Ннеди Окорафор

Бинти

Посвящается маленькой синей медузе, которую я увидела, когда плавала в лагуне Кхалид тем солнечным днем в Шардже, Объединенные Арабские Эмираты

Публикуется с разрешения автора и его литературных агентов, Donald Maass Literary Agency (США) при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия).

Copyright © 2015 by Nnedi Okorafor

© ООО «Карьера Пресс», перевод и издание на русском языке, 2019

All Rights reserved

Я включила транспортер и беззвучно помолилась, поскольку понятия не имела, что буду делать, если он не сработает. Мой транспортер был из дешевых, и даже капелька воды или, что более вероятно, песчинка могла его закоротить. Полагаться на него было нельзя, и, как правило, мне приходилось запускать его вновь и вновь, чтобы он, наконец, заработал. Только не сейчас, прошу, только не сейчас, мысленно обратилась я к нему.

Транспортер, лежащий на песке, вздрогнул. Я затаила дыхание. Тонкий, плоский и черный, точно молитвенный камень, он мягко загудел, а потом медленно всплыл над песком. Ну что ж, по крайней мере багаж он везти сможет. Я усмехнулась. Теперь я сумею добраться до челнока. Указательным пальцем я сняла отжиз со лба и опустилась на колени. Затем палец уперся в песок, вминая туда сладко пахнущую красную глину.

– Благодарю, – прошептала я. Мне предстояло пройти пешком всего полмили, но по темной пустынной дороге, притом разбитой. Но если транспортер не подведет, я успею.

Я выпрямилась и замерла, крепко зажмурившись. Вся моя прежняя жизнь давила мне на плечи тяжким грузом. Ведь сейчас я впервые бросила вызов самым прочным своим корням; я уходила в ночной мрак, никому ничего не сказав. Ни своим девятерым братьям и сестрам – семерым старшим и двум младшим. Ни родителям, которые и вообразить себе не могут, что я решусь на такое. А к тому времени, когда они поймут, на что я отважилась и куда отправилась, я уже покину планету.

Разгневанные, они станут твердить друг другу, что, вернись я, они и на порог меня не пустят. Мои четыре тетушки и двое дядюшек, что живут чуть поодаль, будут шумно возмущаться и тихо перешептываться, что я, мол, опозорила всю родню. Похоже, мне предстоит стать парией.

– Вперед, – тихонько прошептала я транспортеру и сделала шаг. Тонкие металлические браслеты на щиколотках жалобно звякнули, но я сделала еще шаг. Кажется, транспортер справлялся со своей работой лучше, если его не трогать. – Вперед, – повторила я. Пот выступил у меня на лбу. И, поскольку транспортер все еще висел над песком, я осмелилась поставить на плоскую поверхность силового поля оба чемодана. Только когда они плавно стронулись с места, у меня вырвался вздох облегчения. Хоть в этом удача была на моей стороне.

* * *

Пятнадцать минут спустя я купила билет и взошла на борт челнока. Солнце только-только начало подниматься над горизонтом. Проходя мимо сидящих в креслах пассажиров, я слишком хорошо осознавала, что кончики моих косичек задевают их лица, и оттого боялась поднять глаза. У нас у всех густые волосы, а мои так очень густые. Моя старая тетушка порой называла их «ододо», потому что они росли буйно и густо, как эта трава. Как раз перед побегом я втерла в косички свежий и пахучий отжиз, который приготовила специально для этого путешествия. Как-то меня воспринимают эти люди, не слишком-то знакомые с моим народом?

Женщина, мимо которой я прошла, отшатнулась, лицо ее исказила гримаска, словно она унюхала что-то неприятное.

– Прошу прощения, – прошептала я, уставившись на свои ноги и стараясь не обращать внимания на устремленные на меня глаза. И все же я не удержалась и бросила быстрый взгляд по сторонам. Две девчушки, немногим старше меня, прикрыли рты руками, такими белыми, словно их никогда не касалось солнце. Каждый здесь выглядел так, словно полагал солнце злейшим своим врагом. Я была одна-единственная химба во всем челноке. Я быстренько отыскала свое кресло и уселась в него.

Изящный челнок последней модели походил на пулю, вроде тех, что мои учителя использовали для расчета баллистических коэффициентов на подготовительных курсах. Такие челноки снуют над землей при помощи воздушных потоков, магнитных полей и экспоненциальной энергии; легкие в изготовлении – было бы время да нужные инструменты. Подходящий транспорт для наших раскаленных пустошей, ведь за дорогами тут никто не следит. Люди моего народа – отъявленные домоседы.

Мое кресло было сзади, так что я могла любоваться видами в огромном окне.

Я видела свет в окнах лавочки астролябий моего отца и детектор песчаных бурь, который построил мой брат на крыше Корня, как мы прозвали большой-пребольшой дом моих родителей. Шесть поколений моей семьи жили здесь. Это был самый старый дом в деревне, а возможно – и в городе. Сложенный из камня и кирпича, прохладный ночью, жаркий днем, весь в заплатках солнечных батарей, увитый люминесцентными растениями, чье свечение иссякало как раз перед самым рассветом. Моя спальня была наверху.

Челнок стронулся с места, а я все смотрела и смотрела, покуда не потеряла свой дом из виду.

– Что я делаю? – прошептала я.

Полтора часа спустя челнок приземлился в космопорту. Я выходила последней, что хорошо, поскольку зрелище космопорта ошарашило меня настолько, что я застыла, не в силах стронуться с места. На мне была длинная красная юбка, из тех, что шуршат шелком и переливаются, точно вода, легкая оранжевая накидка, прочная и добротная, тонкие кожаные сандалии и ножные браслеты. Никто из тех, кого я видела тут, не носил ничего подобного. Женщины сплошь были в длинных легких бурнусах и глухих покрывалах; никто тут не открывал щиколоток, а о ножных браслетах и говорить нечего. Я прерывисто вздохнула и ощутила, как кровь бросилась мне в лицо.

– Дура, дура, дура, – прошептала я. Мы, химба, не путешествуем. Мы – оседлый народ. Наша древняя земля и есть наша жизнь; стоит только покинуть ее, и ты – никто. Мы даже натираем ею тело. Отжиз — красная глина. Земля. Здесь, в порту, почти сплошь были кушиты, и еще несколько нехимба. Здесь я приходилась всем чужой – не просто чужестранкой, совсем чужой.

– О чем я только думала? – прошептала я.

Мне было шестнадцать, и я никогда не покидала пределов города, не говоря уже о космопорте. Я была одна-одинешенька и только что сбежала из дома. До этого мои шансы замужества составляли сто процентов; сейчас они свелись к нулю. Никто не захочет взять за себя женщину, которая способна убежать. Однако, несмотря на то что все мои перспективы жить жизнью моих соплеменников рухнули, я набрала на всепланетном экзамене по математике такие высокие баллы, что университет Оозма не только зачислил меня, но предложил оплатить все дорожные расходы. Ладно, какой бы выбор я ни сделала, у меня все равно не было бы нормальной жизни.

Я огляделась и сразу сообразила, что делать дальше. И направилась к информационному стенду.

* * *

Офицер транспортной безопасности просканировал мою астролябию – полным и действительно глубоким сканированием. Я закрыла глаза и старалась дышать как можно спокойней, чтобы побороть вызванную шоком дурноту. Уже только чтобы покинуть планету, мне пришлось допустить посторонних ко всей моей жизни – не только моей, всей нашей семьи; а заодно и к своему будущему.

Я стояла, не в силах пошевелиться, а в ушах звенел голос матери: «Наши люди неспроста никогда не поступали в этот университет. Оозма Уни хочет тебя для себя, Бинти. Ты отправишься в их школу и сделаешься ее рабой». Как ни печально, но в ее словах была своя правда. Я даже не добралась туда, а уже отдала им всю свою жизнь. Я хотела спросить офицера, каждого ли он так досматривает, но испугалась, что он разозлится. Мало ли что ему придет в голову – здесь, на чужбине, я была совершенно беззащитна. Лучше не дразнить гусей.

Когда офицер протянул мне мою астролябию, меня охватило искушение швырнуть ее назад. Он был старым кушитом, таким старым, что уже имел право носить черный как ночь тюрбан и лицевое покрывало. Его скрюченные артритом пальцы дрожали так, что он едва не уронил астролябию. Он гнулся, точно умирающее пальмовое дерево, и, когда он сказал: «Вы никогда не путешествовали, поэтому я должен произвести полное сканирование. Оставайтесь на месте», – голос его был суше, чем красная пустыня, окружающая мой город. Но он читал мою астролябию так же быстро, как мой отец, что меня сразу и поразило, и напугало. Он отворил ее, быстро прошептав цифровые последовательности, и руки его, что внезапно стали твердыми и точными, заскользили по дискам так стремительно, словно она была его собственной.

Покончив с этим, он уставился на меня своими бледно-зелеными глазами, которые, казалось, проницали меня глубже, чем его приборы – мою астролябию. За моей спиной стояли другие пассажиры, я слышала, как они перешептываются и посмеиваются, как хнычет ребенок. В терминале было прохладно, но присутствие чужих людей жгло меня так, что у меня заломило виски, а ступни зачесались.

– Поздравляю, – сказал он своим сухим шелестящим голосом, протягивая мне астролябию.

Я растерянно нахмурилась:

– С чем?

– Твой народ может гордиться тобой, дитя, – сказал он, глядя мне прямо в глаза. Затем он широко улыбнулся и потрепал меня по плечу. Он только что увидел всю мою жизнь. Он знал о том, что меня приняли в Оозма Уни.

– Ох! – Горло у меня перехватило, на глазах выступили слезы. – Спасибо, сэр, – сказала я, принимая астролябию из его рук.

Я торопливо протискивалась сквозь толпу в терминале, слишком хорошо ощущая присутствие людей. И хотя я подумывала о том, чтобы отыскать туалетную комнату, где я смогла бы обновить отжиз и попытаться стянуть волосы на затылке, я продолжала двигаться. Почти все пассажиры в этом терминале носили черные и белые одежды кушитов; женщины в белых туниках, перетянутых разноцветными поясами, и в белых покрывалах, мужчины – в черном, точно могущественные духи. Я во множестве видела их по телевизору, да и в городе они попадались там и сям, но тут они захлестывали меня, точно волна. Вот я и попала на край света.

Стоя в очереди на паспортный контроль перед посадкой, я почувствовала, как кто-то сзади тянет меня за волосы. Я обернулась и встретила взгляды нескольких кушиток. Они разглядывали меня: все они за моей спиной разглядывали меня.

Та женщина, что дернула меня за косичку, теперь смотрела на свои пальцы, и, нахмурившись, терла большим пальцем об указательный. Подушечки пальцев были измазаны ярко-оранжевым – моим отжизом. Она поднесла их к носу и принюхалась.

– Пахнет жасмином, – удивленно сказала она соседке слева.

– Не навозом? – спросила другая. – Я слышала, от них несет навозом, потому что это и ест навоз.

– Нет, определенно жасмином. Хотя липнет, как навоз.

– А у нее вообще настоящие волосы? – поинтересовалась еще одна у той, что потирала пальцы.

– Не знаю.

– Эти любители грязевых ванн на все способны, – пробормотала первая.

Я вновь отвернулась и сгорбилась. Мама учила меня не спорить с кушитами. Отец говорил, что, когда он разговаривал с кушитскими торговцами, что приезжали к нам в город покупать астролябии, он старался по возможности умалиться. «Или это, или я развяжу войну, которую придется вести до конца», – говаривал он. Мой отец не верил в войны. Он говорил, война зло, но, когда она начнется, он ринется в нее, как песок в песчаную бурю. И затем он возносил короткую молитву Семерым, чтобы они отвели от нас войну, и еще одну молитву, чтобы предыдущая была услышана.

Я перекинула косички на грудь и дотронулась до эдана в кармане. Я постаралась сосредоточиться на нем, на его странных символах, странном металле, странной поверхности. Я нашла эдан восемь лет назад, как-то в послеполуденный зной исследуя пески за городом. Эданом мы называем любое устройство, чье назначение затерялось в глубине веков, устройство столь древнее, что сейчас оно воспринималось лишь как предмет искусства.

Мой эдан был поинтереснее любой книги, любой сработанной мною в лавке отца астролябии, за право купить которую эти женщины, возможно, передрались бы насмерть. И он был моим, в моем кармане, и эти высокомерные женщины, что толпятся за мной в очереди, никогда об этом не узнают. Они обсуждают меня, их мужчины, возможно, тоже. Но никто из них не знает, чем я обладаю, куда я направляюсь, кто я такая. Пускай себе судят да рядят, к счастью, больше никто из них не дергает меня за волосы. Я тоже не люблю войн.

Офицер досмотра, когда я шагнула вперед, нахмурился. За его спиной я видела три выхода, один, тот, что посредине, вел к кораблю под названием «Третья Рыба», тому, что должен доставить меня в Оозма Уни. Его отворенная дверь была большой и круглой и вела в просторный коридор, освещенный мягким синим светом.

– Пройдите вперед, – сказал охранник. Он носил униформу низшего звена, как и весь наземный персонал космопорта, – длинный белый бурнус и серые перчатки. До сих пор я видела эту форму лишь в телесериалах и книгах и, несмотря на все, едва удержалась от смеха. Уж очень нелепо он выглядел. Я шагнула вперед, и меня затопило теплом и алым светом.

Когда я прошла сканирование, офицер безопасности потянулся к моему левому карману и вытащил эдан. Нахмурившись, он поднес его к глазам.

Я ждала. Что ему известно?

Он осматривал звездчатый куб, нажимал на то и на сё, разглядывал странные символы, испещряющие поверхности, на безуспешную расшифровку которых я убила два года. Он поворачивал его так и сяк, водя пальцем по черным, синим, белым петлям и завихрениям, так похожим на кружева, которыми девушки накрывают головы, празднуя наступление одиннадцатилетия.

– Из чего это сделано? – спросил он, поднося эдан к сканеру. – Металл не определяется.

Я пожала плечами, слишком хорошо сознавая, что люди, что стоят позади меня в очереди, смотрят на меня. Для них, скорее всего, я не отличалась от тех, кто обитал в пещерах пустыни за городом, так почерневших на солнце, что они походили на ходячие тени. Что скрывать, увы, и во мне текла кровь Пустынников – со стороны отца; вот откуда у меня такие буйные волосы и темная кожа.

– В вашем удостоверении личности указано, что вы – мастер гармоний, одна из тех, что создает самые совершенные астролябии, – сказал он. – Но этот предмет – не астролябия. Вы его сами сделали? И как вы могли его сделать, если не знаете его состава?

