ? Собрался с силами, пнул его в живот, выдернул чертов штык из груди, заколол его им же и бросил все-таки гранату под танк. Я очнулся в полевом госпитале похожий на египетскую мумию, но суть в том, что я не побежал. Не дернул назад к траншеям, не стал звать мамочку или поднимать руки вверх, моля о пощаде. Я дрался, и плевать было, умру я или нет, если только я погибну с раной в груди, а не спине, как у последнего дезертира и труса. Так что стой, как мужчина, и не смей дернуться!

Я до сих пор помню, как уперся ногами в пол и вжал язык в плотно стиснутые зубы, с ужасом наблюдая, как он медленно поднимает клинок к моему лицу. Он смотрел мне неотрывно в глаза, и я сделал над собой усилие, чтобы выдержать его взгляд. Нас было всего двое в спортзале, где он меня учил, и дернись я опять, никто бы этого не увидел. Только я и моя совесть назвали бы меня жалким трусом. Он держал саблю твердой рукой, затем взмахнул запястьем с привычной легкостью, и метал последовал за ним по намеченной траектории. Я даже смог побороть инстинкт зажмурить глаза при виде приближающегося лезвия, только едва моргнул в тот момент, как клинок рассек кожу на виске, пройдя сквозь нее, как сквозь масло, почти безболезненно. Я уже облегченно смеялся, когда он бросил мне свой носовой платок.

— И все?

— Все. Это все, чего ты так боялся.

Он вернул мне мою саблю.

— Запомни, Эрнст, весь страх только у тебя в голове. Избавишься от него — станешь по-настоящему неуязвимым.

И я стал. После той ночи некоторые из моих братьев отказывались сражаться со мной на дуэли, потому как я был достаточно ненормальным — или пьяным — чтобы смеяться, намеренно опуская саблю, в то время как любой нормальный человек сделал бы обратное. А во время своих первых летних каникул, как только я вернулся в Линц, моя мать вскрикнула в ужасе, закрыв рот дрожащей ладонью, при виде последствий тех дуэлей. Ничто, даже мои уверения в том, как студенты, которые не принадлежали к братству, но всё равно хотели впечатлить своих подруг, платили парикмахерам, чтобы те сделали им порезы, похожие на фехтовальные шрамы, не возымели никакого действия.

Два года спустя она стала понемногу привыкать к моим шрамам, но всё равно не упускала возможности смахнуть слезу и упрекнуть меня в том, что «изуродовал» себе такое «хорошенькое личико». Не думаю, что ей было бы такое же дело, если бы Вернер или Роланд сделали то же самое, но, наверное потому как я был её любимчиком, её отношение ко мне было совсем другим. Этим летом однако, мама встретила меня с озабоченным лицом, вместо всегда сияющего при виде любимого сына, с каким она раньше меня встречала.

— Эрни, папа сильно болеет, — сообщила она с порога, обнимая меня и покрывая мое лицо поцелуями. — Он, конечно, делает вид, что это все ничего, но я-то знаю, что это его старые раны дают о себе знать. Их же так никогда нормально не вылечили.

Она начала перечислять все случаи, когда ему пришлось пропустить работу из-за его здоровья, и я начал понимать, что может дело было более серьезным, чем я сам хотел признать в течение последнего года, считая материнскую озабоченность, которую она высказывала в письмах, проявлением типичной мнительной женской натуры.

— Боюсь, ему и вовсе прийдется оставить практику, если так и дальше будет продолжаться, — заключила она с тяжким вздохом, едва сдерживая слезы.

— Что ж, это… печально, — сказал я, пряча глаза.

Я уже знал, к чему она ведет: к той же просьбе, которую она продолжала повторять в каждом письме, а именно о моем переводе на факультет юриспруденции с целью затем заняться отцовской практикой, если его здоровье не позволит ему больше работать в конторе. Я даже выразить не мог, насколько я терпеть не мог юриспруденцию и какой скучной я находил данную профессию, и как такое вот будущее было крайне нежелательным в моих глазах.

— Эрни, сынок, послушай маму.

— Мама, прошу тебя, я уже знаю, к чему ты клонишь, пожалуйста, не начинай, — начал упрашивать я, и вовсе закрыв глаза рукой, с измученным выражением на лице.

Она прекрасно знала, что Австрия была страной без единой возможности на самореализацию, по крайней мере в ближайшем обозримом будущем, и что уехать из страны было моей давней мечтой еще со старших классов школы; однако, даже если моя мать всегда позволяла мне делать все, чего моя душа ни пожелает, в этот раз она наотрез отказалась меня слушать.

— Эрнст, ты наш старший сын. Если, не приведи Бог, что-то случится с твоим отцом, ты должен унаследовать его адвокатскую практику. Я знаю, что ты не очень-то любишь эту профессию, но боюсь, в данном случае у нас не остается иного выбора. Твоего отца это убьет, если ты не поможешь ему, и он и вовсе потеряет контору. Умоляю тебя, сынок, будь благоразумен, помоги ему, когда он так в тебе нуждается. Ты же знаешь, какой он, никогда сам не попросит, слишком уж гордый, как и его отец был! — Мама слабо мне улыбнулась, подвинула стул ближе к моему и взяла мои руки в свои. — Ты сделаешь это для нас?

— Но я же уже на третьем курсе… Я так потеряю целых два года, все зря… — я попытался принести последний довод в свою пользу, в надежде, что матери станет меня жалко, как это всегда происходило в подобных случаях, и она оставит меня в покое.

Вместо этого она сделала самое ужасное, что только могла — она расплакалась.

— Эрни, ты думаешь, у меня сердце кровью не обливается, просить тебя об этом? Я и так старалась ничего не говорить в последних письмах, только чтобы тебя не расстраивать… Папино здоровье намного хуже, чем я тебе рассказывала. Его даже в больницу отправляли несколько раз из-за тех осколков, что продолжают перемещаться у него в груди… Врачи говорят, что если один из этих осколков заденет одну из артерий, он умрет! Они даже прооперировать его не могут, потому как осколков слишком уж много и они настолько мелкие, что им пришлось бы всю грудь ему искромсать. Я так боюсь, что что-то случится с ним… Но всё же старалась сильно тебя не пугать. Я хочу только самого лучшего для тебя, сынок. Ты же знаешь, как я тебя люблю! Ты всегда был мне дороже самой жизни, Эрни. Ты знаешь, что я чуть не умерла, принося тебя в этот мир? Но я сказала тогда доктору, не беспокойтесь обо мне, спасите только моего драгоценного малыша, только его…

— Мама! Это уже просто не честно! Ты меня шантажируешь! — простонал я и спрятался лицом на столе, закрыв голову обеими руками. Она знала, что я и так-то не мог выносить её слез, но это было уже последней каплей, её слова, что она произнесла только чтобы вызвать во мне еще больше вины, чем я уже испытывал, за то, что был безответственным сыном, который наконец-то обрел свободу и впервые в жизни наслаждался собой, как и любой нормальный молодой человек в моем возрасте.

— Нет, вовсе нет, прости меня, — тихо сказала она и заставила себя собраться. Я почувствовал её руки поверх моих, когда она начала гладить мою голову. — Ну прости меня, я только сказала это, потому что хочу, чтобы ты знал, как сильно я тебя люблю. Я хочу, чтобы ты был счастлив, сынок. Ты никогда не поступишь неверно в моих глазах. Ты абсолютно прав, я не имела права тебя об этом просить, это было нечестно по отношению к тебе. Делай, что тебе по душе в жизни; если хочешь путешествовать — я буду только рада и все пойму и всегда тебя поддержу. Мы попросим Вернера поступить на юридический факультет. Мы что-нибудь придумаем. Я никогда себе не прощу, если я стану причиной того, что ты станешь чем-то, что ты так ненавидишь.

Я поднял голову и взглянул в её любящие глаза. Моя мать была единственной женщиной, которая знала, как контролировать меня через самую большую власть, что она имела — её любовь. Там, где все мольбы, просьбы, слезы и упреки были оставлены без ответа в течение целого года и даже нашего настоящего разговора, её материнская, всепрощающая любовь сделала свое дело. Она благословила меня быть свободным, но я вдруг не смог найти в себе сил отказать ей, когда она так во мне нуждалась.

Я бросил последний взгляд в окно, как будто это было стекло, что отделяло меня от той жизни, что я так отчаянно желал и которая никогда не станет реальностью, затем взглянул снова на мать и поцеловал её в лоб.

— Я завтра же пошлю письмо декану, с просьбой перевести меня на факультет юриспруденции. А еще одно братьям в «Арминию». Я уверен, что с их влиянием, дело будет решено уже к сентябрю.

Её благодарная улыбка и обожание, с которым она на меня тогда посмотрела, почти что стоили того. Я погладил её спину когда она обняла меня за шею. — Не волнуйся ни о чём, мама. Я обо всем позабочусь.

Нюрнбергская тюрьма, январь 1946

— Все заботятся о том, чтобы их камеры были в пристойном виде, кроме вас, герр Риббентроп.

Подметая пол камеры веником, который охранники предоставляли нам для уборки дважды в неделю, я не мог не улыбнуться уже слишком знакомым упрекам в сторону бывшего министра иностранных дел; хотя, упреки эти, нужно заметить, обычно абсолютно ни к чему не приводили. Страдая от сильной бессонницы и спя всего по три или четыре часа в сутки, Риббентроп, казалось, научился совершенно игнорировать все происходящее вокруг: судебные слушания, охрану, тюрьму — и закрывался ото всех в свое собственном мире, куда никому не было доступа. Хронический недосып нарисовал темные полумесяцы у него под глазами, и я сам не раз ловил его на том, как он бесстыдно дремал во время слушаний. Когда один из американских обвинителей гавкал что-то уж слишком громко, Риббентроп просыпался и медленно обводил зал суда своими блеклыми глазами, хмурясь, как будто бы пытаясь вспомнить, где он был и почему. А как только печальная реальность снова поглощала его, он только тихо вздыхал и снова закрывал глаза.

Я слушал, как оба психиатра вместе с охранниками пытались убедить Риббентропа хотя бы заправить кровать и подобрать скомканную бумагу, которая, судя по их ремаркам, уже покрывала ровным слоем пол его камеры; однако, вместо того, чтобы убрать её, он только ходил взад-вперед, пиная бумажные шарики со своего пути, и невнятно бормотал что-то себе под нос.

— Мистер Риббентроп. — Я узнал мягкий голос доктора Гольденсона. — Ну нельзя же жить в таком беспорядке. Прошу вас, хоть бумагу подберите.

— Оставьте меня все в покое! — Риббентроп крикнул в ответ с возмущением, с каким привык кричать на своих несчастных адъютантов когда еще был министром, в тех случаях если они имели несчастье побеспокоить его посреди какого-то важного дела.

Охранник, что был приставлен к моей камере, облокотился на открытое окошко в двери, повернул голову в мою сторону, улыбаясь и кивая в сторону камеры Риббентропа.

— Он всегда был такой? Даже когда занимал позицию в офисе? — спросил он по-немецки.

В первое время, когда его только приписали к моей камере, мы общались на английском, но вскоре он начал постепенно преодолевать свое ко мне недоверие, не чувствуя никакой враждебности с моей стороны, и даже попросил говорить с ним по-немецки и поправлять там, где он будет делать ошибки. Говорил он, впрочем, весьма неплохо, хотя и с сильным американским акцентом.

— Иногда, — ответил я со смешком.

Закончив подметать пол, я протянул руку за совком. Мой охранник вручил его мне через окошко и снова оперся на него, наблюдая, как я сметаю пыль.

— Я слышал, что вроде как Гитлер вас хотел назначить на его пост, потому что… Ну, вы понимаете… — он снова махнул головой в сторону камеры бывшего министра. — У него с головой стало не в порядке.

Я отнес совок к туалету и сбросил пыль и песок в воду, после чего вернул ему совок и веник.

— С головой у него все в порядке. Он просто изможден и из-за этого жутко раздражителен, — мягко объяснил я. — Он всегда страдал от хронической бессонницы и ложился спать только в три, а то и четыре часа утра. Даже в министерстве все знали, что раньше одиннадцати на работу его можно было не ждать. Но тем не менее, это правда. Гитлер действительно хотел назначить меня на его пост, со временем.

Я сел за стол и занялся подготовкой документов для суда, в то время как мой охранник продолжил слушать непрекращающийся спор между доктором Гольденсоном и фон Риббентропом. Минуту спустя он снова повернулся ко мне, улыбаясь.

— Я думаю, из вас вышел бы хороший министр. Лучше, чем этот, по крайней мере.

— Почему ты так думаешь? — я смущенно улыбнулся в ответ, подняв голову от бумаг.

— Я не знаю, — он пожал плечами с типичной американской прямолинейностью. — Просто мне так кажется. Вы хотя бы ведете себя, как нормальный человек. Вы любите шутить, вы улыбаетесь все время, вы…

Он прервал себя на полуслове, заставив меня усмехнуться.

— Ну давай уже, напомни мне о том, как я постоянно плачу.

Я взглянул на него с наигранным упреком, но он только заулыбался еще шире.

— Я это не в том смысле хотел сказать, — он поспешил уверить меня.

— Да знаю я. Я просто шучу над тобой. Ты же сам сказал, что я люблю шутки.

— А у меня шоколад есть, — вдруг сказал он. — Мои родители прислали из Алабамы. Хотите?

Не дожидаясь моего ответа, молодой охранник просунул руку через окошко, протягивая мне полную шоколадную плитку.

— А ты сам что, не хочешь? — изумился я. Я не только не видел шоколада за последний год; это было невообразимой редкостью здесь, в разбомбленном Нюрнберге, где даже картофельный суп считался деликатесом. Потому-то я и не осмелился взять плитку у него из рук и просто сидел на стуле и смотрел на него.

— Нет, я не люблю шоколад. Берите, пока остальные заняты просмотром диспутов на другой стороне коридора. А то они в миг сцапают. — Он слегка помахал плиткой в воздухе, делая знак, чтобы я забрал её у него.

Я наконец очнулся от своего удивления, быстро встал и взял плитку у него из рук.

— Спасибо.

— Пожалуйста. — Он снова по-доброму мне улыбнулся.

Я почему-то был уверен, что он дал мне её не потому, что не любил шоколад, а потому, что ему стало меня жаль, и это было единственным способом, каким он мог выразить свое сочувствие, не задевая мое чувство чувство собственного достоинства и не рискуя попасть в неприятности с начальством. Я открыл шоколад, невольно сглотнув при таком давно забытом аромате, разломил плитку на две части, завернул одну в фольгу, а другую в бумажную обертку и протянул вторую половину моему охраннику.

— На, возьми. Я же знаю, что ты любишь шоколад. Все любят. Мне даже вдвойне приятно, что ты дал мне что-то, что сам так любишь.

Он посмотрел на мое подношение с такой благодарностью, как будто это не он отдал мне плитку только минуту назад.

— Спасибо. — Он осторожно взял половину плитки из моих рук, снова улыбаясь. Мы оба не знали, что сказать какое-то время, в течение которого он смущенно гладил обертку прежде чем спрятать шоколад обратно в карман. Затем он снова поднял на меня глаза.

— А хотите, я вас завтра проведу мимо камеры Шпеера перед прогулкой? Он такие красивые рисунки на стенах сделал! Можем остановиться на минутку, посмотрите, если хотите.

— Да, очень хочу.

Я вернулся к своему столу, отломил кусочек шоколада и положил его в рот, наслаждаясь вкусом чистейшей человеческой доброты. Я никогда не думал, что мне доведется испытать это здесь, в Нюрнберге.

Грац, март 1923

«Заботиться обо всем» здесь, в Граце, как я того обещал матери, оказалось куда труднее, чем я мог себе вообразить. Мой отец теперь проводил почти столько же времени в больнице, сколько и в конторе, и соответственно не мог больше посылать мне денег, а стипендии моей хватало только на жилье и едва на еду, да и то с натягом. Вот уже несколько месяцев я просиживал в своей комнате, один почти во всем общежитии, когда все уходили на очередную пирушку с вином и девушками, виснущими у них на шее, в то время как я больше не мог позволить себе наслаждаться тем фривольным образом жизни, к которому уже успел так привыкнуть. Вместо этого я зубрил ненавистную юридическую терминологию и изучал судебные тяжбы, которые раньше ввергали меня в сон едва мой отец начинал их обсуждать. И эти вот годы должны были быть лучшими в моей жизни.

Однажды утром, закончив бриться, я посмотрел в зеркало на свой нездорово-бледный цвет лица, темные круги под глазами — явные последствия проведения всего свободного времени в аудиториях и библиотеках, и решил, что дальше так продолжаться не может. Позже тем днем я спросил у своих братьев, не смогут ли они помочь мне устроиться хоть на какую-нибудь работу.

— Ты же понимаешь, что ситуация с работой сейчас не из лучших? — один из старших братьев сочувственно поднял бровь.

— Скажи мне что-то, чего я не знал в течение последних нескольких лет, — я усмехнулся в ответ.

— Я просто к тому говорю, что если мы и найдем тебе что-то, то это не будет чистенькая офисная работа или даже что-то, отдаленно её напоминающее.

— Любая работа сойдет, если денег будет хватать на алкоголь и трех моих подружек.

— Зачем тебе три? — они оба рассмеялись.

— Да не то, чтобы это была моя идея. — Я пожал плечами с одной из моих обезоруживающих улыбок. — Просто девушки меня любят, а я не хочу им отказывать. Я всего лишь хочу, чтобы все были довольны. Хорошо еще, что они не сильно обращают внимание на мое финансовое положение, пока я радую другим образом, но всё же было бы неплохо хотя бы на настоящее свидание их приглашать время от времени. По очереди, естественно. Да и, если честно, надоело до тошноты считать каждую крону.

— Ну что ж, тогда готовься засучить рукава.

Я был готов, конечно, только вот никак не предполагал, что он имел в виду «засучить рукава» в буквальном смысле. Уже на следующей неделе я отправился в свою первую ночную смену в угольной шахте, но никогда не мог себе представить в страшном сне, что меня там ждет. Было крайне тяжело в течение первых нескольких месяцев, но что больше всего страдало, так это моя гордость. Каждое утро я вылезал из этого ада, одновременно замерзший и задыхающийся, и шел пешком назад к общежитию, потому как никто не хотел пускать меня в общественный транспорт. Это тоже было понятно: я выбирался из шахты, с головы до ног покрытый черными угольными разводами, и душ на скорую руку, установленный специально для шахтеров, никакой разницы не делал. У меня дома-то занимало минут сорок каждое утро, чтобы отмыть себя прежде, чем идти в класс, но даже после этого мои руки сохраняли постоянный несмываемый сероватый налет. На ногти я вообще старался не смотреть: это уже давно было мертвым делом.

Мои братья из «Арминии» однако всегда меня поддерживали и одалживали деньги, когда мне не хватало до зарплаты. Мой кровный брат, Вернер, который недавно поступил на тот же факультет, тоже никогда мне не отказывал. Но он-то был трудолюбивым, в отличие от беспутного меня, как мой отец начал указывать все чаще и чаще в его письмах.

«Да ко мне сон ночью не идет, когда только я начинаю думать, что ты возьмешься за мою практику! — писал он в одном из писем. — После всего, что я слышу от Вернера, ты же бедного мальчика без гроша оставляешь, только чтобы спустить все те крохи, что мы ему посылаем, на женщин и твои нескончаемые вечеринки! Когда ты уже повзрослеешь?! У тебя вообще-то есть определенные обязанности перед этой семьей! Твоя мать, безусловно, продолжает защищать тебя, говорит, что ты перерастешь этот свой дебоширский возраст, как и твои дружки из братства, но я вот, например, не предвижу, чтобы это произошло в ближайшем будущем! Или ты прекращаешь свое поведение и берешься за ум, или больше ни кроны от нас не увидишь!»

Я скомкал письмо в руке и со злостью зашвырнул его в противоположную стену спальни. Да как смел он обвинять меня в том, что я искал утешения в тех маленьких радостях жизни, за которые сам же платил, после того, как он отнял у меня все, о чем я мечтал? Это из-за него мне пришлось забыть о своих надеждах и желаниях, и пожертвовать своим собственным будущим ради него и матери. И все, что я получил в ответ, были бесконечные упреки в том, что я не был достаточно усердным на его вкус! Ни единого «спасибо» я от него за все это время не услышал.

Мать позже пыталась объяснить его желчный обвинительный тон его болезнью и тем, что он вымещал все на других, и что мне не нужно было воспринимать его слова всерьез. «Ты же помнишь, каким он был по возвращении с войны. Он не выносит быть слабым и беспомощным, и на самом деле он очень гордится тобой и очень благодарен за все, что ты для нас делаешь….» Добрая моя мама, никогда она не хотела признавать чьи бы то ни было недостатки и предпочитала жить в согласии с Библией, которую так ценила. Жаль, что я не унаследовал от нее даже трети её доброты. То письмо было первым в ряде последующих событий, что вызвали непреодолимый разрыв между мной и моим отцом, который будет разделять нас до самой его смерти.

То письмо и состояние, в которое оно меня привело, стало причиной еще одного судьбоносного события, ставшим первой ступенью на пути в мой личный ад. Я привык спать несколько часов после занятий и перед началом моей смены в шахте, но в тот день этих нескольких часов настолько необходимого отдыха — единственных нескольких часов, что я мог найти в своем расписании — не случилось. Я был слишком зол и вместо того, чтобы спать, мерил комнату шагами в поисках чего-то, что можно было разбить. Я едва сдержался, чтобы не разодрать в клочья мои учебники по юриспруденции, да и то только потому, что они стоили мне больших денег.

Я отправился на работу, так и не поспав, что означало, что на занятия я завтра пойду после тридцати часов без сна. Я был зол на своего отца, на угольную грязь вокруг, на страну, на войну, на союзников, на договор, что они заставили нас подписать, на целый мир, который в тот момент был против меня, когда я не сделал абсолютно ничего, чтобы прогневать какую там ни было высшую силу, которая казалось забавляла себя тем, что мучила меня, только чтобы посмотреть, когда же я наконец сломаюсь.

К утру я не чувствовал себя ни капли лучше, только куда более уставшим и от этого еще более злым. Я шел по дороге к братству в предрассветном сумраке, пока весь Грац еще мирно спал, когда скрежет тормозов и ослепляющий свет приближающейся из-за поворота машины застали меня врасплох. Машина остановилась едва ли в метре от меня, пока я замер перед её сияющим красным бампером, не в силах пошевелиться.

— Какого дьявола ты делаешь, остолоп безмозглый?! — Водитель машины, определенно пьяный и едва выговаривающий слова, сверкая на меня покрасневшими от возлияний глазами, выбрался из автомобиля. Мои глаза быстро адаптировались к свету фар, и я мог как следует его разглядеть, одетого в явно дорогой костюм, с толстой золотой цепью для часов, натянутой поперек его выпирающего пуза, и даже сияющее кольцо у него на пальце. Я повернул голову к женщине, занимающей пассажирское сидение; она заворачивалась в меховую накидку, пряча бриллиантовое колье на шее, и смотрела на меня с крайней брезгливостью и отвращением. Было видно, что они возвращались с какой-то вечеринки. — Кто, мать твою, так переходит улицу, а?! Я с тобой разговариваю, обалдуй! Да ты хоть знаешь, что тебе всю жизнь пришлось бы твою жалкую спину гнуть, чтобы заплатить мне за помятый бампер, если бы я тебя сбил?! Это, между прочим, была работа на заказ, грязная ты свинья! Повезло тебе, что у меня быстрая реакция!

Никогда ко мне еще не обращались в настолько возмутительной манере, и я даже растерялся на минуту и не придумал, что сказать в ответ.

— Ты вообще говорить умеешь или тебя этому не научили в той жалкой дыре, из которой ты вылез? Как насчет извиниться?!

Не получив никакой ответной реакции, он плюнул мне под ноги, залез обратно в машину и гаркнул через открытое окно:

— Надо вам вообще запретить на улице показываться, грязные вы безмозглые твари! Чуть мне машину не помял! А ну, пошел к чёрту с дороги!

Я все еще стоял на том же месте, и ему пришлось сдать назад и объехать меня, бросая еще больше оскорблений в мой адрес. Но я хорошенько его запомнил, его и номера его машины. Моя медленно закипавшая все это время внутри ненависть наконец нашла свой выход. Первым делом после того, как я принял душ тем утром, я дал записку одному из моих братьев, чей дядя работал в полицейском департаменте Граца.

— Не мог бы ты сделать мне одолжение и выяснить, кому принадлежит эта машина? — я попросил его с металлической сладостью в голосе. — Это был вишнево-красный «мерседес», его будет легко найти, его делали на заказ, как я слышал.

— Полагаю, это можно организовать, — отозвался он. — А что именно тебя интересует?

— Владелец машины. Он вел её вконец пьяным, чуть не сбил меня, и затем исчез, меня же и обругав.

— Серьезно?

— Серьезней не бывает.

— Ладно, дай мне пару дней.

Он нашел меня всего день спустя. Он вошел к нам в комнату, когда Рудольф помогал мне готовиться к очередному экзамену.

— Мой дядя узнал машину и владельца по описанию только, еще до того, как проверил номера. Хозяин — известный ростовщик, сколотил состояние во время войны. Он единственный, у кого в Граце такая машина. Циммерман его имя.

— Да ладно? Еврей? Вот так сюрприз! — расхохотался Рудольф.

— Тебе удалось достать мне его адрес? — Я сунул руку под кровать и извлек бутылку хорошего британского виски, провезенного контрабандой из Веймарской республики. Я уже знал предпочтительную «валюту», которой оплачивались такого рода услуги. На этот раз, однако, этого не пришлось делать.

— Оставь на потом. Позже откроем, чтобы отпраздновать наш к нему визит. Я уже поговорил с остальными братьями, и они все согласились, что мы должны хорошенько проучить этого жида.

— Лучше будет всё же, если я пойду один. Это личное, только между мной и им. Я не хочу втягивать остальных в неприятности, если вдруг что-то пойдет не так и появится полиция.

— Не говори глупостей. На что же тогда братство?

Все трое улыбнулись одинаковой, не сулящей ничего хорошего, ухмылкой, а всего пару дней спустя, невидимые под покровом ночи и шарфами, закрывавшими нижнюю часть наших лиц, мы разбили камнями стекло витрины с надписью «Кредиты от Циммермана», зажгли несколько коктейлей Молотова и одновременно бросили их внутрь. Другая часть нашей группы сделала то же самое с его роскошным домом на другом конце города. Я стоял перед ярко занявшимся пожарищем, смакуя горько-сладкий вкус мести, завороженный пламенем, что окутал и бывшую контору и мою душу внутри, пока Рудольф не оттащил меня за руку с места преступления, крича что-то о том, что надо убираться, пока не приехала полиция. Не стоило ему, хотя, об этом волноваться: дядя того брата, что помог мне, был прекрасно осведомлен о предстоящем и не торопился посылать своих людей на место происшествия пока все не сгорело дотла. В воскресной газете появилась заметка, что полиция после расследования пришла к явному заключению, что вандализм был делом рук коммунистов. Они, кажется, даже кого-то арестовали.

Циммерман же, чудом оставшись в живых, решил не испытывать больше судьбу и перевез семью в Вену вместо того, чтобы заново отстраивать свои дом и бизнес. Я же возобновил свою учебу как ни в чем ни бывало. Чувствовал ли я себя виноватым? Ни капли. Только расстроенным, именно потому, что не чувствовал абсолютно ничего, ни единого сомнения, угрызений совести или даже тени стыда у меня не возникло, а это было уже нехорошо.

Глава 10

Нюрнбергская тюрьма, февраль 1946

Я перестал что-либо чувствовать, а это было совсем не хорошо. Проводя бесконечные дни и ночи в одиночестве своей камеры, я постепенно начал привыкать к мысли, что это вполне возможно был последний год моей жизни, судя по тому, к чему всё так неумолимо шло. Я ненавидел зал суда еще больше, чем мою камеру, потому как с каждым новым документальным фильмом, что нам показывали, с каждой заново приведенной статистикой, с каждым новым документом и свидетелем, мы вынуждены были наконец взглянуть в глаза тому чудовищу, что сами же когда-то создали.

Пригибая голову все ниже под тяжким грузом вины, бросаемой в наши лица день ото дня, многие стали прятаться за темными стеклами очков или же попросту закрывали глаза на то, что мы такое сотворили, притворяясь спящими или погружаясь в свои бумаги, все, что угодно, лишь бы избежать взгляда еще одного свидетеля и не слушать ужасающих историй о том, как им раз и навсегда поломали и изуродовали жизнь. Как мы поломали им жизнь. Ну и как нам было теперь смотреть им в глаза? Даже Геринг, единственный из нас, кто все еще открыто возражал обвинению и все еще сохранял достоинство бывшего рейхсмаршала, не мог заставить себя смотреть тем людям в глаза. Было так легко решать их судьбы, когда они были всего лишь ничего не значащими цифрами на бумаге, представленной нам на подпись одним из адъютантов. А сейчас вот на нас смотрели настоящие, живые люди, с разбитыми жизнями, загубленными семьями и воспоминаниями, которые будут преследовать их до конца жизни в ночных кошмарах. Я понемногу начал даже приветствовать мысли о близящемся конце. Все это было все труднее и труднее выносить.

Но затем внезапный сон, неожиданный и разбередивший всю душу, вдруг прорывался сквозь серую мглу реальности и снова наводнял глаза солеными слезами. Как только я просыпался и видел гнилью изъеденный потолок вместо чистейшего синего неба и ослепляющих своей белизной Альп, где она была со мной во сне, тогда уже ненавистное, но такое необъяснимо животное желание жить, только чтобы увидеть все это еще раз вместе с ней, раскалывало лед забвения, в которое я так тщательно заворачивал сердце день за днем, заставляя себя забыть каково это, вообще хоть что-либо чувствовать, чтобы просто быть мертвым внутри, и вот я уже стискивал подушку в кулаках и кричал в нее от отчаяния, что этот проклятый тысячу раз сон, приносил.

Такой вот сон приснился мне снова несколько ночей назад, и я не смог заставить себя унять слезы даже когда мой охранник, который похоже больше не мог выносить моих едва сдерживаемых рыданий, открыл дверь в мою камеру и спросил тихим, сочувственным голосом, не нужно ли мне чего. Должно быть, голос мой звучал уж слишком душераздирающе той ночью, если даже военная полиция начала меня жалеть. Они хотя бы не начали надо мной после этого издеваться, и за одно это я уже был им безмерно благодарен; но доктору Гилберту всё равно доложили. Я отмахнулся от всех его расспросов, но он тем не менее не упустил шанса рассказать все агенту Фостеру во время его очередного визита, «выражая свое беспокойство за мое психическое состояние». Не было ему никакого дела до моего психического состояния, в отличие, правда, от американца, который сразу же спросил меня о том, что у меня такое произошло, как только мы ступили на задний двор тюрьмы.

— Да все у меня нормально, — заверил я его с улыбкой, которая, судя по его взгляду, вышла уж чересчур вымученной. — Просто скучаю по дому и по семье, вот и все.

Я был рад, что он не спросил, какую семью я имел в виду. Хотя, с другой стороны, я с такой маниакальной одержимостью всегда расспрашивал его об Аннализе и нашем сыне, что он скорее всего и так все понял.

— Вам дают достаточно еды? — он решил сменить тему, оглядывая меня исподлобья.

— Да.

— Сколько вы сейчас весите?

— Я не знаю. — Я безразлично пожал плечами.

— Сколько вы весили до ареста?

— Чуть больше ста килограмм.

— Вы не выглядите ни на грамм тяжелее восьмидесяти, — заметил он.

Я снова пожал плечами. Мой вес сейчас меня интересовал меньше всего, и я, по правде говоря, никак не мог взять в толк, почему это так беспокоило американца.

— Я не хочу, чтобы вы себя насмерть голодом заморили, — сказал агент Фостер, как будто прочитав мои мысли. — Я премного наслышан о голодовке, что вы устроили в лагере, куда вас бросило австрийское правительство за принадлежность к нелегальным СС. Надеюсь, вы ничего такого сейчас не замышляете.

Я невольно улыбнулся, вспоминая события, произошедшие больше десяти лет назад.

— Нет, агент, не замышляю. Голодовка. — Я снова усмехнулся. — Тогда мне было ради чего сражаться и жить… А сейчас… Ничего не осталось больше.

Он вдруг остановился и глянул мне прямо в глаза.

— Вы же не думаете снова о самоубийстве?

— А как бы я это сделал? — Я даже рассмеялся и затем грустно покачал головой. — Нам запрещено иметь что-либо острое, колющее или режущее, что-либо, чем мы могли бы себя задушить, даже шнурки. Они выдают нам наши галстуки непосредственно перед входом в зал суда; а ночью нас заставляют спать исключительно на спине с обеими руками поверх одеяла и с открытым окошком в двери, чтобы военная полиция постоянно могла видеть, что мы делаем. Единственное, что остается, так это утопиться в унитазе, но это уж слишком унизительно, да и противно тоже. Так что придется мне подождать, пока меня повесят в более цивилизованной манере.

Американец осуждающе на меня посмотрел, и я невольно почувствовал укол совести за то, что портил нашу встречу, которую сам с таким нетерпением ждал. Я извинился и добавил, на этот раз уже без сарказма:

— Я не ем иногда просто потому, что не могу себя заставить. Это защитная реакция организма, я полагаю, или как там это называют психиатры. Я не нарочно это делаю, правда. Я просто не могу…

— Давно у вас это? — Я был даже рад, что он снова говорил тоном доктора, а не обиженного друга. — Отсутствие аппетита в стрессовой ситуации, я имею в виду?

— Иногда такое случалось. В основном, я всегда справлялся со стрессом немного другим способом.

— Скуривая по две пачки сигарет и напиваясь до беспамятства?

— Как вы, американцы, это называете? «В точку»? — я улыбнулся.

— «В точку», все верно. — Американец тоже не смог сдержать улыбки. — Когда вы начали регулярно пить?

Я подумал какое-то время над его вопросом, хотя и знал точный на него ответ.

— Я начал пить еще в университете, но это было скорее так, за компанию. Я прекратил, как только начал работать в конторе моего отца в Линце. Я начал по-настоящему пить, когда вступил в СС. И женился. Это все произошло примерно в одно время, и одно стало причиной другого, по правде говоря.

— Хотите рассказать мне об этом?

— О моем браке или об СС?

— Давайте начнем с СС. Как вы вообще-то там оказались? Вы же ничего общего не имели с армией, насколько я помню.

— Это… одно из тех интересных событий, что связывают всю мою жизнь в одну сложную и крайне запутанную паутину, агент Фостер, — начал я, мягко усмехнувшись. — Видите ли, мне так всегда везло со всеми этими людьми или событиями, которые случались абсолютно вне моего контроля, но только недавно я понял, что повезло мне, как говорят, как утопленнику. Если бы только одно из этих событий не произошло, если бы я упустил всего одну встречу, если бы сел не на тот поезд, я мог бы и не быть сейчас здесь с вами, агент Фостер. Я мог бы быть одним из обычных немецких беженцев на пути в Америку… Или хотя бы одним из военнопленных, в худшем случае. Но, как я уже сказал, мне всегда невероятно везло. Зепп Дитрих пригласил меня вступить в ряды СС, лично. Кто еще может таким похвастаться?

— Йозеф «Зепп» Дитрих? Обергруппенфюрер СС? Тот, кто практически основал его?

— Да. Он самый. — Я взглянул на скорбное небо цвета грязной стали, на серый снег под ногами и втянул полную грудь сырого, колючего воздуха, вспоминая тот роковой день. — Я действительно не имел ничего общего с армией до встречи с ним, тут вы абсолютно правы. Единственной причиной, по которой я вообще оказался на том митинге НСДАП было то, что я вступил в партию в 1929, сразу после обвала валютного рынка на Уолл-стрит. Я знаю, что вам сильно досталось там, в Штатах, но не забывайте, что согласно Версальскому договору, мы все еще должны были платить репарации всем союзникам, и это был ваш американский залог, что держал нас хоть как-то на плаву. И тут вы начинаете требовать, чтобы мы немедленно выплатили его и в полном размере. Знаете, что мы тогда говорили, в двадцать девятом? Когда Америка просто чихнула, Европа чуть не умерла от инфлюэнце. Нам печки приходилось топить пачками денег, потому как это было дешевле, чем покупать уголь. Инфляция была настолько высока, что цена на обычный хлеб возросла до миллионов шиллингов в Австрии и рейхсмарок в Веймарской республике. Я вступил в НСДАП потому, что им было что предложить людям, и потому, что они хотели объединить Германию и Австрию. Они обещали работу, еду и единство, а это было все, чего мы тогда хотели. И не думайте даже, что они говорили хоть что-то об уничтожении евреев тогда. Гитлер никогда не скрывал своего антисемитизма, но он был достаточно сообразителен, чтобы держать рот на замке до тридцать пятого, когда он уже в открытую объявил о Нюрнбергских расовых законах. Партия ничего криминального не предлагала в 1929, уж поверьте.

— Охотно верю, доктор. Сильно сомневаюсь, что все эти люди так легко за ними последовали бы, если бы они что-то подобное предлагали.

— Вы правы. Не последовали бы. Многие до сих пор не могут принять правду о концентрационных лагерях. Вы слышали, что некоторые говорят о тех фильмах, что вы сейчас везде показываете?

— Что мы их сняли в Голливуде?

— Именно. — Я покачал головой вместе с ним. — Трудно принять правду о том, что лидеры, в которых они так свято верили, совершали что-то настолько ужасающее. Хотя, я отхожу от темы. Простите уж, агент Фостер, у меня это стало своего рода привычкой — защищаться ото всего, в чем меня постоянно обвиняют, хоть я и стараюсь заставить себя понять и принять свою вину. Но на сей раз, я говорю чистейшую правду: я присоединился к партии только потому, что у них тогда были только благородные цели. И, как член партии, я обязан был посещать хотя бы самые значительные митинги и собрания, особенно если на них присутствовали мюнхенские или берлинские лидеры. В тот день мы пошли на одно из таких собраний вместе с парой моих товарищей, и так получилось, что кто-то из них раздобыл места во второй ряд. Он заметил меня после собрания, Зепп Дитрих, и махнул рукой, подзывая меня к себе. Я много о нем слышал естественно, и обернулся, как идиот, думая, что это он кого-то другого зовет, потому что ну никак не могло быть, чтобы такой известный офицер вдруг захотел о чем-то со мной толковать. Но он улыбнулся и указал на меня, говоря: «Да нет же, ты! Я к тебе обращаюсь! Ну-ка, подойди поближе, хочу поговорить с тобой». Я подошел к нему и отдал честь зачем-то… Он был таким величавым, таким важным в своей униформе со всеми наградами, и я так и стоял, чуть ли не в священном ужасе каком-то перед ним. У него была очень сильная аура, даже не могу объяснить… Он дал мне свою руку, и я пожал её, не веря до конца в происходящее. Его окружали его СС, и я чувствовал себя жутко неловко и совсем не на своем месте.

Он начал спрашивать меня о себе, мое имя, сколько мне было лет, почему я вступил в партию, где я работал… Он очень обрадовался, когда услышал, что я был доктором юриспруденции, и совсем просиял, когда я сказал, что я закончил учебу и получил докторскую степень всего за четыре коротких года. «Ты — очень смышленый молодой человек», сказал он мне. «Нам такие люди нужны. Как ты смотришь на то, чтобы присоединиться к СС?» Я думал, что мне все это снится. Зепп Дитрих, сам лично, пригласил меня вступить в его знаменитые, элитные СС! Да вы хоть знаете, что туда почти невозможно было попасть? Не только кандидату нужно было доказать свое арийское происхождение аж до 1750 года, но также мы должны были быть выше ста восьмидесяти сантиметров, без наследственных или умственных заболеваний в семье, в превосходной физической форме… Даже если у вас в зубе была бы всего одна пломба, вас бы уже не взяли, вы представляете?

— Вам тоже пришлось проходить полное медицинское обследование или же его слова было достаточно?

— О да, нам всем пришлось его проходить, без исключений. Он нас всего лишь рекомендовал, но мы тем не менее должны были всё же пройти весь процесс от начала и до конца.

— А это не было для вас немного… унизительно? — агент Фостер поинтересовался, пряча улыбку.

— Унизительно? — рассмеялся я. — Не более унизительно, чем для вас сходить к обычному врачу на обследование. Мы не считали это чем-то из ряда вон выходящим. Все через это проходили.

— Так вы оказались в рядах СС только потому, что Зепп Дитрих заметил вас по чистейшему совпадению?

— Верьте или нет. — Я снова рассмеялся. — Теперь понимаете, что я имел в виду, когда сказал, что мне везло, как утопленнику? Я попросту не мог отклонить его предложение. А после того дня все изменилось.

Веймарская республика — Австрия, сентябрь 1931

После того дня все изменилось. Дня, когда мне выдали новую униформу, рационную карточку и приняли мою клятву верности. Было что-то невероятно волнующее, пугающее, священное и загадочное в самом ритуале посвящения, когда нас, новых членов элитных СС, тщательно отобранных нашими лидерами, построили на плацу перед верховным зданием СС, ярко освящённым огнями сотен факелов, и когда к нам обратились сам рейхсфюрер СС Гиммлер и Зепп Дитрих — наши новые хозяева. Но не им мы принесли той ночью священную клятву верности, а нашему новому верховному лидеру, кого мы боялись и чтили, как какую-то высшую силу, посланную самим Богом на землю, чтобы возродить Германию, как Финикса, из пепла унижения и отчаяния — это Адольфу Гитлеру мы поклялись в ту ночь посвятить свои жизни, и принести их в жертву ради него, если бы это потребовалось.

Лидер нашей роты вызывал нас по двое, потому как только двое могли принести клятву одновременно, совсем не как в прежние времена, когда главнокомандующие принимали присягу сразу чуть ли не у целого полка. Это тоже делалось с определенной целью: нас было еще очень мало, избранных служить самому фюреру, и наши командиры сделали так, чтобы мы поняли и оценили величайшее доверие, оказанное нам. Первые СС были сформированы в 1925; мой же номер был всего 13039. Всего чуть больше тринадцати тысяч были признаны достойными быть принятыми в ряды одетых сплошь в черное СС, в течение шести лет.

