Венсан Робер

ВРЕМЯ БАНКЕТОВ

Политика и символика одного поколения (1818–1848)

Новое литературное обозрение

Москва

2019

Vincent Robert

Le temps des banquets

Politique et symbolique d’une génération (1818–1848)

Publications de la Sorbonne

2016

Серия «Культура повседневности»

Редактор серии Л. Оборин

Перевод с французского и вступительная заметка В. Мильчиной

© 2016, Publications de la Sorbonne — Paris, France

© В. Мильчина, перевод с французского, 2019

© OOO «Новое литературное обозрение», 2019

* * *

ОТ ПЕРЕВОДЧИКА

Увидев на обложке книги, переведенной с французского, слово «банкет», читатель может подумать, что это очередной рассказ о французской гастрономии. Но книга современного французского историка Венсана Робера обращена вовсе не к любителям вкусно поесть, а к людям, которые интересуются политической историей и ищут ответа на вопрос, когда и почему в обществе, казалось бы, вполне стабильном и упорядоченном происходят революции. Можно было бы пошутить, что все-таки не случайно у французов, любителей вкусно поесть, становление гражданского общества происходило не где-нибудь, а именно за обеденным словом, однако Венсан Робер показывает гораздо более глубокие и серьезные корни этого явления.

Предмет книги — банкеты, которые устраивали в честь оппозиционных депутатов их сторонники. Почему именно банкеты? Издавна главным распределителем, главным подателем пищи считался государь. Это представление было запечатлено в специфической придворной церемонии, именуемой «большим столом»: начиная с Людовика XIV французские короли устраивали торжественную трапезу на глазах у зрителей-подданных. Либеральная буржуазия, организуя банкеты и порой допуская на них зрителей, ставила себя наравне с королевской властью, иначе говоря, банкеты становились формой утверждения суверенитета народа в противовес суверенитету короля. Традицию устройства политических банкетов Робер связывает также с религиозными представлениями (совместное вкушение пищи как своеобразная форма светского причастия) и с экономическими учениями (инициаторы банкетов яростно оспаривали формулу Мальтуса, согласно которой «на пиру природы места для всех не хватит», и отстаивали идею пира равных, пира для всех).

Эта политическая метафорика, или образный фонд эпохи, исследуется автором на самых разных примерах. Тема банкета, или пира, обнаруживается в самых разных областях жизни, литературы и философии: в сочинениях социалистического мыслителя Пьера Леру и в проповедях доминиканца Лакордера, в притче английского пастора Мальтуса и в романе Эжена Сю; в пьесе Александра Дюма и в диалоге Шарля Нодье. Реальный банкет, или пир, превращается в политическую метафору.

Робер неоднократно критикует «ограниченность традиционной позитивистской истории, для которой достаточно установить факты и подробно о них рассказать (притом что рассказ этот в любом случае останется неполным)». Сам он, правда, вовсе не чуждается сбора фактов, тем более существенного, что его предшественники, за очень редкими исключениями, исследовали более или менее подробно только кампанию банкетов 1847 года, а о предшествующих банкетах, ничуть не менее важных, не писали почти ничего. Однако фиксацией фактов Робер не ограничивается и тщательно расшифровывает непонятную в наши дни, но очевидную для людей XIX века символику банкетов. Ведь значимо было всё: выбор персон, в честь которых устраивается банкет (как правило, либеральных депутатов); сумма, которую собирали по подписке с каждого участника (чем меньше сумма, тем более демократичен банкет); порядок и содержание тостов (например, присутствует среди них тост за короля или нет) или, напротив, их подчеркнутое, почти скандальное отсутствие; выбор и оформление помещения для трапезы и даже меню (о котором, впрочем, источники сообщают особенно скупо). Все это благодаря интерпретациям Робера оказывается «говорящим».

Перечисленные подробности — лишь малая часть всего того увлекательного, что содержит исторический пласт книги. Но не менее важен и ее политический пласт.

О том, как после Белого террора и господства ультраконсерваторов в правительстве гражданское общество эпохи Реставрации делало первые робкие шаги с помощью банкетов, красноречиво свидетельствует описание первого политического банкета этого времени, состоявшегося в заведении под названием «Радуга» 5 мая 1818 года. Еще двумя годами раньше, по свидетельству либеральной газеты «Минерва», «встреча трех человек считалась скоплением народа, а встреча с глазу на глаз казалась подозрительной», а тут четыре сотни человек сошлись на обеде и «говорили друг с другом без боязни». Более же всего потряс собравшихся, по большей части не знакомых друг с другом, тот факт, что их так много — целых четыре сотни (притом что общее население Парижа составляло в это время чуть более 700 000 человек). В дальнейшем политические декларации организаторов того или иного банкета содержались именно в тостах, но на банкете в «Радуге» никто тостов не произносил: этим людям было достаточно молча взглянуть друг на друга и убедиться, что они не одиноки.

Робер показывает, как постепенно банкеты становились важной формой политической жизни и влияния на власти, причем влияния исключительно мирного. Организаторы последней кампании банкетов в 1847 году вовсе не были оголтелыми революционерами, недаром они в основном принадлежали к «династической оппозиции», или «династической левой», то есть поддерживали правящую Орлеанскую династию, но выступали за реформирование ее политики. Представители этой оппозиции боролись за политическую реформу, чтобы избежать социальной революции, они старались уберечь режим от гибели с помощью расширения его электоральной базы — но правительство оставалось глухо и само вело себя к гибели. Вело и привело, потому что покусилось на то, с чем французы 1848 года расстаться не желали, — свободу граждан «собираться мирно и без оружия».

В одном из очерков сборника «Сцены частной и общественной жизни животных» (1842) описан наступивший после того, как звери совершили революцию, «великий момент: дело дошло до тостов»:

К несчастью, не только порядок произнесения тостов, но даже их число были определены заранее. Это едва не вызвало недовольства. «Положим, поголодать даже полезно, но подавиться тостом — это верная смерть», — роптали ораторы. <…> Нечего и сомневаться в том, что первый тост был произнесен за свободу. Это дело обычное, и если бедная свобода до сих пор так слаба, то не пирующие тому виной. <…> К концу вечера публика так разгулялась, что сломала фонтан, и это позволило всем напиться не только вдоволь, но и допьяна. <…> Условились никому не подчиняться, говорить что взбредет в голову и вовсе ни о чем не думать. Никому уже не было дела ни до будущего звериной нации, ни до будущей политики <…>; все желали только петь и плясать[1].

Автор этого очерка, издатель Пьер-Жюль Этцель, писавший под псевдонимом П.-Ж. Сталь, явно не принимает обычай произнесения политических тостов всерьез и отзывается о нем с иронией, если не с пренебрежением. Но книга Робера показывает: так относились к политическим банкетам далеко не все. Находились и такие французы, для которых банкет становился важнейшим событием повседневной жизни, поскольку они были уверены: от банкетов зависит будущее Франции.

* * *

В книге Робера очень много имен политических и государственных деятелей, которые мало что говорят не только современному русскому, но, подозреваю, и современному французскому читателю, если он, конечно, не профессиональный историк. Но мне как переводчику очень хочется призвать тех, кто возьмет в руки эту книгу и начнет ее читать, не бояться этих подробностей, а следить за мыслью автора и за увлекательным историческим и политическим сюжетом. Уверяю, дело того стоит.

Для того чтобы облегчить читателю знакомство с русским переводом, следует сделать несколько пояснений.

Начну с короткой исторической справки. С 4 июня 1814 года, когда король Людовик XVIII, вернувшийся на престол после падения Наполеона, даровал французам Конституционную хартию, и до 24 февраля 1848 года, когда произошла Февральская революция, Франция была конституционной монархией. Законодательная власть принадлежала двухпалатному парламенту, в котором низшую палату (палату депутатов) выбирали, а членов верхней (палаты пэров) назначал король. Он же назначал представителей исполнительной власти, то есть кабинет министров. Конституционная монархия во Франции была цензовой: и право избирать, и тем более право быть избранными принадлежало лишь людям определенного достатка. В эпоху Реставрации (1814–1830), согласно Хартии, депутатом мог стать лишь человек, достигший сорокалетнего возраста и платящий в год не меньше тысячи франков прямых налогов (их было четыре: торгово-промышленный, поземельный, подомовой и налог на окна и двери). Право избирать депутатов имели только люди старше тридцати лет, платящие не меньше трехсот франков прямых налогов. До 1824 года депутатов выбирали на пять лет, причем за счет частичных выборов палата ежегодно обновлялась на одну пятую часть. С 1824 по 1830 год выборы проводились раз в семь лет без частичных выборов. После революции 1830 года французы вернулись к пятилетнему сроку без ежегодного обновления.

Число цензитарных избирателей было невелико (в 1815 году 72 000 из 30 миллионов, в 1817 году — 100 000), вдобавок не все из тех, кто мог избирать, спешили воспользоваться своим правом (в 1815 году таковых нашлось всего две трети от общего числа).

Понятно, что избиратели составляли разряд граждан, которые пользовались уважением и в которых власти желали видеть свою опору. Поэтому правительство ревниво следило за участием избирателей, не говоря уже о депутатах, в оппозиционных политических банкетах и последовательно выступало против расширения электоральной базы.

Отчасти такое расширение произошло после Июльской революции, когда король Карл Х, представитель старшей ветви династии Бурбонов, был свергнут с престола и королем стал Луи-Филипп, герцог Орлеанский, представитель младшей ветви той же династии, призванный на престол палатой депутатов. Была принята новая редакция Хартии, согласно которой и возрастной, и имущественный ценз как для избирателей, так и для избираемых уменьшился: отныне депутат должен был достигнуть тридцатилетнего возраста и платить в год не меньше пятисот франков прямых налогов, а избирателям полагалось быть не моложе двадцати пяти лет и платить не меньше двухсот франков прямых налогов. В 1831 году из 32 с половиной миллионов французов право быть избирателями имели 166 000 человек (а воспользовались этим правом 125 000).

Та часть политической элиты, что при Реставрации была в оппозиции, а после 1830 года пришла к власти, считала, что дальнейшее расширение избирательного корпуса не только не нужно, но даже вредно, поскольку правоспособность напрямую связана с имущественным положением и лишь наличие зажиточных избирателей может гарантировать режиму стабильность и порядок. Напротив, другие политические деятели, в принципе поддерживавшие режим, считали, что только расширение избирательного корпуса может позволить правительству остаться у власти, а стране — развиваться эволюционным путем. За это и боролись те «реформисты», которые устраивали кампанию банкетов в 1840 и 1847 годах.

Если в эпоху Реставрации политическая жизнь определялась прежде всего противостоянием ультрароялистов, конституционалистов и независимых (или либералов), то при Июльской монархии политический спектр стал более разнообразным. Правящая партия с легкой руки короля Луи-Филиппа, сказавшего в одной из речей вскоре после своего прихода к власти, что он стремится вести «политику золотой середины», далекую и от анархии, и от деспотизма, именовалась (зачастую иронически) партией золотой середины, или партией сопротивления (имелось в виду сопротивление попыткам дальнейшей либерализации режима)[2]. Члены этой партии, самым видным представителем которой был Франсуа Гизо, до 1830 года отстаивали либеральные взгляды, но после революции перешли на консервативные позиции. Партии сопротивления противостояла партия движения, представленная левым центром и уже упоминавшейся династической оппозицией, наиболее видным деятелем которой был Одилон Барро. Еще левее были радикалы-республиканцы (такие, как многократно упоминающиеся в книге Ледрю-Роллен и Гарнье-Пажес), а на самом левом фланге, уже вне парламента, находились социалисты-фурьеристы и коммунисты-«икарийцы» (последователи Этьенна Кабе). Все эти люди по-разному представляли себе политическое будущее Франции: сторонники династической оппозиции желали лишь расширения электоральной базы, а радикалы мечтали о всеобщем избирательном праве. Возможно, все они никогда не объединились бы, если бы не непредусмотрительная политика июльских властей, которые через восемнадцать лет в других условиях повторили ошибку своего предшественника Карла Х и вознамерились отнять у народа то, чем он дорожил более всего; в данном случае этой драгоценностью стало право собираться мирно и без оружия. Именно поэтому последняя, 12-я глава книги Робера носит выразительное название — «Запретить банкет — значит развязать революцию».

* * *

Несколько замечаний о переводе терминов. Наибольшая сложность связана с самим французским словом banquet, стоящим на обложке книги Робера и обозначающим ее главный предмет. В русской традиции применительно к кампании 1847 года, приведшей к Февральской революции 1848 года, установилось употребление слова «банкеты». Однако по-французски и «Пир» Платона — это тоже banquet. Поскольку у Робера речь идет в основном про трапезы политические, то я, в соответствии с упомянутой традицией, называю их банкетами и лишь в некоторых случаях, когда по-русски решительно невозможно вести речь о банкете (например, невозможен «банкет праведников»), употребляю слово «пир» или, для ясности, сохраняю оба синонима (пир, или банкет).

Пояснения заслуживают два французских термина, сложных для передачи на русском языке: l’imaginaire и la sociabilité. Первый чаще всего переводят как «воображаемое», но это субстантивированное причастие по-русски громоздко и невнятно, поэтому я в данной книге предпочитаю — исходя из смысла текста — говорить об «образном фонде» или «образной системе»[3].

Второй термин в книгах по социологии передают как «социабельность», но я, продолжая линию, избранную двадцать лет назад при переводе книги Анны Мартен-Фюжье «Элегантная жизнь, или Как возник „весь Париж“. 1815–1848» (1998), на которую Робер, кстати, по другому поводу ссылается в своем тексте, предпочитаю употреблять старинное русское слово «общежительность», означающее как раз совместное существование, жизнь в обществе.

Наконец, в книге упоминается огромное количество периодических изданий, причем названия их по большей части значимы, поэтому, чтобы избежать уродливых транслитераций вроде «Курье де Байон э де ла пененсюль» или «Журналь де коннессанс ютиль», все названия я даю в переводе, а для любознательного читателя, знающего французский язык, ниже приведен список этих изданий с французскими оригиналами.

«Альпийский патриот» — Le Patriote des Alpes

«Апостолическая газета» — L’ Apostolique

«Белое знамя» — Le Drapeau blanc

«Бретонский монитёр» — Le Moniteur breton

«Британская библиотека» — Bibliothèque britannique

«Британское обозрение» — Revue britannique

«Будущее нации» — L’ Avenir national

«Булонский комментатор» — L’ Annotateur boulonnais

«Век» — Le Siècle

«Вестник Байонны и полуострова» — Le Courrier de Bayonne et de la péninsule

«Время» — Le Temps

«Гаврская газета» — Le Journal du Havre

«Газета народа» — Le Journal du peuple

«Газета полезных знаний» — Journal des connaissances utiles

«Газета прений» — Journal des Débats

«Газета Соны и Луары» — Le Journal de Saône-et-Loire

«Гастроном» — Le Gastronome

«Друг короля» — L’ Ami du Roi

«Друг религии» — L’ Ami de la religion

«Друг Хартии» — L’ Ami de la Charte

«Европейский цензор» — Le Censeur européen

«Ежедневная» — La Quotidienne

«Западная национальная» — Le National de l’Ouest

«Земной шар» — Le Globe

«Иллюстрация» — L’ Illustration

«Интернациональный журнал тайных обществ» — Revue internationale des sociétés secrètes

«Историческая библиотека» — La Bibliothèque historique

«Коммерческая газета» — Le Journal du commerce

«Консерватор Реставрации» — Le Conservateur de la Restauration

«Конституционная» — Le Constitutionnel

«Курьер Соны и Луары» — Le Courrier de Saône-et-Loire

«Лионский курьер» — Le Courrier de Lyon

«Мастерская» — L’ Atelier

«Мирная демократия» — La Démocratie pacifique

«Мозельский курьер» — Le Courrier de la Moselle

«Молва» — La Renommée

«Монитёр» — Le Moniteur universel

«Народ-учредитель» — Le Peuple constituant

«Народная» — Le Populaire

«Национальная» — Le National

«Независимая» — L’ Indépendant

«Независимое обозрение» — Revue indépendante

«Нормандские письма» — Lettres normandes

«Обозрение двух миров» — Revue des Deux Mondes

«Общественная польза» — Le Bien public

«Освобождение» — L’ Émancipation

«Парижская газета» — Journal de Paris

«Парижское обозрение» — Revue de Paris

«Патриот Соны и Луары» — Le Patriote de Saône-et-Loire

«Представитель народа» — Le Représentant du peuple

«Пресса» — La Presse

«Провозвестник» — Le Précurseur

«Прогресс Соны и Луары» — Le Progrès de Saône-et-Loire

«Пропагандист Па-де-Кале» — Le Propagateur du Pas-de-Calais

«Религиозный мир» — L’ Univers religieux

«Реформа» — La Réforme

«Сборщица колосьев» — La Glaneuse

«Социальное обозрение» — Revue sociale

«Социальный прогресс» — Le Progrès social

«Суверенный народ» — Le Peuple souverain

«Трибуна департаментов» — La Tribune des départements

«Тулузский мемориал» — Le Mémorial de Toulouse

«Универсальная» — L’ Universel

«Французская газета» — La Gazette de France

«Французская Минерва» — La Minerve française

«Французский курьер» — Le Courrier français

«Художник» — L’ Artiste

«Часовой департамента Дё-Севр» — La sentinelle des Deux-Sèvres

«Шарантская газета» — Le Journal de la Charente

«Эльзасский патриот» — Le Patriote alsacien

«Эндрский разведчик» — L’ Éclaireur de l’Indre

«Эпоха» — L’ Époque

«Эхо Везона» — L’ Écho de Vésone

«Эхо фабрики» — L’ Écho de la fabrique

Вера Мильчина

БЛАГОДАРНОСТИ

Именно тогда, когда заканчиваешь книгу, лучше всего сознаешь, скольким людям ты обязан сказать спасибо.

Прежде всего это, конечно, сотрудники библиотек и архивов, которые стараются, порой в довольно трудных условиях, сделать все возможное, чтобы облегчить исследователю доступ к источникам.

Затем я хочу поблагодарить многих историков — коллег и друзей. Это друзья-медиевисты, которые не сочли странным, что специалист по истории Нового времени интересуется их предметом и методами исследования, — Лоран Феллер и Катрин Венсан. Это коллеги из Центра истории Французской революции (Университет Париж-1), с которыми я вел длинные и чрезвычайно полезные разговоры, прежде всего Франсуаза Брюнель, Жозиана Бурге-Рувер и Жан-Клеман Мартен, который был руководителем моей диссертации. Кроме того, это сотрудники Центра истории XIX века (Университеты Париж-1 и Париж-4), в первую очередь его руководители Ален Корбен и Доминик Калифа, а также Сильвен Венер, Эрик Ансо, Роземунда Сансон и Кристоф Шарль: все они меня поддерживали и подбадривали. Особого упоминания заслуживает моя коллега Майте Буисси, превосходно знающая этот период: ее советы принесли мне очень много пользы, а ее неистощимая способность фантазировать на исторические темы служила для меня постоянным источником вдохновения. Не стоит и говорить, что за все возможные неточности и несовершенства этой работы отвечаю только я сам.

Наконец, я безмерно благодарен моим родным, которым понадобилось огромное терпение, чтобы вынести мужа, отца и сына, жившего не только в настоящем времени и часто и надолго покидавшего их ради призраков времени ушедшего, каким бы увлекательным оно ни было. Им, моим родным, я посвящаю эту книгу.

Прети, январь 2009

ВВЕДЕНИЕ

Насколько мне известно, нет ни более знаменитого, ни более ядовитого свидетельства о том, что представлял собой политический банкет XIX века, чем письмо, которое в самом конце декабря 1847 года написал своей любовнице Луизе Коле двадцатишестилетний житель Руана по имени Гюстав Флобер, в ту пору еще никому не известный:

Я еще теперь под впечатлением этого зрелища, одновременно и гротескного, и жалкого. Я присутствовал на банкете реформистов! Какой вкус! Какая кухня! Какие вина! И какие речи! Ничто не могло бы внушить мне более глубокого презрения к успеху, чем эта картина, свидетельствующая о том, какой ценой его достигают. Я оставался холоден, и меня тошнило от патриотического энтузиазма, который вызывали «кормило государства», «бездна, в которую мы низвергаемся», «честь нашего знамени», «сень наших стягов», «братство народов» и прочие пошлости в том же роде. Прекраснейшие творения мастеров никогда не удостоятся и четверти этих рукоплесканий. Никогда Франк Альфреда де Мюссе не вызовет тех кликов восторга, которые доносились со всех концов зала в ответ на добродетельные завывания г-на Одилона Барро и сетования почтенного Кремьё на состояние наших финансов. И после этого девятичасового заседания, проведенного за холодной индейкой и молочным поросенком и в обществе моего слесаря, в особо удачных местах хлопавшего меня по плечу, я воротился домой, промерзнув до мозга костей. Как низко ни цени людей, сердце наполняется горечью, когда перед тобой выставляют напоказ такой нелепый бред, такое беспардонное тупоумие[4].

Руанский банкет, куда Флобер со своими друзьями Луи Буйе и Максимом Дюканом отправился из любопытства, этот банкет, который он осудил так строго, стал кульминацией кампании, начатой полугодом раньше борцами за избирательную и парламентскую реформу и против иммобилизма, отличавшего правительство Гизо. В это время почти никто не мог вообразить, что режим падет через два месяца и что погубят его уличные демонстрации, вызванные запрещением реформистского банкета в двенадцатом округе. «Мы не постигали, — писал Максим Дюкан четверть века спустя, — что правительство может быть встревожено этим замысловатым красноречием, и были убеждены, что люди, изъясняющиеся языком столь претенциозным, столь убогим, столь бедным, обречены сделаться посмешищем в глазах людей здравомыслящих. Мы рассуждали как дети; ведь именно это грубое сладкое вино пьянит слабые умы, иначе говоря, большинство населения»[5]. Объяснение, конечно, чересчур простое. А проблема остается: нам еще и сегодня трудно понять, каким образом эта кампания банкетов, осмеянная отнюдь не только Флобером и Максимом Дюканом[6], могла послужить причиной такого большого политического потрясения и в конце концов революционным путем привести к введению всеобщего голосования (правда, только для мужской части населения) — этой основы демократического устройства современной Франции.

Между тем события, происшедшие за те два месяца, которые отделяют руанский банкет от провозглашения Республики в Париже 24 февраля 1848 года, хорошо известны, и уже давно. Незадолго до Первой мировой войны историк Альбер Кремьё на основании источников, доступных в то время (впрочем, с тех пор их число существенно не увеличилось), восстановил эту цепь событий. Сначала — королевская речь на открытии парламентской сессии, бессмысленно провокационная, поскольку в ней реформистская активность названа разгулом «страстей враждебных или слепых». Затем дебаты в палате депутатов о том, как ответить на эту речь, и яркое выступление Токвиля[7], который проницательно указывает на грозящие Франции опасности, однако никто к нему не прислушивается. Между тем в Париже в это время ведутся по инициативе национальных гвардейцев двенадцатого округа приготовления к последнему большому реформистскому банкету; власти твердо решают его запретить, а депутаты оппозиции, напротив, намереваются принять в нем участие; в последнюю минуту власти идут на попятную, но это происходит слишком поздно и не может помешать народу выйти на улицу, а национальная гвардия не спешит разгонять манифестантов; король, видя, как его предают те, кого он считал самыми верными слугами режима, в панике отправляет в отставку Гизо; на бульварах толпа выражает бурную радость; перед Министерством иностранных дел, на бульваре Капуцинок, происходит перестрелка, ночью по улицам возят трупы, а на следующий день дело кончается падением режима. Все это широко известно, многократно описано, и сейчас споры ведутся лишь о том, что послужило причиной того первого выстрела, после которого началась стрельба и произошел раскол между правящим режимом и парижской улицей, — случайность (что вполне вероятно) или провокация? По правде говоря, для нас это не имеет большого значения, поскольку мы, в отличие от современников тогдашних событий, стремимся понять, что произошло, а не отыскать ответственных за то, что консерваторы уже через два года именовали «февральской катастрофой».

Большинство историков пользовались для описания этой череды событий знаменитой формулой Эрнеста Лабрусса: «Революции происходит помимо воли революционеров. Событие свершается, но правительства в него не верят. А „средний революционер“ его не желает»[8]. Революция 1848 года произошла внезапно, и утверждать, что ее спровоцировали революционеры, было бы сильным преувеличением[9]. Поскольку падение Луи-Филиппа не было ни первой, ни единственной революцией, свершившейся в течение этой «весны народов», следует предположить, что здесь действовали иные, более глобальные причины. Этими причинами историки сочли исключительно глубокий экономический кризис, который поразил Западную Европу после неурожаев 1845 и 1846 годов; особенно страшен был голод в Ирландии, унесший миллион жизней. Французские историки, в особенности те, которые, следом за Эрнестом Лабруссом, черпали вдохновение в марксизме, в течение двух-трех десятков лет, последовавших за столетием революции 1848 года, старательно изучали экономические и социальные аспекты кризиса середины века то на общенациональном, то на региональном или локальном уровне — в департаментах Эр или Луар и Шер (Жан Видаленк, Жорж Дюпё), в Бургундии (Пьер Левек), в альпийском регионе (Филипп Вижье), в Провансе (Морис Агюлон) и в Лимузене (Ален Корбен). Список этот не исчерпывающий, а поле для разысканий по-прежнему очень богатое, о чем свидетельствует, например, недавняя работа Никола Бургинá о хлебных бунтах. Как бы там ни было, благодаря всем этим работам мы знаем французское общество этого периода XIX века несравненно лучше, чем общество любой другой эпохи (напомню, например, о таких важных периодах, как конец Империи и начало эпохи Реставрации или конец Второй империи), — в особенности потому, что мы можем оценить остроту социальной напряженности как в перенаселенных деревнях, так и в городах, плохо подготовленных к наплыву мигрантов, и получить представление о чрезвычайном региональном разнообразии тогдашней Франции. Мы понимаем, какой глубины кризис разразился после Революции, тем более что нам хорошо известно и состояние правящих слоев, нотаблей, ставших героями монументальной диссертации Андре-Жана Тюдеска, опубликованной четыре десятка лет назад[10]. Но хотя Пьер Розанваллон восстановил политическую философию Гизо во всем ее богатстве и всей ее сложности, нам не удается осмыслить собственно политический характер кризиса: каким образом понять переход от социального кризиса к кризису политическому, если исходить только из скандалов, о которых писали оппозиционные газеты летом 1847 года, или из рассуждений о шовинизме мелких буржуа, раздраженных англофильской политикой Гизо? Пресса сама по себе революций не совершает, а международная политика правительства может вызывать несогласие, но не может разжечь восстание: иначе говоря, никто до сих пор не объяснил, отчего буржуазия перешла в открытую оппозицию к режиму, не испугавшись даже возможных беспорядков и начала революции. Значит, нужно вернуться к политическим факторам или, вернее сказать, к взаимодействию факторов социальных и политических, а конкретнее — к многократно осмеянной кампании банкетов.

Выборы в палату депутатов в августе 1846 года принесли правительству несомненную победу. Хотя предвыборная кампания проходила очень бурно и при активном участии французов, оппозиция потеряла немало мест в палате; Гизо отныне мог рассчитывать на поддержку консервативного большинства, более многочисленного и более сплоченного, чем когда бы то ни было: 291 депутат из 459 был готов покорно голосовать за правительство, ведь префекты ради их избрания не скупились на обещания и не чуждались прямого давления на избирателей. Среди избранных депутатов было немало чиновников, в частности тех должностных лиц, чья карьера напрямую зависела от властей: от них трудно было ожидать несогласия с правительственной линией. Понятно, что в этих условиях правительство не желало слушать никаких предложений о расширении корпуса избирателей и отвергло все соображения династической оппозиции относительно необходимости оздоровить нравственный климат в парламенте, то есть объявить некоторые чиновничьи посты несовместимыми с мандатом депутата. Министр внутренних дел Дюшатель провозгласил, что выборы доказали: страна не желает избирательной реформы, а Гизо напомнил, что в любом случае всеобщее избирательное право (которого, впрочем, династическая оппозиция и не требовала) введено не будет. Отказавшись признать, что результаты выборов нельзя полностью принимать на веру, поскольку на некоторых депутатов оказывали давление, а другим сулили доходные места, Гизо отверг возможность какой бы то ни было парламентской реформы, хотя самые молодые и проницательные представители большинства, поддерживающего правительство, такие как Морни, проявляли к ней интерес.

Но несмотря на экономические трудности, положение Гизо было бы вполне прочным, если бы целая череда финансовых и прочих скандалов не вынудила его расстаться с некоторыми из министров. Тем самым он дал новые поводы для нападок оппозиционной прессе, которая еще безжалостнее атаковала правительство с тех пор, как ряды оппозиционных газет, и без того уже существенно превосходивших правительственные по тиражам, пополнила «Пресса» Эмиля де Жирардена, занимавшая третье место по числу подписчиков среди парижских ежедневных газет. Поэтому не подлежит сомнению, что депутаты оппозиции, выступавшие за реформу, будь то радикалы или политики династической ориентации, были уверены, что, невзирая на результаты последних выборов, именно они выражают реальное мнение страны. А поскольку парламентское большинство оставалось глухо и непреклонно, после окончания сессии у этих депутатов не было иного выхода, кроме как «заговорить с балкона», обратиться напрямую к нации в целом. Отчего обращение к стране приняло форму кампании банкетов? Вопрос этот редко ставится отчетливо, настолько очевидным подобное положение дел представляется для нас — историков, занимающихся первой половиной XIX века. Объяснение же, которое приходится давать на невысказанные вопросы читателей или на высказанные вслух вопросы студентов, всегда примерно одно и то же: в ту эпоху было невозможно собирать митинги (отметим распространенность английского термина, чаще всего предпочитаемого французскому «публичному собранию») для мобилизации общественного мнения, поскольку правительство этого бы не разрешило. В самом деле, при конституционной монархии свобода собраний не была узаконена, тем более что тогдашние юристы, насколько можно судить, не видели большого различия между ней и свободой ассоциаций, а эта последняя, как хорошо известно, была ограничена очень жесткими рамками, особенно после 1834 года: ассоциации свыше двадцати человек и их периодические собрания нуждались в предварительном разрешении правительства, а деятельность их проходила под неусыпным надзором властей[11]. Таким образом, банкеты оставались единственным способом — безобидным, но юридически безупречным — обойти закон. Что плохого в том, что друзья или просто знакомые после совместного обеда произнесут один или несколько тостов за приглашенную выдающуюся особу или за осуществление заветных желаний всех собравшихся? Как помешать гостю ответить на лестные речи, восхвалявшие его в течение нескольких минут или даже нескольких десятков минут? Как помешать людям, произносящим тосты, сделать их более или менее развернутыми? Итак, банкет был поводом, и единственное, что представляет интерес для политической истории, это содержание тостов (а следовательно, требований, выраженных ораторами) и речей: если вернуться к руанскому банкету 1847 года, очевидно, что сварливая реакция Флобера не может удовлетворить историка-позитивиста, изучающего кампанию банкетов, но о гораздо более подробном рассказе Максима Дюкана мы этого сказать не можем. Спустя двадцать пять лет он дополняет собственные воспоминания сведениями, почерпнутыми из брошюры, опубликованной сразу после банкета, приводит имена ораторов, как тех, кто уже пользовался известностью (Одилон Барро, Дювержье де Оран, Кремьё, Друэн де Люис, Гюстав де Бомон), так и тех, кто прославился несколькими месяцами позже (генеральный прокурор Сенар, вскоре ставший министром внутренних дел в правительстве генерала Кавеньяка, а впоследствии защищавший Флобера на процессе «Госпожи Бовари»[12]), и даже тех, кто не прославился вовсе. Мы узнаем от него, что среди ораторов был некто Жюстен, советник Королевского суда, который произнес тост: «За бедные и трудолюбивые классы!», меж тем как другие превозносили «избирательную и парламентскую реформу», «финансовую реформу, экономию и разумное расходование общественных средств», «союз народов», а также независимую прессу и депутатов, выступающих за реформу. Что же касается информации о том, был или не был прежде всех прочих речей поднят тост за короля или за июльские установления (удобный способ отличить обыкновенные реформистские банкеты от других, открыто радикальных), ее историки считают простой данью исторической экзотике.

Итак, с современной точки зрения организация банкета была не более чем уловкой, которую люди 1847 года использовали в отсутствие закона, гарантировавшего им право публичных собраний. Эта свобода собраний была провозглашена в 1848 году, отменена после переворота 2 декабря и лишь частично возвращена в самом конце Второй империи — законом от 6 июня 1868 года. В конце концов Республика торжественно признала ее, приняв великий закон от 30 июня 1881 года: с этого времени все публичные собрания, даже проводимые на открытом воздухе, на ничем не ограниченной территории, признавались законными при условии, что о них будет предварительно объявлено и что они не будут проходить на проезжей части. Таким образом, в конце Второй империи, а затем при Третьей республике постоянным фоном для свободных парламентских дебатов служили общественные собрания, позволявшие простым гражданам время от времени брать слово, а чаще — выслушивать политических или профсоюзных деятелей, кандидатов в депутаты, народных избранников, а порой даже министров или главу правительства. С нашей точки зрения, в этом нет ничего особенного, хотя, к сожалению, французские историки, даже те, кто стремится обновить методы исследования политической истории, чаще всего не обращают внимания на эту живучую и основополагающую форму демократической политической жизни.

Итак, лишь только была провозглашена и гарантирована свобода собраний, свободу эту сочли чем-то само собой разумеющимся, и потому мало кто заметил, что политические банкеты не только продолжали существовать, но, более того, определенное число великих речей, чрезвычайно важных для политической жизни страны после 1870 года, было произнесено именно в ходе этих банкетов. Вспомним, например, речь Леона Гамбетты 26 сентября 1872 года в Гренобле, в которой он предсказывал приход в политику нового поколения и новых республиканских элит; вспомним речь генерала Буланже в Туре 17 мая 1889 года, которая стала плодом невероятного союза между его сторонником Альфредом Наке и монсеньором Фреппелем и, обнажив тайную сделку между «ревизионистами» и «клерикалами», привела к политическому краху буланжизма и бегству оратора в Бельгию несколькими днями позже[13]; вспомним, наконец, программную речь Аристида Бриана в Перигё 10 октября 1909 года, в которой после десятилетней беспощадной борьбы он выступил сторонником политики примирения. Банкетам, которые вольнодумцы-«колбасники» устраивали в «так называемую Страстную пятницу», или банкетам радикалов в самые первые годы Третьей республики посвящено в разных исследованиях от силы несколько строк или несколько страниц, иронических и насмешливых[14]. Только знаменитые банкеты для мэров, на которых дважды, под эгидой президентов Республики Сади Карно и Эмиля Лубе, собирались около двадцати тысяч муниципальных руководителей, были описаны и исследованы с должной подробностью. Жослина Жорж показала значение и влияние этих гигантских, поистине пантагрюэлических демонстраций верности Республике со стороны республиканских нотаблей; поводом для этих банкетов служили Всемирные выставки 1889 и 1900 годов, причина же оба раза коренилась в сложных политических обстоятельствах: в первом случае это был выход из буланжистского кризиса, а во втором — дело Дрейфуса[15]. Впрочем, эти собрания, носившие в большой степени гастрономический характер, трудно воспринимать совершенно серьезно, тем более что уже современники высказывались о них весьма критически: язвительные комментарии раздавались как из буланжистского и националистического лагеря, так и со стороны крайне левых рабочих.

Подведем итоги. Не подлежит сомнению, что, если нужно было бы выбрать из форм политической активности, доступных простым гражданам Третьей республики, ту, которая навлекла на себя больше всего насмешек, добродушных или злобных, банкет легко опередил бы шествия, демонстрации, общественные собрания, митинги, местные выборы, они же местные дрязги, а также приезды министров или главы государства. Поэтому нам трудно взглянуть на кампанию банкетов 1847 года иначе, чем смотрели на нее Флобер и Максим Дюкан. Между тем мне представляется, что такой взгляд ошибочен и существенно искажает историческую перспективу, причем дело здесь не только в недостаточном внимании и даже снисходительном пренебрежении, с которым специалисты по политической истории Франции после 1789 года обычно смотрят на этнографический аспект политической жизни. Я убежден, что во Франции при конституционной монархии политические банкеты не были малозначащими эпизодами, простыми уловками и предлогами для красноречивых и напыщенных излияний. Во-первых, банкет, даже политический, существенно отличается от общественного собрания или митинга; во-вторых, у этой исчезнувшей формы политической жизни имеется собственная история, без знания которой, по всей вероятности, невозможно понять кризис, приведший к падению Июльской монархии, о чем Рене Ремон предупреждал еще четыре десятка лет назад[16]. Я надеюсь показать в своей книге, что банкет сыграл в культуре и политической истории первой половины XIX века важнейшую роль. Но для доказательства первого из этих положений я считаю полезным в самом начале сослаться на некоторые работы по истории и антропологии, а затем привести для затравки один малоизвестный эпизод, происшедший во время последней парламентской сессии царствования Луи-Филиппа.

С точки зрения специалистов по истории Франции после 1789 года, границы политической сферы очерчены достаточно ясно, и мало у кого возникает потребность уточнить их или задуматься о том, где именно они проходят. Для более древних эпох или для обществ, считаемых экзотическими, критерии не так отчетливы. Между тем совершенно очевидно, что в обществах, которые по-прежнему живут под страхом голода, войн и эпидемий, роль политической власти — и организация ее институтов — не сводятся ни к военной сфере, ни к распоряжению денежными средствами, ни к управлению людьми в ходе вооруженных столкновений с другими группами или обществами, ни к поддержанию добрых отношений с духовными лицами. Устройство всего человеческого сообщества было связано с производством и потреблением еды и напитков: достаточно напомнить опубликованные уже довольно давно работы британского антрополога Джека Гуди, посвященные африканским обществам доколониальной эпохи[17]. Историк Тамара Кондратьева, специалист по Советской России, со своей стороны показала основополагающую роль, которую играло в Московской Руси распределение (или, точнее, перераспределение) царем пищи и напитков[18]; придворные пиры давали государю возможность не только поражать подданных и иностранных гостей великолепием своего стола, как это происходило в Версале и при других европейских дворах той же эпохи, но и — в первую очередь — распределять между сотрапезниками еду и питье в строгом соответствии со званием одаряемого. Если какой-нибудь из родовитых подданных царя не мог присутствовать на пиру, длинная процессия придворных служителей отправлялась к нему по улицам Москвы с причитающимися ему блюдами. Царь был прежде всего кормильцем; это проявлялось, в частности, в том, что до царствования Петра Великого и переноса столицы в Санкт-Петербург государственным служащим платили жалованье едой и питьем, если же в виде исключения оно выплачивалось звонкой монетой, выплаченные суммы назывались «денежным кормом». Однако Тамара Кондратьева показала также, что, переведя правительство в Москву вскоре после Октябрьского переворота, большевики восстановили эту традицию и что советское правительство тоже пожелало сделаться властью кормящей, распределяющей еду и напитки в строгом соответствии с местом того или иного чиновника в иерархии. Доступ в кремлевскую столовую (Кремлевку) означал, что допущенный достиг высших степеней в иерархии советской номенклатуры, что он никогда не будет испытывать недостатка ни в чем и что на его столе всегда будут деликатесы, о которых безуспешно мечтают десятки миллионов обычных советских граждан. Напротив, внезапное лишение всех этих благ было дурным знаком: оно сулило немилость, а в сталинскую эпоху и нечто куда более страшное.

Мне могут возразить, что сравнение не работает, поскольку эти политические традиции очень далеки от наших; что священная власть монарха для нас — очень далекое воспоминание; что наши западные общества не поддались влиянию советского коммунизма. Наши традиции совсем иные — рациональные, либеральные, демократические; они опираются на наследие Древней Греции и эпохи Просвещения. Надо ли, однако, напоминать, вслед за Полиной Шмитт-Пантель, что пир (банкет) граждан был в течение всей Античности и во всем греческом мире, начиная с самых архаических времен и вплоть до эпохи эллинизма и римского владычества, на Крите, в Спарте, в Афинах, в любом безвестном городе Пелопоннеса и Малой Азии основополагающим элементом жизни полиса, политической жизни? В противоположность тому, что можно вынести из беглого прочтения одноименного диалога Платона, греческий пир был ценен не только произносимыми там речами о любви или о каких-либо иных материях. Пожалуй, ничто так четко не обозначало политический статус индивидов, их включение в полис или исключение из него, как допущение или недопущение на публичные пиры, в ходе которых поедали среди прочего части жертвенных животных[19]. Надо ли, наконец, напоминать о других грандиозных пиршествах граждан, точно засвидетельствованных и гораздо более близких к нашему времени, — тех, какие устраивались во время Французской революции и в особенности летом 1794 года? Они до сегодняшнего дня довольно плохо известны, потому что очень мало изучены, но их символическая и даже политическая важность не подлежит сомнению. Во всяком случае, следует заметить, что ни Мишле, заканчивавший при Второй империи работу над своей «Историей Французской революции», ни Пьер Ларусс, сочинявший несколькими годами позже соответствующий том своего «Большого универсального словаря XIX века», о них не забыли: они, возможно, не обладали подходящими концептуальными инструментами для всесторонней оценки этого явления, но очевидно, что для них оно не сводилось к анекдотам[20]. С современной точки зрения, не стану спорить, банкет представляет собой довольно странную форму политической деятельности; но когда речь идет о Франции начала XIX века, не избавившейся, как я уже сказал, от опасности неурожая и голода, у нас нет никаких оснований утверждать априори, что он был совершенно чужд политике.

Он был ей тем менее чужд, что у него имелась собственная история. Из последних парламентских дебатов Июльской монархии все обычно помнят только высокомерие Гизо, его решимость не делать никаких уступок находившейся в меньшинстве парламентской оппозиции, его уверенность в собственной правоте и в поддержке стареющего монарха. Помнят также великолепную предостерегающую речь Алексиса де Токвиля[21], которую автор «Демократии в Америке» произнес 29 января 1848 года и в которой он, с большой проницательностью указав на тревожное состояние общества, повторил знаменитую реплику Сальванди, брошенную в мае 1830 года: «Я полагаю, что мы нынче засыпаем на вулкане; я в этом глубоко убежден»[22]. Напротив, дебаты 8 и 9 февраля, посвященные решению правительства запретить банкеты, в особенности банкет в двенадцатом округе, почти полностью забыты. Конечно, их основные участники не могли сравняться в интеллектуальной мощи с Гизо и Токвилем. В ответ на яростные нападки Дювержье де Орана, одного из вождей реформистской оппозиции, граф Дюшатель, министр внутренних дел, отвечал, что правительство «исполнит свой долг» и не пойдет на поводу «у каких бы то ни было манифестантов». А министр юстиции Эбер поспешил прибавить, что правительство имеет полное право запретить банкет оппозиции; из его речи следовало, что у общества есть только те свободы, которые прописаны в Хартии, меж тем свобода собраний там не упомянута. Это заявление было встречено ропотом депутатов, а Одилон Барро выкрикнул со своего места: «Такого не говорили даже господа де Полиньяк и де Перонне!» Когда же выведенный из себя Эбер, к великому негодованию легитимистов, потребовал от Барро извинения за этот выкрик, который он счел оскорбительным, тот развил свою мысль:

Да! Вы, министры правительства, приведенного к власти вследствие народной июльской революции, вы, чья власть оплачена кровью мучеников, отдавших свою жизнь за свободу, вы оспариваете у народа то право, которое признавали и уважали министры эпохи Реставрации накануне своего падения! Вот о чем я говорю, и это факт, факт неопровержимый. Вы покусились на то, что уважал господин де Полиньяк![23]

Не стоит видеть во всем этом проходной эпизод парламентской сессии, хотя такой вывод и напрашивается, если судить по последующим покаянным речам депутатов-реформистов и самого Барро, который накануне банкета в двенадцатом округе повел себя не очень красиво и пошел на сделку с властями. Все присутствовавшие на заседании палаты прекрасно знали, кто подал эту реплику и на что в точности он намекал. Одилон Барро, политик чуть моложе Гизо, был одним из самых активных и решительных противников режима Реставрации, во всяком случае гораздо более активным, чем Дюшатель, не говоря уже об Эбере. Но он никогда не принадлежал к числу республиканцев. Напротив, он был одним из тех, кто в июле 1830 года употребил все свое влияние на Лафайета и уговорил его появиться рядом с Луи-Филиппом на балконе парижской Ратуши перед толпой и представить нового короля как воплощение наилучшей из Республик. До начала 1848 года Барро ни разу не пожалел об этом, хотя меньше чем через год после Июльской революции был, как и другие сторонники партии «движения», отстранен от участия в деятельности правительства. В палате депутатов он в течение семнадцати лет был величайшим оратором и вождем левого крыла династической партии, а во время кампании банкетов никогда не обходился, вопреки желаниям своих союзников-республиканцев, без традиционного тоста за правящего государя. Таким образом, никто не мог усомниться в его верности Орлеанской династии и июльским установлениям, хотя он и желал, чтобы они медленно эволюционировали в сторону большего демократизма. Если он сравнил кабинет Гизо с последним министерством эпохи Реставрации, причем не в пользу первого, это позволяет судить о глубине кризиса, вызванного запрещением банкета в двенадцатом округе: ведь князь де Полиньяк был символом аристократа-реакционера, узколобого и ограниченного, мечтающего о возрождении Старого порядка. Имя графа де Перонне вызывало еще более мрачные ассоциации: последний министр внутренних дел Карла Х, составитель четырех ордонансов в июле 1830 года, он еще задолго до этого, занимая пост министра юстиции в правительстве Виллеля, сначала ввел в юриспруденцию печально знаменитое «преступное направление умов», призванное заставить замолчать оппозиционную прессу (1822), а затем стал инициатором двух самых скандальных законов эпохи Реставрации. Закон о святотатстве грозил смертной казнью осквернителям дарохранительниц, второй же закон, который был призван полностью заткнуть рот прессе и которому Перонне дал совершенно нелепое название «закон справедливости и любви», не был принят весной 1827 года только благодаря сопротивлению палаты пэров, которую единодушно поддерживало общественное мнение. Понятно, почему Эбер счел слова Барро личным оскорблением. Ведь все присутствующие депутаты знали совершенно точно, на что именно намекнул оратор, из сопоставления с каким конкретным эпизодом выводит он столь серьезные обвинения, ибо все присутствующие помнили о событии весны 1830 года, в котором многие из них приняли участие, а то и были его организаторами. Все они помнили, что после голосования за адрес двухсот двадцати одного[24] ни Полиньяк, ни его министр внутренних дел[25] не сочли ни желательным, ни возможным запретить «знаменитый банкет в „Бургундском винограднике“». А вот мы об этом банкете забыли.