– Не я его сделала, – сказала я.

– Тогда кто?

– Это… просто очень древняя вещь, – сказала я, – никаких расчетов с ее помощью делать нельзя. Это просто старая счетная машинка, я ношу ее с собой на удачу.

Это частично было ложью. Но даже я не знала наверняка, что эдан может, а чего не может.

Таможенник посмотрел на меня так, словно хотел еще о чем-то спросить, однако смолчал. Низшие чины брали на службу после начальной школы, но работа научила их смотреть на всех сверху вниз. Особенно на таких, как я. И так повсюду, к какому народу бы они ни принадлежали. Он и понятия не имел, что такое «счетная машинка», но ни за что не выказал бы, что я, нищая девчонка-химба, образованна лучше, чем он сам. Не перед этими людьми. Так что он скоренько велел мне пройти, и вот я уже стою перед входом в корабль.

Коридор был таким длинным, что конец его терялся вдали, так что я стала разглядывать вход. Корабль был великолепным образцом биотехнологий. «Третья Рыба» относилась к «Мири-12», организмам, по своей анатомии напоминавшим креветок. Это были спокойные, незлобивые создания с наружным экзоскелетом, способные выжить в жестких условиях космоса. Генные инженеры вырастили в их телах три дыхательные камеры, а биотехнологи внедрили туда быстрорастущие растения, которые не только снабжали эти огромные помещения кислородом, производя его из углекислого газа, который поступал к ним из других сегментов корабля, но и поглощали бензиновые пары, формальдегид и трихлорэтилен. Одно из самых интересных инженерных решений, о которых я только читала. Когда я размещусь на корабле, я обязательно уговорю кого-нибудь из экипажа показать мне эти удивительные комнаты. Но в этот миг все эти тонкости меня не занимали – я стояла на пороге, позади был мой дом, впереди – будущее.

Я шагнула в коридор.

* * *

Так это все и началось. Я отыскала свою каюту. Я отыскала свою группу – еще двенадцать новичков, все люди, все кушиты, всем от пятнадцати до восемнадцати лет. Часом позже я и все остальные отыскали судового техника и упросили его показать нам дыхательные камеры. Я оказалась не единственным новичком Оозма Уни, который мечтал увидеть в действии все эти потрясающие технологии. Воздух был насыщен запахами джунглей и неведомых лесов, о которых я только читала. Все – от пола до потолка – заросло длиннолистыми растениями. Они буйно цвели, и я готова была стоять там часами, вдыхая их мягкий аромат.

Спустя несколько часов мы встретились со старшим группы. Им оказался суровый старый кушит, который оглядел нашу дюжину и, остановившись взглядом на мне, спросил:

– Почему ты вымазана этой глиной? И почему у тебя на щиколотках столько стальных браслетов? Разве тебе не тяжело?

Когда я объяснила ему, что я химба, он холодно сказал:

– Знаю, но ты не ответила на мой вопрос.

Я объяснила ему, что такова наша традиция ухода за кожей, а стальные браслеты на лодыжках предохраняют нас от укусов змей. Он долго рассматривал меня, и все остальные тоже уставились на меня, точно на какую-нибудь удивительную бабочку.

– Ты можешь накладывать свой отжиз, – сказал он наконец, – но не переборщи, а то измажешь корабль. А если эти браслеты и впрямь предохраняют от укусов змеи, то здесь в этом нет нужды.

Я сняла браслеты, оставив по паре на каждой лодыжке – достаточно, чтобы звенеть при ходьбе.

На корабле я оказалась единственной химба среди пяти сотен пассажиров. Мой народ обожает всякие новшества, но нас мало, мы предпочитаем не выделяться и, как я уже говорила, редко покидаем Землю. Мы предпочитаем исследовать внутренний космос, а не внешний. Еще ни один химба не поступал в Оозма Уни. Так что в моей исключительности не было ничего удивительного. Однако от этого мне было не легче.

Корабль был битком набит общительными людьми, которым страсть как нравилось вычислять, исследовать, открывать новое, изобретать, читать, учиться. Эти люди не принадлежали к химба, но они и были моим народом; я все еще оставалась химба, но нас объединяло нечто большее. У меня быстро появились друзья. А спустя две недели полета и близкие друзья.

Оло, Реми, Квуга, Нур, Анаяма, Роден. В моей группе были только Оло и Реми. С остальными я познакомилась в столовой или в аудитории, где профессора, что были на борту корабля, читали лекции. Эти девушки из многоэтажных домов никогда не пересекали пустыню, никогда не наступали на змею, что прячется в сухой траве. Солнце не жгло их лишь потому, что они прятались от него за шторой. И все же эти девушки понимали, что я имею в виду, говоря о «ветвистости».

Мы сидели в моей каюте (потому что, поскольку я почти не взяла с собой вещей, она была самой свободной) и подначивали друг друга смотреть на звезды и описывать их как можно более сложными уравнениями, а потом делить эти уравнения пополам и опять пополам и так до бесконечности. Когда у вас получается математический фрактал достаточной длины, вы можете ускакать с ветки на ветку так далеко, что рискуете заблудиться в математических дебрях. Мы не покорили бы Вселенную, не будь на это способны, но дело это нелегкое. Но мы были лучшие, и состязались друг с другом, пытаясь подобраться ближе к тому, что обычные люди называют «Бог».

И там был Геру. Я ни разу с ним не заговорила, но мы улыбались друг другу с разных концов стола за обедом. Прежде он жил в одном из городов, таких далеких, что я вполне могла счесть их порождением своей фантазии; там шел снег, мужчины скакали верхом на огромных серых птицах, а женщины умели говорить с этими птицами, не раскрывая рта.

А однажды Геру с какими-то своими друзьями стоял за мной в очереди на раздаче еды. Я почувствовала, как кто-то дернул меня за одну из косичек, и резко повернулась, уже готовая рассердиться. Я встретила его взгляд, и он быстро отпустил мои волосы и поднял руки, словно защищаясь.

– Я просто не мог удержаться, – сказал он. Кончики его пальцев окрасились отжизом.

– Не в состоянии держать себя в руках? – огрызнулась я.

– У тебя ровно двадцать одна косичка, – сказал он, – и в каждой по три переплетенных прядки. Это какой-то код?

Я хотела ответить, что это и вправду код и что особым образом заплетенные косички могут рассказать все про мое происхождение и родню, культуру и историю. Что этот код разработал мой отец, а мать и тетушки показали мне, как вплетать его в волосы. Однако при взгляде на Геру сердце мое вдруг забилось так быстро, что все слова куда-то подевались, так что я просто пожала плечами и отвернулась, чтобы принять свою тарелку с супом. Геру был высоким, и я никогда не видела таких белых зубов, как у него. И он был очень хорош в математике, мало кто усматривал код в том, как я заплетаю свои волосы.

Но мне так и не выдалась возможность рассказать ему, что в мои косы вплетена история моего народа. Потому что случилось то, что случилось. И произошло это на восемнадцатый день путешествия. Еще пять дней, и мы должны были прибыть на планету Оозма Уни, самое знаменитое, самое продвинутое учебное заведение во всем Млечном Пути. Я была счастливей, чем когда-либо в жизни, и дальше, чем когда-либо в жизни, от дома и семьи.

Я сидела за столиком, уплетая десерт, молочное желе с кокосовой стружкой, и исподтишка поглядывала на Геру, который смотрел в сторону. Тогда я отложила вилку и взяла в руки эдан. Я рассеянно играла им, наблюдая, как Геру разговаривает с парнем, что сидел рядом со мной. Нежный прохладный десерт таял у меня во рту. Поблизости Оло и Реми пели песню своего города, поскольку они скучали по дому, – песню, которую полагалось петь, повышая и понижая голос, словно ты водяной дух.

Потом кто-то вскрикнул, и грудь Геру взорвалась, обрызгав меня теплой кровью. За его спиной стояла медуза.

* * *

В наших обычаях молиться неодушевленным предметам почитается за святотатство, но я все равно молилась. Я молилась металлу, состав которого не сумел определить даже мой отец. Я прижала его к груди. Зажмурила глаза и молилась – я под твоей защитой. Пожалуйста, защити меня. Я под твоей защитой. Пожалуйста, защити меня.

Тело мое содрогалось с такой силой, что я поняла, что это значит – умереть от ужаса. Я затаила дыхание – запах чужаков забил мне нос и рот. Кровь Геру, влажная и густая, окрасила мне лицо. Я молилась загадочному металлу, из которого был сделан мой эдан, потому что это было все, что удерживало меня на этом свете.

Тяжело дыша, я приоткрыла один глаз и тут же его зажмурила. Медузы были меньше чем в футе от меня. Одна двинулась было ко мне, но, не доходя нескольких сантиметров, застыла, ее щупальце потянулось к эдану, и вдруг она обмякла и стекла на пол, щупальце посерело и сдулось, точно увядший лист.

Я слышала, как передвигаются остальные, их полужидкие тела мягко шуршали, когда прозрачный купол раскрывался и опадал, то наполняясь дыхательным газом, то выталкивая его. Ростом они были со взрослого мужчину, но плоть их куполов была тонкой и нежной, как шелк, а длинные щупальца свисали до пола, точно огромная призрачная лапша. Я крепче прижала к себе эдан. Я под твоей защитой. Пожалуйста, защити меня.

Все, кто находился в столовой, были мертвы. По меньшей мере сотня человек. Похоже, все люди на корабле погибли. Медузы ворвались в помещение и свершили свою моодж-ха ки-бира прежде, чем все успели осознать, что происходит. Так это называют кушиты. Нас учили на уроках истории, как убивают медузы. Кушиты вставили это в курс истории, литературы и культуры в нескольких областях Земли. Даже от нашего народа требовали учить это, хотя это была не наша война. Но кушиты хотели, чтобы все помнили о великой битве и великой несправедливости. Они даже включили изучение анатомии медуз и их рудиментарных технологий в курсы математики и естественных наук.

Моодж-ха ки-бира означает «большая волна».

Выходя на войну, медузы двигаются, точно вода. На их планете нет воды, но они поклоняются ей как богу. Их предки давным-давно вышли из воды на сушу. Кушиты обитали в самых влажных областях Земли, планеты, на три четверти состоящей из воды, и воспринимали медуз как захватчиков.

Между медузами и кушитами была давняя вражда – и давние территориальные споры. Как-то им удалось договориться, чтобы не атаковать корабли друг друга. И все же вот они, медузы, вместе со своей моодж-ха ки-бира.

Так я бы объяснила своим друзьям, что произошло.

Моим друзьям!

Оло, Реми, Квуга, Нур, Анаяма, Роден и Даллаз. Мы столько вечеров провели вместе, вместе смеялись над своими страхами – все мы боялись чужого и непонятного Оозма Уни. У всех нас на этот счет были свои идеи… возможно, ошибочные. А возможно, и верные. У нас было много общего. Я перестала думать о доме, о том, как мне пришлось покидать его, или о том, что моя семья наверняка слала на мою астролябию всякие ужасные послания. Я смотрела только вперед, в свое будущее, и смеялась, потому что оно обещало быть таким прекрасным.

А потом в столовую пришли медузы. Я глядела прямо на Геру, когда на левой стороне его груди сквозь ткань рубахи проступило красное пятно. Эта штука, которая проткнула его… острая, как меч, и в то же время тонкая, как бумага. и гибкая, и так быстро покрасневшая от крови. Ее кончик шевелился, точно палец. Я видела, как она отщипнула кусочек его плоти подле ключицы.

Моодж-ха ки-бира.

Я не помнила, что я говорила, что делала. Глаза у меня были открыты, вбирая все, что происходило, но мозг заходился в беззвучном крике. Без какой-либо причины я сосредоточилась на цифре 5. Вновь и вновь я думала 5-5-5-5-5-5-5-5, покуда глаза Геру из удивленных становились пустыми. Из его открытого рта сначала вырвался растерянный вскрик, потом фонтанчик густой алой крови, потом, когда он стал валиться вперед, крови, смешанной со слюной. Голова его с глухим стуком ударилась о стол. Шея вывернулась, и видно было, что глаза у него открыты. Левая рука у него судорожно сжималась и разжималась, а потом перестала. Но глаза по-прежнему были открыты. И не мигали.

Геру умер. Оло, Реми, Квуга, Нур, Анаяма, Роден и Даллаз были мертвы. Все были мертвы.

Столовая воняла кровью.

Никто из моих родных и близких не хотел, чтобы я поступала в Оозма Уни. Даже мой лучший друг Деле не хотел. И все же вскоре после того, как мне пришло приглашение из университета, и вся моя семья хором сказала «нет», Деле пошутил, что, мол, если я все же полечу туда, мне не будет нужды тревожиться по поводу медуз, потому что на всем корабле я буду одной-единственной химба.

– Даже если они убьют всех остальных, тебя они просто-напросто не заметят, – сказал он. И расхохотался, в полной уверенности, что я в любом случае никуда не полечу.

Теперь я припомнила эти слова. Деле. Я спрятала мысли о нем в дальний угол сознания и не прочла ни одного его сообщения. Я старалась не думать о тех, кого любила, только так я могла продержаться. Когда я узнала, что получила стипендию на обучение в Оозма Уни, я ушла в пустыню и плакала там несколько часов. От радости.

Я мечтала об этом с тех пор, как узнала, что такое «университет», а Оозма Уни был лучшим из лучших. Там обучалось всего пять процентов людей.

Вообразите, что это значило для меня – отправиться туда и оказаться одной из этих пяти процентов; быть среди тех, кто одержим знаниями, творчеством, открытиями. Затем я пришла домой, рассказала все родителям, и снова заплакала. На сей раз от потрясения.

– Ты не можешь уехать, – сказала моя старшая сестра, – ты мастер гармоний. Кто, если не ты, со временем унаследует лавку отца?

– Не будь такой эгоисткой, – рявкнула моя сестра Суум. Она была всего на год старше меня, но все время пыталась командовать мной. – Прекрати гнаться за славой и будь разумной. Ты же не можешь просто вот так полететь через всю Галактику.

Мои братья просто дружно рассмеялись и отмахнулись от меня. Мои родители ничего не сказали, даже не поздравили. Их молчание было достаточно красноречиво. Даже мой лучший друг Деле. Он поздравил меня с тем, что даже Оозма Уни счел меня такой умной, но тоже высмеял.

– Ты не можешь уехать, – сказал он, – мы химба. Бог уже избрал нам наш путь.