Сияющая улыбка переполняющей меня гордости от того, что я стал частью чего-то настолько грандиозного, не покидала моего лица все то время, пока рейхсфюрер произносил вступительную речь. Дома, в Австрии, мы довольствовались только слухами о них, читали о них, но они тем не менее всегда оставались чем-то таким же загадочным, как мифический Атлантис для нас — элитный режимент, подчинявшийся непосредственно Адольфу Гитлеру. Когда наконец назвали мое имя, вместе с моим новым товарищем, мы выступили вперед и заняли позиции друг напротив друга, перед лидером нашего режимента, который держал сложенный флаг с кроваво-красной в свете факелов свастикой, и огонь от новой, только что зародившейся во мне слепой преданности отразился и в его глазах. С благоговением мы дотронулись одной рукой до священного флага, подняли правую вверх, и принесли клятву, которая навеки связывала нас абсолютной верностью нашему фюреру, Адольфу Гитлеру, и нарушение которой каралось смертью. Мы поклялись защищать и последовать за ним даже в небытие, и многие из нас впоследствии там и сгинули.

— Я клянусь тебе, Адольф Гитлер, как лидеру германского рейха, в верности и храбрости. Я клянусь тебе и лидерам, что ты назначил для меня, абсолютной верности до самой смерти. Да поможет мне Бог, — наши голоса закончили в унисон, сверкающие глаза смотрят друг в друга как на новообретенную семью. Да, после того дня все изменилось.

Мелита — моя подруга, поверенная и любовница, которая наотрез отказалась когда-либо выходить замуж, чтобы не привязывать себя к кухне, детям и «прислуживать какому-то недоноску», как она это называла, встречалась со мной, когда я не был занят работой в конторе отца или не ездил в Германию по своим новым делам. Она закончила свой медицинский факультет и теперь работала единственной женщиной-психиатром в Линце, мечтая о временах, когда Германия и Австрия наконец воссоединятся, чтобы начать работать там. Членом партии она стала еще раньше меня.

Мелита со своей обычной игривой ухмылкой наблюдала, как я примерял новую форму перед зеркалом квартиры, что я недавно начал снимать.

— Как же тебе идет, с ума можно сойти! Все девчонки должно быть так к тебе на шею и вешаются.

— Немецкие девчонки, — улыбнулся я в ответ. — Это все еще незаконно, носить эту форму в Австрии.

— А жаль. — Она встала с софы и подошла ко мне, обнимая меня сзади и прижимаясь виском в моему плечу. — Я бы была не против, если бы такие красавчики, как ты, расхаживали везде в форме.

— Я даже не сомневаюсь! — Я рассмеялся.

У нас с Мелитой были довольно странные отношения: мы могли не видеться по несколько месяцев, а затем случайно столкнуться на улице, зайти выпить кофе, и уже час спустя валяться в кровати, как если бы никогда не расставались. Затем мы целовали друг друга в щеку, махали на прощание и забывали о существовании друг друга до следующей встречи или телефонного звонка. Иногда я звонил ей, когда меня что-то начинало беспокоить, и она всегда внимательно меня выслушивала, пусть даже и была в тот момент чем-то занята, и всегда помогала мне с советом. Иногда, правда, весь совет заключался в том, чтобы прекратить канючить и вести себя, как нормальному мужику, а не избалованной прусской аристократке. Уж не знаю, почему именно прусской, но это было одно из её любимых выражений, которое всегда меня смешило и подбадривало несмотря на то, что меня там раньше такое тревожило.

У Мелиты были свои любовники, у меня свои подружки, и мы частенько обсуждали новую пассию безо всякой ревности, таким же отвлеченным тоном, каким мы обсуждали политику. Мы никогда не были влюблены друг в друга, Мелита и я, но как ни странно, между нами была настолько необъяснимая близость, которую я так искал в других женщинах и так и не мог найти, пока не встретил мою Аннализу. Однако, тогда еще было слишком рано о ней говорить. В тридцать первом она была еще совсем ребенком, маленькой одиннадцатилетней девочкой с белокурыми хвостиками и любимой куклой под мышкой, а потому встреть я её тогда, вряд ли она произвела бы на меня такое же впечатление, как восемь лет спустя. В тридцать первом Мелита была моим единственным настоящим другом.

Она наклонила голову, разглядывая мою кобуру, затем открыла её и любопытно заглянула внутрь.

— У тебя даже пистолет есть!

— Давно уже. Только ты не там смотришь. — Я подмигнул её отражению в зеркале и переместил её руку с кобуры совсем на другое место.

— Боже, я сотворила монстра! — Мелита захихикала и начала расстёгивать мой ремень. Ей всегда нравились мои грязные шутки и моя новая форма.

Час спустя я аккуратно сложил свою форму и убрал её в маленький чемодан, уже переодевшись в свой обычный костюм. Мелита, все еще лежащая в постели едва прикрывшись покрывалом, лениво за мной наблюдала, опираясь головой на руку.

— Идешь обратно в контору?

— Нет, у меня… Одна встреча назначена.

— Может, свидание, а не встреча?

Я сощурил глаза в ответ, но не выдержал и расхохотался. Мелите было невозможно соврать: она знала меня лучше, чем я сам. Да и к тому же, я был ужасным лжецом.

— Ну хорошо, свидание.

— Какой же ты кобель, — она усмехнулась почти ласково.

— Нет, не такое свидание, как ты подумала. Я с ней не сплю.

— Как? — Мелита наигранно изумленно распахнула глаза. — Впервые от тебя такое слышу! И почему нет?

— Мы в основном просто говорим о том, о сём. Мы говорим о политике, у нас общие интересы… И она помогает мне печатать документы для суда, вот я и приглашаю её время от времени в кафе. Вот и все.

— Все ясно. Как её зовут?

— Элизабет. Лизель.

— Хорошенькая?

— Не такая хорошенькая, как ты. — Я подошел к ней, поцеловал её в губы, напомнил ей запереть дверь ключом, что я ей дал, обещал позвонить на выходных и пошел на встречу с Лизель.

Лизель была дочерью успешного торговца, и мы познакомились через общих друзей год назад. Она была симпатичной девушкой, не сногсшибательной красавицей, правда, но со свежим, открытым лицом, светлыми волосами и всегда в хорошем настроении. Она тоже была членом партии и всегда отзывалась о фюрере с обожанием, особенно после того, как я пригласил её с собой в Мюнхен на одно из собраний. Там-то мы и увидели его впервые живьем, и именно тот день связал нас чем-то, что продолжало держать нас вместе, несмотря ни на что.

Много раз до этого я слышал, как он говорил, но это было по радио, а потому я никак не ожидал такого впечатления, какое он на меня тогда произвел, и не только на меня, но на каждого человека в толпе, когда он обратился к нам живьем. Лизель и я сидели в тишине, в ожидании момента когда он наконец займет свое место у трибуны в зале, наполненном до предела настолько, что люди даже теснились в проходах и вдоль стен.

Он был неожиданно тих. Вначале он не произнес ни слова в течение первых трех или четырех минут, пока мы с замиранием сердца наблюдали за каждым его незначительным движением: вот он сложил руки за спиной, прочистил горло, поднял свои пронизывающие глаза к сидящем в зале и окинул их тщательным взглядом, вот он снова перебрал бумаги, лежащие перед ним, будто решая с чего начать. Мне сначала это показалось крайне странным, и я невольно задумался, а не боялся ли он потерять наше внимание? Неужели это была неуверенность? Пытался ли он собраться с мыслями?

Но как только он поднял на нас свой тяжелый взгляд, как будто видя сразу всех и каждого, я понял, какой эффект имела эта нарочно выдержанная пауза. Тишина была настолько совершенной и ничем не нарушаемой, будто мы были набедокурившими школьниками, которых посетил сам директор. Да, в тот момент мы его боялись. Никто не смел сказать ни слова, или даже вздохнуть слишком громко. Нет, в нем точно не было даже тени неуверенности; он прекрасно знал, что он владел нашим безраздельным вниманием, что мы были все его, что он держал нас всех в кулаке еще до того, как начал говорить.

Когда же наконец он обратился к нам, тихо и почти что с любовью, мы все единодушно выдохнули с облегчением. Нам больше нечего было бояться, напротив, мы старались не упустить ни одного его слова, потому как как прекрасно было то, что он нам говорил! Какими чудесными словами он взывал к нам! Он назвал нас своими детьми. Он говорил, что мы дети самой великой нации в мире. Он говорил, что мы заслужили того, чтобы называться великими, чтобы нас чтили и боялись, и что он сам лично готов был вести нас к абсолютной победе. Он пообещал восстановить порядок, который так несправедливо был нарушен нашими злостными врагами, или погибнуть, пытаясь. Он сказал, что готов погибнуть за нас. Он даже не просил нас умереть за него. Он не просил ни о чём для себя лично. Он просил только, чтобы мы отдали все во имя нашей великой родины, когда мы, объединенные под одним знаменем, ведомые нашим фюрером, начнем свой путь к заслуженному величию.

Он постепенно повышал свой голос, и глаза наши все больше загорались энтузиазмом, что он так легко зажег в нас. Мы уже не могли спокойно сидеть и поднялись с наших мест, один за другим, будто ведомые какой-то гипнотический силой, что заставляла наши сердца болеть от переполняемой любви к нему, нашему лидеру, кричащему, что он повергнет всех наших врагов, если только мы доверимся ему и последуем за ним. Мы тянули руки в салюте каждый раз, как он выбрасывал свою, словно пытаясь стать ближе к нему, дотронуться кончиками пальцев до его в нашем воспаленном воображении и вторить за ним как один: «Sieg Heil! Слава победе!»

К концу его речи мы все были в состоянии какого-то гипнотического транса, некоторые рыдали, некоторые не могли сдержать неконтролируемого смеха в их необъяснимом счастье, некоторые же просто пялились в пространство не мигая, с глупой улыбкой, намертво приклеенной к их раскрасневшимся лицам. Это был настоящий дом для умалишенных, в котором каждый из нас счастлив был находится. Мы любили наше массовое помешательство, мы бесстыдно в нем купались, только потому, что он был с нами.

Лизель схватила мою руку ледяными пальцами. Я повернул к ней голову и увидел, что она тоже смотрела безотрывно на трибуну, со слезами, льющимися из глаз, при том что она этого даже не замечала. Было в ней что-то неотразимое в тот момент, но, с другой стороны, все мне тогда казалось преисполненным смысла и неотразимым, и даже в течение нескольких последующих дней, пока отец мой наконец не встряхнул меня за плечо, отрывая меня от моих мечтаний, и припугнул, что если я сейчас же не вернусь к работе, он меня лично уволит.

Я никогда не обсуждал с ним Гитлера. Хоть мой отец и поддерживал националистическое движение в целом, Гитлера он объявил фанатиком, у которого явно не все были дома, после того, как впервые услышал его речь по радио. То, что я присоединился к СС еще больше его разочаровало и отдалило от меня, но я теперь всё же был независимым человеком, который сам зарабатывал себе на жизнь, жил в своей собственной квартире и принимал свои собственные решения. Вот я и жал плечами в ответ на все его упреки и шел на очередную встречу с Лизель.

С недавних пор она начала смотреть на меня с таким же обожанием, с каким раньше смотрела на портреты фюрера, и это бесконечно мне льстило. Теперь же, когда я присоединился к СС, она не переставала улыбаться мне и нахваливать меня с такой искренностью, с такой уверенностью в выбранном мной пути, что это невольно привлекало меня к ней. Мне нравилось, как она заглядывала мне в глаза и ловила каждое мое слово, как сияющая улыбка появлялась у нее на лице каждый раз, как я делал ей даже самый незначительный комплимент или шутил с ней о чем-то. Она никогда от меня ничего не требовала, казалось, что она была просто счастлива находиться рядом со мной. Она нравилась мне потому, что обожала меня вот так искренне и всецело, даже больше чем самого Гитлера.

Нюрнбергская тюрьма, февраль 1946

— Да она же тебя просто обожает, ты только глянь! — Альберт рассмеялся, оглядывая маленькое животное у моих ног.

Мы совершали нашу обычную прогулку на тюремном дворе вместе со Шпеером, любимым архитектором Гитлера, который и не был бы здесь сейчас вовсе, если бы его покровитель не назначил его на пост главы рабочего фронта, который занимался тем, что свозил рабочих с оккупированных территорий для работы на фабриках рейха. Шпеер был типичным художником, и было заметно, как неловко он себя чувствовал среди нас, военных. Одному Богу известно, зачем Гитлеру вообще потребовалось втягивать Шпеера в свои дела.

Альберт был одним из первых, кто заговорил со мной здесь, в Нюрнберге, и начал он с того, что горячо меня поблагодарил за то, что я отказался следовать приказу фюрера «Неро» уничтожить бесценную коллекцию произведений искусств, которую он собирал для будущего музея фюрера в Линце. Согласно логике Гитлера, явно замутненной каким-то умственным помешательством ближе к концу войны, лучше было разрушить бесценную коллекцию, чем отдать её в руки «грязным большевистским свиньям». Я вежливо не согласился и послал группу СС, верных непосредственно мне, охранять коллекцию у входа в шахту, уже заминированную людьми Гитлера. Вместе с шахтерами мои эсэсовцы смогли удержать оборону до прихода американских солдат.

Не то, чтобы мы с Альбертом были лучшими друзьями, но, будучи оба эмоциональными и сомневающимися в себе людьми, мы любили общество друг друга во время прогулок или ланчей, когда мы могли спокойно поговорить про судебные слушания, про будущее и все то, что нас волновало. Сегодняшний день не был исключением, только вот неожиданный гость решил вдруг составить нам компанию. Серая и до ужаса тощая кошка, которая, должно быть, учуяла еду из тюремной столовой, каким-то чудом пробралась по веткам деревьев внутрь тюремного двора, подошла ко мне и Шпееру и без дальнейших церемоний потерлась головой о мою ногу. Я присел на корточки рядом с ней и погладил её мягкий, хоть и жутко грязный мех. Почему-то я был уверен, что это была именно кошка, а не кот. Больно уж она была маленькая.

— Как ты сюда попала, киса?

Кошка тут же оперлась передними лапами о мое колено, помедлила чуть больше секунды и запрыгнула ко мне на колени. Но и этого ей показалось мало: чувствуя тепло от моего тела сквозь наглухо застёгнутый пиджак, кошка начала тыкать меня носом, пока я не расстегнул ворот и не пустил её внутрь.

— Кальтенбруннер! Ты чего делаешь? — один из охранников окликнул меня, наблюдая за моими действиями с любопытной ухмылкой.

— Ничего. — Я тоже ухмыльнулся уголком рта. — Она замерзла. Я погрею её, пока внутрь не пора будет идти.

— Ну ладно. Только смотри, не забудь её выпустить потом. Тебе домашних животных в камере держать пока не разрешали.

— Я знаю.

Я прижал крохотное, изможденное тельце к себе, пряча кошку под пиджаком и уже чувствуя её мягкое довольные мурлыканье сквозь одежду. Она высунула голову наружу и принялась разглядывать меня своими зелеными глазами, запуская когти то одной, то другой лапы в ворот рубашки.

— Нет, ну она же просто обожает тебя! — Шпеер снова рассмеялся, тоже погладив кошку по голове. — Интересно, как она вообще выжила, бедолага. Чудо, что её еще никто не съел! Я не видел ни одной кошки или собаки с апреля сорок пятого.

— Да. Эта знает, как выживать.

— Но как же она решительно направилась к тебе! — Альберт сказал, как только мы возобновили прогулку.

— Животные меня всегда почему-то любили.

— Вот уж никогда не думал, что ты кошатник.

— Поверь мне, ты не первый, кто мне такое говорит.

Нет, первым человеком, кто впервые произнес эти слова, была Аннализа. Я сделал её своим личным секретарем с первого же дня, как принял пост шефа РСХА, и она иногда ездила со мной из офиса домой, чтобы помочь мне разобраться с бумагами, над которыми мне нужно было работать вечером, и заодно забрать те, которые я подготавливал для нее на следующий день. Со дня её последнего визита прошло несколько недель, и я совершенно забыл о моем новом жильце, который, как только я открыл дверь своим ключом, прыгнул прямиком мне на плечо со столика для почты, а ныне нового наблюдательного поста этого самого жильца.

— Когда это вы успели завести кошку? — Аннализа протянула руку, чтобы погладить животное, пока я тщетно пытался отцепить её когти от своего пальто.

— Это не моя кошка, — проворчал я смущенно, наконец-то сумев оторвать животное от плеча и поставив её на пол.

— Правда? А мне вот показалось, что вы довольно близко знакомы.

— Сарказм — это моя привилегия, фрау Фридманн.

— И что теперь, у вас на него монополия?

Я состроил лицо в ответ на её очередную остроумную ремарку, и она немедленно ответила мне тем же. Я рассмеялся и протянул руку за её пальто.

— Так что там за история с кошкой? И как её, кстати, зовут? — Аннализа спросила, как только мы сели за мой письменный стол, Аннализа напротив, а кошка на моих коленях.

— У нее нет имени. Говорю же, она не моя. Она просто… Временно снимает место.

— Снимает место? — Аннализа не смогла сдержать улыбки, когда кошка встала на задние лапы и, не обращая ни на кого вокруг внимания, потерлась лицом о мой подбородок. — Больше похоже на то, что она живет тут на правах полноправной хозяйки. И мне лучше к вам теперь и вовсе не приближаться, а то еще глаза выцарапает. Она, похоже, очень ревнива.

— С чего вы решили? — я искренне удивился.

— Посмотрите только, как она метит свою территорию. — Аннализа провела рукой у себя по шее, имитируя то, как кошка терлась об меня головой. — Она специально оставляет на вас свой запах, чтобы никакая другая особа женского пола и близко не подошла.

Я тут же схватил кошку и опустил её на пол.

— Нельзя так делать! Плохая киса! Нельзя!

Моя секретарша расхохоталась.

— И всё же, откуда вы её взяли?

— Ниоткуда. Она просто… сидела однажды под дверью, когда я вернулся с работы. Я налил ей молока и подумал, что она попьет и уйдет. А потом началась жуткая метель. После полуночи уже наверное я вспомнил, что не забрал миску снаружи. Я открыл дверь, а она всё так и сидела там, уже почти вся заметенная снегом. Ну я подобрал её, естественно, обтер её полотенцем, отогрел и оставил на ночь в доме. На следующее утро я покормил её и выпустил, когда сам уходил. Но когда я вернулся вечером, она снова была под дверью, ждала меня. Я снова её впустил на ночь… Снег шел почти каждую ночь, не мог же я её на улице оставить! Она бы замерзла насмерть!

— Сейчас апрель, герр группенфюрер. Снега не было уже больше месяца.

Я взглянул на нее и увидел, как она закрывает рот рукой, пытаясь сдержать смех.

— Ну хорошо! Похоже, у меня теперь есть кошка, фрау Фридманн! — снова проворчал я, пытаясь сам не улыбаться.

— Я просто… Никогда не думала, что вы такой кошатник, — проговорила она между едва сдерживаемыми смешками.

— Знаете что? Никакой я не кошатник! Я страшный человек! Я шеф РСХА! Я шеф гестапо! — моя речь была бесцеремонно нарушена кошкой, которая снова запрыгнула ко мне на колени, а оттуда и на плечо, удобно располагаясь вокруг моей шеи.

Аннализа хохотала уже в голос.

— О да, вы такой страшный, что просто держись! Даже кошка вон боится!

Пытаясь собрать остатки моего давно потерянного чувства собственного достоинства, я опустил глаза и тихо попросил:

— Хоть в офисе никому не рассказывайте.

— Не расскажу, герр группенфюрер, — отозвалась она, глядя на меня с улыбкой.

Глава 11

Мюнхен, апрель 1932

— Хайль Гитлер, группенфюрер! — Я отсалютовал Зеппу Дитриху и замер по стойке смирно, пока он смотрел на меня с улыбкой на лице.

— Вижу, хорошо тебя вымуштровали, да? — спросил он, встав из-за массивного стола из красного дерева. Он обошел меня по кругу, оглядывая меня также, как фермеры в Райде обычно оглядывали лошадь, что собирались купить. — Да уж, армия тебе явно пошла на пользу. Такая разница с первой нашей встречи! Салютуешь, как надо, стоишь навытяжку… Хорошо, очень хорошо. Я всегда говорил, тренировка и дисциплина — это самое главное.

Я ничего не ответил и продолжал смотреть прямо перед собой, как и положено было уставом. Он был прав, нас действительно хорошо вымуштровали наши командиры, и физически, и идеологически; и не давали нам отдыха до тех пор, пока все мы не маршировали, говорили и выглядели совершенно безупречно и как единый организм, так что когда мы одевали свои формы и ходили строем по плацу, невозможно было отличить одного от другого.

Они проверяли наши униформы и личное оружие каждое утро перед учениями, с тщательнейшей педантичностью поправляя кому-то ремень, если тот был на два сантиметра выше или ниже, чем положено. Они осматривали наши лица, чтобы убедиться, что мы все были чисто выбриты; они заставляли нас показывать им руки, чтобы они видели какими чистыми и ухоженными они были; они даже волосы наши проверяли и посылали нас к парикмахеру каждые две недели, чтобы подравнивать их до желаемой длины.

Они заставляли нас драться друг с другом, жестоко и бросаясь со всей силой на противника, все время повторяя, что настоящая товарищеская преданность формируется исключительно в схватке, но в то же время подчеркивая, что это своих арийских братьев мы должны признавать за равных, и только.

«Вы должны признавать и уважать только тех, кто одной с вами крови. Только ваши братья-арийцы вам ровня. Но не имейте жалости к тем, кто стоит ниже вас на ступенях эволюции, ибо они не ровня вам. Они — недочеловеки и не заслуживают вашей жалости. Убийство такого недочеловека не должно вызывать в вас ни стыда, ни раскаяния. Вы же не испытываете жалости и раскаяния, когда давите насекомое или другого вредителя? Нет, потому как такие вредители только отравляют и угрожают вашему существованию. В том, чтобы избавить мир от них нет ничего постыдного. Напротив, это принесет вам только славу. Ваша Родина всегда будет помнить ваши имена за такой славный поступок».

Они учили нас драться и убивать, при этом оставаясь безупречно красивыми. И после того, как мы закончили избивать друг друга до полусмерти, выбивать десять из десяти на стрельбище, обливаться потом во время отжиманий или подтягиваний, с одним из наших товарищей сидящим на нашей спине или свисающим с наших ног для дополнительной нагрузки, мы принимали душ, снова одевались в отглаженные формы и заканчивали наш день как и начинали: с иголки одетые, неподвижные как статуи, и ожидающие дальнейших приказаний.

— Вольно, труппфюрер Кальтенбруннер, — наконец сказал Дитрих, оставшись довольным своим осмотром, и хлопнул меня по плечу. — Я вот думаю дать тебе повышение. Только тебе придется для этого поработать.

— Я готов и жду ваших дальнейших приказов, группенфюрер.

— Ты уже какое-то время являешься окружным спикером от партии в Верхней Австрии, верно?

— Так точно, группенфюрер.

— Я слышал, у тебя неплохо выходит.

— Я боюсь, не мне об этом судить, группенфюрер.

— Ну что же ты, Эрнст, не нужно скромничать. — Дитрих улыбнулся, подошел к столу и взял один из аккуратно сложенных документов. — Мне тут недавно представили одну довольно внушительную статистику с количеством людей, присоединившихся к партии в твоем округе. Я был очень впечатлен, мальчик мой. Сам речи пишешь?

— Так точно, группенфюрер.

Он кивнул самому себе несколько раз с легкой ухмылкой, сел обратно в свое высокое кресло и пригласил меня сесть напротив.

— Садись, садись, Эрнст. Я не люблю, когда передо мной стоят по стойке смирно. — Я по опыту знал, что это было неправдой, и что Зепп Дитрих частенько любил подолгу сидеть в своем кресле, не обращая совершенно никакого внимания на стоящего перед ним подчиненного, который ждал, чтобы его отпустили, но в то же время боялся даже пошевелиться, чтобы не дай Бог не отвлечь генерала от чтения очередного доклада. Мне же, тем не менее, никогда вот так стоять не приходилось, и эта незначительная поблажка мне очень даже льстила. — Так как ты — доктор права, и очень умный и талантливый молодой человек, я думаю, было бы просто безответственно не использовать твои таланты на благо СС в Австрии. И особенно в Австрии, потому как, к сожалению, СС все еще там нелегальны, а посему членам нашей организации в Австрии приходится сталкиваться с многочисленными трудностями, в отличие от Германии. Австрийское правительство постоянно вставляет нам палки в колеса. Давай к делу: я хочу, чтобы ты начал предоставлять адвокатские услуги твоим братьям из СС, в тех случаях, если у них вдруг возникнут неприятности с законом.

— Слушаюсь, группенфюрер, — ответил я, как только он замолчал, ожидая моей реакции.

— Я понимаю, что некоторым из них будет нечем тебе заплатить, и что твоя дневная работа может немного от этого пострадать, а потому я сам лично позабочусь о твоих издержках.

— Это совсем необязательно, группенфюрер. Это моя обязанность — помогать партии и моим братьям из СС.

Дитрих снова ухмыльнулся, после того, как закончил мерить меня взглядом.

— Я в тебе всё же не ошибся. Хорошо. Я официально назначаю тебя с сегодняшнего дня юридическим консультантом Восьмого абшнитта СС в Верхней Австрии. Поезжай домой, получишь мои дальнейшие указания через одного из наших людей в СС. Хайль Гитлер.

Всего несколько месяцев спустя, в сентябре, я получил повышение до ранга СС штурмхауптфюрера. Зепп Дитрих сдержал свое слово.

Передо мной раскрылся целый новый мир, таинственный, полный величия и временами пугающий. Если не брать в расчет наших верховных командующих, мы все были очень молодыми людьми примерно одного возраста. А посему все те конспиративные квартиры, где мы тайно собирались чтобы читать новые приказы из рейха, верные люди, всегда готовые прикрыть или предоставить алиби — это все было невероятно увлекательной игрой, пусть мы и не понимали тогда, что в нашем юношеском энтузиазме нами манипулировали те, кто стоял наверху, опытные и достаточно расчетливые, чтобы знать, как использовать наше рвение в своих корыстных целях.

Те счастливчики, кому по случайному стечению обстоятельств повезло привлечь внимание одного из лидеров, готовы были на все, лишь бы не разочаровать их, и утраивали свои усилия в услужении их новым хозяевам. Мы были чем-то вроде их питомцев, породистых щенков, которых с гордостью демонстрируют гостям, и мы вели себя соответственно, с собачьей преданностью не отрывая глаз от ленивой руки хозяина в ожидании похвалы за быстро и безупречно выполненную команду. Да, вот чем мы для них были. И мы были счастливы, как щенки, просто свернуться у ног любимого хозяина и дремать с полуприкрытыми глазами, готовые броситься по первому же знаку выполнить новое задание, только чтобы прижаться потом дрожащим от обожания телом к хозяйскому сапогу и подставить боязливо голову под выхоленную руку, едва смея поднять умоляющие глаза в надежде на похвалу. «Я все правильно сделал, хозяин? Ты доволен мной, хозяин? Я ведь все готов сделать, только чтобы тебе услужить». А когда холеная рука наконец снисходила до того, чтобы опуститься на загривок питомца, мы дрожали от счастья. Какими же мы были молодыми и глупыми!

Однажды я шел рядом с группенфюрером Зеппом Дитрихом вдоль длинного, едва освещенного желтыми огнями коридора штаба СС в Мюнхене, сияя от удовольствия от его одобрительных кивков по поводу моего последнего доклада.

— Посмотрите-ка, кто пожаловал. Сова и его новая тень, — он вдруг прошипел с нескрываемым сарказмом. Я проследил за его взглядом и увидел рейхсфюрера Гиммлера, который только что появился на другом конце коридора, и идущего за ним следом высокого светловолосого эсэсовца моего возраста. Несмотря на личную неприязнь, которую оба СС лидера питали друг к другу, они всё же остановились чтобы отдать друг другу салют и обменяться рукопожатиями, как и предписано было двум высокопоставленным офицерам их ранга, пусть все, что они хотели на самом деле, было вцепиться друг другу в глотку за право контролировать организацию, которую каждый хотел для себя.

Пока они обменивались обычными вежливостями, я и эсэсовец за спиной Гиммлера также мерили друг друга изучающими взглядами.

— Ах да, где же мои манеры? — Дитрих вспомнил о нашем существовании. — Эти двое блестящих молодых людей должны представиться друг другу. Они, вполне возможно, вскоре будут тесно работать вместе.

Так как, согласно военному уставу СС, главнокомандующий никогда не представлял друг другу офицеров низшего ранга, делая исключения только в крайне редких случаях, тот, что был ниже рангом, должен был первый подать руку тому, кто превосходил его в звании. А потому я протянул руку штандартенфюреру СС, который был едва ли старше меня.

— СС-штурмхауптфюрер Эрнст Кальтенбруннер, доктор юриспруденции. — Я представился первым, твердо сжимая его холодную руку. — Официальный окружной спикер партии в Верхней Австрии и юридический представитель Восьмого абшнитта СС в Данубе, к вашим услугам.

— СС-штандартенфюрер Рейнхард Гейдрих, — отозвался он неожиданно высоким голосом и снисходительно ухмыльнулся краем рта, что вызвало во мне еще большую к нему неприязнь. — Шеф секретной службы рейха. Приятно познакомиться.

Не только он был выше рангом, но еще и оказался шефом разведки, о которой мы только знали по слухам в Австрии. Но это было то, как он это произнес, как будто смакуя каждое слово и тыкая меня носом в то, насколько он был значительнее меня, что только утвердило меня в моем первом о нем крайне отрицательном впечатлении. Круглолицый Гиммлер, который едва доставал до плеча своему протеже, ухмыльнулся Дитриху той же кривой ухмылкой, что играла на бледном лице Гейдриха. «А у моей собаки больше наград на груди!» Зеппа Дитриха, однако, было крайне трудно спровоцировать. Он слащаво улыбнулся в ответ, не забыв сощурить глаза с негласным «мы еще увидим, чья собака породистее!» ответом, после чего мы все обменялись салютами и разошлись в противоположные стороны по своим делам.

— Ну, и как тебе этот малый, а? — Дитрих обратился ко мне, как только мы вошли в его кабинет, явно имея в виду Гейдриха.

— Похоже, очень амбициозный молодой человек, — осторожно ответил я.

— Амбициозный — это не то слово. Слишком уж амбициозный. Тяпнет это потом Гиммлера прямо в… — Он фыркнул, не закончив предложения. — Только будет уже поздно. Терпеть не могу эту полудевку!

— Почему полудевку? — я не смог сдержать смешка.

— Он говорит, как девка, выглядит, как девка с короткими волосами, и пялится все время на себя во все отражающие поверхности, как девка. Эгоцентричный, самодовольный гиммлеровский подлиза! Ему самое место у Рэма в штаб-квартире, если хочешь знать мое мнение, а не в управлении СД!

Я ждал разъяснения его последней ремарки относительно лидера СА Эрнста Рэма, соперничавшего с нашим СС, но Дитрих только продолжал перебирать бумаги на столе, толком не зная, что искал.

— Почему у Рэма? — я не выдержал и осторожно спросил, о чем тут же и пожалел после взгляда, что Дитрих бросил в мою сторону.

— Ты что, не знаешь про Рэма? — он изогнул бровь вопросительно, ухмыляясь почему-то.

— Он — лидер СА…

Судя по его насмешливому фырканью, Дитрих имел что-то совсем другое в виду, когда задавал свой вопрос. Едва подавив очередной смешок, он наконец проговорил:

— Может, это и хорошо, что не знаешь. Но вот тебе добрый совет на будущее: если ты когда-нибудь встретишь Рэма на партийном собрании или же где-то еще, и он предложит тебе зайти к нему в кабинет, чтобы обсудить твое повышение «с глазу на глаз» — не ходи.

— Слушаюсь, — ответил я, так ничего и не поняв, но Дитрих уже сменил тему.

Как оказалось позже, у Гейдриха обо мне сложилось немногим лучше впечатление, чем у меня о нем. Тем же вечером так случилось, что мне удалось подслушать его разговор с Гиммлером, когда я курил под окнами штаб-квартиры, густо огороженной кустами и деревьями. Окна в кабинете рейхсфюрера были открыты, и я прекрасно мог слышать каждое слово, совершенно невидимый для них в темноте.

— Я просто не понимаю, почему он так нравится группенфюреру Дитриху. Кальтенбруннер то, Кальтенбруннер се! Он — это все, о чем он со мной говорит, если вообще говорит. Как будто мне дело есть до того, что там его Кальтенбруннер делает!

— Если вам нет дела, что же вы так возмущаетесь? — Я услышал усмешку Гиммлера.

— Я совершенно даже не возмущаюсь! Просто мне не нравится этот австриец, вот и все. Лично я считаю, что группенфюрер Дитрих слишком много надежд в него вкладывает, безо всякой на то причины. Он не произвел на меня никакого впечатления. Да и досье у него абсолютно ни о чём не говорящее. Почему Дитрих так к нему благосклонен, вот что меня удивляет!

— Кальтенбруннер делает сейчас крайне важную работу в Австрии. То, что вам кажется незначительным, на самом деле очень даже важно для будущего обеих стран. И не забывайте, у него намного меньше шансов на повышение в Австрии, чем у вашего брата здесь, в Германии, а вот препятствий на пути куда больше.

— А может он просто не так уж и умен, рейхсфюрер! — надменно бросил Гейдрих. Я немедленно состроил оскорбленное лицо, хоть он и не мог меня видеть, и мысленно пообещал себе добраться до этого самодовольной скотины при первом же случае. — Мое мнение таково, что все его продвижение по службе случилось исключительно благодаря личному отношению к нему группенфюрера Дитриха. Он до сих пор был бы обычным рядовым здесь, в Германии. Он выделяется только на фоне его собратьев-австрийцев. Все они — ничто иное, как кучка недалеких простаков, ни породы, ни ума, ни интеллигентности в них. Кучка безродных дуболомов, полезных только из-за их физической силы. И вообще, группенфюрер Дитрих убедился в чистоте его арийского происхождения? Он слишком уж смуглый, вы меня извините.

— Рейнхард! — Рейхсфюрер расхохотался. — Да чем он вам таким насолил? Вы его только встретили, и вот уже сочинили целую обвинительную речь в адрес бедолаги безо всякой на то веской причины! Конечно, он — чистокровный ариец, его предки жили в том регионе Австрии испокон веков. Он — типичный динарец, вот почему он немного темнее, чем ваш типичный немец. Фюрер тоже из Австрии, и у него черные волосы, как и у меня, баварца. Не всем повезло с такой молочно-белой кожей, как вам, мой дорогой Рейнхард, так что оставьте Кальтенбруннера в покое с вашими подозрениями. И не забывайте, никто, кроме вас, в его чистокровности еще не усомнился; зато вот вашу люди до сих пор проверяют.

Это было уже что-то интересное. Я быстро избавился от сигареты и навострил уши, стараясь не упустить ни слова.

— Вы прекрасно знаете, что это неправда, рейхсфюрер! — Похоже, что Гиммлер задел чьи-то нервы, судя по слегка дрожащему голосу его протеже с едва заметными в нем нотками паники. — Это все мои враги… Это они распускают про меня слухи, чтобы настроить вас против меня! Во мне нет ни капли еврейской крови, я жизнью клянусь!

— Мои люди все еще в этом разбираются, Рейнхард, — Гиммлер спокойно отозвался. — Я верю, что вы верите, что вы — чистокровный ариец. Иногда мы попросту не знаем каких-то вещей, вот и все. Но в этом нет вашей вины, и поверьте, это никак не изменит моего к вам отношения. Не забудьте, любимый телохранитель фюрера Эмиль Морис наполовину еврей, как и генерал Мильх, герой войны, которых фюрер до сих пор называет своими дорогими друзьями и верными товарищами. Верность — вот что главное, Рейнхард, верность.

— Я всегда буду бесконечно верен моему фюреру, вам и рейху, рейхсфюрер!

— Я знаю, мальчик мой. Я знаю.

«Особенно после того, как я найду это затерявшееся свидетельство о рождении», — закончил я за него его мысль, ухмыляясь от уха до уха. За безукоризненным фасадом даже лидеры рейха прятали своих скелетов по шкафам. Я только что нашел скелет в шкафу Гейдриха. Теперь мне можно было спокойно ехать домой.

Нюрнбергская тюрьма, февраль 1946

Я не мог дождаться окончания слушания, чтобы уже спокойно пойти обратно к себе в камеру. Я был ужасно болен и уже тысячу раз проклял свое решение вообще пойти в зал суда. К вечеру мне стало еще хуже, от гриппа или какой-то другой заразы, временно поселившейся в моем организме. Я отказался от ужина, не найдя даже сил подняться с кровати, и только покачал головой на вопрос моего охранника через окошко в двери. Этот чертов слепящий свет еще к тому же никак не выключали, и это вызывало еще большую боль в глазах, напоминающую ту, которую я испытывал после второго мозгового кровотечения. Я натянул одеяло на голову и свернулся в дрожащий клубок, обливаясь потом и трясясь от холода в то же время. Я даже не пошевельнулся, когда военный полицейский окликнул меня после очередной проверки:

— Кальтенбруннер! Голову закрывать нельзя, ты же знаешь правила!

Я был уже в полусознательном состоянии из-за высокой температуры, а потому и не понял, действительно ли он это сказал, и кто это вообще был, и где я был, и почему кто-то настойчиво вытягивал одеяло из моего сжатого кулака, разворачивая меня и трогая мое лицо. Второй голос присоединился чуть позже, и кто-то перевернул меня на спину, засучил мне рукав и вколол в вену иглу. Затем они расстегнули мою рубашку и начали прижимать что-то холодное и круглое к разным точкам на груди, вызывая противные мурашки своими настойчивыми прикосновениями. Мне было больно даже чувствовать одежду на себе, а они продолжали мять мне горло, нажимать под подбородком и за ушами, пока я из последних сил не ударил их по рукам и не отвернулся к стене.

— Оставьте меня все в покое. Я уже умер, — пробормотал я, еле шевеля горящим языком.

— Я вполне уверен, что вы еще очень даже живы, — спокойно отозвался голос. — А теперь повернитесь-ка ко мне и выпейте это лекарство. У вас и так легкие не в лучшем состоянии, и нам уж точно не нужны никакие осложнения от бронхита, не так ли?

После того, как я проигнорировал его просьбу, тюремный доктор, как я впоследствии узнал, аккуратно, но решительно, просунул руку мне под спину, приподнял меня до сидячего положения и прижал что-то сильно пахнущее травами и химией к моим пересохшим губам.

— Открывайте. Ну, откройте же рот. Не заставляйте меня просить вашего охранника вам силой его открыть!

Я тогда хотел только, чтобы они все оставили меня уже в покое, и если прием этой отвратительной травяной смеси заставил бы их исчезнуть, я решил не сопротивляться. Он был прав, тот доктор, чьего лица я так и не смог разглядеть, потому как они наконец-то погасили свет, и единственным его источником была открытая дверь в камеру, когда он сказал, что мне станет намного лучше. По правде говоря, я впервые за долгое время почувствовал себя беззаботно-спокойным, и даже счастливым что ли, после второго укола, что он мне сделал. Морфий. Я улыбнулся, понимая, почему Геринг развил такую к нему зависимость много лет назад, и почему он всегда находился в таком прекрасном настроении. Морфий был самой добротой, самим умиротворением, но только до тех пор, пока эффект его не начал выветриваться, оставляя меня в еще более поганом состоянии, чем раньше. Он снова вколол мне еще одну дозу на следующее утро, но на этот раз намного меньше первой и пристально наблюдал за моей реакцией после того, как проверил остальные жизненные показатели.

— Смешные вы люди, — заметил я, поглаживая мое одеяло, которое вдруг стало невероятно мягким, не испытывая той эйфории, что вчера, но уже и не чувствуя никакой боли. Просто очень приятное онемение во всем теле. Я улыбнулся доктору. — Вы лечите меня от гриппа, чтобы я не дай Бог от него не умер, только чтобы повесить позже.

— Это уж не мне решать. Я просто делаю свою работу. И вас еще даже не вызывали для дачи показаний. Откуда вам знать, каким будет результат вашего слушания?

Я мягко рассмеялся над наивностью его слов.

— Я бывший шеф РСХА и лидер СС, подчинявшийся непосредственно Гиммлеру. Я был главой гестапо. Моя подпись стоит на сотнях приказов о «специальном обращении». Что вы думаете судьи сделают? Наградят меня золотой звездочкой на лоб и отпустят?

— Он всегда такой саркастичный или это морфий? — доктор повернулся к доктору Гилберту, который только вошел ко мне в камеру, чтобы справиться о моем состоянии. Или позлорадствовать, что было гораздо более вероятно.

— Всегда, когда он не играет невинно обвиненную жертву при других. Тогда он так тих и покорен, что слезу может вышибить. Некоторые уже сделали эту ошибку и поддались его чарам. — Психиатр скрестил на груди руки, выразительно на меня посмотрев, явно имея в виду тесную дружбу между мной и агентом Фостером, который посещал меня время от времени к огромному неудовольствию того же Гилберта. — К счастью, мне удалось приложить знание психиатрии, чтобы раскусить его истинный характер. Он хитер, как лис. Он знает, что я это знаю, и потому так сильно меня не любит.

Я никак не отреагировал на провокацию и только улыбнулся, уже закрывая глаза. Они обменялись еще парой комментариев по поводу моего здоровья и наконец оставили меня в покое. Я вздохнул с облегчением, отвернулся к стене и тихо усмехнулся той мысли, что доктор Гилберт не был единственным с таким обо мне мнением. Большинство из моих подчиненных в РСХА скорее всего с ним согласились бы, и чем больше они меня ненавидели за все те унижения и сарказм, что я на них регулярно щедро выливал, тем более саркастичным и ненавистным я становился, как если бы питая монстра, что они сами сотворили.

Берлин встретил меня, австрийца, которого никто не ожидал увидеть назначенным на этот пост, с недоверием и предубеждением, а меня слишком мало волновало их мнение, чтобы я попытался хоть как-то его изменить. Думаю, тот факт, что я немедленно окружил себя одними австрийцами, которых я тут же назначил на ключевые позиции, также не добавило мне популярности в глазах берлинцев. Из всего личного состава РСХА только один человек, по абсолютно необъяснимой для меня причине, принял мою сторону. СС-хелферин Аннализа Фридманн.