Банкет государя (1818–1831)

Среди нас так же не было председателя, как не бывает законного короля на банкетах (пиршествах), которые устраивают в день Богоявления.

Каде де Гассикур. Процесс Общества так называемых Друзей свободы печати (1819)[26]

Глава 1. ЗНАМЕНИТЫЙ БАНКЕТ В «БУРГУНДСКОМ ВИНОГРАДНИКЕ»

Порядок не был нарушен на проезжей части в окрестностях ресторана «Бургундский виноградник», где вчера вечером состоялся объявленный в газетах большой банкет. Многочисленные патрули, отправленные в этот квартал, не заметили скопления народа вокруг дома. Из рапортов следует, что число любопытствующих, наблюдавших за происходящим снаружи, ни разу не превысило восьми десятков. Трапеза, судя по всему, закончилась в половине девятого вечера, а в десять ресторан уже опустел. Из заведения доносились звуки рукоплесканий, одобряющих то ли тосты, то ли куплеты, но разобрать слова было невозможно. Любопытствующие, кажется, остались равнодушны к цели этого собрания. Правда, при прибытии первых экипажей кое-кто закричал: «Да здравствуют депутаты, да здравствует Хартия!», но большинство любопытствующих хранили молчание. Сколько можно судить, они не были осведомлены о причине этого собрания; одни говорили, что сюда приехали депутаты, чтобы посовещаться, другие — что здесь собрались на обед 200 депутатов и 500 избирателей. Можно предположить, что любопытствующих было немного из‐за плохой погоды.

Одним словом, с точки зрения полицейского комиссара, в четверг 1 апреля 1830 года в ресторане «Бургундский виноградник» не произошло ничего исключительного и ничего тревожного: ни мятежных возгласов, ни нарушения порядка в публичном пространстве[27]. Чтобы узнать больше, нам следует проникнуть внутрь, а для этого обратиться к описаниям банкета, которые в ближайшие дни напечатали на своих страницах либеральные газеты: «Конституционная», «Национальная», «Земной шар», «Французский курьер», «Парижская газета», «Время» — органы печати, представители которых, по всей вероятности, входили в число участников банкета. К счастью, их оказалось довольно много и описания их хотя и не противоречат одно другому, но и не во всем совпадают: итак, можно с довольно большой точностью восстановить, как проходил этот патриотический праздник, призванный, по словам либералов, «запомниться надолго». Следует познакомиться также с недоброжелательным отзывом, опубликованным ультрароялистской еженедневной газетой «Белое знамя», сотрудники которой, насколько можно судить, были очень хорошо информированы: ибо, если два крупнейших органа правых монархистов, «Ежедневная», считавшаяся очень близкой к правительству князя де Полиньяка, и «Французская газета», не скрывавшая симпатий к его предшественнику Виллелю, ограничились комментарием к отчетам, опубликованным в либеральных газетах, «Белое знамя» наверняка пользовалось сведениями от очевидца, возможно, полицейского агента.

Ресторан «Бургундский виноградник», расположенный на улице Предместья Тампля, был выбран организаторами собрания потому, что ресторатор Шарлье, по-видимому, сочувствовал их идеям, а главное, потому, что на тот момент это было самое просторное из парижских заведений такого рода: натянув тент над соседним садом, чтобы уберечь гостей от солнечного зноя или, напротив, от дождя, вполне вероятного в это время года, можно было поместить на свежем воздухе столько же человек, сколько в главной зале, или, как тогда говорили, салоне, и принять одновременно семь сотен гостей: депутатов, избирателей, а быть может, и будущих избирателей. В противоположность тому, что утверждала в последующие дни роялистская пресса, «Бургундский виноградник» вовсе не принадлежал к числу «кабаков за заставой»[28]: никто бы не решился пригласить представителей парижской политической элиты в заведение, посещаемое чернью. Впрочем, «Бургундский виноградник» в самом деле не славился отменной кухней, а цены здесь были очень умеренными (не то что в «Трех провансальских братьях», у Вери и у Вефура — этой гастрономической троице Пале-Руаяля) — иначе и не могло быть в заведении, располагавшемся в двух шагах от «бульвара преступлений», где действовало большинство столичных театров, рассчитанных на простолюдинов и мелких буржуа[29]. Иными словами, в этом ресторане редко бывали представители высшего общества, привыкшие посещать большие кафе на самом модном, Гентском бульваре, зато почтенные буржуа охотно устраивали здесь свадебные или, как тогда говорили, «корпоративные» обеды[30]. Например, несколькими неделями раньше здесь состоялся ежегодный банкет выпускников Политехнической школы.

Первые гости прибыли к пяти часам, многие, должно быть, в омнибусе, кое-кто в экипажах, как и депутаты немного позже. Кто были эти гости? Если верить либеральным журналистам, «лучшие представители парижского населения»; если же верить газетам, верным правительству, «лучшие представители» в это время собрались во Французском институте, на другом конце Парижа, чтобы послушать господ Кювье и Ламартина… так что из тех семи сотен, которые явились на этот «либеральный пикник», от силы сотня значилась в списках избирателей, «остальную же массу составляли приказчики, подмастерья и несколько политических писак». В данный момент мы не будем анализировать состав собравшихся, но уже сейчас заметим, что на банкет в «Бургундском винограднике» получили доступ лишь те граждане, которые предварительно внесли по подписке огромную сумму в 20 франков: между тем большая часть парижан не зарабатывала столько и за неделю, а на обед тратила меньше 1 франка в день; иными словами, так называемым «лавочникам», как справедливо говорилось в другой ультрароялистской газете, пришлось бы пойти ради этого банкета на серьезные жертвы. Все сказанное позволяет предположить, что подписчики были люди зажиточные, принадлежавшие к состоятельной парижской буржуазии, пусть даже некоторые из них еще не достигли тридцатилетнего возраста и потому, согласно тогдашнему законодательству, не имели права голосовать. «Гости могли дождаться начала трапезы в нарочно для того приготовленных залах, но большинство из них предпочли выстроиться по бокам широкой лестницы и в вестибюле, чтобы приветствовать господ депутатов. О прибытии каждого из них возвещали во весь голос, а его проход сопровождался криками „виват!“»[31].

За стол уселись около шести вечера, как было принято в Париже в то время; шестьдесят комиссаров банкета, с синей ленточкой в петлице, проводили каждого гостя к его месту, где его ждала брошюра с регламентом. Деревья в саду, украшенные цветами и зеленью, исполняли роль колонн, а зала была тщательно декорирована гирляндами и гражданскими коронами числом двести двадцать одна. «Над креслом председателя помещался девиз „Слава нашим депутатам“; под девизом располагался текст Хартии. Большой оркестр приветствовал появление каждого депутата фанфарой». За десертом председатель, г-н Руссо, бывший мэр третьего округа столицы, произнес единственный тост: «За единение трех властей: конституционного короля, палаты пэров и палаты депутатов!» Зал отвечал рукоплесканиями и возгласом: «Да здравствует Хартия! Да здравствует конституционный король!» Затем молодой либеральный адвокат Одилон Барро поднялся и обратился к депутатам департамента Сена, а равно и к их собратьям, присутствующим в зале, от имени парижских избирателей и всего населения Парижа. Перечислив все завоевания либерального большинства после победы на выборах осенью 1827 года, он поблагодарил депутатов за твердость, проявленную ими во время кризиса, начавшегося летом 1829 года, когда Карл Х сразу после окончания парламентской сессии уволил председателя правительства Мартиньяка и назначил на его место своего друга князя Жюля де Полиньяка, а тот возглавил новое «плачевное министерство», куда включил ультрароялиста Лабурдонне, в 1815 году в «бесподобной палате» ратовавшего за «кандалы, палачей, казни»[32], и бывшего шуана Бурмона, изменившего Наполеону накануне Ватерлоо. Кризис этот перешел в острую фазу в ходе голосования за адрес королю: в ответ на тронную речь, традиционно открывавшую парламентскую сессию, группа депутатов в составе двухсот двадцати одного человека (все они присутствовали в «Бургундском винограднике») со всем почтением известила государя, что они не могут сотрудничать с таким министерством, политическая религия которого, сказал Одилон Барро, «заключается в том, что мы живем, дышим, обладаем человеческим достоинством только потому, что нам сделали уступку, и которое прежде всего заявило: никаких уступок!» Барро также похвалил за мужество независимую прессу, а затем заверил депутатов в том, что в случае, если палата будет распущена и король назначит новые выборы, поддержка избирателей им обеспечена. Оратора несколько раз прерывали одобрительные крики, но настоящий гром аплодисментов последовал за его финальным восклицанием: «Слава избирателям, слава мужеству граждан, слава законным ассоциациям!», а его самую последнюю фразу: «Да хранит Господь Францию!» — хором повторила вся зала.

После этого от имени своих собратьев из департамента Сена генерал Матье Дюма поблагодарил собравшихся и оратора и призвал их, ни в коем случае не выходя за рамки законного порядка, означенного в Хартии, сохранять верность своим убеждениям и сознавать, насколько важна преследуемая ими цель для Франции и всей Европы. Его тоже наградили бурными рукоплесканиями, а затем ему, так же как и Одилону Барро, пришлось выйти в сад и там повторить свою речь, которую часть собравшихся расслышала плохо. Наконец, «вскоре после восьми г-н председатель объявил банкет оконченным, и гости разошлись, почтительно давая дорогу уходящим депутатам и провожая их приветственными возгласами. Господам Лафайету, Дюпону из Эра, Казимиру Перье, Жаку Лаффиту, де Шонену, Сальверту, генералу Ламарку и проч., и проч. избиратели и граждане засвидетельствовали живейшее сочувствие…»[33]. Одним словом, этот «истинно патриотический праздник», несмотря на дождь, который не пощадил гостей, находившихся в саду («Белое знамя» утверждает даже, что «гости, спасаясь от дождя, прикрывали головы салфетками и тем придавали себе вид весьма комичный»), прошел совершенно гладко, и либеральные газеты даже хвалили полицию и жандармерию за негласную поддержку.

Как же следует в конечном счете относиться к этому недолгому — длившемуся меньше трех часов — собранию нотаблей, которое протекало так мирно и во время которого не было произнесено никаких подстрекательских речей? Можно ли не разделить оценку писателя Жана-Луи Бори, высказавшегося об этом эпизоде три десятка лет назад? Бори, писавший свою книгу вскоре после мая 1968 года, счел, что Одилон Барро «упивался морализаторской риторикой» и что во всем мероприятии «не было ничего угрожающего. Эпитет законный повторялся слишком часто, чтобы власти могли испугаться всерьез»[34]. Хотя мы и знаем, что кризис, начавшийся с адреса двухсот двадцати одного депутата, привел четыре месяца спустя к неуклюжей попытке государственного переворота, а затем к восстанию парижского населения, баррикадной борьбе и установлению нового режима — Июльской монархии, при первом чтении нам трудно объяснить, отчего этот банкет, осмеянный роялистскими газетами и кажущийся нам довольно безобидным, в течение всего XIX века упоминался исключительно с прибавлением эпитетов «знаменитый» или «прославленный». Зато мы прекрасно понимаем, отчего этот эпизод обойден молчанием во всех историях эпохи Реставрации и революции 1830 года, появившихся за последние полвека, за исключением двух коротких упоминаний[35]. О банкете в «Бургундском винограднике» не говорится ни слова в недавнем превосходном исследовании Эмманюэля де Варескьеля и Бенуа Ивера[36]; не упомянут он и в труде более старом, но до сих пор считающемся авторитетным, — «Реставрации» Гийома Бертье де Совиньи. То же самое относится и к тóму, который посвятил революции 1830 года американский историк Дэвид Пинкни…

Ничего удивительного во всем этом нет: прежде всего нужно напомнить, что политическая история того периода, который располагается между великой эпохой Революции и Империи и введением всеобщего избирательного права для мужчин после революции 1848 года, долгое время мало интересовала историков. События были давным-давно описаны, институции изучены, политика кабинетов и парламентская борьба исследованы, биографии главных действующих лиц опубликованы. Вдобавок, нужно сказать откровенно, консервативные цензовые режимы Франции не казались особенно увлекательными большинству историков, которые видели в них лишь интермедию — олигархическую, если говорить о правительстве, или архаическую, если говорить о народном протесте — между эпохами с гораздо бóльшим демократическим или революционным потенциалом. Если Июльский режим все-таки вызывал какой-то интерес, поскольку именно тогда начали возникать социальные проблемы, порожденные индустриальной революцией, и именно тогда родились первые социалистические доктрины (утопические, как их именовали снисходительно и свысока), то эпоха Реставрации не интересовала вообще никого. Что же касается Июльской революции, значение которой для многих французских историков сводилось к тому, что она «привела к власти крупную буржуазию», с ней связан любопытный историографический казус: это единственная революция во Франции XIX века, лучшие исследования которой все без исключения написаны по-английски…

Таким образом, редким французским историкам, занимавшимся этим периодом, приходилось с трудом отыскивать аргументы, оправдывающие их интерес к эпохе Реставрации — эпохе безнадежно устаревшей, плохо известной публике, за исключением нескольких обветшавших лубочных картинок патриотической и республиканской направленности: казнь маршала Нея и четырех сержантов из Ла-Рошели, исключение Манюэля из палаты депутатов, похороны генерала Фуа[37] и, выражаясь словами Беранже, «коронование Карла Простака»; наконец, июльские баррикады, положившие конец трухлявому режиму. Немногие исследователи эпохи Реставрации утверждали, вослед Гийому Бертье де Совиньи, что их цель — лучше изучить и лучше понять реставрированную монархию и напомнить, что в конечном счете после десятилетия имперского деспотизма она сыграла большую роль в обучении французов парламентаризму. От этого до перехода к апологии режима Реставрации оставался всего один шаг, и многие историки этот шаг делали; они стремились показать, что конфликт между законной монархией и новым обществом, порожденным революцией, не был неизбежен. Предположение вполне разумное, но исключающее интерес к противникам этого умеренно реакционного режима. Напомню, что единственный обобщающий труд, посвященный либеральной партии в эпоху Реставрации, — работа Поля Тюро-Данжена, выпущенная в 1876 году, а французский читатель, желающий составить четкое представление о карбонариях, до сих пор дожидается перевода книги Алана Шпитцера, вышедшей более тридцати лет назад[38]. Наконец, как бы снисходительно ни относились историки эпохи Реставрации к графу д’Артуа, ставшему королем Карлом Х, но и они, дойдя до лета 1829 года и назначения Полиньяка главой кабинета, опускают руки перед подобным политическим тупоумием, коротко упоминают об адресе двухсот двадцати одного депутата, объясняют его цель и cмысл, а затем забывают о внутренней политике и переходят к политике внешней, а именно приготовлениям к военной экспедиции в Алжир, успех которой (следует подчеркнуть, совершенно неожиданный) в конечном счете оказался наиболее значительным вкладом эпохи Реставрации в историю Франции. Законная монархия «покончила с собой» самостоятельно, без помощи своих политических противников. Ввиду всех этих обстоятельств неудивительно, что банкет в «Бургундском винограднике» оказался полностью забыт.

Между тем современники не считали этот эпизод незначительным; так думал не один Одилон Барро, который, если учесть сыгранную им роль, был лично заинтересован в том, чтобы о банкете помнили. Нужно подчеркнуть, что весной 1830 года о банкете писала вся пресса, причем не только парижская; между тем это совсем не разумелось само собой, поскольку тогдашние ежедневные газеты вовсе не гонялись, в отличие от нынешних, за самыми свежими новостями. В ту эпоху новости распространялись медленно; типографский набор, а во многих случаях и печать осуществлялись вручную и, следственно, тоже очень медленно, и потому газеты отводили свои полосы в основном доктринальным рассуждениям и политической полемике. Они сообщали о постановлениях министров и комментировали их; воспроизводили речи, произнесенные в обеих палатах, потому что этого требовали институциональные и культурные рамки политической жизни; однако подробным описанием событий, свершившихся вне этих рамок, таких как банкеты, журналисты занимались довольно редко и обычно ограничивались несколькими строками, самое большее — несколькими десятками строк. Впоследствии к ним не возвращались вовсе, разве что намекали на них в рассуждениях на более общие темы. С учетом всего этого не следует недооценивать то место, какое отвели банкету в «Бургундском винограднике» апрельские газеты 1830 года. «Конституционная», безусловно самая крупная французская газета того времени (более двадцати тысяч экземпляров ежедневно), первой рассказала о банкете в номере от 2 апреля 1830 года, причем отвела этому рассказу целую полосу, а затем коротко возвращалась к нему и в следующих номерах. Ее примеру последовали все другие столичные либеральные газеты, а равно и газеты провинциальные. Роялистские ежедневные газеты: «Белое знамя», «Французская газета» и «Ежедневная», — поначалу делавшие вид, что не принимают случившееся всерьез (подумать только! Банкет первого апреля, как смешно!), нехотя также заговорили о происшедшем. А «Консерватор Реставрации», менее известный ультрароялистский орган, который выходил с меньшей периодичностью и потому мог себе позволить сформулировать некоторые общие соображения, посвятил банкету довольно пространное рассуждение.

Можно, конечно, предположить, что современники проявили близорукость и раздули из мухи слона. В самом деле, среди событий весны 1830 года, о которых писали газеты и которые волновали тогдашнее общественное мнение, немало таких, которые нам представляются совершенно незначительными: например, два месяца спустя в Анжé префект вывел на улицу войска, чтобы воспрепятствовать подготовленной либералами торжественной встрече двух из двухсот двадцати одного депутата, и дело едва не окончилось кровавым бунтом. Но этот случай был немедленно забыт, и ныне о нем знают только историки города Анже. С банкетом в «Бургундском винограднике» все обстоит совсем иначе: насколько мне известно, он упомянут во всех историях эпохи Реставрации и Июльской монархии, опубликованных в XIX веке, когда бы они ни были написаны: по свежим следам или же через двадцать, тридцать, пятьдесят лет, и каковы бы ни были политические симпатии их авторов. Это тем более любопытно, что мемуары современников касаются рассматриваемого эпизода лишь вскользь: разумеется, сказанное не относится к Одилону Барро, который во всех красках расписывает свое участие в банкете, тем более что в тот день он произнес свою первую большую политическую речь. Но Гизо, например, об этом банкете вовсе не упоминает, Рамбюто тоже не говорит о нем ни слова, герцог де Брой ограничивается несколькими строками, Ремюза высказывается очень лаконично и уточняет, что с тех пор не принимал участия ни в одном политическом банкете, Дюпен-старший сообщает, что 1 апреля уже выехал из Парижа, а если бы не уехал, на банкет бы все равно ни за что не пошел[39].

Июльская революция 1830 года стала для всех ее участников и современников потрясением такой силы, что многие из них испытали потребность кто просто запечатлеть свое свидетельство, кто восстановить последовательность событий — славных или прискорбных, смотря с какой точки зрения на них смотреть — и их проанализировать. Лучшие из этих историй, написанных по свежим следам, — выпущенная в 1832 году «Хроника 1830 года» Луи Розе, который, судя по всему, вращался в либеральных кругах еще до Июльской революции, а в 1832 году продолжал сочувствовать партии «движения», и вышедшая в 1833 году «История Реставрации и причин, приведших к падению старшей ветви Бурбонов» Жана-Батиста Капефига, сочинение убежденного легитимиста, впрочем весьма сурово отзывающегося об упорстве Карла Х и слепоте Полиньяка. Так вот, несмотря на разницу в политических симпатиях, оба считают банкет в «Бургундском винограднике» существенным этапом мобилизации общественного мнения накануне избирательной кампании весной 1830 года. В банкете, так же как в состоявшемся чуть раньше, сразу после создания кабинета Полиньяка, триумфальном путешествии Лафайета в Овернь, Дофине и Лион, оба видят предзнаменование огромной важности — доказательство того факта, что политика короля не находила никакой поддержки в обществе, за какие бы доводы ни цеплялись члены кабинета, стремясь доказать обратное.

До выхода больших историй эпохи Реставрации было еще далеко. Только через полтора — три десятка лет вышли такие основополагающие труды, как «История двух Реставраций вплоть до воцарения Луи-Филиппа» Ашиля Тенайя де Волабеля, затем «История парламентского правления во Франции» Проспера Дювержье де Орана. Первый из них, родившийся в 1799 году, в 1830 году принадлежал к тем молодым прогрессивным либералам, которые входили в общество «Помоги себе сам, и Небеса тебе помогут», а затем сделались республиканцами. Он печатался в газете «Национальная», но, судя по всему, сторонился активной политической деятельности и посвятил все свои силы своему главному произведению — истории Реставрации, первый том которой появился в 1844 году, а последние — в конце Второй республики. В промежутке, осенью 1848 года, он в течение нескольких месяцев занимал пост министра народного просвещения в кабинете генерала Кавеньяка. Второй из этих историков, чье имя уже прозвучало в связи с руанским банкетом (он единственный заслужил снисхождение Максима Дюкана), родился в Руане в 1798 году; до июля 1830 года он печатался в газете «Земной шар» и опубликовал там целый ряд очень интересных статей о британской политической жизни. При Июльской монархии он стал депутатом и долгое время был ближе к Гизо, чем к Одилону Барро, возглавлявшему династическую оппозицию. Сделавшись затем сторонником избирательной и парламентской реформы, он не присоединился к республиканцам, но оставался убежденным, несгибаемым либералом. Его история Реставрации была написана и опубликована при Второй империи, после того как он поневоле прекратил всякую политическую деятельность; по названию его труда видно, что вначале он хотел довести свой рассказ до 1848 года и что, живя в государстве, которое так же мало уважало общественные свободы, как и прерогативы парламента, он с ностальгией вспоминал парламентское правление и дух июльских установлений. Оба умные, оба прекрасно информированные, Волабель и Дювержье де Оран имели возможность перечесть газеты и брошюры описываемой эпохи, собрать многочисленные свидетельства (тот и другой, разумеется, имели немало знакомых среди политиков и журналистов) и не только подробно рассказать о событиях своей юности, но и осмыслить их. В их трудах, которые легли в основу либеральной историографии эпохи Реставрации, несколько страниц посвящены банкету в «Бургундском винограднике»[40]. Но еще примечательнее вот что: истории легитимистской направленности, а именно «История Реставрации» Альфреда Неттмана, появившаяся при Второй империи, и монументальный труд Луи де Вьель-Кастеля, завершенный в самом начале Третьей республике, также не обходят молчанием этот банкет… Конечно, их описания достаточно стереотипны и чаще всего воспроизводят отчеты, опубликованные в газетах 1830 года; верно и другое: масштабы сочинения графа де Вьель-Кастеля (двадцать томов, более одиннадцати тысяч страниц…) позволяли ему вести подробный рассказ о событиях, ничего не опуская (он один не обошел своим вниманием даже то происшествие в Анже, о котором я упомянул чуть выше). Но для нас существенно то, что все эти авторы, принадлежавшие к одному и тому же поколению[41], были уверены: речь идет о событии по-настоящему важном, достойном чего-то большего, чем мимолетное упоминание.

Из всех современников не уделил достаточного внимания банкету в «Бургундском винограднике» только Луи Блан в своей «Истории десяти лет»[42], первое издание которой появилось в 1841 году. Но из этих историков он единственный обосновался в Париже и начал свое приобщение к политической деятельности уже после Июльской революции. Луи Блан родился в 1811 году в Мадриде; детство и юность его прошли в Родезе, в католической роялистской семье; среднее образование они с братом смогли получить только благодаря стипендии правительства. Итак, когда юноша прибыл в столицу, он не был не только республиканцем, но даже и либералом; он сделался таковым позже, после того как поступил воспитателем в семью аррасского промышленника и воочию увидел, в каких нищенских условиях живут рабочие, а также познакомился с республиканцем, сотрудником газеты «Пропагандист Па-де-Кале» Фредериком Дежоржем[43]. Поэтому он мог живо и достоверно рассказывать об эпохе, последовавшей за Июльской революцией, но был вовсе не готов понимать и оценивать по справедливости то, что произошло накануне этой революции. А его республиканские информаторы стремились прежде всего указать на трусость буржуа, которые, по их мнению, не осмелились даже открыто бросить вызов монархии и произнесли тост за короля[44]. Июльское восстание народа, а затем присвоение плодов революции Орлеанской династией постфактум подтверждали проницательность и решимость юных республиканцев, возглавляемых Годфруа Кавеньяком. Тот факт, что Луи Блан недооценил значение банкета в «Бургундском винограднике», оказал немалое воздействие на последующую историографию; историки Третьей республики, находившиеся под его влиянием и нередко сочувствовавшие социализму, например Жорж Вейль и Себастьен Шарлети, упоминали этот банкет или, скорее, претензии к единственному произнесенному там тосту лишь как символическое рождение республиканской партии, группировавшейся вокруг Годфруа Кавеньяка, который участвовать в банкете отказался. Но это ничуть не уменьшает значения банкета самого по себе. Все данные, которыми мы располагаем, включая стремление республиканцев преуменьшить роль банкета в «Бургундском винограднике», заставляют считать, что весной 1830 года наблюдатели политической жизни воспринимали его как событие первостепенной важности.

Какое у нас право полагать, что люди XIX века ошибались? Конечно, историкам, осведомленным о дальнейшем ходе событий, легко демонстрировать ретроспективную проницательность и подчеркивать значение детали, ускользнувшей от внимания современников, но содержавшей в себе предвестие будущего. Например, мы имеем полное право назвать первостепенным историческим фактором основание весной 1828 года, по инициативе безвестного лионского ткача Пьера Шарнье, ассоциации взаимопомощи, которая в ближайшие несколько лет сделалась первой массовой организацией рабочих в континентальной Европе и положила начало движению мютюэлизма. Но у нас нет никаких оснований распространять на всех людей первой трети XIX века те, мягко говоря, скептические оценки, какие мы даем способности к политическому анализу Карла Х или Жюля де Полиньяка[45]. Очевидно, что и Капефиг и Неттман с легитимистской стороны, и Волабель, Дювержье де Оран или Ремюза со стороны либералов 1830 года слов на ветер не бросали. И если они придавали некоему событию первостепенное значение, мы обязаны к ним прислушаться. Раз они так поступали, значит, у них наверняка были для этого резоны, сформулированные открыто или только подразумеваемые. Осталось понять, что это за резоны. Для этого, как мне представляется, необходимо совместить несколько подходов: прежде всего, разумеется, восстановить политический контекст весны 1830 года, сегодня почти полностью забытый, дабы объяснить присутствие или отсутствие на банкете тех или иных лиц; разгадать намеки, скрытые в речах, с тем чтобы уяснить, какой стратегии или каких стратегий придерживались организаторы, понять, насколько верно угадали эту стратегию их противники, и, наконец, оценить, какую роль сыграло это мероприятие в мобилизации общественного мнения против министерства Полиньяка — мобилизации, которую в то время проводили либеральные круги. Однако мне кажется, что необходимо взглянуть более широко, перечесть истории, архивы и газеты эпохи Реставрации, чтобы увидеть в банкете в «Бургундском винограднике» не только самоценный эпизод или предвестие июльских баррикад (последнее не подлежит сомнению), но и завершение длительного процесса: банкет 1 апреля 1830 года был далеко не первым, который либералы устроили в эпоху Реставрации. До него и в Париже, и в департаментах люди участвовали во многих других банкетах. Выявить их, описать, создать их историю — все это, надеюсь, поможет лучше понять, что же произошло весной 1830 года.

Глава 2.ВРЕМЯ МОЛЧАНИЯ (1818–1820)

В старых либеральных историях эпохи Реставрации, в частности тех, что написаны Волабелем и Дювержье де Ораном, встречаются мимолетные упоминания кое-каких политических банкетов в департаментах. Но более или менее подробного описания, сопровождающегося некоторыми комментариями, удостоились только два банкета, устроенные в Париже. Первый состоялся на двенадцать лет раньше банкета в «Бургундском винограднике», во вторник 5 мая 1818 года: это был обед (или собрание, или банкет; тогдашние тексты употребляют все эти термины в одном и том же значении) в заведении «Радуга» на Больничном бульваре. Второй, так называемый банкет на улице Горы Фавор, прошел чуть менее чем через два года, 5 февраля 1820 года. Оба имели одну и ту же особенность, которая шокировала часть современников, но на которую не обратил внимания ни один из историков эпохи Реставрации: за столом не было произнесено ни одного тоста, ни одной речи; гости вели только частные разговоры между собой. Это молчание, которое тогдашние роялистские газеты считали «нелепым», — любопытное начало для политической формы, которая впоследствии неизменно сопровождалась бурными потоками красноречия. Оно нуждается в комментариях, а для этого нам придется выяснить, при каких обстоятельствах весной 1820 года либералы наконец прервали свое молчание, но сначала придется ответить на другие вопросы, и прежде всего вот на какой: зачем собираться, чтобы ничего не сказать? Какой смысл имели эти политические собрания без речей?

Обед в «Радуге» и его отзвуки в провинции

Вот что писала на следующий день «Коммерческая газета», одна из двух ежедневных парижских газет, которая развивала идеи так называемых независимых — тогдашних крайне левых либералов:

Поскольку сессия 1817 года близка к закрытию, три сотни парижских граждан, почти все принадлежащие к числу избирателей, собрались сегодня, чтобы дать прощальный обед в честь некоторых депутатов, выказавших на национальной трибуне свой талант и патриотизм. Банкет состоялся в «Радуге» на Больничном бульваре. Среди приглашенных были замечены господа Граммон, Трею де Монтьерри, Шовлен, Дюпон (из Эра), Биньон, д’Аржансон, Мартен (из Грэ), Савуа-Роллен, Сонье, Троншон, Казимир и Огюстен Перье.

Это представительное собрание состояло из четырех сотен гостей, сидевших за одним столом; трапеза проходила в безупречном порядке и в обстановке самого искреннего веселья. По подписке, открытой по случаю этого патриотического праздника, была собрана сумма для выкупа трех заключенных из долговой тюрьмы.

Все расходились, желая процветания отечеству, конституционному монарху и свободе.

Многие депутаты уже покинули Париж, в том числе господа Белле, Неель, Комартен, Эрну, Жобез, Понсар, Паккар, Рюперу и Ревуар.

В этой невинной заметке наводит на размышления только одно — место, отведенное ей в газете. Она помещена в самом конце четвертой полосы; следует, однако, уточнить, что остальные материалы этого ежедневного листка — как и все прочие, с весны 1818 года подлежавшего цензуре, — посвящены одной-единственной теме — заседанию в Альби апелляционного суда по делу убийц судьи Фюальдеса; этот эпизод судебной хроники живо интересовал современников из‐за своей предполагаемой политической подоплеки[46]. Итак, для либеральной ежедневной газеты обед, которому она отвела процитированные нами пятнадцать строк, представлял единственную новость дня, достойную внимания; отсюда нетрудно сделать вывод, что она выходила за рамки привычного. Правда, отчет, появившийся несколько дней спустя во «Французской Минерве», крупном либеральном полупериодическом издании первых лет эпохи Реставрации[47], которое цензуре не подвергалось, выглядит почти таким же невинным. Он сообщает, что гостей было четыре сотни, и прибавляет к списку депутатов, не сумевших присутствовать на обеде, еще несколько имен; отметим полемическую шпильку, призванную, по-видимому, оправдать организацию банкета. Этьенн пишет, что «господа парижские мэры и заместители мэров»[48] устроили несколько дней назад «большой обед в честь министров, префектов, председателей судов, генеральных прокуроров и большого числа государственных служащих», тогда как — иронически замечает журналист — депутатам-патриотам принесли дань уважения одни лишь простые «предприниматели, негоцианты, юристы и литераторы».

Отчего же это мирное собрание четырех сотен граждан могло представляться либералам событием важным, а их противникам — скандальным? Если верить следующему выпуску «Минервы», этот обед, устроенный в честь нескольких депутатов, «в последние несколько дней служил темой всех разговоров». Конечно, мы не обязаны верить «Минерве», но полемика разгорелась и на страницах газет. Две недели спустя, 19 мая, «Коммерческая газета» сочла своим долгом защитить «гражданский банкет» от нападок роялистских газет, прежде всего «Газеты прений» и «Ежедневной», и с этой целью поместила на первой странице в качестве передовицы большую статью о банкете, а рядом письмо одного из читателей, входивших в число организаторов собрания. В общей сложности обсуждение длилось около двух месяцев: Леон Тьессе, сотрудник «Нормандских писем», другого листка, близкого к независимым, 25 июня выражал надежду, что кладет ей конец[49]. Восстановить ход дискуссии не так просто, поскольку из‐за цензуры журналисты ежедневных газет использовали для выражения своих мыслей весьма причудливые формы: у представителей каждой точки зрения имелись свои посредники в британской прессе, которая поступала в Париж и активно там читалась[50]. Ультрароялисты высказывали то, чего не могли напечатать на родине, на страницах The Morning Chronicle, сторонники министерства — в The Courier, The Times или The Star, а либералы — в The Sun[51]. Тем не менее можно утверждать, что в центре дискуссии были два вопроса. Первый, к которому мы вернемся позже, касался того, что было сказано на обеде или, парадоксальным образом, того, что там сказано не было; второй был связан с самим собранием, с тем фактом, что оно состоялось.

В самом деле, обед в «Радуге» был новинкой. После нескольких лет Белого террора впервые случилось так, что несколько сотен людей, симпатизирующих либеральной оппозиции, собрались в публичном месте, чтобы отдать дань почтения «независимым» депутатам, тем, кого «Минерва» называет защитниками Хартии, а точнее сказать, тем, кто почти не скрывал, что питает очень мало уважения к династии Бурбонов. Те два десятка имен, которые приводят «Коммерческая газета», Этьенн в «Минерве» или Тьессе в «Нормандских письмах», сегодня совершенно забыты, многие неизвестны даже специалистам по этому периоду, между тем читатели 1818 года знали их очень хорошо. В этом перечне недоставало только банкира Лаффита — быть может потому, что его прошлогодняя речь в палате, восхваляющая английскую революцию 1688 года, снискала ему репутацию экстремиста[52]. Устраивая в честь этих депутатов обед по подписке, либеральные избиратели желали прежде всего выразить им благодарность за их поведение на подходившей к концу сессии парламента, поздравить их с тем, как они выступали и как голосовали, в частности, отстаивая свободу печати, и попросить действовать таким же образом и в дальнейшем. Но не менее важным было и влияние, оказанное этим собранием на самих его участников. Ибо, как напоминала «Минерва», еще двумя годами раньше «друг едва осмеливался <…> довериться другу, встреча трех человек считалась скоплением народа, а встреча с глазу на глаз казалась подозрительной, сегодня же четыре сотни человек сходятся на обеде и говорят друг с другом без боязни». Что же касается Волабеля, он, рассказывая об этом банкете тридцать лет спустя, подчеркивает удивительное впечатление, которое произвело на либеральных избирателей сознание, что их так много: «Хотя гости по большей части не были знакомы друг с другом, они знали, что имеют одни и те же убеждения; воодушевленные общением, ободренные своей многочисленностью, уверенные в своей мощи, они легко согласились с необходимостью объединить усилия ради общей цели — сопротивления тем, кто желает возродить старый порядок»[53]. Итак, этот гражданский и патриотический праздник был чрезвычайно важен сам по себе.

Именно поэтому роялисты так сильно стремились развенчать его в глазах общества. Собрание в «Радуге» не могло и не должно было восприниматься наравне с официальными банкетами, вроде того, который парижские мэры и их заместители, все сплошь верноподданные роялисты, устроили для высокопоставленных государственных служащих, дабы заручиться их поддержкой, на что иронически намекал в своей заметке Этьенн. Роялисты стремились показать, что это собрание родственно либо анархии революционных времен, когда граждане регулярно собирались без какого бы то ни было контроля властей, либо самым тревожным проявлениям современного британского радикализма — большим, шумным народным демонстрациям в парке Спа-Филдс, в которых полутора годами раньше приняли участие десятки тысяч лондонских ремесленников и рабочих, матросов и солдат и которые едва не вылились в восстание. В ответ либералы иронизировали над претензиями к банкету в «Радуге»: конечно, если среди участников «было немало миллионеров, а чернь прибывала туда в экипажах», такое собрание нельзя не назвать скопищем мятежников. Среди гостей, кроме нескольких пэров Франции, фигурировали «большинство людей, являющих собою украшение искусств и литературы, торговли и юриспруденции, банковского дела и армии», «множество выдающихся литераторов и молодых писателей, обещающих принять активное участие в борьбе за независимость». Не только высокое положение участников, но также их внешний вид и безупречный порядок, в каком проходило собрание, доказали, что можно быть «другом свободы и равенства, не греша той грубостью нравов, тем дикарским поведением, какие слишком часто встречались в эпоху, когда революция выродилась в анархию гражданскую и нравственную».

Эта полемика о составе участников банкета впоследствии повторялась не однажды в течение эпохи Реставрации, да и позже — при Июльской монархии и даже при Второй республике, что доказывает, что она затрагивала нечто очень важное. Но главным для либералов, собравшихся в «Радуге», было то обстоятельство, что здесь впервые встретились несколько сотен человек, по большей части видевшие друг друга впервые в жизни и не знавшие прежде об общности своих убеждений — тех убеждений, которые в палате, единственном в ту пору публичном месте, где царила ничем не ограниченная свобода слова, высказывали редкие независимые депутаты. В первый раз сообщество до той поры невидимых парижских подписчиков, абонированных на полупериодические или ежедневные либеральные издания, в частности «Минерву», «Историческую библиотеку», «Нормандские письма», «Коммерческую газету», показывало себя на публике. Поэтому необходимо было, чтобы все прошло в полном порядке, чтобы — ввиду осенних частичных выборов — не был скомпрометирован политический образ «независимых» (одной из целей собрания было, как говорится в «Нормандских письмах», «выразить признательность депутатам и пожелать им успеха на ближайших выборах»[54]). Но поскольку гости до этого дня не были знакомы друг с другом, нельзя было гарантировать, что в число приглашенных не проникнут провокаторы: «Знаете ли вы, что ультраминистерские писатели ставят в вину либералам? Их спокойствие, их мудрость! Они ожидали беспорядков, они, возможно, и сами пытались их разжечь», — пишет Этьенн. Итак, молчание на банкете оказалось для его организаторов единственной гарантией успеха: «Мы предпочли молчать <…> и таким образом обезоружить всех профессиональных провокаторов, всех платных истолкователей чужих мыслей».

По какой причине мог разгореться скандал? После банкета наемные роялистские публицисты, те, кого либералы называли «платными истолкователями чужих мыслей», наверняка нашли бы в любом тосте, к чему придраться.

Как же так? — говорят они. — Ни одного тоста, ни одного куплета; значит, у этих людей нет никаких желаний? Есть желания, которые таятся в сердцах всех друзей конституционной монархии и представительной системы, а если нам приходится их сдерживать, то лишь оттого, что вы горазды отыскать в их выражении преступные задние мысли. <…> Если бы, например, мы произнесли тост за армию, вы бы закричали, что мы имеем в виду старую армию, а за новую на самом деле пить не хотим; если бы мы произнесли тост за соратника Вашингтона, вы бы немедленно обвинили нас в подстрекательстве к установлению республики; если бы мы помянули возвращение изгнанников[55] — о, тогда мы бы тотчас были причислены к мятежникам, мы бы косвенно выступили против меры, одобренной монархом, и на такой тост следовало бы по меньшей мере обратить внимание исправительной полиции[56].

Совершенно очевидно, что ни один тост, произнесенный участниками банкета в «Радуге», не вызвал бы единодушного одобрения прессы. Но мне кажется, что Этьенн скрывает проблему еще более важную: даже среди участников банкета ни одному тосту не было гарантировано единодушное одобрение — во-первых, потому, что в число участников могли затесаться предатели, а во-вторых, потому, что гармонию грозил нарушить тот тост, который, по тогдашней традиции, должен был произноситься первым, — тост за короля. Независимые прекрасно знали, чего не хотят ни за что на свете, — возвращения Белого террора или Старого порядка, но относительно мер, которые нужно предпринять в ближайшем будущем, у них единодушия не было. Одни полагали, что можно поддерживать восстановленную династию, при условии что она выразит готовность уважать Хартию и волю нации; так писала — поскольку об этом можно было говорить, не боясь цензуры, — «Коммерческая газета». Другие, знавшие, что граф д’Артуа вот-вот может взойти на престол, не верили в осуществимость этого варианта и выступали за иные решения: за возведение на престол либо принца Оранского, либо герцога Орлеанского, на чей конституционный патриотизм они полагались; за умеренную республику под председательством Лафайета; за восстановление Империи на пока еще не определенных условиях. Можно ли было рассчитывать, что в такой многочисленной аудитории все пройдет без сучка без задоринки? Поэтому тосты отменили вовсе — в том числе и тост за короля. Впрочем, многие заметили, что отчет в «Коммерческой газете» пытается скрыть отсутствие тоста за здоровье короля, ведь все понимали, что это «нелепое молчание» само по себе выглядит крайне вызывающе. Роялистская пресса громко протестовала, но «независимые» считали, что эти протесты — наименьшее зло.

Важное последствие собрания в «Радуге» — из старых историков Реставрации на это обратил внимание только Дювержье де Оран — заключалось в продолжениях, которые оно очень быстро получило в провинции[57]. 3 июня письмо из полиции или из префектуры департамента Кот-д’Ор предупреждало полицейского комиссара города Бон: «У вас 10 числа сего месяца повторится обед в „Радуге“. Наши депутаты, которым здесь устраивают серенады, должны присутствовать на этом собрании, в котором, как говорят, примут участие восемьдесят человек, а пройдет оно у Буле»[58]. Затем, узнав, что депутат Вуайе д’Аржансон прибыл в собственное поместье «Вязы», неподалеку от Пуатье, «самые видные жители Пуатье» в воскресенье 21 июня устроили обед в его честь; в следующее воскресенье их примеру последовали восемьдесят нотаблей города Шательро. Назавтра в Ренне состоялся банкет на сто сорок персон в честь Шарля Дюнуайе, одного из сотрудников «Европейского цензора», другого крайне левого полупериодического издания; реннский суд накануне оправдал Дюнуайе от обвинений в клевете на одного дворянина из Витре. Прежде чем возвратиться в столицу, он, судя по всему, стал героем чествования в этом небольшом городе. Гренобльские либералы 6 июля собрались в пригородном трактире «Райское местечко», и этот банкет, кажется, доставил немало тревог местным властям; мы к нему еще вернемся. Затем в начале сентября, пока Вуайе д’Аржансона чествовали в Верхнем Эльзасе, нормандские депутаты Виньон и Дюпон из Эра стали героями двух банкетов; один, на сто персон, состоялся в Лез-Андели 10 сентября; второй, на триста персон, — неделю спустя в Руане. Наконец, 18 ноября «большое число избирателей дижонского округа, к которым присоединились многие жители города, собрались устроить банкет в честь господ депутатов из Кот-д’Ора перед их отъездом на сессию, и господа депутаты приняли приглашение». По такому случаю двести тридцать человек собрались в трактире «Красная шапочка». По словам сотрудника местного либерального листка, хотя трактир выбрали очень просторный, некоторым подписчикам, также желавшим выразить свое почтение трем независимым депутатам департамента — Комартену, Эрну́ и Шовлену, — пришлось отказать[59].

Депутат и его избиратели

К этой полудюжине провинциальных банкетов можно было бы, вероятно, с помощью более тщательных разысканий добавить и еще несколько отдельных мероприятий сходного типа. Хотя, по правде говоря, мне это не кажется очень правдоподобным, так как география банкетов в точности совпадает с тем, что нам известно о распространении очагов либерализма в первые годы эпохи Реставрации. В общей сложности «патриотических», или «гражданских», банкетов насчитывается около десятка. Какую информацию мы можем из них извлечь, в каком отношении они могут считаться основанием традиции, пусть даже в следующем году их число, по-видимому, не слишком увеличилось?

Либеральным банкетам 1818 года присущи три главные характеристики политического банкета — характеристики, изучением которых обычно занимается не столько политическая наука, сколько антропология. Банкет — это прежде всего праздник, который устраивают нотабли того или иного города, чаще всего в честь одного или нескольких человек, как правило их депутата или депутатов, но нередко также для того, чтобы отметить какое-либо событие или его юбилей. К этому мы вернемся в следующей главе. Но — и второй критерий в данном случае следует признать решающим — такой праздник организуется по подписке. Определенное число граждан (несколько десятков или даже сотен в эпоху Реставрации) сдают заранее определенную сумму, одну и ту же для всех, нескольким участникам, обычно именуемым «комиссарами» банкета, которые берут на себя материальную организацию празднества. Напротив, те люди, в честь которых устраивается банкет, как правило, не принимают никакого участия в подготовке: банкет — дар, знак благодарности. Наконец, поскольку большая часть политических банкетов или по крайней мере те, что повторяются более или менее регулярно, устраиваются в честь парламентариев, их календарь очень тесно связан с парламентской сессией: банкеты в очень большой мере — предприятие сезонное. С этого последнего пункта и начнем.