Я была первой химба за всю нашу историю, снискавшей честь учиться в Оозма Уни. Оскорбления, угрозы, насмешки и издевательства, которыми осыпали меня кушиты, живущие в моем городе, учили меня скрытности. Но в глубине души я хотела… я должна была… должна была действовать. Желание было таким сильным, что, казалось, поддавалось математическому исчислению. Сидя в пустыне, одна-одинешенька, прислушиваясь к ветру, я видела и ощущала цифры, как бывало, когда я работала в лавке моего отца. И все эти цифры суммировались, подводя итог моей судьбе.

Так что, не сказав никому ни слова, я заполнила и отослала соглашение на обучение. Пустыня – идеальное место для того, чтобы украдкой при помощи астролябии отвечать на университетские запросы. Когда все было улажено, я собрала вещи и села в челнок. Я принадлежала к семье Битолус, мой отец был мастером гармоний, а мне предстояло унаследовать его дело. Мы, Битолус, постигли истинную природу исчислений, мы можем управлять их токами, мы проницаем закономерности. Нас мало, мы довольствуемся тем, что имеем, и не стремимся к оружию и войнам. Но защитить себя мы способны. Как говорит мой отец: «Господь нас ценит».

* * *

Я открыла глаза, все еще прижимая свой эдан к груди. Медуза передо мной была голубой и прозрачной, кроме одного щупальца, которое розовело, как вода в соленом озере подле моей деревни, скрючилось и висело, точно обломанная ветка. Я вытянула руку с эданом, и медуза отпрянула, с шумом выпустив облачко газа и так же громко втянув его обратно. Это страх, подумала я, она боится.

Когда я поняла, что не умру сейчас, я встала. Быстро окинула взглядом огромный зал. Я все еще могла учуять запахи еды, смешанные с острой вонью крови и выдыхаемым медузами газом. Жареное и маринованное мясо, коричневый длиннозерный рис, острая красная подливка, плоский хлеб и густое желе, которое мне так нравилось. Все это еще стояло на большом прилавке, горячие блюда остывали по мере того, как остывали тела, а десерт таял, как таяла мертвая медуза.

– Назад! – прошипела я, ткнув эданом в медузу.

Одежда моя шуршала, ножные браслеты звенели. Я уперлась спиной в край стола. Медузы были за мной, и по бокам были медузы, но я сконцентрировалась на той, что стояла передо мной.

– Это убьет тебя, – сказала я так уверенно, как только могла. Я откашлялась и сказала еще громче: – Видишь, что оно сделало с твоим родичем?

Я двинулась к съежившемуся телу в двух футах от меня; шелковистая плоть этой медузы высохла и стала коричневой и мутной. Она пыталась убить меня, а потом что-то убило ее. Пока я говорила, она постепенно рассыпалась в пыль, словно вибрации моего голоса хватало, чтобы потревожить ее останки. Я подхватила свой рюкзачок и скользнула прочь от столика к прилавку с едой. Мозг мой лихорадочно работал. Я видела числа и цветные пятна. Отлично. Я все еще дочь своего отца. Он обучал меня в традициях наших предков, и я была лучшей в семье.

– Я Бинти Экиопара Зузу Дамбу Кайпка из Намиба, – прошептала я. Об этом всегда напоминал отец, когда взгляд мой делался пустым и я уносилась по ветвям вычислений. Затем он громко начинал рассказывать мне про астролябии, о том, как они работают, о тонком искусстве их изготовления, о том, как вести торговые сделки, о производстве… Пока я пребывала в этом состоянии, отец передавал мне триста лет устных знаний о дисках, проволоке, металлах, смазке, температуре, электричестве, причудливых цифровых токах и песчаных дюнах.

Так к двенадцати годам я стала мастером гармоний. Я могла беседовать с тонкими потоками и убедить их стать одним потоком. От матери я унаследовала дар математического зрения. Однако она использовала его лишь на благо семьи, а я собиралась отточить его в лучшем университете всей Галактики. если сумею выжить.

– Я Бинти Экиопара Зузу Дамбу Кайпка из Намиба, – сказала я вновь.

Разум мой, омываемый уравнениями, очистился, они раздвигали его все шире, усложняя и насыщая… V-E + F = 2, а^2 + b^2 = с^2, подумала я. Теперь я знала, что делать. Я подошла к прилавку с едой и схватила поднос. Навалила на него куриные крылышки, бедро индейки и три говяжьих стейка. Затем несколько лепешек; пресный хлеб дольше остается свежим. А три апельсина, богатых соком и витамином С, и три пластиковые бутылки с водой я сунула в рюкзачок. И наконец поставила на поднос тарелку с этим молочным желе; не знаю, как этот десерт назывался, но ничего вкуснее я в жизни не ела. Каждый кусочек его будет питать мое душевное здоровье. А оно, если я собираюсь выжить, мне особенно потребуется.

Я двигалась быстро, удерживая в руке эдан, выпрямив отягощенную рюкзачком спину и удерживая тяжелый поднос на левой руке. Медузы плыли за мной, их щупальца гладили пол. Глаз у них нет, но насколько мне было известно, на кончиках их щупалец были обонятельные рецепторы. Они видели мой запах.

Коридор, ведущий в наши каюты, был широким, и каждая дверь была обита золотыми пластинами. Мой отец плюнул бы при виде такого расточительства. Золото было информационным проводником, и его математические сигналы необычайно сильны. А тут его тратили на бессмысленную показуху.

Очутившись близ своей каюты, я внезапно вышла из транса и поняла, что понятия не имею, что делать дальше. Я прекратила ветвить, и ясность ума испарилась вместе с уверенностью. Все, на что я оказалась способна, – это позволить двери просканировать мою сетчатку. Она отворилась, и, когда я скользнула внутрь, вновь закрылась с сосущим звуком, запечатав каюту; возможно, пришла в действие аварийная программа.

Я еще успела поставить на кровать поднос с едой и рюкзачок, прежде чем мои ноги подкосились. Я повалилась на прохладный пол подле черного посадочного кресла в дальнем конце каюты. Я на миг прижала к полу потную щеку и вздохнула.

Лица моих друзей, Оло, Реми, Квуги, Нура, Анаямы, Родена, вставали у меня перед глазами. Мне казалось, я слышу, как рядом со мной тихо смеется Геру… Потом я услышала звук, с которым разорвалась его грудная клетка, выплеснув мне в лицо жаркую струйку крови. Я всхлипнула, кусая губу.

– Я здесь, я здесь, я здесь, – прошептала я. Да, я была здесь, и пути наружу не было. Я плотно зажмурила глаза, и наконец-то пришли слезы. Я свернулась в комочек и замерла.

* * *

Но ненадолго. Я поднесла астролябию к лицу. Я украсила ее корпус золотой песчаной дюной, которую выплавила, слепила и отполировала своими руками. Она была размером с детскую ладонь и превосходила любую астролябию, которую можно купить у лучшего торговца. Я постаралась так сбалансировать ее вес и форму, что она идеально ложилась в руку, наборные диски слушались только моих пальцев, а числовые токи были так идеально рассчитаны, что они, возможно, послужат не только моим будущим детям, но и внукам.

Я сработала эту астролябию несколько месяцев назад специально для этого путешествия, вместо той, что отец сработал для меня, когда мне исполнилось три года.

Я начала было говорить астролябии имя своего рода, но затем прошептала «нет» и умостила ее у себя на животе. Между мной и моими родичами легло расстояние в несколько планет; что они могут сделать, кроме как плакать обо мне. Я дотронулась до кнопки и сказала:

– Аварийная ситуация.

Астролябия в моих руках стала теплой; она тихонько гудела, испуская успокаивающий аромат роз. Затем вновь остыла.

– Аварийная ситуация, – повторила я. На этот раз она даже не потеплела.

– Карта, – сказала я и затаила дыхание. Глянула на дверь. Я читала, что медузы не умеют проходить сквозь стены, но даже я знала, что не все написанное в книгах правда. Особенно когда сведения касаются медуз. Дверь надежно запиралась в случае опасности, но я была химба и сомневалась, что кушиты отвели мне комнату с дополнительной защитой от взлома. Медузы смогут сюда проникнуть, если захотят, вернее, если рискнут жизнью, чтобы разделаться со мной. Может, я и не кушитка… Но я человек, и я на кушитском корабле.

Моя астролябия вновь потеплела и завибрировала.

– Ты находишься в 121 часе полета от пункта твоего назначения в Оозма Уни, – сказала она шепотом. Так что медузы, похоже, были не против того, чтобы я знала, где находится корабль. Проекции созвездий усеяли каюту сияющими каплями – белыми, голубыми, красными, желтыми, оранжевыми – медленно вращающиеся шары размером от мухи до моего кулака. Солнца, планеты, туманности, все уловленные в координатную сеть, которую мне всегда было так легко читать. Корабль наш давно уже покинул Солнечную систему. Мы замедлили ход как раз в сердце того, что было известно как Джунгли. Пилотам корабля следовало бы быть более бдительными. И может, менее самонадеянными, добавила я, ощущая дурноту.

Тем не менее корабль все еще двигался в направлении Оозма Уни, и это несколько обнадеживало. Я закрыла глаза и стала молиться Семерым. Я хотела спросить – «почему вы позволили этому случиться?», но это было бы святотатством. Мы никогда не спрашиваем почему. Такого вопроса задавать нельзя.

Наверное, я тут и умру, на этом корабле.

* * *

Семьдесят два часа спустя я все еще была жива. Но запасы еды подошли к концу, да и воды тоже. Я оставалась наедине со своими мыслями в крохотном помещении, и бежать было некуда. Я больше не плакала – не могла себе позволить понапрасну расходовать воду. Выход в туалетную комнату также был из коридора – мне пришлось использовать для своих нужд контейнер, где я хранила бисерные украшения. Все, что у меня оставалось, – это кувшин с отжизом, необходимым для того, чтобы очищать тело. Я расхаживала из угла в угол, повторяла уравнения и была уверена, что если не умру от голода и жажды, то сгорю в огне числовых токов, которые в возбуждении своем создавала и тут же уничтожала, пытаясь занять таким образом свой мозг.

Я вновь и вновь разглядывала карту; хотя знала, что там увижу, – мы все еще двигались в сторону Оозма Уни. Но почему? – шептала я. Ведь служба безопасности…

Я зажмурилась, вновь и вновь запрещая себе думать об этом. Но на сей раз не удержалась – да и какая разница? Внутренним взором я видела, как с поверхности Оозма Уни вырывается яркий желтый луч и корабль превращается в расширяющееся облако света и огня. Я встала и так, разговаривая сама с собой, вновь стала расхаживать из угла в угол.

– Но медузы же не самоубийцы? Какой во всем этом смысл? Быть может, они не знают, как.

В дверь кто-то мягко постучал, отчего я подпрыгнула чуть ли не до потолка. Затем замерла, прислушиваясь каждой клеточкой своего тела. Все это время, начиная с того ужасного дня, я слышала лишь свой собственный голос.

Стук повторился. Последний звук был таким сильным, что напоминал удар, но не по нижней части двери.

– Я. Оставьте меня в покое! – воскликнула я, хватаясь за свой эдан. Ответом мне была еще одна серия ударов и раздраженное громкое шипение. Я встала на цыпочки и отодвинулась от двери так далеко, как этого позволяли размеры моей комнаты, чуть не свалившись при этом на самый большой из своих чемоданов. Думай, думай, думай. У меня не было никакого оружия, кроме эдана. а я не знала, как он действует.

Все погибли. Мне оставалось сорок восемь часов до спасения – или до распыления в пространстве. Говорят, когда вступаешь в безнадежную схватку, ты и сам понятия не имеешь, как поступишь в следующий момент. Но я всегда знала, что буду бороться до конца. Убить себя или опустить руки – святотатство. Я знала, что готова к смерти. Медузы очень умны, они, конечно, найдут способ убить меня, несмотря на мой эдан.

Тем не менее я не взялась за то, что могло послужить оружием. Я не стану вступать в схватку. Нет, я посмотрю смерти прямо в лицо, а потом. сдамся, как подобает воину. Я села на кровать и стала ждать смерти. Тело мое словно перестало мне принадлежать, я отпустила его. И в этот миг, погруженная в транс, я обратила взгляд к эдану, к его расходящимся, двоящимся, ветвящимся синим фракталам.

И я увидела.

Я в самом деле увидела.

Все, что я могла, это улыбнуться и подумать – и как я раньше не догадалась?

* * *

Я сидела в посадочном кресле у иллюминатора, втирая ладонями отжиз в косички. Я поглядела на окрашенные алым руки, поднесла их к носу, втянула воздух. Маслянистая глина пахла цветами, ветрами пустыни, землей. Домом, подумала я, и глаза наполнились слезами. Не надо было мне уезжать. Я взяла эдан, всматриваясь в то, что увидела однажды. Я поворачивала и поворачивала эдан перед глазами. Синий предмет, чьи выступы я терла, нажимала, разглядывала столько лет, гадая об их назначении.

В дверь вновь забарабанили.

– Оставьте меня в покое, – слабо откликнулась я.

Я нанесла мазок отжиза на ту грань эдана, чьи спирали всегда напоминали мне отпечатки пальца. Потом стала втирать его медленными круговыми движениями. По мере того как я успокаивалась, плечи мои расслаблялись, тогда как измученный голодом и жаждой мозг погрузился в математический транс, точно камень, брошенный в глубокую воду. И я ощутила, как эта вода обволакивает меня, покуда я погружаюсь все ниже, и ниже, и ниже…

Мой затуманенный мозг очистился, и все вокруг застыло в молчании, пальцы мои все еще скользили по эдану. Я вбирала запах дома, слышала, как ветер пустыни шуршит, пересыпая песчинки. Внутри у меня все затрепетало, покуда я погружалась все глубже, а тело делалось чистым, легким, пустым, прозрачным. Эдан отяжелел в моих руках, казалось, он так тяжел, что пройдет сквозь плоть, как сквозь воду.

– Ох, – выдохнула я, поняв, что в центре спирали вдруг обнаружился крохотный выступ. То есть я его увидела – он всегда был там, но сейчас словно притянул к себе взгляд. Я дотронулась до него указательным пальцем, и он ушел в поверхность эдана с мягким звуком «клик», и камень стал мягким, как воск, а мир пошел волнами. Еще раз постучали в дверь – громко. И затем, сквозь самое глубокое молчание, какое я только испытывала, такое полное, что любой тишайший звук разорвал бы его на клочки, я услышала густой маслянистый низкий голос, сказавший:

– Девочка.