Я вспомнил, как сидел за столом в моем кабинете в начале 1943, поздно вечером, с пустой бутылкой бренди передо мной и с кофейной чашкой, наполненной окурками, потому как пепельница была уже давно переполнена, и прижимал дуло пистолета к виску. Я был уверен, что той ночью все закончится, раз и навсегда. Моя жизнь была полнейшим, безнадежным и бесцельным бардаком. Я чувствовал себя как в клетке в этом холодном и таком чужом городе, где я ненавидел всех и каждого вокруг, а себя и подавно. Но что было хуже всего, так это то, что я только что потерял единственного человека, который все еще заботился обо мне и бескорыстно любил меня, пусть я и не понимал за что.

Когда пару дней назад рейхсфюрер Гиммлер позвонил мне домой в Линц с соболезнованиями о смерти моей матери и спросил, не нужно ли дать мне увольнительную на какое-то время, я собрался с силами, вежливо отказался, сославшись на то, что долг перед страной для меня был превыше всего, и пообещал вернуться сразу после похорон. Единственное, о чем я его попросил, было не говорить никому ничего в офисе. Я уже привык к их ненависти, но я не знал, смогу ли я справиться с их жалостью.

Гиммлер сдержал свое слово, и когда я вернулся на следующий день в РСХА, я с облегчением заметил, что все сновали вокруг в их обычном рабочем режиме. Только вечером, когда настало время идти домой, это наконец накрыло меня. Я возвращался в пустой дом, к своей пустой жизни, и некому было даже больше позвонить, когда все, что мне нужно было, так это услышать простые слова ободрения: «Все будет хорошо в конце концов, Эрни. Ты со всем этим справишься, я точно знаю. Я люблю тебя…»

«Я люблю тебя». Столько женщин говорили мне эти слова, и они не вызывали абсолютно никакого отклика во мне, только разочарование и раздражение бездомного бродяги, который бросается в темноте на блеск золотой монеты, только чтобы увидеть на её месте простой кусок стекляшки. Единственная женщина, от которой я так хотел услышать эти слова, которая могла спасти меня и дать мне хоть какую-то надежду, никогда их не скажет. Она скорее всего уже ушла домой, к своему чудесному мужу, о котором все в РСХА так лестно отзывались, и которого даже я не сумел возненавидеть, как сильно не пытался. Конечно, она любила его, такого интеллигентного, умного и почтительного; наверняка он-то в отличие от меня не напивался до беспамятства с завидной регулярностью и не просыпаться в постели женщин, имя которых даже не помнил.

Нет, Генрих Фридманн был образцовым подчинённым; всегда готовый в срок с очередным докладом, всегда имеющий ответ на любой вопрос, всегда беспрекословно следовавший всем указаниям, но и не боявшийся высказать свои мысли, если считал, что его путь решения проблемы был лучше. Обычно, я таким вот умникам отвечал что-то вроде «плевал я на твое мнение, будешь делать все, как я скажу», но никогда почему-то не мог ему такого сказать. Я и обругать-то его толком не мог, как я частенько делал с моим любимым Шелленбергом. Фридманн был настолько джентльменом, с каждым волоском на своем месте, с всегда идеально выглаженной формой, всегда тщательно выбритый — в отличие от меня, особенно когда я просыпался не в своей постели с больной с похмелья головой, и шел прямиком на работу весь лохматый, с темной щетиной, и еще более от этого злой — что я не мог унизить его до своего уровня бранными словами. Да, конечно она любила его. Разве могла она полюбить меня? Что я вообще думал, когда мечтал, что она наконец сдастся мне? Нет, она была слишком правильной, слишком хорошо воспитанной, чтобы становиться чьей-то обыкновенной любовницей. Они так идеально подходили друг другу, муж и жена, что на них смотреть противно было. Нет, она никогда меня не полюбит, никогда…

С этими мыслями я осмотрел пистолет, что держал в руке, снял с предохранителя и прижал дуло к виску. Не помню, как долго я вот так просидел с закрытыми глазами, перебирая в памяти каждую незначительную деталь моей жалкой жизни и плача от горького разочарования во всем, от жалости к себе и облегчения, что все это скоро закончится. Я сделал глубокий вдох и начал медленно надавливать на курок.

— Герр группенфюрер?

Вздрогнув при звуке голоса за дверью, который я никак не ожидал услышать, я быстро спрятал пистолет у себя на коленях и вытер лицо рукавом рубашки, как раз за секунду до того, как она открыла дверь.

— Вас что, стучать не учили?! — Буркнул я, пряча глаза в совершенно бесполезных бумагах, которые я притворился, что перебираю.

— Простите, я не думала, что вы еще работаете.

Краем глаза я увидел её, Аннализу Фридманн, стоящую в дверях и разглядывающую меня глазами взрослого, который только что поймал ребенка за чем-то постыдным и не знал теперь, что делать: наказать его или всё же пожалеть.

— Почему вы до сих пор на работе? Почему домой не поехали? Я же распустил всех в пять, — сказал я, частично чтобы заполнить паузу, а частично потому, что мне действительно было любопытно, почему она и вправду осталась в офисе. Не из-за меня же?

— Я ждала телеграмму касательно ситуации с Варшавским гетто, — ответила она.

Я наконец забросил свои попытки притворяться, что работаю и посмотрел на нее.

— Я же вам сказал, что это может подождать до утра, перед тем как отпустил вас.

— А я забыла, — бесстыдно соврала она, глядя мне прямо в глаза с тенью едва заметной улыбки на лице.

— Ну так что, получили вы её? — спросил я в надежде на положительный ответ и то, что она наконец оставит меня в покое и пойдет уже домой к своему распрекрасному мужу.

— Нет.

— Вы что, всю ночь здесь собираетесь сидеть в ожидании? — Я выгнул бровь, стараясь звучать как можно саркастичнее.

— А вы?

Я чуть не расхохотался над её наглостью. Никакой другой подчиненный, мужчина-подчиненный, и даже некоторые вышестоящие рангом не позволяли себе разговаривать со мной с такой естественной уверенностью в себе, с какой говорила со мной эта девчонка. Она выглядела так официально в своей темной униформе, застёгнутой до самой шеи, со светлыми волосами, стянутыми в густой пучок над шеей, с её проницательными глазами, смотрящими на меня так настойчиво, что я отвернулся, боясь что она прочтет мои самые сокровенные мысли, заглянет в саму душу и увидит там все, что я так пытался скрыть ото всех вокруг, и даже от себя. Я осторожно отодвинул ящик стола и переложил туда пистолет. Последнее, что мне было нужно, так это чтобы она увидела его и начала задавать вопросы, а я знаю, что стала бы, как будто это её хоть как-то касалось. Да с какой стати ей вообще было до меня дело?

— Идите домой, фрау Фридманн, вы мне больше сегодня не нужны.

Она не пошевелилась. Я снова бросил на нее строгий взгляд, надеясь, что это произведет на нее большее впечатление, как это всегда происходило с остальными моими подчиненными.

— Хоть я и должна признать, что я нахожу ваш талант отталкивать от себя людей достойным определенного восхищения, герр группенфюрер, но от меня вы так просто не избавитесь. — С этими словами она направилась к моему столу своим легким, но в то же время решительным шагом и без дальнейших церемоний взяла мой китель со спинки стула. — Одевайтесь, я отвезу вас домой.

— Я не поеду домой, у меня еще работы полно, — запротестовал я, но она и слушать не стала.

— Во-первых, вы не в состоянии делать никакую работу, герр группенфюрер. А во-вторых, вас завтра рейхсфюрер ждет с докладом в девять, и даже не думайте, что я вас вот в таком виде к нему пущу. Это позор и для вас, — продолжала она свою поучительную речь, бесцеремонно взяв мою руку и засовывая её в рукав после того, как я не предпринял никаких попыток самостоятельно надеть китель. — И для меня, как вашего личного помощника. А я не хочу, чтобы рейхсфюрер снова мне высказывал за ваш неподобающий внешний вид.

— Мой внешний вид вас не касается, — упрямо проворчал я, выдернул китель у нее из рук и надел его. Про то, чтобы забрать пистолет из ящика теперь можно было забыть, и хоть у меня и был еще один дома, она уже испортила мое суицидальное настроение. — Почему вам все время нужно…

«Совать нос не в свое дело?» Хотел сказать я и не смог, потому как это прозвучало бы слишком грубо даже для меня. Но она тем не менее всё равно все поняла без слов и улыбнулась мне без единого намека на упрек.

— Потому что мне есть до вас дело, как вам такая причина?

— Вас муж уже должно быть дома заждался, — я попробовал привести свой последний аргумент.

Аннализа только махнула головой в сторону двери.

— Я вам сейчас куда больше нужна, чем ему. Идёмте.

Я последовал за ней в гараж, где она без труда нашла мою машину на её обычном месте и открыла для меня пассажирскую дверь. Я был слишком уставшим и пьяным, чтобы настаивать на том, чтобы самому вести, в потому молча забрался внутрь и отвернулся к окну.

Аннализа завела машину и, после того как мы ехали какое-то время в тишине, спросила негромко:

— С вами все в порядке, герр группенфюрер?

Я чуть не подавился слезами от искреннего участия, переполнявшего её голос. Я отвернулся еще дальше от нее и быстро стиснул глаза рукой.

— Все отлично. Просто пьяный и усталый.

Я почувствовал на себе её ищущий взгляд, как только мы остановились на светофоре.

— Хотите поговорить со мной, герр группенфюрер?

— Нет! — рявкнул я, надеясь, что ничем не прикрытая грубость заставит её наконец замолчать и оставить меня наедине с моими страданиями, которые я хотел испытать в одиночку, потому что я не нуждался ни в чьей жалости и не заслуживал ничьей любви.

Она помолчала какое-то время, а затем произнесла, немного обиженно:

— Вы знаете, что меня больше всего задевает, герр группенфюрер? Что это не вы, это совсем не похоже на настоящего вас, и из всех людей я единственная, кто это видит и пытается вам помочь, но вы каждый раз отказываетесь от моей помощи. Почему вы так усердно стараетесь показаться хуже, чем вы есть на самом деле? Почему хотите, чтобы все вас ненавидели? Почему хотите, чтобы я вас ненавидела?

«Потому что я так безумно боюсь, что ты меня оттолкнешь», я едва не прошептал ей в ответ, но вместо этого только сжал до боли челюсть, чтобы измученные слова не сорвались с губ в момент слабости.

— Я пришла к вам в самый трудный момент моей жизни, после того, как похоронила брата и ребенка, — мягко продолжила она. — Я именно вам доверилась из всех людей. Я саму жизнь свою отдала на вашу милость, когда попросила вас помочь мне с Гейдрихом. Я не побоялась вам все рассказать. Так почему же вы так боитесь мне довериться?

— Простите. — Это было все, что я сумел из себя выдавить, не разрыдавшись при этом в голос. — Прошу вас, давайте не будем больше…

Аннализа понимающе кивнула, словно чувствуя мое крайне ранимое состояние, а затем накрыла своей маленькой теплой рукой мою и крепко её сжала. Я зарылся головой между воротом кителя и окном и закрылся другой рукой, пряча от нее свое мокрое лицо. Она тактично притворилась, что ничего не заметила и продолжила смотреть прямо перед собой, держа мою руку в своей всю дорогу до дома, убирая её только чтобы переключить передачи на светофорах.

Я собрал все свои силы, чтобы выглядеть более или менее нормально, когда она открыла дверь моим ключом и включила неяркий свет в прихожей. Я надеялся, что хоть тогда она уйдет, но Аннализа проследовала за мной до самой спальни не произнеся ни слова, сняла с меня китель, усадила меня на кровать и даже стащила с меня сапоги, несмотря на все мои протесты.

— Я поставлю вам будильник на семь, чтобы у вас было время принять душ, позавтракать и просмотреть ваш доклад рейхсфюреру, — сказала она, заводя будильник с привычной мне уже решительностью и поставив его на прикроватный столик. — Ложитесь и отдохните как следует, герр группенфюрер. Я напишу записку вашей горничной, чтобы разбудила вас, если проспите. Я оставляю вам стакан воды, если захотите попить ночью. Я запру дверь вашим ключом и отдам вам его завтра в офисе. Ваша горничная откроет дверь своим ключом. Мне придется взять вашу машину, чтобы доехать домой, но я пришлю её завтра утром к восьми с водителем Генриха. Постарайтесь поспать, ладно? И звоните, если вам что-то потребуется. Что угодно, даже просто поговорить, и не волнуйтесь о времени.

Она улыбнулась, протянула руку и нежно отвела мне волосы ото лба. Я поймал её ладонь и прижался к ней губами, со всей любовью и благодарностью, что я испытывал к ней в ту минуту.

— Почему вы так добры ко мне, фрау Фридманн?

— Потому что вы были добры ко мне, когда я пришла к вам за помощью. А еще потому, что я знаю, что под всеми этими слоями холодности и сарказма, вы скрываете самое доброе, любящее сердце. Только вот вы даже самому себе не хотите в этом признаться.

— У меня нет сердца, фрау Фридманн.

— Ну конечно же, есть.

— Нет. — Я покачал головой и ухмыльнулся, возвращаясь к прежнему шутливому тону, пряча последние следы слабости, какой ей довелось быть свидетелем. — И если вы кому-то скажете, что оно у меня есть, я буду все отрицать.

Глава 12

Мюнхен, октябрь 1933

— Я буду все отрицать, если меня поймают, рейхсфюрер.

Гиммлер снял свои знаменитые круглые очки, которые и служили причиной его прозвищу — Сова, и стал неспешно протирать их носовым платком. Я заметил, что его инициалы и символ СС были вышиты на его уголке. Это был второй раз, когда он вызвал меня в свою штаб-квартиру и поручил мне крайне важное задание, которое я понятия не имел, как выполнить. «Достаточно рассуждать впустую об Аншлюсе Австрии, — сказал он мне, — пора наконец начать над ним работать. И вы, штурмхауптфюрер Кальтенбруннер, сделаете это возможным. Ваши товарищи по партии и СС, я, и даже сам фюрер рассчитывают на вас». Я едва сдержался, чтобы ничем не выдать своего волнения при этих словах и проницательном взгляде гиммлеровских глаз. Он с таким же успехом мог попросить меня достать ему луну с неба к следующему воскресенью, и я скорее всего и вполовину не был бы так озадачен этим поручением, как сейчас.

«Фюрер рассчитывает на меня, совсем замечательно, — лихорадочно думал я. — Как хорошо было, когда никто и имени моего не знал в Берлине. Как хорошо было, когда я был обычным начинающим адвокатом в Линце, с обычной работой, новенькой машиной, уютной квартирой, и с парой подружек, чтобы составить мне компанию по вечерам. Ну зачем Дитрих вообще заметил меня на том ралли? И зачем я так старательно выполнял все его поручения, что даже сам Гиммлер отметил мои успехи и поручил мне вот это теперь? И зачем ему надо было упоминать мое имя фюреру? И что, если у меня ничего не выйдет? Тогда что?»

Гиммлер наконец перестал мучить меня своим молчанием, прерываемым только едва слышным скрипом платка по стеклу его очков. Он снова надел их и вдруг неожиданно улыбнулся из-под своих темных усов.

— Не нужно так пугаться, штурмхауптфюрер. Вы прекрасно со всем справитесь. Я бы вам этого не поручил, если бы не был уверен в вашем грядущем успехе.

— Благодарю вас, рейхсфюрер.

Он уже собирался было отпустить меня, когда вдруг, как будто вспомнив что-то важное, махнул мне обратно к креслу напротив него.

— И вот еще что, прежде чем вы уйдете, штурмхауптфюрер. Сколько вам лет?

— Тридцать, рейхсфюрер.

Улыбка Гиммлера стала еще шире.

— Вы же знаете неофициальное правило касательно всего личного офицерского состава СС, не так ли, штурмхауптфюрер Кальтенбруннер?

Я нахмурился, наспех перебирая в уме все официальные и неофициальные сводки и правила СС, но так ничего и не нашел, что могло бы иметь хоть какое-то отношение к моему возрасту.

— Ежегодное медицинское обследование? — я все-таки озвучил хоть что-то приблизительно подходящее.

Гиммлер откинулся в кресле и громко расхохотался.

— Даю вам поощрение за попытку, штурмхауптфюрер! Но нет, я имел в виду ваше семейное положение. Всему офицерскому составу СС настоятельно рекомендовано обзавестись супругой до тридцати, если вы помните, что означает, что вы уже запаздываете. Когда я увижу ваши документы? — Закончил он уже с серьезным лицом, давая понять, что это была не шутка.

— А что если у меня пока нет подходящей кандидатки на роль моей будущей жены, рейхсфюрер? — осторожно спросил я в надежде, что он опустит тему.

— Не говорите глупостей! Я знаю по крайней мере о ваших нескольких весьма подходящих, как вы это называете, кандидатках на эту роль, штурмхауптфюрер. Все, что от вас требуется, это выбрать одну и прислать мне её документы.

Я заерзал в кресле, понимая, что ситуация выходит из-под контроля куда быстрее, чем я когда-либо мог себе представить в моем худшем кошмаре. Я уже почти хотел, чтобы он вернулся к обсуждению Аншлюса и желаний фюрера.

— Я только хотел сказать, что… Что, если я еще не встретил ту единственную, с которой я хотел бы провести всю жизнь? — попытался объяснить я с почти уже умоляющей улыбкой. Безусловно, он мог контролировать мою военную карьеру, но вот так совать свой нос в мои совершенно личные дела?

— А что будет, если вы никогда её не встретите, что тогда? — Гиммлер ответил вопросом на вопрос с легкой улыбкой, хотя глаза его остались по-прежнему серьезными. — Тогда мне что делать прикажете? Я ответственен перед Родиной и фюрером за будущее поколение немецкого народа, только вот откуда мне взять этот народ, если мои офицеры отказываются жениться и обзаводиться потомством? Вы, командующий состав СС, те самые люди, которые могут принести самое чистокровное потомство, совместно с одобренной отделом по расовой чистоте матерью, естественно; потомство, которое будет выращено как должно будущим лидерам рейха и которое поведет за собой народ, когда нас не станет. Вы понимаете, что речь идет не о ваших корыстных желаниях, но о долге перед Родиной, Эрнст?

Я отвел глаза в ответ на фамильярность, которую, как я уже знал, он любил использовать, чтобы еще больше надавить на очередного неподатливого подчиненного. Это была одна из его привычек еще со времен, когда он был директором школы, и хотел втолковать что-то нерадивому ученику, создавая иллюзию равенства между совершенно неравными людьми, и таким вот изощренным способом делая отказ невозможным.

— Так вы хотите, чтобы я женился на ком-то, к кому у меня нет никакой привязанности, только чтобы… разводить детей? — Я невольно прикусил язык, только сейчас услышав, как мерзко это прозвучало, и глянул исподлобья на Гиммлера, ища первые признаки приближающегося шторма у него на лице. К моему огромному удивлению, он остался совершенно спокойным.

— Не обижайтесь, Эрнст, но вы говорите, как какая-нибудь героиня женских романов, которая заламывает себе руки, умоляя родителей не выдавать её замуж против её воли. Не то, чтобы я такое читал, но моя жена имеет привычку только о них за ужином и болтать. — Гиммлер усмехнулся и продолжил более серьезным тоном. — Все, чего я прошу, так это чтобы вы нашли себе подходящую жену, и только. После того, как вы это сделаете, заводите себе сколько угодно любовниц, с которыми захотите провести всю жизнь, на стороне — этого рейх не запрещает. Напротив даже, чем больше детей вы заведете с любой подходящей матерью, жена она вам или нет, главное, что арийка и физически здоровая, тем лучше для нас. Понимаете, что я пытаюсь сказать?

— Так точно, рейхсфюрер. — Я кивнул, вздыхая.

— Вот и чудесно. Так какую из ваших многочисленных подружек я найду наиболее подходящей?

Я к этому времени уже понял, что все мои протесты не возымеют никакого эффекта, а потому только послушно опустил голову, в очередной раз беспрекословно подчиняясь приказам рейхсфюрера.

— Лизель, я полагаю. Элизабет. Она преданный член партии. Блондинка с голубыми глазами. Ей двадцать пять лет. Никаких наследственных заболеваний в семье, насколько я знаю. Она раньше была членом Лиги немецких девушек. Думаю, её бывшее начальство даст ей хорошие рекомендации.

Я наконец поднял глаза на улыбающегося Гиммлера.

— Ну вот видите? А говорили, нет подходящей кандидатки, — шутливо упрекнул меня он. Я едва сдержался, чтобы снова тяжко не вздохнуть. — Пришлите мне все её документы: свидетельство о рождении, свидетельства о рождении её родителей, её арийский сертификат — ну, вы знаете весь список. Я хочу, чтобы вы женились, самое позднее, в начале следующего года. Можете идти. Мои приказы для ваших австрийских коллег я вам уже отдал. Удачи, Эрнст!

— Слушаюсь, рейхсфюрер.

Я встал, отсалютовал ему и покинул штаб-квартиру Гиммлера, все еще не понимая, как я вообще оказался вовлеченным во все это с этими людьми, которые, похоже, контролировали теперь каждый мой вздох.

Я позвонил Лизель, как только вернулся в Линц, и попросил её встретиться со мной в кафе, где мы иногда останавливались на ланч. Пока я её ждал, я вертел маленькую коробочку в кармане, уставившись не мигая в свой горький кофе, который уже почти совсем остыл. Я подозвал официантку, попросил её принести мне стопку коньяка и достал свой портсигар. Мое сердце замирало каждый раз, как дверь в кафе открывалась для очередного клиента, и я уже начал ругать себя за то, что я вздыхал с облегчением каждый раз, как это оказывалась не она. Лизель опаздывала на пятнадцать минут и, зная её пунктуальность, я невольно начал надеяться, что она и вовсе не придет, скорее всего думая, что я собирался с ней порвать.

Только я залпом выпил стопку янтарного ликера, как она вбежала внутрь, стряхивая капли с завитых волос. «Дождь пошел», отрешённо заметил я, чуть не обжигая губы остатком сигареты, и изобразил вымученную улыбку. Лизель увидела меня, быстро пересекла зал и заняла стул напротив.

— Прости, что опоздала, — сразу же извинилась она, выпутываясь из пальто и бросая его на спинку кресла. Надо бы мне было его у нее взять, но я почему-то напрочь лишился дара двигаться или даже говорить. — Начальник задержал меня в офисе. Никак не хотел отпускать, пока не допечатаю все его документы.

Она смотрела на меня выжидательно, не зная, то ли улыбнуться мне, то ли готовиться к разрыву.

— Может, хочешь кофе? — спросил я, надеясь выиграть время. Зачем, хотя? Мои пальцы коснулись коробочки в кармане — напоминания и неизбежном приказе Гиммлера, которое навсегда связало бы меня, как только я вынул её на свет. Я быстро выдернул руку из кармана, чтобы зажечь новую сигарету.

— Кофе звучит неплохо, — тихо ответила Лизель и улыбнулась официантке вместо меня. Она вообще старалась не смотреть мне в глаза; точно думала, что это был конец нашим отношениям, если таковые вообще можно было так назвать.

— Эрнст? Ты хотел о чем-то поговорить? — Она собралась-таки с силами и спросила меня.

Я кивнул и начал крутить сигарету в руке, пытаясь подыскать хоть какие-нибудь слова, которые мой упрямый рот наотрез отказывался произносить.

— Ну? О чем же? — Лизель склонила голову на сторону, стараясь поймать мой взгляд. Я уже заметил слезы, стоящие в её глазах, и что улыбка её была настолько замерзшей и печальной, что я не мог не жалеть её, да и себя тоже, а еще злиться, жутко злиться на Гиммлера и опять-таки на себя. Я затушил окурок в пепельнице, сунул руку в карман и поставил маленькую синюю коробочку перед девушкой.

— Выйдешь за меня, Лизель?

Она смотрела на коробочку, не смея коснуться её, а затем подняла на меня глаза, как будто задавая немой вопрос: «Это что, какая-то злая шутка?»

— Лизель? — устало спросил я.

— Ты это серьезно? — Она наконец взяла бархатную коробочку дрожащими пальцами и медленно открыла её. Это было самое простое золотое кольцо, которое я купил у одного еврея в Мюнхене, но лицо её засветилось счастьем так, как будто она увидела самый прекрасный бриллиант в мире. — Ох, Эрнст! Ты и вправду серьезно? Да, да, ну конечно я за тебя выйду!

Лизель вскочила со своего стула и бросилась обнимать меня, покрывая мое лицо поцелуями и счастливыми слезами.

— Я никогда не думала, что ты меня спросишь… Ох, как же я люблю тебя! Как же я счастлива!

Нюрнбергская тюрьма, март 1946

Как же я любил её, как безмерно, искренне и всем сердцем. Мне иногда было трудно дышать от силы этого чувства; оно душило меня иногда сильнее, чем любая верёвка когда-либо смогла бы, моя любовь к моей Аннализе — моему спасению и проклятию в лице ангельского создания с ведьминскими глазами. Лёжа здесь, на моей тюремной кровати, я часто закрывал глаза и представлял, что она была рядом, и тогда я почти чувствовал её стройное тело рядом с моим, её мягкие губы нашептывают свои заклятия мне на ухо, и острые ногти путаются у меня в волосах, процарапывая свой путь к самому моему разуму, какой я давно из-за неё потерял. Что она такого сделала со мной, что я был так безумно одержим ею?

Ничего. Она вообще никогда ничего не делала. Сидела и печатала себе очередной приказ в приемной и совершенно игнорировала меня, пока я сидел за столом и смотрел не отрываясь на идеально четкую линию между её сведёнными в концентрации бровями, и даже не подозревала, каким сладостным страданием это было для меня, просто вот так ею любоваться через открытую дверь. Не удивительно, что ей так ловко удалось провести всех вокруг касательно её происхождения; Аннализа была настолько типичной пруссачкой в её горделивой холодности, с которой она бросала на меня недовольный взгляд в ответ на двусмысленную шутку, а затем отворачивала свою высокомерную белокурую головку и удалялась с видом оскорбленной особы королевских кровей.

Но были и дни, когда она стояла за моей спиной и изучала со мной какие-то документы, затем клала руку на спинку моего стула и случайно касалась рукавом моей спины. Меня это всегда безумно выводило из себя, понимание того, что она делала все это не нарочно, с той чрезмерной женственной игривостью, свойственной другим, слишком уж нарочитой и искусственной для того, чтобы она что-то подобное сделала. Аннализа не нуждалась во всей этой искусственности, она была настолько желанна для меня именно потому, что была так недосягаема, холодна и безразлична; но затем она подбирала в задумчивости ручку с моего стола, безо всякого скрытого мотива прикусывала её конец, хмурясь, обдумывая что-то, что я только что ей сказал, и так же спокойно напоминала, что та дата не пойдёт, потому как у меня уже была назначена встреча на этот день… А я уже не понимал её слов, прятался среди бумаг и расписаний от её руки, все ещё на спинке стула, и жмурился от сладких мурашек, пробегающих вдоль позвоночника от этой чертовой ручки, с которой она играла, и думал, что если она приблизится ещё хоть на миллиметр, я сгребу её в охапку и съем живьём. А она, спокойная и ничего не подозревающая, помечала что-то в моем ежедневнике, клала ручку на место, заглядывала мне в глаза и спрашивала, не нужно ли мне было чего-нибудь ещё.

Нужно, ещё как нужно, мне нужно было все, что она только могла мне дать, все те сокровища, что она прятала под своей строгой униформой. Когда я достаточно напивался, чтобы набраться наконец храбрости приблизиться к ней, одной и беззащитной за её рабочим столом поздно вечером, протягивал руку, все ещё едва дыша и осторожно, и проводил пальцами по нежной коже на шее, едва видимой между высоким воротом и её густым пучком, она мгновенно отстранялась от неожиданного прикосновения, уже зная, чего от меня ждать, вот только было уже поздно.

На меня это всегда производило обратный эффект, и я уже настаивал на том, чтобы гладить её, как не приручённую ещё кошку, и уже почти хватал её за шиворот и гладил её волосы, пока она не находила таки способ выкрутиться из моих объятий и, загнанная в угол там, где мне случалось её поймать, начинала шипеть на меня своим прусским произношением, ещё более холодным из-за ее северного акцента:

— Lass mich in Ruhe! Schwein! Hurensohn!

Откуда ей было знать, что в моем отравленном алкоголем сознании её шипение превращалось в соблазнительный шёпот, и я только прижимал её ещё сильнее к стене, чтобы уж точно не вырвалась, и изучал каждый сантиметр её гибкого тела, все ещё скрытого слоями шерстяной униформы, и жадно вдыхал аромат её кожи на нежной шее, там, где тонкая голубая вена испуганно билась под моими губами.

Она затем совсем замирала; она всегда так делала, как только понимала, что я был слишком пьян, чтобы меня можно было остановить шипением, царапанием и возмущёнными взглядами. Она просто превращалась в труп у меня в руках, опускала руки, которыми упиралась мне в плечи ещё секунду назад и прекращала всякое сопротивление. Я все ещё пытался расшевелить её почти безжизненное тело, поворачивал её лицо к себе и целовал её в губы, нежно на этот раз, едва касаясь её плотно сомкнутого рта своим. Я открывал глаза наконец и только тогда замечал в ужасе, что она стояла все это время с зажмуренными глазами и задержав дыхание, как если бы одно моё присутствие так близко к ней оскорбляло её чувства. И как права она была! Я действительно был свиньей и выродком, и всем остальным, чем она меня называла, и по праву. Как смел я сделать такое с женщиной, которая была для меня дороже всего на свете? Я бы на части разорвал собственноручно любого мужчину, что осмелился бы оскорбить её хоть одним прикосновением, а сам сделал с ней такое, чему прощения быть никогда не могло.

Я всегда отпускал её при виде того холодного отрешения, которое она всегда изображала на своём красивом лице, все ещё высоко держа свою горделивую голову, как древнее жертвоприношение, отдающееся на волю похотливого божества, обречённая, но совершенно безразличная к своё судьбе. Она так и сказала мне однажды: «Делайте уже, что хотите, и покончим с этим. Только не целуйте меня». Я замотал головой в ужасе, пробормотал какою-то жалкую отговорку и поспешил убраться от неё подальше.

Я не мог в это поверить, когда она сама пришла ко мне впервые, подстерегла меня в пустом коридоре рядом с моим кабинетом, пораздумывала над чем-то всего секунду, а затем решительно обняла за шею и прижалась губами к моим. Я отстранился от неё и спросил, что она такое делала. Слишком уж это было подозрительно, слишком не похоже на неё, её настойчивые руки, уже расстегивающие мой китель и странный расчётливей взгляд в её глазах, когда она снова на меня их подняла. Она заметила это конечно же, сомнение промелькнувшее на моем лице, но только усмехнулась уголком красных губ и стянула платье с плеч, с безразличием человека, кому было уже нечего терять. Та ночь была концом всего для меня. Концом и началом моего счастья.

Линц, ноябрь 1933

— Ну и? Ты счастлив?

Я бросил косой взгляд на моего отца, стоявшего у моего стола в адвокатской конторе, где мы вместе работали, пока я не наберусь достаточно опыта, чтобы сдать экзамен на право заниматься адвокатской практикой самостоятельно и открою свой собственный офис.

— Конечно, я счастлив. Я же женюсь.

— Мм. И как давно вы знакомы?

— Достаточно давно. Два с половиной года.

— Странно только, что за все это время мы, твои родители, видели её всего дважды. И второй раз после того, как ты объявил о вашей помолвке.

— Я не понимаю, к чему ты клонишь. — Осознав, что допроса было не избежать, я отложил ручку в сторону и повернулся к отцу, скрестив руки на груди.

— Ни к чему. Просто пытаюсь понять, с чего ты вдруг решил на ней жениться. — Он облокотился на стеллаж с файлами, также сложив на груди руки. — Она что, беременная?

— Нет, не беременная! — огрызнулся я и снова подобрал ручку, пытаясь сконцентрироваться на бумагах, над которым я работал.

— С чего тогда вдруг такая спешка?

— Ни с чего. Оставь меня в покое, пожалуйста.

Отец помолчал какое-то время и затем снова спросил:

— Это имеет какое-то отношение к твоей драгоценной партии или СС?

— С чего ты решил? — пробормотал я, быстро пряча глаза.

Он заметил конечно же, но ничего не сказал.

— Рейхсфюрер Гиммлер приказал мне жениться, — наконец признался я, просто чтобы он отстал. — Всему офицерскому составу СС настоятельно рекомендовано жениться до тридцати. Доволен?

Отец фыркнул.

— Дай только спрошу вот что, сынок. Если твой рейхсфюрер прикажет тебе прыгнуть с моста завтра утром, ты и это сделаешь?

— Он — мой командующий, и это армия. Мне пришлось согласиться, — попытался оправдаться я, игнорируя его предыдущий вопрос.

— Ну естественно. Намного же проще слепо следовать приказам, чем думать собственной головой, не так ли? Как удобно, переложить ответственность на кого-то другого, а, Эрнст? Сегодня тебе приказывают жениться, а завтра дадут автомат в руки и прикажут начать людей расстреливать, как тебе такое? Кучка психопатов!

— Отец! — Я вскочил с кресла в возмущении и швырнул ручку в противоположную стену. — Не смей такое говорить!

Он наклонился угрожающе над моим столом, с кулаками, уперевшимися в его поверхность и почти касаясь носом моего.

— Это ты не смей указывать мне, что говорить, а что нет в моей собственной конторе! — процедил он. — Я все ещё твой отец, и у меня как никак власти над тобой уж побольше, чем у этих твоих хвалёных лидеров!

— Нет у тебя больше никакой власти! Я им поклялся в верности, до самой смерти…

Он ударил меня по лицу тыльной стороной ладони впервые Бог знает за сколько лет.

— До смерти?! Ты, жалкий идиот!!! Только послушай себя! Ты смеешь их ставить превыше родной крови?! Превыше своей семьи?! Они же используют вас всех, бестолочей, а вы готовы следовать за ними «до самой смерти!» — Он выплюнул последние слова с неприкрытой ненавистью. — И я вот что тебе скажу: так оно и выйдет! Вот увидишь, в один прекрасный день, когда будешь стоять на эшафоте!!! Но знаешь что, Эрнст, будет уже поздно! Я Бога молю, Бога, в которого я не верю толком, чтобы я не дожил до того страшного дня! Я Бога молю, чтобы твоя бедная мать не увидела того дня, потому как это наверняка убьёт её! У тебя могло хоть немного совести найтись, чтобы хоть её пожалеть, но нет, нет у тебя больше совести, не так ли? Или тебе уже так мозги промыли, что тебе больше и дела нет до своей семьи? Ах да, я забыл. У тебя же теперь новая семья. У тебя теперь есть новые «братья». Твоя Родина и твой фюрер. Как же я надеюсь, что кто-нибудь ему все-таки вышибет мозги, пока этот психопат не привёл всю страну к краху, а он приведёт, помяни моё слово! Подумать только, как он извратил само понятие национал-социализма, что даже старые национал-социалисты, как я и мои товарищи, стыдятся быть хоть как-то ассоциируемыми с его новыми идеями! Но не вы, новое поколение, нет! Вы боготворите его, потому как всё повидали на своём веку и знаете лучше нас, не так ли? Вы прошли через всю войну и знаете, о чем говорите, да? Знаешь что, Эрнст, он вас всех в такую войну втянет, что вы и вправду не выберетесь оттуда живыми, запомни хорошенько мои слова, все вы сгинете. Смилуйся, Боже, над вашими заблудшими душами.

Настолько несвойственные ему религиозные слова, что он пробормотал прежде чем выйти из комнаты, прозвучали ещё более страшно из-за этого. Я потёр горящую щеку о плечо и опустился обратно на стул. Жаль только, что он не понимал, что невозможно мне было уже из всего этого выбраться.

Нюрнберг, март 1946

— Отсюда невозможно выбраться, так что прекратите изучать стены.

Я повернулся на голос за моей спиной. Похоже было, что доктор Гилберт решил сопровождать нас и во время прогулок тоже, как будто видеть его лицо в тюрьме и зале суда было недостаточно.

— Я то же самое сказал вашему другу, Скорцени, как только ему оформили его бумаги, — добавил он с лёгким раздражением при отсутствии с моей стороны моих обычных саркастических ремарок.

— Отто поймали? — Я нахмурился. Мой лучший друг не зря был назван самым опасным диверсантом во всем бывшем рейхе. Его невозможно было поймать, если только…

— Конечно, поймали. Знаете, в чем ваша проблема? Вы, нацисты, слишком много о себе возомнили. Вы привыкли думать, что вы какие-то сверхлюди, неуловимые для нас, «простых смертных», — фыркнул он с издевкой. — Не так уж вы, оказывается, и неуловимы. Даже ваш хваленый глава диверсионного отряда. Взяли мы его.

Я поймал себя на мысли, что уже в открытую улыбался, и отвернулся от Гилберта, чтобы тот не заметил.

— Чему это вы так радуетесь? — спросил психиатр, ещё больше раздражённый моей реакцией, совсем не такой, какую он ожидал увидеть.

— Ничему. Просто приятно узнать, что он жив и здоров, и тоже находится здесь. — Я постарался вложить как можно больше искренности в голос.

Доктор Гилберт поизучал моё лицо ещё какое-то время, все ещё хмурясь, а затем отвернулся и пошёл разговаривать с другими, потеряв весь интерес к моему странно послушному поведению.

Я поднял голову к зарешеченным тюремным окнам, стараясь угадать, в какой из камер держали Отто. В одном только Гилберт ошибался: если Отто так легко попался, то это было только потому, что он хотел попасться, по какой бы то ни было причине. Промозглая, сырая тюрьма, в которую они меня бросили, вдруг показалась местом, полным надежды.

Линц, январь 1934

Я оглядел холодную, сырую, промозглую камеру, насквозь пропахшую плесенью и ржавчиной, в которую они меня бросили на следующий день после моей свадьбы. Не то, чтобы я этого не ожидал, но полагаю, что моя известность как негласного лидера австрийских СС, благодаря моим командирам в Мюнхене и Берлине, начала распространяться слишком быстро, чтобы люди Доллфусса перестали закрывать на это глаза.

Энгельберт Доллфусс, канцлер Австрии, наложил запрет на нацистскую партию ещё в тридцать третьем, как только пришёл к власти и, вдохновлённый примером Муссолини, объявил австро-фашизм новым режимом в стране, что бы это ни значило. Ничего это, по правде говоря, для страны не значило; это было удобно только потому, что он стал хорошими друзьями с дуче, и что Доллфусс мог теперь отдыхать на его вилле со своей семьёй, вот что это значило. Проблема была в том, что он не ладил с Гитлером, потому как тот сам был австрийцем и давно уже вынашивал планы объединения обеих стран в один германский рейх. Можно и не объяснять, что Доллфусс был более чем доволен своей позицией единоличного диктатора в своей собственной стране и не сильно оценил планы его противника, а потому и заручился поддержкой того, кто мог бы вступиться за него, если бы германский канцлер решил слишком уж агрессивно преследовать свои идеи. И вот как я, вместе с несколькими сотнями моих товарищей, и оказались между молотом и наковальней.

Мы всегда были предельно осторожны, как я выяснил из предъявленных мне обвинений, заключавшихся только в том, что я являлся членом нелегальных СС и занимался «антигосударственной деятельностью». Не было у них ничего компрометирующего на нас: ни бумаг, которые мы всегда сжигали по прочтении, ни приказов из рейха, ни денег, надёжно спрятанных в конспиративных квартирах — ровным счётом ничего. Сам будучи адвокатом и зная, что такие вот обвинения ни к чему серьёзному в принципе не могли привести, я шёл в зал суда, сопровождаемый двумя полицейскими, в довольно хорошем настроении, чтобы услышать мой приговор.

— Подсудимый Эрнст Кальтенбруннер, в виду вашего членства в запрещённой нацистской партии и в целях предотвращения вашей высоко криминальной деятельности в нелегальных СС, суд приговаривает вас к шести месяцам тяжкого труда в концентрационном лагере Кайзерштайнбрух.

Судья стукнул молотком, заставив меня моргнуть в искреннем изумлении.

— Что?! — воскликнул я, вырываясь из рук охранника, что пытался меня заковать в наручники. — Вы не имеете права! Я сам юрист, я знаю свои права! В целях предотвращения моей криминальной деятельности?! Как вы можете приговаривать меня за преступление, что я ещё не совершил?

— Будете продолжать разговаривать со мной в таком тоне, и я приговорю вас ещё к шести месяцам за неуважение к суду, доктор Кальтенбруннер. — Судья сощурил глаза, указывая молотком в мою сторону.

— Но при всём уважении, Ваша Честь! Нет такого закона! — снова запротестовал я, пока уже двое полицейских пытались совладать со мной.

— Теперь есть. В следующий раз подумаете, к какой партии присоединяться, молодой человек. Увести!

Да уж, теперь отсюда было не выбраться. Как Гитлер делал это в Германии, как Муссолини в Италии, Доллфусс придумывал собственные законы и приводил их в исполнение, как считал нужным. Ядовитые мысли роились у меня в голове, пока я сидел в этой чертовой промозглой камере, все ещё одетый в свадебный костюм и криво ухмылялся недавним отцовским словам. «Закончишь ты на эшафоте с твоей партией в один прекрасный день, вот увидишь!» Я, конечно, был ещё далёк от эшафота, но шесть месяцев тяжкого труда вряд ли можно было назвать швейцарским курортом.

Они перевезли нас в лагерь Кайзерштайнбрух уже на следующий день и, после того, как распределили нас по баракам — они не догадались разъединить нас, СС, и просто-напросто запихали нас всех в четыре наименее заполненных — охранники сразу же погнали нас на гранитные разработки. Конечно, кто захочет терять целый рабочий день, когда ему только что доставили несколько сотен сильных, здоровых людей, которых можно уработать до смерти. Я пробормотал проклятье себе под нос и засучил рукава. Прошло уже почти десять лет с тех пор, как я перестал работать в угольной шахте и был более чем уверен, что мои дни тяжёлого физического труда были окончены. Однако, похоже, у моего собственного правительства на этот счёт были немного иные планы.