При конституционной монархии, то есть до 1848 года, парламентская сессия длилась обычно от четырех до семи месяцев. Открывалась она в конце осени или в начале зимы с обсуждения адреса государю и голосования за него, а заканчивалась в начале лета после голосования за бюджет. Этот ритм более или менее совпадал с расписанием светской жизни: известно, что парижские нотабли покидали город и уезжали в свои замки, поместья или просто дома в провинции в конце весны, а возвращались только к осени[60]. Студенты из провинции, учившиеся в Париже, на лето возвращались к родителям. Поскольку город пустел, большие театры делали перерыв в представлениях, интеллектуальная и политическая жизнь затухала, и даже журналы с трудом отыскивали подписчиков и авторов. Поэтому совершенно логично, что избиратели и, как тогда говорили, простые граждане из департаментов выбирали этот период для того, чтобы устроить празднество в честь своего депутата, чаще всего сразу после его возращения домой или накануне его отъезда в Париж. Напротив, в Париже в этот парламентский мертвый сезон устраивать банкеты не имело смысла, разве что парижский депутат и его самые влиятельные избиратели остались бы на лето в столице, но такой случай был крайне маловероятен. По правде говоря, график парижских банкетов был еще более жестким, чем расписание банкетов провинциальных, так как считалось, что представитель нации должен действовать в парламенте свободно, полагаясь только на собственное разумение, и любой банкет, устроенный в его честь во время парламентской сессии, рисковал показаться косвенным давлением на его позицию, а следовательно, поставить под подозрение его порядочность. Пока сессия не подошла к концу, пока в палате еще обсуждались важные вопросы, не могло идти речи о том, чтобы чествовать депутатов: ведь они еще не полностью доказали верность своему мандату, да и не смогли бы принять приглашение на банкет в свою честь; именно поэтому банкет на улице Горы Фавор 5 февраля 1820 года прошел практически без участия либеральных депутатов. А между тем поводом для него послужила годовщина принятия закона Лене о выборах[61], который эти депутаты старались защитить в палате от министерства, решившегося его ограничить; тем не менее они сочли бы, что порочат свое членство в палате, если бы приняли приглашение на банкет, устроенный простыми гражданами[62]. А по окончании сессии времени для банкетов оставалось очень мало: Лафайет стремился как можно скорее вернуться в свое поместье Лагранж (в департаменте Сена и Марна), Казимир Перье — в свои земли в департаменте Об, Вуайе д’Аржансон — в свое поместье «Вязы» в департаменте Вьенна или на свой металлургический завод Обербрюк в Эльзасе… Поэтому нужно было торопиться, тем более что устроители банкета хотели чествовать не только столичных либеральных депутатов, но и некоторых представителей департаментов, испытывавших вполне законное желание поскорее возвратиться к своим семьям, друзьям и избирателям.

Банкеты в честь либеральных депутатов после сессии следовало считать выражением признательности. «Мы с вами трудимся безвозмездно. Единственной наградой нам служит выражение общественного мнения; но мы должны вести себя в этом отношении особенно щепетильно»[63], — утверждал Вуайе д’Аржансон в ответном письме к мэру Шательро, стремившемуся изобразить как нечто совершенно незначительное банкет, который жители подведомственного ему города, к его великому неудовольствию, устроили в честь либерального депутата. Так же как и мэр, но в гораздо большей степени, чем он, депутат бесплатно тратил силы, время, состояние; напомним, что до 1848 года парламентарии не получали никакого вознаграждения, а мандат обходился довольно дорого, поскольку депутату приходилось от пяти до семи месяцев проживать в Париже. Приличное жилье в столице стоило больших денег, а работа в палате практически полностью отнимала у депутата, особенно провинциала, возможность заниматься собственным делом. Это обстоятельство, между прочим, было одним из аргументов в пользу введения достаточно высокого ценза для избираемых, что в эпоху Реставрации сводило число потенциальных депутатов примерно до двадцати тысяч. Депутаты Вуайе д’Аржансон, Шовлен, Эрну, Биньон, Дюпон из Эра много сделали для королевской власти, но, будучи «независимыми», скорее всего, очень мало от нее получили: следовательно, вознаградить их своей признательностью предстояло избирателям. Между тем если люди первой половины XIX века это только предчувствовали, то мы, изучающие эти явления почти два века спустя, знаем это точно со времен Марселя Мосса: всякий дар обязывает и требует ответного дара.

Но и ответный дар обязывает в свой черед, и люди, которые его принимают, тоже превосходно это чувствуют. По этой причине в конце молчаливых банкетов в Руане и Лез-Андели в сентябре 1818 года почтенные депутаты Биньон и Дюпон из Эра все-таки ненадолго взяли слово, чтобы поблагодарить собравшихся и «уверить их в готовности ревностно защищать интересы отечества и требовать полного исполнения Конституционной хартии». Нетрудно вообразить продолжение: в следующем году в конце сессии Биньон и Дюпон, а также Эрну, Комартен и Шовлен, исполнившие пожелания нормандских или бургундских избирателей, получили право на новый праздник в свою честь, что в самом деле и произошло[64]. В конечном счете по окончании мандата депутаты, ревностно защищавшие интересы своих избирателей, были вправе ожидать от них награды в виде переизбрания. Напротив, члены верхней палаты, поскольку они назначались королем и от избирателей не зависели, почти никогда не становились адресатами банкетов; это касалось даже откровенно либеральных пэров, таких как герцог де Брой[65].

Поскольку Вуайе д’Аржансон был несравненно более богат, чем граждане, которые его чествовали, устроенный ими банкет мог восприниматься только как выражение признательности, а не как попытка подкупа. Но не все депутаты могли похвастать таким же состоянием и таким же бескорыстием, да и убеждения не у всех отличались той же твердостью. Если бы устройство банкетов в честь либеральных депутатов сделалось общераспространенным, они рисковали бы навлечь на себя обвинение — очень мало обоснованное, но губительное для их репутации — в том, что все они подкуплены своими избирателями. Риск был тем более велик, что за годы обучения парламентской политической жизни умножились случаи пиров, против которых либералы, вначале смотревшие на это безучастно[66], очень скоро начали решительно протестовать, ибо поняли, какой опасностью они грозят. Дело в том, что министры, и прежде всего глава кабинета Деказ, задавали обеды депутатам большинства, по преимуществу тем, кому политические убеждения отнюдь не мешали пользоваться щедротами власти; к таковым относились в первую очередь депутаты левого центра, чьи голоса могли оказаться решающими в этот период, когда каждые новые выборы усиливали лагерь «независимых», хотя и не слишком ослабляли лагерь ультрароялистов. Поэтому Деказ широко практиковал эту меру — не слишком элегантную, но безусловно эффективную, на что «Конституционная» жаловалась еще в феврале 1820 года: «Министры знают, как безгранична власть хорошей кухни»[67]. Обеды эти были роскошны, а готовивший их повар, служивший в доме сотрудника Деказа, принадлежал к числу лучших в Париже.

Именно этой ситуации мы обязаны одной из самых прославленных политических песен эпохи Реставрации, сочиненной Беранже. Она называется «Пузан, или Отчет г-на М*** о сессии 1818 года перед избирателями департамента…»:

Избирателям — почтенье!

Вот правдивый мой рассказ,

Как трудился, полон рвенья,

Я для родины, для вас.

Я вернулся толст, румян…

Разве то — стране изъян?

У министров я бывал,

Пировал,

Пировал,

С ними вина я пивал…[68]

Исследователь творчества Беранже истолковал эту песню как «яркий вклад в антологию примитивного антипарламентаризма», поскольку портрет, нарисованный поэтом, «мог относиться к любому депутату, независимо от его политических взглядов»[69]. С этим утверждением невозможно согласиться. Речь идет вовсе не обо всех депутатах, но об определенных депутатах с зыбкими убеждениями, поддерживавших кабинет министров во время сессий 1818 и 1819 годов, о тех людях, которые располагались в палате в самом центре, далеко от крайне правых ультрароялистов, но еще дальше от крайне левых либералов. Существует по крайней мере еще одна песня, вышедшая из другого лагеря и упрекающая этих депутатов в тех же прегрешениях. Сочинил ее некто Казенов; под названием «Оптимизм, министерская песня» она напечатана в феврале 1819 года в «Белом знамени»:

Кухня старая иль новая,

Для меня различий нет.

Тот министр всех толковее,

Что устроит нам обед.

Голодают пусть другие,

Мне до них и дела нет.

Я наелся и напился,

До других мне дела нет[70].

Что эти песни впоследствии могли быть поняты как выражение примитивного антипарламентаризма и использованы в этом смысле, не подлежит сомнению. Но первоначально они значили совсем иное; «пузан», который в другой песне Беранже («Пузан на выборах 1819 года») объясняет своим избирателям:

Как депутат — в том нет секрета —

Я ел прекрасно целый год.

Стол накрывают… Жду ответа:

Быть иль не быть мне им вперед?[71] —

полная противоположность «верному депутату», любимцу независимых избирателей (и нет никаких оснований полагать, что Беранже, близкий друг Манюэля, думал иначе), который в палате произносит грозные речи против министерства и не боится давать отчет в своих действиях перед теми, кто его избрал. Или, вернее, ему незачем объяснять свои действия, потому что его избиратели уже читали в газетах его речи, произнесенные в течение сессии, одобрили его позицию и желают выразить ему свою признательность, давая в честь него банкет. Впрочем, ясно, что это не отменяло путаницы. В последние годы эпохи Реставрации, когда, как мы увидим, практика банкетов, устроенных в честь либеральных депутатов в департаментах, сделалась всеобщей, роялистские листки охотно намекали на то, что часть чествуемых депутатов — не землевладельцы, а адвокаты или публицисты — стремились таким образом получать стол и кров от провинциальных избирателей[72]. Некоторые либералы, хорошо знающие британские обычаи, кажется, почувствовали, чем все это грозит, и начали высказывать нешуточные опасения[73]. В самом деле, в Великобритании политические банкеты накануне выборов устраивались очень часто и представляли собой скрытую форму подкупа избирателей кандидатами, а поскольку порой могло случиться и так, что обед, напротив, давали избиратели в честь своего кандидата, отсюда было недалеко до полного смешения банкетов обоего типа и отождествления политического банкета с коррупцией. Любопытное — и гораздо более позднее — свидетельство этой настороженности по отношению к банкетам находим в одном из доводов, который выдвигал Альфонс де Ламартин в 1847 году, объясняя своим близким, почему после исключительно успешного банкета в Маконе он отказывался принять бесчисленные приглашения от организаторов реформистских банкетов: его, говорил он, вовсе не прельщает перспектива прослыть паразитом, питающимся от щедрот нации; возможно также, что он боялся ограничить свою свободу[74]. Однако нападки, судя по всему, не достигли цели, а опасения остались невысказанными: с одной стороны, в эпоху Реставрации во Франции коррумпированность политиков очень сильно уступала британской. Хотя отсутствие поименного голосования в палате депутатов (голосовали в ту пору белыми и черными шарами) позволяло министрам в сложных случаях тайно покупать голоса, голосование избирателей в округах тоже не было публичным, и легко могло оказаться, что деньги на подкуп потрачены впустую. С другой стороны, если еще можно вообразить подкуп министром одного или нескольких депутатов, то подкуп депутата избирателями представляется совершенно невероятным: ведь его роль в том и состоит, чтобы представлять в палате и защищать их интересы, которые, согласно политическим понятиям того времени, отождествлялись с интересами нации!

Таким образом, сравнение с британской политической жизнью не нанесло вреда практике банкетов — слишком уж разным был контекст в обеих странах, и проницательным наблюдателям это было хорошо известно[75]. Конечно, префекты и министерские кандидаты могли в преддверии выборов держать открытый стол, на что справедливо сетовала «Минерва»[76]; обеды у министров могли подкупать депутатов в течение сессии; но трудно понять, каким образом подписчики, цвет нации, могли подкупить своих «честных и порядочных» представителей, когда по окончании сессии устраивали обед в их честь. В противоположность тому, что утверждали в 1830 году то ли по неведению, то ли по злому умыслу сторонники Полиньяка, дело было не в том, за столом или не за столом делается политика; не в том, что «роялизм сохранил свои нравы, а демагогия — свои»; не в том, что «эта последняя всегда шумела, пела, а главное, пила»[77]: дело было в том, кто задумывал пир и кто его оплачивал — власть или граждане.

Интерпретация молчания

Вернемся к «нелепому молчанию», царившему на либеральных банкетах, начиная с того, который состоялся в «Радуге» 5 мая 1818 года, и кончая тем, который прошел на улице Горы Фавор 5 февраля 1820 года. Что могли значить эти мероприятия, смысл которых не был разъяснен в тостах, произносимых сотрапезниками? Не претендуя на раскрытие всех нюансов, я полагаю, однако, что могу утверждать: смысл у этого мероприятия имелся и по крайней мере части современников он был совершенно понятен, а искать его нужно в отчетах об этих банкетах, как бы поверхностны они ни были. Когда свободе грозят многочисленные опасности, все самые незначительные элементы банкета оказываются значащими. Мне могут возразить, что, действуя таким образом, историк рискует поддаться соблазну гиперинтерпретации. Я иду на это сознательно, потому что, на мой взгляд, лучше зайти слишком далеко в интерпретации, чем считать, что все эти детали несущественны, что споры между либералами и ультрароялистами шли по пустякам, и, таким образом, полностью пренебречь особенностями политической культуры прошлого. Вот, например, «Молва» описывает банкет на улице Горы Фавор, призванный отпраздновать «день, когда был принят закон о выборах» и прошедший в обстановке «самой открытой сердечности, самой безупречной учтивости, самой безукоризненной благопристойности», и замечает: «Поэтому всякий раз, когда оркестр переходил от мелодий малозначительных к ставшему национальным мотиву „Где лучше, чем в кругу семьи?“, единодушные рукоплескания показывали, насколько все присутствующие проникнуты одними и теми же чувствами, воодушевлены одними и теми же принципами». Как нам понять эту фразу? Мелодия, о которой идет речь и которая в ту пору пользовалась огромной известностью, — это квартет из одноактной и уже довольно давней (1769) комедии Гретри на слова Мармонтеля. Если верить Пьеру Ларуссу, этот трогательный квартет один обеспечил пьесе успех. Но для людей 1820 года он имел четкий политический смысл. В самом деле, начиная с 1814 года он играл роль национального гимна, потому что в нем видели своего рода перевод на язык музыки фразы, якобы сказанной графом д’Артуа при въезде в Париж: «Во Франции ничего не изменилось, в ней лишь стало одним французом больше». В ту пору эта мелодия символизировала возвращение эмигрантов, и прежде всего королевского семейства, на родину и всеобщее примирение. Спеть или сыграть этот квартет на банкете ультрароялистов или на официальной церемонии в 1816 году означало, что, невзирая на все трудности и даже несмотря на интермедию Ста дней, вынудившую Бурбонов снова покинуть отечество, страна возвратилась к нормальной жизни и законный государь вновь пребывает в кругу своей семьи и в окружении своих подданных (которых властям приятно было считать верноподданными). Однако в 1820 году на либеральном банкете этот мотив, встречаемый рукоплесканиями, обретал совсем иной смысл: аплодировавшие ожидали возвращения отнюдь не Бурбонов, а политических изгнанников, в частности цареубийц — членов Конвента, голосовавших некогда за казнь короля; это возвращение было одним из главных требований либералов. Теперь, когда территория Франции была полностью свободна от иностранных оккупантов, можно ли было не желать, чтобы национальное примирение довершилось и на родину, в большую французскую семью, вернулись те, кого осудили на изгнание после Ватерлоо по так называемому закону об амнистии? Единодушные рукоплескания восьми сотен или тысячи сотрапезников, присутствовавших на банкете на улице Горы Фавор, обретали в точности тот же смысл, какой имел бы скандальный тост «За возвращение изгнанников!», который, однако, произнесен не был. А роялисты не могли ни к чему придраться, потому что мелодию эту они тоже считали своим неофициальным гимном…

Итак, смысл банкета мог скрываться в исполненной на нем музыке; этому можно привести немало других доказательств. Но то был далеко не единственный способ передавать информацию, минуя тосты. Конечно, очень значимо было украшение залов, однако на этот счет относительно ранних банкетов у нас очень мало информации; зато мы можем присмотреться к другим вещам: к личности чествуемого депутата, к дате банкета и даже к блюдам, подаваемым гостям; все это может быть исполнено смысла и подлежать более или менее правдоподобной интерпретации.

Чествование депутата

Первым депутатом, который удостоился восторженного приема и банкета в свою честь, стал весьма своеобразный персонаж, потомок древнего и знатного рода Марк-Рене-Мари де Вуайе, маркиз д’Аржансон. Ему, точно так же как и Лафайету, по причине благородного происхождения и аристократических родственных связей (он был приемным отцом молодого герцога де Броя, одного из двух пэров Франции, участвовавших в банкете в «Радуге») был гарантирован со стороны местных властей уважительный прием, граничивший с безнаказанностью. Итак, те, кто чествовал Вуайе д’Аржансона — граждане Пуатье и Шательро в июне 1818 года, а затем, в сентябре, жители Верхнего Эльзаса, имели все основания ожидать, что его покровительство обеспечит им защиту от префектов, и те в самом худшем случае в грубой форме выскажут свое неудовольствие, но не пойдут на более жесткие меры. В то же время в лице Аржансона участники банкетов чествовали, разумеется, не великого оратора, каковым тот никогда не был, но человека абсолютной личной порядочности, администратора, который, занимая несколько лет назад пост префекта департамента Устье Эско, принял сторону своих подопечных, рискуя навлечь на себя гнев императора, а главное, был единственным, кто осенью 1815 года имел мужество с трибуны «бесподобной палаты» осудить резню протестантов на юге Франции; резню эту совершали фанатичные банды под руководством Трестайона при полном бездействии местных властей и при полном же молчании цензурируемой прессы. Во Франции не было ни одного либерала и ни одного протестанта, которые бы об этом не знали. Аржансон был живым символом неприятия Белого террора и религиозной нетерпимости ультрароялистов[78].

Узнав о приезде Аржансона в его поместье «Вязы», «самые достойные жители Пуатье» решили в воскресенье 21 июня дать в его честь обед, о котором нам ничего не известно, кроме того факта, что он сопровождался «щедрыми изъявлениями самых достойных чувств, самого чистого патриотизма и самого полного единения» и что не были забыты и бедные, которым назавтра раздали четыре тысячи фунтов хлеба. В следующее воскресенье восемьдесят нотаблей Шательро последовали примеру жителей Пуатье. Об этом банкете нам известно чуть больше благодаря реакции мэра города: он, протестант, назначенный префектом, разумеется, стремился в первую очередь доказать, что не имеет никакого отношения к этому нелепому и неуместному чествованию депутата от оппозиции. В письме в «Газету прений» он подчеркивает, что отказал устроителям банкета в предоставлении муниципального помещения и сделал все возможное, чтобы уменьшить число избирателей-протестантов, входящих в число гостей (ему трудно было повлиять на общее число участников, если учесть, что в конце концов обед был устроен на территории публичного гулянья). Наконец, сообщал он, «не наблюдалось ни иллюминации, ни энтузиазма со стороны народа, порядочные представители которого смотрели на это собрание с живейшим неодобрением». Выражение он подобрал бесспорно неудачное, на что и указал в своей реплике, исполненной сокрушительной иронии, Вуайе д’Аржансон[79].

Либеральная пресса 1818 года описывает и два других больших банкета: они были устроены в честь двух нормандских депутатов, Биньона и Дюпона из Эра, в Лез-Андели 10 сентября и в Руане неделей позже[80]. За несколько месяцев до этого Биньон взял слово в палате, чтобы потребовать возвращения тех, кто был отправлен в изгнание во время Белого террора: накануне отбытия из Франции последних иностранных оккупационных войск это было одним из главных требований «независимых». Со своей стороны, Дюпон из Эра потребовал отмены цензуры и восстановления свободы печати. В ту пору об их выступлениях знали все; точно так же, как в Пуатье и Шательро, не было никакой необходимости упоминать об этом в тостах. Все же в самом конце трапезы почтенные депутаты ненадолго брали слово, чтобы поблагодарить собравшихся и заверить избирателей «в своей готовности неустанно защищать интересы страны и добиваться точного следования Конституционной хартии».

Выбор даты

Совершенно очевидно, что дата, на которую назначен банкет, не может считаться незначащей. В самом деле, люди первой трети XIX века отличались обостренной чувствительностью к датам и юбилеям, причем это касалось всех слоев населения. В своем исследовании народных протестов во Франции в 1789–1820 годах Ричард Кобб замечает между прочим, что во время Революции бунты и резня совершались не в любой момент, а в строго определенное время: таким образом, всякому добросовестному полицейскому достаточно было ознакомиться с общенациональным и местным политическим календарем, чтобы заранее быть готовым противостоять тем, кто станет мстить за кровь, пролитую прежде[81]. Впрочем, и образованные люди придавали датам ничуть не меньшее значение: так, Бордо был для всех современников «городом 12 марта» (подразумевалось 12 марта 1814 года, когда герцог Ангулемский торжественно въехал в порт, жители которого не могли простить Наполеону континентальную блокаду). Следует также напомнить, что по меньшей мере до Второй республики в отсутствие четко определенного главы правительства разные кабинеты обозначались не именами главного министра, но датой назначения того или иного кабинета: кабинет Полиньяка именовался министерством 8 августа (1829 года), кабинет Казимира Перье — министерством 13 марта (1831 года). Что же касается двух последних правительств Июльской монархии, кабинетов Тьера и Гизо, публицисты и историки середины XIX века говорили о них только как о кабинетах 1 марта (1840 года) и 29 октября (того же года).

Поскольку гости, приглашенные на банкет, в эпоху Реставрации были, как мы покажем ниже, сплошь более или менее состоятельные нотабли, то есть люди, в полной мере располагавшие своим временем, собрать их в количестве сотни или полутора сотен человек в любой, не обязательно воскресный день не составляло никакой проблемы. Быть может, тот факт, что 5 февраля 1820 года, годовщина принятия закона Лене, приходилось на субботу, позволил еще нескольким провинциалам прибыть в столицу, чтобы присоединиться к либералам, требующим сохранения этого закона, но состоявшееся на 21 месяц раньше собрание в «Радуге» было, судя по всему, ничуть не менее многочисленным, хотя 4 мая 1818 года пришлось на вторник. Во всяком случае, если верить либеральным газетам, устроителям всех больших банкетов приходилось отказывать многим желающим из‐за недостатка места. Таким образом, как мы надеемся показать на двух примерах, выбор определенной даты зависел не столько от публики, на которую можно было рассчитывать в этот день, сколько от смысла, который вкладывался в эту конкретную дату.

Для начала вернемся к банкету в «Радуге». Почему он состоялся именно 5 мая? Либеральные газеты не говорят об этом ни слова; «Минерва», как мы уже видели, ограничивается тем, что представляет этот банкет как своеобразный ответ на банкет официальный, который несколькими днями раньше муниципальные деятели столицы устроили в честь высокопоставленных роялистских должностных лиц. Между тем этот банкет в самом деле был ответом, но на совсем другую церемонию: как подчеркнул тридцать лет спустя Волабель[82], собрание состоялось «в тот час, когда Людовик XVIII в Тюильри принимал поздравления от всех сословий по случаю четвертой годовщины своего въезда в Париж». С точки зрения организаторов банкета, между Тюильри и «Радугой», между Двором и Городом, между изъявлением почтения королю, который, по мнению «независимых», был обязан восшествием на престол исключительно поддержке иностранных армий, и чествованием депутатов, верных Нации, примирения быть не могло; требовалось сделать выбор.

На примере первого банкета в Гренобле, состоявшегося 6 июля 1818 года, можно еще отчетливее показать, как велики были мобилизационные возможности годовщины и как важно, прежде чем говорить о незначительности даты, изучить местную хронику. Она известна нам из переписки Министерства внутренних дел с властями департамента Изер, в частности с префектом Шоппеном д’Арнувилем[83]. Префект явно находился в затруднительном положении: ставленник Деказа, он был назначен специально, чтобы изгладить из памяти местных жителей жестокость, с которой двумя годами раньше был подавлен гренобльский заговор, вследствие чего ему приходилось щадить либеральное общественное мнение[84]. Поэтому в первом своем письме от 1 июля 1818 года он объясняет, что, в противоположность утверждениям ультрароялистов из Дофине, молодые люди, которые взялись за устройство банкета, вовсе не собираются «копировать банкет в „Радуге“» и желают просто-напросто отметить годовщину события сугубо местного: героического сопротивления, оказанного национальной гвардией Гренобля сардинским войскам 6 июля 1815 года. Но, продолжает он, «тем не менее я с сожалением предвижу, что этот сугубо местный праздник даст пищу для толкований тем более прискорбных, что 8 июля — годовщина возвращения Его Королевского Величества в столицу своего королевства, и дух партий, который отравляет все без исключения, не преминет заметить, что либералы торжественно празднуют годовщину сопротивления союзникам короля и тем доказывают, что они вовсе не желали их возвращения». Поэтому он заключает, что, «коль скоро он не имеет ни права, ни возможности» запретить это собрание, а «употребить силу для его разгона значило бы без всякого толку оскорбить его участников», он постарался, впрочем без всякого успеха, оказать давление на устроителей и подписчиков, с тем чтобы, осознав неуместность подобного празднества, они согласились либо вовсе его отменить, либо (что было бы предпочтительнее) перенести его… например, на 8 июля. Пятью днями позже префект Изера счел необходимым проинформировать Париж о дальнейшем развитии дела. Молодые комиссары банкета отказались его отменить; они ответили, что отступить было бы позорно и что это означало бы подтвердить правоту «неумеренных роялистов». «Если мы отменим банкет, говорят эти молодые люди, противники непременно скажут, что власти раскрыли наши намерения и на этом основании принудили нас к отмене; в результате мы предстанем в глазах публики в совершенно ложном свете; мы же хотим умеренностью своего поведения доказать, что намерения наши вовсе не таковы, как утверждают антагонисты». Рассуждение очень тонкое; но префект обходит молчанием (и понятно почему) причину, по которой организаторы так держатся за дату 6 июля и не хотят перенести банкет на 8-е. Не подлежит сомнению, что молодые либералы в самом деле хотели отметить годовщину событий 1815 года, когда гренобльцы под трехцветным знаменем оказали сопротивление сардинцам, на стороне которых выступали также некоторые местные роялисты под белым королевским знаменем. Что же могли предпринять власти? Запретить банкет означало бы подтвердить идею, что роялисты-конституционалисты, так же как и ультрароялисты, желали победы противника. Приходилось смириться, а потому префекту оставалось лишь преуменьшать значение события, утверждать, что это будет совсем не банкет; что его уверили: на обеде «не произойдет ровно ничего, на нем не будет сказано ни одного предосудительного слова», да и тосты не прозвучат, как не прозвучали они в «Радуге» и в Боне. Все же, пишет префект, он счел своим долгом оказать давление на основных подписчиков, с тем чтобы они отказались от участия в обеде, и многие «здравомыслящие люди» так и поступили; некоторые другие отвечали, что не станут требовать назад денег, внесенных по подписке, но на собрание не пойдут: таким образом, можно надеяться, что в банкете примут участие всего несколько десятков человек и никакого резонанса он не вызовет. По правде говоря, и эти надежды тоже не оправдались: конечно, по уверению префекта, банкет прошел «в весьма унылом молчании», но за столом собралось ни много ни мало сто сорок человек[85]. Чтобы не испугать самых робких, утверждали либералы, «никто не стал поднимать тостов за отмену чрезвычайных судов и отдачи под полицейский надзор; тем не менее согласие умов, поддерживающих конституционные принципы, не было ни менее полным, ни менее трогательным, чем три года назад, когда дело шло о защите территории. Этот большой семейный праздник прошел так безукоризненно, что в следующем году мы надеемся собрать общество более многочисленное и воспеть славу и свободу Франции». Что в самом деле и произошло: годовщину 6 июля отмечали в Гренобле каждый год со все возрастающим успехом, и поскольку, несмотря на происки местных властей, этот «банкет федератов»[86] в последние годы царствования Людовика XVIII разросся до масштабов настоящего народного празднества, его в конце концов все-таки запретили[87].

Выбор меню

Этот мемориальный банкет скандализировал власти начиная с 1818 года. В том же архивном деле мы находим отчеты куда более тревожные, чем доклады префекта департамента Изер, в частности письмо полковника 18-го легиона королевской жандармерии, датированное 19 июля:

Письма, адресованные в разные населенные пункты департамента и прежде всего семьям тех, что 4 мая 1816 года атаковали Гренобль, поскольку за их счет устроители рассчитывают увеличить число гостей, подсказывают, что речь идет не просто о банкете, но скорее о проекте федерации; намеки столь же грубые, сколь и неприличные на все самое святое и самое почтенное были сделаны во время трапезы посредством нарочно подаваемых блюд, и это было замечено всеми без исключения.

Видно, что гнев помешал автору письма высказать свою мысль более ясно; по правде говоря, понять, что привело его в такое негодование, затруднительно. Выходит, что за обедом подавали (нарочно!) такие блюда, которые дали повод к насмешкам над королевским величеством («все самое святое и самое почтенное» — особа короля). Итак, скандальным было само меню банкета, о котором мы ничего не знаем и скорее всего не узнаем.

Что же там могло произойти? Я полагаю, что понять это нам помогут две малозаметные детали одного эпизода из региональной истории, происшедшего незадолго до интересующего нас банкета; речь идет об истории лионской, но патриоты Гренобля находились в тесном контакте с лионскими, точно так же, как и полицейские департаментов Рона и Изер. Белый террор в Лионе начался, как известно, с суда над генералом Мутоном-Дюверне и вынесения ему смертного приговора. Приговора несправедливого, поскольку в вину ему могли быть поставлены лишь действия, совершенные после 31 марта 1815 года, то есть подпадающие под королевскую амнистию, но дело не в этом. Как бы то ни было, сразу после вынесения приговора, 19 июля 1816 года, все площади Лиона покрылись печатными и рукописными афишками со следующим текстом: «Если убьют Мутона, мы выпотрошим свинью»[88]. Через четыре дня генерала расстреляли. После этого прошел слух, что ультрароялисты отметили это «избавление» банкетом с участием дам из высшего общества, и там «гости, для довершения этой пародии на обычные пиры, потребовали, чтобы им подали баранью печень, и тотчас вонзили в нее ножи»[89]. Проверить подлинность этого анекдота невозможно, но, судя по нему, народные умонастроения не слишком сильно изменились со времен Революции, когда, как показал Ричард Кобб, фантазм политического каннибализма в той или иной степени присутствовал во всех головах, а в некоторых крайних случаях мог и воплощаться в более или менее ритуальных действиях. Так вот, реакция жандармского полковника, равно как и присутствие ужасной истории про баранью печень на страницах «Минервы», доказывают, что подобный язык понимали и даже использовали не только простолюдины, а это позволяет нам выдвинуть гипотезу по поводу тех намеков, «столь же грубых, сколь и неприличных», какие были сделаны на гренобльском банкете. Чтобы поставить в вину либералам политический каннибализм, пусть даже чисто символический, роялистам было достаточно, например, иметь сведения, что на банкете были поданы свиное жаркое и картофель[90]. Ибо свинья, которую многие лионцы хотели бы выпотрошить в отместку за смерть Мутона, а равно и человек, который, как считалось, во время своего вынужденного пребывания в Англии пристрастился к картошке, отвратительной пище с точки зрения многих французов, — это был, конечно, король Людовик XVIII.

Обрести голос

Тысяча тех мятежников, которые населяют землю Франции и плетут заговоры ради сохранения основополагающих государственных установлений, тех революционеров, которые мечтают лишь о том, чтобы Франция наконец зажила спокойно под сенью законов, мира и свободы, собрались сегодня, 5 февраля, дабы отпраздновать на патриотическом банкете годовщину закона о выборах[91].

До банкета в «Бургундском винограднике» следы в историографии оставили два банкета; первый — уже описанный банкет в «Радуге»; что же касается второго, он прошел в заведении на улице Горы Фавор и, несмотря на общее сходство с той моделью политического банкета по подписке, которая наметилась в 1818 году в Париже и в департаментах, отличался от нее некоторыми весьма существенными чертами[92].

Этот банкет, состоявшийся за неделю до убийства герцога Беррийского, стал последним из больших молчаливых банкетов эпохи Реставрации. «Частные разговоры велись негромко, а публично не было произнесено ни слова». Поэтому полиция сделала вид, что не принимает это мероприятие всерьез: «Замечательным на этом банкете был только сам банкет, его мотив и умеренность, которую при таком многолюдстве можно считать показной». А также: «Пренебрежение по отношению к этим людям, которые лезут из кожи вон, чтобы показаться важными персонами и чтобы на них обратили внимание, было самым мудрым, что могла предпринять власть»[93]. Однако, хотя полиция отказалась предоставить в распоряжение организаторов банкета хотя бы нескольких полицейских, тайно были приняты все меры, чтобы «подавить любой беспорядок в случае, если участники этого собрания выйдут за рамки умеренности».

Между тем политический смысл собрания был совершенно ясен. Мы не знаем в точности, кто и как организовал этот банкет, но либеральные газеты объявили о нем заранее, да и выбранная дата говорила сама за себя. 5 февраля была третья годовщина принятия палатой закона Лене о выборах, и собраться в этот день означало публично и персонально высказаться в поддержку этого закона, в котором либералы видели гарантию просвещенного национального представительства, независимого от давления власти, о чем свидетельствовали повторяющиеся успехи либералов на выборах. С осени 1819 года, когда произошло «скандальное» избрание в Гренобле «цареубийцы» Грегуара, власти не скрывали своего желания изменить этот закон, который казался излишне демократичным и предоставлял слишком большие полномочия разбогатевшим коммерсантам и промышленникам. Чтобы сохранить закон в неприкосновенности, либералы начали обширную кампанию петиций во всех департаментах и за несколько недель собрали десятки тысяч подписей больше чем в половине из них; подписи под петицией ставили не только избиратели, но и те, кто не имел права голоса. Однако вождям либералов, по-видимому, показалось необходимым сопроводить эти петиции (о которых всегда можно было сказать, что они подписаны в той или иной мере под давлением общественного мнения) публичными демонстрациями приверженности общества к закону Лене. Несколько банкетов такого рода состоялось в Эльзасе[94], но главным должен был, конечно, стать банкет в Париже.

Для петиций (а право подавать таковые Хартия предоставляла всем французским гражданам) очень важным считалось число подписей: ведь чем больше людей присоединились к петиции, тем больше оснований считать, что она отвечает чаяниям большинства, а в данном случае — всей нации. Понятно, что устроители парижского банкета мечтали собрать большое число граждан. Главная проблема заключалась в том, как найти достаточно просторное помещение; это было нелегко, особенно в феврале. Если верить «Газете прений», впрочем откровенно враждебной по отношению к участникам банкета, организаторы сначала хотели снять новый конный цирк Франкони, который мог вместить полторы тысячи человек, но «поскольку господа Франкони отказались уступить свою конюшню, пришлось искать другое помещение и уменьшить число друзей с полутора тысяч до восьми сотен». В конце концов остановились на бывшем здании цирка на улице Горы Фавор; оно было чуть менее просторным, но собрание все равно вышло очень многолюдным. По разным данным, гостей было от восьми сотен до тысячи, и даже полиция называла цифру в 960 участников: так много народу на банкете не собиралось никогда, и до Июльской революции это число не удалось превзойти никому[95].

Кто были эти участники? «Тысяча голодранцев», по словам ультрароялистской прессы. На что «Конституционная» возражала, что, по подсчетам организаторов, у этой тысячи человек имелось собственности в общей сложности на двести с лишним миллионов! У нас чересчур мало данных, чтобы утверждать что-то наверняка, но можно предположить, что нет особого противоречия между наблюдениями полицейских, которые отметили, что помимо нескольких знаменитостей («господа Лафайет, д’Аржансон, Шовлен и Комартен») на банкете присутствовало «множество молодых людей, в особенности из Школы правоведения», и отзывами либералов, которые сообщали о нескольких почтенных старцах, присоединившихся к участникам банкета, невзирая на груз прожитых лет, а также утверждали, как это сделала газета «Молва», что «на этом банкете собрался цвет парижского общества, но не того общества, что состоит из легкомысленных салонных завсегдатаев, а общества, составленного из людей полезных, предприимчивых, просвещенных». На том же тридцать пять лет спустя настаивал и Дювержье де Оран: «Множество негоциантов, промышленников, банкиров, юрисконсультов без всяких беспорядков выразили свою твердую готовность выступать против каких бы то ни было изменений в Хартии и в законе о выборах». Впрочем, не все так просто: подобно тогдашним либеральным газетам, которые старались нарисовать — надо признать, не слишком греша против истины, — примирительную и конституционалистскую картину банкета на улице Горы Фавор, историк и политический деятель, писавший через много лет после события, обходит молчанием — по-видимому, не случайно — некоторые немаловажные детали. Он ничего не говорит об отсутствии (отмеченном роялистами) большинства независимых депутатов; не сообщает он и о том, что горстка депутатов, которые все-таки пришли на банкет, принадлежали к крайне левому флангу тогдашней либеральной партии. Это были именно те члены парламента, которые несколько месяцев спустя в ответ на политическую реакцию, последовавшую за убийством герцога Беррийского, приняли активное участие в августовском заговоре 1820 года, а в последующие годы примкнули к карбонариям. Дювержье де Оран не сообщает также, что журналист «Конституционной» заметил в зале «помимо большого числа парижан или провинциалов, имеющих право избирать или быть избранными, а также негоциантов, банкиров, художников, литераторов и адвокатов <…> толпу генералов и офицеров старой французской армии».

То был последний молчаливый банкет. Спустя неделю шорник Лувель зарезал герцога Беррийского у дверей Оперы. Вся пресса и все политики испустили вопль ужаса. Ультрароялисты и роялисты-конституционалисты — все были уверены, что династии нанесен смертельный удар; все, и Лувель в том числе, прекрасно знали, что только герцог Беррийский мог подарить наследника старшей ветви династии Бурбонов, поскольку брак его старшего брата герцога Ангулемского с «тампльской сиротой» Марией-Терезой остался бесплодным. Что же касается либералов, они не все поголовно оплакивали участь династии, но все поддерживали законное конституционное правление, между тем подобное убийство грозило вернуть Францию в те кровавые времена, с которыми, как им хотелось думать, страна простилась навсегда.

Лувель не имел сообщников, а его расчеты опровергло известие о беременности герцогини Беррийской и рождение в сентябре «посмертного ребенка» — герцога Бордоского. Однако политические последствия убийства оказались весьма значительными. Людовик XVIII не смог или не пожелал противостоять давлению ультрароялистов и королевского семейства, которые требовали от него отставки Деказа и окончательного отказа от терпимости по отношению к «независимым», а затем и голосования за исключительное законодательство и в конечном счете добились своего. В палате либеральные депутаты боролись яростно, но безуспешно против закона об индивидуальной безопасности, который означал для них возвращение к произволу времен Белого террора, затем против восстановления цензуры для прессы и, наконец, против так называемого закона о двойном голосовании, который министерство вынашивало с предыдущих осенних выборов, чрезвычайно удачных для либералов, и который был принят в самом конце сессии[96]. На улице возле Бурбонского дворца обстановка была такой накаленной, что столкновения между молодыми дворянами и королевскими гвардейцами, с одной стороны, и либералами, с другой, привели к смерти студента-правоведа Лаллемана 3 июня и двух рабочих несколько дней спустя. Но не следует думать, что провинция взирала на парижские события равнодушно: бурные манифестации состоялись, в частности, в Гренобле, Нанте и Ренне[97]. А самое главное, умножилось число банкетов в честь либеральных депутатов, особенно в Бретани, где, можно сказать, началась настоящая кампания банкетов. «Вскоре мне недостанет времени, чтобы описать вашему сиятельству все либеральные приемы, устроенные в честь бретонских депутатов», — писал 9 августа генеральный прокурор Ренна. Неделей раньше он счел необходимым уточнить, что «эти триумфы в департаментах выражают не столько интерес народа к чествуемым депутатам, сколько оппозиционные настроения и противостояние правительству». Как бы там ни было, если жители Сен-Бриё ограничились простой серенадой в честь депутата Карре, в Лорьяне почтили банкетом Вильмена, в Фужере — Трею де Монтьерри, в Динане — Бесле, в Морле готовились устроить банкет в честь Деборда-Борньи, в Ренне — Леграверана, а в Бресте, следом за Кемпером — Гийема. Так вот, на всех этих банкетах, насколько нам известно, произносились тосты и речи; прежде всего это относится к банкету в Бресте, бесспорно самому скандальному из всех, поскольку ему предшествовал «кошачий концерт», устроенный министерскому депутату, и триумфальный въезд в город депутата либерального. А генеральный прокурор и одновременно ультрароялистский депутат Бурдо был вынужден признать, что в зале, где проходил банкет, на почетном месте стоял бюст Его Величества, что первый тост был произнесен за короля и августейшее семейство и что Гийем, которого тот же Бурдо гневно именовал «брестским князем», произнес «очень чувствительную речь о Хартии и о короле».

Летом 1820 года молчать сделалось уже невозможно; недостаточно было просто выразить почтение либеральным депутатам, которых стало гораздо больше, чем два года назад, и которые не все успевали взять слово в палате. Требовалось мобилизовать общественное мнение, чтобы обеспечить переизбрание этих депутатов и постараться, чтобы выборы департаментских коллегий, предусмотренные законом о двойном голосовании, не закончились чересчур благоприятно для ультрароялистов. Для этого мало было пустить в ход условленные аллюзии, понятные только посвященным, тем более что толпы, собиравшиеся на улице, чтобы приветствовать депутата, и окружавшие дом, где проходил банкет, были гораздо менее управляемыми и оттуда в самом деле вполне могли раздаться какие-либо мятежные призывы. Итак, чтобы не прослыть сообщниками Лувеля, революционерами и террористами, либералам пришлось произносить внятные речи. Можно ли полагать, вослед разгневанным представителям властей, что либералы вели себя лицемерно? По отношению к некоторым гостям такой вывод вполне правдоподобен. Более чем вероятно, что юный Арман Мофра Дю Шателье, который, судя по всему, в Кемпере произнес тост за «храбрецов из луарской армии» (и который, между прочим, из‐за этого пострадал), не питал горячей любви к старшей ветви Бурбонов[98]; на улицах Ренна и Нанта в июне студенты громко кричали: «Да здравствует Республика!», а этот возглас, вне всякого сомнения, звучал мятежно. Однако говорить о лицемерии было бы неверно применительно к самим депутатам и к большей части гостей на банкетах, мирных буржуа, не желавших новой революции. Они выступали за короля и за Хартию, прежде всего, вероятно, за Хартию, и прекрасно знали, что ни один здравомыслящий человек, даже среди самых больших радикалов, не рискнет в создавшейся ситуации устроить скандал во время тоста за короля. Все слишком дорожили единством общественного мнения и не стали бы подвергать его опасности: именно поэтому до 13 февраля 1820 года все пировали молча, но теперь, после убийства герцога Беррийского, предпочитали заблаговременно принять меры и публично произнести тост за здоровье царствующего монарха. С другой стороны, видя, как власти лишают общество одной конституционной гарантии за другой, и опасаясь возвращения к Белому террору, некоторые радикалы уже подумывали о создании тайных организаций.

Глава 3. ФИЗИОЛОГИЯ БАНКЕТА ЭПОХИ РЕСТАВРАЦИИ

Следует признать, что либеральные банкеты первых лет эпохи Реставрации никогда не вызывали в ультрароялистской прессе взрывов негодования, сравнимых с теми, какие вызвал десяток лет спустя большой банкет в «Бургундском винограднике». В официальных корреспонденциях о некоторых их чертах говорилось с осуждением; в глубине души противники либералов подозревали, что на банкетах творится что-то политически неблагонадежное. Но ультрароялистская пресса расправлялась с «либеральными агапами»[99] лишь с помощью насмешек (в связи с банкетом на улице Горы Фавор ультрароялисты издевались над «конюшнями», над «кормушками Франкони») и, главное, пренебрежения. Больше того, никто не возмущался терпимостью властей по отношению к лицам, явно питающим антимонархические настроения: все понимали, что те, кто устраивает столь унылые празднества, никакой опасности не представляют. «Унылый, как обед в „Радуге“», — писало «Белое знамя» еще в марте 1820 года по поводу одного из либеральных мероприятий, а ведь оно состоялось во время карнавала[100]. Этот пренебрежительный тон невозможно объяснить только потребностями ежедневной полемики; ведь тогдашние журналисты были люди острого ума, они умели язвить и находили в этом удовольствие. Значит, пренебрежение показалось ультрароялистам самой эффективной тактикой; значит, они сочли, что либеральные банкеты не опасны, потому что смешны. Но если эти банкеты казались роялистам смешными, причина в том, что они нарушали негласные нормы тогдашней общежительности. Между тем эти нормы, именно в силу своей негласности, могут остаться для нас совсем непонятными, если мы не попытаемся реконструировать обстановку банкета той эпохи. Мы не сможем вынести суждение о важности этих банкетов, об их потенциальном влиянии на общественное мнение и в конечном счете об их собственном политическом значении, если не сумеем оценить, насколько они отклонялись от культурных норм своего времени.