Меня вышвырнуло из моего транса; глаза расширены, рот распахнут в молчаливом крике.

– Девочка, – услышала я снова. Я не слышала человеческого голоса после последнего крика тех, кого убили медузы семьдесят два часа назад.

Я огляделась по сторонам. Никого. Медленно-медленно я повернулась и глянула в иллюминатор. Никого и ничего, только чернота космоса.

– Девочка, – медленно повторил голос, – скоро.

Я услышала еще голоса, но они были слишком низкими и потому за пределами понимания.

– Страдание противно пути. Дай нам закончить тебя.

Меня так и подбросило – а кровь в висках стучала так, что я едва не упала в обморок. Вместо этого я болезненно приземлилась на колени, все еще сжимая в руках эдан. Вновь раздался стук в дверь.

– Отвори, – потребовал тот же голос.

Руки у меня затряслись, но я не выронила эдан. Он стал теплым и светился ярким синим светом. Цифровые токи струились в нем так мощно, что руку свело судорогой. Но и тогда я сумела его удержать.

– Не открою, – процедила я сквозь стиснутые зубы, – лучше уж я умру здесь, на моих условиях.

Стук прекратился. Затем я услышала все сразу. Шорох у двери, но он не приближался, а удалялся. Испуганные стоны и жалобные крики. Голоса. Несколько голосов.

– Это зло!

– Это скверна, – сказал другой голос. Тот самый, что я услышала первым, выше остальных, почти женский. – Скверна в ней притворяется, что умеет говорить.

– Нет… для этого нужен разум, – сказал другой голос.

– Зло! Дайте мне дезактивировать дверь, и я убью это.

– Окву, ты умрешь, если.

– Я убью это, – прорычала та, что звалась Окву, – и умру с честью! Мы уже слишком близко, мы не можем.

– Эй, ты! – крикнула я внезапно. – О. Окву!

Так странно было называть эту тварь по имени, обращаться к ней напрямую. Я поднялась с пола.

– Окву, почему ты мне не отвечаешь?

Я глянула на свои скрюченные руки. Из них, из зажатого в них эдана, струились сильнейшие токи, которые я когда-либо испускала, они росли, ветвились, распускались сверкающими синими побегами. Они медленно ощупали запертую дверь, просочились сквозь нее – двигаясь и меняя форму, но не теряя своей неразрывной связи. Коснулись медуз. Соединили их со мной. И хотя я породила эти токи, контролировать их я не могла. Мне хотелось кричать, плакать. Но сперва нужно было спасти свою жизнь.

– Я с вами говорю, – сказала я. – Эй, вы! Молчание.

Я медленно встала, сердце отчаянно колотилось. Я добрела до закрытой двери на дрожащих, ноющих ногах. Органическая сталь, из которой была сработана дверь, была такой тонкой – но притом мало что на моей планете могло сравниться с ней по прочности. Когда токи коснулись ее, тонкие зеленые листья развернулись. Я постаралась сосредоточиться на них, а не на том факте, что на двери было золотое покрытие – а золото лучший информационный проводник. И не на том факте, что там, за дверью, были медузы.

Я услышала шорох, и вся моя сила ушла на то, чтобы не отшатнуться от двери. При взгляде на эдан ноздри мои раздулись. Волосы успокаивающе легли на плечи; отжиз дополнительно утяжелял их: удача и сила моего народа, который сейчас был так далеко.

Грохот заставил меня вскрикнуть – в двери колотили чем-то тяжелым и массивным. Но я осталась на месте.

– Порождение зла, – сказала та, которую звали Окву. Из всех голосов я узнавала лишь ее голос. Он был самым раздраженным – и самым испуганным. И он звучал на самом деле, а не у меня в голове. Я слышала вибрации «з» в слове «зло», и тяжелый, трудный выдох «ж» в слове «порождение». У них что, имеются рты?

– Я не зло, – сказала я.

Я услышала перешептывание и шорох за дверью. Затем тот голос, что больше всего походил на женский, сказал:

– Открой дверь.

– Нет!

Они вновь стали перешептываться. Шли минуты. Я сползла на пол, прислонившись плечом к двери. Голубое свечение ушло вместе со мной, просачиваясь сквозь дверь на уровне плеча; зеленые листья распускались еще и еще, некоторые упали с плеча мне на колени. Хрупкие зеленые листья хрупкой зеленой жизни… А я так близка к смерти! У меня вырвался нервный смех, пустой желудок чуть не вывернуло, а мышцы живота откликнулись болью.

Затем, тихо и спокойно:

– Ты нас понимаешь?

Тот самый голос, что назвал меня злом. Окву.

– Да, – сказала я.

– Люди понимают только насилие.

Я закрыла глаза и ощутила, как расслабляется мое измученное тело. Я вздохнула и сказала:

– Я убивала только мелких животных, и только ради еды, и то по возможности быстро и безболезненно, и предварительно помолившись и поблагодарив их за то, что они пожертвовали собой.

Это все, на что меня хватило.

– Я не верю тебе.

– Я тоже не верю, что ты не убьешь меня, если я открою дверь. Вы только и можете, что убивать.

Я открыла глаза. Силы, которых я не знала, все еще проницали меня насквозь, и я так разозлилась, что у меня перехватило дыхание.

– Как… как вы убили моих друзей!

Я закашлялась и сползла еще ниже.

– Мои друзья, – прошептала я, и слезы хлынули из глаз. – Ооох! Мои друзья!

– Людей нужно убивать прежде, чем они убьют нас, – сказал тот же голос.

– Ты глупа, – выплюнула я, вытирая слезы, которые продолжали литься. Я всхлипнула и сделала глубокий вдох, пытаясь совладать с собой. Я глубоко дышала, из носа лило. Покуда я утирала лицо рукой, там, за дверью снова зашептались. Затем тот, самый высокий голос спросил:

– Что такое этот голубой призрак, который ты отправила, чтобы он помог тебе говорить с нами?

– Не знаю, – сказала я, шмыгая носом.

Я встала и побрела к кровати. Стоило мне отойти от двери, как я сразу почувствовала себя лучше. Голубые токи тянулись за мной.

– Почему мы тебя понимаем? – спросила Окву. Я все еще могла отчетливо слышать ее голос оттуда, где сейчас находилась.

– Я… не знаю, – сказала я и села на постель, а потом и вовсе легла.

– Ни одна медуза никогда не говорила с человеком. Разве что однажды, очень-очень давно.

– Мне все равно, – буркнула я.

– Открой дверь. Мы не причиним тебе вреда.

– Нет.

Потянулась долгая пауза. Такая долгая, что я, кажется, успела заснуть. Проснулась я от хлюпающего звука. Поначалу я не обратила на него внимания, поскольку как раз пыталась стереть с лица засохшие сопли. Корабль издавал самые разнообразные звуки, даже перед тем, как на нас напали медузы. Он же был живым существом, и, как у всех живых существ, в его внутренностях что-то постоянно бурчало и пело. Но тут хлюпающий звук стал громче, и я села на постели. Дверь тряслась. От нее отскочил кусок, а потом она пошла трещинами, так что стала видна золотая пластина наружной обшивки. Застоявшийся воздух вырвался в коридор, и в каюте внезапно похолодало и посвежело.

В дверях толпились медузы. Трудно сказать сколько, потому что они были прозрачны, и, когда стояли тесной группой, все, что можно было видеть, – это путаницу щупалец да пульсирующие купола. Я прижала эдан к груди, а сама прижалась к самой дальней стенке каюты, напротив иллюминатора.

Все случилось с неимоверной быстротой – так волки пустыни нападают на путников, что в ночи торопятся добраться до дома. Одна из медуз стремительно ринулась ко мне. Я стояла и смотрела. Я видела моих родителей, сестер и братьев, теток и дядьев – всех, кто собрался помянуть меня, чтобы разделить скорбь утраты. Я видела, как дух мой покидает тело и уносится к моей планете, моей пустыне, где будет рассказывать свои истории людям песка.

Время, должно быть, замедлило свой ход, поскольку медуза застыла в неподвижности, но вдруг оказалась подле меня, щупальца в дюйме от моей головы. Я замерла в предчувствии боли, а за ней – смерти. Ее розовое сморщенное щупальце скользнуло по моей руке с достаточной силой, чтобы соскрести с нее немного отжиза. Мягкое, подумала я. Гладкое.

Вот и все. Так близко. Она была белая, как лед. Я только и могла, что разглядывать ее выдыхающие пар клапаны, ее жало, что было длинней моей ноги. Я смотрела на него, протискивающееся сквозь пучок щупальцев. Высыхая, оно потрескивало и роняло клочья пара. В дюймах от моей груди. Оно поменяло цвет с белого на пепельно-серый. Я опустила взгляд на свои руки, судорожно сжимающие эдан. Струившиеся из него токи омывали медузу и тянулись дальше. И тогда я подняла глаза на медузу и усмехнулась.

– Надеюсь, это будет больно, – прошептала я.

Щупальца медузы содрогнулись, и она начала пятиться. Я увидела розовое сморщенное щупальце, которое мой отжиз слегка окрасил красным.

– Ты источник зла, – сказала она. Это была та, что звалась Окву. Я чуть не рассмеялась. Почему это она так меня ненавидит?

– У нее все еще эта скверна, – сказала другая, что стояла близ двери.

Отодвинувшись от меня, Окву, казалось, пришла в себя. Вместе с остальными она поспешно удалилась.

* * *

Прошло еще десять часов.

У меня не осталось еды. И воды. Я складывала и вновь распаковывала свои вещи. Это отвлекало от голода и жажды, хотя не мочиться я не могла, и это напоминало мне о том, в каком безнадежном положении я нахожусь. К тому же любое движение давалось с трудом – токами эдана мне все еще сводило руку. Но я как-то справлялась. Я старалась не думать о том, что медузы каким-то образом сумеют помешать кораблю вырабатывать и очищать воздух и поддерживать внутреннее давление… или что они попросту вернутся и убьют меня.

Когда я не занималась укладкой вещей, я разглядывала свой эдан, изучала его; его узоры и выступы теперь сияли, испуская токи. Мне необходимо было узнать, как с его помощью у меня получалось общаться с медузами. Я испробовала на нем множество чувствительных уравнений, но не получила ответа. Какое-то время спустя, когда и сильные уравнения ни к чему не привели, я вновь улеглась в кровать и отдалась ветвлению. Вот тогда-то и вошла медуза.

– Что это?

Я вскрикнула. Я в это время глядела в иллюминатор, потому услышала ее прежде, чем увидела.

– Что? – переспросила я растерянно. – Что… что это?

Окву, та, что пыталась меня убить. Сейчас она выглядела не в пример бодрее, чем когда я видела ее в последний раз, хотя я не могла разглядеть ее жала.

– Что это за вещество на твоей коже? – спросила она напористо. – Больше мы не видели его ни у одного человека.

– Конечно нет, – фыркнула я, – это отжиз, и только мой народ наносит его, а кроме меня тут больше нет никого из моего народа. Я не кушитка.

– Что это? – повторила она, по-прежнему оставаясь в дверном проеме.

– Зачем тебе?

Она вдвинулась в комнату, а я выставила перед собой эдан и быстро сказала:

– Это отжиз… большей частью… глина и масло моей родины. Наша земля пустынна, но мы живем в той области, где есть священная красная глина.

– Зачем ты наносишь ее на свою кожу?

– Потому что мой народ – дети земли, – сказала я, – и. это красиво.

Медуза надолго замолчала, а я просто сидела и смотрела на нее. Просто смотрела. Она двигалась так, словно у нее была передняя и задняя часть. И хотя она казалась полностью прозрачной, я могла разглядеть твердое белое жало под завесой свисающих щупальцев. Думала ли она над моими словами, или прикидывала, как побыстрей меня убить, я не знала. Но миг спустя она повернулась и вышла. И только несколько минут спустя, когда сердце перестало так колотиться, я поняла, что случилось что-то странное. Ее сморщенное щупальце вовсе не выглядело сморщенным. Если раньше оно было спазматически скручено, то теперь просто чуть согнуто.

Через пятнадцать минут она вернулась. И я тут же посмотрела на нее, чтобы убедиться в том, что и так знала. Да, вот оно, розовое и не такое судорожно скрученное. Когда Окву нечаянно дотронулась до меня и стерла мой отжиз, щупальце выглядело по-другому.

– Дай мне немного этого, – сказала она, вплывая в каюту.

– У меня больше нет, – ответила я испуганно.

У меня оставался только один кувшин с отжизом, самая большая порция, которую я когда-либо готовила за один раз. Этого должно было хватить, покуда я не отыщу на Оозма Уни красную глину и не сделаю себе еще. К тому же я не была уверена, что отыщу подходящую. Это же другая планета. Может, там вообще нет глины.

За всеми своими хлопотами я не удосужилась выкроить время, чтобы узнать побольше о планете Оозма, поскольку гораздо сильнее меня занимало, как добраться туда. Все, что я знала, – это то, что она меньше Земли, имеет похожую атмосферу и мне не придется носить специальный костюм или адаптивные легкие или что-то в этом роде. Но ее поверхность запросто может состоять из чего-то, что для моей кожи будет губительным. Я не могла отдать весь мой отжиз медузе; он был частью моей культуры.

– Наш вождь понимает в людях, у тебя наверняка есть запас этого снадобья.

– Если бы ваш вождь понимал в людях, он бы сказал тебе, что отнять это у меня – все равно что отнять часть моей души, – сказала я надтреснутым голосом. Кувшин стоял под кроватью.

Я выставила перед собой свой эдан.

Но Окву не приближалась, хотя и не ушла. Ее скрученное розовое щупальце дрожало.

Я решила попытать счастья:

– Он помог тебе, верно? Твоему щупальцу.

Она выдула мощное облако газа, втянула его обратно и ушла.

Пять минут спустя она вернулась, и с ней еще пятеро.

– Из чего сделан этот предмет? – спросила Окву, тогда как остальные молчаливо стояли у нее позади.

Я все еще лежала в постели, спрятав ноги под одеялом.

– Я не знаю. Но женщина пустыни как-то сказала мне, что в его основе нечто под названием «божий камень». Мой отец говорит, что такого…

– Это скверна, – настаивала она.

Никто из них не попытался войти в каюту. Трое громко пыхтели, выдувая запасы дыхательного газа.

– Никакой скверны нет в предмете, благодаря которому я осталась в живых, – сказала я.

– Он ядовит для медуз, – неожиданно сказала одна из них.

– Только если вы попробуете подойти близко, – сказала я, глядя прямо на нее. – Только если вы попытаетесь убить меня.