— Скотина Доллфусс! — Я сплюнул на землю после первых двух часов, разглядывая мои руки, на которых уже формировались водяные мозоли. Рабочий день должен был закончиться только через одиннадцать долгих часов. — Долго ты не протянешь, сукин ты сын. Я до тебя доберусь, Богом клянусь, доберусь, тварь ты поганая!

— Вместе доберёмся, брат, вместе.

Я повернул голову и увидел нехорошую ухмылку на лице моего товарища из Восьмого абшнита СС, Бруно Шустера, который работал в одной со мной цепочке, здоровенного парня, такого же, как я, выше двух метров ростом и с мертвой хваткой медведя гризли. Мы были противниками на ринге несколько раз во время тренировок и каждый раз избивали друг друга до полусмерти к удовольствию наших командиров и изумлению наших товарищей. Пусть я теперь и был выше по званию, чем Бруно, мы тем не менее продолжали поддерживать тесную дружбу и имели безмерное уважение друг к другу. Я ухмыльнулся ему в ответ; у меня ни на секунду не возникло сомнения, что он последовал бы за мной, не задавая лишних вопросов.

— Что затеваем? — ещё один эсэсовец подал голос, услышав наш разговор.

— Планируем нападение на этого скота Доллфусса за то, что он над нами учинил, — ответил Бруно, смакуя каждое слово.

— Я — за!

— За что? — следующий в цепочке эсэсовец навострил уши, также откладывая свой молот.

— Нападение на Доллфусса.

— Я — за!

— Если один за, то и все за, — проворчал Бруно и вытер пот со лба тыльной стороной ладони, несмотря на то, что на улице стоял морозный январский день. Но, тем не менее, всего после пары часов безотрывного труда на разработках, мы уже посбрасывали наши пальто и работали в одних рубашках, с паром, поднимавшимся от наших разгоряченных тел. — Я предлагаю, как только выберемся отсюда, поймаем первый поезд до Вены, подловим его, когда он меньше всего этого ожидает, и хорошенько ему всыпем!

— О нет, парой синяков он у меня не отделается! — Я снова осмотрел свои руки и поразмял плечами, пытаясь вернуть хоть какую-то чувствительность в онемевшую спину. — Я этого ублюдка прикончу.

Бруно эта идея ещё больше понравилась, судя по его одобрительному смешку, как и остальным моим товарищам.

— Он впустую говорить не будет. — Бруно подмигнул нашим ухмыляющимся сообщникам, дёрнув большим пальцем в мою сторону. — Он меня однажды чуть не убил, а я, между прочим, его друг! Не хотел бы я встретить его в тёмной аллее, и особенно если он зол, как черт, как сейчас!

Больше смешков и одобрительного говора последовало, пока я не без удовольствия наблюдал за цепной реакцией, что я невольно запустил одной единственной фразой. Слово о моих планах относительно Доллфусса продолжало передаваться по цепочке, находя все больше и больше поддержи среди эсэсовцев, которые были так же «благодарны» нашему любимому диктатору за этот незапланированный «отпуск», как и я. Однако, это не совсем пришлось по нраву надзирателю, главенствующему над нашим сектором, который не особенно оценил нашу говорливость и передышку, что мы решили сделать без его на то разрешения. Быстро — и верно — приняв меня за главного подстрекателя, он направился в мою сторону, с рукой на кобуре.

— Вам кто позволил прекратить работу? — спросил он, хмурясь, но тем не менее сохраняя разумную дистанцию. Мудрое решение, принимая во внимание то, что он едва доставал мне до плеча, даже в его форменной фуражке.

— А у нас перекур, — отозвался я со всем сарказмом и издевкой, какую только мог вложить в голос.

— И кто же санкционировал ваш перекур, номер один-четыре-семь-три-пять? — надзиратель попытался ответить тем же, прочитав номер, всего несколько часов назад нашитый на мою рубашку.

— Во-первых, меня зовут Эрнст Кальтенбруннер. Но для вас «доктор» Кальтенбруннер. — Я приправил свою новую издевку очаровательной фальшивой улыбкой, вызвав тихий ропот одобрения со стороны моих товарищей, которые и вовсе перестали работать и теперь стояли полукругом в ожидании готовящейся разборки. — А во-вторых, это мои подчиненные, и это я санкционировал их перекур.

— Я здесь главный! Я говорю, когда вы работаете, а когда отдыхаете!

Я почти что готов был зааплодировать храбрости надзирателя, старавшегося сохранить порядок любыми способами, но, в виду того, что никто к работе возвращаться не собирался, рыл себе все большую яму.

— А ты в этом уверен? — Я подступил ближе к нему, уперев руки в бёдра и щуря глаза как можно более провоцирующе.

Он расстегнул кобуру, но не отступил.

— У нас с тобой что, будут проблемы? — спросил он, кладя руку на пистолет.

— А вот это от тебя зависит.

В этот раз смех и подначки эсэсовцев стали ещё громче. Надзиратель быстро окинул взглядом собравшуюся толпу, оценивая ситуацию и медленно отступил назад.

— Возвращайтесь к работе, — буркнул он, бросая на меня последний взгляд.

— Я не слышал волшебного слова. — Я знал, что испытываю свою удачу, но когда я бывал зол и вот в таком состоянии, как сейчас, мне на последствия было, откровенно говоря, наплевать.

— Что? — нахмурился надзиратель, до конца не веря моей наглости.

— Я сказал, что я не услышал волшебного слова. Я не знаю, как твоя мама тебя воспитывала, но моя вот, например, научила меня хорошим манерам, когда я был ещё совсем маленький. Она научила меня говорить «спасибо» и «пожалуйста», как делают все нормальные и благовоспитанные люди.

Надзиратель и вовсе побледнел, то ли от гнева, то ли от удивления.

— Что ты такое сказал?

— Я сказал, что если ты хочешь, чтобы я и мои товарищи вернулись к работе, все, что от тебя требуется, так это вежливо попросить. «Доктор Кальтенбруннер, пожалуйста, вернитесь к работе» вполне сойдёт. — Я ещё раз ему премило улыбнулся, скрестив руки на груди.

— Не испытывай моё терпение, — предупредил он, наполовину вынимая пистолет из кобуры.

— А то что? — Я выгнул бровь. — Нас по крайней мере пятьдесят человек вокруг тебя, а у тебя всего восемь патронов. Да мы тебя на части порвём голыми руками, пока ты хоть один выстрел сделаешь. Я готов сегодня умереть. А ты?

На этот раз никто не рассмеялся. Тишина в рядах СС, окруживших его, как стая волков свою добычу и безотрывно за ней наблюдая, была почти пугающей. Надзиратель хлюпнул носом, переступил с ноги на ногу и сглотнул.

— Доктор Кальтенбруннер, пожалуйста, возвращайтесь к работе, — наконец выдавил из себя он, очевидно желая быть где угодно на земле, только не среди нас.

— Премного благодарен. — Я изобразил шутливый поклон и подобрал свой молот, с лёгкостью забросив неподъёмный инструмент себе на плечо. — Приятно иметь дело с вежливыми людьми.

Он быстро развернулся, ничего не ответив, и зашагал прочь от нас, время от времени бросая косые взгляды через плечо. Я смотрел, как он ретировался с поджатым хвостом, а затем повернулся к своим эсэсовцам. Молчаливое обожание, написанное на их лицах, сделало все понятным без слов: в тот момент я стал их неоспоримым лидером, и они готовы были следовать и беспрекословно подчиняться мне, как я когда-то поклялся следовать и подчиняться моим командирам. Я бы соврал, если бы сказал, что признание не было мне приятным. Я подмигнул цепочке ожидающих моих приказов глаз и ухмыльнулся.

— Ну что, парни, вы слышали начальника. Назад к работе!

Они подхватили свои инструменты с готовностью, удивившей даже меня.

Глава 13

Нюрнбергская тюрьма, март 1946

Готовность, с которой бывший рейхсмаршал Герман Геринг защищал нас, своих бывших подчинённых, удивила даже меня, а я-то думал, что уже все на своём веку повидал. Он сидел в кресле обвиняемого, уже без многочисленных наград и знаков отличия, но тем не менее даже при их отсутствии сохраняя свою величественную позу, как в ушедшие дни его былой славы. Он был первым обвиняемым, вызванным трибуналом, и в своём первом же заявлении он настоял на том, чтобы судьи позволили ему взять всю ответственность на себя за все те преступления, в которых нас обвиняли.

— Все эти люди, — Геринг произнёс своим властным голосом, указывая на скамью, где мы сидели. — Всего лишь обычные солдаты, следовавшие приказам своих командиров. Вы называете их главными исполнителями, ха! Да я половину из них видел всего несколько раз в жизни, а некоторых и вовсе встретил впервые только здесь, в Нюрнберге, вот и сделайте выводы касательно их позиции. Главные конспираторы — фюрер, Гиммлер, Борманн и Гёббельс — отсутствуют, что перекладывает на меня роль главнокомандующего. Я всегда заверял своих подчинённых, когда отдавал им очередной приказ, что именно я возьму на себя всю ответственность при любом исходе, и я не откажусь от своих слов, тем более сейчас. Эти люди следовали приказам своего фюрера, и вся их вина заключается в их слепой вере в него, и только. Я готов взять на себя полную ответственность за каждое преступление, в котором каждый из них обвиняется военным трибуналом, как любой уважающий себя лидер сделал бы. Судите меня одного, но слова своего я не нарушу.

— Благородно, только уже бессмысленно, — я услышал, как Альфред Розенберг, сидевший рядом со мной, пробормотал себе под нос.

Я поднял на него глаза, и он вздохнул, также взглянув на меня и безразлично пожал плечами, как будто говоря: «Мы все знаем, каков будет результат. Зачем все эти громкие слова? Они больше ничего не значат». Я снова перевёл взгляд на Геринга и невольно позавидовал его непоколебимой маске бесстрашия, что он все ещё умел носить перед своими обвинителями, скалить на них зубы, смеяться им в лицо и доводить их до белого каления своим нескрываемым сарказмом и издёвками. Я тоже когда-то был таким же, очень давно, в какой-то другой жизни, которая теперь казалось совершенно чужой, но потом что-то сломалось во мне, и не за что было больше бороться. Розенберг был прав: все это было бессмысленным и уже совсем никому не интересным.

Я все равно подошёл к бывшему рейхсмаршаллу во время нашей очередной прогулки позже тем вечером и предложил ему свою руку, неуверенный, решит ли он её пожать. По большей части, мои бывшие коллеги не очень-то мне симпатизировали.

— Кальтенбруннер. — Геринг посмотрел на мою протянутую ладонь, крепко сжал её и продолжил свою прогулку, не предложив мне к нему присоединиться, но и не сказав, чтобы я проваливал куда подальше. Я принял это как благоприятный знак и поровнял с ним шаг.

— Рейхсмаршал, я не займу у вас много времени, — тихо начал я. — Я всего лишь хотел выразить вам свою благодарность за то, что вы сказали там, в зале суда.

— Я много чего там говорил.

— Про нас, — уточнил я, хоть и знал, что он прекрасно понял, что я имел в виду. Таким уж он был человеком, Геринг; любил ставить своих собеседников в неудобное положение только чтобы выискать чью-то слабость, а уж если находил, потом и вовсе не оставил бы их в покое. Он был прямолинейным и беспардонным до абсурда, но я даже тяготел к этой беспардонности сейчас, потому что давно растерял всю свою, и очень уж мне хотелось теперь положиться на кого-то сильного. Я не очень-то хорошо сам справлялся со своей ситуацией в последнее время.

Геринг остановился на секунду, посмотрел на меня из-под привычно нахмуренных бровей и фыркнул.

— Про вас? А что про вас? Ну вот что ты на меня сейчас смотришь своими грустными глазами, как у щенка, которого вдруг выкинули на улицу? Это все, что я мог для вашего брата сделать. Только вот ни черта это вам уже не поможет.

— И тем не менее я все равно хотел, чтобы вы знали, как я ценю ваши слова, рейхсмаршалл.

— Да чушь это все собачья. — Он раздраженно махнул рукой. Я не мог не улыбнуться, потому как слишком уж напоминал мне прежнего меня, когда я нападал или же по крайней мере обругивал все, что шло не по намеченному плану. — Мои слова больше ничего не значат, потому что я теперь никто. После того, как Соединённые Штаты захапали себе Калифорнию и половину Мексики, а мы в это время остались в разорённой напрочь стране, увеличение чьих-то территорий вдруг становится преступлением. Так происходило испокон веков, и всегда будет происходить. Победитель всегда будет судьей, а вот проигравший — преступником. Я это в открытую сказал доктору Келли, этому всезнайке-психиатру, который вместе с Гилбертом… Да что впрочем об этом теперь говорить? Только тот малый, Гольденсон, он мне нравится. Он едва говорит сам, но он чертовски хороший собеседник. Он тебя уже навещал?

— О, да. Вы правы, он очень приятный молодой человек, не то, что те два. — Я сразу же согласился.

— Ну так вот, я задал следующий вопрос доктору Келли: а как много индейцев вы, американцы, истребили, когда пришли впервые на их землю? Спорить готов, что больше шести миллионов. Знаешь, какие огромные глаза он на меня сделал и тут же начал кричать возмущённо, что два примера сравнивать никак нельзя. А почему нет, спросил я его. В чем отличие того, что мы сделали с нашими евреями, коммунистами и военнопленными с тем, что вы делали с вашими индейцами и черными рабами вплоть до недавнего времени? Он, естественно, начал все отрицать, а затем и вовсе наотрез отказался обсуждать со мной эту тему. Как я и сказал, Кальтенбруннер, победитель всегда прав. Никто им никакого трибунала не устроил, а вот нас всех повесят.

— Может, это и к лучшему, — тихо сказал я, глядя себе под ноги. — Мы заслужили наше наказание. Все мы здесь — виновные люди.

Геринг остановился и пристально смотрел на меня, пока я не поднял на него глаза.

— Только не говори мне, что ты вдруг к вере обратился, с твоим покаянием и принятием вины, — строго проговорил он.

— Нет, нет, религия тут не причём, — я поспешил заверить его, пока он не подумал, что я вдруг стал рьяным религиозным фанатиком или ещё чего хуже, и улыбнулся ему. — Я просто слишком много времени провожу один в камере, вот и все. Обдумываю всё… произошедшее.

— Ага. — Он смерил меня подозрительным взглядом, но шаг тем не менее возобновил. — Обдумывает он. Это именно потому, что тебя посадили в эту самую камеру, ты все и взялся обдумывать. Будь ты сейчас на своей вилле в Берлине, в бывшем рейхе, если бы мы выиграли ту войну, ни четра бы ты не обдумывал. Наслаждался бы себе жизнью, как раньше, и совесть тебя ни разу и не кольнула бы даже. Ну, скажи мне, что, не прав я?

Я неловко пожал плечами, не зная, что ему ответить.

— Ну? — снова потребовал Геринг. — Признайся, было тебе стыдно за хороший дом с прислугой? Было стыдно за шампанское, что ты пил и за икру, что ты ел? Было стыдно за машину с личным водителем? За нескольких адъютантов, вытягивающихся по стойке смирно и готовых броситься выполнить любое твоё желание по первому требованию? За власть, что ты имел? За всех тех женщин, что сами бросались к твоим ногам? Ну? Отвечай же!

— Нет, не было, — наконец признал я вслух то, что не хотел признавать даже самому себе. Вслух это прозвучало ещё более отвратительно.

— Конечно, не было. А теперь скажи вот что, жалко тебе было тех людей, кому ты подписывал приказы об «особом обращении»? Жалко было тех парашютистов-союзников, которые помогали французскому сопротивлению?

— Нет, но это совсем другое! Они были солдатами и вели партизанскую войну против наших солдат, солдат, которых я поклялся защищать! Они устраивали засады и хладнокровно расстреливали наших же немецких солдат! Я имел все основания подписать приказ об их расстреле как ответной мере!

— Только вот они уже были в позиции военнопленных, насколько я понял из слов обвинения.

— Они все равно были виновны в убийстве солдат, находящихся под моим командованием. Я наказал виновных, а не невинных людей. Вы бы поступили по-иному, будь вы в моем положении?

— Я? Конечно же нет. Но в глазах обвинения ты все равно являешься хладнокровным убийцей, кто приказал расстрелять пленных, уже сдавшихся тебе на милость. Так что будь я на твоем месте, я бы слепо все отрицал и надеялся на чудо.

— Мне не нужно чудо. Я заслуживаю смерти. Я много за что не чувствую вины, но вот еврейский вопрос никогда не должен был решаться с такой необоснованной жестокостью. Вот за это мне действительно стыдно.

— Я тебя прошу, Кальтенбруннер, ради всего святого! Ты, из всех людей, откуда ни возьмись вдруг объявляешь о своей любви к еврейской расе! Да в старые добрые дни я бы уже давно вынул пистолет из кобуры и пристрелил бы тебя прямо на месте, как захромавшую кобылу, чтобы избавить тебя от страданий! Говори, что хочешь, полковнику Амену, когда он начнёт тебя допрашивать в суде, но не смей унижаться сам и меня унижать, когда мы беседуем с глазу на глаз! Я ни слову не поверю из того, что ты мне тут наговоришь! Ему стыдно за евреев! — Фыркнул он. — Да будь тебе так стыдно или не соглашайся ты с фюрером относительно хоть одного пункта его политики, тебя бы давно расстреляли ещё в сорок четвёртом вместе с твоим тогда бы бывшим лучшим другом фон Штауффенбергом, если уж на то пошло. Но чем ты занимался в тот жаркий июль? Ах да, все верно. Это ты был во главе народного суда против того самого фон Штауффенберга, после того, как он попытался взорвать фюрера, не так ли? Так что, позволь мне сделать вывод на основе вышесказанного, что ты был более чем доволен нашим политическим курсом.

Хорошо было бы, если бы меня и вправду тогда расстреляли вместе с фон Штауффенбергом, подумал я. Все равно бы умер, годом раньше, годом позже, но хотя бы тогда следующее поколение ассоциировало моё имя с чем-то положительным, хоть с какой-то незначительной, но все же попыткой пойти против непобедимого. Но нет, когда сопротивление Вермахта нашло нас в ту ночь, Отто и я обменялись взглядами и сказали, что мы отказываемся принимать в этом участие. Мы прекрасно понимали, что сопротивление вскоре захлебнётся в собственной крови, и решили держаться подальше от неприятностей, только чтобы попасть в ещё большие годом позже. Раньше я надеялся, что хотя бы Отто избежит поимки, но и он теперь сидел здесь, в Нюрнберге, и пусть я и ни разу не видел моего лучшего друга, его невидимое присутствие придавало мне хоть какие-то силы.

— Я не объявляю о своей любви к еврейской расе, я только говорю, что не было смысла в настолько жестоком обращении. Я думал, что вся иммиграционная политика закончится их переселением, только и всего. Но убивать их вот так… Это было просто бесчеловечно.

— И я с тобой абсолютно согласен. Я, например, основал первый концентрационный лагерь для коммунистов и преступников, если ты помнишь. Я никогда не планировал сажать туда евреев, а уж тем более уничтожать их такими количествами. Это была идея Гиммлера, с его любимым Гейдрихом. А ты знаешь, как я всегда ненавидел Гиммлера. Я был обычным военным, Кальтенбруннер, политиком и дипломатом. Мне, если честно, наплевать было на евреев. Я хотел, чтобы они покинули страну, и всего-то.

— Послушать нас, так мы все невинны, как младенцы, а все те люди все равно мертвы.

— Я все равно не верю, что ты испытываешь хоть какие-то угрызения совести.

— Ничего, рейхсмаршалл. Я и сам в это иногда не верю.

Концлагерь Кайзерштайнбрух, апрель 1934

— Ты можешь в это поверить?! Нет, ты можешь, черт возьми, в это поверить?! Вши!

Увидеть насекомое, которое я только что поймал у себя на затылке и раздавил ногтем, было последней каплей. Я уже более или менее привык к изнуряющей работе и к тому, что мне приходилось спать с четырьмя моими товарищами на соломенном матрасе с пиджаком вместо подушки, при том что барак едва обогревался; я даже смирился с той разведённой водой дрянью, которую это жалкое подобие повара называло едой, но вот постоянные укусы паразитов, наверняка носящих в себе какую-нибудь заразу, было выше моего до сих пор ангельского терпения. Все вокруг лагерной столовой, где мы сидели, стало медленно превращаться в красноватую дымку у меня перед глазами.

— Ну да… Чего же ты ожидал? — Бруно осторожно мне улыбнулся, видя моё выражение лица и, слишком уж хорошо меня зная, попытался предотвратить приближающийся шторм. — Здесь все кишит этими гадскими кровососами, это был вопрос времени, когда они начали бы нас жрать. Не принимай это близко к сердцу: завтра банный день, ототремся как следует, а потом попробуем вытравить этих паразитов из одежды спичками вдоль швов.

— Ну уж нет, я очень даже буду принимать это близко к сердцу, — начал я угрожающе тихим и выдержанным голосом. — Они не только в посмешище нас превратили, сделав рабской рабочей силой за преступление, которое мы технически ещё не совершили, но теперь ещё меня тут заживо жрут эти проклятые жуки, и знаешь что, Бруно? Это крайне, дьявол возьми, трудно не принимать близко к сердцу!!! Все, хватит с меня этого дерьма, я сыт по горло! К черту Доллфусса, к черту этот лагерь, к черту все!

Под изумлёнными взглядами остальных заключённых я встал из-за скамьи, зашвырнул миску с жалким подобием супа в противоположную стену и в бешенстве вышел прочь из столовой. Даже надзиратель у входа мудро решил меня не останавливать.

— Эрнст! Подожди! — Я услышал голос Бруно и его поспешные шаги у меня за спиной. — Ты куда? Нам назад на разработки надо через десять минут!

— И разработки тоже к черту! — Я пнул какой-то камень со своего пути, и тот с громким звуком отскочил от стены одного из соседних бараков.

— Ладно, к черту так к черту. — Бруно наконец поровнял свой шаг с моим и попытался заглянуть мне в глаза. — Так куда мы идём?

— Назад в наш барак.

Он только пожал плечами и последовал за мной без лишних вопросов. Как только мы переступили порог нашего барака, я сел на деревянные нары, что мы делили, вытянул ноги, прислонился спиной к стене и скрестил руки на груди. Бруно понаблюдал за мной секунд десять, посмотрел обратно на вход, а затем сел у моих ног по-турецки.

— Ну и какие у нас планы? — Его, похоже, позабавил мой недавний приступ бешенства, и теперь он смотрел на меня выжидательно.

— Никаких. Я объявляю голодовку с этой самой минуты. Я и пальцем отказываюсь шевелить, пока кто-нибудь из администрации Доллфусса не появится здесь и не объяснит мне причину, по которой нас всех превратили в его личных рабов.

— А что если они сюда надзирателей пришлют с дубинками? Ну, для дисциплинарных мер, — Бруно ухмыльнулся.

— О, я бы очень хотел посмотреть, что у них из этого выйдет! Да я Бога молю, чтобы они пришли сюда с их дубинками! Пусть только дадут мне один единственный шанс! — Проговорил я сквозь стиснутые зубы, искренне этого желая. У меня уже руки чесались выместить свою злость на ком-нибудь живом, вместо бесполезной кухонной утвари или камней.

В то же время я понимал, что это было крайне маловероятно, что они прийдут за мной. После первого же столкновения с надзирателем ещё в первый день нашего тут появления, наши стражи пришли с нами, эсэсовцами, к взаимному соглашению: они следят за работой остальных заключённых, а я слежу за своими людьми, и никто не пострадает. Потому что, если уж говорить на чистоту, численное превосходство было не на их стороне если бы наш брат решил устроить стычку по каким бы то ни было причинам, и даже если бы они открыли по нам огонь, мы бы все равно многих из них перебили, прежде чем они смогли бы взять ситуацию под контроль. Они не были солдатами, наши надзиратели, а самыми что ни на есть обычными людьми, которые хотели получить свою зарплату в конце месяца и идти себе домой к жене и детям. В отличие от нас, натренированных на убийство полузверей, они не были безумцами, напрочь лишенными страха смерти; они это знали, мы это знали, и до сих пор нам удавалось довольно неплохо между собой ладить.

— Голодовка так голодовка. — Бруно согласился, не моргнув и глазом, и сел рядом со мной, тоже прислонившись к стене.

Меньше чем через две минуты ещё несколько наших товарищей вошли внутрь, спрашивая, что мы затевали и нужно ли им было идти назад на гранитные разработки и если да, то что следовало передать начальству относительно нашего отсутствия.

— Вы можете идти, если хотите, но мы остаёмся здесь и объявляем голодовку, — ответил им Бруно. — Можете так и передать начальству.

— А нам можно с вами остаться? — нерешительно спросили они, переминаясь с ноги на ногу и обмениваясь взглядами.

— Те, кто хотят остаться, должны будут приготовить себя к тому, что вполне возможно мы все тут умрем с голода. — Я хотел предупредить их о возможных последствиях. Сам-то я был все ещё слишком взбешён, чтобы беспокоиться о собственной жизни, но вот приказывать моим людям следовать моему примеру было попросту бесчестно в моих глазах. Я решил предоставить им свободу выбора. — Мы не знаем, как долго это может продлиться, и уступят ли нам в наших требованиях. Мы либо победим, либо погибнем, пытаясь. Я отказываюсь быть чьей бы то ни было бесплатной рабочей силой, и моя честь солдата СС для меня превыше смерти. Я не прошу вас поддержать моё решение, я хочу, чтобы вы сами его приняли.

— Мы остаёмся, — последовал немедленный ответ.

Моя ухмылка, нашедшая своё отражение на лице Бруно, становилась все шире и шире по мере того, как все больше и больше эсэсовцев набивалось в барак, рассаживалось по нарам и обменивалось хитрыми взглядами заговорщиков. В течение всего нескольких часов бунт охватил половину населения лагеря, и пока надзиратели пытались взять под контроль обычных преступников, что отбывали свой срок вместе с нами и присоединились к бунту только потому, что это означало не работать, нас в это время почтил своим визитом сам комендант лагеря.

Он вошёл в барак с пятью вооружёнными охранниками за его спиной, осмотрелся вокруг, вздохнул и обратился ко мне, конечно же.

— Кальтенбруннер, какую на этот раз головную боль ты решил мне вызвать? — спросил он с измученным выражением лица.

Я никогда не испытывал никакой личной неприязни к нему. Комендант вообще-то был вполне приятным человеком лет пятидесяти, и все ещё сохранявшим безупречное здоровье типичного южного фермера, кем, как я подозревал, он раньше являлся. Он напоминал мне немного моего собственного отца, с его снисходительным, но тем не менее благожелательным отношением.

— Я вам никакую боль не вызываю, Герр Комендант. Это я страдаю от постоянной головной и всякой другой — и далеко не в метафорическом смысле слова — боли, и все только потому, что мне случилось принадлежать к политической оппозиции. — Я поднялся с нар и встал перед делегацией из шести человек, чтобы моё заявление прозвучало более официально. — Мы, австрийские СС и члены нацистской партии, находящиеся в заключении здесь, в концентрационном лагере Кайзерштайнбрух, объявляем с сегодняшнего дня голодовку. Мы отказываемся есть и работать до тех пор, пока не увидим официальных представителей администрации канцлера Доллфусса. Мы требуем нашего немедленного освобождения на основании необоснованного ареста и приговора. Наше оправдание должно быть безоговорочным и не подлежит дальнейшему обсуждению.

Комендант вздохнул ещё тяжелее и покачал своей седеющей головой.

— Зачем ты это делаешь, а? — спросил он так тихо, чтобы только я мог его услышать.

Я пожал плечами и улыбнулся уголком рта.

— У меня нет иного выбора, Герр Комендант. Простите.

— Ну что ж. Если ты так этого хочешь… Я представлю ваши требования людям, которые этим занимаются, — сказал он уже обычным голосом. — Я только надеюсь, что они не перевешают вас всех, чтобы другим не повадно было.

С этими словами он развернулся и покинул наш барак. Мы праздновали нашу первую маленькую победу.

Нюрнбергская тюрьма, March 1946

— Рано праздновать победу, молодой человек!

Рейхсмаршал Геринг поднял голову от своей тарелки и закатил глаза в ответ на замечание Юлиуса Штрейхера. Бывший издатель «Штурмовика», похоже, вернулся к своему излюбленному предмету — фюреру и расизму. Остальные также начали бросать предостерегающие взгляды на Штрейхера, но он был слишком занят разъяснением своих политических идей одному из военных полицейских, чтобы обратить на эти взгляды внимание.

— Вот вы смеётесь сейчас над нами, говорите, какими мы были глупцами, потому что выбрали себе в лидеры Гитлера. Но я вот что вам скажу: придет день, когда вы, американцы, окажетесь точно в такой же ситуации как мы в двадцатых годах, когда вы окажетесь окружёнными всеми теми попрошайками, которых вы сейчас приветствуете с распростёртыми объятиями, и тогда-то вы и увидите, что численное превосходство больше не на вашей стороне, и вы захотите вернуть все на свои законные места. Потому что как бы вы ни гордились своей щедростью и добродетелью, глубоко внутри вы все равно хотите быть хозяевами в своей собственной стране, как и мы хотели; вы все равно хотите быть главенствующей расой, как и мы хотели, и вот когда страх потерять этот контроль охватит вас, тогда-то и придет лидер, такой же, как Гитлер был, и вы станете приветствовать его, потому что он пообещает вернуть власть в ваши руки. Ему не придется устраивать государственный переворот и штурмовать столицу, вовсе нет. Вы изберёте его большинством голосов, как и мы когда-то, несмотря на всех тех, кто будут в ужасе кричать и пытаться хоть как-то вас вразумить о том, что же вы такое делаете, указывая на его неслыханные, полные ненависти заявления. Только вот вы не станете слушать. Вы изберёте его мирно и почти единогласно, как и мы, потому что он пообещает вернуть власть в ваши руки. И он выполнит своё обещание, и история снова повторится, вот увидите, и когда уже ваша страна развяжет новую кровавую войну, и когда мы поставим вас на колени, и когда наши дети будут судить ваших, тогда-то я и посмеюсь над вами из моей могилы.

— Он ненормальный, — ровным тоном заметил Геринг, как если бы оглашая всем хорошо известный факт. — Послушайте только его заявления! И из-за этого ненормального у всех союзников о нас сложится точно такое же представление. Это же просто позор!

— Соединённые Штаты — демократическая страна, которая никогда не падет под влияние такого безумца, как Гитлер. — Военный полицейский спокойно пожал плечами в ответ на предостережения Штрейхера. — Это просто невозможно. Мы приветствуем все национальности, вероисповедания и расы, и все мы очень даже мирно сосуществуем. Наша сила в нашем разнообразии.

— Вот и мы так думали, пока это «разнообразие» не начало превышать по числу нас, коренных немцев. Вот увидите, как и с вами такое произойдёт, увидите, как вы будете тянуть руки в салюте вашему новому фюреру, вот увидите, — Штрейхер пробормотал едва слышно.

Концлагерь Кайзерштайнбрух, май 1934

— Эрнст, — Бруно пробормотал еле слышно, прижимаясь лбом к моему плечу. — Что-то мне нехорошо… Опять все кружится…

— Я знаю, Бруно. Я знаю, — я отозвался тихим голосом, не открывая глаз.

Два дня назад нас все-таки посетила делегация из Вены, более озабоченная газетными заголовками о нашей голодовке, чем нашим состоянием. Одетые в официальную форму армии Доллфусса, они вошли в наш барак с презрительнейшим выражением лиц, осмотрелись вокруг, поусмехались над нашими бледными от голода лицами, и спросили наконец, кто был ответственен за «бардак». Я заставил себя сесть и даже спустил ноги на пол, но вставать не стал, частично потому, что не хотел выказывать им такой чести, но вообще-то настоящей причиной было то, что я скорее всего потерял бы сознание, если бы поднялся с кровати.

— Я здесь главный, — заявил я так твёрдо, как только мог.

— Имя?

— Доктор Эрнст Кальтенбруннер.

Человек, стоявший передо мной, растянул губы в ядовитой ухмылке и повернулся к коменданту, сопровождавшему его.

— Комендант, я запрещаю вам давать «доктору» Эрнсту Кальтенбруннеру и его людям воду, начиная с этого самого момента. Доложите мне, когда они закончат свою голодовку. Спорить готов, что они и двух дней не протянут, твердолобые чурбаны.

Представитель Доллфусса снова фыркнул, окинул меня презрительным взглядом с ног до головы, и покинул барак. Комендант бросил на меня умоляющий взгляд. Я безразлично пожал плечами и опустился на свою деревянную «кровать». Если уж мне суждено было погибнуть, то так тому и быть. Не удастся им меня сломить какой-то там водой.

— Да кому вообще нужна эта вода? — Я подмигнул Бруно в тот день, а теперь он умирал рядом со мной из-за моего упрямства.

— Бруно. — Я слегка повёл плечом, в которое он тяжело дышал. — Все, брат, довольно уже. Скоро они придут нас проверить, и я скажу им, чтобы забрали тебя в медицинский блок.

— Нет, — запротестовал он слабым голосом. — Не смей даже… Я с тобой до конца… Все мы… Просто подержи меня за руку, ладно?

— Не будь такой девчонкой, — тихо усмехнулся я, но все же нашёл его холодную, безжизненную руку и крепко её сжал.

Я всю ночь глаз не смыкал, время от времени легонько толкая Бруно плечом, когда мне казалось, что его дыхание становилось слишком уж поверхностным, и на следующий день тоже, проверяя, был ли он ещё в сознании. Я благодарно улыбался каждый раз, как он открывал глаза и едва кивал мне в ответ.

— Я всего лишь дремал, Эрнст.

Слыша его голос, хриплый от обезвоживания, я облегченно прикрывал свои веки и проваливался в беспокойный сон, пока уже Бруно в свою очередь не начинал трясти мою руку, чтобы убедиться, что я был все ещё жив. А потом мы просто лежали несколько минут, глядя друг другу в глаза, и я придумывал что-нибудь успокаивающее, а он кивал в ответ и улыбался своими потрескавшимися губами, все ещё до конца веря в меня, даже когда смерть уже стояла над нами со своей острой косой.

— Ещё один денёк, Бруно, — шептал я из последних сил. — Всего ещё один день… И все закончится.

Мы закрыли глаза, потому что сил больше не осталось держать их открытыми, и единственное, что удерживало нас в этой реальности, единственное, что помогало понять, что мы были ещё живы, было тёплое дыхание друга на щеке.

Однако люди Доллфусса не очень-то были довольны нашей почти нечеловеческой силой воли, а более того, возможностью того, что мы станем посмертными героями для всех СС и членов нацистской партии здесь в Австрии, а что ещё хуже, и в соседней Германии. На следующий день, когда большинство из нас едва находились в сознании, но тем не менее наотрез отказались отречься от своих требований, они вошли в наш барак и приказали надзирателям переправить нас в городской госпиталь, чтобы спасти наши «жалкие жизни».

Нас выносили на носилках, так как сами мы идти не могли, и когда мы лежали рядом друг с другом в машине скорой помощи, Бруно нашёл мою руку и сказал с сияющей улыбкой:

— Я знал, что ты нас вытащишь, брат. Мы все знали. Мы поверили в тебя, и ты сделал все, как обещал. Спасибо.

— Не благодари меня. Это я должен вас всех благодарить за то, что не оставили меня.

— Мы бы никогда тебя не оставили. Ты — наш законный лидер. Мы всегда будем тебе верны.

Мы не были кровными братьями, но связь наша была куда прочнее, чем любые кровные узы, и не важно, что там мой отец себе говорил.

Неделю спустя отец забрал меня из госпиталя, после того, как нас поставили на ноги и разрешили идти домой. Когда я прощался со своими товарищами, я не мог сосчитать всех рукопожатий и слов благодарности, что они излили на меня. Мой отец, тем не менее, держался подозрительно тихо и угрюмо, даже когда я забрался на переднее сиденье рядом с ним и махнул головой в сторону госпиталя.

— Видал? Они обожают меня! Твой сын всех до одного вытащил. Ну, что ты теперь скажешь, хороший я адвокат или нет? Разве это не шикарная реклама для нашей конторы? — Я подмигнул ему, пытаясь хоть как-то повлиять на его нахмуренный вид своим весёлым расположением духа. — После такого тебе стоит меня партнёром сделать, знаешь ли.

— Я никем не смогу тебя теперь сделать, — ответил он ледяным тоном, сдвинув свои тёмные брови ещё сильнее. — Ни партнёром, ни учеником, никем. Все кончено.

— Что ты такое говоришь, «все кончено?» — спросил я, впервые чувствуя, как тревога тихонько начала заползать в душу.

— Ты что, и в самом деле думал, что тебе все это так просто с рук сойдёт, а, сын? Ты думал, это всё игрушки, твоя партия и твои СС?

— Да что ты такое имеешь в виду? — снова повторил я. — Я не понимаю… Они же нас отпустили, отец. Я выиграл.

— Он выиграл, — фыркнул он. — Правительство запретило тебе заниматься адвокатской практикой до конца жизни. Или пока само правительство находится у власти. Конец твоей «блестящей» карьере. Все эти годы, всё, что я в тебя вложил, вся учеба, вся практика — все впустую. Ты теперь никто. Тебе запретили заниматься юридической практикой, что значит, что конец твоему доходу, конец твоей хорошей жизни, твоим ресторанам, твоей новой квартире и машине, потому что ты больше не сможешь себе всего этого позволить. Я и думать не хочу, на что ты собираешься содержать свою жену плюс ко всему, и где вы вообще собираетесь жить. Надеюсь, оно того стоило, твои идеалы и твоя драгоценная партия.

Я сидел, уставившись на него с открытым ртом больше минуты, пытаясь провернуть в мозгу его слова. «Не могло это быть правдой! Не могли они такого сделать! Как могли они запретить мне заниматься адвокатской практикой? Это единственное, что я знаю и умею, единственное, ради чего я так трудился все эти годы… Нет, это какая-то ошибка… Не могут они вот так взять и отобрать мой единственный хлеб… Ну и что мне теперь делать без моей конторы?»

— Ты ведь не шутишь? — тихо спросил я отца.

Он бросил на меня тяжёлый взгляд, разочарованно покачал головой, тяжко вздохнул и снова уставился на дорогу перед собой. Я отклонился назад на своё сиденье, когда жестокая реальность ударила меня со всей силой. Они не могли позволить мне заморить себя голодом, да и казнить тоже не могли, потому как это наделало бы уж слишком много шумихи в прессе, и в австрийской, и в немецкой. Вот и решили вместо этого уничтожить меня другим способом, забрав у меня мою профессию, таким образом навредив не только мне, но и моим товарищам, кому я всегда предоставлял бесплатные юридические услуги. Мой отец был абсолютно прав: без моей практики я был никем.

— Что же мне теперь делать? — озвучил я свою самую главную мысль, говоря сам с собой.

— Не знаю, — отец ответил с желчью в голосе, думая, что я обращался к нему. — Почему бы тебе не поехать в Берлин или в Мюнхен и спросить своего любимого фюрера, не найдётся ли у него какая работа для тебя? Может, ему как раз нужен шофёр или лакей. В конце концов, служить ему — это все, о чем ты всегда мечтал, не так ли? Ну что ж, прими мои поздравления: ты стал на шаг ближе к исполнению своей мечты, мальчик мой.

— Это не смешно, — обиженно ответил я.

— Конечно, не смешно! Как это может быть смешно, когда мой старший сын, на которого я всегда возлагал такие надежды, кому я собирался завещать дело всей своей жизни… — Он задохнулся собственными словами и затряс головой. — Что же ты натворил, Эрнст? Что ты такое натворил? И главное, зачем? Как мне теперь посмотреть твоей матери в глаза? А?! Ну, отвечай же мне!

Я безотрывно смотрел в окно с большим пальцем, стиснутым между зубами. Мне нечего было ему ответить. Ни единого слова.

— Не смей идти и просить у неё денег, тебе ясно? Ты себя в это втянул, вот сам и разбирайся. Ты — взрослый человек. Время платить за свои ошибки.

Глава 14

Нюрнбергская тюрьма, март 1946

— Ещё один заплатил за свои ошибки.

Доктор Гилберт поднёс газету ближе к моему лицу, с фотографией ещё одного повешенного где-то в Польше эсэсовца на первой странице. Я взглянул на имя, но не узнал его. Лицо повешенного было на удивление умиротворенным, и глубоко внутри я надеялся, что он умер мгновенно и безболезненно.

— Вам станет от этого легче? — Я поднял глаза на психиатра, стоявшего надо мной, пока я сидел на своей кровати. Не было у меня сегодня настроения с ним спорить, потому-то я и закончил свой вопрос тем же спокойным голосом. — Когда вы меня повесите? Вам лично от этого станет легче?

— Да, — ответил он без секунды промедления. — Когда всех вас хорошенько вздёрнут, мне станет намного легче. У меня даже уже бутылка шампанского заготовлена по такому случаю.

Я мягко усмехнулся, снова опуская глаза.

— Знаете, кого вы мне напоминаете? Рейнхарда Гейдриха. Это в его духе, сказать что-то подобное. Он всегда праздновал смерть.

— Не смейте сравнивать меня с этим бездушным убийцей!

— А в чем разница между вами двумя? Только цвет вашей формы.

Я взглянул на него, улыбаясь. Было очевидно, что он изо всех сил боролся с желанием ударить меня по лицу.

— Мы вершим правосудие, — проговорил он сквозь стиснутые зубы.

— И это он тоже говорил.

— Да это же вы, кто стал на его пост! Ну и как, вам нравилось людей вешать?

— Нет. Конечно же нет. Я напивался постоянно только потому, что это хоть как-то помогало мне справиться со всем, а не потому, что я праздновал, — спокойно ответил я. — Не нужно нас всех ставить в один ряд, думая, что мы все одинаковые, с одинаковыми мыслями и чувствами. Мы все — очень разные люди, доктор Гилберт. Как и вы. Вам вот, например, приносит удовольствие совать все эти фотографии мне под нос — что-то, чем гестапо раньше увлекалось. А вот парень, что приставлен охранником к моей двери, делит со мной те крохи, что ему присылает его семья. Это вопрос человеческого достоинства, как каждый из нас выбирает себя вести, и только.