Как это сделать? Современники тут нам не помощники, потому что, прекрасно зная, что они делают и какой смысл вкладывают в свои действия, не испытывали потребности это объяснять. Здесь требуется внешний наблюдатель, этнолог до рождения этнологии, который бы старательно описал обыкновения французов того времени или по крайней мере определенных французов, потому что они показались ему странными и завораживающими. Ведь ощущение экзотики — это главная пружина этнографического описания; однако, по-видимому оттого, что банкеты в ту пору устраивались повсюду в Западной Европе и во всех слоях французского общества, экзотическими они не казались ровно никому. Поэтому нам придется прибегнуть к косвенным методам. Для начала попытаемся выделить основные характеристики того, что современники называли банкетами «корпораций»: под корпорациями подразумевались не только старинные ремесленные организации в их старой или новой форме, но и другие более или менее определенные социальные группы: преподаватели и студенты одного и того же учебного заведения, национальные гвардейцы… Опираться мы будем на редкие свидетельства, касающиеся народной и ремесленнической общежительности эпохи Реставрации, а затем сопоставим их с крохами информации о других собраниях, проходивших в менее простонародной среде.

Что касается политических банкетов, совершенно ясно, что их описаний, сделанных наблюдателем беспристрастным или по крайней мере неангажированным, не существует, и это вполне предсказуемо. Нет и единого источника, который позволил бы составить список всех политических банкетов 1820‐х годов, как общенациональных, так и местных. Чтобы создать представление о том, что люди того времени назвали бы «физиологией» банкета эпохи Реставрации, нам придется опираться на фрагментарные указания, рассыпанные в нескольких десятках описаний политических банкетов; эти описания почерпнуты из административных архивов, из ежедневных газет и даже из литературы; с их помощью мы постараемся создать некое подобие этнологической модели банкета в период с 1818 по 1830 год. Благодаря этому легче будет объяснить некоторые уже отмеченные нами особенности либеральных агап, а затем и понять как вынужденную терпимость властей, так и надежды, которые возлагали либералы на эти своеобразные политические манифестации.

Банкет и обыденная общежительность

По каким поводам люди первой половины XIX века собирались на банкеты? Банкет, как нетрудно догадаться, не просто совместная трапеза; это прекрасно знали ученики лицеев и коллежей эпохи Реставрации, с огромным нетерпением ожидавшие банкета в День святого Карла Великого (на который, кстати, допускали далеко не всех), поскольку он разительно отличался от унылых будничных трапез. Банкет требовал некоторой торжественности, некоторой парадности, а значит, изысканности как в нарядах гостей, так и в оформлении залы, в выборе блюд и напитков. Банкет — трапеза праздничная. Что же могли праздновать посредством таких трапез?

Испокон веков с их помощью отмечали прежде всего — при наличии возможности и средств — значительные события в жизни индивида или семьи. Такие банкеты были самыми многочисленными, но описания их встречаются реже всего; вдобавок большая часть этих пиров, на которых собирались родственники и друзья по случаю какого-нибудь радостного события, чаще всего свадьбы или крестин, не связаны напрямую с нашей темой. Все эти праздники носят частный характер; семейные радости остаются делом сугубо личным и не затрагивают всего общества. Впрочем, можно назвать некоторые исключения: известно, например, что в конце сентября 1820 года рождение «посмертного ребенка» герцога Бордоского активно отмечали повсюду во Франции и, в частности, банкетами; эти празднества возобновились весной 1821 года в связи с его крестинами. Но поскольку король воспринимался всем обществом как отец большого семейства — французской нации, это считалось совершенно нормальным. Частные события из жизни королевского семейства становились по определению событиями публичными. Можно заметить, однако, что и некоторые частные лица, обладавшие очень большим богатством и влиянием в родном городе или департаменте, устраивали семейные празднества с таким размахом, что привлекали внимание властей: наиболее характерный пример — праздник, устроенный семейством Перье в замке Визиль в июле 1825 года. Правда, отмечали в этот день свадьбу племянницы Казимира Перье и молодого многообещающего либерала, чье имя еще не раз будет возникать на страницах этой книги, — Шарля де Ремюза; именно по этому случаю Казимир Перье вернулся в родное гнездо, где ему устроили триумфальную встречу[101]. Таким образом, на празднестве присутствовал весь цвет либерализма. Столы были накрыты не только в замке, но и в окружающем его парке; здесь разместились 1800 человек — не только жители города Визиль, но также и гренобльские рабочие… Для префекта департамента Изер, который докладывал об этом событии министру внутренних дел, было очевидно, что это празднество мыслилось как замена того «банкета федератов», который гренобльцы устраивали 6 июля с 1818 года и который уже два года как был запрещен[102].

Банкеты по случаю свадьбы и крестин и даже по случаю похорон представляли собой события, разумеется, важные, но по определению нерегулярные: их хронологию диктовали случайности существования индивидуального или семейного. Гораздо большей регулярностью отличались празднества религиозные, вписанные в традиционный календарь, повторявшиеся ежегодно в определенные дни и также порой сопровождавшиеся банкетами. У каждого городского или сельского прихода имелся свой покровитель, и его праздник отмечался колокольным звоном и стрельбой из мортирок, религиозной службой, раздачей милостыни бедным, играми во второй половине дня, вечерней иллюминацией и балом. Понятно, что между всеми этими эпизодами праздника люди успевали поесть, и, по всей вероятности, чуть лучше, чем обычно; однако нет сведений о том, что эти трапезы непременно совершались сообща. Но был праздник, который полагалось отмечать всем жителям королевства; это именины царствующего государя, которые играли роль национального торжества. При Империи праздновали тезоименитство в День святого Наполеона, отмечавшийся по воле императора 15 августа. После восстановления на французском престоле династии Бурбонов национальным праздником сделался День святого Людовика (25 августа); его отмечали с 1814 по 1824 год, а в следующие шесть лет вместо него праздновали День святого Карла (4 ноября). В эти дни помимо народных развлечений, игр, фейерверков и бесплатных театральных представлений происходила раздача еды бедным, а также устраивались официальные банкеты; на пир в честь государя получали приглашение и представители некоторых профессиональных корпораций, в чьей благонадежности можно было не сомневаться (в Париже таковыми считались угольщики и рыночные торговки). Ревностные роялисты стремились отпраздновать именины короля дружескими обедами. Вот, например, что писал ультрароялистский «Консерватор Реставрации» осенью 1829 года в статье под названием «Праздник короля»: «В день, когда празднуют именины отца семейства, все стороны забывают о разногласиях. Никто не показывает ни дурного расположения духа, ни недовольства, чтобы не омрачить всеобщую радость. <…> Либералы не любят короля, и им нет дела до Дня святого Карла. <…> Они все равно что бессердечный ребенок, который не любит своего родителя и злится оттого, что тот его любит»[103]. В самом деле, либералы в этот день были очень сдержанны в изъявлении своей радости, а порой даже не скрывали дурного настроения: «Вчера, 27 августа, четыре десятка роялистов собрались в дружеском литературном кругу, чтобы отпраздновать День святого Людовика, тезоименитство короля. Около восьми вечера в ответ на тосты за короля и возгласы „Да здравствует король!“ несколько молодых людей, собравшихся под окнами, принялись кричать „Да здравствует Хартия! Долой ультрароялистов!“, чем, кажется, вызвали великое негодование реннского населения еще прежде, чем их наконец разогнал полицейский патруль»[104]. Таким образом, сомнительно, что День святого Людовика или святого Карла имел для большинства жителей королевства такое же значение, как и праздник святого покровителя их деревни или прихода; но зато не подлежит сомнению, что он значил меньше, гораздо меньше, чем праздник той корпорации, членами которой они себя считали, — праздник, который они часто устраивали своими силами. Мы уже упоминали День святого Карла Великого; но нужно отдавать себе отчет, что помимо школьников почти все корпорации, а также и народные ассоциации — законные, как общества взаимопомощи, или полуподпольные, как общества «компаньонов»[105], — отмечали день своего святого покровителя совместной трапезой.

Свидетельства, которые позволили бы нам составить представление о проведении и значении банкетов в народной среде в первой половине XIX века, довольно редки, особенно если ограничиться эпохой Реставрации. В сущности, у нас есть два основных информатора, которые удачно дополняют один другого: столяр Агриколь Пердигье, 1805 года рождения, который обошел всю Францию в 1824–1828 годах, оставил свидетельство о сложном, жестко ритуализированном и полуподпольном мире компаньонажа, а парижский токарь Жак-Этьенн Беде, 1775 года рождения, в своих мемуарах, опубликованных только два десятка лет назад, описывает создание в 1819 году Общества взаимопомощи токарей по дереву и пильщиков города Парижа и их конфликт с мастерами, в котором он сам сыграл одну из главных ролей. По тексту Пердигье разбросаны отдельные замечания, справедливые для всей Франции и, возможно, для всех ремесел, представители которых объединялись в организации компаньонов; напротив, Беде пускается в очень пространные описания, и издатель его текста даже выражает опасение, что они могут утомить читателей. В самом деле, описание трех банкетов корпорации токарей 8 мая 1820, 1821 и 1822 годов занимает два десятка страниц из примерно двух сотен, посвященных достопамятным деяниям парижских токарей и пильщиков[106]. Беде, конечно, неловок и часто слишком словоохотлив, но его многословие — верный знак того, что эти банкеты представляли собой нечто важное, во всяком случае для него лично. Его свидетельство особенно ценно оттого, что, в отличие от Пердигье, которые создал свои «Записки компаньона» после переворота 2 декабря, когда оказался в изгнании в Швейцарии, Беде писал по свежим следам (Реми Госсе, издатель его записок, считает, что начаты они в 1821 году, когда автор сидел в тюрьме Сент-Пелажи, а закончены между 1826 и 1830 годами). Другое отличие Беде от Пердигье: если второй в своих мемуарах и в своей «Книге компаньонажа» описывает народные обычаи в расчете на более широкую и более образованную публику, первый пишет для таких же рабочих, как он сам. Описания его не критические, а наивно-апологетические; он не общался с интеллектуалами, не устанавливал никакой этнологической границы между собой и описываемым материалом и не стремился изменить рабочие обычаи — в отличие от Пердигье, который мечтал реформировать компаньонаж. Однако историк Уильям Сюэл, лучший знаток рабочих ассоциаций конца XVIII — первой половины XIX века, советует не преувеличивать различия, на первый взгляд столь значительные, между полуподпольным компаньонажем и обществами взаимопомощи, как правило не вызывавшими подозрений у властей[107]; поэтому основные сведения о том, как проходил банкет в народной среде в эпоху Реставрации, мы будем черпать из записок Беде.

Внимательное их чтение доказывает тесную связь между основанной Беде рабочей ассоциацией под названием «Общество взаимопомощи токарей по дереву и пильщиков города Парижа» и ее ежегодным банкетом. «Банкет проходил в „Радуге“ у Бельвильской заставы, в очень просторной зале; он не должен был состояться, потому что, если верить господам мастерам с улицы Клери, все рабочие должны были покинуть и праздник, и общество», — пишет Беде. После ареста Беде, обвиненного в создании рабочей коалиции, мастера надеялись покончить с рабочим сопротивлением; однако незадолго перед праздником власти помиловали Беде, а сам праздник состоялся и вышел блестящим, хотя и был подготовлен наспех. Неуспех праздника означал бы поражение общества, а тот факт, что он прошел успешно, свидетельствовал о добром согласии между членами общества и другими гостями, тоже токарями.

Это тем более замечательно, что в подробнейшем уставе общества, который Беде вместе с несколькими друзьями сочинили в 1819 году и после долгих споров между уполномоченным токарей и полицейским комиссаром его квартала представили наконец на одобрение властей, о подобном празднестве не говорилось ни слова. Это молчание может быть объяснено тем, что о таких вещах ничего не говорилось в том документе, который токари взяли за образец, — уставе Филантропического общества, патронируемого племянником короля герцогом Ангулемским: для благотворителей, которые ставили своей главной целью улучшение нравственности рабочего класса, организация корпоративного праздника была безусловно задачей не первостепенной. Что же касается рабочих, они, по всей вероятности, умолчали о празднике ради того, чтобы рассеять подозрения властей: во всяком случае, лишь только устав получил официальное одобрение, члены общества первым делом озаботились выбором даты для корпоративного праздника и устройством этого мероприятия. Было решено 8 мая, в праздник явления святого Михаила, устроить мессу и банкет. Однако эти два события оценивались не одинаково. Хотя у общества имелся капеллан (имя его до нас не дошло), религиозность токарей и их пожизненного уполномоченного носила, сколько можно судить, довольно поверхностный характер и во всяком случае не отличалась никакими сугубо католическими чертами: объясняя товарищам необходимость отслужить мессу, Беде говорит, что следует изъявить благодарность божеству примерно так, как делали греки и римляне[108]. Обществу взаимопомощи, в которое входили рабочие одной профессии, требовался свой престольный праздник, потому что такое общество, в сущности, представляло собой не что иное, как секуляризированное профессиональное товарищество, а закон Ле Шапелье по-прежнему оставался в силе[109]. Дата и личность святого покровителя выбирались исключительно по традиции. Из книги Пердигье мы знаем, что подмастерья плотников праздновали День святого Иосифа, плотники — День святой Анны, слесари — День святого Петра, кузнецы — День святого Элигия летнего, каретники — День святого Элигия зимнего… а токари по дереву — День явления архангела Михаила. Поэтому необходимо отслужить мессу, и общество должно во что бы то ни стало об этом позаботиться, даже если его уполномоченный сидит в тюрьме, однако очевидно, что успех банкета гораздо важнее. Описывая праздник архангела Михаила в 1820 году, Беде уделяет религиозной церемонии четыре строки; в следующем году он делает все необходимое для того, чтобы она состоялась, но о том, как она прошла, не говорит ни слова; в 1822 году он вообще не касается этой темы…

Зато банкету он посвящает много страниц! В 1821 году Беде очень тронуло желание товарищей отменить торжество в том случае, если его, Беде, к этому времени не освободят; тем не менее он настаивал на том, чтобы даже в его отсутствие праздник состоялся в положенный день[110]. Так и произошло; праздник, как и в предыдущем году, стал триумфом Беде, и он останавливается на нем очень подробно. Песни, сочиненные по этому поводу («приличествующие случаю», как выражались в ту эпоху) и исполненные в конце трапезы либо самими авторами, либо другими членами общества или даже их супругами, Беде переписывает полностью и сопровождает лаконичными комментариями, а между тем 8 мая 1821 года их исполнялось целых пять, причем некоторые были довольно длинные. Известно, что сочинение и исполнение песен — одна из важных особенностей народной общежительности той эпохи: в Париже эпохи Реставрации песенные собрания, погребки, кабачки и прочие сообщества пользовались чрезвычайной популярностью в рабочих кругах. Точно так же обстояло дело на праздниках компаньонов: ни один из них не проходил без песен, прославляющих сообщество подмастерьев, к которому принадлежали собравшиеся, и поносящих сообщества соперников. Кстати, именно это стало отправным пунктом реформы компаньонажа, задуманной Пердигье: шокированный музыкальными призывами к убийству, которые он слышал во время своих странствий, он сочинил свою первую песню, исключительно мирную, в отместку тем, кто утверждал, что ему не удастся их превзойти. На этом Пердигье не остановился: две брошюры для компаньонов, которые он выпустил прежде своей «Книги компаньонажа», и само это издание содержат большое число песен, сочиненных им самим или его друзьями в том же мирном духе; песни эти были призваны популяризировать предлагаемую Пердигье реформу компаньонажа; нет ничего удивительного в том, что одна из них носит название «Банкет». Она представляет такой большой интерес, что мы к ней еще вернемся; но уже сейчас можно с уверенностью сказать, что песню, сочиненную прежде или специально по случаю, в конце банкета исполняли представители всех социальных слоев: банкеты нотаблей также заканчивались такой песней. Беранже, которого обожали и Ремюза, и Пердигье, был обязан всеобщей известностью, удивляющей современных исследователей, не только темам своих песен, но и их укорененности в общих культурных практиках: ни компаньоны, ни ремесленники, ни буржуа, ни аристократы не обходились на банкетах без песен. Этот факт не может быть опровергнут ссылкой на разнородность песенной продукции, хотя, конечно, богачам, как правило окончившим коллеж и хорошо знакомым с классическим наследием, а возможно, и вообще более чувствительным к поэзии, требовались песни с иными аллюзиями.

После банкета начинались танцы, во всяком случае, так это происходило у столичных токарей по дереву. Ясно, однако, что если бал ничему не может помешать, даже наоборот, он все-таки вторичен по отношению к пиршеству. Беде уточняет, что бал был включен в программу празднества не сразу: «После получения писем [в которых общество сообщало всем столичным токарям об учреждении корпоративного праздника с мессой и банкетом] <…> молодые люди высказали нам пожелание устроить следом за банкетом бал. Пожелание это было исполнено, и приглашены музыканты, составившие оркестр»[111]. Вообще говоря, бал создает для общества, желающего устроить праздник, немало трудностей. Первая из них — не что иное, как необходимость пригласить женщин и девиц; ведь в ту пору членами любого сообщества были только мужчины. В зажиточных слоях это правило не знало исключений; в слоях более простонародных исключения допускались: в сообществах бывших солдат непременной участницей праздника считалась повариха, у компаньонов — Мать[112]; и та и другая — подательницы пищи[113]. Однако одной женщины для бала недостаточно. Компаньоны — как правило, молодые холостяки, которые, женившись или заведя собственное дело, покидают общество; следовательно, единственный способ устроить бал — пригласить мастеров с женами, сыновьями и, главное, дочерями. Часто так и делалось; порой бал устраивали назавтра, после второго банкета, куда мастера в свою очередь приглашали подмастерьев-компаньонов. Для общества взаимопомощи ситуация была несколько проще, поскольку состоявшие в нем наемные рабочие вполне могли быть женаты. Тем не менее приходилось посылать супругам подписчиков отдельные приглашения на праздник (общество токарей именно так и поступило), а затем вести себя с повышенной сдержанностью. «Поскольку дамы суть прекраснейшее украшение общества, мы сделали все возможное для того, чтобы праздник доставил всем удовольствие и чтобы каждый вел себя прилично и уважительно по отношению к прекрасному полу», — напоминает Беде по окончании трапезы, после тостов[114].

Итак, главное — сам банкет. Требуется найти залу, что, разумеется, не так трудно, когда гости не отличаются утонченным вкусом; рабочие могут удовлетвориться обычным кабаком за заставой. Заметим, однако, что если в первый раз токари Беде выбрали «Гранатовый остров» в Пре-Сен-Жерве[115], то в 1821 году они собрались уже в «Радуге». Выбранную залу надо украсить, гостей рассадить в определенном порядке: Беде сообщает, что с помощью особых ярлычков каждому было отведено место в соответствии с его симпатиями и антипатиями[116]. Комиссары банкета, избранные из числа рабочих, следят за соблюдением этого порядка, а также за тем, чтобы ни за одним столом никто ни в чем не испытывал недостатка. Однако все эти детали, впрочем необходимые для гармонии праздника, подчинены его идее, выражающейся в общей композиции.

В назначенный час гостей известили, что пора заканчивать танцы [поскольку музыканты уже пришли, танцы начались еще до еды, «чтобы гости могли с большей приятностью дожидаться трапезы»] и отправиться в залу для банкета; она была превосходно украшена; стол в форме подковы занимал три четверти залы, другой стол помещался внутри подковы; на каждой тарелке лежал ярлычок с именем гостя.

Я помещался в центре подковы, а рядом со мной сидели основатели и администраторы общества; вдоль двух сторон подковы располагались вперемешку члены общества и гости, в нем не состоящие, центральный же стол был занят Советом общества и друзьями советников, в общество не входящими.

Как видим, здесь соблюдена иерархия: Беде как основатель общества и его пожизненный уполномоченный председательствует в собрании, другие администраторы (заместитель уполномоченного, казначей и его помощник, секретарь и его помощник) помещаются по обе стороны от него. Места за центральным столом тоже почетные: их занимают девять членов Совета, избранных генеральной ассамблеей, а также их друзья, не состоящие в обществе (возможно, впрочем, что это почетные члены, предусмотренные уставом; в любом случае на них падают отблески славы советников). Но никакой другой иерархии здесь не существует: общество пригласило на банкет токарей, не состоящих его членами (и все, кто сдал деньги по подписке, смогли принять участие в трапезе); более того, между членами общества и теми, кто в нем не состоит, не проводится никакой границы; все сидят вперемешку. Между тем это вовсе не само собой разумеется: правила компаньонажа не позволяют простым сочленам сидеть во время престольного праздника за одним столом с компаньонами, достигшими высших степеней; а в некоторых особенно консервативных и элитистских обществах кандидатов вообще отправляют в отдельную залу. Члены более открытых обществ, каковыми, по свидетельству Пердигье, были столяры из Общества свободы, исходили, однако, из того, что во время праздника внутренние иерархии следует упразднить и угощать подмастерьев всех степеней на равных условиях. Об этом мы располагаем лишь крохами информации, поскольку свидетельства из первых рук о формах народной общежительности XIX века, как уже было сказано, крайне редки. Но то немногое, что мы знаем, позволяет думать, что порядок банкета был вещью вовсе не бессмысленной и что он с очень большой точностью отражал иерархии и ценности каждого народного общества, равно как и его взаимоотношения с профессиональной средой. Как бы Беде это ни опровергал, совершенно ясно, что созданное им Общество взаимопомощи не стояло в стороне от социального конфликта с мастерами-токарями с улицы Клери, начавшегося сразу после первого праздника архангела Михаила, на который они не соблаговолили явиться: быть может, общество и не возглавляло борьбу с мастерами, но очевидно, что оно ее вдохновляло. Помилование Беде, объявленное накануне 8 мая 1821 года и отпразднованное на ежегодном банкете общества, стало частичной победой в этом противостоянии.

Таким образом, в низших слоях общества связь между формальной или неформальной группой и ежегодным устройством банкета в престольный праздник была очень прочной. Еще более прочной она, по всей вероятности, была в гораздо более современных обществах взаимопомощи: в отличие от компаньонов, эти общества имели мало других поводов продемонстрировать свое единство, а члены их были разобщены. Компаньоны, странствующие по Франции, на каждом этапе своего пути поселялись у Матери; они делили не только кров, но и стол и еженедельно вносили за себя плату. Таким образом, они общались между собой ежедневно, но это не мешало им регулярно демонстрировать единство своей группы во время таких церемоний, как прощание с уходящими (проводы), во время стычек с корпорациями соперников («ложные проводы») и во время похорон. Кроме того, они периодически торжественно отмечали это единство с помощью празднеств, включающих шествие по улицам города, мессу и банкет (на Рождество и в День святой Анны для столяров; впрочем, Пердигье сообщает, что в прежние времена ежегодных праздников было четыре); на это они тратили большие суммы. Самые радикальные реформаторы компаньонажа, Пьер Моро и Общество Союза, резко критиковали эти траты; им казалось, что это просто бросание денег на ветер. Пердигье возражал на это, что цена в самом деле завышена (порой она достигала десяти франков: половина шла на банкет, остальное — на прочие траты, прежде всего на мессу и бал), но не следует проявлять излишний ригоризм, а вдобавок у компаньонов, молодых квалифицированных работников, нет семей на иждивении, а у них самих потребности очень скромные[117]. Напротив, члены Общества взаимопомощи не общаются ежедневно; случается, что они проживают в одном квартале, но ничто их к этому не обязывает, а в таких больших городах, как Париж, это вообще большая редкость. Многие женаты; со своими работодателями они имеют дело помимо общества, которое вольны в любой момент покинуть, точно так же как вольны были в него не вступать. Понятно, что в такой ситуации есть только два случая публично продемонстрировать единство общества: похороны, которые имели огромное значение, но на которых мы здесь останавливаться не будем, и престольный праздник. А в центре этого последнего, как мы видели, оказывается банкет.

Существовала и другая разновидность формальной общежительности, в которой периодически устраиваемые банкеты играли важную роль. Когда в феврале 1820 года агенты парижской полиции сочиняли свой отчет о банкете на улице Горы Фавор, они без всяких оговорок назвали его банкетом «франкмасонов», и это не единственный подобный случай. В следующие годы смешение усугублялось тем фактом, что карбонарии не преминули воспользоваться прикрытием, которое опрометчиво предоставила некоторым их вентам, вообще-то не отличавшимся строгой религиозностью, ложа Великий Восток. Как бы там ни было, всем было известно, что франкмасоны регулярно собираются на совместные трапезы, на которые доступ открыт только самим братьям; известно было также, что при этом они используют живописный и, по всей вероятности, очень неудобный условный язык, на котором ложка именовалась мастерком, вилка — киркой, тарелка — черепицей, стакан — пушкой, вода — мелким порохом, алкогольные напитки — порохом гремучим и проч. Поскольку историки франкмасонства ограничиваются очень лаконичными упоминаниями об этой стороне дела, точные описания можно найти лишь в старых публикациях, впрочем в свое время весьма многочисленных и написанных самими масонами: у Базо, писавшего в конце Империи и в начале Реставрации, у Бега-Клавеля при Июльской монархии, а также у Пьера Ларусса, чья статья «Масонский банкет» в Большом универсальном словаре XIX века остается лучшим сводом материалов по вопросу[118].

Хотя масоны Второй империи выглядят гораздо более серьезными и степенными, чем их предшественники, чей безмятежный эпикуреизм в очередной раз напоминает о Беранже, их церемонии мало чем отличаются от тех, что были приняты у предыдущего поколения[119]. Масоны непременно устраивают в год два банкета: один в день летнего солнцестояния или около того, другой — в день солнцестояния зимнего; происходят они в одном и том же помещении и допускаются на них — во всяком случае, в середине века — даже ученики. Зала для банкета выбирается всегда прямоугольная; в ней стоит один-единственный стол в форме подковы. Во главе стола, на «востоке», сидит Досточтимый (Vénérable), или председатель; рядом с ним помещаются оратор, секретарь и другие офицеры. Впрочем, порой Досточтимый приглашает и помещает справа и слева от себя «братьев, не входящих в данную ложу, председателей или высших офицеров, которые вносят в атмосферу этого семейного собрания свою симпатическую ноту». Внутри круга сидят только церемониймейстер и главный эксперт; на западе концы стола заняты первым и вторым стражами, другие гости занимают места по собственному желанию. В начале трапезы присутствующие пускают кубок по кругу. В конце произносят тосты; шесть из них обязательные: первый за главу государства и его семейство (в эпоху Реставрации это тост «за короля и его августейшую фамилию»), остальные — за различных офицеров ордена, а последний, перед которым масоны образуют братскую цепь, — за всех масонов, рассеянных по лицу земли. Именно в этот момент гостям сообщают «слово полугодия», которое высшие масонские власти передают всем признаваемым ими ложам и знание которого есть знак принадлежности к масонству.

Экзотичность ритуала, на который современники смотрели кто с недоумением, кто с издевкой, а кто и с подозрением в сатанинских практиках[120], не должна заслонять того факта, что многие из характеристик, описанных Пьером Ларуссом, присущи также и обществам, лишенным какого бы то ни было мистического ореола, таким как Общество взаимопомощи, основанное Беде. Они также выбирают для банкета строго определенные даты, также не допускают на свои трапезы первых встречных, также рассаживают гостей (во всяком случае, некоторых из них) в зависимости от мест, занимаемых ими во внутренней иерархии общества; они также пьют вначале за здоровье государя, а в конце — за всех членов данной корпорации; наконец, братская цепь и сообщение «слова полугодия» всего лишь формализуют то, что характерно для всех корпоративных банкетов: с одной стороны, объявить о единстве группы, а с другой — отграничить ее от остального мира. Не случайно те лица, которые были знакомы с обыкновениями обоих миров — мира компаньонажа и народных обществ, наследовавших старинным братствам, и мира франкмасонства, решительно настаивали на их сходстве, и Пердигье, например, уверенно утверждает, что прообразом масонских ритуалов было не что иное, как ритуалы компаньонов, о чем свидетельствуют также многие их символы, в частности самые известные — компас и треугольник. Однако очень маловероятно, что в эпоху Реставрации многие люди это сознавали, поскольку пополнение масонских лож происходило только за счет лиц достаточно высокого социального уровня, во всяком случае тех, кто окончил коллеж. В ложи входили дворяне и буржуа, должностные лица, офицеры на действительной службе или отставные, служащие и домовладельцы, банкиры, негоцианты, порой врачи и капитаны судов; но мелкая буржуазия была там представлена очень скупо, а ремесленники и лавочники не вступали в ложи почти никогда.

Итак, хотя на первый взгляд это не вполне очевидно, сравнение между масонскими трапезами и банкетами компаньонов или народных обществ показывает, что между ними существовало глубокое сходство, которое невозможно объяснить ни сознательными заимствованиями, ни присутствием на этих банкетах одних и тех же лиц. А если обычаи и внешние признаки банкетов были схожи в социальных группах не только различных, но и, можно сказать, герметически закрытых, из этого можно вывести предположение, что инвариантом в данном случае выступала сама форма банкета, ее структурные особенности. Банкеты в различных социальных группах были не идентичны, но сходны в основном. При изучении либеральных банкетов эпохи Реставрации это следует иметь в виду.

Банкет — это праздник

C политическими банкетами дело обстоит так же, как и со всеми прочими. В эпоху Реставрации участники этих либеральных агап всегда определяли их не как обычные вечеринки или политические собрания, но прежде всего и в основном как праздники[121]. Это слово повторяется во всех отчетах: «патриотический праздник», «гражданский праздник», и редкое описание не заканчивается фразой: «Банкет прошел как настоящий семейный праздник». Противники либералов, префекты или роялистские публицисты, охотно объявлявшие эти банкеты собраниями заговорщиков, с трудом могли приискать для них другие определения: в 1818 году префект департамента Изер Шоппен д’Арнувиль, упоминая о церемонии в честь годовщины отпора, данного жителями Гренобля пьемонтским армиям, говорит о «своего рода празднестве». Что же касается ультрароялистских газет, которые все-таки не могли именовать все банкеты оргиями и гнусными сборищами, они часто шли по другому пути и подчеркивали, что так называемые либеральные празднества проходят весьма уныло и что, поскольку в этом году гости на них умирали от скуки, в следующем их туда уже не заманят… Итак, банкет — это праздник, и проходит он в атмосфере веселости и «самого искреннего согласия»; признаемся, что здесь мы не можем в очередной раз не вспомнить Флобера, внимательного читателя газет и великого разоблачителя прописных истин. Но необходимо пойти дальше и не доверяться первому впечатлению. Конечно, отчеты, публиковавшиеся в либеральной прессе или в брошюрах, которые организаторы распространяли в публике после праздника, зачастую твердят одно и то же; противники либералов в своих реакциях также не отличаются разнообразием. И та, и другая сторона оперируют стереотипами, однако стереотипы эти принадлежат обществу, которое значительно отличается от нашего, и если внимательно прочесть все дошедшие до нас отчеты и сопоставить разные точки зрения, можно выявить варианты, возможно исполненные немалого смысла. Наконец, какими бы одинаковыми банкеты нотаблей ни казались постороннему наблюдателю, участники вовсе не воспринимали их как мероприятия рутинные; они видели в банкетах события — конечно, события местного значения, но тем не менее вносящие немалое разнообразие в привычную повседневность.

Время праздника

Итак, праздники, которые с легкостью выходят за рамки частной жизни, — те, которые нарушают личный, традиционный жизненный ритм, те, которые прославляют некое событие. Мы уже видели, какое большое значение имеют годовщины: 12 марта в Бордо, 6 июля в Гренобле. Прибавим сюда и сами события, в тех случаях, когда их можно предвидеть и к ним можно подготовиться: так, полное освобождение французской территории от иностранных войск, последние части которых покинули пограничные департаменты 30 ноября 1818 года, было отмечено патриотическими праздниками, причем либералы в эту пору тем более охотно изъявляли свой энтузиазм, что хорошо знали о тревогах ультрароялистов, опасавшихся ухода союзников из Франции. Самый блистательный из этих праздников был устроен герцогом де Ларошфуко-Лианкуром, а Беранже по этому случаю сочинил одну из самых знаменитых своих песен, «Священный союз народов». Однако это торжество было не единственным: Бенжамен Констан упоминает состоявшийся в Париже «патриотический обед, в котором сотня избирателей 18‐й секции торжественно отметили <…> уход чужестранцев и освобождение Франции»[122]. В Осонне, как и во многих других городах департамента Кот-д’Ор, было создано общество для «чествования с помощью банкетов освобождения родины», и к этому празднованию привлекли местный гарнизон. «Залу, предназначенную для танцев, драпировали с большим вкусом; бюст короля поместился между флагами разных воинских подразделений и знаменами национальной гвардии, а девизы на стенах прославляли союз между осонцами и гарнизоном и подтверждали общность их чувств»[123]. В Экс-ан-Провансе «день, когда родная земля получила свободу» был отпразднован гражданским банкетом, который «в течение нескольких дней считалось хорошим тоном чернить», на котором «произнесли тосты за родину, чей праздник собравшиеся отмечали, за короля и Хартию, которые для нас связаны неразрывно, за единство детей Франции»[124]. Другое событие, легко прогнозируемое и способное вызвать всеобщее ликование, — приезд в город человека королевской фамилии. Людовик XVIII, грузный подагрик, давно отвыкший ездить верхом, никогда не покидал столицу. Однако его брат граф д’Артуа, его племянники и племянницы (прежде всего герцог и герцогиня Ангулемская, но также герцог Беррийский и его молодая супруга) путешествовали очень много. Во всех городах, где они останавливались, начальство считало своим долгом устроить в их честь банкет — разумеется, за счет местных налогоплательщиков; предполагалось, что ответом на теплый прием станет благосклонное отношение королевской власти к муниципальным элитам и даже ко всему городу. Когда граф д’Артуа приехал в Марсель в октябре 1814 года, большая часть тамошнего населения встретила его с энтузиазмом, и он был роскошно принят муниципалитетом, устроившим в его честь целых два банкета. Задние мысли марсельской элиты, надеявшейся возвратить себе те таможенные привилегии, которыми город пользовался при Старом порядке, выразились по такому случае в форме, с нашей точки зрения довольно странной: местный поэт, выказав чудеса ловкости, ухитрился вставить во все куплеты песни, исполнявшейся на банкете, слово «вольность», имея в виду, конечно, освобождение от уплаты таможенных пошлин[125]…

Однако для поколения, рожденного уже после Революции, приезд члена королевской фамилии был не единственным источником энтузиазма. Начиная с века Просвещения французы взяли за правило прославлять великих людей при жизни в академических речах, а после смерти в надгробных речах и похвальных словах; в первые годы эпохи Реставрации бурные споры вызывало намерение возводить знаменитым людям памятники на городских площадях: в прошлом веке таких почестей удостаивался только монарх. Ничего удивительного, что этот культ великих людей начал выражаться в публичных манифестациях; одни роялисты взирали на них с грустью, а другие пытались высмеивать, потому что все ощущали в нем подспудную десакрализацию монархии. Мы проиллюстрируем это двумя примерами; один исторический — банкет, устроенный в честь Россини после его приезда в Париж, второй романный, но известный более широко — тот, которым город Ангулем чествует поэта Люсьена де Рюбампре в бальзаковских «Утраченных иллюзиях».

В 1823 году, когда Россини приехал в Париж, он уже успел завоевать европейскую славу: многие любители музыкального театра считали его величайшим из тогдашних композиторов[126]. Поскольку его главные произведения с большим успехом исполнялись во всех столицах, он решил уехать из Неаполя и вообще из Италии и вел переговоры как с парижским Итальянским театром, так и с лондонским Королевским театром, куда на один сезон была приглашена его жена, певица Изабелла Кольбран. Вообще говоря, в Париже композитор просто-напросто сделал остановку на пути в британскую столицу. Но остановка эта продлилась целый месяц, и Россини, по всей вероятности, использовал это время для того, чтобы поднять ставки в переговорах с Министерством двора, от которого зависел его композиторский ангажемент; что же касается сторонников новой музыки, дилетантов, как их тогда называли, они, конечно, были готовы на все, чтобы удержать маэстро[127]. О его приезде было заранее объявлено в прессе, особенно в прессе либеральной: газета «Пандора» не скупилась на похвалы и во всех подробностях описывала празднества в честь великого человека, тогда как газеты ультрароялистские, «Французская газета» и «Газета прений», отвечали скептическими комментариями. Россини был узнан в театре и встречен овациями, ему устроили серенаду и наконец в воскресенье 16 ноября в большой зале ресторана «Теленок-сосунок» состоялся торжественный обед по подписке, подготовленный меньше чем за неделю; заведение на площади Шатле располагалось не в самом роскошном квартале, но зато в нем единственном нашлась удобная и элегантная зала, где могли разместиться около двух сотен гостей. «Этот праздник, — пишет „Пандора“, — навсегда войдет в историю искусства и прославит французское гостеприимство». Зала для банкета была «украшена с большим вкусом одним из самых искусных наших декораторов. Медальоны, окруженные гирляндами цветов, располагались на небольшом расстоянии один от другого, и в каждом из них золотыми буквами было написано название одного из творений героя этого праздника. <…> Над креслом, предназначенным для композитора, повесили его шифр». Чтобы запечатлеть память об этом событии, юный художник выгравировал медаль с изображением Россини, которую раздавали участникам банкета.

Банкет, которым в «Утраченных иллюзиях» город Ангулем чествует славнейшего из своих сыновей, юного поэта, романиста и журналиста Люсьена Шардона, он же де Рюбампре, в романе происходит осенью 1822 года, то есть на год раньше исторического триумфа Россини в столице. Разумеется, тщетно было бы искать здесь следы реальных происшествий; этот банкет, равно как и все остальные события, описанные в романе, нельзя считать историческим свидетельством из первых рук. Последняя часть «Утраченных иллюзий» была написана двумя десятилетиями позже, в 1843 году. Вымышленная хронология романа не совпадает с хронологией исторической, и нет ничего удивительного, что празднику в честь Люсьена де Рюбампре приданы черты, заимствованные из несколько иной политической ситуации: по правде говоря, романный банкет, собирающий за одним столом юных либералов, бывших соучеников Люсьена, и представителей администрации, скорее мог бы состояться в 1828–1829 годах, при Мартиньяке, чем в году 1822‐м, в первые месяцы правления Виллеля. Но в данном случае это не важно, ведь сейчас нас интересует не точность фактов, а описание модели. А поскольку Бальзак в юности, в начале 1820‐х годов, вращался в кругу мелких парижских журналистов и хорошо знал жизнь в провинции — по крайней мере в маленьких городах Парижского бассейна и западной Франции, в которых происходит действие его романов, — описание его можно считать правдоподобным. Что же касается его понимания основ тогдашней общежительности, оно представляется совершенно исключительным: не случайно он вкладывает в уста матери и сестры Люсьена реплики, свидетельствующие об их сдержанном отношении к овации, устроенной Люсьену; обе удивлены этим новшеством, вторгнувшимся в «неподвижные провинциальные нравы»[128]. Не случайно также, что организатором банкета выступает стряпчий Пти-Кло, достойный сын Умо, промышленного и торгового предместья Ангулема — города, где главенствует аристократия; Бальзак представляет его «зачинщиком, душой и тайным советником оппозиции нижнего города, уничижаемого аристократией верхнего города». Действие происходит в ту пору, когда либеральная партия «отказалась от столь опасного средства, как заговор» и вознамерилась «одержать верх на выборах»[129]. Устроить банкет в честь частного лица — действие не нейтральное; это новшество, характерное для либералов, которые охотно нарушают традицию, предписывающую чествовать только монархов, и чествуют великих людей.

Эпизод, о котором идет речь, располагается в самом конце романа. Разорившийся, отчаявшийся после смерти своей любовницы, потерявший лицо как журналист после перехода из мелких либеральных газет в правительственные издания, Люсьен возвращается тайком, почти в лохмотьях, в родной город, который покинул два года назад ради того, чтобы собственным пером завоевать в Париже славу и богатство. В довершение всего в то же самое время в Ангулем возвращается его бывшая покровительница госпожа де Баржетон, ныне графиня дю Шатле и супруга нового префекта Шаранты. Поскольку злоключения Люсьена в Ангулеме еще никому не известны, приезд «провинциальной знаменитости» становится сенсацией. О нем — случай неслыханный — объявляют в местной прессе, следующим вечером ангулемская молодежь устраивает в честь Люсьена серенаду с участием городских музыкантов и музыкантов гарнизонных, по такому поводу соединивших свои усилия. Наконец, на следующий день делегация, возглавляемая стряпчим Пти-Кло, является в дом, где временно проживает поэт, и просит его пожаловать на банкет по подписке, который бывшие соученики «великого человека, вышедшего из их рядов» намерены устроить в его честь. Пти-Кло добавляет, что на банкете будут присутствовать директор и преподаватели, а если все пойдет хорошо, явятся и «власть имущие». Разумеется, Люсьен принимает приглашение, при том условии, что торжество будет отложено дней на десять (за это время он надеется получить от парижских приятелей модный туалет, чтобы поразить земляков).

Одним словом, все происходит примерно так же, как и в случае с Россини. Объявление в прессе, овации и серенада, затем подписка на банкет — кульминационный пункт торжеств, апофеоз, для Люсьена, разумеется, не имеющий никаких шансов на продолжение. Банкет — провинциальное празднество; гости собираются в лучшем ресторане города, в зале, декорированной как можно более роскошно (хозяин «разукрасил свою огромную залу сукнами, на фоне которых лавровые венки в сочетании с цветами создавали превосходное впечатление»); «начальник местного гарнизона предоставил военный оркестр». В число сорока гостей в парадном платье входят «префект, главный управляющий сборами, начальник гарнизона, директор порохового завода, наш депутат, мэр, директор коллежа, директор Рюэльского литейного завода, председатель суда, прокурор»: все власть имущие, все нотабли. «В восемь часов подали десерт (фрукты и сласти шестидесяти пяти сортов), примечательный сахарным Олимпом, который увенчивала шоколадная Франция; это послужило сигналом к тостам». Префект поднимает бокал «за короля», директор коллежа — «за юного поэта», начальник гарнизона — «за роялиста» («Ибо герой настоящего торжества имел мужество защищать добрые старые принципы!»), Пти-Кло — «за директора коллежа», и под конец Люсьен, которому старый директор только что возложил на голову лавровый венок, произносит тост за «прекрасную графиню Сикст дю Шатле и славный город Ангулем!». «В десять часов вечера участники банкета начали расходиться. <…> В полночь Пти-Кло проводил Люсьена до площади Мюрье. Тут Люсьен сказал стряпчему: „Дорогой мой, мы с тобой друзья до гроба“». Вся сцена приобретает дополнительный жестокий смысл из‐за контраста между парадной видимостью и реальными целями банкета, устроенного исключительно ради того, чтобы заставить Люсьена поскорее убраться из города и, главное, чтобы схватить его зятя, единственного человека, который искренне радовался бы происходящему на банкете, если бы мог на нем присутствовать. И, поскольку Тарпейская скала соседствует с Капитолием, все именно так и происходит, а Пти-Кло тем временем плетет интриги, благодаря которым он должен сделаться прокурором и верным слугой законной власти.

Выражать свое ликование с помощью праздников и банкетов было, конечно, деянием законным. Но праздновать следовало с соблюдением определенных предосторожностей, проявляя хотя бы минимальную тактичность: ваше ликование не должно оскорблять других французов, пребывающих в трауре и печали, не должно оскорблять и людей, живущих в нищете. В начале эпохи Реставрации либералы были возмущены поведением многих роялистов в первые месяцы и годы, последовавшие за Ватерлоо. В самом деле, во время Белого террора местные власти охотно устраивали праздники и банкеты, призванные как можно громче выразить чувства французов, радующихся восстановлению законной монархии[130]. Сказать, что это выглядело оскорбительно, значит ничего не сказать, ведь для всех истинных патриотов это время было временем общенационального траура. Об этом свидетельствует удивительная песня Беранже под названием «Белая кокарда», за которую он, между прочим, после ее публикации в 1821 году поплатился штрафом и тюремным заключением. Сам автор так характеризует свой сатирический шедевр: «Куплеты, сочиненные по случаю обеда, на котором роялисты торжественно праздновали годовщину первого вступления русских, австрийцев и пруссаков в Париж (30 марта 1816 года)». Не важно, в самом ли деле такой обед имел место; ультрароялисты радовались поражениям французской армии, и либералы ненавидели их среди прочего именно за это:

День мира, день освобожденья, —

О, счастье! мы побеждены!..

С кокардой белой, нет сомненья,

К нам возвратилась честь страны.

О, воспоём тот день счастливый,

Когда успех врагов у нас —

Для злых был карой справедливой

И роялистов добрых спас.

Со знатью, полной героизма,

По минованье стольких бед,

Мы на пиру патриотизма

Пьём за триумф чужих побед[131].

Другой эпизод, происшедший на несколько лет позже, показывает, до какой степени раздробленным было общественное мнение, до какой степени болезненно ощущался конфликт между представителями разных взглядов, а также, пожалуй, до какой степени несдержанность политиков и неуклюжие или провокационные действия местных властей служили питательной почвой для политических столкновений. Капитан Валле, арестованный в Тулоне в январе 1822 года, был заподозрен — между прочим, совершенно справедливо — в причастности к заговору, имевшему целью поднять в гарнизоне восстание против королевской власти; капитана арестовали, судили и казнили. Его отважное поведение на суде и несомненное мужество, с которым он пошел на смерть, сделали его героем и мучеником в глазах всех патриотов Тулона и, шире, всего юга Франции. Так вот, согласно некоторым источникам, негодование их дошло до предела из‐за позиции «членов суда присяжных и королевского суда», в общей сложности двух десятков человек, которые вечером того дня, когда был вынесен приговор, отпраздновали счастливое (с их точки зрения) окончание процесса банкетом, на который отправились все вместе и «шествовали по улицам Тулона во французских кафтанах, вызывая негодование и отвращение у всех, у кого осталось малейшее чувство чести»[132]. В эпоху Реставрации, как ни в какую другую, в некоторых политических обстоятельствах и в некоторых местах публичные изъявления радости были равносильны провокации. Мы еще увидим и другие примеры такого рода.