Молчание.

– Как тебе удается разговаривать с нами?

– Я не знаю, Окву. – Я произнесла ее имя так, словно владела им сама.

– Как ты называешься?

Я села, не обращая внимания на усталость, что пригибала мои кости к постели.

– Я – Бинти Экиопара Зузу Дамбу Кайпка из Намиба.

Я подумывала о том, не обратиться ли к ней по имени – чтобы подчеркнуть его простоту и, следовательно, культурную бедность, но силы и мужество покинули меня.

Окву двинулась ко мне, и я выставила перед собой эдан.

– Стой, где стоишь! Ты знаешь, что он сделает с тобой! – сказала я. Однако она не пыталась напасть на меня, не сморщилась и не опала при приближении. Она просто остановилась в футе от меня, подле металлического выдвижного столика, на котором стояли чемоданы и один из контейнеров с водой.

– В чем ты нуждаешься? – невыразительно спросила она.

Я уставилась на нее, пытаясь понять, правильно ли будет ей ответить, но так и не решила.

– В воде и пище, – сказала я.

Прежде чем я успела что-то добавить, они ушли. Я откинулась на постель, что была напротив иллюминатора, и попыталась не смотреть в наружный мрак. Неподалеку от меня чернела сломанная дверь; тропа моей судьбы вела меня куда-то помимо моей воли. Я вновь улеглась и крепко заснула; так крепко я не спала с тех пор, как покинула Землю.

Меня разбудил запах дыма. На кровати, под самым моим носом стояла тарелка с едой; на ней дымился маленький ломтик жареной рыбы. Рядом стояла кружка с водой.

Я села, все еще крепко сжимая свой эдан. Наклонилась вперед и втянула в себя столько воды, сколько хватило сил. Затем, все еще сжимая эдан, я протянула руки и сжала кусочек рыбы меж запястьями. Затем, поднеся их к лицу и наклонившись, откусила кусок. Подкопченная солоноватая пища богов точно взрывная волна ударила по вкусовым сосочкам. Корабельные коки хорошо кормили рыб, так что те вырастали большими и плодились. Затем они погружали рыб в сон, от которого те никогда не просыпались, и готовили их мясо достаточно быстро, чтобы оно оставалось нежным, и достаточно медленно, чтобы оно успело прожариться. Я знаю, потому что я спрашивала их об этом – каждый химба сделал бы точно так же. Коки все были кушитами, а кушиты не слишком разбираются в том, что они называют «ритуальными суевериями». Но эти повара были студентами Оозма Уни, и они охотно рассказали обо всем, даже показали, как они усыпляют рыб. И это убедило меня в том, что, сделав свой выбор, я не совершила ошибки.

Рыба была вкусной, но очень костлявой. И как раз когда я пыталась языком вытолкнуть застрявшую меж зубов особенно длинную и гибкую, но упрямую кость, я увидела медузу, что нерешительно топталась в дверях. Мне не понадобилось видеть ее скрученное щупальце, чтобы узнать Окву. От удивления я глубоко вздохнула, и едва не подавилась костью. Я уронила остатки рыбы, выплюнула кость и открыла рот, чтобы заговорить, но тут же закрыла его.

Я все еще была жива.

Окву не двинулась и не заговорила, хотя меж нами все еще струились голубые токи. Шли секунды, Окву по-прежнему топталась в дверном проеме, выпуская при каждом дыхании клубы вонючего газа, а я торопливо глотала кусочки рыбы, гадая, не последняя ли в моей жизни это еда. Спустя некоторое время я ухватила последний ломтик рыбы сжатыми запястьями и вновь занялась обедом.

– Знаешь, – сказала я наконец, чтобы заполнить молчание, – в моей деревне есть люди, что несколько поколений живут на краю озера. – Я взглянула на медузу. Никакой реакции. – Они знают все о тамошних рыбах, – продолжала я, – есть рыбы, которых в озере очень много, и они ловят их и коптят, как вот эту. С той только разницей, что мой народ может приготовить их так, что в них не будет костей. Они умеют вынимать их.

Я вновь вытащила застрявшую меж зубов кость.

– Они изучили рыб. Они разработали математический подход. Они знают, где расположена какая кость, независимо от возраста, размера или пола рыбы. А потом они взрезают рыбу и вынимают из нее все кости, не повредив остальные ткани. Это очень вкусно!

Я отставила оставшиеся от рыбы кости.

– Эта тоже была вкусной.

Я заколебалась, а затем все-таки сказала:

– Спасибо.

Окву не пошевелилась, продолжая нервно вдыхать и выдыхать газ. Я встала и пошла в тот угол, где стоял поднос. Я нагнулась и отпила воды из кружки. Все это придало мне сил и бодрости. Когда она заговорила, я даже сумела подпрыгнуть.

– Как бы мне хотелось просто убить тебя.

Я помолчала.

– Как всегда говорит моя мать, нам много чего хочется, – сказала я, касаясь языком последнего кусочка рыбы, застрявшего у меня в зубах.

– Ты не похожа на людей-студентов Оозма Уни, – сказала она, – ты темнее цветом, и ты… – она выдула огромный султан газа, и я с трудом удержалась, чтобы не сморщить нос, – у тебя есть окуоко.

Незнакомое слово заставило меня нахмуриться.

– Что такое окуоко?

И вот тогда она пошевелилась впервые с момента моего пробуждения. Ее длинные щупальца игриво переплелись, и у меня вырвался смешок прежде, чем я успела спохватиться. Она выпустила одно за другим несколько облачков газа и издала низкий трубный звук. Это заставило меня рассмеяться еще сильнее.

– Ты имеешь в виду мои волосы? – спросила я, тряхнув толстыми косичками.

– Да, окуоко, – сказала она.

– Окуоко, – согласилась я. Мне понравилось, как это звучит. – Как получилось, что я слышу непонятное слово?

– Не знаю, – ответила она, – я тоже слышу тебя так, словно ты говоришь на моем языке. Когда ты говоришь окуоко, это окуоко.

Она внов помолчала.

– Кушиты по цвету похожи на плоть той рыбы, что ты съела, и у них нет окуоко. У тебя цвет коричневый и красный, как наружная кожа рыбы, и у тебя окуоко как у медузы, хотя и маленькие.

– Люди бывают разные, – сказала я. – Мой народ обычно не покидает моей планеты.

Теперь уже несколько медуз толпились у дверей. Окву придвинулась ближе, выталкивая из себя и втягивая обратно газовое облачко. На сей раз я не удержалась и раскашлялась от удушливой вони.

– Почему они у тебя? – спросила она. – Ты, должно быть, из всего твоего рода самое большее зло.

Я вновь нахмурилась. Кое-что я, кажется, поняла. Она говорила в точности как один из моих братьев, Бена. Я была младше его всего на три года, но мы никогда не были близки. Он легко раздражался и всегда толковал, как унижает нас кушитское большинство, хотя нуждается в нас и в наших астролябиях, чтобы выжить. Он всегда называл их «злом», хотя ни разу не был в их землях и даже не был знаком ни с одним кушитом. Возможно, его гнев и имел под собой основания, но все, что он говорил, он говорил с чужих слов.

Даже я могла заметить, что Окву была не самая старшая среди медуз, она была слишком импульсивная, и… что-то было в ней такое, что напомнило мне меня саму. Может, ее любопытство; я тоже на ее месте бы пришла посмотреть на себя одной из первых. Мой отец говорил, что именно мое любопытство было последним препятствием в том, чтобы сделаться совершенным мастером гармоний. Если мы с ним в чем- то никак не могли сойтись, то именно в этом – я полагала, что можно достичь совершенства только в том случае, когда любопытство толкает тебя на поиски этого совершенства. Окву, как и я, была юной. И может, именно поэтому она рисковала жизнью, чтобы утвердить себя в глазах остальных, и именно поэтому остальные были с ней так терпеливы.

– Ты ничего не знаешь обо мне, – сказала я. Кровь бросилась мне в лицо. – Это же не военный корабль! Это корабль, на котором летели профессора! Студенты! И все они погибли! Вы всех убили.

Она, казалось, кашлянула.

– Не пилота. Этого мы не стали жалить.

Тут я все поняла. Они смогут проникнуть за заградительные кордоны университета, если там будут думать, что корабль по-прежнему полон живых и дышащих профессоров и студентов, которых никто не убивал. Так медузы смогут вторгнуться в Оозма Уни.

– Ты нам не нужна. Но тот полезен.

– Вот почему мы все еще летим к Оозма Уни, – сказала я.

– Нет. Мы можем управлять этим живым кораблем, – сказала она, – но ваш пилот может сказать людям с Оозма Уни то, что они ожидают от него услышать.

Она помолчала, потом придвинулась еще ближе.

– Понимаешь? Ты нам совершенно не нужна.

Я физически ощутила силу ее угрозы. Пальцы ног закололо словно иголками, боль двинулась выше, выше, покуда ледяные иглы не впились в мозг. Я судорожно хватала ртом воздух. Вот на что он похож, страх смерти, то, что я испытывала раньше, не могло сравниться с этим… Я отпрянула, выставив перед собой эдан. Я сидела на кровати, красный цвет одеяла напоминал мне о цвете крови. Мне некуда было спрятаться.

– Скверна, вот причина того, что ты до сих пор жива, – сказала она.

– Твое окуоко стало лучше, – прошептала я, указав на ее щупальце, – разве ты не пощадишь меня за то, что я его вылечила?

Я едва могла дышать. И, поскольку она не отвечала, я спросила:

– Почему? Или никакой причины просто нет?

– Ты думаешь, мы как вы, как люди? – воскликнула она сердито. – Мы не убиваем ради азарта или даже ради выгоды. Только с определенной целью.

Я нахмурилась. «Выгода» и «определенная цель» для меня звучало примерно одинаково.

– В вашем университете, в одном из его музеев, в витрине, всем напоказ, точно кусок редкого мяса, выставлено жало нашего вождя, – сказала она.

Я сморщилась, но ничего не сказала.

– Наш вождь, он… – она запнулась, – мы знаем о нападении и об увечье нашего вождя, но не знаем, как оно туда попало. Не важно. Мы высадимся на Оозма Уни и заберем его. Так что, сама видишь, у нас есть цель!

Она выдохнула очередное облачко газа и вышла из комнаты, тогда как я, обессиленная, вернулась в кровать.

* * *

Но они принесли мне еще воды и еды. Окву принесла. И сидела со мной, покуда я ела и пила. Еще рыбы, и сухофрукты, и фляжку с водой. На сей раз я едва различала вкус пищи.

– Это самоубийство, – сказала я.

– Что такое. что такое самоубийство? – спросила она.

– То, что вы делаете, – ответила я, – на Оозма Уни есть целый город, где профессора и студенты только тем и заняты, что изучают, испытывают и создают оружие. Оружие, способное уничтожить самые разные формы жизни. Ваше собственное оружие, возможно, изготовлено как раз там.

– Наше оружие создают наши тела, – сказала она.

– А что за истребитель токов вы использовали против кушитов в медузо-кушитской войне? – спросила я.

Она не ответила.

– Самоубийство – это обдуманная смерть.

– Медузы не боятся смерти, – сказала она, – а это будет почетная смерть. Мы покажем им, что это такое – бесчестить медуз. Наш народ всегда будет помнить нашу жертву и будет чтить…

– Я. у меня есть идея! – воскликнула я. Голос мой сорвался. Я наклонилась к ней. – Дайте мне поговорить с вашим шефом! – пискнула я. Не знаю, виной ли тому потрясающе вкусная рыба, что я ела, шок, безнадежность или безмерная усталость. Я встала и шагнула ей навстречу. Ноги трясутся, взгляд безумен. – Дайте мне. Я мастер гармоний. Вот почему я поступила в Оозма Уни. Я лучшая из лучших, Окву. Я могу создать гармонию повсюду!

Я так задыхалась, что стала хрипеть. Я глубоко вдохнула, и в глазах у меня взорвались звезды.

– Позволь мне… позволь мне говорить для вас. Для медуз. Люди Оозма Уни – ученые, они поймут все, что касается чести, и истории, и символического значения, и анатомии. – Уж не знаю, так ли это было на самом деле. Но в моих мечтах – именно так. а еще я судила об этом по людям на борту корабля.

– Теперь ты предлагаешь нам двоим. как это ты говоришь? Самоубиться? – сказала она.

– Пожалуйста, – сказала я, – я заставлю вашего вождя выслушать меня.

– Наш вождь ненавидит людей, – сказала Окву. – Люди забрали его жало. Да знаешь ли ты, что.

– Я отдам тебе весь свой запас отжиза, – выпалила я, – ты сможешь смазать им твое. да все твои окуоко, купол, да что там еще, может, он сделает тебя сверкающей, как звезда, или подарит тебе суперсилу, или… сделает жало тверже и быстрее, или.

– Нам неприятно жалить.

– Пожалуйста, – взмолилась я. – Представь, кем ты станешь, если мой план сработает. Если вы получите свое жало обратно, и никому из вас не придется умирать. Ты станешь героем.

А я останусь жить, добавила я про себя.

– Мы не стремимся стать героями.

Но ее розовое щупальце, когда она это сказала, дрогнуло.

* * *

Корабль медуз был состыкован с «Третьей Рыбой». Я преодолела длинный хитиновый коридор, который их соединял, стараясь не думать о том, что шансов, что я пройду по нему обратно, практически нет.

Их корабль вонял. То есть я уверена, что вонял, хотя не могла этого унюхать через кислородную маску. Все, что относилось к медузам, воняло. Я едва могла сосредоточиться на губчатой синей поверхности у меня под босыми ногами. Или на прохладных газах, что обтекали мою кожу. Окву обещала, что они безвредны для меня, если я не буду пытаться их вдохнуть. Или на медузах, зеленых, синих, розовых, занимавших все поверхности, от пола до высокого потолка, где они плыли по каким-то своим делам или, остановившись, разглядывали меня тем, что у них сходило за глаза. Или на эдан, по-прежнему испускавший связующие токи, который я крепко сжимала в руках. В уме я решала уравнения. Я нуждалась в любом занятии, прежде чем мне предстояло заняться тем, для чего я сюда и пришла.

Помещение было таким огромным, что мне почти показалось, что мы вышли в открытое пространство. Почти. Я – дитя пустыни; уж я отличу то, что внутри, от того, что снаружи. Но эта комната была невероятной. А вот их вождь был не крупнее остальных, и даже не ярче. И щупалец у него было не больше. Его окружали другие медузы. Он ничем не отличался от тех, что толпились вокруг, и Окву пришлось встать рядом с ним, чтобы указать мне на него.