Он буравил меня своим тяжёлым взглядом какое-то время, затем развернулся, чтобы уйти, но у двери все же повернулся и сказал:

— Нет у вас права учить меня, что такое человеческое достоинство.

Линц, май 1934

— Я не думаю, что у них есть право сделать что-то подобное, Эрнст.

Я бросил на Лизель скептический взгляд, от чего она виновато опустила глаза.

— Доллфусс имеет право делать все, что ему заблагорассудится. Он воображает себя вторым Муссолини, этот кусок… — Я быстро поджал губы, чтобы не выругаться при жене.

Элизабет, похоже, не сильно расстроилась, услышав новости о том, что я лишился работы. Она была так рада моему возвращению, что ей и дела не было до того, что нам нужно было съехать с квартиры всего через несколько дней. Я, по правде говоря, тоже обрадовался, увидев, как её лицо засияло самой радостной улыбкой, как только она увидела меня стоящим в дверях и бросилась мне на шею. Она оказалась идеальной женой, Лизель — любящей, преданной и готовой меня поддержать, когда я больше всего в этом нуждался.

«Может, Гиммлер и оказал мне большую услугу, заставив меня жениться, — думал я, изучая потолок бессонной ночью, пока Лизель безмятежно спала у меня на руке. — И может был в этом определённый смысл — заставлять членов СС жениться исключительно на тех, кто горячо поддерживал партию, а того лучше, на выпускницах Лиги германских девушек».

В конце концов, Лизель не стала кричать и обвинять партию во всех наших бедах, в отличие от моего отца, а напротив, заявила гордым тоном, что я пострадал за благое дело, и что она была более чем уверена, что это была временная ситуация, и что я обязательно найду из неё выход. А до тех пор мы могли жить в доме её родителей, которые будут нас обоих содержать.

Я невольно поморщился при мысли о переезде к моим свекрам. Не то, чтобы они были плохими людьми, вовсе нет; я был даже благодарен, что они щедро согласились предоставить нам крышу над головой, но все же… Мне, с моей любовью к свободе и праву приходить и уходить куда я захочу и с кем я захочу, теперь прийдется жить под их неустанным надзором и контролем. Мне придётся спрашивать у них деньги, и что ещё хуже, отчитываться, куда я их трачу.

«Прекрасно. Просто, черт дери, прекрасно. Чертов Доллфусс! — думал я со всей ненавистью к диктатору, что был ответственен за моё крайне унизительное положение, но затем ухмыльнулся, вспомнив, что на следующей неделе я должен был встретиться с несколькими нашими людьми, включая Бруно, в Вене. — Ну нет, Доллфусс так просто из этого не выберется. Я так легко подобные вещи не прощаю. Мне платить за свои ошибки? Как насчёт того, чтобы ему заплатить за его?»

Последняя тёмная мысль пролилась настоящим бальзамом мне на душу, и я наконец закрыл глаза и начал засыпать, как и мои демоны, свернувшиеся подле моей кровати, их крылья сложены и когти спрятаны до наступления утра, в ожидании того, чтобы я их высвободил.

Нюрнбергская тюрьма, март 1946

На выходе из зала суда охранник подождал, пока я высвободил галстук из-под ворота рубашки и протянул его ему в руки. Перед входом в камеру они сняли с меня ботинки, чтобы я ненароком не задушил себя шнурками, и дали мне простые белые тапки взамен, какие почти все из нас здесь носили. Только Герингу и бывшим генералам армии Йоделю и Кейтелю было разрешено носить высокие форменные сапоги и саму форму, пусть и лишенную всех регалий.

Я лёг на кровать после того, как переоделся в свою «обычную», тюремную одежду и невольно начал завидовать Шпееру, кому хоть было чем себя занять в отличие от остальных. Мой дружелюбный охранник был прав: Альберт Шпеер действительно украсил стены своей камеры замысловатыми рисунками — портретами, пейзажами, городами и архитектурными комплексами, создав свою собственную, черно-белую вселенную, которой восхищалась даже тюремная администрация, а потому Шпееру было позволено рисунки оставить.

— Если бы только я умел так рисовать, как ты, — признался я ему однажды в зале суда во время перерыва между слушаниями. — Какие бы вещи я нарисовал на стенах!

— Например? — Улыбнулся он.

— Австрию. Мои родные места. Горы. Коровы, фермы, маленькие горные хижины, я не знаю. — Я помолчал какое-то время. — Женщину, которую люблю.

— Ты всегда можешь нарисовать это все у себя в уме. Твоё воображение — самая могущественная сила. Просто закрой глаза, и ты все это сможешь увидеть.

А на следующий день он незаметно сунул мне сложенный вдвое лист бумаги во время слушания.

— Только не открывай, пока не вернёшься в камеру, — подмигнул мне архитектор.

Я сначала подумал, что это была какая-то секретная записка, но как только я развернул лист у себя в камере, улыбка от уха до уха засияла у меня на лице. Шпеер нарисовал типичную австрийскую деревню, с горами, пасущимися коровами и даже маленькими хижинами — со всем тем, что я сам положил бы на бумагу. Скорее всего, он нарисовал все это по памяти, когда останавливался на одном из австрийских лыжных курортов. А под рисунком он написал небольшую записку.

«P.S. Ты уж прости, я не знаю, о какой женщине ты говорил, но вот твои коровы.

P.P.S. Мы сами себя заключаем в тюрьмы. Никто не сможет тебя разлучить с тем, что ты любишь. Закрой глаза и освободи себя».

Вена, июль 1934

— Значит, все решено? — Бруно заглянул каждому из эсэсовцев, сидящих в тесном кругу на полу, в глаза, убеждаясь, что каждый из них осознавал всю серьёзность нашего плана и его последствий. — В то время, как остальные будут ждать на улице, мы вдесятером идём внутрь и сами с ним разбираемся. Эрнст и я возглавим операцию; переговоры также будем вести только мы, а вы в это время будете охранять все входы и выходы, и задерживать всякого, кто попытается нам помешать. Как только он подпишет наши требования, все мы сразу же бежим через границу, а оттуда прямиком в Мюнхен, чтобы передать бумаги рейхсфюреру Гиммлеру.

— А ты уверен, что Доллфусс их подпишет? — спросил один из эсэсовцев с тенью сомнения в голосе.

— О, поверь мне, подпишет, и ещё как подпишет, — убедил я его с нехорошей ухмылкой, осматривая свой пистолет. — Я буду говорить крайне убедительно.

— Ну не знаю. Чересчур у него высокое для того самомнение, хоть сам-то он и метр в шляпе.

Все мы обменялись смешками, вспоминая миниатюрный рост Доллфусса, все его 149 слишком много о себе воображающих сантиметров.

— Все они, коротышки, от этого страдают. Вспомни хоть Наполеона, а я все что угодно ставить готов, что и тот был выше, чем Доллфусс!

— Может, в шляпе и был!

— И сидя на коне!

Мы снова расхохотались, но Бруно решил как всегда пойти в словесный разнос.

— Как и наш горячо любимый министр пропаганды, Гёббельс. Ой, хотя нет, прошу прощения: он на лошадь в жизни бы не залез, с его-то деревянной ногой!

Некоторые из наших товарищей чуть на пол не повалились от хохота, а я проговорил сквозь смех, вытирая слезящиеся глаза:

— Бруно, вот за это тебя точно пристрелят, если кто услышит!

— Вычеркните, вычеркните это из протокола! — Он быстро замахал руками, делая преувеличено огромные глаза и все ещё не в силах сдержать хохот. — Ваша Честь, я ничего подобного не говорил! Никто ничего не слышал, верно?

После того, как напряжение в комнате немного спало благодаря нашей небольшой разрядке, лица вокруг снова стали серьёзными.

— Группа прикрытия готова? — спросил Бруно.

— Готова и ожидает дальнейших указаний, — последовал немедленный ответ.

— Они понимают, что в случае, если мы провалимся, они почти наверняка погибнут, не так ли? — обратился я к эсэсовцу, ответственному за отбор людей в группу прикрытия.

— Они более чем готовы отдать свои жизни за будущее Австрии и рейха.

Я кивнул.

— Значит, все решено относительно даты, места и времени. Это было наше последнее собрание. Да поможет нам Бог. Sieg Heil!

— Sieg Heil!

— Sieg Heil!

Мы обменялись рукопожатиями, отсалютовали друг другу и покинули конспиративную квартиру, предоставленную нам нашими венскими товарищами. Все разошлись в разные стороны, только Бруно и я направились вместе в маленькую гостиницу, где мы сняли номер днём раньше.

В течение пары минут мы молча сидели на кроватях, разделённых маленьким прикроватным столиком с дешевой лампой посередине, и по очереди отпивали из фляжки, которую я предусмотрительно захватил с собой из Линца.

— Боишься? — Бруно первый нарушил молчание, сморщившись от очередного глотка виски.

Я взял фляжку из его протянутой руки.

— Нет. Волнуюсь, но и это — приятное волнение, — ответил я с ухмылкой.

— Обратного пути уже нет.

— Я знаю.

— Гиммлер нас не прикроет, если что пойдёт не так, верно ведь?

— Он не станет вмешиваться в любом случае. — Признался я в том, что должен был держать секретом ото всех, и даже от Бруно. Рейхсфюрер дал мне ясно понять: он предоставлял мне полную свободу действий в попытке государственного переворота, но в то же время перекладывал всю ответственность полностью на мои плечи, сказав примерно следующее: «Делайте, что хотите, только пария об этом ничего не будет знать». Это была крайне удобная позиция. — Даже если Доллфусс и согласится подписать наши требования о снятии с себя полномочий канцлера, Гиммлер все равно скажет, что это была инициатива Австрии, о которой в рейхе были ни сном ни духом.

— Так получается, что мы сами по себе.

— Так и есть.

Бруно кивнул несколько раз и затем взглянул на меня вопросительно.

— Тебе совсем не страшно, Эрнст?

— Нет. Он и так уже всё у меня отнял. Моя жизнь на данный момент абсолютно ничего не стоит. Мне нечего терять.

— У тебя дома осталась беременная жена, — напомнил Бруно.

Лизель объявила о событии всего неделю назад, но, по правде говоря, хоть я и изобразил радость от её слов, сама новость только добавила мне головной боли. Мы жили у её родителей, у меня не было ни работы, ни денег, ни будущего. Ребёнок сейчас был не самой лучшей идеей. С каким-то равнодушным интересом я отметил тот факт, что я не вспомнил об этом ни разу с тех пор, как покинул Линц. Ещё больше меня удивило то, что и сейчас мне не было до этого совершенно никакого дела.

— Ну что ж, в таком случае, если я умру, будет кому продолжить мой род, — беззаботно отозвался я, скинул обувь, бросил пиджак на изголовье кровати и упал прямо поверх покрывал. Меня не особенно волновало состояние моего гардероба: завтра мы должны были атаковать в полном черном обмундировании СС, которое сейчас было аккуратно сложено и спрятано в маленьком чемодане под кроватью. — Давай спать, Бруно. У нас завтра большой день.

Следующим вечером мы встретились с нашей командой недалеко от канцелярии. Мы вышли из машин, предоставленных нашими венскими товарищами, закурили, сверили часы и проверили оружие.

— Готовы? — обратился я к эсэсовцам, что должны были позаботиться о внешней охране.

— Так точно.

— Тогда не будем терять времени, — скомандовал я.

Мы разошлись обратно по машинам и вскоре подъехали прямо к входу канцелярии. Сама идея государственного переворота была настолько неслыханной, что охрана, стоящая на страже у входа, даже среагировать не успела, когда одетые сплошь в чёрное СС вдруг сунули автоматы им под нос и приказали зайти внутрь. Мы быстро проследовали за ведущей группой, и я сразу же махнул замыкающей группе, чтобы перекрыли все двери. В конце рабочего дня, когда половина личного состава канцелярии уже разошлась по домам, загнать оставшихся служащих в один большой зал для совещаний оказалось плёвым делом. Я пихнул Бруно локтем, смеясь над тем, с какой лёгкостью мы взяли всю канцелярию под контроль без единого выстрела менее чем за пять минут. Но это было самой простой частью плана; ведущая группа уже махала нам сверху, сигналя, что им удалось загнать Доллфусса в угол его же кабинета.

Опьяненный лёгкой победой и бушующим в крови адреналином, я почти что взлетел вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, ощущая, как приятно новые, чёрные, начищенные до блеска сапоги, обхватывали ноги. У дверей я остановился на секунду, разгладил невидимую складку на кителе и хищно улыбнулся, кивая моим товарищам, чтобы те открыли дверь.

Канцлер Австрии, Энгельберт Доллфусс, сидел на небольшом диване под прицелом троих моих эсэсовцев, с прекислым выражением лица. Когда я вошёл, он впился в меня взглядом, хмурясь.

— Я полагаю, вы здесь главный? — обратился он ко мне, оглядывая меня с головы до ног.

— Вы верно полагаете. — Я подал знак моим солдатам, чтобы отступили в сторону, и встал перед сидящим канцлером, которому пришлось задрать голову в крайне неудобное положение, чтобы сохранить со мной зрительный контакт.

— Кто вы и что вам нужно?

— Я — лидер австрийских СС, штурмхауптфюрер доктор Эрнст Кальтенбруннер. Я бы добавил «к вашим услугам,» но боюсь это будет звучать чересчур лицемерно.

Бруно едва подавил смешок у меня за спиной.

— Такой вещи, как австрийские СС, не существует, молодой человек, — отозвался Доллфусс, пытаясь сохранить вид полноправного лидера государства. — Я объявил их вне закона.

— То, что вы объявили их вне закона, не делает их несуществующими, судя по тому факту, что я стою сейчас здесь, прямо перед вами, в полном обмундировании и держу всё ваше правительство под моим контролем.

Доллфусс изучал меня взглядом ещё какое-то время и наконец проговорил, слегка прищурившись:

— Это не вы, случайно, устроили всю ту шумиху по поводу голодовки на основании необоснованного приговора пару месяцев назад?

— Очень даже я, — не без удовольствия признал я.

— Надо было вас тогда всех перевешать, — пробормотал он себе под нос.

— Этот поезд давно ушёл, герр Доллфусс, — рассмеялся я вместе с моими товарищами, наслаждаясь каждой секундой моей сладкой мести.

О, как же мне было приятно видеть его унижение, пусть даже оно и не могло в полной мере сравниться с тем унижением, что мне пришлось испытать благодаря ему в Кайзерштайнбрухе, где мне приходилось спать на кишащих вшами соломенных матрасах, расчесывать укусы до крови, не имея возможности избавиться от паразитов, потому как душ был позволен всего раз в неделю, где мне приходилось работать изо дня в день не разгибая спины, где мозоли не успевали заживать на натруженных, окровавленных руках, где супом называлось варево из картофельных очисток, а главное, как будто и этого всего было мало — он ещё и лишил меня права практиковать адвокатскую деятельность когда я наконец выбрался из этого ада.

— Так что вам нужно? — повторил австрийский канцлер, скрещивая руки на груди.

— Мне нужно, чтобы вы подписали эту бумагу. — Я сунул руку внутрь кителя и вынул сложенный вдвое лист, который я протянул ему.

Доллфусс внимательно его прочитал, усмехнулся и попытался вернуть его мне. На этот раз я сложил руки на груди, отказываясь брать лист назад.

— Я ничего подписывать не стану, — высокомерно заявил Доллфусс и положил бумагу на кофейный столик рядом с диваном, на котором сидел. — Отставка? Вы что, из ума выжили? Да я бы не передал власть вам и вашей партии, даже если бы моя жизнь от этого зависела.

— Но, позвольте заметить, так оно и есть, — ответил я угрожающе тихим голосом, неспешно расстегнул кобуру, вынул пистолет и направил дуло ему в грудь. Хоть я и был одним из самых метких стрелков в дни нашей военной подготовки, на живой цели мне практиковаться ни разу не приходилось, но ему об этом знать было совсем не обязательно.

Канцлер посмотрел на пистолет, затем снова на меня и фыркнул.

— Вы угрожаете мне? Как оригинально. Хотя, должен признать, я ничего иного и не ждал от представителя партии, состоящей исключительно из самых отъявленных бандитов, который мир когда-либо видел.

— Вы только посмотрите, чья корова начала мычать! А вы не потрудитесь просветить меня на предмет того, как наша национал-социалистическая партия отличается от того, как вы тут у себя дела обделываете, вместе с вашим дружком Дуче? — Я выгнул бровь в саркастической издевке. — Разве вы не объявили себя царем и богом для народа Австрии всего год назад, когда вы запретили всю возможную оппозицию, как только загребли всю власть в свои руки?

Доллфусс продолжал упорно молчать, либо потому, что ему было нечего мне возразить, либо потому, что он решил не снисходить до споров с каким-то «нацистским бандитом». Как бы то ни было, его высокомерие и отказ сотрудничать начали потихоньку действовать мне на нервы. Не опуская пистолет, я подобрал документ со стола, положил его канцлеру на колени и сунул ручку ему в руку.

— Подписывайте, — потребовал я, почти упираясь стволом ему в лоб.

— И не думайте даже. — Он выронил ручку, и кисти его теперь лежали неподвижно поверх бумаги. — Я ничего подписывать не стану.

— Ещё как станете. — Я снял оружие с предохранителя и поднял его подбородок дулом пистолета, заставляя канцлера посмотреть мне в глаза. — Вы сейчас же это подпишите, или я прострелю вашу маленькую жалкую шейку!

— Моя смерть ничего не изменит.

— Изменит, для вас. Вы будете мертвы. — Меня жутко раздражало то, как этот крохотный диктатор, ослеплённый собственной самоуверенностью, отказывался верить в то, что я мог его застрелить. Да я и не собирался поначалу этого делать, только вот сейчас приходилось признать, что ситуация быстро выходила из-под контроля.

— Вы меня не убьёте, — криво усмехнулся Доллфусс. — Если бы вы могли, вы бы давно уже это сделали. Но все, на что вы, знаменитые СС, годитесь, так это одеваться в ваши красивые униформы, задирать ноги на плацу и целовать своих лидеров в зад. Только вот когда дело доходит до серьёзных вещей, вы ни на что без ваших лидеров не способны, и я прекрасно вижу это сейчас на вашем жалком примере, штурмхауптфюрер Кальтенбруннер. Если бы вы были настоящим солдатом, вы бы уже спустили курок. Только вот вы не солдат, как бы вы не пытались убедить себя в обратном. Вы не солдат, вы не лидер, вы — ничтожество. Видите? Я говорю вам это прямо в лицо, в присутствии ваших подчинённых, а вы даже сделать ничего не мож…

Он подавился последним словом, схватившись за горло и глядя на меня в удивлении. Я и сам не понял, как так вышло, что я спустил курок и прострелил ему шею, как и обещал.

— Эрнст! — воскликнул Бруно за моей спиной, пока я стоял неподвижно, не в силах отвести глаз от истекающего кровью человека. — Ты в него выстрелил!

— Да…

Я проглотил внезапно появившийся в пересохшем горле комок, осмотрел пистолет, что держал в руках, пока мой разум тщетно пытался понять, как это оружие вообще выстрелило, как мой палец надавил на курок, и как я был причиной тому, что австрийский канцлер лежал теперь на софе, истекая кровью, но тем не менее живой.

— Что предлагаешь делать? — осторожно спросил Бруно, глядя на нашу окровавленную жертву, и затем на меня.

— Прошу вас, позовите доктора, — сумел прошептать Доллфусс, держась обеими руками за горло, чтобы остановить кровь.

То, что он был все ещё жив, было само по себе чудом, подумал я с огромным облегчением, вот только что мне теперь было делать, пока мои люди стояли вокруг меня и выжидательно смотрели. Я сжал челюсть и переступил с ноги на ногу. «Ну и что теперь? К черту весь этот переворот? Приказать отвезти его в госпиталь и спасти его жизнь? А потом что? Ну поправится он, а затем первым делом прикажет нас всех перевешать? А что до моих товарищей, если я дам сейчас такой приказ? Получается, что Доллфусс был прав, и я и в самом деле никакой не солдат и не лидер для них? И что скажет рейхсфюрер, когда узнает об этом? А Дитрих? Господи, и что фюрер скажет, наконец?»

Холодный пот уже начал пробиваться у меня на висках, и я быстро снял свою фуражку и вытер лоб рукавом.

— Прошу вас… — снова подал голос Доллфусс. Несколько пар глаз неотрывно следили за каждым моим движением. Я продолжал смотреть на Доллфусса, потому что даже это было не так страшно, чем взглянуть в глаза людям, молча ожидавшим моих приказов. Я с трудом сглотнул и постарался собраться с мыслями. У меня все ещё была возможность повернуть ситуацию в мою пользу и не выйти из этой комнаты убийцей, если только удастся уговорить этого упрямца.

— Подпишите отставку, и мы немедленно окажем вам помощь, — пообещал я, убирая пистолет и подбирая документ с пола.

Доллфусс бросил на бумагу беспомощный взгляд и только крепче сжал руками рану на горле.

— Я сожалею, но ответ все ещё «нет».

«Ну зачем ты со мной это делаешь?! — чуть не заорал я на него. — Ты что, не понимаешь, что я пытаюсь спасти твою жизнь? Да я же так же сильно не хочу, чтобы ты умер, как и ты этого не хочешь! Мне совершенно не нужна чужая кровь на руках! Я не убийца, я не хотел, чтобы все так обернулось, и я и вправду хочу тебе помочь, но не могу я тебе проиграть сейчас, в присутствии моих подчинённых, как же ты не понимаешь? Моё будущее, единственное возможное будущее в СС, которое у меня осталось, потому как ты отнял у меня другое, нормальное будущее, зависит от исхода сегодняшнего дня. Сейчас не время упрямиться! Помоги мне помочь тебе, ради всего святого!»

— У вас не осталось много времени, прежде чем вы потеряете слишком много крови, что уже никакой доктор вас не спасёт. — Я снова попытался привести ему хоть какие-то рациональные доводы. — Подпишите отставку, и мы доставим вас в ближайший госпиталь. Это не стоит вашей жизни. Это же просто политика. Что вы пытаетесь отстоять? Власть? Но если вы умрете, никакая власть вам будет уже не нужна. Подпишите документ, мы отвезём вас к доктору, и будете как новенький всего через пару недель, попивая красное вино вместе с вашим Дуче где-нибудь в Италии. Он даст вам какой-нибудь почетный пост, я более чем уверен. Канцлер, подпишите отставку! Прошу вас!

Я видел, как крупные бусины пота собирались у него на лбу, и как цвет медленно покидал его лицо. Но он все же бросил на меня последний презрительный взгляд и прошептал:

— Никогда.

Бруно глубоко вздохнул и легонько толкнул меня локтем.

— И какой теперь план?

Я раздражённо пожал плечами.

— Я не знаю. Может, у тебя есть какие-то предложения?

— Думается мне, он ничего подписывать не собирается, — заключил Бруно.

Идею помочь австрийскому канцлеру никто не озвучил, а я слишком боялся сам это предложить, пусть это и означало его неминуемую смерть.

— Пошли отсюда. Группа прикрытия останется и позаботится обо всем, — Бруно сказал после затянувшейся паузы.

— Он все ещё жив, — прошептал я, отчаянно пытаясь найти выход из этой безвыходной ситуации.

— Пока ещё жив. Ты что, собираешься остаться, чтобы принять его последний вздох, или что? — Бруно, судя по его словам, ни капли не беспокоил тот факт, что это мы были причиной чьей-то близящейся смерти. — Идём, пока вся австрийская армия не ворвалась сюда и не перестреляла нас всех за государственную измену.

Я бросил последний умоляющий взгляд на Доллфусса, но его строгое лицо, с едва заметной морщинкой страдания меж бровей, говорило само за себя. Он готов был умереть, но никогда бы не подписал наши требования.

— Если он передумает и все же подпишет отставку, сразу же отвезите его в ближайший госпиталь, — я отдал приказ моим людям, которые должны были остаться и прикрыть наш отход.

— Так точно, штурмхауптфюрер! — ответили они в унисон, отдавая нам честь.

— Ни штурмхауптфюрера Кальтенбруннера, ни меня здесь не было. Худль, Хольцвебер и Планетта, вы тут главные. Худль, это ты его застрелил, — добавил Бруно, указывая на эсэсовца.

— Так точно!

Я последний раз оглянулся через плечо, и мы оба исчезли в ночи.

Новости о смерти Доллфусса и об аресте наших товарищей, которые остались вместо нас и с готовностью приняли на себя всю вину за произошедшее, настигли нас уже в Линце. Государственный переворот провалился, и смысла ехать в Германию уже не было. Австрийская армия заставила оставшихся эсэсовцев, что занимали канцелярию, сдаться добровольно, угрожая взорвать всё здание динамитом, если потребуется. На волне националистического восстания по всей стране все формации СС, которые были предупреждены заранее, попытались захватить власть в свои руки, но итальянский диктатор Муссолини спешно послал подкрепление в поддержку австрийской армии, и без помощи немцев австрийские СС оказались в меньшинстве и были обречены на провал.

Естественно, и фюрер, и рейхсфюрер Гиммлер умыли руки, полностью отрицая не только какую бы то ни было причастность к попытке переворота, но и саму осведомлённость о нем. Не то, чтобы я сильно этому удивился, так как Гиммлер ясно обозначил свою позицию при нашем последнем разговоре, но все же то, как они повернулись к нам спиной в то время как мы сражались за их же интересы, оставило крайне неприятный осадок. Я был более чем уверен, что если бы нам удалось одержать победу, они бы уже вовсю маршировали по стране, провозгласив себя новыми лидерами.

— Видишь, какие они на самом деле? — Я спросил Бруно с обидой в голосе, впервые рассерженный действиями моих командиров. И не просто командиров, но лидеров, за кого я поклялся жизнь отдать. Похоже было, что они-то такого делать не собирались, несмотря на все громкие слова фюрера. — Наши люди арестованы, а они и пальцем не пошевелили, чтобы помочь перевороту.

Мы сидели в небольшой таверне недалеко от вокзала, почти пустой из-за раннего часа. Мы решили остановиться чтобы позавтракать, а самое главное, промочить горло, потому как свой виски я допил ещё в первые полчаса как мы сели на поезд. Мои руки все ещё слегка дрожали, и я находился в крайне несвойственном мне нервном и возбужденном состоянии, с миллионом разных мыслей мелькающих у меня в голове. Я никак не мог понять, как Бруно мог быть настолько спокойным и мог беззаботно есть свой завтрак, как будто ничего и не случилось всего несколько часов назад. Я вот, например, и куска хлеба не мог в себя затолкать, и только пил пиво, которое он заказал для нас двоих, но, поскольку оно вовсе меня не успокаивало, я вскоре заказал бутылку коньяка.

— Не пей на голодный желудок, — спокойно заметил Бруно, после того как я опрокинул четвёртую стопку и снова наполнил стакан. — Тебе плохо станет.

— Я даже опьянеть не могу, — тихо отозвался я, пытаясь ровно дышать. Я залпом выпил новую стопку и запустил влажные ладони в волосы, хватаясь за голову и пытаясь понять, что такое со мной происходило.

«Я убил человека, вот что происходит, — наконец признал я жуткую правду, стараясь выбить огонь зажигалки неслушающимися пальцами. — Я убил человека. Человека. Я застрелил его, и теперь он мертв. Я — убийца».

— Можно, я возьму твой хлеб, если ты не будешь? — Бруно кивнул в сторону моей нетронутой тарелки, разрывая цепь моих страшных мыслей. Я пододвинул тарелку к нему.

— Можешь хоть все брать, — пробормотал я, поражаясь его аппетиту.

— Ты что, обижен на Гиммлера? — спросил он, намазывая хлеб, что я ему отдал, маслом и кладя сверху три куска сыра. Я же снова наполнил мою стопку отвратительной янтарной жидкостью. — Не понимаю, почему. Ты же наперёд знал, что он не станет нам помогать, несмотря на исход. Они, там в рейхе, не могут пока позволить себе рисковать своей позицией. Немецкая армия все ещё только формируется, они не могут пока начать полномасштабную войну, а к этому бы всё и пришло, учитывая союз Дуче с нашим правительством. Так чего ты теперь себя изводишь безо всякой на то причины?

— Это не из-за Гиммлера.

— Прекрати грызть ногти! Господи, да что с тобой такое творится сегодня?

— Я убил человека! — зашипел я на него, подавшись вперёд и чуть не хватая его за грудки. Мне безумно хотелось хорошенько встряхнуть его, чтобы он очнулся наконец от своего преспокойного состояния. Мне хотелось бить его по щекам, кулаком ему в голову вдолбить понимание последствий наших действий.

— Никого ты не убивал, — Бруно ответил после короткой паузы, даже бровью не поведя, и вилкой отрезал кусок сосиски. — Худль его убил. Тебя даже в Вене вчера не было. Ты был здесь, в Линце, со мной.

— Бруно, да послушай же ты! Худль и его люди арестованы. Их всех повесят за государственную измену, и это все на моей совести… — начал я, но Бруно тут же меня прервал.

— Нет, Эрнст, это ты послушай. Почему, ты думаешь, Гитлер и Гиммлер отрицают их осведомлённость о перевороте? Потому что они слишком важны, чтобы вмешиваться, слишком важны, чтобы рисковать своим положением и репутацией. Они нужны для высших целей, Эрнст, как и ты. Ты — лидер австрийских СС. Мы не имели права рисковать твоей жизнью, когда кто-то другой, менее значимый, мог отдать свою взамен, чтобы ты мог продолжить свою работу. Как же ты не понимаешь? Так всегда было, испокон веков, когда величайшие политики и главнокомандующие приносили в жертву тех, кого легко можно было заменить. А вот их — нельзя; им предначертан другой, славный путь, как и тебе. Ты должен быть благодарен, что кто-то был счастлив отдать за тебя свою жизнь. Они сделали это по доброй воле, Эрнст, их никто не принуждал. Они отдадут свои жизни ради великого будущего. Поэтому прекрати мучить себя из-за них, а тем более из-за какого-то ничтожества, по которому и так давно пуля плакала. Соберись.

Я кивнул несколько раз, только чтобы заставить его замолчать.

— Я пожалуй лучше пойду домой, — пробормотал я, подобрал свой портсигар и бросил деньги на стол. Он был одним из моих самых близких друзей, и тем не менее мне не терпелось убраться подальше от него. Мне было очень трудно просто понять все это. Всё, чего я хотел, это было забраться в мою кровать, натянуть одеяло на голову, и чтобы никто не трогал меня и не говорил со мной.

Бруно странно на меня посмотрел прежде чем встать и пожать мне руку, гораздо крепче, чем обычно, как если бы предупреждая меня о чем-то.

— Да, пожалуй, это хорошая идея. Ты сегодня сам не свой. Иди, отдохни, а я позже зайду, посмотрю, как ты.

— Спасибо.

— Хайль Гитлер, — прошептал Бруно, хоть и двое других посетителей, завтракавших у бара, были слишком далеко, чтобы его услышать.

— Хайль Гитлер, — ответил я, и чуть не выбежал на улицу.

Я был рад найти дом пустым, когда я открыл входную дверь своим ключом. Я позвал Лизель из прихожей и, не получив ответа, с невероятным облегчением понял, что она скорее всего помогала родителям в их лавке. Я бросил чемодан на пол, схватил бутылку бренди из бара в гостиной, взбежал вверх по лестнице, спрятался в углу за кроватью в спальне, что мы делили с Лизель, и попытался заглотать все содержимое бутылки как можно быстрее, вместе со слезами, стоящими в горле, которые я слишком долго сдерживал.

— Боже, что я наделал? — простонал я, прикусывая горлышко бутылки зубами в тщетной попытке совсем не развалиться на части. У меня ужасно кружилась голова, все мышцы сжимались в тугие узлы, и сухие, едва сдерживаемые рыдания обжигали горло, как будто кто-то сунул мне внутрь живую бабочку, и она теперь пыталась задушить меня своими трепещущими крыльями. Я влил больше бренди себе в рот, пытаясь убить и бабочку, и остальных моих демонов, которые, я готов был поклясться, уже царапали мой затылок своими крохотными когтями, смеясь надо мной и нашёптывая мне в ухо: «Ты теперь наш… Мы заберём твою душу… Ты наш…»

— Я попаду в ад, — сказал я вслух, только чтобы убедить себя, что те голоса были ненастоящими, что только мой был. Я был почти уверен, что постепенно схожу с ума. — Я убил человека, я нарушил самый главный закон Божий, и теперь я точно попаду в ад… Я — убийца… Я попаду в ад…

Я влил еще больше отвратительного пойла себе в горло, обжег его и сильно закашлялся. Восстановив наконец своё дыхание, я полез в карман в поисках сигарет, и к моему величайшему ужасу вместо портсигара вынул оттуда пистолет, тот самый пистолет, из которого я застрелил Доллфусса, и который стал тем самым оружием, что превратило меня из человека в животное, в нечто без души и чести, нечто, движимое только злостью и жаждой крови. Я выронил его из рук и едва добежал до ванной, где мой желудок избавился от всего алкоголя, что я в него влил, одним болезненным спазмом. Я упал на пол в надежде умереть в ту же самую минуту. Только вот, похоже, никому моя израненная душа не была ещё нужна: ни Богу, ни дьяволу. Я впал в полусознательный, затуманенный алкоголем сон, от которого Лизель разбудила меня несколькими часами позже.

— Эрнст! — Я открыл глаза и попытался сфокусировать взгляд на моей жене, ещё не переодевшейся в домашнее. Она трясла меня за плечо, снова вызывая тошноту. — Очнись, ради Бога! Ты меня до смерти напугал, когда я нашла тебя вот так на полу! И это после того, как я чуть не споткнулась о пистолет в спальне! Что ты такое натворил?!

Я только покачал головой, пытаясь сесть с помощью Лизель, и попросил её налить мне воды. Она наполнила стакан прямо в ванной, я выпил его залпом и беспомощно на неё посмотрел.

— Лизель, я убил его. Доллфусса. Это был я, я это сделал, — признался я в своём самом страшном грехе, надеясь, что может хотя бы её осуждение поможет мне избавиться от моей тяжкой ноши. Разве не так проповедовал наш священник, когда моя мать водила меня в церковь каждое воскресенье против воли моего отца? Да, добрый и милостивый отец Вильгельм так и говорил, когда учил нас: покайтесь в своих грехах и сквозь тьму вы найдёте путь к спасению.

— И что? — Вместо ужаса и шока, что я ожидал увидеть на лице моей жены, было только недоумение. — Ты ведь затем и поехал в Вену, разве нет? Чтобы убить его?

— Нет! — Я отпрянул от неё, не веря её спокойствию. «Да что такое сегодня со всеми творилось? Они что, сговорились все вести себя так, как будто их не ужасало содеянное мной?» — Я только хотел, чтобы он подписал отставку. Я и не думал его…

Я отчаянно затряс головой в подтверждение моих слов.

— Ну что ж… Я просто всегда думала, что это и было твоей целью. — Лизель пожала плечами, все ещё не выказывая никаких эмоций, какие были бы свойственны любой женщине в её положении, особенно которая только что узнала, что её муж убил человека. — Ты всегда говорил, Доллфусс то, Доллфусс это… Ну я и подумала, что ты хотел его убить. Как бы то ни было, ты сделал огромное одолжение всем австрийцам. Наверху теперь попытаются установить какое-нибудь временное правительство, но так как Доллфусс и его ненависть к нашей партии и фюреру больше не стоят на нашем пути, это всего лишь вопрос времени, когда две наших великих нации объединятся под одним флагом.

Я смотрел на неё в неверии, не видя ничего кроме фанатического огня в её глазах, появлявшегося каждый раз, как она говорила о фюрере или партии.

— Ты все правильно сделал, — продолжила она с пугающей улыбкой на лишенном эмоций лице. Когда она попыталась взять мою руку в свою, я быстро выдернул пальцы из её ладони. — Для нашей Родины. Я очень тобой горжусь.

Лизель встала и протянула мне руки, помогая мне подняться.

— Переодевайся и иди вниз. Мама и папа скоро будут дома, и я приготовлю нам отменный праздничный ужин.

— Праздничный? — переспросил я свою сияющую жену, следуя за ней из ванной, неуверенный, что я правильно её расслышал.

— Ну конечно, — весело отозвалась она, спускаясь по ступеням вниз. — Мой муж — настоящий герой. Я убеждена, что когда фюрер об этом услышит, он непременно наградит тебя за твою верность. Можешь себе представить, а вдруг он прямо сейчас говорит с кем-нибудь о тебе? Ах, как замечательно!

Я споткнулся о последнюю ступеньку, но вместо того, чтобы проследовать за Лизель на кухню, я прошёл прямиком к двери, подальше от неё.

— Эрнст! Ты куда? — позвала она меня.

— В церковь, — ответил я едва слышно и выскочил на улицу, прежде чем она смогла меня остановить.

Глава 15

Нюрнбергская тюрьма, апрель 1946

— Я должен был остановить это — преследование церкви, — я тихо сказал доктору Гольденсону, единственному армейскому психиатру, которому большинство из нас, обвиняемых, доверяло. Геринг был прав, заметив, что Гольденсон редко говорил сам, позволяя нам брать долгие паузы, когда мы не находили правильных слов, не подгоняя, не предлагая собственных выводов, а просто слушая, как он делал это сейчас. — Я должен был искупить свои грехи.

— Какие-то определённые грехи вы имеете в виду?

Я сидел какое-то время уставившись в пол не мигая — привычка, от которой я в последнее время не мог избавиться — а затем покачал головой с мягкой улыбкой.

— Нет, доктор. Те грехи слишком стары, чтобы вы нашли их интересными, да и не имеют они никакого отношения к тому, за что меня здесь судят. Я согрешил против самой церкви. Это никоим образом не связано с официальным преследованием церкви, или лагерями, так что вряд ли вам будет это интересно.

— Да нет же, вы ошибаетесь. — Он поспешил убедить меня в обратном. — Мне интересно всё, что вызывает у вас сильную реакцию. Крайне важно оговорить такие вещи, чтобы избавить себя от этих негативных эмоций.

— Я боюсь, я уже совершил эту ошибку, когда доверился одному человеку, доктор. Это не очень хорошо закончилось, — ответил я как можно вежливее, в то же время твёрдо обозначив, что я не хотел распространяться на данную тему.

Он не настаивал, как обычно.

— Ну что ж, полагаю, тогда это все на сегодня, — сказал он, вставая и собирая свои записи. — Я зайду через несколько дней. Дайте знать, если вдруг захотите об этом поговорить. И удачи с вашим слушанием. Я слышал, вас следующим вызывают.

Я кивнул и пожал ему руку, хотя и знал, что никогда больше не совершу такой ошибки — признаться кому-то в моих страшных тайнах. То, что случилось с отцом Вильгельмом после того, как я поверил ему свой самый большой секрет, все ещё перетягивало моё сердце болезненным шрамом. Я опустился обратно на кровать и погрузился в воспоминания.

Тот вечер был безумно жарким, удушливым даже, когда я вбежал в церковь, глотая воздух и ища спасения от жара, бушующего и снаружи, и у меня в душе. Я схватил женщину, что отчищала воск с алтаря, за руку, и начал умолять её найти и привести ко мне отца Вильгельма из его комнат. Как только она поспешно убежала, явно напуганная моим взволнованным состоянием, я сел на деревянную скамью в первом ряду, нервно дергая ногой и стараясь держать голову как можно ниже от огромного распятия, чьё подавляющее присутствие только добавляло ужаса моему потерянному разуму.

Не знаю, было ли это из-за влияния моего отца или же от моей собственной лени и высокомерия, но я совершенно забросил церковь и не посещал мессы уже в течение пятнадцати лет. Я всегда был благодарен отцу Вильгельму за неоценимую поддержку, что он оказал мне когда мой отец сражался на войне; однако, переезд в Грац на время учебы, а затем и адвокатская практика здесь, в Линце, моя политическая деятельность и, нужно признать, довольно беспорядочная личная жизнь не оставляла мне достаточно времени, чтобы посещать дом Божий. Когда пришла необходимость найти священника, который поженил бы нас с Лизель, мой выбор естественно пал на отца Вильгельма, который выказал искреннюю радость по поводу такого события, вернувшего ему наконец его блудного сына. Мы провели почти три часа за беседой в день, когда я пришёл спросить его о церемонии, а заодно обсудить всё произошедшее со мной за это время.

Отец Вильгельм, казалось, был разочарован в том, что я вступил в ряды СС, но тем не менее не дал своему разочарованию волю, как это сделал мой отец, и только спросил меня, нашёл ли я там чего искал. Я неловко пожал плечом, ухмыльнулся смущенно и сказал, что мне казалось, что нашёл. Я сказал, что мне очень нравился Гитлер, и спросил отца Вильгельма, что он думал по поводу всеобщего мнения, что фюрер был послан Германии высшим провидением, чтобы вести новый рейх к тысяче лет процветания. Отец Вильгельм впервые строго на меня посмотрел и спросил, верил ли я сам в это.

— Я, конечно же, не хотел оскорбить вас, сравнивая фюрера с Иисусом Христом, — поспешил заверить его я, не желая расстраивать моего старого друга. — Я только хотел сказать…

Я замолк, потерявшись в собственных словах, потому как понятия не имел, что именно я пытался выразить, повторяя слова, которые вбивали нам в головы наши лидеры, и почувствовал, как стыд начал румянить мне щёки от осознания того, каким жутким святотатством это прозвучало для священника.

— Эрнст, наш Господь, Иисус Христос, умер за наши грехи, — тихо, но твёрдо сказал он. — Адольф Гитлер же заставит всех умереть за его. Вот в чем вся разница, сын мой.

Милый, добрый отец Вильгельм, он тогда и понятия не имел, как же он был прав; и молодой, глупый и наивный я проигнорировал его слова в миллионный раз. Так как же так вышло, что я снова оказался здесь, в этой церкви, найдя наконец в себе силы поднять глаза на распятие из-под промокшей насквозь от струящегося по лицу пота чёлки, прятавшей мои виноватые глаза? На это у меня ответа не было. Одно только я знал: мне отчаянно нужно было рассказать ему всё, и молить его о прощении.