Политические столкновения происходили от случая к случаю, зато евангельские слова «нищих всегда имеете с собою» неизменно соответствовали тогдашней реальности. Поэтому устроители всякого праздника, всякого банкета были обязаны помнить о тех, кто не может разделить всеобщее веселье. Обычай требовал, чтобы гости протянули руку помощи бедным и обездоленным. Эта благотворительность могла принимать разные формы, причем выбор их был сам по себе не нейтрален. Так, по поводу банкета на улице Горы Фавор «Конституционная» сообщает, что «устроители поставили в углу кружку для бедных, которую большинство гостей даже не заметили, а сбора пожертвований не проводили, хотя крупные торговцы этого желали. Любовь к порядку, доведенная, пожалуй, до чрезмерных степеней, не позволила комиссарам удовлетворить желание, исполнение которого могло бы произвести в зале легкую сумятицу». Другими словами, в этом конкретном случае судьба бедняков данного округа, которым предназначалась собранная сумма, волновала организаторов меньше, чем успех празднества — основная политическая цель. Впрочем, это касалось и других банкетов, поэтому чаще всего дело происходило следующим образом: устроители с самого начала, в момент открытия подписки, уговаривались либо о том, что отдадут бедным определенную часть собранной суммы (так, например, поступили в Бресте и Морлé летом 1820 года), либо о том, что, если собранная сумма окажется больше, чем требуется на банкет, излишек отойдет бедным. Адресаты этого акта великодушия менялись, а формы распределения подлежали обсуждению: в провинции помощь всегда предназначалась городским беднякам, так что раздавать ее поручали либо кюре, либо муниципальным конторам общественного призрения: в этом случае выбор также был не лишен политических подтекстов[133]. Но излишек средств мог предназначаться для конкретных лиц, таких как люди, отбывающие заключение за долги, «семь особ, пребывающих в весьма плачевном положении, причем почти во всех случаях по причине политического преследования»[134], люди, «отбывающие заключение за политические преступления»[135], или же итальянские, испанские, португальские и южноамериканские беженцы (им помощь была оказана после банкета в «Бургундском винограднике»). Наконец, щедрость участников банкета могла принимать сугубо филантропические формы, разумеется, не утрачивая при этом и политического значения, — например, в Руане в сентябре 1818 года собранная сумма предназначалась для основания или поддержки школы взаимного обучения.

Приготовления к пиру

Коль скоро устраивается праздник, организаторы, или, как тогда говорили, комиссары банкета, должны выбрать для него удобное помещение, а затем его украсить. Это не всегда легко: в маленьком городке выбирать зачастую не из чего. Самое просторное из наличных помещений — это, как правило, театральная зала, а для ее использования требуется разрешение муниципалитета. В эпоху Реставрации мэры, напрямую назначавшиеся властями, как правило, давали такое разрешение очень неохотно. Более того, даже если сначала ответ был положительным, ничто не могло гарантировать, что в последний момент под давлением префекта и его администрации или просто угрозы отстранения от должности городские власти не переменят своего решения. Именно это случилось в Бресте в 1820 году: здесь мэр сначала согласился предоставить для банкета театральную залу и обещал, что сам — не как мэр, а как частное лицо — примет в нем участие, но затем свое согласие отозвал, так что банкет в результате состоялся в саду на окраине города[136]. В таких условиях организаторам нередко приходилось импровизировать. Так, например, поступили граждане Шательро, когда захотели устроить 28 июня 1818 года празднество в честь Вуайе д’Аржансона: «Трапеза состоялась на свежем воздухе, в саду возле променада; тамошний садовник, фермер и хозяин трактира, сдал на этот предмет свои аллеи. Господа устроители были вынуждены избрать это решение, поскольку не смогли добиться от властей разрешения на использование публичной залы»[137]. Бывало и так, что использовались случайно подвернувшиеся возможности: в 1827 году новоизбранный депутат Андре Дюпен был вынужден пировать со своими избирателями из департамента Сарта (которым, между прочим, должен был объявить, что будет представлять в палате не их, а другой департамент — Ньевр, где он также получил большинство голосов) сначала в Ла-Ферте-Бернар, «в просторном помещении недавно построенной и еще не занятой мануфактуры», а через день — на рыночной площади в маленьком городке Френе, частично иллюминированной[138]. Что же до жителей Ле-Сабль-д’Олон, им так не терпелось отпраздновать приезд в их город нового депутата от Вандеи, Кератри, что когда через год после избрания он наконец посетил их, у них уже около двух месяцев был приготовлен шатер для пиршества; но усердие местных либералов подверглось жестокому испытанию, поскольку накануне банкета осенняя буря опрокинула шаткое сооружение и его пришлось срочно восстанавливать[139].

В городах более крупных комиссарам банкетов предоставлялся более широкий выбор: они могли устраивать пиры в гостиницах, если, конечно, те пользовались хорошей репутацией. Главное было не подставиться критике и не выбрать заведение, которое недоброжелатели могли назвать кабаком или трактиром[140]. Такие гостиницы, как лионский «Север», мюлузский «Красный лев», дижонская «Красная шапочка», кольмарские «Два ключа», служили пристанищем для проезжавших через эти города нотаблей, если они не могли остановиться у кого-то из местных жителей; чаще всего при таких гостиницах имелся сад или по крайней мере просторный двор. Порой комиссары останавливали свой выбор не на гостинице, а на поместье в пригороде; в этом случае нужно было предварительно уговорить владельца согласиться предоставить свой дом для банкета. Так, в Анже в 1821 году «комиссары не нашли более достойного места, чем великолепная оранжерея „Сороконожка“, что на дороге в Сомюр неподалеку от города». Наконец, если требовалось принять очень большое число подписчиков, более двух сотен, приходилось нанимать большие залы. А в ту эпоху во французских городах, если там не было больших танцевальных залов или развлекательных садов (таких, как сад Божона в Париже), эту роль обычно играли манежи, действующие или бывшие: мы уже видели, что парижский банкет на улице Горы Фавор состоялся в бывшем помещении конного цирка (отсюда насмешки ультрароялистской прессы о «яслях Франкони»); в аналогичных условиях проходили банкеты в Руане в сентябре 1818 года и в Нанте в августе 1829-го. В этих случаях было особенно важно, чтобы убранство заставляло забыть о первоначальном предназначении здания.

«Зала для банкета, несмотря на ее просторность, была элегантно декорирована всего за несколько дней прекраснейшими тканями из всех, какие изготовляются в департаменте. Благодаря усердию и хлопотам господ комиссаров она имела вид поистине волшебный». Зала требовалась не только большая, но и элегантная. Чаще всего, как в Анже, о котором идет речь в приведенной цитате, стены были обиты тканями[141]; в крайнем случае подновляли покраску стен, что специально отмечает автор отчета о банкете в Дижоне. Авторы описаний особо останавливаются на девизах и надписях, бюстах и портретах, гербах и гирляндах, даже на гражданских коронах, украшающих банкетную залу; и это понятно, ведь из перечисленных элементов складывалось политическое прочтение праздника. Зато о том, насколько роскошной была трапеза, отчеты умалчивают: ни в одном из них не описаны ни приборы и блюда, ни меню и напитки; мы ничего не знаем также об освещении залы, упоминания настенных зеркал встречаются исключительно редко, столь же редко и походя упоминаются украшающие залу цветы. Все дело в том, что, как тонко заметил в 1830 году саркастический корреспондент ультрароялистской «Ежедневной» газеты, на этих гражданских банкетах следовало накрывать столы «элегантно, но без роскоши и изысканности. Либерализм всегда обязан изображать простоту и воздержанность <…> это придает ему некоторое сходство с римской республикой»[142]. В ту пору роскошь считалась уделом аристократии, а формула Мандевиля, согласно которой из частных пороков рождаются общественные добродетели, все еще считалась скандальным парадоксом. Буржуазные добродетели скромны, тем более что злые языки не дремлют.

Что же ели на этих банкетах? По правде говоря, известно об этом немного. Я не нашел в прессе ни одного отчета, где перечислялись бы блюда, поданные участникам, что, как мы видели, будоражило фантазию тогдашних полемистов[143]. Но вполне возможно, что еда была вкусной и обильной. С одной стороны, мы уже сказали, что в провинции рестораны, где проходили банкеты, или те, где заказывали еду, если пиршество переносилось в другое место, считались лучшими в данном краю. В Париже дело обстояло немного иначе, но в любом случае никто не стал бы оскорблять чествуемого депутата, подавая ему второсортные кушания. Мы знаем об этом хотя бы потому, что, хотя префекты, супрефекты, комиссары полиции или жандармские офицеры очень часто пытались убедить министра в том, что депутат или гости остались недовольны банкетом, дурная еда никогда не упоминается в качестве причины этого недовольства. Более того, если верить наблюдателям скорее недоброжелательным, чем проницательным, единственной причиной, побуждавшей ряд гостей принимать участие в этих жалких мероприятиях, было желание насладиться вкусной едой. Кроме того, если позже, при Июльской монархии, в рассказе о таких совместных трапезах нередко поминалась черная похлебка спартанцев, в эпоху Реставрации политические противники никогда не употребляли этот образ. Ультрароялистские журналисты этой эпохи никогда не выражали сочувствия желудкам гостей, напротив: посмеявшись над претензиями либералов на простоту убранства, они делали вид, что оплакивают наивность, чтобы не сказать полную глупость добрых провинциальных буржуа-либералов, которые не жалеют денег на роскошные трапезы для адвокатов и журналистов — злобных, но не страдающих отсутствием аппетита. Важно было опорочить либералов, особенно незнатного происхождения, представив их паразитами в античном смысле этого слова, дармоедами, приживалами. «Кто сказал, что либералы не должны обедать, и обедать хорошо, пусть и за счет глупцов тех же взглядов?» — восклицает «Консерватор Реставрации», а затем пишет о «предвыборных обедах», которые не могут обойтись без перигорских трюфелей[144].

Наконец, в ту пору ни один праздник нельзя было считать удавшимся без музыки. Понятно, что музыка не умолкала на банкете в «Теленке-сосунке», устроенном в честь Россини: в ту минуту, когда он вошел в залу и направился к своему почетному месту, «восхитительный оркестр под водительством г-на Гамбаро заиграл пленительную увертюру к „Сороке-воровке“», а во время самого пиршества «время от времени звучали фрагменты опер, которые, даром что всем памятные, были выслушаны с вниманием, в подобных обстоятельствах беспримерным. То была дань, достойная их автора». Затем, за десертом, настала пора тостов; сначала выпили за героя праздника, затем за покойных великих композиторов: Глюка, Гретри, Моцарта, Меюля, Паизиелло, Чимарозу. После каждого из этих тостов, сообщает «Пандора», «оркестр исполнял фрагмент музыки того композитора, за кого он был произнесен». Так обстояло дело на банкете в честь великого Россини. Но описанный Бальзаком вымышленный банкет в честь Люсьена де Рюбампре, поэта и романиста, славы Ангулема, также не обошелся без музыки. Полковник, командующий местным гарнизоном, предоставил для праздника военный оркестр. Музыка привлекла во двор гостиницы множество зевак, и их примеру едва не последовал Давид Сешар, зять Люсьена, скрывавшийся от кредиторов; именно на это и рассчитывал Пти-Кло, устроитель празднества. Банкеты, таким образом, нуждались в музыке, и те, какие устраивались в честь депутатов, не составляли исключения. Нантский «Друг Хартии» отмечает, что «во время банкета [устроенного в честь господ де Сент-Эньян] раздавались гармонические звуки; мелодии были выбраны со вкусом, и эта пленительная музыка смолкла, лишь когда гости начали расходиться». «Булонский комментатор», описав убранство залы в цирке Искусств, где чествовали депутата Луи Фонтена, уточняет: «Музыканты, помещенные в укромном месте, при появлении г-на де Фонтена заиграли „Да здравствует Генрих IV!“, а во время трапезы беспрестанно исполняли фрагменты, избранные в соответствии с предметом собрания»[145]. Оркестр или по крайней мере несколько музыкантов требовались, чтобы приветствовать появление в зале наиболее уважаемых гостей, а затем, во время самого пиршества, исполнять фрагменты, приуроченные к обстоятельствам и к подразумеваемому смыслу мероприятия. Задача тоже не из легких: в провинции, за неимением профессиональных музыкантов, таких как оркестр г-на Коллине, который сопровождал банкет в «Бургундском винограднике» и о котором, впрочем, правительственные газеты отзывались с немалым пренебрежением, приходилось использовать подручные средства: в лучшем случае оркестрантов местного театра, в худшем — музыкантов из числа национальных гвардейцев или пожарных, а то и просто просвещенных любителей. Это нередко становилось предметом бесчисленных мелочных войн между властями, с одной стороны, и организаторами либеральных празднеств, а подчас и самими музыкантами, с другой.

Подведем итоги. Нанять залу, украсить ее; затем накрыть стол, выбрать меню, заказать блюда лучшим поварам города (вспомним банкет в честь Люсьена де Рюбампре, устройство которого взял на себя «знаменитый ресторатор из Умо, чьи индейки, начиненные трюфелями, известны даже в Китае и рассылаются в великолепной фарфоровой посуде»); наконец, пригласить музыкантов. Все это стоит денег, даже очень больших денег. Организаторы банкета обычно предпочитали не распространяться об этой стороне дела, потому что простым горожанам такие удовольствия были не по карману; вдобавок в разглашении финансовых подробностей никто не нуждался; о подписке редко объявляли в прессе, а подписчиков ставили в известность о цене в тот момент, когда предлагали им подписной лист[146]. Поэтому у нас мало непосредственных сведений на этот счет. Зато полиция и администрация придавали финансовой стороне банкетов большое значение, и сообщаемые ими данные по большей части не противоречат одно другому. Как мы помним, участники банкета в «Бургундском винограднике» платили каждый по 20 франков. В такую же цену обошлось подписчикам участие в лионском банкете в честь Корселя в августе 1820 года или участие в банкете в Мо в честь Лафайета в сентябре 1828 года[147]; руанские подписчики в сентябре 1818 года заплатили по 25 франков; та же сумма потребовалась от участников банкета в честь герцога де Броя, Биньона и Дюпона (из Эра) в Берне девять лет спустя и в честь депутата Жиро из Эна в Шиноне в октябре 1829 года[148]; что же касается либералов из департамента Об, они в ноябре 1829 года внесли по 30 франков на чествование своего депутата Казимира Перье и двух его коллег, Паве де Вандёвра и Евсевия Сальверта[149]. Участники бретонских банкетов летом 1820 года, которые мы уже упоминали, истратили, насколько можно судить, немного меньше: в Морлé и в Бресте по 15 франков, из которых треть пошла бедным, сообщает генеральный прокурор Бурдо[150]. Тот же тариф действовал в Лионе в октябре 1821 года (банкет в честь Корселя)[151] и в Труа в июле 1826 года (банкет в честь Казимира Перье)[152]. Таким образом, участие в политическом банкете в эпоху Реставрации обычно обходилось сотрапезникам в сумму от 15 до 25 франков. Следует напомнить, что в ту эпоху ремесленник зарабатывал столько за неделю, а поденщик в провинции — за две; эта сумма равнялась примерно четверти годовой подписки на парижскую ежедневную газету (цена которой колебалась между 72 и 80 франками); между тем такая подписка была доступна только людям с достатком, а большинство городских жителей, интересовавшихся политикой, не могли себе позволить такой роскоши (поэтому горожане либо подписывались на газету в складчину, либо читали прессу в кафе или кабинетах для чтения, а в простонародной среде даже практиковался поднаем газеты на час или на полдня). Потратить подобную сумму на один-единственный праздник, одну-единственную трапезу могли либо люди очень состоятельные, либо те, кому недостаток средств частично компенсировала истинная преданность политическим идеалам: мелкие буржуа, мастера-ремесленники, возможно также клерки из нотариальных контор, приказчики и студенты. Многозначительная деталь: если во время самой трапезы проводился сбор денег на бедных или если где-то в углу стояла кружка для пожертвований, участникам банкета приходилось раскошелиться еще раз, но в этом случае они тратили очень мало: от силы один франк, а то и меньше[153]. Было ли тут дело в скупости? Возможно. Но возможно и другое: плата за участие в банкете была так велика для части гостей, что они просто не имели возможности потратить еще хоть что-нибудь на бедных.

Отсюда нетрудно сделать вывод, что в эпоху Реставрации политический банкет никогда не был общенародной практикой — потому что не мог быть таковой. Празднества компаньонов, как мы видели, обходились их участникам очень дорого, так дорого, что для некоторых из них это становилось аргументом против самого института компаньонажа; но у компаньонов не было семьи, а на один банкет они, сколько можно судить, никогда не тратили больше пяти франков. Единственный известный мне политический банкет, доступный для публики сравнительно скромного достатка, — тот, что состоялся в саду Божона 27 июня 1822 года и был устроен в честь двух новоизбранных столичных депутатов-либералов; в тот раз — возможно потому, что требовалось заполнить огромную залу, — гости, которых насчитывалось около тысячи, заплатили всего по шесть франков[154]. Поэтому не следует принимать на веру сообщения префектов, генеральных прокуроров, не говоря уже о полицейских комиссарах: все они, конечно, утверждали, что за столом на банкетах собирались только люди никому не известные, ничем не примечательные, но это очевидная ложь. Конечно, не все гости принадлежали к числу избирателей, по той причине, что не достигли требуемого возраста или не обладали необходимым имущественным цензом (тридцать лет и триста франков прямых налогов в эпоху Реставрации). Но в банкетах никогда не участвовали люди ничтожные; все участники были нотаблями, крупными или мелкими.

Представители простого народа доступа на банкеты не имели; банкеты почти так же, как и право избирать, хотя и в чуть меньшей степени, представляли собой форму участия в политической жизни, зависящую от ценза, имущественного состояния. Просто-напросто ценз в данном случае был чуть менее высоким, а следование условиям — сугубо добровольным. Что же оставалось в таком случае тем, у кого не хватало средств для участия в празднике, или тем, которые спохватились слишком поздно? Присутствовать поблизости. Префекты могут сколько угодно уверять, что «собрание не сделало ни малейшего впечатления на публику, которая его едва заметила»[155] или что «это, с позволения сказать, празднество не породило здесь ни в одном классе общества ни малейшего возбуждения»[156]. Но время от времени в каком-нибудь донесении, меньше связанном с политикой, например в жандармском рапорте, можно прочесть о «множестве любопытных из всех классов общества, которые стремились увидеть и услышать, что происходит на банкете»[157]; еще выразительнее сообщение о том, что в коммуне Сен-Мартен-ле-Винь, пригороде Труа, вокруг дома, где остановился Казимир Перье, и того дома, где прошел банкет в его честь, «деревья были украшены коронами и иллюминированы цветными стеклышками. <…> Многие местные жители пришли посмотреть на иллюминацию, а затем мирно разошлись по домам»[158]. А в сохранившемся в архиве анонимном письме в Министерство внутренних дел по поводу этого же самого вечера храбрый юрист пишет о «целой толпе» и «очень большом скоплении народа», чреватом «некоторыми опасностями»[159]. Итак, банкеты вполне могли привлекать внимание любопытных — частью простых зевак, ибо празднества эти, даже если они имели частный характер, вносили разнообразие в сонную повседневную жизнь провинциальных городов, но частью и тех, кто сочувствовал политическим убеждениям устроителей. Риск, что эти собрания завершатся беспорядками, был, по всей вероятности, очень мал, а поскольку все кончалось мирно, местные власти в донесениях министру легко могли задним числом приуменьшать приток граждан к месту проведения банкета. Тем не менее нет никаких оснований утверждать, что празднества эти оставляли население совершенно равнодушным; более того, присутствие любопытных становилось одним из свидетельств успеха мероприятия. Перечитаем Бальзака: «К пяти часам вечера в зале собралось человек сорок, все во фраках. Во дворе толпа обывателей, в сто с лишком человек, привлеченная главным образом духовым оркестром, представляла сограждан»[160].

Тосты и песни

Отчеты, опубликованные в прессе, особо подчеркивают сердечное согласие, царившее среди гостей; эта деталь заслуживает специального внимания, поскольку она всегда выдает скрытую тревогу и облегчение от того, что все прошло гладко. Со своей стороны, власти упорствуют в нежелании исполнить волю некоторых организаторов, которые хотели бы получить в свое распоряжение несколько полицейских агентов или пожарных, на тот случай, если потребуется удалить с банкета каких-нибудь смутьянов. Поддерживать мир и покой в зале, где собраны несколько десятков, а то и сотен персон, — дело не такое легкое. Конечно, принято считать, что во время праздника, в атмосфере всеобщего веселья, мелкие разногласия забываются и наступает всеобщее братание, но можно предположить и другой исход: хмель ударит в голову кому-то из гостей и они перестанут себя контролировать, начнутся непотребные выходки, а то и потасовки, а политические противники не преминут этим воспользоваться. Над праздником нависает призрак оргии[161].

На банкете следует пить и есть, но умеренно; кроме того, нужно уметь себя вести. Либералы были тем более заинтересованы в том, чтобы их не обвинили в обжорстве, что сами они охотно предъявляли аналогичное обвинение своим политическим противникам, министерским депутатам, которых Беранже заклеймил прозвищем «пузаны». Что же касается обвинения в пьянстве, к первым либеральным банкетам оно было вовсе не применимо, поскольку там не произносили никаких тостов, а значит, не пили шампанского. Из некоторых отрывочных данных можно сделать вывод, что число бутылок на одну персону вполне соответствовало тогдашним нормам: одна бутылка, не больше. Когда устроители, ввиду особой политической важности события, хотели быть абсолютно уверены, что все приглашенные сохранят достоинство и самообладание, они решали ограничиться одним-единственным сортом вина; так, например, сделали организаторы лионского банкета 1822 года. Кроме того, пришедшие должны были следить за своим внешним видом; нам удалось найти гневное протестующее письмо депутата от Монтобана, графа де Прессака, в честь которого избиратели устроили банкет весной 1830 года. Дело в том, что одна ультрароялистская тулузская газета осмелилась утверждать, что оратор и часть гостей к концу праздника остались в одних рубашках и, по-видимому, собирались пуститься во все тяжкие. Наконец, не могло быть и речи о присутствии женщин на банкете.

Банкет в честь Россини 16 ноября 1823 года, в котором приняли участие сто семьдесят подписчиков, представляет собой исключение только по видимости. В большой зале «Теленка-сосунка» «г-н Россини сидел между мадемуазель Марс и госпожой Паста. Напротив героя праздника помещался г-н Лесюёр; справа от него сидела г-жа Россини, а слева — мадемуазель Жорж. Затем располагались г-жи Грассини, Чинти и Демери». Иначе говоря, все присутствовавшие дамы были либо певицы, либо актрисы, то есть женщины, которые постоянно выступали на публике и которых никому бы не пришло в голову причислять к женщинам порядочным. Во Франции в это время, как показала Анна Мартен-Фюжье, Церковь по-прежнему считала актрис грешницами, не сильно отличающимися от публичных женщин, и отказывала им в церковном погребении. Какой бы славой они ни пользовались и какими бы талантами ни блистали, в хорошем обществе они приняты не были и общаться с порядочными женщинами права не имели. Таким образом, их присутствие на банкете в честь Россини не доказывает ничего иного, кроме исключительности артистического мира, где границы между мужским и женским были несколько смазаны. В обычной жизни женщины на банкет не допускались, поскольку и буржуазия, и аристократия ограничивали сферу действия женщин исключительно домашним кругом; публичное же пространство и публичные дебаты считались делом сугубо мужским. Впрочем, и сами трапезы после Революции приобрели по преимуществу мужской характер; известно, например, что Гримо де Ла Реньер не поощрял присутствия женщин на устраиваемых им гастрономических обедах[162]. Я нашел лишь одно исключение, да и то предположительное: в отчете о банкете в Труа в честь Казимира Перье говорится, что в конце трапезы супруги главных местных нотаблей получили возможность выразить свое почтение госпоже Перье, из чего, по-видимому, можно сделать вывод, что эта последняя, сопровождавшая мужа, была допущена к пиршественному столу; однако ее статус как супруги героя дня был совершенно исключительным[163]. Зато нередко случалось, что дам и девиц приглашали взглянуть на пиршественную залу уже после десерта и произнесения тостов. Как правило, именно они занимались сбором пожертвований, что соответствует одной из их традиционных социальных ролей — роли благотворительницы[164]. Однако, судя по документам, некоторые дамы и девицы питали нескрываемый интерес именно к политической стороне праздника, в котором участвовали их супруги или братья (невозможно вообразить, чтобы они были допущены туда, где не присутствовали их родные[165]); можно также предположить, что некоторые из гостей желали получить свидетельство о благонравном поведении и развеять подозрения, которые неминуемо возникли бы в маленьких городках и замкнутых обществах, если бы никто не мог удостоверить, что на этих собраниях в самом деле царит тот идеальный порядок, о каком сообщают местные газеты.

В конце трапезы, за десертом, наступало время тостов, когда сотрапезники поднимали бокалы, как правило наполненные шампанским, сначала за здоровье короля, затем за королевскую фамилию, а затем за героя или героев праздника. Но случалось, что тосты произносились также за Хартию, за палату пэров или депутатов, за национальную гвардию и даже за Торговлю, за Земледелие или за процветание города Ангулема. Тосты были призваны выразить цель, объединяющую гостей, их общие чаяния. По этой причине либералы, сочиняя пародию на банкет своих противников-клерикалов, могли вложить в их уста «тосты за пересмотр конституции, за взятие Франции в опеку, за презрение к шарам, за право двух ветвей власти навязывать свою волю третьей и за истребление всех тех, кто не принадлежит к числу иезуитов»[166]. По той же причине первый тост, как и на масонских банкетах, всегда произносился за здоровье короля; он мог оказаться и последним, однако обойтись без него было невозможно. «Французская газета», которая забыла или притворилась, что забыла в 1830 году о банкетах в «Радуге» и на улице Горы Фавор, возмущалась тостом, произнесенным в «Бургундском винограднике»:

До сих пор народ полагал, что на подобном собрании, посвященном разом политике и удовольствию, первым делом следует поднять бокал за здоровье короля. <…> В Англии если три гражданина собираются для совместной трапезы, они непременно обращают свои мысли и чувства к тому, кто восседает на престоле; это нечто вроде поклонения, объединяющего людей всех званий. Так вот! Наши исключительные конституционалисты даже не соблаговолили вспомнить, что во Франции есть король. <…> Иностранцы и то были бы к нему более предупредительны[167].

Старинный и почти повсеместно распространенный обычай требовал, чтобы тосты произносились только за десертом[168]: древние греки сначала ели, а уж потом начинали пить. Одно из возможных объяснений этому обычаю дал Гримо де Ла Реньер при Империи, двадцатью годами раньше той эпохи, о которой говорим мы: во время десерта веселость гостей достигает верхней точки, все расслабляются и радуются, а поскольку все кушания уже съедены, можно наконец отослать слуг (которые могли бы оскорбиться слишком вольными речами или стали бы их пересказывать приятелям, а в самом худшем случае отправились бы с доносом в полицию)[169]. В этом контексте становится более понятно, почему такое шокирующее впечатление производили бессловесные либеральные банкеты 1818–1820 годов: вставал вопрос, может ли банкет без тостов считаться настоящим банкетом? Становится также понятно, почему роялисты не принимали эти банкеты всерьез: как получать удовольствие на праздниках, где гости так мало доверяют друг другу, что даже не произносят тостов? Как не соскучиться на них до смерти и как решиться поприсутствовать на них вторично? Что же касается обычных банкетов, на них тосты, а равно и речи, толкующие их смысл и отвечающие на них, были обычно достаточно многочисленны, но, хотя и готовились заранее, сравнительно коротки: поскольку самые подробные отчеты — в специально изданных брошюрах — посвящали тостам всего несколько строк, можно предположить, что в ту пору банкет не был поводом для речей. Единственными ораторами, которым порой приходилось импровизировать, становились герои праздника; они, как Люсьен де Рюбампре, были обязаны разом и поблагодарить за оказанную им честь, и произнести ответный тост.

Но обычно тостами дело не ограничивалось: праздник считался неудавшимся без нескольких стихов, а главное, без каких-нибудь куплетов «на случай», как выражались в ту пору. Местный поэт декламирует несколько строф своего сочинения в честь героя банкета или исполняет песню на злобу дня. Стихотворения и песни чаще всего не отличаются большим мастерством, но пренебрегать ими было бы серьезной ошибкой: во-первых, потому, что в ту пору в стихах можно было высказать то, чего нельзя сказать в прозе (или по крайней мере высказать иначе, чем в прозе)[170], а во-вторых, потому, что современники придавали этим стихам огромное значение: брошюры, о которых мы только что упомянули, воспроизводили эти сочинения полностью, какими бы пространными они ни были. Мы ничего не поймем в популярности Беранже в среде либеральной буржуазии, если забудем о значительном месте, которое песня занимала в ту пору в общественной жизни, даже в жизни элит: публика слушала песни внимательно и знала их очень хорошо. В число гостей всегда входило какое-то количество стихотворцев или сочинителей песен; конечно, все они занимались поэзией как любители, но сегодня перечень их изумляет. Действительно, поскольку обыкновение петь в конце парадного обеда в течение XIX века вышло из моды в хорошем обществе, мы склонны полагать, что обыкновение это всегда носило исключительно простонародный характер. Поэтому Жан Тушар с некоторым недоумением сообщает, впрочем не настаивая на этом, что в эпоху Реставрации самые известные политические деятели «не гнушались» сочинением куплетов на случай[171]. Мастером этого дела был, например, юный Шарль де Ремюза, лидер либеральной молодежи, получивший от природы самые разные дары (он, например, сочинил для своего свадебного банкета прелестную песенку под названием «Привидение» — намек на возвращение Казимира Перье в замок Визиль после нескольких лет отсутствия)[172]; но гораздо удивительнее другое: и Лене, министр внутренних дел в 1816–1817 годах, и Мартиньяк, председатель Совета министров в 1828–1829 годах, тоже не чуждались этого занятия! Во Франции, говорили тогда, «все кончается песнями». Это, конечно, неверно применительно к нашему времени, это, к великому сожалению баронессы Стафф, было неверно уже в конце XIX века, но это было вне всякого сомнения верно в эпоху Реставрации: сочинить песню и исполнить ее на большом банкете, как это сделал Беранже со «Священным союзом народов» в Лианкуре во время праздника, устроенного в честь освобождения французских земель, означало высказать свою политическую позицию, а для начинающего поэта или честолюбивого юноши — еще и привлечь внимание к собственной персоне или собственному таланту[173]. А если герой праздника был в состоянии немедленно или спустя недолгое время ответить в стихах на адресованные ему куплеты, как, например, сделал в Эдене в сентябре 1828 года депутат от Па-де-Кале Дегув де Нунк, это лишь умножало его славу.

Зная, какую важную роль играли тосты и песни на любом банкете, мы лучше поймем, какое шокирующее впечатление производили бессловесные банкеты первых лет Реставрации. Мог ли праздник считаться удавшимся без тостов и песен? Либералы отвечали на этот вопрос положительно, и у них были на то свои резоны, однако, как мы видели, уже весной 1820 года они очень охотно возвратились к старой системе: можно предположить, что их аргументация не вполне убеждала их самих, а главное, бессловесные банкеты мало годились для мобилизации общественного мнения, потому что информация, транслируемая датами, музыкой, убранством залы, была лишь подразумеваемой, а значит, нуждалась в дешифровке. За редчайшими исключениями, либеральные банкеты следующего периода сопровождались тостами, как правило весьма многочисленными, хотя обязательный первый тост за короля звучал на них не всегда. Чаще всего к тостам прибавлялись и песни. Таким образом, банкеты протекали как «настоящие семейные празднества»: респектабельность гостей, благопристойность их поведения позволяли всем забыть о разногласиях, слиться в едином порыве, проникнуться доверием друг к другу. Однако очевидно, что семью, как и общество в целом, либералы понимали не совсем так, как их противники-роялисты.

Глава 4. ОБОРОТНАЯ СТОРОНА КАРБОНАРИЗМА (1818–1824)

Старые истории Реставрации, написанные с либеральных или республиканских позиций, рассматривают начало 1820‐х годов под знаком карбонаризма. Это очевидно для всякого, кто читал рассказы о заговорах в Бельфоре и Сомюре или страницы, которые историки XIX века посвятили аресту, процессу и казни капитана Валле в Тулоне или судьбе четырех молодых сержантов из Ла-Рошели, не предавших своих товарищей и гильотинированных на Гревской площади. Рассказы эти полны потрясающих сцен, достойных внимания драматургов и кинематографистов: всадники, скачущие навстречу Лафайету, чтобы предупредить его о разоблачении бельфорского заговора и в последний момент направить его экипаж в другую сторону; позорный столб в Меце, усыпанный цветами и лавровыми ветками сразу после того, как палач привязал к нему карбонария, приговоренного к этому унизительному наказанию; народное поклонение капитану Валле: его тайно похоронили за кладбищенской оградой, но в 1830 году могилу удалось обнаружить, потому что во время погребения кто-то бросил в нее персиковую косточку и за восемь лет на этом месте выросло персиковое дерево… В романтичности и романичности карбонаризму не откажешь[174].

Вдобавок карбонаризм вызывает интерес, потому что окружен тайной. Его ритуалы, секретные собрания, устрашающий церемониал принятия в члены общества, характер даваемых клятв; его происхождение из Неаполя и, в более дальней перспективе, из Франш-Конте; его возможные связи с другими европейскими либеральными тайными обществами; его наследники, от реформированных карбонариев Буонарроти[175] до тайных обществ Бланки, — все это возбуждало романические умы и подпитывало фантазмы тех, кто свято верит в тайные пружины политической жизни, в зреющие под покровом ночи (а то и под покровительством Сатаны) заговоры, участники которых подают сигнал к революциям или даже стремятся затянуть в свои дьявольские сети все общество целиком. Понятно, какую выгоду может извлечь из этого видения мира историческая паралитература, продолжающая традиции давно прекратившего свое существование «Международного журнала тайных обществ». В недавнее время гораздо более серьезные исследователи осознали, какой огромный интерес представляет карбонаризм для исторической и политической науки: до Второй мировой войны и Сопротивления в истории Франции не существовало тайного движения подобного размаха, в котором, по всей вероятности, участвовали около пятидесяти тысяч человек, в том числе многие будущие видные государственные деятели Июльской монархии и большинство республиканских и социалистических политиков этого поколения. Так вот, глобальный переход к тайной деятельности, принятие иерархического тайного общества как главной (хотя и переходной) формы политической ассоциации ставят перед политологом множество вопросов об использовании тайны в политике. Одним словом, со всех точек зрения карбонаризм представляется явлением крайне увлекательным[176].

Тем не менее мне кажется, что увлекаться этой романической заговорщической стороной карбонаризма не стоит. Не стоит также издеваться над неловкостью заговорщиков, над лидерами карбонариев, якобы проявлявшими трусость или цинизм, над прискорбной неудачей всего движения, как уже давно поступали неумеренные поклонники эпохи Реставрации. Все это проанализировано, пересмотрено и объяснено в фундаментальном исследовании Алана Шпитцера. Нужно продолжать его исследования и рассматривать карбонаризм как тайную либеральную партию или как деятельное и не боящееся риска крыло либеральной партии, которая, что ни говори, в ту пору в самом деле представляла нацию. В противном случае невозможно будет понять, каким образом эта партия смогла так быстро оправиться после разгрома карбонаризма и как ее организация смогла пережить репрессии, внутренние раздоры, опалу, которой подверглись некоторые ее руководители. Заговорщики существовали не в изоляции, не в окружении враждебном или равнодушном, но скорее, как столетие спустя участники Сопротивления, чувствовали себя среди современников как рыба в воде. Чтобы понять, какие узы связывали либеральную партию с французским обществом, по каким причинами тысячи студентов, судебных приставов, негоциантов и адвокатов вступали в общества карбонариев, нам придется вернуться к изучению либеральной общежительности, и в частности к политическим банкетам и другим публичным манифестациям либеральной направленности, которые возникли раньше заговоров и не прекратили своего существования в то время, когда заговоры плелись, поскольку формы эти, хотя и не нравились властям, все-таки считались совершенно законными.

Терпимость поневоле

Префект Шоппен д’Арнувиль, который объяснял министру Деказу тот совершенно очевидный для него факт, что он не может запретить празднества, задуманные гренобльскими либералами летом 1818 года, был администратор умеренных взглядов, назначенный на должность конституционным роялистским правительством и не заинтересованный в том, чтобы идти наперекор господствующему в его департаменте общественному мнению. Но он не только убеждал министра, что запрещать банкет было бы непредусмотрительно, он говорил, что не имеет на это права. И то была не просто его личная точка зрения; в ту пору все, от министров и администраторов до нотаблей, взявших на себя устройство банкета, решали этот вопрос точно так же. Ни в Париже, ни в провинции запретить банкет, каков бы он ни был, не представлялось возможным: ни обед в «Радуге», ни банкет на улице Горы Фавор, политическая направленность которых не оставляла ни малейших сомнений, запрещены не были. И даже 1 апреля 1830 года самое реакционное (хотя отнюдь не самое ловкое) правительство эпохи Реставрации, то, от которого, как опасались либералы, больше чем от какого-либо другого можно было ожидать возвращения к актам насилия 1815 года и к законам Старого порядка, не запретило готовящийся банкет и, судя по всему, не обдумывало такой запрет. Почему же?

В законодательстве объяснения этому мы не найдем, поэтому следует искать другие причины. Первая заключается в том, что факт собрания известного числа людей на банкете сам по себе не может считаться потенциальным источником нарушения общественного порядка. Поскольку банкеты, как правило, проводятся в четырех стенах, то происходящее там не касается администрации. Ален Корбен прекрасно показал, анализируя волнения в провинциальных театрах в эпоху Реставрации, что префекты, супрефекты и комиссары полиции чрезвычайно снисходительно смотрели на все инциденты, которые там случались, если только смута не выплескивалась наружу, на улицу и на площади[177]. Они непременно желали знать, что там произошло на самом деле, но никаких последствий для участников тамошних столкновений это не имело. С банкетами дело обстояло примерно так же. Власти внимательно следили за тем, как участники банкета целой процессией направляются к месту, где он должен состояться; еще более внимательно они наблюдали, как участники банкета расходятся, не шумят ли при этом, покидают ли залу поодиночке, маленькими группами или, что тоже иногда случалось, целой процессией (так, граждане Гательро с факелами проводили Вуайе д’Аржансона до выезда из города, где ему предстояло сесть на лошадь или в экипаж, чтобы возвратиться в свое поместье «Вязы»; участники реннского банкета долгой молчаливой процессией сопровождали Дюнуайе до его гостиницы). Однако поскольку, в отличие от театральной залы, помещение, где происходит банкет, как правило, не принадлежит к числу публичных мест, а двери и зачастую даже окна там остаются закрытыми, представители местных властей не имеют никакого права проникнуть туда официально. Нет сомнения, что и в этом случае администрация желает получить информацию о том, какие речи звучат на банкете, но по закону ее представители там присутствовать не вправе. В противном случае их бы обвинили в покушении на неприкосновенность частного жилища, в возвращении к худшим дням полицейского произвола Фуше, к имперской тирании… или к временам Белого террора, о котором все предпочитали забыть.

Вторая причина снисходительного отношения власти к банкетам связана с концепцией общества, господствовавшей среди политической и административной элиты эпохи Реставрации. Концепция эта носила сугубо иерархический характер: есть люди, к которым следует прислушиваться, общество в собственном смысле слова, и есть народ, который рассматривался то как «добрый народ», то как чернь, но его мнение в любом случае не представляет никакого интереса. Все зависело от границ: аристократы, остававшиеся приверженцами Старого порядка, проводили их очень высоко и в глубине души отказывались брать в расчет даже разночинцев, но администраторы и префекты нередко считали иначе. Люди, возвысившиеся при Империи, особенно те из них, кто сочувствовал либеральным идеям, были гораздо более открыты, вне зависимости от своего собственного происхождения: они причисляли к нотаблям всех, кому Хартия предоставила право избирать депутатов, то есть всех, кто платил триста франков прямых налогов. Возможно, они даже считали, что многих провинциальных буржуа, образованных и достаточно состоятельных, также следует принимать в расчет, поскольку на местном уровне они могут сыграть немалую политическую роль; вспомним, например, «страшного господина Гойе», который наводил ужас на всех префектов Сарты, поскольку, сам не входя в число избирателей, оказывал влияние на результаты выборов в своем департаменте, причем неизменно поддерживал либералов. Но как бы там ни было, отношение к этим двум классам граждан не могло и не должно было быть одинаковым. С народом административные элиты обращались либо — в спокойные времена — с добродушным патернализмом, либо — при малейших беспорядках — с чрезвычайной жестокостью. Чуть ниже мы увидим проявления этого добродушия, которые многие историки Реставрации противопоставляют холодному бездушию элит Июльской монархии. Однако следует иметь в виду, что если люди из народа осмеливались предъявлять властям какие-либо требования или высказывать политические убеждения, этим дерзким смельчакам затыкали рот без всякой жалости.

Мы уже упоминали кровавое подавление восстания в Дофинé в мае 1816 года. Во время голода 1816–1817 годов чрезвычайные суды все чаще выносили смертные приговоры, чтобы восстановить порядок и запугать чернь: вспомним четыре казни в Сáнсе, о которых правительство Деказа объявляло повсеместно. Следует напомнить также о десятках приговоров, которые выносились бедным людям, в сущности, за их политические взгляды. Приведем два примера из тысячи: крестьянин из департамента Манш, укрывавший в своем доме бывшего члена Конвента «цареубийцу» Ле Карпантье, который тайно вернулся во Францию, был приговорен в 1819 году к восемнадцати годам тюремного заключения (тогда как сам Ле Карпантье получил срок на восемь лет меньший)[178]; в департаменте Эндр и Луара девица Кутюрье, двадцатиоднолетняя прачка, была приговорена за крамольные речи к шести месяцам тюрьмы и штрафу в 50 франков; между тем, чтобы заработать такую сумму, ей пришлось бы трудиться целых полтора месяца[179]. Зимой 1815–1816 годов несчастная имела неосторожность сказать: «Весной фиалки расцветут вновь». Еще в 1829–1830 годах людей из народа регулярно приговаривали к нескольким месяцам тюрьмы только за то, что в подпитии они начинали кричать: «Да здравствует император!» В результате режим не столько запугал население, сколько его озлобил.

Напротив, отношение к нотаблям, крупным или мелким, после окончания Белого террора существенно смягчилось. Стало невозможно проводить у них обыск без мандата, бросать их в тюрьму из‐за простых подозрений. За этим строго следили адвокаты и либеральная пресса, и обычные суды становились на их сторону. Исследователи, анализировавшие разные эпизоды истории карбонаризма, не раз удивлялись этой чрезвычайной снисходительности властей по отношению к людям, входившим в верховную Венту, таким как Лафайет, Вуайе д’Аржансон, Корсель, Манюэль, Жак Кёклен… Между тем, хотя обвиняемые, как, например, четыре сержанта из Ла-Рошели, даже под страхом смерти, невзирая на давление и посулы, их не выдавали, самые разнообразные признаки и свидетельства указывали на их причастность к деятельности карбонариев; однако, к великому негодованию некоторых ультрароялистов, власти не считали возможным отдать вождей карбонаризма под суд, даже если их участие в заговорах, имевших своей целью свержение монархии, было очевидным, а в случае Лафайета еще и подтверждалось его собственным признанием. Времена Ришелье и Сен-Мара остались в прошлом.

Как же можно было в этих условиях запретить банкет, устраиваемый в честь Лафайета и его единомышленников? Как можно было запретить почтенным гражданам, в большинстве своем избирателям, одним словом, нотаблям, выразить этим людям свою признательность? Если администрация и вздумала бы запретить банкет или по крайней мере проявила снисходительность по отношению к тем людям, которые хотели силой помешать его проведению, тогда правительство могло навлечь на себя обвинения в попрании священнейшего права, гарантированного Хартией, а именно личной свободы. Правительство, осмелившееся запретить банкет нотаблей, — правительство тиранов, нарушившее основополагающий общественный договор; против такого правительства подданные имеют право восстать.