Токи, исходящие от эдана, словно взбесились – они ветвились во все стороны, принося мне слова медуз. Мне следовало бы испугаться. Окву сказала мне, что, прося о таком свидании с вождем, я подвергала риску не только свою жизнь, но и жизнь Окву. Поскольку вождь ненавидел людей, а Окву только что упросила провести одну из них в их «большой корабль».

Губчатый. Словно он был набит плотными комочками, как в молочном пудинге, который любила готовить моя мать. Я чувствовала, как вокруг меня струятся токи. Этот народ владел сложными и тонкими технологиями, встроенными в стены, а многие пропускали их через себя. Некоторые медузы представляли собой ходячие астролябии, это была часть их биологии.

Я получше приладила свою маску. Воздух, что накачивался в нее, пах, точно цветы пустыни. Такие маски делали женщины-кушитки. Им нравилось, когда все пахло цветами, даже их отхожие места. Но в тот миг я бы расцеловала этих женщин, поскольку, пока я разглядывала вождя, запах цветов ударил мне в нос и рот, и внезапно я представила себе их вождя, бредущего пустыней, окутанной сухим запахом цветов, что раскрывались только ночью. И успокоилась. Я не то чтобы почувствовала себя дома, поскольку в той части пустыни, где жила я, росли лишь едва пахнущие цветы. Но я почувствовала запах Земли.

Я медленно прекратила ветвить, и разум мой остался чистым и ясным, но не таким острым. Мне нужно было говорить, а не действовать. Так что выбора у меня не было. Я задрала подбородок и сделала так, как меня научила Окву. Я погрузилась в губчатый пол. И там, в недрах корабля, что принес смерть моим друзьям и юноше, которого я готова была полюбить, всем моим сверстникам с Земли, стремящимся на Оозма Уни, я простерлась пред тем, кто велел своему народу совершить моодж-ха ки-бира, что также зовут «великой волной смерти», над моим народом, – все еще сжимая в руках эдан. Я прижала лицо к полу. И стала ждать.

– Это Бинти Экиопара Зузу Дамбу Кайпка из Намиба, та, что… та, что выжила, – сказала Окву.

– Можешь просто называть меня Бинти, – прошептала я, не поднимая головы. Мое первое имя было коротким и двусложным, как имя Окву, и я подумала, что, может, вождю это понравится.

– Скажите девушке, что она может сесть, – сказал вождь, – и, если плоти корабля из-за нее будет нанесен хотя бы малейший ущерб, я покараю сначала тебя, Окву. Потом это существо.

– Бинти, – невыразительно и сухо проговорила Окву, – поднимись.

Я зажмурилась. Я ощущала токи эдана, они текли сквозь меня, дотрагиваясь до всего на своем пути. Включая пол подо мной. И я могла слышать его. Пол. Он пел. Но не словами. Просто выводил мелодию. Счастливую и безразличную. Ему было все равно. Я рывком поднялась и села, подвернув под себя колени. Затем глянула вниз, на свою грудь. Она была ярко-синего цвета. Я перевела взгляд на вождя.

– Мои люди творцы и создатели астролябий, – сказала я. – Мы используем математику, чтобы создавать в них токи. Лучшие из нас обладают даром настраивать гармонии такие тонкие, что они понуждают атомы ласкать друг друга, как любовники. Так говорит моя сестра.

Тут меня осенило, и я сморгнула.

– Я думаю, вот почему этот эдан работает на меня! Я нашла его. В пустыне. Одна дикая женщина пустыни как-то сказала мне, что это осколок старой, очень старой технологии, она назвала его «божьим камнем». Тогда я не поверила ей, но теперь верю. Он у меня уже пять лет, но стал работать на меня только сейчас.

Я ударила себя кулаком в грудь.

– На меня! На корабле, где вас полным-полно, после того, что вы все сделали… то, что сделали. Позволь мне говорить для тебя. Говорить для них. Чтобы больше никто не умирал.

Я опустила голову, прижимая эдан к животу, в точности как велела мне Окву. Я слышала, как за моей спиной перешептываются остальные. Они уже тысячу раз могли пронзить меня своими жалами.

– Ты знаешь, что они у меня отняли? – спросил вождь.

– Да, – ответила я, не поднимая головы.

– Мое жало – это мощь моего народа, – сказал он, – а они забрали его у нас. Это акт войны.

– Я знаю, как вернуть твое жало, – быстро сказала я. И вздрогнула, ощутив сильный толчок в спину. Что-то острое притиснулось к основанию шеи. Чтобы удержаться от крика, я изо всех сил кусала нижнюю губу.

– Расскажи о своем плане, – велела Окву.

Я быстро заговорила:

– Пилот благополучно проведет нас до посадочной площадки, затем я выйду из корабля с кем-то из вас, чтобы договориться с Оозма Уни и вернуть ваше жало… мирным путем.

– Это лишит нас преимущества неожиданности, – сказал вождь, – ты ничего не понимаешь в стратегии.

– Если вы нападете, вы многих убьете, но потом убьют вас. Всех вас, – сказала я, и зашипела от боли, поскольку жало, что кололо мне шею, вонзилось в нее сильнее, – прошу вас, я только.

– О вождь, Бинти не знает, как следует с тобой разговаривать, – сказала Окву. – Бинти не тронута цивилизацией. Прости ее. Она совсем молоденькая, она девочка.

– Тогда как мы можем ей доверять? – спросила Окву та медуза, что стояла рядом с вождем.

Как мне быть? – спрашивала я себя, тогда как лицо мое исказилось от боли, – бежать?

Я утерла слезы. Я все утирала и утирала, а они все лились и лились. Кошмар длился.

– Твой народ умеет хитрить, – фыркнула другая медуза, – особенно самки, такие как ты.

Несколько медуз, включая вождя, затрясли щупальцами; купола их колебались, что явно было признаком смеха.

– Пусть Бинти положит свой эдан, – сказала Окву.

Я в изумлении уставилась на нее:

– Что?

– Положи его, – велела она, – тогда ты будешь полностью уязвима. Как ты можешь быть послом, если тебе все время нужно защищаться от нас?

– Он позволяет мне понимать вас! – отчаянно крикнула я.

Он стал для меня всем.

Вождь махнул одним из своих щупальцев, как хлыстом, и все медузы до одной, все, что были в этом огромном зале, застыли. Они замерли так, словно само время остановило свой бег. Словно ударили морозы, и все живое превратилось в лед. Я огляделась и, когда ни одна из них не пошевелилась, осторожно проползла вперед и обернулась, чтобы увидеть ту медузу, что стояла позади меня. Ее жало было взведено и так и застыло там, откуда я убрала свою шею. Я поглядела на Окву, которая ничего не сказала. Потом на вождя и вновь опустила глаза. Затем, все еще с опущенной головой, отважилась вновь взглянуть на него.

– Выбирай, – сказал он.

Мой щит. Мой переводчик. Я попробовала расслабить мышцы рук. И была вознаграждена острой режущей болью. Я держала его так три дня. А до Оозма Уни оставалось всего пять часов. Я вновь попыталась разжать руки. Закричала от боли. Эдан пульсировал синим внутри своих черных и серых граней, я видела все его петли и завихрения. Он походил на одного из тех биолюминесцентных слизней, что обитали на отмелях озера в моем родном краю.

Когда я отдернула от эдана указательный палец левой руки, то вновь не удержалась от слез. Бело-голубое мерцание эдана расплылось у меня перед глазами. Суставы ломило, мышцы спазматически сокращались. Затем, осторожно-осторожно, я убрала средний и безымянный пальцы. Я так сильно прикусила губу, что ощутила вкус крови. Я несколько раз быстро-быстро вздохнула и постаралась разогнуть все пальцы сразу. Все мои суставы одновременно сказали «КРАК!». В черепе жужжали тысячи ос. Тело занемело, и эдан выпал у меня из рук. Я увидела его прямо перед собой и чуть не рассмеялась. Голубые токи, связывающие меня с ним, плясали над полом, области гармонии, созданной из хаоса.

Затем с мягким «поп!» эдан ударился о пол, перекатился дважды, замер… Только что я убила себя. Голова моя отяжелела. И все погрузилось во тьму.

Медузы были правы. Как я могла быть их представителем, если бы не рассталась с эданом? Это же Оозма Уни! Кто-то здесь знал все, что вообще можно знать об эдане и о том, что он смертелен для медуз. Никто на Оозма Уни не поверил бы, что я посол, будь эдан при мне.

Смерть. Я умерла, когда покинула дом. Я не помолилась Семерым перед тем, как уйти; я боялась, на это не хватит времени. Я не отправилась в путешествие, как пристало достойной женщине. Я думала, сделаю это, когда вернусь в свою деревню, взрослой и сложившейся женщиной. Я оставила семью. Я думала, что смогу вернуться к ним после того, как сделаю все, что нужно.

Теперь же мне никогда не вернуться. Медузы. Медузы не то, что о них думаем мы, люди. Они истина. Они чистота. Они решительны. Они идут прямыми путями. Они понимают честь и бесчестье. Я должна заслужить их уважение, и единственный способ это сделать – это умереть во второй раз.

Я почувствовала укол жала в позвоночник как раз перед тем, как потерять сознание, и сразу после того, как мне удалось сплести буйный жгут токов, который я послала эдану. Боль была ужасной. А потом я покинула их. Покинула корабль. Я слышала, как поет корабль свою бессловесную песню, и знала, что он поет ее мне. Последняя мысль моя была о родных, и я надеялась, она долетит до них.

Дом. Я вдыхала запах земли на краю пустыни перед тем, как хлынут дожди плодоносного времени года. Так пахло сразу за Корнем, где я копала глину, из которой готовила свой отжиз, и гонялась за гекконами, слишком нежными, чтобы выжить за милю отсюда, в пустыне. Я открыла глаза; я была в своей постели, в своей каюте, в одной только юбке-полотнище. Тело мое лоснилось, покрытое толстым слоем отжиза. Я раздула ноздри и вдохнула свой собственный запах. Запах дома.

Я села, и что-то скатилось с моей груди. Оно упало мне меж ног, и я поймала его. Эдан. В моих руках он был прохладным и тускло-синим, как и все эти годы. Я завела руки назад и ощупала спину. То место, куда ударило жало, было мокрым на ощупь, кожа была повреждена. И оно тоже было покрыто отжизом. Моя астролябия лежала в изгибе иллюминатора, я проверила карту и долго-долго смотрела наружу. Потом медленно сползла с кровати. Нога ударилась обо что-то, стоявшее на полу. Мой кувшин. Я отложила эдан и обеими руками подняла его. Кувшин был больше чем наполовину пуст. Я засмеялась, оделась и вновь уставилась в иллюминатор. Через час нам предстояло опуститься на поверхность Оозма Уни, и зрелище было великолепным.

* * *

Они не пришли. Ничего не сказали ни о том, что мне делать, ни о том когда. Так что я села в черное посадочное кресло у иллюминатора, пристегнулась и стала смотреть в иллюминатор, за которым открывался потрясающий вид. Над Оозма Уни сияли два солнца, причем одно было совсем маленькое, а другое огромное, но на безопасном расстоянии. День во всех областях планеты был здесь гораздо дольше, чем ночь, но пустынь было не так уж много.

Я использовала мою астролябию как бинокль, чтобы разглядеть все поближе. Оозма Уни по сравнению с Землей была маленькой планетой. Только одну треть ее покрывали воды, но суша блистала всеми цветами радуги – голубые, зеленые, белые, пурпурные, алые, опять белые, оранжевые области… Одни представляли собой равнины, над другими высились горные пики, достигающие облаков. А та область, куда мы направлялись, была оранжевой, но вся в зеленых пятнах лесов, в синих пятнах озер и серо-стальных – тесно стоящих небоскребов.

Когда мы вошли в атмосферу, у меня заложило уши. Небо приобрело сначала нежный розоватый оттенок, потом красно-оранжевый. Я словно наблюдала за посадкой изнутри шаровой молнии. Теперь корабль летел, вспарывая воздух; ни тряски, ни вибрации, но я ощущала исходящий от корабля жар. После посадки, через пару дней, привыкнув к силе тяжести, корабль перелиняет.

Мы спустились с неба и теперь шли на посадку среди чудовищно-прекрасных, огромных построек, перед которыми все небоскребы Земли казались просто игрушечными макетами. Я неудержимо смеялась, а мы опускались все ниже и ниже. Все глубже и глубже. Ни один военный корабль не сразил нас своими выстрелами. Мы приземлились, и, когда мое возбуждение улеглось, я подумала, не убьют ли они пилота сейчас, когда он им перестал быть нужен. Я не обсуждала его судьбу с медузами. Я отстегнула свой ремень безопасности и встала из кресла, но тут же упала на пол. Ноги мои были тяжелы, как гири.

– Что за…

Я услышала леденящий звук, низкое ворчание, которое перешло в яростный рев. Я огляделась, в полной уверенности, что в каюту вот-вот ворвется какое-то чудовище. Но потом я поняла две вещи: в дверях стояла Окву, и я понимала, что она говорит.

Я сделала, как она велела, и села на постели, подтянув ноги к груди.

– Не торопись, – сказала Окву, – твой народ не может быстро приспособиться к ядевия…

– Ты имеешь в виду, к силе тяжести?

– Да.

Я медленно встала. Сделала шаг и посмотрела на Окву, потом в пустой дверной проем.

– Где остальные?

– Ждут в столовой.

– Пилот? – спросила я.

– Тоже в столовой.

– Живой?

– Да.

Я облегченно вздохнула и умолкла. Звуки ее речи вибрировали у меня на коже. Это и был ее настоящий голос. Я не только слышала его, но видела, как дрожат щупальца, когда она говорит. И я могла ее понимать. До сих пор мне казалось, что их щупальца дрожат просто так, без всякой системы.

– Это из-за жала?

– Нет, – сказала она, – это нечто другое. Ты понимаешь, потому что ты и вправду та, кем себя именуешь. Мастер гармоний.

Я не стала раздумывать над ее словами. Не в этот миг.

– Твое щупальце, – сказала я, – твое окуоко.

Оно теперь распрямилось и хотя было все еще розовым, но просвечивало, как и остальные.

– Остальное ушло. Чтобы помочь другим нашим больным, – сказала она, – мой народ будет помнить о твоем народе.

Чем больше она говорила, тем больше я привыкала к ее голосу. Он уже не казался таким чудовищным. Я сделала еще шаг.

– Ты готова? – спросила Окву.