Я не слышал его шагов, когда он приблизился ко мне, одетый в обычный чёрный костюм, с одним только тонким белым воротником дающим знать о его избранном пути.

— Эрнст? — позвал он меня мягким голосом и сел рядом, заметив моё крайне нервное состояние. — Что тебя сюда привело сегодня, сынок? Что-то случилось?

Я взглянул в его светящиеся добротой глаза, наблюдающие за мной с искренним беспокойством, набрал полную грудь воздуха и начал говорить в отрывочных, вымученных фразах обо всем, что произошло с того момента, как я переступил через порог кабинета австрийского канцлера и закончив тем, как мы с Бруно бежали, обрекая оставшиеся СС на верную смерть. Он слушал меня не прерывая, и только когда я закончил свой рассказ и спрятал мокрое лицо в руках, он положил свою тёплую ладонь мне на плечо, успокаивая, сжал его легонько и повернул к себе, заставив меня таким образом взглянуть ему в лицо.

Я едва смог найти в себе силы, чтобы выдержать его взгляд, и только пробормотал какие-то бесполезные слова, прося его прощения, в ответ на что он только печально покачал своей совершенно седой головой.

— Не меня ты должен просить о прощении, Эрнст. Господа нашего. Он милостив к каждой заблудшей душе. Пусть твой грех один из страшнейших, Он все равно укажет тебе путь к свету из той тёмной клетки, в которую ты сам себя запер, если ты только выкажешь достаточно силы, чтобы понять всю серьёзность содеянного и пойти навстречу Его свету. Ты должен полностью изменить свою жизнь, Эрнст. Ты должен держаться как можно дальше от всех этих людей, потому что это они затаскивают тебя с собой в бездну. Я знал тебя, когда ты был ещё совсем ребёнком, и я знаю, что это не ты — то, чем ты стал.

— Да, да, вы правы, конечно же, — я с готовностью согласился. — Я бы никогда…

— Я знаю, что ты на такое никогда не был способен. Потому-то меня и пугает ещё сильнее тот факт, что ты это сделал. Почему, Эрнст?

— Это все мой гнев и тщеславие, Отец. Я, похоже, не в силах их контролировать. Я хотел ему отомстить, но в то же время я не хотел физически ему навредить. Я только хотел ущемить его гордость и унизить его, как он унизил меня. Я никогда и помыслить не мог, что я способен… Нет, как же такое могло произойти? Я просто не верю… Отец, я попаду в ад?

— Ты не так всё это понимаешь, мальчик мой. Ты страшишься наказания, в то время как всё, что тебе нужно, так это сконцентрироваться на спасении своей души от совершения подобной ошибки в будущем. Не потому, что ты попадёшь в ад, но потому что ад всегда будет жить в тебе, если ты этого не сделаешь.

Я снова закивал, клянясь и ему и себе, что никогда больше никому не наврежу, что я брошу службу в СС и откажусь от членства в партии. Я осекся на полуслове, уставившись на Бруно и несколько моих товарищей из СС за его спиной, внезапно материализовавшихся из-за нашей скамьи.

— Эрнст! Ты что такое делаешь, сбегая вот так от своей бедной жены? — Он хлопнул меня по плечу и крепко ухватил меня за локоть, заставляя подняться. Однако, даже когда я уже стоял, его пальцы не ослабили своей хватки. — Хорошо, что я зашёл проверить как ты, как и обещал, и нашёл её всю в расстроенных чувствах и не знающую даже, что и думать. Ты что, нельзя так поступать с женщиной в её положении, это же просто безответственно. Пойдём, выйдем на улицу, она ждёт тебя в моей машине.

Нутром предчувствуя что-то зловещее при виде окруживших меня лишенных всяких эмоций лиц, я попытался вытянуть руку из цепких пальцев Бруно.

— Я ещё не закончил говорить с отцом Вильгельмом. Отвези её домой, пожалуйста, а я приеду так скоро, что она и не заметит.

— Эрнст, пойдём выйдем, — настаивал он все с той же нехорошей улыбкой, сжимая мой локоть ещё сильнее.

— Бруно…

— Всего на секунду. Просто покажешь ей своё лицо, чтобы она не волновалась, бедняжка. А потом иди себе назад к своему святому отцу. — Бруно улыбнулся священнику, который так и сидел на том же месте, окружённый безмолвными эсэсовцами. Отец Вильгельм оглядел их с его обычным спокойствием и приятием, затем повернул голову в мою сторону, грустно улыбнулся и медленно поднял руку, чтобы осенить меня знаком креста.

— Запомни, что я тебе сказал, Эрнст. И да поможет тебе Бог, сынок.

— Не время прощаться, — весело сказал Бруно с ухмылкой, не покидающей его лица. — Он вернётся всего через минуту.

Я ободряюще кивнул отцу Вильгельму и позволил Бруно вывести меня из церкви, двери в которую с громким ударом закрыл один из эсэсовцев, проследовавших за нами до выхода. Я тут же обернулся, взглянул на ухмыляющегося Бруно, а затем на машину, припаркованную у ступеней. Я и отсюда видел, что она была пуста.

— Бруно, что происходит? Где моя жена?

— Дома, ждёт тебя, — ответил он, как будто объясняя очевидное.

Я снова посмотрел на закрытые двери и невольно задержал дыхание, ища ответ на лице друга. Или я ошибался и в этом тоже, наивно полагая, что наша дружба была превыше его верности режиму и фюреру?

— Эрнст, ну о чем ты думал? — он начал журить меня как нашалившего ребёнка, хоть я и был его командиром. Хотя, сейчас может уже и не был. В тот момент и я, и отец Вильгельм, запертый внутри, были во власти Бруно и его людей. Бруно знал, что я всё рассказал священнику, я видел это в его глазах.

— Что ты собираешься с ним сделать? — я прошептал чуть слышно.

— Эрнст, ты же не можешь бегать по всему городу, всем подряд рассказывая, чем мы занимались в Вене. Священник? Да что на тебя такое нашло? Может, хотя, это и моя вина. Я видел, что ты был сам не свой этим утром, и всё равно отпустил тебя одного домой. Слава Богу, я вовремя зашёл к Элизабет, и она сказала мне, куда ты пошёл. Подумать страшно, что бы случилось, реши я остаться дома этим вечером. Да ты бы уже к утру в тюрьме был! А ещё через день — на виселице.

— Бруно, прошу тебя… Он никому не скажет… Он всего лишь беззащитный старик, и только… Я его знал всю свою жизнь…

— Мне жаль, Эрнст. У меня приказ. Я должен защищать тебя любыми средствами и заботиться о твоей безопасности. Ты слишком важен для австрийских СС, чтобы вот так испытывать судьбу. Надо было раньше думать.

Двери наконец открылись, и четверо человек вышли на улицу и встали рядом с нами, все такие же молчаливые и неподвижные, как прежде. Я попытался заглянуть внутрь церкви сквозь их сомкнутые плечи, но не увидел ровным счётом ничего.

— Ты же не будешь больше совершать таких глупых ошибок, правда ведь, Эрнст? — спросил Бруно совсем другим тоном, прежде чем привычная ухмылка снова дернула уголок его рта. — Мы же не можем бегать за тобой по всему городу, подчищая твои хвосты?

— Нет, — отозвался я, ища ступеньку ногой и пятясь подальше от них. — Я иду домой. Я завтра буду в порядке, я обещаю. Я просто слишком много выпил.

— Я так и подумал. — Бруно вместе с четырьмя парами глаз следили за каждым моим шагом не мигая. — Говорил я тебе, не пей на голодный желудок. Но ты же никогда не слушаешь.

Каким-то образом я сумел спуститься до нижней ступени ни разу не оступившись и не поворачиваясь к ним спиной.

— Прощай, Бруно.

— Прощайте, штурмхауптфюрер! — он весело мне отсалютовал. — Скоро увидимся.

«Уверен, что увидимся», — подумал я, отворачиваясь и в ледяном страхе едва не срываясь на бег. Кошмар, окутавший меня день назад, похоже, никогда не закончится. Знал бы я тогда, что это было всего лишь предвестником настоящего кошмара, в который вся моя жизнь скоро превратится в самое ближайшее время.

* * *

Я вспоминал судьбоносные события того удушливого июля, сидя в своей промозглой нюрнбергской камере, а уже на следующий день я впервые предстал перед международным военным трибуналом. Полковник Эймен, мой обвинитель, подозрительно меня разглядывал, когда я провозгласил свою невиновность относительно убийства бывшего австрийского канцлера.

— Подсудимый, а не правда ли то, что вы отбывали заключение в течение нескольких месяцев в тридцать четвёртом по обвинению в измене?

— Да, это так. Однако, все обвинения с меня позже сняло австрийское правительство.

Американец пошелестел своими бумагами и нахмурился.

— Те обвинения были сняты за недостатком доказательств, а не потому, что вы были признаны невиновным. — Это не было вопросом, скорее, едва завуалированным обвинением, которое он швырнул судьям как кость, в надежде найти меня виновным по первой статье — заговор с целью начать войну. Я промолчал, не возражая, но и не подтверждая ничего. — Здесь говорится, что вас снова приговорили к заключению, в начале тридцать пятого?

— Всё верно. Но я вскоре был освобождён, потому что срок, что я уже отбыл в тюрьме за членство в нелегальных СС, покрыл этот приговор. — Я украдкой взглянул на Геринга, который едва заметно кивнул мне. Я вспомнил слова, что он произнёс не так давно: «Если бы я был на твоём месте, я бы всё отрицал и надеялся на чудо». Я снова перевёл взгляд на полковника Эймена и кивнул. — Да, только в этом меня признали виновным. Не в нападении на Доллфусса. Я к этому никакого отношения не имел, и даже моё собственное правительство нашло меня невиновным.

— Подсудимый, а как насчёт вашего повышения до ранга штандартенфюрера СС уже на следующий год? Что вызвало такое внезапное продвижение по службе, если, судя по вашим словам, вы ничего, заслуживающего внимания, не делали? Или же вы настаиваете, что ваше повышение было чистой воды совпадением и не имело никакого отношения к перевороту тридцать четвёртого года?

— На этот вопрос я вам ответить не могу, сэр. — Я продолжил лгать ему прямо в глаза с самой обезоруживающей улыбкой. — Я только могу сказать, что вам бы об этом моих начальников спросить, но, к сожалению для нас всех, присутствующих здесь, они оба уже мертвы.

— Ну что ж, подсудимый, в таком случае перейдём к вашей роли в Аншлюсе тридцать восьмого.

«Посмотрим, удастся ли тебе из этого выкрутиться», — я прочитал в его глазах.

Я едва сдержался, чтобы не хмыкнуть и беспечно пожал плечами. «О да, ещё как удастся, герр Обвинитель. Я к тому времени уже выучил свой урок и был куда более умным и хладнокровным, чем в тридцать четвёртом. Я уже знал, что не было мне пути из партии или СС, вот и научился пить больше и переживать меньше. Я стал безразличным и очень смекалистым ко времени Аншлюса, герр Эймен, так что валяйте, попробуйте доказать хоть что-то. Ни единой зацепки вы не найдёте, сэр, ни единой».

Германия — Австрия, май 1937

— Ни одного документа или вещи не должно пропасть, — в сотый раз повторил рейхсфюрер, складывая для меня приказы рейха и деньги для австрийских СС. Я закатил глаза у него за спиной, пока он рылся в своём столе — наверняка в одном из потайных отделений, о которых не знали даже его коллеги. Хотя, если уж на то пошло, не было у него «коллег» как таковых. У него были подчиненные и фюрер, и он был вполне удовлетворён своей позицией между обоими: подозрительный, тихий и никому не доверяющий, даже своим коллегам. Прошу прощения, подчинённым. Мысль о встрече с его любимым подчинённым, высокомерной главой разведки и всемогущего СД Рейнхардом Гейдрихом заставила меня невольно стиснуть челюсть.

— Все ещё катаетесь на поездах между странами, штандартенфюрер? — спросил он меня пресладким голосом, прижимая чёрную кожаную папку плотнее к своей чёрной форме. Я невольно задумался, сколько таких форм у него было дома и сколько времени он проводил перед зеркалом, укладывая каждый идеальный волосок к волоску с почти что маниакальной одержимостью. — Как там сейчас, в багажном вагоне? Прохладно должно быть, без отопления-то?

В своём воображении я мысленно сорвал с него ремень, затянул его как можно туже у него на шее, выколол ему глаза и затолкал их ему же в глотку. Хотя, если подумать, следует это сделать в немного ином порядке и сначала скормить ему его наглые глаза, а уж потом придушить. В реальности же сцена, которую я только что проиграл у себя перед глазами, помогла мне совладать с собой и не наброситься и вправду на этого бледнолицего призрака с лошадиной мордой, такого идеального арийца с его платиновыми волосами, глазами-льдинками и молочного цвета кожей, что было даже противно смотреть на него. Фюрер зато любил его, ну, или, по крайней мере, я так слышал. Это было ещё одной причиной моей жгучей к нему ненависти. В отличие от этого арийского «золотого мальчика», мне никто не вверял чести рапортовать непосредственно фюреру, и Гейдрих ни разу ещё не упустил возможности ткнуть меня в это носом.

— А мне моя фляжка неплохо составляет компанию, группенфюрер. Но я ценю вашу заботу. — Я кивнул ему с фальшивой учтивостью и направился было в приёмную Гиммлера, однако Гейдрих снова окликнул меня своим противным высоким голосом.

— Штандартенфюрер?

Я остановился посреди коридора, досчитал до пяти и повернулся к нему с премерзкой, слащавой улыбкой на лице.

— Да, группенфюрер?

— Вы можете мне всё докладывать, если рейхсфюрер занят, — прочирикал он, смакуя каждое слово. — Технически, я также являюсь вашим командиром.

— Вот именно, группенфюрер. Технически, и всего-то. Мой доклад касается совершенно секретных тем, предназначенных исключительно для глаз рейхсфюрера, а не его подчинённых. — Я нарочно сделал особое ударение на последнем слове, и заметил, как он поморщился при этом. — Вас, как его подчинённого, это также касается.

— У рейхсфюрера нет от меня секретов! — Его дурно известная неуверенность, мастерски прикрываемая слоями холодности, тщеславия и показного высокомерия, снова проявила себя, к моему огромному удовлетворению.

— Вы получите этот доклад только если вырвете его из моих остывших, безжизненных рук, группенфюрер.

Он прищурился на мгновение, решая, стоил ли прибегнуть к его обычным крикам, которые обычно приводили даже самых уравновешенных эсэсовцев в холодный ужас, но, решив, что на меня это такого эффекта скорее всего не произведёт, сказал только:

— Ну, это всегда можно устроить, штандартенфюрер Кальтенбруннер.

— Буду ждать с нетерпением, группенфюрер Гейдрих. Шалом. — Я салютовал ему, едва коснувшись двумя пальцами виска, и ухмыльнулся при бесценном виде выражения его лица, быстро покрывавшегося красными пятнами кипящего гнева при одном только упоминании о его возможном происхождении. Я быстро развернулся и оставил взбешённого, но все ещё лишенного дара речи главу секретной службы, пока он не вспомнил, что он был при оружии и не решил использовать мою спину в виде мишени.

Я с облегчением вздохнул, что мне не пришлось столкнуться с ним снова на пути из штаб-квартиры Гиммлера в Мюнхене, но всё же внимательно огляделся вокруг, прежде чем вернуться обратно к моей арендованной машине. После той расправы, что он учинил вместе с Гиммлером в Ночь Длинных Ножей, которая привела к обезглавливанию (и не всегда в метафорическом смысле) СА — организации, конкурирующей с рейхсфюрерскими СС — Рейнхард Гейдрих доказал, что от него чего угодно можно было ожидать. Я не боялся встретить его лицом к лицу, но вот получить пулю в спину от одного из его агентов в мои ближайшие планы не входило.

Я невольно выругался, вспомнив слова Гейдриха о багажном вагоне. Сукин сын был прав, здесь действительно было безумно холодно, в отличие от отапливаемых — хотя бы ночью — пассажирских вагонов. Только вот я не был обычным пассажиром; я был преступником и контрабандистом, по крайней мере в глазах моего правительства, а потому мне и приходилось прятать и маленький чемодан с деньгами, и мою двухметровую фигуру в дальнем углу багажного отделения.

Однако, на сей раз, к моему огромному удивлению, место, которое я обычно использовал как своё укрытие, уже было занято каким-то незнакомцем, который нагло выставил перед собой ногу, не давая мне подойти ближе.

— Ты какого дьявола делаешь?! — молодой человек, примерно моего возраста и с длинным, уродливым шрамом, пересекавшим левую сторону его лица от подбородка почти до самого левого уха, зашипел на меня. — Ну-ка, проваливай к чертям собачьим отсюда! И вообще, чего ты делаешь в багажном вагоне?!

— А ты чего тогда тут делаешь, умник?! — я зашипел в ответ на наглеца, тоже австрийца, судя по тому же акценту, за который надо мной частенько издевались в Берлине.

— Не твоё дело! Вали к черту отсюда или я сам тебя выкину!

— Да ну?!

Мне и так-то много не надо было, чтобы взбеситься, а этот языкастый явно не знал, на кого нарвался, хоть он и явно не был мелким и слабаком не выглядел. Я схватил его за ногу и дернул её на себя, заставив его упасть на спину, и тут же набросился на него сверху, хватая его за грудки и нанося первый удар. Оказалось, что он знал, как драться, судя по тому, как легко он блокировал мой кулак и уже сам попытался схватить меня за горло. Если раньше я хотел просто напугать его, то теперь он не оставил мне иного выбора, кроме как показать ему, на что я действительно был способен.

Больше минуты мы катались по полу, пиная и избивая друг друга как только могли, и чем дольше мы дрались, тем больше подозрений о его принадлежности к СС начали лезть мне в голову, потому как стиль был уж очень схож, да и слишком уж он хорошо знал, как отбить каждый мой удар, который ни один посторонний не отбил бы. Наконец наша схватка пришла к несвоевременному финалу, как только мы случайно повалили на себя огромную кучу чемоданов, сразу же оповестившим кондукторов, все ещё дежуривших на перроне, о том, что что-то подозрительное происходило внутри.

— Замри! Не смей дергаться! — я едва слышно прошептал незнакомцу в ухо, всё ещё стискивая его шею запястьем, пока мы лежали, погребённые под кучей чемоданов после того, как дверь открылась и кто-то вошёл внутрь вагона.

Те двое подвигали багаж, пнули пару чемоданов, как я заключил из звуков, доносившихся с края кучи, к счастью полностью скрывшей нас от глаз кондукторов. Это едва ли можно было назвать приятной ситуацией, лежать на каком-то идиоте, все ещё стискивающем грудки моего пиджака и бросающем на меня безмолвные, но испепеляющие взгляды; но, так как перспектива быть арестованным за нелегальный вывоз денег из рейха, пусть рейхсфюрер и вытащил бы меня впоследствии, мне не улыбалась, я лежал тихо, как мышь, пока они производили короткий и, к счастью, очень поверхностный обыск.

Через пару минут они пришли к заключению, что чемоданы должно быть упали сами по себе, и вышли из вагона, закрыв нас снаружи. Незнакомец решил отомстить мне за несколько крайне унизительных минут в моей очень тесной компании и изо всех сил пнул меня в голень. И пнул его в ответ и сильнее вжал запястье ему в горло.

— Да прекрати ты ерзать, недоумок! — я сказал шёпотом, не зная, как далеко от вагона ушли кондукторы. — Это все из-за тебя! Какого черта ты здесь вообще делаешь?!

— Я исполняю приказы высокопоставленных лиц из Берлина, дубина! — он прорычал в ответ, подтверждая мои догадки по поводу СС. — И если бы меня поймали, тебе бы пришёл быстрый, хоть и не безболезненный конец, уже через день!

— Сильно сомневаюсь, потому что я выполняю приказы самого рейхсфюрера! — я немного повысил голос, делая особое ударение на звании моего начальника, чтобы произвести большее впечатление на незнакомца. — А теперь ты мне скажешь твоё имя и звание, и я тебя под трибунал отдам за нападение на вышестоящего офицера и за угрозу раскрытия особой миссии крайней важности для самого фюрера!!!

Молодой человек слегка сощурил на меня свои глаза, явно оценивая ситуацию, а затем спросил, не выпуская моего пиджака из рук:

— Это ты сначала назови своё имя и ранг.

— Да ты пренаглый ублюдок! — я фыркнул в ответ на требование незнакомца. Да уж, у него не только хватило смелости со мной драться, но ещё и продолжать спорить, и я невольно начал его за это уважать. — Я штандартенфюрер СС доктор Эрнст Кальтенбруннер, лидер австрийских СС. Удовлетворён?

Губы незнакомца дрогнули в осторожной улыбке. Он медленно выпустил грудки моего пиджака из рук и аккуратно извиняющимся жестом разгладил помятый материал моей рубашки и пиджака.

— Герр штандартенфюрер, — сказал он самым уважительным тоном, пытаясь вывернуться из-под меня и чемоданов, чтобы отдать мне салют. — Это большая честь, встретиться с вами. Я премного о вас наслышан.

— Ну да, — проворчал я, наконец спихнув остатки багажа со спины и присев на пол рядом с ним. Поезд только что тронулся, и теперь мы были в безопасности. — А ты-то кто такой будешь?

— Меня зовут Отто Скорцени, унтерштурмфюрер СС, к вашим услугам, герр штандартенфюрер!

Он снова отдал мне честь, сел поудобнее и, приведя в порядок свою одежду, улыбнулся мне такой искренней улыбкой, что она заставила бы любого усомниться, что мы только что пытались разорвать друг друга на части. Этот наглец просто завораживал. Мы оба поизучали друг друга взглядами. Он явно хотел говорить, но не решался нарушить военный этикет, начав разговор первым. «Ведёт себя, как на параде, и это после того, как он обругал меня так, что любому матросу стало бы стыдно», я снова усмехнулся, пальцами расчёсывая взъерошенные после драки волосы. Унтерштурмфюрер Скорцени делал то же самое, пропуская пальцы сквозь тёмную, непослушную гриву. «Как в какое-то чудное зеркало смотрюсь», — подумал я и кивнул на его шрам.

— Schmiss?

Он ответил на мою улыбку ещё более широкой.

— Так точно, штандартенфюрер, — теперь уже он кивнул на мою левую щёку. — Тоже?

— Напился, врезался и вылетел лицом вперёд через лобовое стекло.

— Вот уж ни разу не слышал, чтобы кто-то вылетал лицом вперёд из машины и резал только одну сторону лица.

— А ты смекалистый, — я усмехнулся.

— Я и сам фехтовальщик, герр штандартенфюрер. Я бы узнал фехтовальный шрам из миллиона. — Он тоже улыбнулся. — А к какому братству вы принадлежали, если позволите спросить?

— «Арминия», в Граце. Ты?

— А я в Вене. Родился и вырос там, и в университет там же ходил.

— Прекрасный город. Я там сейчас живу.

— Правда?

— Ну, вообще-то мой дом в Линце, но со всеми этими рейхсфюрерскими приказами становится всё сложнее и сложнее постоянно мотаться между двумя городами. К тому же, у меня дома жена на седьмом месяце, маленький ребёнок и тесть с тещей, в чьём доме я и живу.

Отто присвистнул и сочувственно прищёлкнул языком.

— Теперь понятно, чего вы на меня так набросились. Я бы тоже был не в лучшем расположении духа на вашем месте. — Он рассмеялся, но тут же вспомнил о моём звании и снова принял серьёзный вид. — Я прошу прощения, герр штандартенфюрер. Я не имел права такого говорить.

Его внезапные переходы от новообретенного лучшего друга к почтительному подчинённому всё больше и больше меня забавляли, и я в конце концов не выдержал и расхохотался.

— Ничего, Отто. Ты же не против, что я зову тебя по имени?

— Никак нет, герр штандартенфюрер. Это для меня большая честь.

— Зови меня просто Эрнст. Мы же оба австрийцы, так что предлагаю бросить весь военный этикет к черту, перейти на «ты» и быть друзьями.

Отто почти что с благоговением посмотрел на мою протянутую ладонь, взял её в свою — такую же огромную, как моя, — и крепко сжал.

— Эрнст.

— Отто.

Мы оба рассмеялись, глядя друг другу в глаза, как двое вдруг неожиданно воссоединившихся братьев-близнецов. Почему я чувствовал такую связь с этим парнем, я понятия не имел. Может, потому что мы и впрямь были похожи на братьев, два здоровых, угрожающе выглядящих австрийца с изрезанными лицами, которые могли драться на равных, и смеяться друг над другом всего несколько минут спустя. Почему-то я был уверен, что и он чувствовал то же самое.

— Так чьи приказы ты исполняешь, о которых мне не велено знать? — Я вдруг вспомнил, из-за чего началась вся драка.

Отто задумался, но всего на секунду.

— Группенфюрера Гейдриха. Только я тебе ничего не говорил.

— Как это я раньше не догадался? Хитрый недоносок! — выругался я и двинул кулаком по ближайшему ко мне чемодану. — Он снова что-то затевает у меня за спиной? Что-то, связанное с предстоящим аншлюсом?

На этот раз Отто не раздумывая кивнул несколько раз. Он очевидно, уже решил, кому отныне принадлежала его верность, и за это стал нравиться мне ещё больше.

— Я везу документы с особой директивой для доставки главе венских СС. Не думаю, что они будут противоречить тем, что тебе дал рейхсфюрер, но… Но думается мне, что Гейдрих просто-напросто не хочет, чтобы ты о них знал, с той целью, что когда аншлюс наконец произойдёт, ты будешь полностью лишён какого бы то ни было контроля. Естественно, я это основываю только на моих собственных догадках. Я спрашивал его о тебе пару раз, так как ты — глава австрийских СС, и я думал, что ты в первую очередь должен быть осведомлён, но он запретил даже имя твоё произносить в его присутствии. Не думаю, что он питает к тебе большую симпатию, по правде говоря.

— Поверь мне, чувство вполне взаимно, — буркнул я. Иметь Гейдриха в качестве личного врага было иногда даже забавно, но вот когда в дело вмешивалась политика, дело уже принимало крайне опасный поворот.

— Вот они.

Я взглянул на аккуратно сложенные бумаги, что Отто держал передо мной после того, как вытащил их из-под рубашки.

— Приказы Гейдриха. Совершенно секретно, — пояснил он, видя моё недоумение.

— Отто, он тебя расстрелять прикажет, если узнает, что ты показал их мне, — сказал я, предупреждая его о возможных последствиях.

Он только пожал плечами и положил документы мне на колени.

— Не узнает.

Я подобрал бумаги и взглянул на моего нового лучшего друга с улыбкой. Он тоже широко улыбался.

Глава 16

Нюрнберг, апрель 1946

Я улыбнулся, услышав послание, которое Отто передал через моего охранника в ответ на моё. Я уже давно просил Генри — он попросил называть его просто по имени — поприветствовать от меня Отто, если ему удастся с ним встретиться. Генри наконец удалось не только поговорить с моим лучшим другом вдали от любопытных глаз, пока Отто ждал своей очереди получить свой завтрак, но и убедить его, что он не был послан ни тюремной администрацией, ни ОСС или СОИ.

— Я назвал кодовое слово, что вы мне дали, и он тут же пожал мне руку. — Рассмеялся Генри. — До этого он смотрел на меня так, будто готов был мне зубы выбить за то, что я сказал, что якобы пришёл от вас. Вы были правы, когда говорили, что он не поверит мне без кодового слова.

— Не обижайся на него, он был лучшим диверсантом во всем рейхе, — я объяснил с ухмылкой, оглядываясь через плечо. Мой страж стоял за моей спиной согласно протоколу и следил за мной, пока я брился. Они не разрешали нам пользоваться опасной бритвой, конечно же, только обычным станком, но и тем мы могли бриться самостоятельно только в присутствии охранника, стоявшего за плечом на стороже на случай, если мы вдруг решим перерезать себе горло. — Так что он сказал? Как его поймали?

— Он сказал, что очень по вам соскучился, вот и пошёл сдаваться. — Генри рассмеялся. — Думаю, это была шутка.

— Определённо. — Я рассмеялся вместе с ним. — Он сказал что-нибудь ещё?

— Мне не удалось толком с ним побеседовать. Он только спросил о вас, как у вас дела и о вашем расписании.

— Моём расписании?

— Ну да. Спросил, когда вы обычно идёте в зал суда и когда возвращаетесь… Когда гуляете во дворе… Только это.

Я помолчал какое-то время.

— Да?

— Да. Я думаю, может, он надеется, что его расписание совпадает с вашим, и ему удастся вас повидать.

Я сильно сомневался, что Отто стал бы рисковать своей жизнью и свободой ради возможности поприветствовать меня ещё раз, но тем не менее решил не высказывать свои сомнения моему ничего не подозревающему охраннику.

— Мы были очень близкими друзьями. Да, думаю, он просто хочет пожать мне руку в последний раз.

— Это очень благородно с его стороны. Да, вот ещё что, он просил меня передать вам его кодовое слово, чтобы вы знали, что я действительно с ним говорил. Он сказал: «Муссолини». Не знаю уж, почему «Муссолини», но он велел вам именно это передать. Он сказал, что вы поймёте.

У Отто не было для меня никакого пароля, но Генри был прав: я действительно понял, почему он решил передать именно это кодовое слово через моего охранника. Это была одна из самых успешных его операций, когда он спас итальянского диктатора из плена и увёл его прямо из-под носа союзников. «Боже, этот идиот что, и вправду решил попытаться вытащить и меня?»

Я отложил бритву и вздохнул, потирая глаза рукой. «Что он натворил? И главное, зачем? Ему никогда не преуспеть — нас ведь охраняют двадцать четыре часа в сутки, так на что он надеется? Глупец, какой же отчаянный глупец, и всё ради чего? Так рисковать своей жизнью впустую».

— Что-то не так? — Я заметил озабоченный взгляд Генри в маленьком зеркале.

— Нет. Ничего. Ты не мог бы… Если снова его встретишь, передашь ему ещё одну кодовую фразу? Скажи ему, что я велел отменить операцию «Муссолини» и идти домой. Передашь?

— Да что вы всё, Муссолини да Муссолини? — Генри рассмеялся в своей ещё почти детской наивности. Ему только исполнилось восемнадцать в сорок пятом, и воевать пришлось всего несколько месяцев. К счастью, война не затронула его так сильно, как других, не запятнала его ещё доброе сердце злобой и ненавистью. Я каждый день повторял себе, как же мне повезло, что именно он стоял на страже у моей камеры, а не кто-то другой. — Он же давно мертв.

— Конечно, мертв, — улыбнулся я. — Потому и пароль такой. Чтобы сбить людей с толку.

— А-а, штучки из разведки. Всё понятно. — Он кивнул с заговорщицким видом.

Вена, март 1938

Она подмигнула мне с заговорщицким видом, моя любовница вот уже на протяжении двадцати лет. Может, хотя, у меня и не было права называть её своей любовницей. Слово «любовница» подразумевает под собой определённую регулярность отношений; мои же отношения с Мелитой таковыми назвать было никак нельзя. И тем не менее она была здесь, со мной, в моей снятой внаём квартире в Вене, иногда служившей мне штабом, и ухмылялась мне, играя с краем простыни, которую она натянула на себя не столько из скромности, сколько из-за холодной мартовской ночи.

Всего десять минут назад её стройные ножки обнимали меня за талию; она впивалась ногтями мне в плечи и шептала какие-то глупости, пока я не накрыл её рот своим и не забросил её ноги себе на плечи. Вскоре она начала кричать, вцепившись в спинку кровати; она любила, когда я был почти жёстким и грубым с ней, как и большинство других женщин, как я мог заключить из своего более чем богатого опыта за все эти годы. И тут зазвонил этот чертов телефон.

В любых других обстоятельствах я бы просто-напросто выдернул провод из розетки и вернулся к той красотке, что в данный момент занимала мою постель. Но на этот раз я быстро оставил протестующую Мелиту в кровати и бросился к телефону, потому как знал, что только один человек мог звонить мне посреди ночи и только по одной причине. Отто подтвердил мои догадки в трёх коротких предложениях и попрощался обычным «Так точно» в ответ на мои приказы. Аншлюс начался.

Мои люди собирали сведения из всех возможных источников, но, тем не менее, без Отто и его непоколебимой преданности мне лично, я бы никогда не узнал о планах немцев, решивших наконец сделать решительный шаг, так быстро. Гейдрих сделал всё, что было в его силах, чтобы держать меня в неведении относительно готовящейся операции, чтобы затем дискредитировать меня в глазах начальства. Моя власть над австрийскими СС всегда была ему поперёк горла, и он, похоже, решил сделать это своей миссией — назначить своих собственных верных людей вместо меня в новом правительстве.

— Ничего не выйдет, группенфюрер Гейдрих, — я продолжал бормотать себе под нос, быстро натягивая сапоги под взглядом Мелиты, которую всё происходящее похоже сильно забавляло. — Я появлюсь там раньше твоих людей, я буду командовать твоими людьми, и они не посмеют мне не подчиниться. Тогда и посмотрим, что ты на это скажешь, жалкий ты недоносок!

— Далеко собираешься? — Мелита спросила, протягивая мне ремень и кобуру, которую она нашла под кроватью.

— В канцелярию. С пятью сотнями моих людей под командованием Отто.

— Опять? — Одеваясь, я не видел её выражения лица, но мог поклясться просто по тону её голоса, что она саркастически выгнула бровь. — Кого собираешься пристрелить на этот раз?

Мелита была одной из немногих людей, включая мою жену Лизель и Отто, кто знал об истории с Доллфуссом. Я рассказал ей всё, когда можно было наконец это сделать, после того, как я избавился от Бруно, так его расхвалив Гиммлеру, что тот пристроил его куда-то в берлинское гестапо. К тому же, Мелита была психиатром, и высоко квалифицированным, и недавно получила-таки своё заветное место в Берлине, где работала сейчас над какой-то секретной правительственной программой. Но главной причиной, почему я решил раскрыть ей всю правду, было то, что она была одной из очень немногих людей, кому я мог доверять.

— Надеюсь, что никого. Хотя, это будет зависеть исключительно от людей в канцелярии.

Я проверил кобуру, чмокнул Мелиту в щеку и велел ей ждать меня и никуда не уходить.

— И не смей одеваться!

— Что, планируешь так быстро управиться?

— Вот увидишь! — рассмеялся я в ответ, захлопнул дверь и побежал вниз по лестнице.

Я и вправду раздавал приказы в ту ночь быстро и крайне эффективно. А главное, без каких бы то ни было эмоций. Я отдавал приказы с холодной отстранённостью, требуя беспрекословного подчинения от взволнованных молодых эсэсовцев, и моих, и гейдриховых, которые последовали за мной без лишних раздумий, как я и предполагал. В конце концов, Гейдриха здесь не было, и я сильно сомневался, что они осмелились бы ослушаться командира с моим-то ростом и лицом.

Всего несколько часов спустя всё уже было кончено, и я стоял навытяжку перед рейхсфюрером Гиммлером и другими высокопоставленными официальными лицами, только что сошедшими с самолёта в маленьком аэропорту Вены холодным весенним утром.

— Рейхсфюрер, австрийские СС в полной готовности и ожидают ваших дальнейших указаний, — сказал я вместо приветствия и поднял руку в салюте.

Гиммлер салютовал мне в ответ, одобрительно кивнул и пожал мне руку. Я готов был поклясться, что я слышал, как Гейдрих скрипел зубами за спиной Гиммлера. Я очаровательно ему улыбнулся, в ответ на что он бросил на меня испепеляющий взгляд. Однако, мне и дела теперь не было до его настроения. Я выиграл этот самый большой и важный раунд, и закрепил за собой позицию надёжного и сильного лидера. Никто не мог мне больше помешать. Зепп Дитрих, проходя мимо, с чувством похлопал меня по плечу. Я видел, как он гордился тем, как я вырос благодаря ему из желторотого и растерянного новопартийца, которого он заметил в переполненном зале, в одного из высших и уважаемых лидеров СС.

Да я и сам собой гордился, особенно в первые несколько дней, когда парад следовал за парадом, и я был одним из тех, кто их принимал. Я всегда находился чуть позади рейхсфюрера, сразу за его плечом, в моей новой форме бригадефюрера, после того, как Гиммлер повысил меня за мою преданность и выдающуюся службу и даже оказал мне честь, наградив меня мечом СС, который я теперь с гордостью носил на левом бедре.

Я гордился собой и по другой причине. Я и мои пятьсот эсэсовцев исполнили волю всей страны, давно уже мечтающей воссоединиться с Великим Германским рейхом. Восторг взволнованных толп, приветствующих своих немецких собратьев, бросающих цветы в военные машины и танки и целующих марширующих солдат, был ошеломительным. Мои соотечественники пели национальные гимны и салютовали своим новым лидерам со слезами счастья на глазах, и это я сделал это возможным.

Фюрер прибыл как и было запланировано, чтобы самому увидеть объединение его родной Австрии, где он родился и вырос, и немецкого рейха, благоволившего ему больше, чем его Родина. Теперь было запрещено об этом говорить, но все знали слух о том, что он записался в немецкую армию во время Великой Войны, потому что австрийская отказала ему, найдя его слишком слабым. Я устыдился своим собственным мыслям, следуя взглядом за фюрером, куда бы он ни шёл. Кто-то наклонился к нему и прошептал что-то на ухо. Он обернулся, посмотрел мне прямо в глаза, и я вдруг почувствовал себя абсолютно парализованным, не в силах даже моргнуть от переполнявших меня эмоций. Кто-то легонько подтолкнул меня в спину и сказал мне подойти к нему, может это был Дитрих, но я ни в чем тогда не был уверен. Каким-то невероятным усилием я сделал несколько самых длинных в моей жизни шагов, салютовал фюреру так хорошо, как только мог и застыл перед ним навытяжку.

У него были орлиные глаза — холодные, острые и немигающие, и я впервые испытал на себе силу его гипнотического взгляда. А затем он улыбнулся мне, и я решил, что у него была самая добрая и искренняя улыбка на свете, как будто солнце вдруг прошило серые облака и искупало всю землю в своём тепле и неисчерпаемой любви; да, именно так я себя и чувствовал, от моей слепой веры в него. Я готов был умереть за него в ту самую секунду, если бы он мне приказал. Но он этого не сделал. Вместо этого он пожал мою ледяную, вспотевшую от волнения руку, и похлопал меня по плечу, повторяя недавний жест Дитриха.

— Я слышал о вас много замечательных вещей, бригадефюрер Кальтенбруннер, — сказал он своим глухим голосом, прозвучавшим неожиданно мягко. — Я благодарю вас за помощь в этом прекрасном, судьбоносном событии. Великая германская нация наконец воссоединилась, и она навсегда останется перед вами в долгу. Рейх и его народ будут славить ваше имя ещё очень долгие годы.

Нюрнбергская тюрьма, апрель 1946

— Народ Германии будет проклинать ваше имя в течение ещё многих лет, подсудимый, за весь тот ужас и кровопролития, что вы принесли на землю Европы, когда отдали свою собственную страну во власть нацистского правительства, — полковник Эймен выплёвывал слово за словом, почему-то напоминая мне старого пастора в моём родном Райде, сулившего грешникам адские муки с тем же рвением и злостностью, с какой это сейчас делал американский обвинитель. Только вот в ад я больше не верил. Или в правосудие. Даже в жизнь я больше не верил. Я просто устал. Очень, очень сильно устал.

Я едва слушал его и почти не вникал в суть документов, что он зачитывал в тот день в суде. Все это было бессмысленным, и давно мне надоело. Весь этот процесс, всё это так называемое правосудие, было одним большим цирком, и то, что я отказывался прыгать сквозь их кольца, похоже только ещё больше их злило. Я с лёгкостью опроверг моё участие в аншлюсе, просто потому что о всей документации касательно события позаботились ещё в первые дни после того, как Австрия стала частью рейха. Рейхсфюрер знал, кого сделать удобным козлом отпущения за грязную работу, и как сделать так, что все его любимчики, включая меня на тот момент, выглядели бы невинными лидерами, кому народ сам вверил власть. «Говорил же я вам, герр Эймен, что ничего вы не сможете доказать».

Он проиграл мне в тот день, и меня отвели обратно в камеру. Однако, я не спешил праздновать победу, потому что слишком хорошо знал, что все остальные доказательства, направленные против меня, сфабрикованные или нет, только неспешно, но неумолимо начнут оборачивать верёвку вокруг моей шеи, каждый из свидетелей набросит ещё по кольцу, каждое свидетельство, пусть ничем и не подтверждённое, начнёт затягивать верёвку туже и туже, пока палач не закончит работу, что они начали. Я лёг на кровать и уставился в потолок.

— Кальтенбруннер? — Охранник, стоявший на страже у моей двери в тот день, окликнул меня сквозь маленькое окошко в двери. — Как самочувствие?

— Я устал, — отозвался я, не сделав даже усилия повернуть голову в его сторону. — Я хочу домой.

— Ты же знаешь, что домой тебя в ближайшее время не отпустят.

— Я знаю. Это просто такое выражение.

— Аа. К тебе, кстати, посетитель. Вставай.

— Кто? — спросил я без особого энтузиазма. Мне даже с доктором Гольденсоном сегодня не хотелось говорить.

— Кто-то из ОСС.

Я тут же сел на кровати, глядя на охранника.

— Американец? — улыбнулся я, чувствуя, как сердце забилось чаще в надежде увидеть агента Фостера, который, как казалось, забыл о самом моём существовании в последнее время. Хотя прошло всего два месяца с его последнего визита, но для меня они показались несколькими годами.

— Не знаю, но судя по акценту, немец, — ответил охранник, оглянувшись через плечо. — Расписывается в книге для посетителей, сейчас придёт.

«Немец?» Я нахмурился, размышляя, с каких это пор ОСС решили начать набирать немцев в свои ряды. В это время охранник открыл дверь и впустил человека, которого я меньше всего ожидал увидеть. Генрих Фридманн. Муж Аннализы. Мой бывший подчинённый и человек, ради которого она меня оставила.

Он нерешительно ступил внутрь, не зная, какой реакции от меня ожидать. Я медленно поднялся и не смог сдержать улыбки при виде его, отдаленного напоминания о старых славных временах давно погибшего рейха, когда мы оба ещё носили наши униформы, когда сердце нации ещё билось, когда моё сердце ещё билось.