Одно происшествие, описанное, в частности, в «Истории двух Реставраций» Волабеля, в этом отношении крайне показательно[180]. Мы уже упоминали выше, что в связи с карбонаризмом следует вести речь не об эзотерическом тайном обществе, включающем в себя несколько сотен фанатичных заговорщиков, а о «подпольной либеральной партии», насчитывающей, по всей вероятности, десятки тысяч членов. Известно также, и это прекрасно сознавали современники, что карбонаризм никогда не был движением народным, но пополнялся в основном за счет буржуазии, юристов и адвокатов, негоциантов и приказчиков, студентов и мелких чиновников, а также низших чинов армии (четыре сержанта из Ла-Рошели). Это правило знало лишь одно исключение — мощное тайное общество под названием «Рыцари Свободы», которое возникло независимо от парижских карбонариев и действовало в среднем и нижнем течении Луары. В него входили представители местной мелкой и средней буржуазии (зачастую те, кто приобрел во время и после Революции конфискованную собственность эмигрантов), а также отставные солдаты, виноделы и луарские лодочники — публика по-настоящему народная. Поскольку некоторые из их лидеров постоянно сносились с парижскими эмиссарами, желавшими насадить в здешних краях карбонаризм, «Рыцари Свободы» все вместе присоединились к общенациональной организации и оказались причастны к самым серьезным заговорам весны 1822 года, в частности к неудавшемуся походу генерала Бертона на Сомюр. Так вот, эта революционная организация возникла из‐за запрещения банкета, а точнее, из‐за попытки его запретить осенью 1820 года. Лафайет и Бенжамен Констан, депутаты от Сарты, приехали повидать своих избирателей, а те устроили в их честь банкет. Затем Лафайет вернулся в столицу, а Бенжамен Констан принял приглашение посетить Сомюр. Как и в большинстве городов региона, буржуазия и простой народ в Сомюре были душою «патриоты»; они свято чтили наследие Революции и тревожились за его сохранность в регионе. Вдобавок именно в этот район после Ватерлоо и вступления во Францию иностранных войск отступили последние отряды французской армии (роялисты любезно именовали их «луарскими бандитами»). Белый террор сопровождался здесь особенно жестокими карами: вспомним хотя бы беззаконные аресты и приговоры в Люине, городе в полусотне километров от Сомюра вверх по течению Луары, — те самые, которые отважно разоблачил Поль-Луи Курье. Но Сомюр отличался от других маленьких городков «синего» Запада тем, что в нем располагалась знаменитая Кавалерийская школа, а в 1820 году в ней учились специально отобранные молодые люди роялистских убеждений. «Шумные, вздорные, пылкие сторонники Бурбонов, учащиеся школы по первому же сигналу, при первой же стычке выступали единым фронтом против местного населения». В течение всего лета здесь, почти как в столице, постоянно случались какие-то происшествия. Вот что пишет Волабель:

7 октября будущие кавалеристы узнали, что в город приехал Бенжамен Констан. <…> Вечером того же дня целая группа учащихся отправилась к дому, где он остановился, принялась швырять камни в окна, угрожать гостю и требовать, чтобы он немедленно покинул город. Разогнанные национальной гвардией (набранной из рядов буржуазии), учащиеся назавтра возвращаются толпой еще более многочисленной и пытаются помешать банкету; немедленно является национальная гвардия, которая считает своим долгом защищать участников банкета; учащиеся возобновляют крики и угрозы; начинается что-то вроде столкновения; учащиеся пускают в ход ружья, военные берутся за сабли; звучат выстрелы, сыплются удары, и вскоре в обоих лагерях появляются раненые. Лишь с огромным трудом генералу, командующему Школой, мэру и супрефекту, явившимся на поле боя, удалось разнять дерущихся. На следующий день, 9 октября, Бенжамен Констан покинул город и продолжил свой путь под охраной мощного отряда жандармерии.

Волабель заключает:

Банкет, послуживший причиной вышеописанных беспорядков, ускорил возникновение в тамошних краях тайного политического общества, к созданию которого давно призывал самых видных участников банкета полковой подлекарь Гранмениль, также один из его участников. Поговаривали, что у истоков этого общества стоял Бенжамен Констан — слух, совершенно ни на чем не основанный.

Бенжамен Констан в самом деле никогда не входил ни в какие тайные общества и, покидая город, выразил надежду, что страсти здесь утихнут, но тем не менее оставил за собой право сделать случившееся достоянием гласности. Между тем местные либералы были разочарованы: хотя некоторые из них смогли отобедать в обществе своего кумира, им пришлось отказаться от задуманного крупного мероприятия — обеда по подписке на 120 персон. В этом случае, с их точки зрения, городское начальство перешло предел дозволенного. Власть, которая весной того же года ограничила свободу печати и гарантии личной свободы граждан; власть, чьи адепты вознамерились помешать проведению банкета в честь такой почтенной особы, как Бенжамен Констан, — подобная власть сегодня безусловно неспособна защитить священнейшие права личности, а завтра, возможно, сделается деспотической. Легальных средств ей противостоять или по крайней мере выразить свое мнение больше не осталось; отныне переход к тайной и неузаконенной деятельности полностью оправдан.

Таким образом, ни один администратор не возьмет на себя смелость запретить банкет, если его задумали устроить нотабли любого города, большого или маленького. Он может лишь надеяться на то, что некоторые депутаты от оппозиции последуют примеру аббата де Прадта. Он, будучи в 1820 году проездом в Клермоне и выслушав серенаду, исполненную в его честь, «имел довольно ума, чтобы отказаться от банкета, который некая секта [самые пылкие либералы] желала устроить в его честь, и выехал в свое поместье близ Иссуара»[181]. Однако, как признавал в своем ответе префекту Изера министр внутренних дел: «Противиться устройству подобных банкетов значило бы навлечь на себя обвинения в произволе, а это, пожалуй, нежелательно; мудрая же политика состоит в следующем: отстранять от банкетов людей здравомыслящих и равнодушных, надзирать без шума, но пристально за ходом этих сборищ, узнавать в точности имена главных зачинщиков и пребывать в готовности ответить на происшествия более серьезные, которые могут напрямую нарушить общественное равновесие»[182]. Администратор может, а зачастую полагает даже, что обязан воздвигать как можно больше препятствий перед организаторами того, что рассматривается «как деяние если не враждебное государству, то во всяком случае оппозиционное по отношению к нему». Префект может помешать сдаче внаем театральной залы, если она находится в собственности города; если же она принадлежит частному лицу, можно намекнуть этому собственнику на все, чем тот рискует, сдав ее: многие влиятельные особы из местной элиты могут в отместку порвать с ним или выказать ему свое нерасположение. Префект может оказать давление на гостей, указав им на неприличие их поведения или на риск, которому они себя подвергают: ведь они попадут в весьма смешанное общество, окажутся рядом с особами куда более низкого состояния. Префект может также отказаться дать в распоряжение организаторов банкета нескольких жандармов или пожарных и предоставить комиссарам самостоятельно справляться со всеми проблемами. Наконец, он может рискнуть и, назначив прием в префектуре на тот же день, что и банкет, поставить нотаблей перед выбором: кто не с правительством, тот против него… Именно так поступил префект департамента Об осенью 1829 года; он пригласил гостей в префектуру в тот же вечер, когда местные либералы чествовали своего депутата Казимира Перье. Сколько можно судить, он был доволен успехом своей уловки, поскольку таким образом сумел отвратить от банкета оппозиции всех чиновников и даже, на что он поначалу не рассчитывал, основных членов суда и торговой палаты. Тем не менее банкет, как и в предыдущие годы, состоялся, причем в нем участвовали более ста шестидесяти подписчиков[183]. Как бы там ни было, очевидно, что если банкет, так же, например, как и серенаду, можно было запретить в публичном пространстве, то в случае, когда для банкета отводилось пространство частное, администрация не могла противиться его проведению; главное, чтобы нашлись нотабли независимые и решительные, готовые взять на себя инициативу и выполнить намеченное. Власти тем более не могли выступать против банкетов, что, напомним, и их участники, и их противники видели в банкетах прежде всего праздник. Но отнюдь не только праздник.

Цели банкетов

В предыдущей главе, где речь шла о банкетах компаньонов, представителей одного и того же ремесла или даже франкмасонов, мы показали связь, которая существовала в XIX веке между трапезой и формальными сообществами, подчиняющимися правилам порой гласным, но чаще всего негласным, сложившимся от века. В общем виде можно сказать, что ни одна ассоциация, ни одна корпорация не обходилась без своего ежегодного банкета. Остается выяснить, нельзя ли пойти дальше и исследовать природу отношений между таким точечным мероприятием, как банкет, и постоянно действующими политическими организациями — избирательными комитетами или либеральными ассоциациями, которые, возможно, также функционировали в этот плохо изученный период эпохи Реставрации.

Банкет как матрица политической ассоциации

В конце 1819 года королевское правительство, тем более встревоженное электоральными успехами независимых, что успехи вовсе не сопровождались отступлением ультрароялистов, и шокированное избранием в палату депутатов от департамента Изер аббата-расстриги Грегуара, бывшего члена Конвента и «цареубийцы», решило обратить внимание на ассоциацию, которая в ту пору считалась главным рассадником либерализма, а именно Общество друзей свободы печати. Довольно поздно обнаружив, что в него входит гораздо больше разрешенных двадцати человек и что члены его с большой регулярностью собираются в парижских квартирах кого-нибудь из его руководителей, министерство Деказа возбудило дело против двух таких гостеприимных хозяев, полковника Симона-Лоррьера и г-на Жеводана, за нарушение статьи 291 Уголовного кодекса. Разумеется, высокопоставленных участников никто трогать не стал: ни герцог де Брой (который, правда, за некоторое время до того отдалился от ассоциации), ни граф де Тиар, ни Лафайет, ни даже Манюэль, у которого общество собиралось с такой же регулярностью, привлечены к суду не были. 18 декабря 1819 года исправительный суд департамента Сена приговорил каждого из двух обвиняемых к штрафу в 200 франков и объявил общество распущенным[184].

Нетрудно догадаться, что газеты, близкие к «независимым», выразили протест сразу после объявления о начале судебного преследования и принялись искать юридические аргументы в защиту обвиняемых. Они стремились доказать, с одной стороны, что статья наполеоновского Уголовного кодекса была направлена прежде всего против религиозных сект (таких, например, как Малая Церковь[185]), а с другой — что переход от имперского деспотизма к конституционному режиму подразумевал непременную выработку нового, либерального закона об ассоциациях, подобно тому, как это было уже сделано в отношении прессы. Журналисты исходили из того, что молчаливая терпимость, с какой министерство в течение полутора лет взирало на практическое пользование свободой собраний, была равносильна негласному признанию его законности. Но особенно поразительно выглядит аргумент, выдвинутый одним из корреспондентов «Минервы». Почему, спрашивал он, королевский прокурор из Лувье не предъявляет обвинений также и организаторам банкета в честь трех независимых депутатов, только что, 31 октября 1819 года, состоявшегося в Ле-Нёбуре: разве не очевидно, что гостей, «которые все до единого принадлежали к числу местных нотаблей», было больше двадцати (в общей сложности сто семьдесят) и что собрались они в день, назначенный заблаговременно, чтобы обсудить предметы политические или иные? Другими словами, если можно устроить банкет, отчего же преследовать ассоциацию?[186]

Чтобы понять эту теснейшую, по всей видимости, связь между банкетом и политической ассоциацией, возвратимся на полтора года назад, на банкет в «Радуге». Вспомним тот пассаж, где Волабель кратко описывает этот банкет, а затем перейдем к описанию его контекста, каковым оказываются усилия либералов для создания собственной организации[187]:

В тот период Второй реставрации в Париже еще не устраивали заговоров в абсолютном смысле слова; там, правда, существовали два политических общества, одно тайное, другое публичное; второе не замедлило, во всяком случае в Париже, поглотить первое; однако члены его помышляли не столько о том, чтобы вступить в борьбу с Бурбонами, сколько о том, чтобы противостоять ретроградным устремлениям представителей этой династии и произволу их служителей.

Тайное общество «Союз» было основано в Гренобле в 1816 году адвокатом Жозефом Ре; когда Ре переехал в Париж, у общества появились адепты и в столице, однако они «по большей части искали таинственности лишь из осторожности и робости», а «осмотрительность и робость тормозили развитие общества; члены его оставались немногочисленны, а их старания, носившие, можно сказать, индивидуальный характер, не приносили никаких серьезных результатов; между тем публичная ассоциация, созданная в Париже приблизительно на год позже, чем „Союз“ в Гренобле, внезапно сделалась так влиятельна, что смогла оказать значительное воздействие на политическое движение двух следующих лет». Речь идет об обществе, основанном осенью 1817 года группой из двух десятков человек (включая, разумеется, Лафайета и Бенжамена Констана, но также и двух пэров Франции, де Броя и Дестюта де Траси, и двух депутатов, Вуайе д’Аржансона и Лаффита), чтобы, во-первых, добиться отмены законов о печати, а во-вторых, предоставлять денежную помощь журналистам, находящимся под следствием или осужденным. Но своего полного развития общество это достигло лишь после того, как устроило обед в «Радуге» в честь депутатов, «которые в течение прошедшей сессии наиболее пылко отстаивали свободу печати»: как пишет Волабель, «после этого первоначального толчка ассоциация сделалась весьма многочисленной и стала действовать регулярно под именем Общества друзей свободы печати. В нее не побоялись вступить не только члены парижского „Союза“, но даже люди самые пугливые, пэры, депутаты, должностные лица».

Теперь мы можем лучше понять, отчего для либералов тосты имели лишь относительную важность: главным для них была возможность под прикрытием банкета, этого дозволенного проявления либеральной общежительности, заложить фундамент регулярной политической организации. Обед в «Радуге» стал для Общества друзей свободы печати эквивалентом того, чем для современной политической партии становится учредительный съезд. В течение примерно полутора лет правительство позволяло обществу существовать беспрепятственно, и в этот период у «друзей свободы печати» не было необходимости устраивать банкет, поскольку они в определенные заранее дни собирались в доме одного из членов общества, куда являлись по письменному приглашению. Министерство, которое прекрасно знало о существовании общества и более того, как изящно выражается Волабель, «отправляло на эти собрания своих агентов и даже стенографов», не решалось подвергнуть его преследованию и распустить до тех пор, пока не порвало с «независимыми». Семь недель спустя состоялся, как мы знаем, второй большой политический парижский банкет — тот, что прошел в бывшем цирке на улице Горы Фавор. Итак, хотя известно, что 5 февраля 1820 года гости собрались для того, чтобы отпраздновать годовщину принятия закона Лене и выразить протест против нависших над ним угроз, можно предположить, что цели их этим не ограничивались. Организаторы, собравшие около тысячи подписчиков, желали, по всей вероятности, также выразить молчаливый протест против роспуска Общества друзей свободы печати и в каком-то смысле заново учредить либеральную партию на более широкой основе: если в распущенном обществе состояло не более четырех сотен членов, скорее всего исключительно парижан, то в число тысячи гостей, собравшихся на банкет, входили, по свидетельству «Конституционной», «многие избиратели или имеющие право быть избранными из Парижа, его окрестностей и различных городов Франции»[188]. Ибо хотя ассоциация запрещена, банкет все равно может состояться, а между тем банкет этот, в сущности, — не что иное, как квазиассоциация.

Ассоциация пунктиром

В самом деле, я полагаю, что в общем виде можно утверждать: если в эту эпоху не существовало корпорации и ассоциации без банкета, верно и обратное утверждение: не бывало банкета без ассоциации. Как действовали комиссары — организаторы банкета? Во-первых, они определяли сумму подписки, что, как мы видели, очень точно указывало на социальный уровень гостей, которых они желали видеть на банкете, но не исключало и участия единомышленников более молодых или чуть менее состоятельных. Затем они распространяли подписные листы среди своих друзей и знакомых, а также среди тех, кого им назвали — справедливо или нет — в качестве возможных единомышленников. Имена тех, кто согласился принять участие в банкете, значились в официальных списках; впрочем, можно предположить, что устроители сохраняли и списки тех, кто в более или менее учтивой форме отказался участвовать. Что же до подписчиков, уже давших свое согласие, их имена организаторы банкета, скорее всего, демонстрировали колеблющимся, чтобы убедить их в респектабельности и законности готовящегося мероприятия. Таким образом, имена подписчиков не сохранялись в глубокой тайне, но, с другой стороны, и не подлежали публичной огласке. Их никогда не печатали в газетах, а когда в 1821 году некий хозяин кафе в Шароле вывесил такой список в своем заведении, либералы отреагировали на это весьма неодобрительно[189]. Поэтому власти за редчайшими исключениями не получали доступа к этим спискам, и их копии невозможно обнаружить в архивах, что, разумеется, крайне досадно, ибо в противном случае наши представления о социологии либерализма в эпоху Реставрации были бы гораздо более точны[190]. Как бы там ни было, списки эти существовали, причем отражали они не только круг знакомств каждого из комиссаров по отдельности, но и более широкую сеть людей, на которых можно положиться в крайнем случае. Подписчики не связывали себя неотменяемыми обязательствами; зато, поскольку они внесли определенную сумму денег, они имели право потребовать у комиссаров отчета в использовании средств. Более того: придя на банкет, подписчики сделали шаг, сблизивший их с другими гостями; они чокнулись друг с другом, выпили и таким образом публично подтвердили, что разделяют одни и те же ценности, а значит, связали себя узами взаимного доверия. Отсюда, заметим в скобках, отчаянные усилия организаторов предотвратить переход от ссоры подвыпивших гостей (а в конце трапезы такие ссоры вполне могли случиться) к дуэли; организаторы шли на все, лишь бы примирить противников, — разумеется, потому, что боялись скандала, но еще и потому, что если бы вдобавок разошлись во мнениях также и секунданты дерущихся, это бы свело на нет политическую эффективность ассоциации[191].

Однако та квазиассоциация, которую представляют собой подписчики, обладала многими другими достоинствами: она не только, как мы покажем ниже, сама по себе выступала носительницей сугубо либеральных ценностей, но и была совершенно законной и чрезвычайно гибкой. Совершенно законной, поскольку никто не посмел бы запретить банкет, тогда как ассоциации находились под строгим надзором; совершенно законной и в своих целях, поскольку на банкете в эпоху Реставрации было бы так же невозможно готовить заговор, как и на митинге в тогдашней Англии или на публичном собрании во Франции времен Третьей республики или сегодняшней[192]. Как на собственном плачевном примере убедилиcь некоторые неосмотрительные карбонарии, банкет никоим образом не может служить прикрытием для тайной деятельности, потому что власти без всякого труда могут узнать, что там затевается и о чем там ведутся разговоры. Достаточно расспросить болтунов, а их всегда находится немало, или подкупить слуг того заведения, где прошел банкет, что тоже вовсе не сложно. Люди, которые собираются за столом в заведении, открытом для публики, пусть даже не стремясь привлечь внимание целой толпы зевак, таким образом публично объявляют о своей приверженности к деятельности строго законной и о своем желании вписаться в рамки существующих институций. Разумеется, самые пылкие роялисты никогда полностью с этим не соглашались и рассуждали, например, о «пире заговорщиков», а в связи с банкетом в «Бургундском винограднике» вспоминали о Мазаньелло и восстании в Неаполе. Однако то были чистые фантазмы людей, которые, по словам «Европейского цензора», издавна привыкли «видеть в сотрапезниках, которые вместе обедают, заговорщиков, а в ящике шампанского — зародыши революции»[193]. На банкете заговоры не готовят; конечно, там завязываются полезные связи, там рядовые члены либеральной партии могут оказаться бок о бок со знаменитостями левого лагеря, но это вовсе не означает, что там вербуют заговорщиков.

Такое предположение тем более абсурдно, что большое преимущество банкета как формы политической деятельности и политической ассоциации состоит как раз в его крайней гибкости: ведь у участников банкета, в отличие от заговорщиков, никто не требует клятв верности и абсолютной преданности общему делу. Подписчик может предоставить свою подпись и свои деньги, но не появиться на банкете; чаще всего, конечно, он там появляется, но в этом случае может сохранить инкогнито или, напротив, подчеркнуть свое участие; наконец, он может пойти на настоящий риск, произнеся тост или публично взяв слово, и тем самым выказать ту добродетель, которую тогдашние либералы, очень высоко ее ценившие, именовали «гражданским мужеством».

Каким образом прибыть на банкет? Всегда возможно это сделать весьма скрытно. Так, префект Па-де-Кале сообщает министру в январе 1830 года, что «большинство [подписчиков банкета в Аррасе в честь депутата Дегува де Нунка] закутались в плащи и, кажется, старались не попасться на глаза прохожим»[194]. Сообщение звучит язвительно, но нет оснований думать, что оно полностью вымышлено: естественно, среди гостей были такие, которые не стремились слишком афишировать свои политические убеждения. Напротив, когда Жиро из Эна прибыл в свой избирательный округ в департаменте Эндра и Луара, на следующий день после его приезда в маленький «синий» городок Лош часть подписчиков выказали куда большее мужество. Согласно живописному докладу командующего местной жандармерией, «когда настало время отправиться на обед, они построились в две колонны и двинулись за г-ном Жиро из Эна, а когда вышли на Рыночную площадь, народ как раз выходил из церквей после вечерни, но публика, кажется, на процессию не обратила никакого внимания, разве что полюбопытствовала, как всегда, когда происходит что-то необычное». Префект куда более жестóк; он сообщает, что в то воскресенье «г-н Жиро отправился в залу для банкета во главе целой процессии, а часть гостей следовала за ним парами, точно гости на деревенской свадьбе, причем шляпу он держал в руке и кланялся тем, кто не кланялся ему»[195]. Перед нами настоящая демонстрация — случай нечастый, ибо ее участники явно рассчитывают на доброжелательное отношение публики или по крайней мере не ждут от нее враждебного приема; однако если участники банкета не договорились заранее о подобном коллективном шествии, они, конечно, могли направляться на банкет поодиночке или маленькими группами, не слишком скрываясь, но и не выставляя себя напоказ.

Заурядные участники банкета почти ничем не рисковали; максимум, чего они могли опасаться, — это недоброжелательство местных роялистов; от этого торговец или подрядчик мог потерять одних клиентов, но зато приобрести других. В некоторых городах и департаментах, где господствовали левые убеждения, требовалось, пожалуй, больше храбрости для того, чтобы отказаться от подписки, чем для того, чтобы, пусть даже рискуя прогневить префекта, поставить свою подпись. Если речь шла о людях, недавно поселившихся в департаменте, вхождение в круг местных либералов могло даже считаться привилегией, признаком интегрированности в новую среду[196]. Со своей стороны, префекты очень ревниво относились к присутствию среди гостей государственных служащих и должностных лиц. Как правило, предварительно они старались их отговорить от участия в банкете; но если те все-таки не послушались, что можно сделать? Преследовать по закону крайне сложно, потому что участие в таком собрании не является преступлением, а также потому, что даже самые крамольные речи, произнесенные на частной территории, не могут быть засвидетельствованы в судебном заседании[197]: вечно оказывается, что остальные гости не помнят, что именно было сказано, или вообще ничего не слышали, а слишком настойчиво расспрашивать не подобает, поскольку это может показаться поощрением доносительства. На слуг заведения, где прошел банкет, рассчитывать тоже не стоит: они, даже если подкуплены полицией, на суде ничего говорить не станут. Сделай они это, хозяин заведения лишится большой части посетителей, а на это никто не хочет идти даже в Париже[198]. Судебное преследование возможно в одном-единственном случае: если местная либеральная газета опубликует отчет о банкете, содержащий речи, которые возбуждают ненависть или презрение к правительству, а то и оскорбляют персону короля или государственную религию[199]… Но для этого должна найтись такая газета, между тем до конца 1820‐х годов либеральные листки в департаментах весьма немногочисленны и выходят только в крупных городах. Преследовать по суду можно также типографов или тех, кто составляет брошюры с отчетами о банкетах, но суд может отказать в иске, и власти справедливо опасаются идти по этому пути. Так что же им остается делать? Выбор невелик: наказать чиновников, принявших участие в крамольном банкете, либо отправить в отставку мэра, поскольку в этот период мэры не избирались, а назначались правительством[200]. Но и тут особенно свирепствовать не удается: конечно, такого мелкого таможенного служащего, как Арман Мофра Дю Шателье, можно временно перевести из родного Финистера далеко в Арденны, но это скорее причинение неудобства, чем настоящее наказание[201]. А в некоторых случаях гонения на мэра, присутствовавшего на банкете, отстранение его от должности чреваты большими рисками: тем самым повышается его престиж в глазах населения, поскольку подчеркивается независимость его характера; вдобавок далеко не всегда легко отыскать человека, который сумеет и согласится его заменить[202].

Одним словом, префект или супрефект, который станет преследовать участников банкета, одержит победу отнюдь не наверняка, но зато непременно прослывет местным тираном и будет опозорен либеральной прессой. Понятно, что префекты колебались, особенно в последний год Реставрации. Напротив, участники банкета, прежде всего те, что держали речи или исполняли куплеты собственного сочинения, представали перед земляками в наилучшем свете и потому в некоторых случаях вели себя почти вызывающе. Презирая возможный гнев местного начальства, показывая, что убеждения для них дороже карьеры или доброго отношения властей, во всяком случае при этом режиме, они подавали пример того самого гражданского мужества, которое либералы эпохи Реставрации считали верховной добродетелью.

Ценности либеральной общежительности

Но дело этим не ограничивалось; было еще одно обстоятельство, благодаря которому, по-видимому, одни лишь либералы в эпоху Реставрации смогли с успехом использовать банкеты для основания более или менее значительных политических ассоциаций. Что же до ультрароялистских администраторов и полемистов, они представляли общество как сугубо иерархическую систему и в большинстве своем не могли понять одной простой вещи: банкет собирает равных, более того, банкет делает людей равными.

«С нашей точки зрения, эти так называемые патриотические собрания, во время которых дух партий (самая пылкая и самая слепая из страстей) смешивает все сословия и сближает людей, вовсе не привыкших брататься друг с другом, суть настоящие оргии, на которых депутат и чиновник порочат свое достоинство. С точки же зрения либералов, собрания эти суть триумфы»[203].

Разумеется, ультрароялисты считали либеральные банкеты оргиями, потому что банкеты эти смешивали сословия, помещали рядом людей разных званий и разного круга, а это, с точки зрения ультрароялистов, не могло не привести к разного рода эксцессам. Понятно, почему либералы, со своей стороны, так настаивали на том, что все участники банкетов — люди достойные, что на их «истинно семейных празднествах» царит превосходный дух. Но главное заключалось не в этом. В глазах участников либеральных банкетов наибольшее преимущество составляло именно то, в чем их упрекали противники, — смешение социальных уровней, равенство в действии, пусть и на короткое время.

Нетрудно догадаться, что, за редкими исключениями, префекты, супрефекты и комиссары эпохи Реставрации описывали эти банкеты без всякого снисхождения. «В банкете приняли участие 54 гостя из города и деревни. Многие подписчики на банкет не явились. Избирателей пришло меньше двадцати». «Гостей было не больше девяноста, и притом многие — простого звания»[204]. В Монтобане из 130 или 135 ожидаемых гостей «избирателей набралось не больше трех десятков, а все прочие либо юнцы, либо люди без политического веса». «Участвовали, как и прежде и как во всех других местах, наряду с несколькими домовладельцами и несколькими зажиточными негоциантами, сделавшимися корифеями партии, судейские, студенты, клерки нотариусов и стряпчих, мелкие фабриканты и ремесленники, почти все из Труа»[205]. Разумеется, внимание властей к числу избирателей, участвующих в банкете, связано со вполне объяснимыми предвыборными расчетами. Но не следует сбрасывать со счетов и то нескрываемое презрение, с которым они относятся ко всем прочим участникам. Так, посылая министру список из сотни подписчиков, пожелавших участвовать в банкете в честь Бенжамена Констана в Страсбурге в октябре 1829 года, — список, в котором значатся среди прочих два фельдшера, три пивовара, четыре колбасника и один мясник, два фабриканта свечей, два каменщика, один булавочник, один шляпник, один маслобой, префект заключает: «Ваше сиятельство может судить о природе этого собрания по званиям людей, в нем участвовавших»[206]. Местные власти — кто с презрением, а кто с негодованием — делают из этого вывод, что либералы идут на все, лишь бы созвать на свои банкеты побольше народу, и с видимым удовольствием докладывают, что организаторы вначале собирались открыть подписку только для тех, кто числится в списках избирателей, но затем, чтобы зала не пустовала, были вынуждены допустить туда совсем молодых юношей или людей из простонародья[207]. В таких условиях депутат вряд ли может по-настоящему гордиться устроенным в его честь банкетом: «Депутат [Ларибуазьер, избранный от Витре], кажется, чувствовал, что попал в общество, для него не слишком почетное»[208]. Нет ничего невероятного в том, что в подобной компании депутату было не по себе и он поспешил удалиться[209].

Так в самом деле бывало: некоторые депутаты чувствовали себя неловко в обществе своих самых пылких сторонников — по причинам социальным, но также, подчеркнем, и политическим[210]. Однако главное, как мне кажется, вовсе не в этом. Приняв решение об устройстве банкета и очертив круг участников обозначением суммы взноса, либералы брали на себя обязательство затем принимать в число подписчиков практически всех желающих: либеральная общежительность по определению носит открытый характер, поскольку либералы претендуют на представительство за всю нацию в целом, за все поколения, от стариков до юношей, а также за любую социальную среду, за людей любого происхождения. К величайшему негодованию префектов и всех ультрароялистских публицистов, среди гостей в самом деле оказывались люди, которые вообще-то не должны сидеть за одним столом, поскольку принадлежат к разным кругам. В банкетах — на этом либералы настаивали всегда, начиная с банкета в «Радуге», — принимали участие одновременно люди знатные и разночинцы:

В наших рядах мы насчитываем несколько почтенных представителей Франции: это банкиры, чьи дома оказывают значительное влияние на общественный кредит, выдающиеся литераторы, уже сегодня делающие честь нашим академическим корпорациям, и другие, те, что однажды сделают честь свободе, на защиту которой они ныне встают. Пускай газеты, охраняющие привилегии, обращают внимание на смешение плебеев и знати, людей низшего сословия и людей, занимающих высокие должности, людей скромного достатка и людей состоятельных: в наших рядах имеют значение только познания, патриотические намерения и способность принести пользу[211].

Поэтому за одним столом на банкете сидят бок о бок протестанты и католики. В списке, отправленном министру, префект Нижнего Рейна обозначил вероисповедание подписчиков, принявших участие в банкете в честь Бенжамена Констана. Протестанты составляют подавляющее большинство, но из ста семи подписчиков семнадцать — католики (а в списке адвокатов из десяти присутствующих католиков шесть). Префекта удивляет наличие в списке депутата Сагльо, поскольку он не только католик, но и связан узами свойства с Юманном, который, судя по всему, ненавидит Констана. Отчеты о банкете в «Бургундском винограднике» называют в числе гостей банкира Бенуа (Бенедикта) Фульда, чье иудейское происхождение ни для кого не составляло тайны. Наконец, нужно напомнить, что роялистская пресса была особенно скандализирована присутствием на знаменитом парижском банкете двух «цветных» гостей. «Белое знамя» в связи с этим клеймит позором не только тех депутатов, которые приняли участие в «кабацкой оргии», но и тех, которые в ней не участвовали, а потому «не смогли чокнуться с мулатами Фабьеном и Биссетом и высказали комиссарам либерального пикника свои подлые сожаления по этому поводу»[212].

Смысл либеральных манифестаций

Мы видели, что начиная с весны 1820 года перед лицом власти, которая совершила явственный крен вправо, столичным и провинциальным либералам пришлось отказаться от тех форм политической деятельности, какими они пользовались прежде, и искать новые. Парламентский путь был, судя по всему, закрыт из‐за роялистского большинства, которое благодаря закону о двойном голосовании должно было еще усилиться ближайшей осенью и в котором число ультрароялистов постоянно увеличивалось. Пресса, по крайней мере на время, вновь подпала под власть цензуры. По этим причинам часть либеральной парижской молодежи решила заняться тайной деятельностью и в союзе с крайне левыми депутатами Лафайетом, Манюэлем и д’Аржансоном готовить государственный переворот. Первой попыткой стал заговор 18 августа 1820 года, раскрытый в последний момент. Тогда для большей надежности несколько юношей основали под покровом не слишком ортодоксальных масонских лож разветвленную тайную организацию по образцу итальянских, а точнее, неаполитанских карбонариев.

Но на подготовку государственного переворота могло отважиться только ограниченное меньшинство решительных борцов: студентов, приказчиков, отставных офицеров и унтер-офицеров, тоскующих по наполеоновской армии; что же касается большинства городского населения, оно для выражения своего отрицательного отношения к реакционной политике правящего режима нуждалось в формах публичных. Поэтому с лета 1820 года начались поиски таких форм — открытых, мирных и по возможности законных, в которых свои политические чувства могли бы выплескивать не только немногочисленные представители цензитарной элиты, но и простые патриоты. Если прибегнуть к словарю социологии общественных движений и использовать понятие, введенное в обиход Чарльзом Тилли, либералы 1820 года изобрели специфический репертуар политического действия, в который входили формы различного происхождения, и одной из них, занимавшей особое место, как раз и был банкет[213].

Матрицей этого репертуара следует, я думаю, считать события, развернувшиеся в Бретани, а особенно в Бресте, летом 1820 года. Там были пущены в ход все способы привлечения общественного внимания, которые позже, как мы увидим, были использованы на всей территории Франции. Первым из них стало использование в политических целях «кошачьих концертов», устраиваемых под окнами нежелательного приезжего; концерты эти повторялись несколько вечеров подряд до тех пор, пока толпу не удавалось разогнать, а это порой оказывалось делом нелегким: брестская национальная гвардия, судя по всему, проявляла на редкость мало усердия и настойчивости. Брестские либералы опробовали этот прием предыдущей осенью, когда в город прибыла религиозная миссия; под напором местной молодежи священникам пришлось убраться восвояси, а власти даже не вмешались, что произвело некоторый шум[214]. Во время приезда в Брест депутата и генерального прокурора Бурдо хорошо одетые молодые люди устроили «кошачий концерт» и ему[215]; однако в дальнейшем эта форма применялась довольно редко. Дело в том, что такие «концерты» легко опускались до грубостей и жертвы воспринимали их как глубоко оскорбительные. Поэтому либералы, даже весьма продвинутые, относились к ним весьма прохладно (в июне 1830 года «Трибуна департаментов» объясняла, что это не что иное, как варварский обычай, распространенный в Центральной и Южной Франции[216]); либералы стремились оставить о себе и своих сторонниках лестное впечатление, а «кошачьи концерты» ничуть не соответствовали этому светлому образу. Зато серенада — положительный двойник «кошачьего концерта» — пускалась в ход довольно часто.

Серенада — дань почтения выдающейся особе, зачастую местному либеральному депутату или администратору, оставившему по себе добрую память; ее исполняют перед гостиницей или домом, где он остановился, либо перед его собственным жилищем. Для этого довольно всего нескольких музыкантов, часто любителей; порой для этой цели используется оркестр местной национальной гвардии. Очевидно, что те — вполне возможно, совсем немногочисленные — люди, которые берут на себя подготовку серенады, желают превратить приезд депутата в событие, сделать так, чтобы о нем узнали все, а не только избиратели. Звучит музыка, раздаются крики «Виват!», порой виновник торжества обращается с балкона к толпе любопытствующих и сочувствующих, порой на соседних улицах устраивается иллюминация: все в городе должны узнать, что здесь что-то происходит. Завтра, послезавтра на рынке или ярмарке пойдут разговоры и просветят всех тех, кто не читает газет и не в курсе политических новостей. Важно не только мобилизовать избирателей, но также обратиться к общественному мнению, доказать, что депутат пользуется поддержкой всего населения, и тем самым накануне голосования косвенно оказать давление на самых робких, самых нерешительных избирателей, а быть может, даже повлиять на местные власти. Устроители серенады, как правило, не нарушают общественного порядка, а значит, не рискуют подвергнуться судебным преследованиям. А если бы власти попробовали силой прекратить серенаду, это вызвало бы всеобщее возмущение.

Событием совсем иного масштаба стало то, что впервые произошло в Бресте 6 августа 1820 года; казалось, весь город целиком защищает дело оппозиции. Депутату Гийему была устроена торжественная встреча, какой до того удостаивали только членов королевской фамилии. Описывая въезд Гийема — «брестского князя, как его следует отныне величать», генеральный прокурор Бурдо задыхается от гнева: «Воздержусь от любых размышлений по поводу сцен, о которых я только что поведал вашему сиятельству, но полагаю, что в государстве должна существовать только одна власть, а Брест не стал еще независимой республикой». Гийем, депутат с 1818 года, брестский негоциант и судовладелец, бывший председатель торгового суда, однажды уже представлял департамент Финистер, но в период Ста дней, — за что его также ненавидели местные ультрароялисты и уважали патриоты. Поэтому в одном или двух льё от городских ворот его встретил почетный эскорт, составленный из молодых всадников в одинаковых костюмах и нотаблей более зрелого возраста, прибывших в экипажах[217]. Дальнейшая цепочка действий многократно повторялась в последующие годы: сначала приветственная речь, затем кортеж — кавалькада — направляется в город и неминуемо привлекает внимание жителей предместий. Затем вся процессия вступает в город (порой проходя под импровизированной триумфальной аркой), провожаемая одобрительными возгласами толпы и взглядами дам с балконов. Как и при встрече монарха, прием не может считаться полным без большого банкета, который устраивают, как правило, назавтра или через день; однако организацию его затрудняет противодействие властей, которые не соглашаются предоставить для этой цели залу ратуши или городского театра. В таком случае приходится искать залу где-нибудь в предместье. Если энтузиазм охватывает все население города, за банкетом следуют большой бал, фейерверк или другие народные развлечения. Наконец, в день отъезда депутата почетный эскорт может вновь собраться, чтобы проводить депутата и проститься с ним на некотором расстоянии от города.

Эти кавалькады, или триумфальные въезды в город, представляют собой форму мирной демонстрации общественного мнения, тем менее известную, что все это происходило не в столице, гораздо более обширной и находящейся под более строгим надзором, а исключительно в провинциальных городах и притом в течение очень короткого отрезка времени: насколько мне известно, не более двенадцати лет[218]. Остается понять, какую роль играл среди всех этих празднеств банкет и какой именно политический смысл он позволял сообщить восторженному приему депутата от оппозиции. Можно, конечно, ограничиться тем диагнозом, который поставил Бурдо, писавший, что «если это не способ оскорбить правительство самым наглым образом, тогда, признаюсь, я совсем не разбираюсь в жизни», но я полагаю, что анализ нескольких конкретных ситуаций позволит уточнить, каковы были отношения либеральной партии с городскими элитами и населением определенных городов Франции в эту эпоху, которую мы привыкли считать эпохой неудавшихся заговоров.

Эльзасское чествование генерала Фуа[219]

Генерал Фуа был один из новых независимых депутатов, избранных осенью 1819 года; депутаты эти, возможно, участвовали в банкете в «Радуге» и бесспорно состояли членами Общества друзей свободы печати, но членства этого не афишировали. Фуа, напротив, произвел сенсацию уже своей первой речью в палате; выступая в поддержку некоего отставного капитана, подавшего петицию, он сказал: «Когда здесь произносят слова честь и родина, эхо разносится по всей Франции». Красноречие генерала Фуа отличалось от манеры его коллег немалой резкостью, почти военным тоном, непримиримым патриотизмом, а поскольку вдобавок он во весь голос защищал революционную и имперскую армию, все это принесло ему исключительную популярность в стране. Весной 1820 года он неустанно выступал против пересмотра закона о выборах, а в течение следующей сессии вместе с Манюэлем, представлявшим в палате Вандею, вел ожесточенную войну против роялистов. Однако, в отличие от депутата из Вандеи[220], он, сколько можно судить, никогда не участвовал ни в одном заговоре и не принадлежал к числу карбонариев.

Нетрудно догадаться, что при известии о приезде в Эльзас после завершения парламентской сессии 1821 года генерала Фуа эльзасские либералы не покладая рук принялись готовить ему восторженный прием, резко отличавшийся от той прохладцы, с какой встретили его в Лотарингии, во всяком случае в Меце и Нанси, где он был проездом. Эльзас в ту пору считался оплотом либерализма: большинство депутатов от этого края разделяли либеральные убеждения, между тем в новой палате либералы (в общей сложности около восьми десятков) составляли меньшинство — меньше одной пятой части. Регион значительно пострадал от двойного прохода по его территории армии коалиции, а затем от трехлетнего пребывания оккупационных войск, поначалу сильно отягощавшего местных жителей. Местная буржуазия и по крайней мере часть городских жителей сожалели об ушедшем имперском величии, о тех возможностях, которые Империя предоставляла региональной промышленности, прежде всего мюлузским хлопкопрядильным мануфактурам, и об утраченных административных и военных карьерах.

В Страсбурге в честь генерала Фуа два вечера подряд исполняли серенаду, а третью мэр запретил, ссылаясь на крики «Долой косвенные налоги!», которые якобы слышались из толпы. Это не помешало полутора-двум сотням нотаблей почтить генерала большим банкетом 29 августа, накануне его отъезда в Кольмар. Более двух сотен либералов из департамента Верхний Рейн встретили его в половине льё от городских ворот и торжественно проводили до гостиницы. Но большего они сделать не сумели, среди прочего потому, что лишь только процессия вошла в город, в ответ на восторженные возгласы молодых людей из кортежа раздались крики нескольких сотен ремесленников, которых кюре Мембур собрал на роялистскую контрманифестацию. Наконец, 5 сентября, когда генерал Фуа прибыл в Мюлуз, который роялисты называли «республиканским», появление его превратилось в настоящий триумф[221]: он въехал туда еще более торжественно, чем Вуайе д’Аржансон год назад[222], и его, так же как и предшественника, почтили большим банкетом с последующим балом. «Дабы, — сообщает нам восторженная реляция, опубликованная вскоре, — к удовольствиям этого дня смогли присоединиться и мюлузские дамы, у которых прочие добродетели и прелести, присущие их полу, облагорожены патриотизмом, за банкетом последовал блестящий и многолюдный бал, на котором генерал присутствовал до самого конца. Иллюминированный фасад особняка той гостиницы, где проходил бал, привлек внимание всего местного населения, но вечер, равно как и день, закончился без малейшего беспорядка».

Мы уже упоминали приемы такого типа, в частности беспримерную встречу, устроенную депутату Гийему в Бресте, о которой, впрочем, «Конституционная» отозвалась весьма немногословно. Но жители Мюлуза сделали еще один шаг вперед, поскольку устроить такую встречу депутату, который не представляет в палате данную местность и не имеет никакого отношения к Эльзасу, было поступком неслыханным. Мюлузские либералы с Жаком Кёкленом во главе понимали это так хорошо, что уточняли в своей брошюре: «Тот факт, что он является депутатом от другого департамента, не мог послужить препятствием, напротив, горожанам Мюлуза, как и прочим жителям департамента, это позволило доказать, что в депутате они видят представителя всей Франции, что они не делают различия между французом из Пиренеев и французом с берегов Рейна». Таким образом, банкеты, устроенные в честь генерала Фуа, как и те, какие в то же самое время были организованы в честь Манюэля, служат знаком возникновения общенациональной политической жизни, становления общенациональных партий или по крайней мере общенациональных политических тенденций. На улицах начинают слышаться крики «Да здравствуют депутаты левой!», «Да здравствуют левые!», на что участники кольмарской контрдемонстрации отвечают: «Да здравствуют правые!» На страсбургский банкет не пригласили депутата-монархиста Ренуара де Бюссьера, в результате чего на банкет не пришли и те его собратья, которые приглашение получили.

Что же до политических идей и требований страсбургских и мюлузских граждан, о них совершенно ясное представление дают произнесенные тосты. Ни одного тоста ни за короля, ни за августейшую фамилию, как и следовало ожидать. Но не было и прямых упоминаний Хартии: участники банкета явно полагали, что нация отныне свободна сама определять свои права. В Страсбурге тосты произносят «за генерала Фуа, защитника наших прав, наших конституционных свобод! За левых, за людей неподкупных, за защитников наших свобод!» В Мюлузе первый тост поднимают за генерала Фуа, второй — за отсутствующего Вуайе д’Аржансона, третий — за отсутствующего господина Биньона, четвертый — за господина Кёклена, пятый — за всех депутатов, защищающих общественные свободы, шестой — за граждан департамента, которые украшают празднество своим присутствием, седьмой — за избирателей Верхнего Рейна, восьмой — за армию, и наконец, девятый и последний — за союз наций, наслаждающихся представительным правлением (в тот период к таковым относятся Объединенное королевство, Испания и, как надеются участники банкета, Франция… противостоящие Священному Союзу). Сто пятьдесят сотрапезников в Страсбурге, две сотни сотрапезников в Мюлузе, разумеется, не были все поголовно карбонариями, но если бы бельфорский pronunciamiento[223] хотя бы на первых порах увенчался успехом, они присоединились бы к нему без колебаний.

Лион и воспоминания

Гораздо сильнее должен был встревожить правительство банкет, состоявшийся месяцем позже, во вторник 9 марта 1821 года, в Лионе. Между тем, если верить префекту, мероприятие было ничуть не опасным:

Скандальная сцена, случившаяся 9-го числа, имела лишь одно-единственное последствие: особа, ставшая ее предметом, а равно и актеры, опустившиеся до участия в ней, были опозорены и подняты на смех. Право, нельзя было придумать ничего лучшего, чтобы выставить себя на посмешище и окончательно замараться. В этом отношении власти могут поистине поздравить себя с этой резкой выходкой, которая сделала их настолько же более сильными, насколько более смехотворной она сделала партию [разумеется, либеральную][224].

В таком случае непонятно, отчего же местная администрация — судя по ее переписке с Парижем — так сильно встревожилась. Непонятно также, отчего годом раньше местные власти предприняли значительные — и, между прочим, увенчавшиеся успехом — усилия, чтобы вынудить лионских либералов отказаться от организации подобного приема. А поскольку сами либералы, со своей стороны, были весьма удовлетворены тем, как прошел банкет, и даже увековечили его в брошюре («Праздник, устроенный лионцами в честь г-на Корселя») и литографии, следует присмотреться к этому мероприятию повнимательнее[225].

В самом деле, в августе предыдущего года префект, граф де Лезе-Марнезия, и начальник лионской полиции выбивались из сил, стремясь отговорить главных лионских либералов от устройства большого приема в честь депутата Корселя.

Кто был этот герой праздника? Клод Тиркюи де Корсель, депутат от департамента Рона, представлял собой политическую фигуру довольно оригинальную, но в эпоху Реставрации не уникальную среди либералов благородного происхождения. Родился он в Глезé, во время Революции эмигрировал и даже сражался в рядах армии Конде; но, вернувшись во Францию в 1799 году, отошел от политики и во время Империи вел жизнь сугубо частную. Из тени он вышел в 1814 году и, по-видимому движимый патриотическим чувством, предложил Ожеро свою помощь в деле защиты Лиона от врагов. Во время Ста дней Корсель сделался полковником лионской национальной гвардии, а затем поплатился за этот нелепый жест двумя годами изгнания. Этих двух лет он Бурбонам так и не простил, а когда в 1819 году его избрали депутатом от департамента Рона, в первой же парламентской речи потребовал возвращения изгнанников, а в 1820 году публично выступил против ограничений индивидуальной свободы, за которые палата проголосовала после убийства герцога Беррийского, и против цензуры. Близкий к Лафайету, Корсель принял участие в заговоре 19 августа 1820 года; осенью 1821 года он и его сын Франсуа были тесно связаны с карбонариями, замышлявшими восстание. Об этом знали не все лионские либералы, но никто из них не сомневался в том, что перед ними непримиримый противник режима.