Я была готова. Я оставила эдан лежать вместе со всеми своими вещами.

Я все еще чувствовала слабость после приземления, но нужно было действовать быстро. Не знаю, как они донесли до властей Оозма Уни весть о том, что они здесь, но как-то ведь донесли. С другой стороны, как мы сможем покинуть корабль среди бела дня?

Я поняла, в чем их план, как только ко мне в каюту пришли Окву и вождь. Я последовала за ними в коридор. Мы не заходили в столовую, где так страшно погибло столько народу. Но когда мы проходили мимо, я увидела через открытую дверь, что все медузы были там. Тела исчезли. Стулья и столы переместились к одной из стен, словно их отнес туда порыв ветра. Среди полупрозрачных тел и щупальцев, мне показалось, мелькнула красная униформа пилота.

– Ты знаешь, что тебе нужно говорить, – сказал вождь. Не вопрос, утверждение. А внутри утверждения – угроза.

Я надела лучшую мою красную рубашку и накидку, сотканную из нитей, полученных от хорошо откормленных червей-шелкопрядов. Я купила ее, чтобы появиться в ней на первом занятии в Оозма Уни, но сейчас повод был гораздо важнее. И я наложила свежий отжиз на кожу и косички. И пока я втирала его в косички, чтобы стали гладкими, точно змеи, я заметила, что волосы у меня, с тех пор что я покинула дом, отросли на дюйм. Это показалось мне странным. Я глядела на черные вьющиеся пряди, они, прежде чем я втерла в них отжиз, были темно-коричневого цвета. И, когда я втирала отжиз в голову, я ощутила что-то вроде покалывания. Виски заломило. Я поднесла мои покрытые отжизом ладони к носу и вдохнула запах дома.

Несколько лет назад я выскользнула из дома ночью и с другими девчонками прибежала на берег озера, где мы выкупались и соскребли с себя отжиз при помощи солоноватой озерной воды. Это заняло полночи. Затем мы уставились друг на друга в ужасе от содеянного. Если бы кто-то нас увидел, это была бы трагедия. Увидь нас родители, они бы побили нас, и это было бы только частью наказания. И наши семьи, и остальные люди нашей деревни решили бы, что мы не совсем нормальны, и это разрушило бы наши шансы на замужество.

Но помимо охватившего нас ужаса при осознании того, что мы наделали, мы ощутили что-то вроде… восторга. Наши волосы висели тяжелой массой, чернея в лунном свете. Наша темно-коричневая кожа блестела. Блестела. А поскольку той ночью дул мягкий ветерок, так странно было ощущать его открытой поверхностью кожи. Я вспомнила это, накладывая отжиз на отросшие волосы, покрывая алым их темно-коричневый цвет. А что, если я смою весь отжиз? Я первая из своего народа поступила в Оозма Уни, здешние и не поймут разницы. Но тут в каюту вошли Окву и вождь, и времени у меня не осталось. К тому же наверняка в Оозма Уни кто-то изучал мой народ и знает о нем все. И этот кто-то узнает, что я расхаживаю без отжиза, все равно что голая. и сумасшедшая.

Да я и не хочу этого делать, подумала я, торопясь за Окву и вождем. У входной двери стояли солдаты; оба – люди, и я гадала, с какой целью тут поставили именно людей. Как на фотографиях в тех книжках, что я прочла, они носили голубые кафтаны и были босы.

– Ты первая, – проворчал вождь, и шевельнулся за моей спиной. Я ощутила, как одно из щупальцев, тяжелое и гладкое, мягко подтолкнуло меня в спину, туда, где оставалась ранка. Боль заставила меня выпрямиться. И затем, уже мягче, голосом, щекочущим ухо своими странными вибрациями, добавил: – Старайся выглядеть сильной, девочка.

Так, два солдата впереди, две медузы позади, я впервые в жизни ступила на поверхность другой планеты. Кожу головы все еще покалывало, и это дополняло удивительное ощущение завершения странствия. Первое, что я заметила, выйдя из корабля, – это запах и тяжесть воздуха. Он пах джунглями, зелеными, густыми. Воздух тут был насыщен водой. В точности как в дыхательных отсеках корабля, засаженных растениями.

Я приоткрыла рот и вдыхала этот воздух, следуя за солдатами по открытому темному пандусу. Я слышала, как за моей спиной медузы нервно вдыхали и выдыхали газ, хотя мягче, чем они это делали на корабле. Мы направлялись к высокому зданию, корабельному порту.

– Мы отведем тебя в Президентскую резиденцию Оозма Уни, – сказал один из солдат на безупречном кушитском. Он поглядел на медуз, и я увидела, как лоб его пересекла тревожная морщина. – Я не знаю… их язык… Ты можешь?

Я кивнула.

С виду ему было лет двадцать пять, кожа темная, как у меня, но, в отличие от мужчин моего народа, ничем не покрыта, волосы коротко острижены, и еще он был низенький, на голову ниже меня.

– Вы же не против быстрого передвижения?

Я повернулась к Окву и вождю и перевела вопрос.

– Эти люди примитивны, – ответил вождь. Но и он, и Окву согласились взойти на борт челнока.

* * *

Стены и пол комнаты были нежно-голубого цвета, большие открытые окна впускали солнечный свет и теплый мягкий ветер. И там находилось десять профессоров, по одному от каждого университетского факультета. Они сидели, стояли, расхаживали взад-вперед, толпясь за длинным столом со стеклянной столешницей. И у каждой стены стояли солдаты в голубой униформе – голубая ткань, голубая раскраска, голубой свет. В комнате находилось столько разнообразных рас, что мне было трудно сосредоточиться. Но я должна, иначе будут еще погибшие.

Тот из профессоров, который заговорил, выглядел, как один из богов песчаного народа, и я едва не рассмеялась. Он был похож на паука, сделанного из ветра, серого и колеблющегося, словно он одновременно и присутствовал, и отсутствовал. Говорил он шепотом, который я тем не менее отлично различала, хотя он находился в нескольких футах от меня. И говорил он на языке медуз.

Он представился именем, что звучало вроде «Харас», и сказал:

– Скажите мне то, что вы должны мне сказать.

И внезапно все внимание обратилось на меня.

* * *

– Никто из вас никогда не видел таких, как я. Я – дочь народа, что живет на берегу соленого озера на краю пустыни. На землях моего народа пресной воды, той, что годится людям для питья, так мало, что мы не можем позволить себе расходовать ее на купанье. Мы моемся при помощи отжиза, смеси красной глины, которую добываем из нашей земли, и масла, что выжимаем из местных цветов.

Несколько профессоров-людей переглянулись друг с другом и кашлянули. Один из крупных насекомоподобных профессоров щелкнул своими мандибулами. Я нахмурилась, раздув ноздри. Впервые с начала моего путешествия со мной обращались так, как кушиты обращались с моим народом дома, на Земле. Это в каком-то смысле ободрило меня. Люди везде люди. Эти профессора ничем не отличаются от остальных.

– Я впервые рассталась с домом и семьей. До сих пор я никогда не покидала родного города, не говоря уж о Земле. Несколькими днями позже, в черноте космоса, все, кто летел со мной на корабле, кроме пилота, были убиты, многие – на моих глазах, народом, который воюет с теми, кто полагает мой народ чуть ли не рабами.

Я подождала, чтобы они это усвоили, затем продолжала:

– Вы и медуз никогда не видели. Только изучали их… Издалека. Я знаю. Я тоже читала о них.

Я шагнула вперед.

– Или, быть может, кто-то из вас или ваших студентов изучал жало, которое хранится тут, неподалеку, в музее оружия?

Я видела, как кое-кто из них стал переглядываться. Перешептываться. Других я не слишком хорошо понимала, чтобы определить, что они делают. По мере того как я говорила, я поймала некий ритм и впала в транс, как бывало, когда я решала свои уравнения. С той только разницей, что я отдавала себе полный отчет в происходящем, и вскоре из глаз полились слезы. Я во всех подробностях рассказала им о том, как взорвалась грудная клетка Геру, как я хватала еду со столов, и как заперлась в своей каюте и стала ждать смерти, и как эдан спас меня непонятно почему, зачем и как.

Я рассказала об Окву и о том, как помог завоевать ее расположение мой отжиз. Рассказала о холодном педантизме медуз, способности к концентрации и насилию, их обостренному пониманию чести и готовности выслушать собеседника. Я говорила – и сама удивлялась тому, что я говорила. И наконец, я сказала им, как они могут пойти навстречу медузам и предотвратить кровавую бойню, в которой не будет победителей.

Я была уверена, они согласятся. Эти профессора обладали знаниями, которых я и вообразить себе не могла. Они были вдумчивыми. Проницательными. Командой. Личностями. Вождь медуз выступил вперед и произнес свою заготовленную речь. Они не удалились в отдельную комнату, чтобы сделать это. Они сделали это прямо передо мной, Окву и вождем. Они просто встали из-за стола и стали совещаться.

А Окву, вождь и я просто стояли. Там, в моем далеком доме, старшие были сдержанны и молчаливы и никогда не обсуждали ничего у нас на глазах. Должно быть, и у медуз так повелось, потому что Окву передернула щупальцами и сказала:

– Да что же они за народ такой?

– Пусть придут к правильному решению, – сказал вождь.

В футе от нас, за стеклянным столом, профессора кричали друг на друга, заходились хохотом, тыкали друг другу в лица своими антеннами или издавали возбужденный стрекот, чтобы привлечь внимание собеседников. Один профессор, размером примерно с мою голову, перелетал из конца в конец группы, испуская светящуюся серую паутину, которая медленно поглощала его коллег. И этот безумный хаос принимает решение о моей дальнейшей судьбе, о моей жизни и смерти!

Я могла ухватить обрывки дискуссии об истории и обычаях медуз, о биологии и механике «Третьей Рыбы», об ученых, что привезли жало. Окву и вождь, казалось, не возражали против того, чтобы просто стоять и ждать. Но мои ноги вскоре устали, и я уселась прямо на синий пол.

Наконец профессора успокоились и вновь заняли места за стеклянным столом. Я встала, сердце, казалось, билось у самого горла, ладони вспотели. Я посмотрела на вождя и занервничала еще больше: его окуоко дрожали, голубизна их стала ярче и гуще, почти светящейся. А когда я взглянула на Окву, то меж ее окуоко заметила белеющее жало, готовое ударить.

Паукообразный Харас поднял две передние конечности и заговорил на языке медуз:

– От имени всех народов Оозма Уни, а также от имени университета я приношу извинения за действия группы наших сотрудников, что забрали у вас, Вождь Медуз, жало. Ученых, которые сделали это, найдут, исключат из университета и вышлют с планеты. Музейные образцы такого ранга высоко ценятся нашим университетом, однако могут быть приобретены лишь с разрешения народов, которым они принадлежат. В основе всех уложений Оозма лежит честь, уважение, мудрость и знание. Мы возвратим вам жало немедленно.

Ноги у меня ослабели, и прежде, чем я успела осознать это, я опять села на пол. Голова отяжелела и гудела, мысли путались.

– Прошу прощения, – сказала я на том языке, на котором говорила всю свою жизнь. Я чувствовала, как кто-то упирается мне в спину, поддерживая.

Окву.

– Я в порядке, – сказала я, оттолкнувшись руками от пола и поднимаясь. Но Окву продолжала прижимать щупальце к моей спине.

Ученый по имени Харас продолжал:

– Бинти, ты сделала честь своему народу, и я лично хочу приветствовать тебя на Оозма Уни.

Одной из своих конечностей он указал на женщину, сидевшую рядом с ним. Она, кажется, была кушиткой, а зеленое платье плотно облегало ее фигуру с головы до пят.

– Это Окпала. Она с нашего математического факультета. Когда ты устроишься, то, помимо лекций, она будет изучать вместе с тобой эдан. Окпала говорит, что ты совершила невозможное.

Я было открыла рот, но тут Окпала подняла руку, и я вновь закрыла его.

– У нас есть одна просьба, – сказал Харас, – мы, ученые Оозма Уни, хотели бы, чтобы Окву стала первой медузой, что обучается у нас, в знак дружбы между правительством Оозма Уни и медузами и возобновления мирного пакта меж медузами и человечеством.

Я слышала, как Окву за моей спиной заворчала, но тут заговорил вождь медуз:

– Кто бы мог подумать, что место, где обитает столько человеческих существ, способно выказать такое понимание чести и рассудительность.

Он помолчал и добавил:

– Я обсужу это с моими советниками и сообщу вам свое решение.

Вождь был доволен. Я могла понять это по его голосу. Я огляделась. Никого из моего племени. Я одновременно чувствовала себя частью чего-то большого, и очень одинокой. Поймет ли все это моя семья, когда я расскажу им о том, что случилось? Или они просто решат для себя, что я все равно что умерла и никогда больше не вернусь домой, и им остается лишь твердить друг другу, что я «совершила самую большую ошибку в своей жизни».

Я чуть покачивалась, стоя на неверных ногах, но все равно улыбалась.

– Бинти, – сказала та, которую звали Окпалой, – что ты теперь собираешься делать?

– Что вы имеете в виду? – спросила я. – Я хочу изучать математику и токи. Может быть, создам новый тип астролябии. Я хотела бы изучать эдан, и…

– Да, – сказала она, – все это так, но что насчет твоего дома? Ты собираешься туда возвращаться?

– Конечно, – сказала я, – я как-нибудь навещу, и.

– Я изучала твой народ, – сказала она, – они не любят чужаков.

– Я не чужая им, – сказала я, начиная раздражаться, – я.

И только тогда заметила. Косы мои лежали меж: лопаток, утяжеленные отжизом, но, когда я встала, один локон выбился и упал мне на плечо. Я чувствовала, как он щекочет кожу, а теперь его и увидела.

Я нахмурилась и застыла. Прежде чем меня постигло осознание, я успела погрузиться в медитацию, ветвя вычисления своего отчаяния. Там я и пребывала с какой-то миг, уравнения проносились сквозь пространство моего разума, словно ветер и песок. Рядом кто-то задвигался, и, все еще ветвя, я увидела, что солдаты уходят. Профессора встают, переговариваясь кто как умел. Все, кроме Окпалы. Она смотрела на меня.

Я медленно подняла прядку волос и, протянув ее сквозь пальцы, соскребла отжиз. Она сияла глубокой голубизной, точно небо на Земле в ясный солнечный день, точно Окву, точно остальные медузы, точно униформа солдат Оозма Уни. И она была прозрачной. Мягкой, но тугой. Я дотронулась до своей головы и нажала. То же ощущение, и да, волосы откликнулись на прикосновение. И иголочки, что покалывали кожу головы, успокоились. Мои волосы больше не ыли волосами.