— Фридманн, — тихо сказал я, словно пробуя на вкус давно забытое имя. Я снова улыбнулся и протянул ему руку. Он с готовностью её пожал, а затем вдруг притянул меня к себе и крепко обнял, так и не говоря ни слова. Я обернул руку вокруг его шеи и сжал его плечо так сильно, как только мог, пытаясь сдержать непрошеные слезы. Меня тут и так все уже наверное прозвали самым большим плаксой.

— А ты сильно похудел, — наконец произнёс он, озабоченно оглядывая меня с головы до ног. Он все ещё был все так же безупречно идеален, волосок к волоску, только вот ранняя седина начала пробиваться на висках по сравнению с последним разом, когда я его видел. Мои же волосы, напротив, остались тёмными, как ночь, как будто нарочно бросая всем вокруг вызов, а может и потому, что я не переживал в жизни так часто, как он. Я запивал все свои горести и превращал их в дым. Я притворялся, что мне ни до чего не было никакого дела. Похоже, это сработало.

— Тебя что, совсем тут не кормят? — снова спросил он, когда я ничего не ответил в первый раз, все ещё изучая моё лицо. Будь я проклят, но как же я по нему соскучился.

— Кормят. Только у меня почти не бывает аппетита.

Я предложил ему стул, но он предпочёл сесть рядом со мной на кровать. Он бросил осторожный взгляд через плечо и предупредил меня, чтобы я называл его Германом Розенбергом, согласно его новым документам, выданным ОСС. Я кивнул и спросил его о сыне. Его сыне, наверное было бы правильнее сказать. Мальчик никогда меня даже не видел и скорее всего уже никогда не увидит.

— У него всё отлично, ходит вовсю. Бегает даже. — Мягкая улыбка тронула его губы, когда он произнёс это. — Он просто чудо. Самый очаровательный малыш, которого я когда-либо видел.

— Ты же о нем позаботишься? — Тихо спросил я, стискивая одеяло в кулаке за его спиной. Внутри у меня всё переворачивалось в агонии при внезапной мысли, что налетела на меня с неумолимостью скоростного поезда: нет, никогда я не увижу моего сына. Никогда. Я так и погибну, ни разу не подержав его на руках. Я мог поклясться, что почти физически чувствовал, как моё сердце истекало кровью в груди, вот как мне было в тот момент больно.

— Конечно, позабочусь, — пообещал он со всей серьёзностью.

Я заставил себя кивнуть. Я знал, что он сдержит слово. Он был хорошим человеком, в отличие от меня. Он обещания не нарушит. Он вырастит малыша как своего, и любить будет как родного, пусть ребёнок и останется для него вечным напоминанием о том, что я сделал с его женой. Я так и не осмелился спросить о ней.

Фридманн вдруг потянулся к сложённому вдвое пальто и вынул из его складок папку.

— Я тут тебе кое-какие документы принёс. Это всё, что мне удалось достать, но может, это поможет тебе. Я начал собирать их как доказательство, когда ещё работал в штабе ОСС в Берлине, сразу после подписания капитуляции. Не знаю даже, зачем, но просто подумал, а вдруг тебе когда пригодятся, если вдруг тебя поймают. — Он взглянул мне в глаза. — Ну почему ты не бежал, Эрнст? Зачем остался в Австрии?

Я подумал было, что не стоило мне ему отвечать, но затем неловко пожал плечом с виноватой улыбкой.

— Твоя жена меня бросила, а я не видел смысла бежать без неё. Я хотел умереть в родных местах, в родной Австрии.

— Она тебя не бросила. Она осталась в Берлине, чтобы тебе помочь. Как далеко тебе удалось бы бежать и где бы ты смог скрыться в Южной Америке с беременной женщиной, а потом с новорожденным ребёнком? — Он покачал головой. — Она думала, тебе хватит смекалки бежать одному, чтобы потом найти её, когда всё немного поуляжется. Но нет, ты решил уйти с музыкой и героически погибнуть от рук ОСС. И посмотри, куда это тебя привело.

— Если ты пришёл, чтобы поиздеваться или высказать мне свои сантименты на мой счёт, то у меня на это есть доктор Гилберт, Келли и полковник Эймен. — Даже мой обычный сарказм, который я всегда использовал как своеобразный защитный механизм, прозвучал сейчас как-то жалко. — Хотя бы уж тогда высказывал за то, что спал с твоей женой, а не за то, как я решил окончить свои жалкие дни.

— Я тебе ничего и не высказываю. — Фридманн отозвался тихим голосом. — Просто она плачет всё время, вот и всё. Уж по мне так было бы лучше, если бы она была с тобой, где-нибудь в аргентинских джунглях, но только не так, как сейчас. У меня сердце от вас обоих разрывается.

Мы оба какое-то время молчали, пока я снова не нарушил тягостную тишину.

— Спасибо за документы. — Я пролистал несколько бумаг и едва сдержал грустную усмешку. — Переговоры с Красным Крестом, свидетельства… Я, правда, очень тебе благодарен. Только вот это уже ничего не решит.

Я уронил руки на колени в беспомощном жесте отчаяния и уставился в пол. Я чувствовал на себе вопросительный взгляд Фридманна.

— Они меня повесят, Розенберг, — объяснил я с мягкой улыбкой, назвав его его новым именем, но так и не найдя сил взглянуть ему в глаза. — Они так и сказали мне ещё в Лондоне, ещё задолго до того, как всё это началось. Поэтому я уже знаю исход моего дела, и думаю, тебе это тоже стоит знать. И, прошу тебя, попробуй и ей сказать, только как-нибудь поделикатнее, чтобы она не надеялась зря, не рассчитывала на какое-нибудь чудо… Скажешь?

Он отвернулся, закусив губу. Я прекрасно знал, что от испытывал, только вот мне всё это было в тысячу раз тяжелее.

— Я попробую. Только она всё равно будет надеяться. До самого последнего дня.

— Не надо мне было… — начал было я и проглотил собственные слова вместе со слезами.

— Ну кому ты врешь? Ты бы всё точно также сделал, даже если бы знал о конечном исходе, даже если бы тебе всю жизнь довелось прожить от начала и до конца, ты бы всё равно её выбрал вопреки всему, даже если вам двоим и не суждено было быть вместе с самого начала. Вы как какие-то чертовы Ромео с Джульеттой, родившиеся во враждебных кланах, но которые тем не менее влюбились друг в друга вопреки всему, и которые предпочли кратковременную, но такую ослепительно яркую, пусть и не понятую никем любовь, которая случается только раз в сто лет. А потом все умирают в конце, потому что у таких историй никогда не бывает счастливого конца.

В этот раз мы оба задохнулись от эмоций, и я схватил и крепко сжал его руку.

— Ты… Ты смотри за ней, слышишь? После того, как они меня… Смотри, чтобы она какой глупости не сделала, ей же ещё сына растить!

Фридманн кивнул несколько раз, сжал мою руку в ответ и быстро утёр слезы.

— Конечно.

— Клянёшься?

— Клянусь… Боже, ну конечно, клянусь. Как же всё это глупо, как… — он задохнулся и обвёл взглядом мою камеру, будто ища волшебную дверь, которая бы вдруг материализовалась из ниоткуда, и мы бы смогли сбежать в тот мир, где у каждой сказки был счастливый конец.

Линц, апрель 1938

— И они жили долго и счастливо, и умерли в один день. Конец.

Я закрыл книгу, надеясь увидеть своего трёхлетнего сына мирно спящим в своей кровати. Мальчик, однако же, решил сделать всё возможное и невозможное чтобы не уснуть.

— Ещё одну, — попросил он, стараясь держать глаза открытыми.

— Мы уже прочитали четыре, Хансйорг. Целых четыре, — я попытался уговорить ребёнка. — Пора спать.

Я отодвинул отросшую чёлку с его лба и подоткнул его одеялко.

— Ну пожалуйста, ещё одну, — снова попросил он своим тоненьким голоском, цепляясь за мой рукав.

— Если мы все перечитаем сегодня, то на завтра ничего не останется. — Я улыбнулся ему.

— Нет, останется. Самую последнюю… Пожалуйста?

— Разве ты не хочешь спать? — Я покачал головой на его усилия не заснуть.

— Он боится заснуть.

Я обернулся на голос Элизабет, стоящей в дверях.

— Потому что каждый раз, как он закрывает глаза, ты снова исчезаешь, — закончила она свою мысль с неприкрытым упрёком в голосе.

— Лизель, ты не очень-то стараешься мне помочь.

— А я и не собираюсь тебе помогать.

Обычно она набрасывалась на меня со всеми обвинениями и упрёками, когда мы оставались одни. В этот раз она похоже настолько разозлилась, что решила начать ссору при нашем сыне. Я сделал глубокий вдох, стараясь не обращать на неё внимания, и повернулся обратно к мальчику.

— Хансйорг, папе нужно пойти проведать дедушку, хорошо? Но если ты пообещаешь мне сейчас же уснуть, завтра утром я возьму тебя в парк. Идёт?

— С аттракционами?

— Ну конечно.

— И мороженым?

— Мороженым, леденцами, сахарной ватой, всем, чем хочешь. А после мы пойдём в тот магазин на площади и купим тебе новые игрушки.

Он выбрался из-под одеяла и обнял меня за шею своими маленькими ручонками.

— Папочка, я тебя люблю, — он прошептал мне на ухо и смущенно чмокнул меня в небритую щеку.

— Я тоже тебя люблю, солнышко. — Я уложил сына обратно в кровать и укрыл его одеялом. — А теперь — спать.

Он кивнул, явно обрадованный планами на следующий день, и немедленно уснул. Я неслышно поднялся с кровати, заглянул в кроватку к Гертруде, моей девятимесячной дочери, также мирно посапывающей под тонким одеялком, и закрыл дверь в детскую под пристальным взглядом Лизель.

— Подкупать своего сына такими вот взятками, надеясь, что один день вседозволенности и баловства заменит ежедневное воспитание — конечно, только так все хорошие отцы и поступают, — она заметила с нескрываемым сарказмом.

— Все «хорошие» отцы не занимают пост высшего представителя СС в Австрии, в дополнение к посту начальника безопасности и полиции в добавку к десяти другим должностям, всем требующим моего постоянного внимания, не так ли?

— И ты, естественно, считаешь, что это оправдывает то, что ты появляешься здесь всего раз в несколько недель? — не унималась она, спускаясь за мной вниз по ступеням.

— Я только говорю, что у меня очень много важной работы.

— Я только это от тебя и слышу! Работа, работа, работа! Раньше ты говорил: «Лизель, вот дождись Аншлюса, у меня будет куча свободного времени!» А теперь ты ещё больше занят, чем раньше!

— Рейхсфюреру требуются мои услуги. Что ты от меня хочешь?

— Скажи ему, что у тебя вообще-то семья есть.

— У него тоже есть семья. Они живут в Мюнхене, а он работает в Берлине. Всем хорошо.

— Он живёт в Берлине со своей любовницей и их незаконным ребёнком! — не выдержала она, упирая кулаки в бёдра.

— Лизель, — я проговорил с предостережением в голосе. Её и это не остановило, и она только ещё больше повысила голос.

— Ты этого хочешь?! Это твой новый план? Переехать отсюда насовсем в Вену и бросить нас тут одних?! А может у тебя уже там есть ещё одна семья?!

— Лизель, ты такую чушь иногда несёшь, честное слово!

— Ты думаешь, я совсем дура, да?! Думаешь, я ничего не знаю? Думаешь, я не слышу постоянные слухи о всех твоих венских шлюхах? Мог бы хотя бы постыдиться людей и держать всё в секрете, так нет же, у тебя наглости хватает таскать их по всем ресторанам, театрам — да по всему городу, и при этом вести себя так, как будто это самое что ни на есть естественное положение вещей!

— Я иду к родителям, — я проинформировал её ледяным тоном, совершенно не в настроении для очередной ссоры.

— Ты хоть ночевать придёшь? — она снова скрестила руки на груди.

— Не знаю. Смотря, как отец будет себя чувствовать. — Я надел китель и подобрал ремень с кобурой со стула в прихожей.

— Так ты снова там на ночь остаёшься?

Я остановился в дверях и резко развернулся.

— Лизель, я провожу ночь у постели умирающего отца, а не какой-нибудь венской девки! Я надеюсь, это тебя не очень задевает?!

Не собираясь ждать её ответа, я хлопнул дверью и направился к машине. И она ещё удивлялась, почему я появлялся дома раз в несколько недель. Да у меня уже сил не было слушать её постоянное нытьё больше чем десять минут, как ей такое в качестве причины? И подумать только, что мы были женаты всего четыре года. Не слишком ли маленький срок, чтобы начать друг друга ненавидеть?

Не в лучшем расположении духа я гнал машину вдоль вечерних улиц, успокаивая себя мыслями о превосходном итальянском каберне, целый ящик которого и привёз родителям из Вены. Иметь итальянцев на своей стороне оказалось очень даже полезным. Я ухмыльнулся, но затем снова нахмурился, вспомнив лицо матери, когда она увидела, что я в одиночку опустошил уже три бутылки. Надо бы, наверное, хоть при ней перестать пить.

Я застал отца ещё бодрствующим, и, что удивительно, в ясном сознании, что стало очевидным как только он поприветствовал меня в дверях спальни.

— А-а, старший сын. — Он протянул мне руку. Я взял его прохладную ладонь в свою и сел на край его кровати, всё ещё не в силах принять его неизлечимый недуг, его лицо, такое непривычно бледное и измождённое, и болезнь, приковавшую его к постели. Всё это случилось слишком быстро, чтобы я мог научить себя с этим смириться, когда один из осколков, что он носил в себе со времён Великой войны, проделал свой путь к его позвоночнику и вызвал раковую опухоль в течение всего нескольких месяцев. Лучшие доктора, которых мне только удалось найти, единогласно разводили руками, выражая одно и то же мнение: опухоль была неоперабельной, и всё, что они могли для него сделать, так это снабдить его достаточным количеством морфия, чтобы облегчить его страдания. Всего пару дней назад нам сообщили, что ему осталось совсем недолго.

— Как самочувствие, папа?

— Всё хорошо, сынок.

— Нет, не хорошо, — моя мать, ни на минуту не оставляющая его комнату, проворчала с укором. — Он отказался принимать лекарство сегодня вечером. Объясни ему, как это важно, Эрнст. Меня он совсем не слушает.

— Перестань, Тереза! — Отец шикнул на неё. Глаза его сияли особенно ярко сегодня, не замутнённые обычным эффектом успокоительного. — Мне нужно быть в здравом уме, чтобы поговорить с сыном, а я не могу этого сделать, если ты снова напичкаешь меня этой чертовой дрянью!

Он повернулся ко мне и принялся изучать моё лицо, как будто впервые меня видя, или же пытаясь запомнить его в последний раз. Я заставил себя ему улыбнуться.

— А тебе очень идёт форма, — вдруг сказал он после долгой паузы, переведя взгляд на мои новые нашивки бригадефюрера. — Красивый.

— Ну надо же, папа, — я добросердечно усмехнулся. — Вот уж чего от тебя не ожидал.

Он отмахнулся от меня.

— А, да чего ты знаешь! Думаешь, я что, не люблю тебя? Всегда любил, даже больше, чем твоих братьев. Им только не говори, но… У меня на тебя всегда самые большие надежды были. Поэтому-то я так и расстроился, что ты такой вот путь выбрал.

— Ты расстроился, когда пария была не у власти, а я был в политическом изгнании. А теперь на меня посмотри. Я — бригадефюрер СС, я — официальный лидер австрийских СС, я занимаю пост секретаря по безопасности и являюсь главой австрийской разведки. Я не окончил свои дни на виселице, как ты того боялся, я свободно хожу по улицам и с гордостью ношу свою форму. Это же тебя не расстраивает? — Я улыбнулся.

Он грустно покачал головой.

— Это ещё не конец, Эрнст.

— Да брось, папа. Римская империя тоже развалилась со временем, но это не значит, что я проживу так долго, чтобы увидеть развал рейха.

— Это может произойти куда быстрее, чем ты думаешь, с этим твоим фюрером.

— Папа, давай не будем начинать.

— Может, хотя, это и моя вина, — продолжил он, на удивление спокойно. — Может, не надо было тебя таскать по всем тем собраниям. Не тех идей ты набрался от них, не тех людей встретил. Всё, чего мы хотели, было достойное обращение со стороны союзников, возвращение нам чувства нашего национального достоинства. Но мы никогда не метили в покорение всего мира, как Гитлер этого хочет.

Я решил пропустить последний его комментарий мимо ушей, потому как не хотел снова начинать спор о политике. Отец снова улыбнулся уголком рта.

— Может, надо было тебе разрешить дружить с той дочкой Кацманов.

— Поверить не могу, что ты её до сих пор помнишь. — Я рассмеялся.

— Я видел её время от времени, когда она заходила в офис к отцу.

— Я слышала, офис недавно закрыли. Вернер сказал, что он видел звезду Давида, нарисованную на их окне, — мама заметила из-за моей спины.

— Да, это новая директива сверху, — объяснил я, не глядя на неё.

— Они теперь и за наших австрийских евреев взялись? — проворчал отец.

— Не будь таким лицемером. — Я сощурил на него глаза. — Ты же сам их всю жизнь ненавидел.

— Я их не ненавидел, — спокойно ответил он. — Я только хотел, чтобы они покинули страну и отдали рабочие места обратно нашему народу. Но твоя партия взяла нашу идею и так её извратила, что скоро они их в открытую убивать начнут. Да, мы были националистами, и да, мы не хотели иметь в стране тех восточных, религиозных евреев. Но вот до остальных нам дела особенно не было, если они принимали наши традиции и хотели жить и трудится с нами в одном обществе. А твой фюрер придумал идею расовой чистоты и всех их теперь истребить хочет. Мы никогда не хотели им навредить. Мы только хотели накормить наши семьи в первую очередь, вместо этих попрошаек, наводнивших страну. Их мы тут совсем не хотели. Мы считали, что это будет честно, если мы первые получим свои привилегии, потому что это всё же наша страна, а они живут на наши налоги. Твоя партия совсем не туда пошла… И всё из-за одного сумасброда.

— Если тебе станет от этого легче, то я ничего общего не имею с евреями или той директивой против них.

— Ты — лидер австрийских СС, а это значит, что скоро они и тебя в это втянут. Немецкие СС этим занимаются. Вот увидишь.

— Ты путаешь их с СД.

— Какая разница? Всё равно скоро они начнут людей убивать твоими руками.

— Не начнут.

— Ещё как начнут. А ты не сможешь им и слова поперёк сказать, потому что они каждого пускают в расход, кто против них смеет идти. Что? Скажешь, и это я придумал?

Я вспомнил Доллфусса и Бруно, стоявшего на ступенях церкви, где его люди расправились со священником только потому, что я раскрыл ему свой секрет. Я медленно покачал головой.

— Вот видишь? Ты уже не можешь из всего этого выбраться.

— А я и не хочу выбираться. Я не делаю ничего, что бы шло в разрез с моей совестью. Я помог моей стране объединиться с рейхом и горжусь этим. Теперь я занимаюсь в основном разведкой и иностранными делами. Ничего плохого я в этом не вижу.

— Как же мне хочется, чтобы ты встретил кого-нибудь, кто тебе голову бы на место приставил, сынок. Эта твоя жена, она тоже никуда не годится, с её-то любовью к партии, — сказал отец, замолчал на какое-то время, а затем улыбнулся. — Я умираю, Эрнст. Я знаю, что сегодняшнюю ночь я уже не переживу. Говорят, что последнее желание умирающего обладает особой силой. Я вообще-то во все эти суеверия не верю, но, черт возьми, почему бы не попытаться? Я хочу, чтобы ты полюбил кого-нибудь, кто всей душой ненавидел бы твою партию, хочу, чтобы ты полюбил какую-нибудь коммунистку, и не просто коммунистку, а еврейку, большевичку и коммунистку, и может, тогда её идеи перевесят твоё упрямство и одержимость твоим фюрером. Может, она вдолбит их тебе в голову пистолетом, если надо, но наставит тебя на путь истинный пока ещё не слишком поздно.

— Отец! Почему уж сразу не проклял меня на все муки ада, если уж на то пошло? — расхохотался я, рисуя в воображении своё будущее с предполагаемой еврейкой-коммунисткой во всей своей смехотворной невозможности.

— Нет уж, это было бы слишком просто, — ответил он с хитрой ухмылкой. — Принесёшь мне на могилу цветы, когда это случится.

— Договорились. Я принесу тебе целый букет роз, красных, как платок моей новой еврейки-жены, как только я её найду. Идёт? — я не мог перестать смеяться.

— Идёт. — Отец тоже смеялся, и я был рад это видеть. — Тогда и увидимся.

Позже той ночью он тихо и без мучений покинул этот мир. Я спал в кресле рядом с его кроватью, а когда проснулся, чтобы проверить его состояние, как делал это каждую ночь у его постели, я увидел застывшую улыбку на его безжизненном лице.

Глава 17

Нюрнберг, апрель 1946

«Всё, что вы скажете, будет использовано против вас в суде». Эти слова были знакомы любому адвокату или полицейскому, только вот сегодня я не представлял ничьего дела. Вместо этого я сидел на скамье подсудимых перед международным военным трибуналом, и отчитывался за каждое преступление, совершённое под властью нацистского правительства; правительства, которому я когда-то поклялся посвятить свою жизнь, и которое я начал страшиться, как только начал осознавать, какой ужас оно принесёт германскому народу и моему австрийскому, и что это всё также было моей виной.

Я снова поймал на себе пристальный взгляд доктора Гилберта. Он всегда разглядывал меня с какой-то необъяснимой одержимостью, будто пытался проникнуть в самые мои мысли. Однажды я даже спросил его саркастически, неужели он действительно думал, что это поможет ему понять меня, на что он только фыркнул и высокомерно заявил, что ему не нужно было уметь читать мои мысли, чтобы понять, что я лгал суду абсолютно обо всём. Я тоже усмехнулся в ответ и сказал ему, что дурной из него в таком случае был психиатр. Я ведь говорил правду, ну, или хотя бы по большей части. Только это была правда, которую никто не хотел слышать.

— Я хотел бы заявить трибуналу, что мне известен серьёзный характер обвинений, направленных против меня, — сказал я в первый день моего слушания, после того, как принёс клятву говорить правду и ничего кроме правды. — Я знаю, что ненависть всего мира направлена против меня, и особенно потому, что Гиммлер, Мюллер и Поль давно мертвы, я должен в одиночку дать полный отчёт перед военным трибуналом. Я понимаю, что должен говорить только правду, чтобы дать возможность суду и всему миру в полной мере узнать и понять, что происходило в Германии во время войны и рассудить это по справедливости. С самого начала я хотел бы заявить, что я признаю полную ответственность за все преступления, совершённые от имени РСХА, так как я был назначен шефом данной организации, что означает, что я был осведомлён или же должен был быть осведомлён о происходящем.

В тот день они спрашивали меня о последних месяцах войны, и о приказе, который я якобы дал касательно убийства всех до одного заключённых лагеря Маутхаузен. Я-то сам прекрасно знал, что никогда бы не отдал такого приказа, и к счастью у меня имелись письменные заявления от двух свидетелей, подтверждающие, что они лично присутствовали при том, как я диктовал приказ о передаче заключённых в руки американских войск. Мой адвокат, доктор Кауффманн, зачитал аффидавит доктора Хеттля — моего бывшего подчинённого из РСХА, который слово в слово подтверждал мои собственные слова. Но полковник Эймен всё равно выудил чей-то ещё аффидавит из стопки документов на его трибуне, который утверждал обратное.

— Полковник, я даже не знаю имени того человека, который подписал для вас эту бумагу, — прервал его я, не скрывая своего раздражения. Он уже не в первый раз проделывал этот трюк — представлял суду явно сфабрикованные документы, подписанные свидетелями, которые никак не могли лично подтвердить сказанное, потому как были по крайне удобному стечению обстоятельств мертвы. — Как мог этот, как вы сказали? Один из заключённых лагеря, как он мог вообще узнать о таком приказе, и уж тем более о том, кто его санкционировал?

— Этот свидетель записал предсмертные слова коменданта лагеря, подсудимый, — Эймен холодно ответил, явно недовольный тем, что я его перебил. — Вы же помните бывшего коменданта Маутхаузена, Зирайса?

— Да, я его знаю.

«Знал. Пока вы не пустили три пули ему в живот и не позволили пьяной от крови толпе повесить его изуродованное тело на воротах лагеря».

— Он во всём признался, когда умирал. Он сказал, что получил этот приказ непосредственно от вас, о том, чтобы убить всех до одного обитателей лагеря.

«Ну конечно, я более чем уверен, что это и были его последние слова, полковник, — чуть было не сказал я вслух, вовремя подавив усмешку. — Он умирал, и в последние минуты своей жизни, вместо того, чтобы попросить привести к нему священника или же передать последние слова его жене или детям, он не имел никаких других желаний, кроме как сдать своего бывшего босса. Очень, очень правдоподобно».

— В любом случае, господин обвинитель, этот аффидавит может с лёгкостью быть опровергнут теми двумя, что вам представил мой адвокат, — сказал я, стараясь держать эмоции под контролем. — И если этот бывший заключённый действительно записал этот документ со слов Зирайса, я хочу попросить суд о назначении перекрёстного допроса. У меня нет ни одного сомнения, что я смогу лично опровергнуть каждое его слово.

— Вы можете подать заявление через своего адвоката, подсудимый. — Полковник Эймен быстро отвёл взгляд и сразу же перешёл к другому вопросу. Я не удержался и тяжело вздохнул. Я уже знал, что это заявление мне ничего не даст, потому что тот заключённый, как и все остальные, будет числиться либо пропавшим без вести, либо погибшим.

Доктор Гилберт снова приблизился ко мне после того, как суд был объявлен закрытым до следующего дня, а я ждал, пока доктор Кауффманн отсортирует нужные для меня бумаги.

— Вы могли бы проявить хоть какую-то долю уважения к жертвам ваших чудовищных преступлений и признать свою вину хотя бы в этом случае. — Он любил делать такого рода замечания при любой возможности, чтобы ещё больше испоганить мой день.

— Я не могу признать вину за что-то, чего я не совершал, — спокойно ответил я, не глядя на него.

— Я знаю, что вы лжёте.

— Да? Откуда же?

— Язык тела. Он вас выдаёт.

— Правда? — Изобразив интерес без особого энтузиазма, я устало приподнял голову от рук, на которых я полулежал, оперевшись на перегородку, разделявшую скамью подсудимых от стула, на котором сидел мой адвокат.

— Да. Во время слушания вы всегда держите руки скрещёнными вокруг живота. — Он пустился в объяснения с видом профессора университета, дающего лекцию студентам-первокурсникам. — Это указывает на две вещи: что вы скрываете правду или же пытаетесь защитить себя.

— А что, если это второе? — Я не удержался от улыбки. Даже молодой военный полицейский, стоявший рядом, улыбнулся вместе со мной.

— Нет. Мы оба прекрасно знаем, что из всех подсудимых вы — самый жестокий и бессердечный. Как вам не стыдно так хладнокровно лгать в лицо трибуналу, когда вам зачитали аффидавит о том, как вы смеясь вошли в газовую камеру при очередной инспекции и как вы потом отпускали шуточки во время демонстрации казней? Я бы на вашем месте проявил хоть какое-нибудь уважение к жертвам и их семьям и сознался бы во всём, но у вас, похоже, ни совести, ни души нет для этого. Вас заботит только то, как спасти свою шею.

— Что ж, доктор Гилберт, если вы так хорошо меня знаете, не вижу смысла с вами спорить.

Он нахмурился и вскоре вовсе отвернул от меня своё безжизненное лицо.

Вена, апрель 1938

Безжизненное лицо Рейнхарда Гейдриха, лишённое всяких эмоций, было последним, что я хотел видеть в своём офисе. Он, похоже, разделял мои чувства, скорее всего приведённый сюда не по своей воле, но следуя приказу рейхсфюрера Гиммлера, который прилетел в Вену, чтобы лично проинструктировать своих новых подчинённых во главе с Сейсс-Инквартом.

Я стоял навытяжку перед рейхсфюрером, стараясь игнорировать Гейдриха и его ноги на моём столе, за которым он расположился с почти оскорбительной вальяжностью, лишний раз тыкая меня носом в превосходство его позиции и ранга. Я искусно делал вид, что слушал Гиммлера и его инструкции, в то время как на самом деле я перебирал в уме возможные антисемитские оскорбления, которые я собирался с очаровательной улыбкой бросить в лицо Гейдриху при первой же возможности.

— Вам все ясно по данному вопросу, бригадефюрер? — Гиммлер отвлек меня от моих размышлений.

— Так точно, рейхсфюрер. — Кивнул я, хоть и малейшего понятия не имел, о чем он говорил последние десять минут. Он собирался оставить мне файл с инструкциями, который был толще, чем мой первый учебник по юриспруденции, да и к тому же с Сейсс-Инквартом в качестве моего начальника, моя позиция в основном сводилась к тому, чтобы сидеть за столом — который я, кстати, собирался приказать отчистить с хлоркой после ухода Гейдриха — и подписывать приказы, присланные сверху.

Но должность, в которой я искренне был заинтересован и которую стремился занять любыми способами, была должность главы иностранных дел и разведки, и сразу после Аншлюса я воспользовался хорошим настроением Гиммлера и попросил назначить меня на неё. Он согласился не долго думая, к огромному недовольству Гейдриха; тот давно воображал себя главой разведки всего рейха, и иметь в конкурентах какого-то австрийца, которого он и так-то на дух не переносил, стало для него настоящей занозой.

— Будете мне непосредственно отчитываться относительно всего, касающегося внешней разведки, — Гейдрих подал голос из-за моего стола, после того, как я спросил рейхсфюрера о моих новых обязанностей в данной сфере.

Я бросил на него недобрый взгляд, но всё же кивнул.

— Слушаюсь, группенфюрер.

— Может, вам и гестапо стоит взять под контроль? — Гиммлер вдруг предложил к моему удивлению, застав и Гейдриха врасплох, судя по выражению его лица. — В конце концов гестапо принадлежит к той же организации, что и внешняя разведка РСХА, и так как Австрия теперь является частью рейха, мы постепенно объединим все отделы согласно принятой схеме, а потому я думаю, что это имеет смысл, чтобы вы взяли на себя и этот отдел.

«Гестапо? Нет. Нет, нет, нет, нет, нет, я ценю ваше предложение, господин рейхсфюрер, но я, пожалуй, как-нибудь обойдусь».

Я изобразил натянутую улыбку, отчаянно стараясь придумать, как выбраться из такого крайне нежелательного поворота событий.

— Я сожалею, если мои слова расстроят вас, рейхсфюрер, но я бы предпочёл этим не заниматься. Почему бы вам не передать полномочия кому-нибудь, кто… — «Как бы мне повежливее сказать «любит людей пытать» и не обидеть при этом начальника?» — Кто обладает большим талантом и опытом в данной сфере?

Гиммлер удивлённо вскинул брови.

— А что, вы сомневаетесь, что у вас не выйдет? Я, лично, думаю, что ваше юридическое образование, докторское звание и глубокое знание полицейского дела делает вас как раз подходящим кандидатом, бригадефюрер.

— Мне крайне лестны ваши слова, рейхсфюрер, но я всё же считаю, что это отняло бы моё время от работы во внешней разведке, на которой я бы предпочёл сосредоточить своё внимание.

— Но гестапо это тоже разведка, только внутренняя.

— И всё же, я бы тем не менее предпочёл заниматься исключительно внешней разведкой. Я нахожу иностранную разведку куда более привлекательной, чем… То, чем гестапо обычно занимается. — Осторожно закончил я.

Гейдрих фыркнул, заставив нас обоих повернуться к нему. На лице у него играла ухмылка, которая мне сразу не понравилась.

— Рейхсфюрер, мне кажется, что бригадефюрер пытается дать вам понять, что он слишком хорош, чтобы марать руки с нашим гестапо. — Гейдрих слегка сощурил на меня свои голубые глаза-льдинки с нехорошим в них блеском. — Я прав, бригадефюрер? Что такое, боитесь крови на руках? Или вы не одобряете нашу позицию в отношении врагов государства в нашем гестапо?

Я молча на него смотрел, не найдя, что ответить. Он ухмыльнулся ещё шире и решил бросить последний удар.

— А может, вы сочувствуете евреям?

— Звучит немного лицемерно, от одного-то из них, — процедил со злостью я, не сдержавшись.

Гейдрих побледнел от гнева и вскочил на ноги, явно с намерением перевести нашу непрекращающуюся вражду на физический уровень, но рейхсфюрер немедленно вмешался, рявкнув на него:

— Рейнхард! Ну-ка сядьте!

— Но, рейхсфюрер, разве вы не слышали, что он сказал?!

— Слышал, и вы его спровоцировали.

Всё ещё в бешенстве Гейдрих плюхнулся обратно в моё кресло и с вызовом скрестил руки на груди, отвернувшись в сторону.

— Я даже выразить не могу, как мне осточертело то, что вы постоянно готовы вгрызться друг другу в глотку, — рейхсфюрер продолжил нас отчитывать. — Вы оба — высокопоставленные официальные лица, ради всего святого, а ведёте себя как два уличных хулигана! Я больше слышать не желаю ваших споров и оскорблений. Отныне я требую, чтобы вы вели себя соответственно вашему возрасту и должности, так что проявите профессионализм хоть раз, извинитесь друг перед другом, пожмите руки и покончим с этим, раз и навсегда!

Гейдрих и я обменялись испепеляющими взглядами, но не сдвинулись с места.

— Это приказ, а не просьба! — Гиммлер повысил голос, явно не в настроении шутить.

К моему удивлению Гейдрих первым протянул руку. Я приблизился к нему, уже чуя неладное.

— Примите мои извинения, бригадефюрер, — начал он громко, чтобы рейхсфюрер услышал его слова, а затем стиснул мою руку так крепко, как только мог и добавил едва слышно, — за то, что я сказал вслух, что у вас духу не хватило сказать.

— Благодарю вас, группенфюрер. Примите и вы мои извинения за то, что я назвал вас евреем, — ответил я в той же манере, и также добавил почти шёпотом, — и лишний раз вам об этом напомнил. Вам и так должно быть тошно каждый день в зеркало смотреть. Я слышал, что вы однажды даже выстрелили в собственное отражение.

Он резко выдернул руку из моей, и мы оба одновременно потянулись за носовыми платками, чтобы вытереть руки. Я услышал, как Гиммлер обречённо вздохнул за моей спиной.

— Рейхсфюрер, я ошибался по поводу бригадефюрера Кальтенбруннера, — сказал Гейдрих, глядя мне прямо в глаза. — Из него выйдет прекрасный шеф разведки, и внешней, и внутренней. Назначьте его главой австрийского гестапо. И так как бригадефюрер жалуется на недостаток опыта, заставьте его наблюдать за работой наших агентов, пока он не выучит всё до малейшей детали. И не только на бумаге; я хочу, чтобы он присутствовал при допросах и потом мне лично о них докладывал. Я хочу получать эти доклады еженедельно, по телефону, во всех деталях. А лучше, поручите ему участвовать в особо серьёзных случаях.

— Рейнхард, это уже совсем необязательно.

— Напротив, рейхсфюрер! Мы же не можем назначить начальником отдела того, кто понятия не имеет о том, как этот отдел функционирует. А как вы знаете, лучший способ научить кого-то плавать это бросить их в середину озера. Я всего лишь делаю бригадефюреру одолжение, — закончил он с фальшивой улыбкой.

На следующий день, как только Отто переступил порог моего офиса, я в деталях поведал ему о событиях предыдущего дня.

— Он сказал, что делает тебе одолжение? — Отто приподнял бровь.

Он сидел в кресле для посетителей в моём офисе, в то время как я мерил шагами ковёр, выкуривая третью сигарету подряд.

— Да! И самое «замечательное» во всём этом то, что я теперь полдня должен проводить в здании напротив, в новой штаб-квартире гестапо, лично инспектируя каждый чёртов угол и каждый чёртов инструмент!

— Инструмент? — Отто состроил лицо, которое в любом другом случае заставило бы меня рассмеяться, но благодаря группенфюреру Гейдриху я был совсем даже не в лучшем расположении духа.

— Не хочу говорить об этом без алкоголя.

— Не волнуйся, я не хочу слышать об этом без алкоголя! — Рассмеялся он. — Тебе и вправду надо ходить по их… Камерам, или как там они называются?

— Допросные комнаты. Да, мне пришлось все до одной проинспектировать, а потом, в дополнение к моему «счастью,» этот психопат Гейдрих сегодня решил устроить мне экзамен по каждому инструменту и его назначению!

— Да он за тебя серьёзно взялся!

— Это ещё мягко сказано, — проворчал я, снова затягиваясь.

— Что ж, мне тебя искренне жаль.

— Будешь меня жалеть, когда сюда первых арестованных начнут приводить, потому что Гейдрих хочет, чтобы я ещё и в допросах принимал активное участие.

Отто присвистнул и вдруг расхохотался.

— Да чем ты ему таким насолил, что он так на тебя набросился? С женой его, что ли, переспал?

Его привычный юмор наконец заставил и меня усмехнуться.

— Пока нет, но я очень сильно начинаю склоняться к данной идее. Этот выродок это заслужил!

— Так когда они начнут людей приводить?

— Они только закончили всё организовывать. В течение нескольких дней, я думаю, судя по тому, с каким рвением агенты, которых Гейдрих прислал из Берлина чтобы научить наших местных, взялись за дело. У меня уже весь стол завален докладами о подозреваемых в марксистской пропаганде, коммунистах и других «антиправительственных элементах,» как они их называют.

— Евреев тоже?

— Я даже начинать не хочу на эту тему, если уж начистоту. У меня их тысячи, задокументированных я имею в виду, религиозных, кого Гиммлер хочет выслать из страны в первую очередь. Ну я позвонил ему и спросил, что мне с ними делать? Он говорит, избавьтесь от них. Я спрашиваю, каким образом? Он отвечает, мне всё равно, куда вы их вышлете, главное, чтобы за территорию рейха. Я говорю, а что если они не захотят уезжать? На что он ответил, тех, что откажутся покинуть страну по доброй воле — шлите их всех в работные лагеря. А я говорю, нет у нас в Австрии почти никаких лагерей, а какие есть, те слишком малы и никак не вместят стольких людей. Он говорит, ну что ж, тогда построим им новый лагерь. Я спрашиваю, какой лагерь? Он говорит, большой лагерь, где они будут жить и работать, если уж они так сильно любят свою страну. У вас там много гранитных разработок, вот вокруг них-то мы и построим лагерь и отправим туда всех евреев. Отто, я рад, что мне хотя бы этим заниматься не придётся, потому как у них там свой отдел этим руководит, но как главе гестапо мне всё равно нужно будет следить за депортацией. А я всего-то навсего попросил должность начальника внешней разведки. Не хочу я этим всем заниматься!

— Что я могу тебе сказать? Поезд ушёл.

— Это не смешно, Отто!

— Ну ладно, извини. Но от меня-то ты чего хочешь? Это же Гиммлер, он делает, что ему в голову взбредёт. А тебе к тому же ума не хватило язык за зубами держать в присутствии его любимчика Гейдриха. Не знаю, как ты из всего это выбираться собираешься. Да и если уж на то пошло, чего ты так расстраиваешься? Будешь скучать по изгнанным евреям что ли?

— По евреям? — Я присел на край стола и затушил сигарету в пепельнице. — Да нет, не буду. Это же и было нашей первоначальной целью, выслать их из страны. Да и арийцы, что сидели раньше без работы, смогут теперь наконец занять те посты, что раньше занимали евреи. Нам же о наших людях надо в первую очередь думать, верно?

— Меня можно не спрашивать, я с тобой полностью согласен.

— Так значит это хорошо, то, что мы здесь делаем? Это же на благо страны и народа, верно? — я продолжил размышлять вслух. — Мы же их не убиваем, в конце-то концов. Просто вежливо просим покинуть страну, потому как они потеряли свои права на гражданство с тех пор, как Австрия стала частью рейха. Так что все они могут свободно уехать. Это уже те, кто решат нарушить закон и остаться, тех мы отправим в лагеря. Это же вполне справедливая процедура, разве нет?

— Да что ты постоянно меня спрашиваешь? — Отто рассмеялся. — Ты что, сам в этом не уверен?

— Кажется, уверен. — Я улыбнулся немного виновато и пожал плечом. — Просто хотел услышать твоё мнение.

Нюрнберг, апрель 1946

— «Вопрос первый: Расскажите о себе. Какова была ваша официальная позиция в СД? Где вы впервые встретили доктора Кальтенбруннера? Каково ваше мнение о личности подсудимого Кальтенбруннера?»

Я слушал, как мой адвокат, доктор Кауффманн, зачитывал аффидавит Вильгельма Хеттля, моего бывшего подчинённого из РСХА, который согласился дать показания в мою защиту.

— «Ответ: Я родился 19 марта 1915 года в Вене; по профессии — историк. Моя официальная позиция на момент капитуляции Германии была заместитель шефа шестого отдела, занимающегося внешней разведкой, РСХА. После аншлюса Австрии в 1938 я по собственному желанию вступил в ряды СД. Будучи членом национального католического движения молодёжи в мои ранние годы, я впоследствии сделал своей целью достижение умеренного политического курса для моей страны. Я впервые встретился с доктором Кальтенбруннером в 1938; он знал, что вышеозначенное было моей целью. В 1940 по личному приказу Гейдриха я предстал перед высшим судом СС и полиции за слишком тесные религиозные связи с церковью и политическую и идеологическую ненадёжность, и был понижен в звании до обычного рядового. После смерти Гейдриха я был прощён, и в начале 1943 я был переведён в отдел Шелленберга, шефа шестого отдела РСХА. Там я занимался вопросами Ватикана, а также отношениями на Балканах.

Как только Кальтенбруннер был назначен шефом РСХА в начале 1943, я находился с ним в постоянном контакте, в особенности по причине того, что он хотел сделать своё ближайшее окружение исключительно состоящим из австрийцев.