Лионцы хотели устроить своему депутату прием, который бы ни в чем не уступал приему, устроенному в Мюлузе генералу Фуа. Было решено, что почетный гость въедет в город в коляске через Везские ворота и следом за многочисленной группой всадников, в окружении толпы — как предполагалось, также очень многочисленной — направится к ратуше на площади Терро, в самом сердце города. Именно здесь, в большой зале гостиницы «Север», в его честь будет устроен банкет. А после банкета весь кортеж двинется в сад «Французские горы», расположенный на другом берегу Роны, в квартале Бротто. Там будет пущен фейерверк. Организаторы праздника приняли все возможные предосторожности ради того, чтобы банкет прошел без происшествий и не дал ни малейшего повода для злословия. Банкет был посвящен не только Корселю, человеку вспыльчивому, от которого можно было ждать любой выходки, но и памяти скончавшегося в прошлом году Камиля Жордана, депутата от департамента Эн. Жордан, один из величайших ораторов левой, как выражались в ту пору, был таким же убежденным роялистом, как и последовательным либералом. Отдавая дань его памяти, организаторы банкета рассчитывали привлечь на свою сторону умеренных избирателей и избежать каких бы то ни было крайностей. Место для банкета избрали самое респектабельное и открытое:

Большой обед <…> должен был состояться в коммуне Ла-Гийотьер, но по размышлении сотрапезники сочли, что удаленность этого места может подать повод к несправедливым подозрениям и даже снабдить оружием клеветников. Дабы избежать подобных неприятностей, устроители решили, напротив, переместиться под крыло властей и сделать свой праздник открытым для самого придирчивого надзора. <…> Подписчики, движимые уважением к порядку, начертали некоторые предварительные установления. Вот главные из них <…>: обед будет длиться не более двух часов. Вино будет подаваться одного-единственного сорта. Через каждые двадцать человек будет помещаться комиссар, избранный из старейшин собрания. Тотчас после обеда все отправятся во «Французские горы», где будут устроены обычные забавы и сожжен фейерверк. Если же недоброжелатели захотят воспользоваться этим событием для нарушения порядка, если поблизости раздадутся крики, намеки или оскорбления, участники собрания поспешат предать виновного в руки властей[226].

Никаких серьезных происшествий не стряслось ни перед, ни после, ни, главное, во время обеда, за исключением того, что, несмотря на конфиденциальные, но настоятельные рекомендации властей, никто не произнес тоста за здоровье короля; бокалы были подняты в память Камиля Жордана, а также за некоего либерального адвоката и за «отважного депутата Корселя». Но мероприятие собрало толпу. Быть может, она была не так велика на въезде в Лион, где почтенного депутата встретила блистательная депутация лионских коммерсантов, а один из горожан увенчал его дубовым венком, но зато вечером в квартале Бротто, где возвели специально по такому случаю триумфальную арку, украшенную транспарантом, прославляющим «верного депутата», людей собралось множество. Несколько тысяч человек теснились на Моранском мосту и в саду «Французские горы», где много раз стреляли из мортирок и был сожжен обещанный фейерверк. Из толпы раздавались крики «Да здравствует независимость, да здравствует свобода, да здравствуют либералы!», а также «Долой знать, долой духовенство!» Часть собравшихся проводила Корселя назад в город, и разошлась толпа лишь к одиннадцати вечера; власти не находили себе места от страха, опасались худшего, едва ли не захвата ратуши.

Впрочем, в конечном счете ничего особенного не произошло, и, как только страх рассеялся, настало время извлекать политические уроки. Однако власти департамента Рона, судя по всему, проявили мудрость и сочли за лучшее ничего не предпринимать. Вначале они подумывали о судебном преследовании брошюры, опубликованной либералами, но затем благоразумно от своего намерения отказались и ограничились гневными речами. Политическая подоплека случившегося могла ускользнуть от министра внутренних дел, если он не знал досконально историю города и не присматривался с особым вниманием к недавним событиям. Во-первых, в отличие от предыдущего года, администрация не смогла отговорить видных лионских либералов от устройства праздника, который неминуемо, точно так же, как мюлузский праздник в честь генерала Фуа, состоявшийся месяцем раньше, или въезд Гийема в Брест два года назад, напоминал почести, воздаваемые монарху или по крайней мере принцу из королевской фамилии. А не преуспела администрация в своих намерениях потому, что лионские либералы и Корсель хотели сообщить своему городу в глазах общественного мнения совсем не тот облик, какой навязал ему месяцем раньше префект: дело в том, что 29 сентября 1821 года власти с большой помпой перенесли в надгробную пирамиду в квартале Бротто, возведенную на месте резни 1793 года, останки г-на де Преси. Официальные почести, воздаваемые роялисту, возглавлявшему военное сопротивление лионцев войскам Конвента, были призваны пробудить в памяти местного населения воспоминания о страшных событиях и настроить в пользу правящей династии; таким образом власти рассчитывали вернуть себе доверие потомков тех буржуа, которые тридцатью годами раньше были гораздо ближе к жирондистам, чем к роялистам.

Однако уловка оказалась очень грубой и вызвала в качестве ответной контрманифестации торжественный прием Корселя. А чтобы ни у кого не осталось сомнений в том, какое решение примет либеральная лионская буржуазия, если нужно будет сделать окончательный выбор между Старым порядком и Революцией, даже в ее террористической фазе, для банкета в честь либерального депутата и памяти Камиля Жордана была выбрана, как в ярости сообщал министру внутренних дел молодой лионский аристократ, предусмотрительно не назвавший своего имени, дата 7 октября, то есть годовщина вступления в Лион войск Конвента, возглавляемых Дюбуа-Крансе. Лучше тирания Парижа, лучше Республика, чем возвращение к Старому порядку: если в том, что касается «черни», такой выбор был вполне предсказуемым, то подобный же выбор, сделанный крупными лионскими торговцами, тревожил власти куда сильнее.

Эпилог: дерзости Жака Лаффита

Город Байонна, подобно Бресту, Мюлузу, Греноблю и Лиону, считался в ту пору цитаделью либерализма[227]. В 1814 году он почти два месяца сопротивлялся англо-испанской армии и перешел на сторону Бурбонов только в мае, позже Бордо и без всякого энтузиазма. Нет ничего удивительного в том, что главным городом департамента власти сделали не Байонну, а гораздо более консервативный По, где больший вес имели землевладельцы. Ничего удивительного нет и в том, что этот город, который развивался очень динамично в демографическом и экономическом смысле и в котором властям трудно было отыскать человека на должность мэра, среди прочего потому, что негоцианты были слишком заняты делами, в 1818 году избрал депутатом независимого политика, банкира Бастерреша. Если верить сохранившимся рапортам, местная либеральная молодежь действовала на редкость активно[228]. В сентябре 1820 года байонцы задумали встретить своего депутата кавалькадой и серенадой; на следующий год в конце лета устроили серенаду перед его гостиницей, чем встревожили властей (из толпы слышались крики «Да здравствует либеральный депутат! Да здравствуют левые! Да здравствуют король и Хартия!»), а затем обед на шестьдесят персон, о котором префект бесстрастно сообщал: «Праздник прошел с соблюдением порядка и благопристойности». Наконец, в марте 1824 года «большое число молодых людей, по преимуществу приказчиков в торговых домах» устроили в отсутствие самого депутата банкет на 84 персоны в честь его сына; в благодарность тот уверил, что «его отец сознает свой долг и будет выполнять обязанности депутата с самой большой пользой для своих сограждан». Уточнение было нелишним, поскольку недавние выборы в палату депутатов кончились для либералов полным разгромом[229]. «Эти выборы, — писал генерал Ламарк, — истинное Ватерлоо»: их проиграл девяносто один либеральный депутат, в том числе Лафайет, Лаффит, Шовлен, Вуайе д’Аржансон, Манюэль, Этьенн, Кератри, генералы Тарер и Демарсе… Бастерреш вместе с Казимиром Перье, генералом Фуа, Бенжаменом Констаном и Дюпоном из Эра оказались среди горстки прошедших в палату. Поскольку в этой «возвращенной палате»[230] либеральных депутатов осталось совсем немного, было важно, чтобы будущие избиратели засвидетельствовали Бастеррешу свое доверие и побудили его стараться и в будущем быть достойным почестей, причитающихся «верным депутатам».

Именно в этих условиях полгода спустя, 19 сентября 1824 года, либеральная молодежь Байонны устроила банкет в честь банкира Жака Лаффита. Хотя он не представлял в палате их департамент, да и вообще в этот момент не входил в число депутатов, он был местным уроженцем, сыном портового плотника, и видным деятелем либерального лагеря. Лаффит собирался посетить родной город по дороге на Баньерские воды; упустить такую возможность байонцы не могли. Поскольку местом для обеда они избрали находящийся неподалеку Биарриц, утром у ворот Байонны собрались полсотни молодых людей верхами, чтобы приветствовать Лаффита, а потом сопроводить его карету до соседнего города. Со своей стороны, щедрый банкир оплатил трапезу. На банкете прозвучали три тоста: первый — за Карла Х, второй — за «собравшихся на банкете», третий — за Хартию и свободу. Получается, что приличия были соблюдены. Конечно, если судить только по третьему тосту, собрание носило либеральный характер, а участники решили его увековечить, основав в ближайшие недели «общество Лаффита», или «либеральное общество Лаффита», причем с благословения банкира, который пообещал прислать им свой бюст «для украшения главной залы, где они будут собираться». С другой стороны, поскольку тост за короля прозвучал, верноподданность участников банкета, казалось бы, не могла ставиться под сомнение[231].

Местные власти задыхались от негодования, а сделать не могли ровно ничего. Этот обед, эти громкие крики «Да здравствует Лаффит!», с которыми конный эскорт возвращался в город на глазах у немалой толпы, а в ответ послышалось лишь несколько восклицаний «Да здравствует король!», — все это возмутило администрацию департамента. Участники манифестации, пишет генеральный прокурор города По, «достойны всяческого порицания, поскольку их шумная веселость противоречила всеобщей печали. <…> Ведь в это время все французы оплакивали понесенную потерю, и из одного лишь чувства приличия следовало бы перенести праздник на другой день». В самом деле, в тот день все французы скорбели или были обязаны скорбеть, поскольку в Байонне официально объявили о кончине того, кого французам следовать почитать как отца, — короля Людовика XVIII. Не думаю, чтобы кто-нибудь стал всерьез утверждать, что имело место чистое совпадение, особенно учитывая, что героем праздника был такой персонаж, как Лаффит. Банкир, по роду занятий обязанный быть в курсе последних политических и финансовых новостей, даже в путешествии оставался одним из самых информированных людей во Франции; он наверняка получил известие о смерти короля в то же время, что и супрефект Байонны, если не раньше. А тремя годами раньше в Париже именно он «имел дерзость выбрать для бала, в котором участвовали две тысячи персон, дату 21 января»[232]. У Лаффита танцевали в тот самый день, когда официальная Франция отмечала годовщину казни «короля-мученика» Людовика XVI; Лаффит угостил обедом молодых торговцев Байонны в тот день, когда всей Франции полагалось погрузиться в траур и предаться печали… Мог ли он более ясно выразить свое отношение к Бурбонам? И что могли предпринять власти против этой безмолвной дерзости?

Глава 5. МОБИЛИЗАЦИЯ ОБЩЕСТВЕННОГО МНЕНИЯ (1827–1830)

Разве не обилие нераскаявшихся грешников призывает гнев Господень на головы духовенства и монахов, королей и народов? Разве не грехи наши придают силы варварам, как говорит святой Иероним? Разве не гордыня, тщеславие, чревоугодие, любовь к роскоши, распутство суть причины всех наших бедствий?

Накануне всемирного потопа все плясали и задавали пиры, все потешались над Ноем, строившим ковчег. <…> Когда английского короля Карла I вели на эшафот, все кругом плясали и задавали пиры. <…> Когда вели на эшафот Людовика XVI, все тоже плясали, тоже пировали. <…> А когда епископов и священников, принцев и принцесс, королевских министров, герцогов и герцогинь, графов и графинь, членов парламентов и их жен, богачей и бедняков, женщин и стариков, и детей, и всех журналистов, ибо Господь справедлив, вели на эшафот, другие люди отправлялись в Оперу, и плясали, и пировали, и занимались филантропией и теофилантропией, галликанизмом и магнетизмом.

«Великие бедствия грядут неотвратимо» — название процитированного удивительного текста кажется вполне естественным[233]. Нетрудно и нарисовать портрет автора этой пророческой, заклинательной прозы, который прорицает вслух и выделяет голосом те слова, которые в печатном тексте выделены курсивом. Современники хорошо знали имя этого пророка, которого либеральные газеты время от времени с удовольствием цитировали, — отец Мерсье, редактор малотиражного ежеквартальника под названием «Апостолическая газета», выходившего с подзаголовком «Газета религиозная, церковная» и, как уточняла виньетка, «под эгидой католической ассоциации Сердца Христова». Иными словами, то был орган ультраправых католиков-ультрамонтанов, враждебных как Хартии, так и галликанству и готовых подписаться под фразой аббата Розана: всякая Конституция есть цареубийство. Единственное, что может поразить в приведенном образце пламенного красноречия, это дата его публикации, которая постфактум в самом деле сообщает ему пророческий характер: дело происходит в конце февраля 1830 года, за месяц до банкета в «Бургундском винограднике», через двенадцать дней после большого благотворительного бала в Опере в пользу неимущих, пострадавших от чрезвычайно суровой зимы, — бала, в котором принял участие «весь Париж» во главе с молодыми принцами Орлеанскими, но который благочестивый двор Карла Х намеренно проигнорировал[234].

В эпоху Реставрации раздающееся из уст или выходящее из-под пера проповедника осуждение танцев и оперы не выглядит неожиданным. Известно, что для миссионеров и части молодых священников, которые, подобно кюре из Ара[235], всерьез надеялись возвратить французов к католической вере, борьба с врагом рода человеческого предусматривала запрет танцев, занятия безнравственного, и осуждение театра — искусства, использующего дьявольскую иллюзию, — вкупе с театральными актерами. Известно также, что, поскольку жители и городов, и деревень страстно любили танцы и театр — главные коллективные развлечения той эпохи, пользу из этого весьма нерасчетливого ригоризма извлекала прежде всего антиклерикальная пропаганда; вспомним хотя бы «Челобитную за деревенских жителей, которым запрещают танцевать» Поля-Луи Курье, «Миссионеров» Беранже и огромный успех, с каким представляли в эпоху Реставрации мольеровского «Тартюфа». Более удивительным кажется осуждение пиров; чревоугодие испокон веков считалось смертным грехом, но введение пиршеств в число предвестий революционной катастрофы вызывает недоумение.

Все дело в том, что хотя слово «банкеты» наш пророк не употребляет, речь идет именно о них (и о политическом использовании банкетов либералами). Литтре замечает походя, что святоши XVII века не любили употреблять слово «банкет» (banquet) в профанном смысле; они прибегали к нему, только когда говорили о «духовном пире», «Святом Причастии», «пире избранных», «небесном блаженстве»; возможно, что сотрудники «Апостолической» исходили из тех же ограничений. Несколькими месяцами раньше та же газета писала: «Господин генерал де Лафайет, ветеран Революции, бывший командующий национальной гвардией, разъезжает по Дофине и Оверни, дабы показаться своему народу среди танцев и банкетов»[236].

Упомянутый генерал Лафайет в своих письмах подтверждает, что так называемые гражданские банкеты были для него повседневной рутиной: «Я отправился в Мо на собрание избирателей. Эти приемы с участием депутатов-конституционалистов входят в моду; это вещь хорошая, особенно если бы все избиратели умели, как люди из Мо, ясно и четко выражать свои патриотические пожелания. „Коммерческая газета“ привела все тосты и короткую речь, в которой я постарался подвести им итог в назидание всем»[237]. Поскольку до сих пор этот феномен остался почти незамеченным, стоит остановиться на нем поподробнее. Ведь то были, как очень точно почувствовали представители крайне правого духовенства, если не предвестия революции, то, во всяком случае, систематически повторяющиеся акции по мобилизации общественного мнения. «Знаменитый банкет в „Бургундском винограднике“» не только не представлял собой явление исключительное, но, напротив, прекрасно вписывался в то, что можно назвать первой кампанией банкетов.

Рост числа банкетов

Город Мулен не мог избежать тех гражданских банкетов, что с некоторых пор следуют один за другим на всей территории королевства; но банкет, который состоялся вчера не в честь всей депутации, но лишь в честь господ де Траси и де Ришмона, не только поразил царившим там порядком, но и доказал, что население питает самые добрые намерения.

Общество в большинстве своем отказалось в нем участвовать, а многие нотабли, принадлежащие к левому центру и к левой, последовали этому примеру, руководствуясь тем убеждением, что подобное собрание может лишь внести раздор в умы, которые люди благонамеренные стремятся сблизить[238].

Итак, какие бы должности ни занимали наблюдатели, какие бы убеждения ни исповедовали, к какому бы лагерю ни принадлежали, все они отмечали увеличение числа банкетов после падения «плачевного министерства» Виллеля, которое Карл Х был вынужден отправить в отставку после сокрушительного поражения министерских кандидатов на выборах осенью 1827 года. Мы не можем привести полный список этих банкетов, но сам факт не подлежит сомнению: летом 1829 года, незадолго до назначения министерства Полиньяка, молодые республиканцы из «Трибуны департаментов» отмечали, что «по крайней мере в этом году наши почтенные депутаты — и мы их с этим поздравляем — смогут не отвлекаться от сельского отдохновения ради оваций и банкетов. Надежды 1829 года не вдохновляют Францию так сильно, как обещания года 1828-го»[239]. Несколько месяцев спустя, ликуя по поводу спасительного ужаса, который новое министерство якобы наводит на либералов, ультрароялистское периодическое издание утверждало, что этим летом резко уменьшилось число «тех конституционных банкетов, которые шли густой чередой в прошлом году»[240]. Отчего же «в прошлом году» этих банкетов было так много?

Первые либеральные банкеты эпохи Реставрации были, как мы видели, устроены избирателями в честь их верных депутатов, их добрых и честных представителей. Происходили эти банкеты довольно редко, прежде всего, конечно, потому, что обычай этот еще не привился повсеместно, а также потому, что их считали оппозиционными, да и депутатов, достойных подобной чести, было немного. После поражения Виллеля на выборах в октябре 1827 года ситуация переменилась коренным образом. Если в «возвращенной палате» 1824 года от левых депутатов уцелела лишь горстка, то теперь их в парламенте заседало около ста семидесяти человек. Все «звезды» партии вернули себе мандаты, а к ним присоединилась когорта бойких новичков, стремящихся проявить себя на парламентской трибуне. Многие французские города обзавелись собственными депутатами, достойными банкетов, и жители этих городов, которые зачастую впервые сумели выбрать в палату депутата-либерала, с особой охотой такие банкеты устраивали: например, весной 1829 года, вскоре после марсельских частичных выборов, марсельцы почтили банкетом своего нового депутата Томá; незадолго до этого избиратели-патриоты из Нижней Луары, стараниями которых их департамент впервые начиная с 1820 года получил двух депутатов-либералов, братьев Сент-Эньян, собрались устроить банкет в их честь[241]. Многие из этих банкетов служили прежде всего выражением радости, облегчения от того, что «плачевное министерство» и его местные ставленники утратили власть; кроме того, они выражали и надежду на будущее.

В самом деле, в тот момент можно было надеяться, что будущее не обманет этой надежды. Карл Х расстался с Виллелем скрепя сердце, но все-таки сделал этот шаг, а во главе нового кабинета поставил почтенного бордоского адвоката Мартиньяка, который опирался в палате на большинство, включающее в себя депутатов правого центра, роялистов-конституционалистов, левых и даже крайне левых. Ультрароялисты оказались в оппозиции; впрочем, положение нового кабинета оставалось весьма непрочным. Самым слабым местом министерства было, конечно, весьма недоверчивое отношение к нему самого монарха, но не улучшала дела и пестрота поддерживающего его большинства: в нем депутаты правого центра, пылкие роялисты, многие из которых поддерживали предыдущий кабинет, соседствовали с людьми, преданными правящей династии, может быть, и искренне, но в любом случае с весьма недавних пор и, скорее всего, на определенных условиях; а иные из тех, кто входил в это большинство, вообще в прошлом принадлежали к числу карбонариев.

Так же обстояло дело во всей стране. Либералам стало гораздо легче устраивать банкеты начиная с лета 1828 года, потому что отныне участие в них не означало открытой враждебности правительству и даже династии. Большинство префектов уже не возражали против того, чтобы избиратели чествовали своих депутатов; участие должностных лиц, чиновников, мэров в этих празднествах само по себе не могло уже вызвать недоверие, порицание, отставку; власти начали предоставлять для банкетов муниципальные залы и даже здания государственных учреждений. Некоторые префекты довольствовались строгим нейтралитетом; например, именно так, строго нейтрально, префект Арденн, департамента прежде очень спокойного, докладывает о банкете, устроенном 16 августа 1828 года в честь Кюнена-Гридена нотаблями Седана[242]. Подчас, когда депутаты проявляли слишком откровенную приверженность либерализму, к отзывам префектов примешивалась нотка неодобрения: мы уже цитировали доклад префекта департамента Алье, посвященный банкету, который жители Мулена устроили в честь депутатов Траси и Ришмона; на этом банкете отсутствовали некоторые другие депутаты от Алье, зато в числе чествуемых фигурировал г-н де Шонен, владевший землями здесь же в Алье, но в парламенте представлявший департамент Сена и вдобавок принадлежавший к крайне левой. Зато некоторые служащие проявляли исключительную терпимость; например, префект Ардеша Обер, назначенный новым правительством на место благонамеренного ультрароялиста, писал министру в феврале 1829 года: «Политические обеды состоялись в Прива, Турноне и Анноннé. Я счел своим долгом принять приглашение, сделанное мне избирателями Прива, и рад, что принял такое решение. Моему взору предстало зрелище порядка и взаимного доверия, а до ушей моих доносились исключительно речи, благоприятствующие общественному спокойствию и лестные для правительства и его главных служителей»[243]. В течение тех полутора лет, когда у власти находился кабинет Мартиньяка, подобное приглашение, адресованное местным администраторам, вовсе не было чем-то исключительным: точно так же поступили либералы из Рошфора или из Эльбёфа[244]. Сходным образом избиратели Шаранты, устроившие 15 декабря 1828 года банкет в честь всех депутатов своего департамента и их коллеги Мартелля, депутата от Либурна, пожелали, чтобы префект председательствовал на этом празднике. Поскольку префект остался в Бордо из‐за болезни жены, приглашение принял советник префектуры, временно исполнявший его обязанности; впрочем, сначала он пожелал ознакомиться с текстом тостов и убедиться, что в них не содержится ничего враждебного государству[245]. Дело в том, что инициаторы этого собрания, как и большинство присутствовавших на нем, были либералами, но поскольку приглашение получили все депутаты, вне зависимости от их убеждений, банкет утратил характер политического высказывания. Чтобы уверить в этом министра, советник префектуры с удовлетворением отмечал, что «некоторые чиновники постарались ответить согласием, дабы разбавить характер этого собрания, имевшего совершенно определенную окраску» (быть может, он даже негласно их к этому подталкивал)[246]. Банкет прошел очень удачно, а когда «почтенный старец» барон Дюлембер произнес последний тост, заранее не предусмотренный, «За отсутствующих депутатов!», восторгу собравшихся не было предела. Этот тост, который прозвучал как призыв ко всеобщему согласию, был встречен громом аплодисментов и криками «Да здравствует король, да здравствует королевская фамилия!» Пожалуй, комментировал советник префектуры, «зачинщикам этого собрания не хватило такта, рождаемого опытностью, а между тем без него невозможно объединить под одним знаменем людей, чьи политические убеждения совпадают не полностью». В этой фразе смысл операции и сопутствующие ей трудности обозначены вполне ясно; можно предположить, что, подобно ангулемцам, устроители большей части банкетов 1828 года призывали к примирению и поддержке всех без исключения депутатов департамента и правительства короля. Либералы, поверившие в возможность компромисса, принимали сторону династии безоговорочно, банкет в Ангулеме начался с тоста за короля, затем последовал тост за здоровье дофина, королевской фамилии и герцога Бордоского, и только после этого прозвучали тосты за живые силы нации, иначе говоря за должностных лиц, за армии сухопутную и морскую, за сельское хозяйство, торговлю и промышленность[247]. Участники подобных банкетов надеялись, что в стране сохранится единодушие нотаблей и она будет мирно совершенствоваться, идя по конституционному пути. Как известно, надежды эти не сбылись.

Рост числа банкетов в этот период свидетельствует также о том, как динамично развивались cообщества провинциальных либералов. Впервые это стало очевидным предыдущим летом благодаря неутомимой и в конце концов увенчавшейся успехом деятельности абсолютно новой политической ассоциации, ядром которой стали молодые сотрудники влиятельного интеллектуального издания конца эпохи Реставрации, газеты «Земной шар». Весьма необычным названием, под которым она и вошла в историю («Помоги себе сам, и Небеса тебе помогут»), эта ассоциация, судя по всему, была обязана Гизо, который ей покровительствовал. Все историки французских политических партий сходятся на том, что и по целям, абсолютно законным, и по методам она стала первой крупной политической ассоциацией современного типа. Цель состояла в том, чтобы влиять на выборы, помогая вносить в списки избирателей имена тех граждан, которые платили налог, достаточный для участия в выборах, но которых префекты более или менее сознательно в эти списки включить забывали. Между тем сами эти люди, даже если желали отдать свой голос за того или иного либерального кандидата, не знали толком ни что предпринять, ни когда именно. Поэтому ассоциация учредила парижское бюро из двух десятков человек, которые не собирались в заранее определенные дни, чтобы не нарушать закон; они вооружились старыми списками, оставшимися, вероятно, еще со времен карбонаризма, и разослали своим местным корреспондентам необходимые материалы, прежде всего учебник избирателя, отпечатанный тиражом в сто тысяч экземпляров, по числу избирателей[248]. По всей стране распространялось также огромное количество книжечек и брошюр, призванных укрепить молодое поколение либералов, которые еще не имели права голосовать, в их убеждениях; одно из самых знаменитых таких сочинений называлось «Письмо юного пэра Франции к французам-сверстникам»; написал его будущий министр Луи-Филиппа, причем министр более чем заметный, Монталиве[249]. Насколько мне известно, ни в одной из этих брошюр, равно как и в тех, которые ассоциация опубликовала в течение последующих полутора лет, не содержится прямого призыва устраивать банкеты в честь достойных представителей нации. Но уже в сентябре 1827 года подозрительный префект департамента Мёрт обличает в письме к министру пламенные восхваления подписки на банкеты как способ обойти закон об ассоциациях[250]. А чуть позже мы увидим, что двум молодым сотрудникам «Земного шара», Просперу Дювержье де Орану и Танги Дюшателю, основателям «Помоги себе сам», по-видимому, принадлежала инициатива организации банкетов в честь их отцов-депутатов[251].

По правде говоря, организацией политических банкетов в департаментах активно занимались, по-видимому, отнюдь не только различные сторонники левых. Быть может, самые молодые и самые динамичные предавались этому занятию с наибольшим пылом, однако, наученные горьким опытом выборов 1824 года, даже такие политические деятели, как Казимир Перье, свято верившие в собственную значимость и наделенные в высшей степени авторитарным темпераментом, тоже регулярно принимали участие в банкетах. Зимой 1827 года Дюпен, депутат весьма умеренный, согласился присутствовать на банкете, устроенном в его честь избирателями Сарты; впрочем, уже дав согласие, он известил их, что решил представлять в парламенте не их, а Ньевр… Дело в том, что совершенно определенные политические цели организаторов этих банкетов совпадали с целями их либеральных избранников; об этом свидетельствует отрывок из брошюры с описанием банкета, устроенного в честь депутата Дегува де Нунка в Эдене (Па-де-Кале) в сентябре 1828 года:

Банкеты, устроенные в честь депутатов их избирателями, куда более полезны, чем может показаться на первый взгляд. Эти своего рода гражданские праздники суть дань почтения независимости, неподкупности, таланту и отваге; они еще прочнее связывают депутата с интересами сограждан, поскольку доказывают ему, что избиратели умеют ценить его услуги; они напрямую сводят депутата с избирателями; они помогают избраннику увидеть тех, кого он представляет, узнать их нужды. Тосты, песни, речи, звучащие на этих собраниях, электризуют все души; они еще сильнее разжигают священную любовь к родине и делают невозможными отступничество и измену[252].

Иными словами, избиратели из числа роялистов-конституционалистов, как они себя определяли, пользуются возможностью сообщить своему депутату свои чаяния в перерыве между двумя сессиями. Это тем более желательно, что политическая ситуация по сравнению с предыдущим годом изменилась и возникает нужда определить свое отношение к новым проблемам. Между тем закон о семилетнем сроке выборов остается по-прежнему в силе, а частичные выборы слишком редки, чтобы дать властям или депутатам ясное понятие о состоянии общественного мнения. Так вот, для избирателей банкеты становятся еще одним средством уравновесить развращающее действие власти, поскольку министерство, распоряжающееся назначениями на должности и другими средствами влияния, не внушает либералам полного доверия: Мартиньяк, бывший министр Виллеля, мог быть заподозрен в том, что создает собственную клиентелу, дабы при молчаливом согласии монарха переменить политический расклад. Со своей стороны, депутат с помощью банкета может составить себе впечатление об эволюции общественного мнения, во всяком случае мнения нотаблей в его избирательном округе. Он заинтересован в том, чтобы ничем их не оскорбить, если рассчитывает на переизбрание; это хорошо понял Казимир Перье, когда принял приглашение на банкет в свою честь от избирателей департамента Об в 1826 году, а затем, судя по всему, принимал его и все следующие годы, по крайней мере вплоть до 1829 года, причем всякий раз банкеты эти становились все более многолюдными.

Последние годы эпохи Реставрации отмечены еще одним феноменом, на сей раз парижским. В эту пору поколение ветеранов великой Революции с тревогой чувствует, что уступает пальму первенства новым поколениям, а все вообще политики тревожатся о колебаниях электората, выявленных в великой книге Шарля Дюпена «Производительные и торговые силы Франции», которая вышла в свет летом 1827 года и основные выводы которой сделались всеобщим достоянием благодаря газете «Земной шар»[253]: этим объясняется увеличение числа банкетов, которые проходят в столице с участием провинциалов, с очевидной целью постепенного укрепления полезных связей столичных либералов с единомышленниками из департаментов. Уже много лет в Париже проходили банкеты, на которых весной или в начале лета собирались несколько десятков студентов, приехавших из одного и того же региона[254]. Один из них с самого начала царствования Карла Х приобрел особенно большое значение. Поначалу ежегодный банкет пяти бретонских департаментов продолжал собрания масонской ложи «Друзья Арморики». В героическую эпоху карбонаризма эта ложа в самом деле представляла собой священный батальон, в который входили молодые бретонские студенты, выпускники лицеев Ренна и Нанта, сыновья, братья и кузены бретонских федератов 1815 года и участников манифестаций лета 1820-го. Некоторые из них впоследствии прославились, и мы еще не раз встретимся с ними в нашем повествовании; это прежде всего сооснователи «Земного шара» университетский профессор Поль-Франсуа Дюбуа[255] и фактор[256] в типографии Лашевардьера Пьер Леру, примкнувший к бретонцам, а также доктор Гепен, один из главных деятелей левой направленности в Нанте в XIX веке, и лидер студентов Робен Морери…

На заре движения бретонский банкет представлял собой своего рода точку пересечения, «где каждый год подле Лафайета, который утверждал, что принадлежит к бретонцам по матери или бабушке, собирались все наши политические, литературные и художественные знаменитости. Старый Гойе, братья Дюваль, Кератри и другие левые депутаты, Бруссе, Эллевью, да мало ли кто еще, одним словом все, кто так или иначе поклонялся революции». «Зала масонской ложи» (согласно полицейскому определению) на улице Гренельской-Сент-Оноре, где устраивался бретонский банкет, была достаточно просторной, и начиная с 1827 года сюда приходили две сотни сотрапезников. Очень рано, возможно в том же самом 1827 году, параллельно с бретонским банкетом стал проходить под предводительством Манюэля банкет вандейский, о котором сохранилось свидетельство Огюста Шамболя, другого «синего» с запада Франции, будущего журналиста и депутата династической левой при Июльской монархии[257]. Затем настал черед других банкетов: Лафайета мы, естественно, встречаем на овернском банкете, описанном в заметке префектуры полиции в марте 1827 года; в банкете этом, который повторялся и в следующие годы, участвовала целая сотня подписчиков. В июле 1827 года состоялся лимузенский банкет, на который собралась сотня уроженцев департаментов Крез и Верхняя Вьенна, дабы воздать должное депутату Бурдо, окончательно отрекшемуся от своих ультраправых взглядов 1820 года. С благословения братьев Перье 21 июля 1828 года на банкете уроженцев Дофинé была отпразднована сороковая годовщина Визильской ассамблеи[258]; в следующем году банкет повторился[259]. Банкет уроженцев Франш-Конте состоялся впервые в 1829 году под председательством де Граммона, свойственника Лафайета[260]; несколько недель спустя на банкет под председательством адвоката и депутата по фамилии Дево собрались молодые люди из Берри. В том же году Бенжамену Констану, депутату от Нижнего Рейна, устроили банкет эльзасские студенты, а в «Конституционной» мы находим упоминание о банкете, устроенном уроженцами Вогезов[261]. Еще несколько банкетов такого рода повторятся весной 1830 года.

Для всех этих банкетов характерно, во-первых, то, что в них участвуют не только студенты, но также и «торговые» (если употребить тогдашнее выражение) молодые люди, некоторые их товарищи чуть постарше, а главное, люди зрелого возраста, нотабли местного или национального значения. В ту пору в Париже еще не существовало тех ассоциаций земляков, которые во множестве появились здесь во второй половине XIX века[262]. Самое первое благотворительное общество для помощи уроженцам одной местности было, по-видимому, основано в 1825 году трагической актрисой Дюшенуа при участии великого трагика Тальма и поэтессы Марселины Деборд-Вальмор; входили в него, вероятно, в основном театральные деятели, а целью была помощь детям из северных департаментов. В течение двух следующих десятилетий в подобных обществах, по-видимому, нуждались только мигранты-савояры. Таким образом, провинциальные банкеты конца эпохи Реставрации, судя по всему, устраивались не столько ради взаимопомощи, сколько для общения — однако общение это носило откровенно либеральный характер. Сказанное относится к бретонскому банкету, где в 1827 году первый тост был произнесен за национальную гвардию (распущенную за противостояние правительству), и Кератри потребовалось употребить весь свой авторитет, чтобы следом все-таки прозвучал тост за короля, а уж затем сотрапезники поднимали бы бокалы за падение министерства и изгнание иезуитов… Относится это и к банкетам вандейцев или овернцев, да и к банкету уроженцов Дофинé, которые в июле 1829 года объявили подписку на приобретение бюстов Барнава и Мунье для гренобльской библиотеки[263]. Что же до банкета уроженцев Франш-Конте, если, с нашей точки зрения, его главным украшением был Виктор Гюго, который, впрочем, произнес там тост довольно бесцветный, современников гораздо больше интересовала его политическая окраска, на которую указывала личность председателя, старого либерала, имевшего репутацию крайне левого, а также тосты памяти Жобеза — его собрата из департамента Юра, и присутствие Бенжамена Констана (отец которого некоторое время жил в Доле), а также других видных либералов, Греа, Лаббе де Помпьера, Баву и даже молодого адвоката Даллоза, прежде защищавшего карбонариев. Банкет уроженцев провинции Берри был устроен в честь депутатов-конституционалистов, от самых радикальных, Дево и Дюри-Дюфрена, до самых умеренных, Гаэтана де Ларошфуко (сына недавно скончавшегося Ларошфуко-Лианкура, память которого почтили тостом) и де Бонди. Там присутствовали также отец и сын Лафайеты, генерал Ламарк, Бенжамен Констан, Кератри, Дюпон из Эра, Евсевий Сальверт, Лаббе де Помпьер, Корсель… — одним словом, вся либеральная элита. А о духе этих собраний самое точное представление дает тост, произнесенный Бенжаменом Констаном на банкете уроженцев Франш-Конте и вызвавший, как нетрудно догадаться, восторг собравшихся:

За наши надежды! За французское юношество! За поколение, которое пожнет плоды всех наших усилий, которое будет лучше нас и которое, упрочив наши установления, вознесет на небывалую высоту славу и благосостояние свободной конституционной Франции![264]

Первая кампания банкетов

6 августа 1829 года, через неделю после окончания парламентской сессии и голосования за бюджет, Карл Х распустил кабинет Мартиньяка, который он с трудом терпел на протяжении полутора лет, и наконец обзавелся министерством своей мечты. 8 августа «Монитёр» известил французов, что министром иностранных дел назначен Жюль де Полиньяк, личный друг государя, несколькими неделями раньше призванный в Париж из Лондона, где он занимал должность французского посла; что военным министром сделан граф де Бурмон, а министром внутренних дел — граф де Лабурдонне. Страна была потрясена: если недавно воскрешенная газета «Белое знамя» ликовала, если остальная ультрароялистская пресса восприняла эти известия с удовлетворением, как знак того, что с уступками покончено, остальные газеты осыпали новый кабинет сарказмами. «Кобленц, Ватерлоо, 1815 год» — формула, которой суждено было войти в историю и которая выразила отношение общества к новому кабинету, увидела свет не в газетах «Конституционная» или «Французский курьер», но в крайне умеренной и неизменно законопослушной «Газете прений». Назначение такого кабинета явно выглядело как объявление войны. Однако в течение полугода ничего ужасного он не предпринял.

Сторонники нового министерства, безусловно, были готовы к гневной реакции прессы на его назначение, и она их ничуть не удивила. По правде говоря, хотя некоторые из статей, появившихся в оппозиционных газетах, послужили основанием для судебных процессов — впрочем, малоудачных (поскольку суды не горели желанием выносить по таким делам обвинительные приговоры)[265], власти не обращали на них почти никакого внимания; они полагали, что все это не более чем искусственная шумиха и что полемики такого рода интересуют только маленький мирок парижских журналистов, а всей стране до них дела нет[266]. Роялистская пресса утверждала, что Франция любит своего короля, а он, назначив министерство по своему собственному выбору, полностью возвратил себе престиж и власть. Однако начиная с августа появились признаки, указывающие, что все обстоит противоположным образом; либералы прекрасно их уловили и сумели использовать для того, чтобы приуготовить общественное мнение к конфликту отложенному, но, как понимали все без исключения, неизбежному.

Как во времена карбонаризма, неприятие обществом нового министерства выразилось прежде всего в изменении отношения к принцессам из королевской фамилии: герцогиням Ангулемской и Беррийской, которые в то время путешествовали по стране, а главное, в овациях, которыми французы встречали тех, кого считали самыми непримиримыми оппозиционерами, Лафайета и Бенжамена Констана.

Все истории Реставрации уделяют особое внимание триумфальной поездке Лафайета по Оверни, Дофинé и Лионнé летом 1829 года. «Генерал Лафайет выехал из Парижа и узнал о назначении кабинета 8 августа, находясь в Пюи. Тотчас вожди либеральной оппозиции сообща устроили в его честь банкет: вечером город был иллюминован, а путешествие его с этих пор приобрело политический характер», — пишет старый историк Реставрации[267]. На самом деле «герой двух миров», пожелавший после двенадцатилетнего отсутствия посетить родную Овернь, двинулся в путь в середине июля, задолго до назначения нового министерства, и ему уже был оказан восторженный прием в Клермон-Ферране 18 июля, а в Иссуаре 29-го. В обоих этих городах патриотическая буржуазия устроила в его честь банкет, в Клермоне с участием полутора сотен, а в Иссуаре — сотни подписчиков. Но старый историк прав в том, что продолжение Лафайетова путешествия было совершенно триумфальным: даже в самых маленьких городках, через которые он проезжал, его встречали почетными эскортами и приветственными криками, в его честь возводили триумфальные арки, а именитые горожане считали своим долгом устроить в его честь банкет. Из Пюи, расположенного неподалеку от его родового имения, он отправился в Иссенго и Аннонне, потом посетил Вьенну, Вуарон и наконец добрался до Гренобля, у ворот которого ветеран революционных событий, первый выборный чиновник города, увенчал его серебряной короной с дубовыми листьями. Остановился он в доме Огюстена Перье, депутата от Изера, и под окнами в его честь исполнили серенаду; затем настал черед «банкета, на котором присутствовали две сотни нотаблей, среди которых господа Мерийю и Созе, в ту пору лионский адвокат[268]; в зале были также замечены господа Фор и Огюстен Перье, депутаты от Изера. На этом банкете г-н Камиль Тессер произнес тост за генерала Лафайета, а тот в своем ответе напомнил, что именно в Дофинé раздались первые голоса в защиту здравого смысла и были сделаны шаги в сторону политического равенства. „Здесь развевалось, сказал он в заключение, первое знамя свободы, здесь показались первые признаки политического равенства, здесь отыщется при необходимости якорь спасения“». Наконец, когда 5 сентября Лафайет приехал в Лион, восторги населения достигли совершенно невообразимого размаха. Десятки тысяч человек высыпали на улицу, чтобы увидеть Лафайета и составить ему почетный эскорт; назавтра в великолепной зале Гайе в его честь устроили банкет на пятьсот персон, на котором присутствовали самые видные представители лионской торговли и адвокатуры. До этого времени власти наблюдали за триумфами генерала без удовольствия, но им не препятствовали; но тут чаша терпения переполнилась и, судя по всему, администрация начала подумывать о том, чтобы положить подобным манифестациям конец. Парижские крайне правые журналисты, кстати, удивлялись тому, что это не было сделано раньше[269]. Лафайет мудро сослался на необходимость повидаться с родственниками, чтобы уклониться от приемов, которые собирались устроить ему либералы из долины Соны и из Дижона и которые придали бы его возвращению в Иль-де-Франс нежелательное сходство с возвращением Наполеона с Эльбы четырнадцатью годами раньше. Поэтому в конце сентября он без всякой огласки вернулся в свое поместье Лагранж в департаменте Сена и Марна[270].

Это триумфальное путешествие — достойный ответ на то, которое король совершил в прошлом году по востоку Франции, — было щедро использовано либеральной пропагандой: брошюры, отпечатанные десятками тысяч экземпляров, повествовали о приеме, оказанном «человеку, который служит самым верным и самым чистым воплощением всего самого славного, что есть в нашей революции», как выспренно восклицал клермонский «Друг Хартии». Прием этот воспринимался также как протест против контрреволюционных планов, приписываемых министерству. Конечно, можно сослаться на то, что Лафайет объехал лишь области, которые были известны своими патриотическими и «неблагонадежными» настроениями, от Оверни, где антидворянские предрассудки были на редкость сильны, до таких старых очагов непокорности, как Виварé, Дофинé и Лионнé. Но важно подчеркнуть, что в большей части Франции банкеты и другие либеральные выступления, начавшиеся в конце июля, не прекратились ни осенью, ни зимой. Прервавшись на время очень короткой парламентской сессии, во время которой депутаты проголосовали за адрес двухсот двадцати одного, они вновь возобновились после роспуска палаты и продолжались до начала избирательной кампании, то есть до середины мая. Наконец, в начале лета последовали один за другим банкеты в честь избранных или переизбранных депутатов. Таким образом, и до, и после банкета в «Бургундском винограднике» во Франции развернулась настоящая общенациональная кампания банкетов, во многих отношениях сравнимая с кампанией 1847 года, однако историки не обратили на нее никакого внимания, и вот уже более столетия никто о ней не вспоминает[271].

Либеральные избиратели Люневиля 2 августа 1829 года отметили обедом проезд через их город Бенжамена Констана, которого они хотели чествовать еще годом раньше. 13 и 20 августа избиратели Пембёфа и Нанта устроили обеды в честь братьев Сент-Эньян[272]. Как и в предыдущем году, банкет на сто персон был дан в честь депутата от Арденн Кюнена-Гридена в Седане 25 августа[273]; в тот же день пятьдесят пять избирателей чествовали в Гавре Дювержье де Орана-старшего[274]; Маршаля ждала восторженная встреча в Нанси, за которой 27 августа, естественно, последовал банкет[275]. Граф Дюшатель впервые согласился участвовать в банкете в свою честь, который состоялся 7 сентября стараниями его избирателей из Сен-Жени (департамент Нижняя Шаранта)[276]; Дюпен-старший стал героем двух банкетов в департаменте Ньевр: в Коне 8 сентября и в Кламси несколькими днями позже[277]; Буасси д’Англа чествовали избиратели Верну (Ардеш) 18 сентября, а де Ласкура — избиратели Нима примерно в то же время[278]; Жиро из Эна, впервые приехавшего в округ, от которого он был избран двумя годами раньше, почтили двумя банкетами, в Лоше и Шиноне 30 сентября и 4 октября[279]; депутаты от департамента Дё-Севр, к великому возмущению роялистов, приняли приглашение участвовать в банкете в Ниоре 6 октября; а депутатов от Вьенны чествовали в Пуатье[280]. Затем последовали банкеты в честь Бенжамена Констана в Страсбурге 10 октября[281], в честь Ларибуазьера в Витре 24-го[282], в честь Казимира Перье в Жуаньи 27 октября и, конечно, в Труа 30 ноября[283], в честь Лафайета и его коллег из департамента Сена и Марна в Провене 31 октября[284], в честь генерала Тиара 21 ноября в Сен-Пьере (департамент Сона и Луара)[285], в честь Дегува де Нунка, по всей вероятности, в Лилле и наверняка в Кале 23 декабря и в Аррасе 5 января[286]… а также в честь мэров Визиля и Диня, уволенных новым министром внутренних дел[287].