В ушах звенело в ритме участившегося дыхания. Я все еще пребывала в трансе. Мне хотелось сорвать одежду и исследовать каждую часть моего тела. Увидеть, что еще изменил тот укол жала. Или не жала. Жало бы разорвало меня изнутри, как это случилось с Геру.

– Только это, – сказала Окву, – больше ничего.

– Это из-за них я вас понимаю? – спросила я невыразительно. Когда ты в медитации, твой голос звучит, словно шепот из темной глубокой норы. И оттуда же смотришь на солнце и небо.

– Да.

– Зачем?

– Нужно было, чтобы ты понимала нас, а другого способа нет, – сказала Окву.

– И ты должна была доказать, что ты и впрямь наш посол, а не пленник, – сказал вождь. Он помолчал. – Я вернусь на корабль, и мы примем решение касательно Окву. – Он уже направился к выходу, но обернулся: – Бинти, тебя всегда будут чтить среди медуз. Судьба управляет мной верно, она свела меня с тобой.

И он вышел.

Я осталась, в новом, странном теле. Не погрузись я так глубоко в медитацию, я бы кричала не переставая. Я была так далека от дома.

* * *

Мне рассказали, что новости о том, что произошло, распространились по всему Оозма Уни буквально за считаные минуты. Согласно им, некая человеческая особь женского пола из крохотного племени спасла университет от нападения медуз, пожертвовав своей кровью при помощи своих уникальных способностей к математической гармонии, а также магии предков. «Племя»: так они именовали этнические группировки людей, слишком удаленные и «нецивилизованные», чтобы отправлять студентов на обучение в Оозма Уни.

Следующие несколько дней я привыкала к тому, что люди удивленно таращились на мою окрашенную алым кожу и странные волосы. А когда они видели меня вместе с Окву, они напряженно смолкали и старались уйти поскорее. Скорее всего, я для них была странным и экзотическим образцом человеческой породы, а Окву – представителем воинственной расы, которая до последнего времени не вызывала ничего, кроме страха. Окву эта слава льстила, тогда как мне хотелось найти подходящую пустыню и углубиться туда, чтобы заниматься там науками в тишине и покое.

– Все люди страшатся безупречной и бескомпромиссной чести, – провозгласила Окву.

Мы с ней сидели в одной из библиотек города Оружейников, разглядывая пустую витрину, где когда-то содержалось жало вождя. Находившийся в трех часах лету от города Математиков город Оружейников был заполнен народом – и на улицах, и в плоских серых каменных постройках. Под каждым из этих строений находился как бы опрокинутый небоскреб, уходящий на многие мили в глубь земли, и только одни студенты да их профессора знали, что там изобретают, испытывают или подвергают разрушению. После того собрания именно сюда они доставили меня, Окву и вождя, чтобы возвратить жало.

Нас сопровождал некто, больше всего похожий на крохотного зеленого ребенка с корнями, что росли на месте головы; позже я узнала, что в городе Оружейников он был профессором. Именно он вошел в хранилище из чистого прозрачного хрусталя, размером пять на пять футов, и отворил его. Жало располагалось на верхушке хрустального постамента и походило на острый осколок льда.

Вождь медленно приблизился к хранилищу, протянул окуоко и выпустил мощный голубоватый султан дыма, чуть только окуоко коснулось жала. Никогда не забуду, как тело вождя из голубого стало прозрачным, чуть только жало вновь стало частью его. Осталась лишь одна голубая линия в том месте, где оно приросло; шрам, который всегда будет напоминать ему о том, что сделали ученые из Оозма Уни ради тяги к познаниям.

После этого, но перед тем, как вождь и остальные взошли на борт «Третьей Рыбы», которая должна была их доставить к их собственному кораблю за пределами атмосферы планеты, я по просьбе Окву склонилась перед вождем и положила себе на колено его жало. Оно было тяжелым и гибким, точно струя твердой воды, а конец такой острый, что, казалось, мог прорезать дыру в другое измерение. Я положила полную горсть отжиза на то место, которым оно приросло к основанию. Минуту спустя стерла излишек. Голубой шрам исчез. Их вождь обрел свою чистую королевскую прозрачность, к тому же у них есть полкувшина отжиза, что забрала у меня Окву, а отжиз исцеляет их плоть точно по волшебству; здесь они оставят одну из своих, первую медузу, что будет учиться в университете. Медузы покинули Оозма Уни в большем довольстве и благоденствии, чем прежде.

* * *

Мой отжиз. Да, вот с ним-то целая история. Недели спустя после того, как я приступила к урокам и люди наконец-то стали привыкать ко мне, ограничиваясь удивленными взглядами и перешептыванием, у меня закончился отжиз. Я давно знала, что это случится. Пахучее масло того же состава я нашла на рынке. Его производили черные цветы, что в изобилии росли в пещерах неподалеку. Но вот нужную глину было не так легко найти. Около моего жилого корпуса через дорогу рос лес, как раз подле одного из учебных корпусов. Я никогда не видела, чтобы там кто-то гулял, но в него вели пешие тропы.

Тем вечером, пока еще не стемнело, я пошла туда. Я шла быстро, стараясь не замечать устремленные на меня взгляды, и с облегчением закрыла за собой калитку, отрезая себя от любопытствующих прохожих. При мне была сумка с астролябией и пакетик с орешками, а в руке – эдан, холодный и маленький. Ступив на лесную тропу, я сильно сжала его в руке. Через несколько шагов я, казалось, совсем углубилась в лес, закрывший собой красно-лиловое небо. Кожа моя казалась мне почти обнаженной, такой тонкий слой отжиза лежал на ней.

Я нахмурилась и на миг заколебалась. Там, откуда я пришла, у нас не было лесов, и плотно растущие деревья, и маленькие жужжащие твари, и густые листья заставили меня чувствовать себя так, словно лес меня проглотил. Но тут я посмотрела под ноги. Я посмотрела прямо на свои обутые в сандалии ноги и поняла, что стою как раз на том, в чем я так нуждалась.

Той ночью я приготовила отжиз. Я смешала его и оставила на весь день на ярком солнце. Я не пошла на занятия и ничего в этот день не ела. Вечером я вернулась к себе в комнату и помылась: я сделала то, что люди моего народа делают очень редко: я помылась водой. И когда вода потекла по моим волосам, по моему лицу, я заплакала. Вот все, что у меня осталось от дома, и я смываю это в сток, из которого берут воду деревья, что растут рядом со студенческим общежитием.

Помывшись, я отодвинулась от струй воды, что падали с потолка. Я медленно подняла руки. Дотронулась до своих «волос». Окуоко были мягкими, но упругими и скользкими от воды. Они касались моей спины – длинные, скользкие. Я потрясла ими, впервые не отягощенными отжизом.

Я закрыла глаза и помолилась Семерым; я не делала этого с тех пор, как прибыла на планету.

Я молилась и за живых моих родных, и за предков. Открыла глаза. Время звонить домой. Скоро.

Я выглянула из душевой кабинки. Я делила ее с пятью другими студентами-людьми. Один из них как раз собирался уходить. Как только он ушел, я схватила свою тунику и вышла. Обернула ткань вокруг бедер и долго рассматривала себя в большом зеркале. Очень, очень долго. Не свою темную кожу, но то, что раньше было моими волосами. Окуоко сияли прозрачной голубизной, лишь кончики были синими и непрозрачными. Они вырастали из моей головы, точно так повелось с рождения, и смотрелись так естественно, что я бы даже не сказала, что выгляжу уродливо. Они чуть-чуть превосходили по длине мои собственные волосы, доставая до пояса, и каждая была толщиной с приличного размера змейку.

Их было всего десять, и я больше не могла заплетать их согласно нашему семейному коду, как делала это, когда у меня были настоящие волосы. Я потянула за одно и почувствовала, как напряглась кожа головы. Они тоже будут расти?

Как и волосы? Может, они и есть волосы? Я могла бы спросить Окву, но пока не была готова к этому. Еще нет. Я быстро побежала в свою комнату и там села на солнце, чтобы дать им высохнуть.

Десять часов спустя, когда стало совсем темно, время пришло. Сосуд, который я купила на рынке, был сделан из экзоскелетов перелинявших студентов, торговавших своими панцирями ради приработка. Он был прозрачным, как щупальца Окву, и выкрашен в красный цвет. Я наполнила его свежим отжизом, а теперь отжиз казался густым и созревшим.

Я свела указательный и средний пальцы на правой руке, чтобы зачерпнуть его, но вдруг заколебалась. А что, если мои пальцы пройдут сквозь него, как сквозь жидкое мыло? А что, если то, что я собрала в лесу, вовсе не было глиной? Что, если он затвердел, как камень?

Я отдернула руку и глубоко вздохнула. Если у меня не получится здесь готовить отжиз, мне придется… измениться. Я дотронулась до одного из локонов-щупальцев и ощутила болезненное давление в груди, тогда как разум мой пытался увести меня туда, куда идти я была не готова. Я погрузила два пальца в свежеприготовленную смесь… и зачерпнула ее. Потом нанесла на кожу. Потом заплакала.

Я отправилась навестить Окву. Я до сих пор не знала, можно ли назвать общежитием этот огромный, заполненный газом сферический комплекс. Внутри было гигантское пустое пространство, где стены и потолок заросли растениями. Отдельных комнат внутри не было, и его обитатели, что походили на Окву в чем-то одном, но отличались в другом, расхаживали по просторному полу или даже по стенам и потолку. Каким-то образом, стоило мне только подойти к центральному входу, Окву буквально через несколько минут появлялась в дверях. И всегда выдувала огромный султан газа, приноравливаясь к воздуху вне купола.

– Ты хорошо выглядишь, – сказала она, идя со мной рядышком по тропинке. Мы обе любили здесь прогуливаться, потому что здесь всегда дул мягкий и ласковый ветер с моря.

Я улыбнулась.

– Я и чувствую себя хорошо.

– Когда ты его сделала?

– Два солнца назад, – сказала я.

– Я рада, – сказала Окву, – а то ты стала выцветать.

Она протянула мне окуоко.

– Я работала с желтыми токами, чтобы опробовать их на биотехнологиях одного моего сокурсника, – сказала она.

– Ох, – сказала я, глядя на обгоревшую плоть.

Мы помолчали, глядя на бегущую воду. Облегчение, которое я ощутила, когда отжиз получился как надо, стало постепенно испаряться. Вот оно, то, самое настоящее испытание. Я соскребла с руки немножко отжиза и взяла в ладонь окуоко Окву. Наложила отжиз, и, затаив дыхание, отпустила окуоко. Мы направились обратно, к ее общежитию. Мой отжиз, что я приготовила на Земле, исцелил Окву, а потом и вождя. Он мог исцелить и других медуз, тот отжиз, что производит мой народ на основе своей родной земли. За это я заслужила уважение медуз. Теперь его больше не было. Да и я изменилась. Я даже перестала в каком-то смысле быть химба. Что теперь подумает обо мне Окву?

Мы дошли до моего общежития и остановились.

– Я знаю, что ты думаешь, – сказала Окву.

– Я знаю медуз, – ответила я, – вы народ чести, но вы лишены гибкости. И жестко придерживаетесь традиций.

Меня охватила печаль, и я всхлипнула, закрыв лицо руками и смазав наложенный на него отжиз.

– Но вы сумели стать мне друзьями, – продолжала я.

Я отняла руки от лица, ладони были красны от отжиза.

– Ты – это все, что у меня тут есть. Не знаю, как это случилось, но ты…

– Позвони домой, и у тебя вновь будет твоя семья, – сказала Окву.

Я нахмурилась и отступила на шаг.

– Это жестоко, – прошептала я.

– Бинти, – сказала Окву. Она выдула высокий султан газа, что, как я уже знала, означало смех. – Есть ли у тебя при себе вещество, которое может исцелять мой народ, нет ли, я твой друг. Знакомство с тобой – большая честь для меня.

Она встряхнула своими окуоко, заставив одно из них мелко задрожать, и я вскрикнула, поскольку одно из моих окуоко вдруг завибрировало в ответ.

– Что это? – спросила я, подняв руки к голове.

– Это значит, мы семья, обретенная в бою, – сказала Окву, – ты первая, кто присоединился так к нашему роду, за долгое-долгое время. Мы не очень-то жалуем людей.

Я улыбнулась.

Она протянула мне обожженное окуоко.

– Покажешь мне завтра, – неуверенно сказала я.

– Завтра будет то же самое, – отвечала она. Когда я стерла с окуоко отжиз, ожог исчез.

* * *

Я молча сидела у себя в комнате, сконцентрировавшись взглядом на эдане и ожидая ответа на сигнал, что послала своей семье по астролябии. Снаружи стемнело, и я глядела в небо, на звезды, зная, что одна из них, та, розовая, – мой дом. Первой, кто откликнулся на вызов, была моя мат.

Благодарности

Я хочу поблагодарить свою дочь Анияго за помощь в разработке этой истории. Когда у тебя не ладится с сюжетом, спроси, что будет дальше, у одиннадцатилетнего энергичного ребенка; все тут же пойдет как надо. Мои благодарности также моему издателю Ли Харрис (она ведет в издательстве раздел повестей) и моему агенту Дону Маасу за то, что он нашел издателя для этой повести. Также благодарю своего бета-тестера, Энжелу Мэйнард за помощь и поддержку. Наконец, спасибо медузам, с которыми связаны наши легенды, самым красивым людям на Земле – народу химба из Намибии и футуристическим пейзажам древней страны Арабские Эмираты за то, что они вдохновили меня обратиться к космическим просторам.

Об авторе

Ннеди Окорафор родилась в Соединенных Штатах; ее родители были эмигрантами из Нигерии. Она получила докторскую степень в области английского языка и преподает творческое письмо в Университете Буффало. За свои рассказы и книги для юношества она получила много жанровых премий, в том числе премию Макмиллана для африканских авторов, премию Типтри, премию Теодора Старджона, премию Британской ассоциации фантастов и французскую премию Le Prix Imagínales за лучший переводной роман. Проза Ннеди черпает вдохновение из легенд ее предков, путешествий на землю предков и по всему миру. Ее первый роман для юношества «Кто боится смерти» получил Всемирную премию фэнтези за лучший роман.

Книга Ннеди Окорафор «Бинти» получила две самые престижные премии в мире фантастики – «Хьюго» и «Небьюла».

Content

Ннеди Окорафор
Бинти

Благодарности

Об авторе