Кальтенбруннер был человеком совершенно отличным от Гиммлера или Гейдриха. Соответственно, по своим убеждениям, он был полной их противоположностью. По моему мнению, он был назначен шефом РСХА только потому, что Гиммлер не хотел рисковать восхождением к власти ещё одного Гейдриха, который впоследствии стал бы его соперником. Было бы крайне неверно называть его «маленьким Гиммлером». Основываясь на моих наблюдениях, я могу заявить, что он никогда не обладал полной властью над РСХА и, не питая никакого интереса к делам полиции и их исполнительной ветви, он посвятил всё своё внимание вопросам разведки и иностранных дел. Это он считал своей первостепенной обязанностью.

Вопрос второй: Что представляет собой СД и каковы были его основные цели?

Ответ: Гейдрих организовал Sicherheitsdienst (секретную службу, более известную как СД) в 1932. Её главной целью было предоставление высокопоставленным немецким официальным лицам, а также отдельным рейхминистерствам информацию по состоянии дел внутри государства и за рубежом.

Вопрос третий: Вы знали об операции Эйхмана по уничтожению евреев?

Ответ: Я узнал о данной операции только в конце 1944. В то время Эйхман сам дал мне детальную информацию. Эйхман также упомянул, среди прочего, что данная операция была под строгим грифом секретности в рейхе, известной только малой группе лиц.

Вопрос четвёртый: Что вы знаете об официальных отношениях Эйхмана и Кальтенбруннера?

Ответ: Я ничего не могу сказать об их официальных отношениях. Однако, я вполне могу допустить, что между ними не существовало никаких официальных контактов. Эйхман много раз просил меня организовать ему встречу с Кальтенбруннером, но Кальтенбруннер всегда отказывался.

Вопрос пятый: Что вы можете сказать об официальных отношениях между Кальтенбруннером и Мюллером, шефом гестапо?

Ответ: Я не могу дать вам подробных деталей, но вполне определённо могу заявить, что Мюллер действовал почти независимо от шефа РСХА. У него накопился огромный опыт в делах гестапо на протяжении многих лет. Гиммлер был о нём очень высокого мнения; Кальтенбруннер же, напротив, этого мнения не разделял. У Кальтенбруннера не было ни опыта в полицейских вопросах, ни интереса к ним. Он был крайне заинтересован в делах разведки, которая занимала почти все его время, особенно внешний сектор.

Вопрос шестой: Кто стоял во главе управления концентрационными лагерями?

Ответ: Главный офис СС по экономическим и административным вопросам был единственной организацией, занимающейся лагерями; то есть не РСХА и соответственно не Кальтенбруннер. Он не обладал никакой официальной властью в данной сфере, и был крайне плохо осведомлён касательно вопросов, которым данный офис занимался. По моему личному мнению о нем как о человеке, Кальтенбруннер определенно не одобрял преступлений, совершаемых в лагерях; когда ему стало о них известно, я сказать не могу.

Вопрос седьмой: Издавал ли Кальтенбруннер приказы об уничтожении евреев?

Ответ: Нет, никогда, и как я уже сказал выше, у него не было власти, чтобы издавать подобные указы. Я считаю, что он всегда противостоял Гитлеру и Гиммлеру в данном вопросе — физическом уничтожении европейского еврейства.

Вопрос восьмой: Кальтенбруннер когда-либо вмешивался в дела внешней политики в интересах мира?

Ответ: Да, например в дела Венгрии. Когда в марте 1944 года немецкие войска оккупировали Венгрию, ему удалось убедить Гитлера в умеренном курсе в отношении венгерского народа. Благодаря его вмешательству мне удалось предотвратить формирование национал-социалистического правительства в течение шести месяцев. Кальтенбруннер также стремился к восстановлению Австро-Венгрии на федеративном уровне. С 1943 я говорил Кальтенбруннеру, что Германия должна завершить войну миром как можно скорее. Я проинформировано его о моих связях с американским офисом в Лиссабоне, а также о том, что мне удалось установить контакт с американским офисом на нейтральной территории через австрийское движение сопротивления. Он тогда выразил желание поехать со мной в Швейцарию и начать мирные переговоры с американским представителем, чтобы предотвратить дальнейшее кровопролитие.

Далее следует подпись, дата и печать».[1].

Доктор Кауффманн закрыл файл с документом и перевёл взгляд на председателя трибунала. Я поймал себя на мысли, что я улыбался, выражая таким образом мою благодарность моему соотечественнику, у которого хватило совести и достоинства дать показания в мою защиту, пусть его слова в конечном счёте ничего и не изменят. Крохотная капля человеческой доброты в океане ненависти, направленной против меня всем миром, тронула меня до глубины души. Может, они откроют всё же глаза и хотя бы попробуют понять, что судят обычного человека, а не бездушного монстра, каким они хотели меня считать.

Я много ошибок совершил в жизни. Я выбрал не тот путь, и вверился не тем лидерам. Я много в чем был виновен, но, Бог мой свидетель, ни в чем вышеозначенном я виновен не был. Однако, Хеттль говорил правду, которую никто не хотел слышать. Полковник Эймен заёрзал на стуле, хмурясь. Председатель глянул на меня и тут же отвернулся, как будто сам мой вид был для него оскорбителен. Я поднял глаза к потолку и снова улыбнулся. Это всё уже не имело ровным счётом никакого значения, когда я знал, что она всё ещё верила мне и любила меня. А её мнение для меня с лёгкостью перевешивало мнение всего мира.

Вена, июнь 1938

Весь мир купался в летнем солнце, в то время как я вынужден был сидеть взаперти в этом чертовом подземелье, погребённый под кучей документации, щедро подбрасываемой на мой стол Сейсс-Инквартом и моими новыми подчинёнными из австрийского гестапо. Списки с людьми, направляемыми на вынужденное переселение, то есть евреями, продолжали прибывать с ошеломительной скоростью день за днём. Едва успев разделаться с третью из них, я невольно задумался, а было ли у нас в стране столько евреев. Тысячи были внесены в списки, однако, после того, как большинство религиозных евреев было выслано в первые две недели после Аншлюса, всё становилось всё более и более запутанным.

Я перебрал досье с так называемыми смешанными браками. Если политика рейха относительно религиозных евреев была более чем ясна, что делать с этими смешанными семьями, рейхсфюрер чётко говорить отказывался.

— Допустим, у меня в списке есть муж-еврей, женатый на австрийке арийской крови. — Я вспомнил один из наших первых разговоров на тему. — У них четверо детей, которые считаются mischlinge второй степени, согласно Нюрнбергским расовым законам.

— Так. — Гиммлер на другом конце провода прочистил горло. — И в чем заключается ваш вопрос?

— Мой вопрос заключается в том, что мне делать с мужем? Да и с женой тоже? Должна ли она предстать пред судом за Rassenschande? Попадает ли муж в категорию тех, кто подлежит переселению? У меня сотни таких досье из гестапо только по одной Вене и её округу. Как вы хотите, чтобы я решал подобные вопросы? Как вы их решаете, скажем, в Берлине?

— Что ж… Это довольно сложная тема, бригадефюрер, — медленно начал он. — Мы столкнулись с подобной проблемой не так давно, когда послали несколько евреев в трудовые лагеря, а их жёны организовали массовый протест под окнами нашего офиса. Народу рейха особого дела нет до их еврейских соседей, пока все вопросы в их отношении решаются гуманно, если вы понимаете о чем я. Вот мы им и рассказываем красивую сказку о том, как всех евреев мы переселяем в специально отведённые для этого районы, маленькие поселения, так сказать, со всей необходимой инфраструктурой. Доктор Гёббельс даже снял довольно занятный фильм, чтобы удовлетворить их любопытство. Естественно, меньше всего мы хотим развести панику и дать им повод подозревать нас в каких бы то ни было недобрых намерениях. А потому, вот вам мой совет: решайте подобные вопросы как вам кажется будет лучше, только не поднимайте никакого шума. Нам не нужны негативные заголовки в иностранной прессе.

— Я всё понял, рейхсфюрер.

— Вот и прекрасно. Хорошего вам дня, бригадефюрер. Heil Hitler!

— Heil Hitler, рейхсфюрер.

«Просто отлично, рейхсфюрер, давайте сбросим всю ответственность на Кальтенбруннера, а сами умоем ручки, как мы уже много раз до этого делали, — думал я, перекладывая доклады из одной стопки в другую. — Ну что ж. Хотите, чтобы я сам всё решал, так я и сделаю».

Я поднял трубку, соединявшую меня непосредственно с моим адъютантом в приёмной, и велел ему зайти ко мне в кабинет.

— Напечатаешь следующий приказ для гестапо, — сказал я, записывая для него основные пункты, чтобы он ничего не упустил. — Никаких административных мер против подобных смешанных семей не предпринимать. Пусть задокументируют их и отошлют копии в главный офис в Берлин, в отдел группенфюрера Мюллера, чтобы все они были учтены. Супруги неарийского происхождения будут отныне приравнены к остальным гражданам с ограниченными правами и при приёме на работу должны будут следовать правилам для неарийцев. В категорию лиц, подлежащих немедленному переселению, они не входят. Супруги арийского происхождения не подлежат уголовной ответственности за совершение преступления против чистоты расы при условии, что брак был заключён до Аншлюса Австрии.

— Не до принятия Нюрнбергских законов? — мой адъютант на секунду перестал писать и поднял на меня глаза.

— Нюрнбергские законы были приняты для немцев, а не австрийцев. Мы приняли их, только когда Австрия вошла в состав рейха, то есть три месяца назад, а не в тридцать пятом. Всё ясно? — объяснил я, не скрывая раздражения.

— Так точно. — Он щелкнул каблуками. — Супругам неарийского происхождения надлежит носить звезду Давида, как и остальным евреям?

— Да что вы меня все спрашиваете о том, о чем я понятия не имею?! — Я потёр глаза обеими руками и снова посмотрел на моего покрасневшего адъютанта, неловко переступившего с ноги на ногу. — Не знаю я. Позвони в приёмную Мюллера и спроси, как они делают в Берлине, скажешь потом нашим, чтобы делали так же. И вообще, оставь меня в покое со своими евреями! Пошёл!

— Слушаюсь, бригадефюрер. — Он салютовал мне и собрался было уже уходить, как снова обернулся в дверях. — Простите, герр бригадефюрер, чуть не забыл. Не хотелось бы вас с этим беспокоить, но тут одна еврейка приходит уже который день и просит вас её принять. Я ей уже сто раз сказал, чтобы шла в иммиграционный отдел, но она настаивает, что хочет говорить только с вами. Говорит, она вас знает.

Я поднял голову от бумаг и взглянул на своего подчинённого.

— Говорит, что знает меня? — переспросил я, не до конца уверенный, что правильно его понял. Уж чего-чего, но никаких евреек, которые могли утверждать, что лично со мной знакомы, я припомнить не мог. Или я так напился, что подцепил её в одном из баров, а она теперь меня шантажировать решила? Черт.

Я быстро сделал вид, что меня его заявление не сильно побеспокоило и спросил как можно небрежнее:

— И как она выглядит, эта твоя еврейка?

Мой адъютант пожал плечами.

— Как и все они. Тёмные волосы, карие глаза, в общем, типичная еврейка. Лет сорок, я бы сказал.

Я едва сдержал вздох облегчения, мысленно улыбаясь от уха до уха. Нет, до такой степени напиться я не мог. И к тому же, я предпочитал блондинок. Хорошеньких и молоденьких блондинок.

— Ну что ж, мне, если честно, даже любопытно, — сострил я. — Зови её сюда.

— Слушаюсь.

Он исчез за дверью, а я зажег сигарету, ожидая мою таинственную посетительницу. Меньше чем минуту спустя мой адъютант снова открыл дверь, объявил, что фрау Блументаль была здесь и впустил одетую сплошь в чёрное женщину, прикрыв за собой дверь. Я был почти на сто процентов уверен, что никогда её раньше не встречал, хотя и было что-то странно знакомое в её чертах. Женщина поправила платок на голове, внимательно на меня посмотрев, но всё ещё не решаясь приблизиться к моему столу. Я жестом указал ей, чтобы она села в кресло для посетителей.

Я искал лист чистой бумаги среди многочисленных стопок с докладами на моём столе, когда она наконец заняла место напротив меня.

— Так что же вы такого хотите, с чем даже иммиграционный офис вам помочь не может, фрау Блументаль? — спросил я её, всё больше раздражаясь от беспорядка на столе и отсутствия чистой бумаги.

Я начал открывать и закрывать ящики стола, когда она проговорила тихо:

— Ты не узнаешь меня?

Я посмотрел на неё, более внимательно на сей раз.

— Не думаю, чтобы мы встречались, фрау Блументаль.

— Встречались, — тихо, но твёрдо сказала она, слегка краснея. — Больше двадцати лет назад. Моя девичья фамилия Кацман. Далия Кацман.

Я чуть не выронил сигарету, ошеломлённый внезапным открытием. Да, ну конечно же, как же я раньше этого не понял? Точно, это была она, совершенно определённо. Только намного старше, бледнее и худее. Я изучал её лицо, которое так хорошо знал в уже давно забытом прошлом, и которое когда-то считал самым дорогим и самым красивым, теперь лишенное былой свежести, молодости и невинности. Я грустно улыбнулся, невольно вспомнив слова моего адъютанта: самая обычная еврейка. Я не вспоминал о ней на протяжении многих лет; последний раз, когда кто-либо упомянул её имя, был когда моя мать сообщила, что контору её отца закрыли. В моих воспоминаниях Далия всегда была какой-то экзотической красавицей, с блестящими черными глазами, фарфоровой кожей и каскадом шёлковых чёрных волос; но и тот образ уже давно смылся и почти исчез из памяти. Раньше я часто думал, что бы случилось, если бы я снова повстречал её в один прекрасный день — разбудила ли бы она во мне те горько-сладкие, давно забытые эмоции. Я же все-таки думал когда-то, что она была моей первой любовью. Я даже жениться на ней хотел. Я чуть не рассмеялся над прежним собой. Правда, насколько это было смешно. И ничего, абсолютно ничего не шелохнулось во мне, ни тени прошедших чувств, которые я думал когда-то могли снова вернуться, не затронуло давно остывшее сердце. Значило ли это, что и не было ничего во мне с самого начала? Я никогда не любил её. Мне просто не было дела.

— Далия, — я произнёс давно забытое имя, немного разочарованный тем, как холодно оно прозвучало. Выходит, я никого в своей жизни не любил. — Это и правда ты. Как ты нашла меня?

— С твоей новой должностью в правительстве найти тебя было совсем несложно, — ответила она с грустной улыбкой. — Куда сложнее было попасть внутрь. Они прогоняли меня каждый раз, твои люди в приёмной. Спасибо, что согласился встретиться.

Я кивнул.

— Ну? Как твои дела?

— Хорошо, спасибо. Я не спрашиваю про твои, потому что ты, похоже, всего, чего хотел, в жизни добился.

— Мне это нелегко досталось, — холодно ответил я.

Далия опустила глаза. Я бросил взгляд на жёлтую звезду, нашитую на левую строну её черного платья.

— Ты чего-то от меня хотела, как я понял?

Нехорошее чувство снова вернулось. Она уже и так сказала моему адъютанту, что знала меня; если она начнёт всем подряд рассказывать насколько хорошо она меня знала, это будет крайне… неблагоприятно для моей карьеры, мысленно заключил я. Да кого я пытаюсь обмануть? Это будет означать конец всему, к чему я так долго стремился. Я заёрзал на стуле, стараясь разгадать выражение её лица.

Далия разгладила невидимую складку на юбке, не поднимая на меня глаз. Казалось, она собиралась с мыслями.

— Да, я… Я пришла попросить тебя об одолжении.

«Ну вот. Чего я и боялся».

— А чуть конкретнее? — Я вздохнул.

— Моя семья, мы все получили извещения из иммиграционного офиса на переселение, — осторожно начала она. — Мне объяснили, что нам можно будет не ехать при условии, что мы предоставим им одобренные визы из стран, где принимают беженцев. Наши заявления на визу в Англию недавно были одобрены, но… есть одна проблема.

Она замолчала и посмотрела на меня.

— Что за проблема? — я спросил, когда пауза уж слишком затянулась.

— Проблема состоит в том, что мы не можем покинуть Австрию до тех пор, пока не заплатим налоги за следующий год. Мы могли бы их заплатить, но иммиграционный офис изъял все наше имущество и заморозил банковские счета, объясняя это тем, что мы евреи, а соответственно больше не имеем права владеть какой-либо собственностью. И теперь получается, что Англия готова нас принять, но австрийское правительство нас не выпускает, пока мы не заплатим налоги. Но как же мы можем их заплатить, если они забрали все наши деньги?

— Так тебе нужны деньги, — заключил я, поздравляя себя с каким-то садистским удовольствием по поводу того, что оказался прав насчёт того, что какая-то еврейка начнёт меня шантажировать. — И сколько?

Далия нахмурилась.

— Мне не нужны твои деньги, — ответила она с тенью упрёка в голосе. — Мне нужны мои, те, что государство забрало.

— Тех денег уже давно нет, да и не в моей это сфере в любом случае. Сейсс-Инкварт этим занимается, все денежные вопросы решает он. Так что скажи, сколько тебе нужно и давай решать, как я смогу их доставить так, чтобы никто не узнал, и покончим с этим. Благодаря тебе, мне и так уже скорее всего завтра из Рейхканцелярии названивать начнут с вопросами о том, что это за еврейка, что ходит ко мне в офис, как будто мы лучшие друзья.

Далия только медленно покачала головой, окинув меня ледяным взглядом.

— А ты ничуть не изменился.

— Изменился. Я стал ещё хуже, если ты об этом спрашиваешь. — Я откинулся в своём кресле и закинул ногу на ногу, зажигая очередную сигарету.

— Ты что, и вправду решил, что я пришла сюда угрожать тебе? — она спросила с обидой в голосе. — После стольких лет ты всё ещё ждал чего-то настолько низкого от меня? Я бы никогда так с тобой не поступила.

— И всё же, ты здесь.

— Мне через многое пришлось переступить ради этого, и в том числе, через свою гордость, — ответила она. — Если бы я только знала, как ты себя поведёшь, я бы ни за что не пришла.

— Я тебе вот что скажу. Я помогу тебе, и знаешь почему? Я у тебя в долгу. Да, Далия, я у тебя в огромном долгу. Скажи ты тогда «да,» и это я был бы сейчас на пути на восток. Не сидел бы я в этом большом, красивом кабинете, не катал бы своих красавиц подружек в новёхоньком «мерседесе» по выходным. Не обедал бы в лучших ресторанах, не имел бы зарезервированную на моё имя ложу в нескольких театрах и домах оперы, и не открывал бы бутылку лучшего шампанского каждый раз, как мне того бы захотелось, просто чтобы отпраздновать свою чудесную жизнь. Так что приноси завтра все свои бумаги, и я не только подпишу все твои выездные документы, но и оплачу все твои налоги, просто чтобы выразить тебе свою благодарность.

Оглядываясь назад, не знаю даже, почему я был так неимоверно груб и саркастичен с женщиной, которая всегда была чересчур горда, чтобы что-либо у кого-либо попросить. Единственное объяснение, что я нашёл, сидя в одиночестве в своей квартире и заглушая свою совесть пятым бокалом вина, было то, что мне было стыдно. Всё это было очень неправильно, да и совсем не вовремя, то, что она появилась вдруг в моей жизни и напомнила мне о чем-то, что я давно уже старался навсегда похоронить в закоулках памяти: мои чувства к ней, её отказ, и моё разочарование. Если бы не она, я бы никогда не встретил Мелиту и её друзей. Я бы никогда не последовал за ними, только чтобы ей насолить. Или же мне было стыдно, что я её во всём винил, когда на самом деле она-то как раз была ни в чем не виновата. И уж точно стыдно, что я хвастался своей распрекрасной жизнью перед ней, а она поняла, как же я был на самом деле несчастен.

— Может, ты пьёшь столько шампанского, потому что хочешь забыться, а не праздновать? — спросила она после паузы.

— Я очень доволен своей жизнью.

— Правда?

— Я занимаю очень высокий пост, который до смешного высоко оплачивается. Чего ещё можно желать?

— Чего-то, чего деньги не могут купить.

— И что же это?

— Любовь, например, — ответила Далия в своей обычной искренней манере.

Я расхохотался.

— Этого у меня хоть отбавляй. И от нескольких женщин одновременно.

Далия улыбнулась.

— Нет, я не говорю о кратковременных, ничего не значащих связях. Я говорю о настоящей любви, когда ты любишь кого-то и любишь так сильно, что дышать не можешь без этого человека, когда целый мир можно найти всего в одной паре глаз, и ничего больше не имеет значения, когда эти глаза смотрят на тебя, потому что в них ты видишь отражение своей души.

Я фыркнул, потянулся и закинул руки за голову.

— Тебе стоит стать писательницей, как переедешь в Англию.

— А тебе стоит в кого-нибудь влюбиться. Может, тогда ты избавишься от всего этого яда внутри.

— Да, ну, допустим, это случится не раньше второго пришествия. Хотя, прошу прощения, ты и в первое не веришь, так что… — я снова рассмеялся. — Скажем так, этого никогда не случится. Но всё равно, спасибо, что зашла, передавай привет мужу и семерым детям…

— У меня всего четверо.

— Четверым детям, и приходи завтра с бумагами.

— Спасибо, — ответила она.

— Всегда пожалуйста. Надеюсь, мы сможем остаться друзьями.

— Я и вправду волнуюсь за тебя, Эрнст. Всегда волновалась. Я буду за тебя молиться.

С этими словами Далия поднялась и вышла, а я поймал себя на том, что рука моя снова потянулась к бутылке вина, что я всегда держал в нижнем ящике стола. Я посмотрел на бутылку, хмурясь недавно высказанными мыслям Далии о моей привычке пить, и поставил бутылку на место. «Да что она вообще знает о моей жизни? Что кто-либо знает? Если мне нравится напиваться и прыгать из постели в постель, так это никого не касается. А особенно, почему я это делаю. Не пытаюсь я забыться, и нет никаких сомнений или сожалений в моём сердце. Нет у меня сердца в их понимании. Оно у меня для того, чтобы кровь перекачивать, и только. И меня это вполне устраивает».

Я со злостью отодвинул ящик, вытащил пробку из бутылки и начал пить прямо из горлышка. «Плевать мне на всё. Я счастлив… Я ничего плохого не делаю. Я всего лишь шеф разведки».

Нюрнбергская тюрьма, апрель 1946

Как шеф разведки, Шелленберг был ценным приобретением для обвинения. Естественно, чтобы спасти свою собственную шею, он сразу же поклялся в верности своим новым хозяевам и вылил на меня такой ушат грязи, что я даже удивился немного, что они не повесили меня прямо в зале суда в ту же минуту.

В суде я его так и не увидел: они просто не хотели дать мне даже малейшего шанса опровергнуть все его заявления, составленные его новыми хозяевами, и отказали мне в праве на очную ставку, ссылаясь на то, что не видели в этом смысла. Они сказали, что им и так всё ясно было на мой счёт, и соответственно, зачем было тратить время на пустой обмен репликами, когда и так всем было понятно, что я только «буду лгать абсолютно обо всём».

Главный обвинитель, полковник Эймен, находил особое удовольствие в том, чтобы бросить очередную едкую ремарку в мой адрес, как он это и сделал в последний день моего слушания.

— А не правда ли то, что вы попросту лжёте о вашей подписи на этом письме, также как вы лгали трибуналу касательно почти всего, о чем вас здесь спрашивали?

После этих слов я уже больше не мог себя сдерживать.

— Господин обвинитель, вот уже целый год я являюсь объектом подобных оскорблений от людей, называющих меня лжецом. Целый год меня допрашивали сотни раз здесь и в Лондоне, и я вынужден был терпеть подобные оскорбления, и даже намного хуже. Мою мать, которая умерла в сорок третьем, называли шлюхой, и много таких же вещей ваши люди привыкли бросать мне в лицо. Так что этот ваш термин «лжеца» для меня не в новинку, но я всё же хочу заявить трибуналу, что я бы не стал лгать по поводу чего-то настолько незначительного, когда трибунал верит мне в гораздо более важных вопросах.

— Я только предполагаю, подсудимый, что когда ваши показания настолько прямо противоположны показаниям двадцати или тридцати свидетелей и ещё большему количеству документов, я нахожу это крайне маловероятным, что каждый из этих свидетелей или документов лгут, а не вы. Вы со мной не согласны?

— Нет, не согласен, потому что каждый раз, как новый документ был представлен на моё рассмотрение, я мог с лёгкостью его опровергнуть по всем ключевым пунктам. Я прошу, и надеюсь, что трибунал позволит мне разобрать каждый из этих пунктов, а также разрешит мне очную ставку со свидетелями обвинения, чтобы я имел возможность защищать себя до конца.

Только вот трибунал, похоже, принял своё решение ещё до начала слушания моего дела, и два с половиной дня показалось им достаточным сроком, чтобы «доказать мою вину» всему миру, с помощью никем не подтверждённых аффидавитов, отклонённых просьб об очных ставках и явно сфабрикованных обвинений, данных моим бывшим подчинённым, Шелленбергом.

— Нет, господин обвинитель, я никогда не слышал о подобной договорённости между рейхсфюрером Гиммлером и подсудимым Кальтенбруннером. Насколько я знаю, подсудимый обладал абсолютной исполнительной властью над РСХА и принимал активное участие в делах всех отделов.

— И гестапо в том числе?

— О, да. Определённо.

— Вы когда-либо лично присутствовали при обсуждении вышеупомянутых вопросов между подсудимым и шефом гестапо, Мюллером?

— Да, много раз. Я часто присутствовал на их ланчах, когда они обсуждали концентрационные лагеря, деятельность Einsatzgruppen и многое другое.

— Как часто подобные ланчи имели место быть?

— По крайней мере дважды в неделю, господин обвинитель. Иногда во время ланча демонстрировались фильмы, снятые в концентрационных лагерях.

— Какого рода фильмы?

— Документальные, господин обвинитель. В них показывались гранитные разработки, как трудились заключённые, наказание провинившихся, а также иногда и казни.

Я не выдержал и расхохотался после прочтения последней фразы из распечатки допроса Шелленберга, предоставленной мне доктором Гольденсоном во время его очередного визита в мою камеру. Его, похоже, смутила моя реакция.

— Вы нашли что-то забавное в допросе мистера Шелленберга?

— Ну да, вообще-то, очень даже забавное. Похоже, что герр Шелленберг, сам того не зная, решил загадку, которая занимала ваши, психиатров, научные умы вот уже сколько времени. Очевидно, моё отсутствие аппетита объясняется крайне просто: я не могу есть, если не вижу, как кого-то расстреливают. Как думаете, может, можно будет организовать мне тут небольшой зрительный зал, какую-нибудь простыню на противоположной стене, скажем, чтобы я снова мог наслаждаться частными просмотрами во время обеда? Наблюдать за чьими-то предсмертными муками очень способствует повышению моего аппетита, согласно герру Шелленбергу.

Доктор Гольденсон наблюдал за мной со сосредоточенным видом, пока переводчик переводил ему мои слова.

— Это сарказм, мистер Кальтенбруннер?

— А вы сами-то как думаете, доктор? — Я скрестил руки на груди.

— Так вы говорите, что он лгал по поводу этих фильмов?

— Я говорю, что он лгал об этих ланчах как таковых. Доктор, Мюллер и я… Как бы мне это получше вам объяснить? Состояли не в самых дружеских отношениях. Грубо говоря, он считал меня недоумком, а я — его. А теперь скажите мне, как вы думаете, стал бы я приглашать на ланч — по крайней мере дважды в неделю — человека, которого я терпеть не мог?

Американский психиатр молча смотрел на меня какое-то время, в затем наконец проговорил, поднимаясь:

— Я больше не знаю, что о вас думать, мистер Кальтенбруннер. Ваше поведение и ваши слова все ещё загадка для меня.

Берлин, январь 1939

— Знаешь, твои слова для меня — настоящая загадка!

— Почему тебе так сложно поверить, что я полюбила Берлин? — Мелита игриво пнула мягкий, свежевыпавший снег мне под ноги. Я в ответ в шутку несильно толкнул её в сторону. Я только что подвёз её до дома после ужина, куда она меня позвала, чтобы отпраздновать мой приезд в Берлин. По телефону она призналась, что очень соскучилась после переезда сюда.

— Мне этого не понять. Мне никогда здесь не нравилось. Я австриец, и для меня нет лучше места, чем дома. К тому же, большинство берлинцев — пруссаки, а ты знаешь, как я их «люблю». Взять хотя бы Гейдриха как пример.

Мелита хихикнула и снова взяла мою руку в свою.

— Вы что, снова из-за чего-то поцапались?

— Да нет. С тех пор как меня повысили в ранге, и мы стали с ним одного звания, он мне слова больше сказать не может.

— А ты неплохо устроился, всего за один-то год.

— Ну, что я могу сказать? Я не только невероятно привлекателен, но ещё и чертовски умён. — Отшутился я и подмигнул ей.

— И от комплекса неполноценности ты тоже, судя по всему, не страдаешь, — Мелита заключила, смеясь.

— Даже если бы и страдал, то тебе бы уж точно не сказал.

— Нет?

— С твоей новой работой — ни за что.

— Ты что-то имеешь против программы Т4? — Мелита игриво прищурила глаза.

— Чтобы иметь что-то против, надо сначала об этом знать, а я ничего о твоей Т4 не знаю, потому что ты мне ничего не рассказываешь.

— Расскажу, если пообещаешь, что никому ни слова не скажешь.

— Торжественно клянусь. — Я даже руку в воздух поднял, улыбаясь.

— Даже твоему Отто.

— Уже отрежь мне язык, если уж на то пошло! Чего мучить?

Мелита состроила мне лицо, в ответ на что я закатит глаза.

— Ладно, даже Отто. Давай, выкладывай, чего вы там такое делаете в вашем сверхсекретном медицинском центре, что даже меня, группенфюрера СС, туда не пускают?

— Да не так уж всё это и секретно, ну, по крайней мере, мой отдел. Но есть и другие объекты, куда даже я не могу попасть без специального пропуска. Касательно моей непосредственной сферы деятельности, я и несколько других психиатров занимаемся оценкой психически больных пациентов, чтобы решить, являются ли они кандидатами для… Новой программы эвтаназии. Ты, должно быть, слышал о том, как в тридцать пятом один человек — отец ребёнка, родившегося с сильными дефектами, — написал письмо фюреру с просьбой о том, чтобы гуманно усыпить ребёнка. Фюрер одобрил его просьбу, и это положило начало работы нашего отдела. Мы оцениваем психически больных пациентов из разных госпиталей и пытаемся свести их число к минимуму, так сказать. Это довольно честная процедура, если хочешь узнать моё мнение, потому что каждый случай рассматривают три независимых доктора, не знакомые ни с пациентом, ни с другими двумя психиатрами, и только их единогласное решение означает одобрение на эвтаназию. Если все три доктора ставят своё согласие на файле пациента, то тот в скором времени гуманно усыпляется специально разработанным раствором. То же самое касается новорожденных, страдающих от синдрома Дауна или других подобных неизлечимых болезней. В большинстве случаев родители таких детей также получают приказ о стерилизации.

— А вот это уже немного чересчур, ты не считаешь?

— Да нет, если рассматривать картину в целом. Нашей главной целью является вырастить новое поколение, которое будет физически безукоризненным, доминирующим над другими расами, сильнейшим, как древние спартанцы. Те, если новорожденный после тщательного осмотра был признан слишком слабым или уродливым, сбрасывали его со скалы. Мы, конечно, не такие варвары, но результатов хотим таких же: идеально здоровое поколение, которое передаст только такие же здоровые гены своим детям. Потому-то мы и стерилизуем всех тех, кто страдает от генетических пороков, таких как умственные заболевания, глухота, немота и прочее, проще говоря, всё, чего мы не хотим видеть в будущем поколении. И именно поэтому физически здоровые арийцы по закону должны жениться только на таких же физически здоровых арийцах. Поэтому твои дети родились красивыми и здоровыми, — заключила она с улыбкой.

— Ну ладно, с этим я, допустим, согласен, — задумчиво ответил я. — Но всё же, это всё и так известно публике. Так в чем тогда вся секретность?

— Даже Отто, — Мелита напомнила ещё раз.

— Да, да, даже Отто.

— Мы сейчас работаем над тестированием нового помещения для массовой эвтаназии, — наконец сказала она тихим голосом и оглянулась через плечо, на всякий случай.

Я тоже оглянулся, даже не зная, зачем.

— И что это такое?

Она задумалась на секунду, будто решая, стоит ей продолжать или нет.

— Это специально сконструированный бункер, который построен таким образом, что выглядит как обычная душевая. Только внутри него вместо воды в трубы поступает углекислый газ.

Мелита остановилась и посмотрела на меня, пока я пытался понять, чего она такое мне только что сказала.

— Прости, но я ничего не понимаю, — наконец признался я. — Зачем вам пускать в трубы газ?

— Ну, допустим у тебя есть сто пациентов, назначенных на усыпление, так?

— Так.

— А теперь представь, что тебе приходится ездить по всему городу со шприцем, потому что только квалифицированные доктора СС имеют право на проведение процедуры, и затем составляют полный отчёт. И это только по Берлину. Вот нашему начальству и пришла в голову идея, как упростить нашу работу и перевести это всё в одно место. Идея такая, что мы берём всех этих людей, свозим их в наш центр, заводим их в «душевую,» чтобы не вызвать панику, закрываем дверь снаружи и… пускаем внутрь газ.

В этот раз я остановился и взглянул на Мелиту.

— Я, конечно, извиняюсь, но из моих ограниченных познаний человеческой анатомии, мне это что-то не кажется быстрой и гуманной смертью.

— Ты прав, это далеко от гуманной смерти. — Мелита отвела взгляд. — Иногда целый час уходит на то, чтобы все они задохнулись, и при этом они стучат в дверь и кричат… Вот поэтому доступ в ту часть здания и закрыт. Пока мы не найдём более эффективный способ, наши руководители строжайше запретили обсуждать тесты с кем бы то ни было. Потому-то я тебе и сказала, чтобы никому ни слова. Если кто-то вдруг узнает, что я тебе сказала, нам обоим конец.

— И кто же эти таинственные руководители, позволь спросить, кому в голову пришла такая вот «блестящая» идея?

— Не могу сказать. Прости.

Я продолжал пристально на неё смотреть, пока она наконец не сдалась.

— Это был личный приказ фюрера, но сам проект находится под непосредственным руководством рейхсфюрера СС и шефа РСХА.

— Гиммлер и Гейдрих, — я фыркнул и покачал головой. — Мне стоило раньше догадаться.

Мы остановились у ворот нового дома Мелиты.

— Неплохо ты тут устроилась. — Я решил сменить тему.

— Мне хорошо платят. — Мы стояли молча какое-то время, пока она не открыла ворота. — Хочешь зайти?

— Спасибо за приглашение, но боюсь, я опаздываю на свидание с бутылкой после всего того, что я только что услышал, — я попытался пошутить. Мелита виновато мне улыбнулась.

— Я знаю, как омерзительно всё это звучит, правда. Я всего раз присутствовала при тестах и… Ты прав, это совершенно ужасающее зрелище. Но мы скоро что-нибудь придумаем.

— Усовершенствованный способ убивать людей? — Я скептически приподнял бровь.

— «Усыплять» их.

— Нет. — Я рассмеялся. — Нет, нет, нет, это уже не гуманное усыпление, что мы сейчас обсуждаем. Я понимаю принцип всей программы и в каком-то смысле, я с ней согласен. Если, скажем, я вдруг попаду в автомобильную аварию и меня парализует от шеи и ниже, я сам лично попрошу об этом твоём усыпляющем уколе. Но если вместо этого ты потащишь меня в какой-то бункер, запрешь меня там с сотней других людей и начнёшь медленно душить газом, это уже совсем другой разговор, ты не находишь?

— Да, и я совершенно с тобой согласна. Но я ничего не могу поделать. Я же обычный психиатр, который является членом партии, Эрнст. Я всего лишь делаю, что мне приказывают. Это была не моя идея.

— Я понимаю.

— Ты меня ненавидишь?

— Нет, конечно. — Я провёл пальцами по её щеке. — Ты же любовь всей моей жизни, как я могу тебя ненавидеть?

— Я вовсе даже не любовь всей твоей жизни. — Она наконец-то рассмеялась, и я невольно обрадовался, что мне удалось её немного развеселить. Было ясно, что она была совсем не в восторге от своих новых обязанностей, и уж кому, как не мне, было понять, что у неё не было никакого выбора, кроме как следовать приказам.

— Ну ладно, но может, самое к ней близкое.

— В таком случае, я только могу сказать, что мне тебя и твою жизнь очень жаль.

— Покорно благодарю. — Я отвесил шутливый поклон. — А теперь, если ты не против, поеду-ка я домой и постараюсь усыпить себя алкоголем.

— Тебе и вправду стоит найти себе девушку, — сказала она, целуя меня в щёку.

— Да что мне все повторяют одно и то же? — я возмутился в шутку и помахал Мелите на прощанье. — У меня этих девушек пруд пруди. Может, мне стоит избавиться от парочки.

— Настоящую девушку! — она крикнула мне вслед, но я только покачал головой, смеясь, и пошёл обратно к машине.

Погружённый в мысли о Гейдрихе и его новом «изобретении» по пути в отель, я едва успел заметить фары быстро приближающейся машины, которая с визгом тормозов остановилась чуть ли не в сантиметрах от моей. Всё ещё крепко сжимая руль после того, как я вжал ногу в тормоз, я набрал полную грудь воздуха, мысленно себя успокаивая, чтобы не убить идиота, который чуть в меня не врезался.

Идиот, тем временем, выпрыгнул из машины и салютовал мне, хоть я и был одет в гражданское. Выйдя из машины, я достал портсигар и зажег сигарету, оглядывая парня с головы до ног. Он, похоже, был чьим-то адъютантом или водителем, судя по его униформе и тому, что он отдал мне честь; по видимому, он меня уже где-то видел.

Мои догадки подтвердились, когда его командир выбрался вслед за ним, правда, с заднего сиденья, наспех приводя в порядок свой расстегнутый китель. «Ну хоть кто-то напился сегодня раньше меня».

— Heil Hitler, группенфюрер!

Пьяный или нет, но он поприветствовал меня громко и чётко, и тут же вытянулся по струнке. Его лицо мне было откуда-то знакомо.

— Штандартенфюрер СД Фридманн, мы встречались на партийном собрании пару месяцев назад, — представился он.

«А-а, СД. Гейдриховский, значит».

— Да, да, я припоминаю. — Обычно, я не имел никакого желания обмениваться любезностями с гейдриховыми подчинёнными, но этому я всё же протянул руку. Он крепко её пожал. — Штандартенфюрер, вы что, не можете найти водителя, который умеет водить?

— Позвольте мне извиниться за этого болвана, герр группенфюрер. Он, вообще-то, очень хороший водитель… когда следит за дорогой.

Фридманн бросил нехороший взгляд на своего адъютанта, и тот повесил голову ещё ниже.

— А что случилось с вашей формой, Фридманн?

— Ничего, герр группенфюрер. — Он смущенно ухмыльнулся. — Сегодня моя свадьба, и моя жена… В общем, это её рук дело.

— Свадьба? Поздравляю! — Я снова пожал его руку и похлопал его по плечу, одновременно думая, как это ему удалось так долго оставаться холостым. Он был моего возраста, поэтому это было вдвойне странно, что рейхсфюрер Гиммлер раньше до него не добрался, учитывая то, что Фридманн работал здесь, в Берлине, под самым его носом. — Так где же сама фрау Фридманн?

Он просиял при упоминании имени его жены и поспешил открыть ей дверь. Я затянулся в последний раз и избавился от сигареты, соблюдая правила этикета в присутствии новой супруги Фридманна. Я ещё не видел её, потому что её муж загораживал её своей спиной, подавая ей руку, чтобы помочь ей выйти из машины. А затем он повернулся и с улыбкой подвёл ко мне свою молодую невесту.

Она оказалась намного моложе, чем я ожидал, едва ли лет двадцати, подумал я, вбирая в себя всю до чёрточки завораживающую красоту её лица. Она немного покраснела от того, как откровенно я её разглядывал, но взгляда всё же не отвела. Глаза у неё были чистейшего голубого оттенка, как австрийское небо бывает над Альпами в безоблачный день. Она тоже разглядывала меня с едва скрываемым любопытством, как только дети умеют, проникая в самую душу без всякого стыда или притворства. Было в ней что-то почти сюрреалистическое, какая-то она была совсем другая, не такая как все, не человек даже в полном смысле этого слова. Она была скорее похожа на фею, пойманную везучим художником на канву, с её белым платьем, белыми цветами в короне светлых волос, посреди белого снега, мерцающего в лунном свете, и я никак не мог заставить себя оторвать от неё глаз.

— Вот она, герр группенфюрер, — Фридманн представил её с нескрываемой гордостью в голосе, напоминая о своём присутствии. — Аннализа Фридманн, моя жена.

Я вдруг напрочь забыл весь немецкий язык и просто стоял молча и пялился на неё как последний идиот, пока её муж не прервал затянувшуюся паузу и не обратился к ней:

— Аннализа, познакомься с группенфюрером СС доктором Кальтенбруннером.

— Очень рада знакомству, герр группенфюрер.

Она протянула мне свою руку и я осторожно взял её в свою, впервые в жизни прикасаясь к женщине, которая вскоре изменит всю мою жизнь, и станет причиной моей смерти.

От автора

Это конец первой книги «Австриец». Я только что издала вторую часть, которая является продолжением, и ещё есть трилогия «Девушка из Берлина» («The Girl from Berlin», рассказанная от лица Аннализы. Если кто уже дочитал до конца, пишите в комментариях, какую вы бы хотели прочитать следующей, и я начну ту книгу переводить:) И спасибо огромное за чтение! Надеюсь, вам понравилось❤️❤️❤️

Примечания

1

Кстати, это перевод настоящего аффидавита, данного Хеттлем в защиту своего бывшего шефа. Оригинал на английском языке можно найти на сайте http://avalon.law.yale.edu/subject_menus/imt.asp (там также есть полная транскрипция всего слушания дела Кальтенбруннера) — прим. автора.

Content

Элли Мидвуд
(Frauleinmidwood)
Австриец

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

От автора

Примечания