В общей сложности, с учетом тех банкетов, которые были устроены в честь Лафайета, — около тридцати празднеств (карта 1). Пусть даже мы не смогли собрать сведения о количестве участников каждого из этих мероприятий, понятно, что в целом подписчиков набралось несколько тысяч: на приличном банкете не могло быть меньше сорока гостей (впрочем, если верить префекту Ардеша, банкет в Верну, совсем маленьком городке, собрал всего тридцать семь человек; а на банкет в Па-де-Кале гостей пришло тридцать восемь). Это минимум, а максимум — это, конечно, пять сотен лионцев, явившихся чествовать Лафайета. «Герой двух миров» легко собрал две сотни человек в Гренобле, от ста до ста пятидесяти в Клермоне, Пюи и Иссуаре; отдать дань Казимиру Перье и Бенжамену Констану в их избирательных округах пришли по полторы сотни человек, зато братьев Сент-Эньян на банкете в Нанте ожидали три сотни сотрапезников, депутатов от Вьенны на банкете в Пуатье — две сотни, а депутатов от департамента Дё-Севр на банкете в Ниоре — сто семьдесят человек. В остальных банкетах участвовало примерно по сотне человек. Итак, можно считать, что таково и было среднее число гостей. Мы располагаем точными цифрами для двух десятков банкетов (из тридцати); общее число их участников приближается к трем тысячам. Предположив, что в десятке оставшихся банкетов принимали участие примерно по сотне человек (в основном дело происходило в маленьких городках, но, например, банкеты в Лилле и Бордо наверняка собрали больше народу[288]), мы можем сделать вывод, что осенняя кампания банкетов прошла при участии примерно четырех тысяч человек.

Карта 1. Банкеты при министерстве Полиньяка (август 1829 — июнь 1830 года).

Белые кружки — банкеты в честь Лафайета (август — сентябрь 1829 года).

Серые кружки — банкеты в честь других либеральных депутатов до открытия сессии.

Черные кружки — банкеты в честь двухсот двадцати одного депутата.

К этой цифре нужно прибавить весенних подписчиков: мы уже упоминали, что в «Бургундском винограднике» стол был накрыт на шесть-семь сотен гостей. К ним следует приплюсовать восемьдесят нотаблей из Булони-сюр-Мер, триста из Реймса, двести двадцать одного из Кольмара и Бернé, примерно стольких же из Мюлуза, сто восемьдесят из Нарбонны, двести пятьдесят из Мелена, сто сорок из Монтобана, сто двадцать из Макона, сотню из Нантюа, примерно столько же из Бар-ле-Дюка, полсотни из Бельфора и, по всей вероятности, столько же из Вильнев-д’Ажана и Турнона и, наконец, три сотни собравшихся в воскресенье 13 июня в Анже[289]. Всего, если не считать нового банкета в Ниоре, о котором парижские либеральные газеты отзывались с исключительной сдержанностью[290], и банкетов, на которые собирались провинциалы, проживающие в столице, два десятка весенних банкетов собрали по самым скромным оценкам три тысячи человек: поскольку почти все они прошли между концом марта и серединой мая, очевидно, что мобилизация ни в малейшей мере не шла на спад.

Понятно, что подсчеты наши весьма приблизительны; относительно некоторых банкетов у нас точных сведений нет («Друг Хартии» в своем восторженном отчете о банкете в Пембёфе сообщает только, что число гостей оказалось больше ожидавшегося, несмотря на спешные приготовления и неурочное время года[291]). Мы не можем утверждать наверняка, что весной 1830 года в Валансе на банкет в самом деле собралась сотня либеральных избирателей, как можно понять из доноса, сохранившегося в архиве[292]. Но, несмотря ни на что, к нашим подсчетам, как кажется, имеет смысл прислушаться: ведь сведения, которыми мы располагаем, по большей части заслуживают доверия. Газета «Ежедневная», настроенная враждебно, сообщает, что в Анже на банкете было двести пятьдесят сотрапезников; либеральные листки называют цифру в три сотни; ввиду существования подписных листов, заказов поварам или рестораторам, обманывать здесь было затруднительно. Единственный способ небольшой подтасовки — называть общее число подписчиков, не учитывая, что некоторые из них ограничивались сдачей денег, но на сам банкет не приходили; впрочем, главным предметом споров было не общее число участников, а процент избирателей среди них: префекты и роялистские листки явно старались его приуменьшить. Как бы там ни было, более точный подсчет вряд ли внес бы существенные изменения в полученный нами результат: три-четыре тысячи участников с августа до середины января, еще три тысячи весной; в общей сложности семь тысяч участников — это если не считать банкеты парижских уроженцев, о которых мы не знаем почти ничего, кроме того, что там, по-видимому, собирались совсем молодые люди, априори не принадлежащие к числу избирателей. Много это или мало?

Совершенно очевидно, что вовсе не мало. Это общее число участников банкетов не следует сравнивать ни с населением Франции, ни с населением того города, где происходили те или иные банкеты. Дело в том, что крестьяне, расcредоточенные по территории страны, вообще не шли в счет; а простые горожане, хотя их приветственные возгласы и ласкали слух представителям либеральных элит, не могли принимать участие в дорогостоящих празднествах. Чтобы понять, насколько эффективной была либеральная мобилизация с помощью банкетов, нужно сравнить полученные нами цифры с общим числом тогдашних избирателей, которое равнялось примерно ста тысячам человек, и с числом граждан, которые получили право быть избирателями уже в следующем году после смены режима, а их стало почти в два раза больше. На этом фоне семь тысяч подписчиков на всю страну — число вполне значительное, а полторы сотни участников банкета в округе, где насчитывается в общей сложности пять сотен избирателей, — более чем значительное. Ибо нужно иметь в виду, что если устройство банкета для нотаблей — самый зрелищный способ продемонстрировать свое мнение, есть и другие. Мы не говорим здесь ни о серенадах, которые весной 1830 года были столь многочисленны, ни о приветственных возгласах, которыми простые граждане встречали въезжающих в город «прославленных жертв министерского произвола»; мы имеем в виду манифестации, в которых участвовали избиратели или почтенные представители средних классов. По возвращении в свой округ депутат, проголосовавший за адрес двухсот двадцати одного, принимал делегацию избирателей, которые являлись поздравить его с совершенным поступком[293]. Возглавлял эту делегацию и выступал от ее имени другой местный либерал, старейшина избирательной коллегии, бывший мэр или депутат; он произносил похвальное слово приехавшему, сулил ему поддержку, а затем высказывал пожелание, чтобы политический кризис разрешился без особых потерь. В своем ответе депутат разъяснял, как следует понимать позицию, избранную им при голосовании, и, разумеется, настаивал на своей верности монархии. Никаких происшествий здесь стрястись не могло: каково бы ни было число участников, вся церемония происходила в гостиной или в саду частного особняка, куда допускали только почтенных граждан во фраках. Отклониться от норм поведения, отличающих аристократическую общежительность, было практически невозможно и, точно так же как на банкете, общественному порядку ничто не угрожало[294]. Такие торжественные встречи сосчитать труднее, чем банкеты, но хотя они проходили гораздо более скромно, ясно, что весной 1830 года их было немало. Задним числом, три года спустя, историк Жан-Батист Капефиг, умеренный легитимист, оплакивавший ослепление властей, сделал выводы из случившегося: «Это проявление общественного мнения было поддержано избирательными комитетами и прессой. Повсюду депутатов встречали патриотическими банкетами, и это позволяло заранее предсказать результат выборов»[295].

Дело в том, что противоположный лагерь был абсолютно неспособен к подобной мобилизации. Расписать в ярких красках, как это делает «Французская газета» в номере от 15 апреля 1830 года, блестящий прием, устроенный в салонах супрефекта Треву тремя днями раньше, в честь «радостной годовщины вступления в Париж графа д’Артуа», — этого было недостаточно, ибо совершенно очевидно, что торжество представляло собой скорее исключение, чем правило. Конечно, оставалась возможность утешать себя, философически констатируя, как это делал «Друг короля», что «просто-напросто роялизм сохранил свои нравы, а демагогия — свои: эта последняя всегда любила шуметь, петь, а главное, пить»[296]. Однако «Французская газета», близкая к Полиньяку, но не столь прямолинейная, сокрушалась о подобном положении дел и в тревоге взывала к правительству:

У либералов есть свои банкеты, свои оргии, свои тосты, свои республиканские короны, свои безумства всех сортов. Это, если угодно, умопомешательство, но такое умопомешательство, которое обладает огромным числом деятельных сторонников. Ни один из них не манкирует голосованием. Другое дело мы, роялисты, народ ленивый, подозрительный и недоверчивый: нас постоянно нужно вдохновлять и поддерживать[297].

Итак, роялисты предчувствовали, что грядущие выборы добром не кончатся: картография тех банкетов, которые состоялись в период между августом 1829 года и выборами следующего года, показывает, до какой степени справедливы были опасения роялистов, различавших повсюду присутствие «руководящего комитета». Историки минимизировали это влияние исходя из докладов префектов, которые убеждали министерство, что ассоциации борцов за отказ от уплаты налогов никакого успеха не имели и к ним примкнули жалкие горстки людей. Между тем префекты безусловно старались сообщать правительству то, что оно хотело услышать. Но дело даже не в этом; нет ничего удивительного в том, что, хотя парламент не проголосовал за налог, крупные и мелкие нотабли не захотели открыто объявлять о своем намерении отказаться от его уплаты; ведь такое объявление в письменном виде раз и навсегда компрометировало бы каждого из них. А вот принять участие в оппозиционном банкете значило также публично объявить о своей позиции, также поставить на карту свою честь, но при этом не опасаться судебных преследований. Комиссары, самые активные и убежденные либералы, организацией такого банкета показывали, что в их городе существует либеральная ячейка, на которую могут рассчитывать в Париже, потому что она способна мобилизовать местных нотаблей. Итак, изучить все те банкеты, которые состоялись в провинции в то время, когда во главе кабинета стоял Полиньяк, — значит совершить своего рода путешествие по оппозиционной либеральной Франции и дополнить картину, нарисованную Шерманом Кентом, который исследовал комитеты, связанные с обществом «Помоги себе сам», основанным в 1827 году. В самом деле, нетрудно заметить, что большая часть этих банкетов происходила в департаментах, где, как утверждает этот американский историк, еще два года назад не существовало либеральных комитетов, связанных с парижской организацией. Сюда следует добавить еще полтора десятка департаментов, таких как Нижний Рейн, Мёрт, Мёз, Об, Арденны, Па-де-Кале, конечно же Нор, Эр, Иль и Вилен, Нижняя Луара, Мен и Луара, Дё-Севр, Вьенна, Ло и Гаронна, Тарн и Гаронна, Ардеш, Верхняя Луара… В конечном счете не будет большой ошибкой утверждать, что к концу эпохи Реставрации активные либеральные организации имелись больше чем в половине департаментов. Элиты будущего Июльского режима уже сформировались, и это ни для кого не было тайной. Итак, если нельзя говорить о существовании централизованной общенациональной политической организации, получающей приказы или задания из Парижа, нет никакого сомнения, что в стране существовала либеральная партия в старинном смысле слова — объединение чрезвычайно гибкое, но действующее не только в момент выборов.

Кто участвовал в тогдашних банкетах? Разумеется, списков у нас нет, но мы знаем, что люди это были не бедные. «Две сотни избирателей из среднего класса», — пишет генеральный прокурор Пуатье, рассказывая о «гражданской трапезе», устроенной в честь депутатов Вьенны. «Приятно было наблюдать в этом собрании смесь всех классов общества, за исключением, пожалуй, одного, который не прощает старому маркизу его приверженности политическому равенству», — пишет «Друг Хартии» по поводу банкета, устроенного в Клермоне в честь «героя двух миров» — Лафайета. Среди тех, кто произносил тосты, мы находим много адвокатов, причем не из самых молодых, поскольку авторы отчетов то и дело с удовольствием отмечают присутствие на банкетах старейшин адвокатского сословия; разумеется, множество нотариусов и стряпчих; офицеров старой армии, ставших домовладельцами, и некоторое число врачей; но поражает другое: массивное присутствие местных деловых людей: промышленников, коммерсантов, банкиров, судовладельцев в портовых городах[298]; довольно часто к ним присоединялись выборные представители этих слоев общества: судьи или председатели коммерческих судов. Именно эти люди несколько месяцев спустя займут те муниципальные должности, которые после июльских событий покинут местные аристократы. Довольно будет, полагаю, привести лишь несколько примеров: на банкете, устроенном в Лионе в честь Лафайета, самыми видными особами, помимо депутатов, были врачи Прюнель и Терм. Первый стал при Июльской монархии депутатом и мэром Лиона, второй — его заместителем, а затем сменил его на посту главы муниципальной администрации. На банкете в Булони-сюр-Мер 4 апреля 1830 года, устроенном в честь депутата Луи Фонтена, банкира и мэра города во время Ста дней, председательствовал Александр Адан, негоциант и банкир, в ту пору сорокалетний; тост за судейское сословие произнес некто Мартине, адвокат. Так вот, первый через несколько месяцев сделался мэром города и оставался на этом посту до самого конца Июльской монархии и еще шесть лет при Второй империи; а одним из его заместителей, причем, если верить местным историкам, чрезвычайно успешным, был не кто иной, как Мартине[299]. Адвокат Тондю, председательствовавший 16 апреля на банкете в Маконе в честь депутата Рамбюто, в начале августа 1830 года возглавил департаментскую комиссию, которая сменила префекта Пюимегра, а несколькими неделями позже был назначен префектом соседнего департамента Эн… Редактор газеты «Часовой департамента Дё-Севр», Клер-Лассаль, которого за банкет, состоявшийся осенью 1829 года, судили и даже приговорили к нескольким месяцам тюремного заключения, после выхода на свободу весной 1830 года был вознагражден в Ниоре овацией и банкетом; прошло несколько месяцев, и он сделался генеральным секретарем префектуры своего департамента, а в следующем году — депутатом[300]. Почти повсюду во Франции, во всяком случае в городах, люди, способные занять места во власти, были не только уже готовы к этой миссии, но и всем известны, потому что объявили о своей позиции во всеуслышание, выказав то, что тогдашние либералы называли «гражданским мужеством». В августе 1830 года, за очень редкими исключениями, передача власти произошла без происшествий; новому правительству понадобилось всего лишь заменить префектов[301].

Какой политический смысл имели многочисленные банкеты в департаментах? Чтобы это понять, нужно вернуться к тостам, всякий раз обновлявшимся, и песням, которые порой тоже обновлялись. Так вот, и те и другие совершенно однозначны: они оппозиционны по отношению к министерству, но практически во всех случаях первым звучит тост за короля, а порой за ним следует тост за здоровье августейшей фамилии или наследника престола[302]. Ведь этот король — король конституционный, а при восшествии на престол он упразднил цензуру[303]: Хартию в тостах часто поминают вместе с королем («За короля! Он поклялся быть верным Хартии!») или саму по себе. Затем пьют здоровье присутствующих оппозиционных депутатов; затем, как правило, следуют тосты за общественные свободы, за судейское сословие, за свободу печати, за торговлю и промышленность. Осенью несколько раз предметом тоста становилась ассоциация за отказ от уплаты налога, или, что то же самое, память Хемпдена[304]; случалось даже, что ненависть к министерству проявлялась почти открыто, но скорее в песнях, чем в тостах (в Ниоре в куплетах упоминали «антифранцузский кабинет», а припев призывал: «Министров сих прогоним вон!»). Весной практически на всех банкетах непременно звучал тост за двести двадцать одного депутата или за сотрудничество трех властей. Никто не покушался ни на династию, ни тем более на личность монарха, но поддержка либеральному большинству палаты высказывалась совершенно недвусмысленно.

Если судить по тостам, умеренность провинциальных банкетов не оставляет ни малейшего сомнения. Это не помешало правительственной прессе сначала возмутиться, а затем встревожиться. Конечно, не все банкеты удостоились с ее стороны одинакового внимания, и в «Белом знамени» или «Французской газете» мы находим гораздо более подробные рассказы о трудностях, с которыми столкнулись орлеанские либералы, собиравшиеся устроить банкет, но в конечном счете от этого намерения отказавшиеся, чем о тех банкетах, которые состоялись на самом деле. Исключение составляет осенью банкет в Ниоре, а весной следующего года — банкет в Монтобане, о которых мы поговорим подробнее чуть ниже. 24 октября 1829 года «Белое знамя» публикует корреспонденцию из Ниора, претендующую на то, чтобы восстановить истину, искаженную в отчетах газет «революционных»:

В банкете приняли участие 172 человека, в том числе 80 избирателей; среди других гостей большинство составляли молодые люди из числа самых либеральных, а также бывшие революционеры. Среди последних был замечен г-н Б***, женатый священник, чьи чудовищные советы побудили мадемуазель*** донести на собственного отца, скрывшего свое дворянское происхождение; вследствие этого доноса старец был прикован к позорному столбу, а затем сослан на каторгу в Рошфор, где и умер. Еще более удивительным было присутствие на банкете г-на П***, другого женатого священника, который до Революции был приговорен к тюремному заключению за похищение человека, в 1793 году командовал революционным трибуналом в Пуатье и повинен во всех кровопролитиях, свершившихся в этом городе в эпоху Террора.

Можно ли сомневаться, что при таком составе «все население города Ниора взирало на это собрание с ужасом и смятением, и на всех рынках назавтра твердили, что вот-вот начнется революция»? В самом деле, скандал получился двойной: появление на публике бывших деятелей революции (после окончания Террора прошло тридцать пять лет, но у контрреволюционеров была хорошая память) выглядело особенно тревожно потому, что другим гостям, и в частности главным героям празднества, ни в коем случае не следовало бы терпеть их присутствие. «Председательствовал на банкете г-н граф де Сент-Эрмин; с ним соседствовали господа Ажье и Трибер, зять и племянник цареубийц, Моген, Галло, Одри де Пюираво». То, что рядом с бывшими террористами на банкете, где пели: «Министров мы прогоним вон!», находились Моген или Одри де Пюираво, отъявленные либералы, было в порядке вещей. Но присутствие Ажье и графа де Сен-Эрмина, людей, близких к Шатобриану, которые были выбраны в палату как убежденные роялисты, но перебежали в другой лагерь, бесконечно возмущало представителей правительства: получалось, что в ниорском банкете участвуют предатели, и притом нимало этого не стыдящиеся. Так же как адрес двухсот двадцать одного, который в марте 1830 года не набрал бы большинства, если бы не два десятка депутатов, тоже перешедших с роялистских позиций на оппозиционные; так же как присутствие на банкете в «Бургундском винограднике» бывшего вандейского генерала Дюшаффо, ниорский банкет стал одним из первых тревожных сигналов, предвещавших полный политический крах министерства Полиньяка. Чтобы получить большинство голосов в палате и поддержку в стране, недостаточно было воскресить старые несогласия и старые распри; далеко не всех честных роялистов легитимистских убеждений испугали ультрароялистские инвективы. Эти роялисты были искренне преданы династии, но, подобно либералам, желали, чтобы королевская власть оставалась ограниченной; они мечтали о короле и Хартии, но не о короле без Хартии. По сути, они недалеко ушли от тех, кто в 1791 году выступал за представительную монархию, а вдобавок многие из них были галликанцами: две причины, по которым они отказывались от возврата к прошлому и вызывали ненависть ультрароялистов.

Что же до крайне левых республиканцев, они сумели остаться довольно незаметными. Люди, более радикальные, чем Лафайет, в особенности молодые, были готовы поддержать свержение монархии и даже тайно его готовить. Конечно, в провинции их было немного: на банкетах в департаментах их голоса почти не слышались, но в Париже весной 1830 года их заметить можно. Не столько на первом из банкетов земляков, где собрались молодые люди из департаментов Нор и Па-де-Кале (он состоялся за несколько дней до банкета в «Бургундском винограднике» и отличался умеренностью, способной рассеять тревогу наблюдателей)[305], сколько на тех, которые за ним последовали: там под эгидой Бенжамена Констана, Лафайета и других покровителей крайне левой сотрапезники почти открыто говорили о революции. 17 апреля на банкет собрались молодые люди из департамента Алье; двумя днями позже состоялся лотарингский банкет; 24 апреля — традиционный бретонский банкет под председательством депутата Гийема, который попросил всех присутствующих вместе с ним «произнести главный тост нашего конституционного порядка: „За Хартию, за три составные ветви власти!“». Затем комиссары от каждого из пяти бретонских департаментов, в том числе Дюбуа из газеты «Земной шар», предложили поднять бокалы последовательно за бретонскую ассоциацию (объединяющую тех, кто выступает за отказ от уплаты налога), за депутатов, которые поддержали адрес, за твердость избирателей, за писателей-патриотов и, наконец, за «гражданскую, политическую, религиозную и торговую свободу в обоих полушариях!» Слово «король» произнесено не было, и это заметили все[306]. Банкет закончился энергичной речью Лафайета, который напомнил о своих современниках 1789 года, «этих отважных парижских избирателях, которые в самый критический момент отважно подхватили знамя нашей нарождающейся свободы, а при виде полного и стремительного крушения Старого порядка противопоставили ужасам анархии усердие ревностного патриотизма», призвал к восстановлению национальной гвардии и гневно возразил тем, кто именует неумеренной демократией «такую организацию общества, при которой менее чем сотая часть французского народа имеет право посылать депутатов в палату, составляющую всего-навсего третью часть законодательной власти»[307]. Затем, в воскресенье 10 мая, состоялся банкет овернцев, на котором Лафайет и Бенжамен Констан призвали к мобилизации ввиду новых выборов[308]. Быть может, нечто подобное происходило также и на других подобных банкетах, например на банкете в Берри, где, по-видимому, звучали тосты за Учредительное собрание и даже за Конвент[309], но либеральная пресса перестала о них писать и, любопытным образом, правительство и ультрароялистская пресса также не обращали на них внимания. В конечном счете банкет, о котором не было рассказано в газетах, существовал только для тех, кто в нем участвовал; роялистская пресса видела в этих банкетах смешные демонстрации, которые не заслуживают детального описания; вдобавок предание гласности самых скандальных пиршеств могло поставить под сомнение твердость и решимость правительства, которое их допустило[310]. Что же касается либеральных листков, они старались не испугать умеренных избирателей накануне выборов и потому хранили величайшую сдержанность; не подлежит сомнению, что они исключали из публикаций чересчур смелые высказывания, которые наверняка звучали на банкетах. Известно, например, что газетный вариант речи Бенжамена Констана на овернском банкете 1830 года был сочинен через несколько дней после произнесения. Что ничуть не удивительно, если учесть, что Констан и парламентские речи произносил не по-писаному, хотя тщательно их готовил. Но уже после банкета он позволил Барро исправить пассажи, которые могли насторожить полемистов из «Французской газеты», а собственную неосторожность объяснил торопливостью[311].

Возвращаемся в предместье Тампля

Нынче утром собрались вместе многие избиратели и нотабли. Целью собрания было высказать одобрение честному и открытому поведению большинства палаты депутатов. На сей предмет были приняты две резолюции: обе отвечают конституционным нравам Англии и начинают повсеместно распространяться также и во Франции.

Во-первых, решили устроить банкет в самом просторном помещении, какое только можно будет отыскать. Число подписчиков уже значительно. Чтобы навеки запечатлеть их согласие с мнениями двухсот двадцати одного депутата и память о благородном поведении этих членов палаты, проголосовавших за адрес королю, будет в самое ближайшее время выбита медаль.

Таким образом корреспонденция из Парижа, датированная 22 марта, информировала читателей лионской ежедневной газеты «Провозвестник» о приготовлениях к собранию, которому суждено было войти в историю под названием «знаменитый банкет в „Бургундском винограднике“». Отметим старательно подчеркнутую ориентацию на британский пример — возможно, устроители желали успокоить главу правительства, князя де Полиньяка, который после своего пребывания в Лондоне на посту французского посла выказывал большое почтение к британским политическим установлениям и мечтал прослыть французским Веллингтоном. В более же общем смысле устроители хотели сделать вид, что ничего необычного не происходит, хотя готовящееся мероприятие могло показаться таким же беспрецедентным и революционным, как и адрес двухсот двадцати одного депутата, выражавший недоверие министерству.

Между тем прецеденты, как мы видели, имелись. Возможно, однако, что для новых поколений банкет в «Радуге» и в бывшем цирке на улице Горы Фавор стали уже частью старинной истории, фактами полузабытыми[312]. Столичные депутаты сделались в большинстве своем либералами только начиная с 1827 года, а весьма многочисленные избиратели, сколько можно судить, не баловали их банкетами; в огромном городе никто не обращал внимания на их передвижения, тогда как у депутатов из департаментов все обстояло иначе: и приезд в родные края, и отъезд оттуда становились событием местного масштаба и поводом для празднества. Что же касается парижского банкета 1830 года, он, судя по процитированной заметке, был не плодом стихийной инициативы нескольких избирателей, а результатом предварительной организационной деятельности «многих избирателей и нотаблей». Роялистские журналисты, хотя и делали вид, что не принимают все это всерьез, не замедлили определить зачинщиков, членов того, что они называют руководящим комитетом, а мы — обществом «Помоги себе сам»; больше того, роялисты были так хорошо информированы, что сообщали даже подробности о разногласиях среди организаторов, в частности по поводу тоста за короля[313].

Итак, ничего стихийного, напротив, тщательно продуманное политическое мероприятие. Необходимо было опровергнуть утверждения ультрароялистской прессы и доказать, что авторы адреса королю выразили не мнение нескольких газетных писак, а волю всей нации. Поэтому такое большое значение имело присутствие на готовящемся собрании большой группы депутатов, избранных не от столицы. Что же касается избирателей, им предстояло не только выразить почтение своим депутатам, как это делалось в департаментах, но и показать, что они одобряют поведение всех депутатов, проголосовавших за адрес. Итак, теперь речь шла не только о том, чтобы чествовать отдельных людей, отдавать должное их достоинствам, их самоотверженности, честности и долгой преданности монархии или их заслугам, за которые король даровал им звание пэра; речь шла о том, чтобы одобрить политический выбор, а именно решение воспротивиться воле короля, и таким образом составить нечто вроде партии (группу мятежников, как говорили роялисты). Присутствие сразу нескольких десятков депутатов в этом «пригородном кабаке» вызвало ярость ультрароялистов, потому что они — как, впрочем, и самые суровые доктринеры[314] вроде Руайе-Коллара — были убеждены, что депутаты могут считаться депутатами только на заседаниях палаты, а голосование их носит исключительно индивидуальный характер[315]. Если же они собираются за пределами Бурбонского дворца, да еще и в «притоне», они унижают собственное звание и — вещь совершенно непостижимая для редакторов «Ежедневной», «Французской газеты» или «Белого знамени» — публично подтверждают свою решимость и свое несогласие с волей монарха[316]. Наконец — и это не менее серьезно — ни один из них не возразил против оскорбительно лицемерного тоста, вначале осмеянного как «политическая отвлеченность, задуманная на доктринерском диване»[317], а в конце концов, по мнению ультрароялистов, вызвавшего одно лишь отвращение: «За союз трех властей — конституционного короля, палаты депутатов и палаты пэров!» Вот как комментировала это «Французская газета»: «Наши ревностные конституционалисты не соблаговолили вспомнить, что во Франции есть король, трон, государь, который, являясь перед своими подданными, неизменно получает от них неопровержимые свидетельства почтения и любви»[318]. А вот мнение «Ежедневной»: «Это собрание столь национальное, столь французское, столь верноподданное не произнесло тоста ни за здоровье короля, ни за его семейство, ни за наследника престола, ни за будущее монархии. Банкет 1 апреля в этом отношении более красноречив, чем все годы революции вместе взятые»[319]. Совершенно очевидно, что ультрароялисты не могли понять позицию своих противников, даже когда вроде бы пытались это сделать. Напомнив, что тост за короля — это «дань, которую отдают повсюду величию нации, почитающей свой символ в особе монарха», «Французская газета» продолжает: «Люди истинно либеральные видят в нем [государе] живой образ той королевской власти, которая является источником и гарантией Конституции, и потому в его лице приветствуют саму Конституцию». В устах журналиста из «Французской газеты» урок либерализма звучит весьма неуместно, но дело не только в этом; за вопросом о тосте за короля вставал другой, основополагающий: в чем главный источник суверенитета, в королевской воле или в воле нации? Между тем отнюдь не только отпетые либералы, подозреваемые в заговорах и подготовке мятежей, выбирали второй вариант. По прошествии сорока лет после Революции многие умеренные французы, искренне преданные династии Бурбонов, предпочли бы, конечно, вовсе не стоять перед выбором, но если уж такая необходимость возникала, они не колеблясь также выбирали волю нации.

Кто же были в действительности эти самоуверенные и даже мятежные депутаты? Их насчитывалось шесть десятков, однако полного списка не приведено, насколько мне известно, ни в одном отчете. Наверняка мы можем сказать только, что на банкете присутствовали все депутаты от департамента Сена, сплошь либералы. Тут же находились и их собратья, которые вначале были избраны от департамента Сена, но затем предпочли какой-то другой департамент. Зато имен всех остальных депутатов, проголосовавших за адрес и принявших приглашение, мы не знаем: газеты, разумеется, называли самых знаменитых, самых востребованных, но их информация порой нуждается в уточнениях[320] и относительно некоторых имен остаются сомнения, так что затруднительно сделать окончательные выводы о политическом значении этого собрания или о департаментах, представленных в тот вечер своими депутатами.

Тем не менее кое-что известно абсолютно точно. Упомянем прежде всего значительное количество присутствующих: конечно, шесть или семь десятков депутатов — это всего треть тех, кто проголосовал за адрес, но следует иметь в виду, что многие сразу после того, как был объявлен перерыв в заседаниях, разъехались по своим отдаленным провинциям, а некоторые другие, приглашенные в тот вечер к председателю палаты депутатов Руайе-Коллару, предпочли отправиться туда[321]. В первую очередь надо подчеркнуть тот факт, что никогда прежде депутаты не собирались в таком совершенно не парламентском антураже: то, что депутаты могут объединиться вне здания парламента, в публичном месте, пусть даже место это, как утверждала роялистская пресса, было загородным кабаком, само по себе являлось удивительным новшеством. Конечно, депутатов нельзя уподобить древнеримским плебеям, удаляющимся на Авентинский холм, но тем не менее депутаты, присутствовавшие на банкете, продемонстрировали личную политическую позицию и личное мужество: ведь имена всех депутатов, подписавших адрес королю, напомню, в точности известны не были. Понятно, почему зеваки вели те речи, которые мы процитировали в начале этой части: «Одни говорили, что сюда приехали депутаты, чтобы посовещаться, другие — что здесь собрались на обед 200 депутатов и 500 избирателей». Риск был тем более велик, что присутствие на собрании приравнивалось к согласию с теми речами, которые будут там произнесены, чем оправдывал позже Дюпен свое отсутствие: понятно, почему депутаты хотели узнать точное название готовящегося тоста и пожелали накануне познакомиться с речью Одилона Барро, чтобы, если потребуется, внести в нее исправления.

Второе, что важно подчеркнуть, — это относительная политическая разнородность присутствовавших на банкете депутатов, во всяком случае тех шести десятков, чьи имена нам известны из газет «Конституционная», «Земной шар», «Национальная» или «Провозвестник», а также из сарказмов роялистской «Ежедневной». Не входя в подробности политических симпатий, зачастую довольно переменчивых, можно взять за отправную точку список двухсот двадцати одного, опубликованный 11 апреля в «Белом знамени»; здесь предполагаемые сторонники адреса распределены между крайне левыми (52 депутата), левыми (66 депутатов), левым центром (82 депутата) и роялистами-перебежчиками (19 депутатов, к которым нужно прибавить двух депутатов, считавшихся крайне правыми). Как и следовало ожидать, на банкете были богато представлены крайне левые — двадцать семь человек (из тех семи десятков, которые упоминались в прессе). Разумеется, в число гостей входили завсегдатаи провинциальных банкетов или банкетов, в которых участвовали выходцы из определенной провинции, такие люди, как Лафайет, Бенжамен Констан, Одри де Пюираво, Лаббе де Помпьер, Моген, генерал Ламарк и даже Казимир Перье, никогда не выказывавшие особой привязанности к старшей ветви Бурбонов. В этом не было ничего удивительного, как не было ничего удивительного и в отсутствии депутатов-перебежчиков, близких к Шатобриану и Иду де Невилю, которые хранили верность законному королю, хотя и полагали, что он слушает дурных советчиков и что Хартию нужно толковать так, как предлагает парламент. Зато достоин особого внимания тот факт, что депутаты, которых в то время принято было причислять к левым и даже к левому центру и которые вовсе не были враждебны династии, также фигурировали среди участников банкета, о чем сообщает, например, «Парижская газета». Присутствовали там два десятка депутатов, которых, хотя «Белое знамя» и причисляет их к левым, что ни говори, никак нельзя назвать экстремистами, в частности Этьенн, Дювержье де Оран-старший, Камиль Перье или барон де Поденá, а также полтора десятка депутатов левого центра: помимо барона Луи, депутата от Парижа, Гаэтан де Ларошфуко, Дегув де Нунк, Лене де Виллевек, Бериньи, барон Паве де Вандёвр, граф де Буасси д’Англа, возможно Рамбюто — люди, чья умеренность не подлежит сомнению[322]. Между тем их присутствие подразумевало молчаливое согласие не только с тостом, но и со всем, что будет сказано на этом собрании. Поэтому особенную важность приобретали выбор ораторов и содержание их речей.

Ораторы: Одилон Барро и Матье Дюма

«А этот ритор, который, взобравшись на стул, произнес речь, достойную английских и американских радикалов, по какому праву узурпирует он право говорить от имени населения Парижа?» — восклицала «Французская газета». Большая часть участников банкета и почти все присутствовавшие там депутаты знали ответ на этот вопрос. Одилон Барро вовсе не был ни экстремистом, ни демагогом-популистом, на что намекала любимая газета Карла Х. Более того, во время Ста дней он неопровержимо доказал свою верность Бурбонам[323]. Имя его ни разу не звучало в связи с заговорами карбонариев, пусть даже он защищал некоторых из них. Все это весной 1830 года делало его самой подходящей кандидатурой на роль выразителя мнений парижских избирателей, столичной буржуазии, которая столько же дорожила общественным порядком, сколько и либеральными завоеваниями Революции; именно поэтому его назначили вице-председателем банкета наряду с почтенным Жаном-Жозефом Руссо, старейшиной столичных мэров, чей роялизм не вызывал никаких сомнений.

Одилон Барро, родившийся в Лозере в 1791 году, но с юных лет живший в Париже, был сыном члена Конвента, который в 1793 году не голосовал за казнь короля, а позднее, в бытность свою членом Законодательного корпуса, имел мужество не голосовать за превращение Франции в империю. Еще до крушения наполеоновского режима Барро-старший был горячим сторонником установления во Франции конституционной монархии, поэтому, когда его мечта сбылась, Барро-младший, с блеском закончивший учебу в Школе правоведения, в очень молодом возрасте смог получить место адвоката при Королевском совете и Кассационном суде. Весной 1815 года он в числе других волонтеров из национальной гвардии оборонял дворец Тюильри вплоть до отъезда Людовика XVIII в Бельгию, а затем отказался от какого бы то ни было сотрудничества с властями во время Ста дней. Однако на него, как и на многих других, произвела гнетущее впечатление роялистская реакция 1815 года, и как адвокат он составил себе имя, защищая жертв Белого террора; он, в частности, добился оправдания протестантов из южных провинций, которые отказались украсить фасады своих домов во время процессии в честь праздника Тела и Крови Христовых. На объединенном заседании всех палат Кассационного суда он не побоялся утверждать, к великому негодованию аббата де Ламенне, что закон не только вне религии, но и обязан быть таким. Понятно, что у адептов закона о святотатстве не могло найтись более решительного противника.

Барро был слишком большим легалистом и слишком малым любителем заговоров, для того чтобы примкнуть к карбонариям, но тем не менее он защищал подполковника Карона, жертву полицейской провокации, и имел знакомых и даже свойственников среди самых знаменитых представителей либеральной оппозиции. Сам он принадлежал к элите адвокатского сословия, и его юридическая компетенция никогда не подвергалась сомнению. В 1824 году Барро женился на внучке Лаббе де Помпьера; после возвращения Лафайета из Соединенных Штатов он постоянно бывал у него в доме. Хотя Барро и не числился среди основателей общества «Помоги себе сам, и Небеса тебе помогут», он сделался в нем одной из главных фигур после ухода оттуда молодых сотрудников «Земного шара». Именно Барро подписал несколькими месяцами раньше циркулярное письмо, в котором общество призывало всех своих провинциальных корреспондентов как можно быстрее подготовить либеральных кандидатов на случай скорого роспуска палаты и досрочных выборов. Барро был воплощением умеренной оппозиции, близкой к Гизо, которая в обществе «Помоги себе сам» противостояла молодым республиканцам. На этом основании именно его мнение взяло верх при решении вопроса о тосте за короля. Но он представлял также и парижских избирателей, и выборных членов бюро избирательных коллегий, которые собрались у него в доме сразу после объявления о том, что Карл Х приостановил заседания палаты после голосования за адрес двухсот двадцати одного.

Барро, которому еще не исполнилось сорока, не был депутатом, но его знали как хорошего оратора, которому безусловно суждено прекрасное политическое будущее; вдобавок он занимал позицию в самом центре политического спектра: с одной стороны, он был знаком с пылкими студентами, которые видели в обществе «Помоги себе сам» матрицу нового карбонаризма, с другой — мог высказываться от имени парижского избирательного корпуса — людей более зрелых и более осторожных, но в 1827 году в большинстве своем проголосовавших за либеральных кандидатов; перед тем как приступить к сочинению своей речи, он не преминул посоветоваться с самыми прославленными либералами, прежде всего с Бенжаменом Констаном, а когда речь была готова, представил ее на рассмотрение всех депутатов, принявших приглашение[324]. То была его первая политическая речь и, как коварно замечает Ремюза, «его дебют в роли банкетного оратора». Еще несколько месяцев, и он мог бы дебютировать в палате, как это только что сделали Гизо и Берье во время обсуждения адреса.

Что же сказал Барро? Сорок лет спустя в своих «Мемуарах» он утверждал, что предсказал Июльскую революцию: «Я объявил, что отныне никто не властен воспрепятствовать движению Франции к свободе и что если кто-то попытается сделать это с помощью грубой силы, ответ будет не менее сильным». Как заметил его биограф Шарль Альмерас, это весьма сомнительно[325]: Ремюза вспоминает о выступлении «степенном и умеренном». Тот текст, который был сообщен газетам и который бесспорно был идентичен тексту, представленному депутатам, призывает не к мятежу, а в крайнем случае к сопротивлению. Хотя со времени назначения кабинета Полиньяка либералы постоянно ожидали, что правительство устроит государственный переворот, возможность эта поминается в речи только как нечто невероятное, несбыточное. Барро, конечно, осторожничал; но следует подчеркнуть, что он говорит о гражданском мужестве французов, а не просто об их отваге или жертвенности. А последняя фраза гласит: «Да здравствуют легальные ассоциации!»: Барро, конечно, имеет в виду в первую очередь общество «Помоги себе сам», которое возглавляет, но также и ассоциации за отказ от уплаты налога, возникшие предыдущей осенью в Бретани и некоторых других департаментах. Однако эти ассоциации ограничивались тем, что, ссылаясь на пример Хемпдена, выступали за индивидуальный и коллективный отказ от уплаты незаконных налогов (тех, за которые не проголосовал парламент), то есть, выражаясь современным языком, проповедовали гражданское неповиновение, но ни в коем случае не призывали к вооруженному восстанию. Комментарий, который сделал Лафайет в письме, написанном на следующий день, доказывает, что в либеральных кругах в тот момент шла речь о том, как именно развернуть эту форму сопротивления, и не больше[326]. Урок 1820 года пошел впрок, и только некоторые молодые люди, на самом банкете не присутствовавшие, пытались вновь раздуть пламя карбонаризма. Разумеется, Барро, как и большинство его слушателей, понимал, что ситуация может очень скоро обостриться и что существует опасность государственного переворота. Следовательно, так же как Тьер или Лафайет, он полагал, что нужно быть готовым ко всему: насколько можно судить, он говорил об этом несколько недель спустя на подготовительном собрании перед выборами[327]. Но даже если предположить, что «Белое знамя» расслышало его мысли, все-таки вслух он этого в «Бургундском винограднике» не произнес. Он не призывал к восстанию даже в завуалированной форме. Законное сопротивление — другое дело, тем более что в тот момент оно было и гораздо более уместным.

На этом банкете, где ни одна деталь не была пущена на самотек, не случайной была, по всей вероятности, и личность того оратора, на которого возложили обязанность ответить на торжественную речь Одилона Барро, хотя, по всеобщему признанию современников, красноречие он обнаружил более чем посредственное; между тем знаем мы про него очень мало. Кто же такой этот Матье Дюма, депутат от Парижа с 1827 года? Он родился в Монпелье в 1757 году и был на тридцать четыре года старше того оратора, которому отвечал, так что участники банкета, состоявшегося весной 1830 года, вполне могли воспринимать его как старца. Дюма происходил из семьи мелких дворян, связанных со сферой финансов, а сам смолоду избрал военную карьеру; в 19 лет он уже капитан егерей. В 1780 году он адъютант Рошамбо, командующего экспедиционным корпусом, отправленным на помощь инсургентам; вместе с Рошамбо он воюет в Америке и отличается в сражениях. В 1789 году Дюма принимает сторону Революции и становится адъютантом Лафайета, своего старого товарища по оружию, когда тот берет на себя командование парижской национальной гвардией. В этом качестве он сопровождал похоронную процессию монархии — возвращение Людовика XVI из Варенна. Избранный депутатом Законодательного собрания от департамента Сена и Уаза, он присоединяется к фельянам и очень скоро делается противником Бриссо и жирондистов. В апреле 1792 года он входит в число тех семи депутатов, которые имели мужество проголосовать против объявления войны Австрии. Эмигрировал он лишь весной 1793 года, а вернулся сразу после 9 термидора. При Директории Дюма был избран депутатом в Совет старейшин и считался там сторонником восстановления умеренной монархии, к которому призывали члены общества Клиши, что привело к его изгнанию после государственного переворота 18 фрюктидора V года[328]. После 18 брюмера он принял сторону Бонапарта, а тот сделал его членом Государственного совета, дивизионным генералом, затем военным министром своего брата Жозефа, сначала в Неаполе, а после в Испании. Дюма, судя по всему, был крупным военным администратором; он дослужился до должности генерального интенданта Великой армии и в 1813 году попал в плен. Вернувшись во Францию в следующем году, встал на сторону Бурбонов, но во время Ста дней согласился, хотя и без большой охоты, с возложенной на него Наполеоном обязанностью реорганизовывать национальную гвардию. После этого он впал в немилость у Бурбонов, но когда министерство возглавил герцог де Ришелье, все-таки вновь был включен в состав Государственного совета; впрочем, в 1822 году, при Виллеле, его оттуда опять исключили.

Какой вывод можно сделать из этого сложного жизненного пути, пройденного в сложные времена? Кого видели в Матье Дюма сотрапезники, собравшиеся в «Бургундском винограднике»? Разумеется, бывшего генерала Империи, и это имело значение[329], но вовсе не заклятого врага монархического принципа при условии, что конституционные гарантии, наследие 1789 года, будут обеспечены. Дюма был бесспорно сторонник порядка, не смутьян: насколько мне известно, имя его никогда не связывалось ни прямо, ни косвенно с заговорами карбонариев. Все это важно, но главным фактом биографии Дюма, тем, который объясняет восторженный прием, оказанный ему участниками банкета, мне кажется его близость к Лафайету. Дюма был один из его старых соратников, один из немногих оставшихся в живых участников американских сражений; подобно Лафайету, он мог рассчитывать на поддержку старых друзей из числа парижских буржуа, состоявших некогда в национальной гвардии — этом гражданском ополчении, которое Карл Х так неосторожно распустил в 1827 году и восстановления которого так упорно требовали либералы. Именно поэтому я склонен верить «Белому знамени», вообще очень недоброжелательному и пристрастному, которое — единственная из газет — сообщает, что сразу после тоста, произнесенного председателем банкета, а также после ответа старейшего из представителей департамента Сена в палате депутатов, раздались крики «Да здравствует Лафайет, да здравствует Свобода!» Приветствуя Матье Дюма, альтер-эго Лафайета, парижские буржуа или во всяком случае те из них, кто пришел в «Бургунский виноградник», воздавали Лафайету такие же публичные почести, как и жители Гренобля и Лиона прошедшим летом.

Кто же были сотрапезники, пришедшие в «Бургундский виноградник»? Вначале познакомимся с тем, что сообщают об этом роялистские газеты, близкие к власти. Если верить «Белому знамени», в этой «свалке», среди семи сотен участников этого «либерального пикника» избирателей насчитывалось очень мало, не больше сотни, «остальные же были все сплошь приказчики из лавок, бригадиры из мастерских и несколько политических писак». Со своей стороны, «Французская газета» тоже не могла сдержать возмущения: «Эти господа полагают, что если они собрали в кабаке две или три сотни торговцев, стряпчих и людей прочих профессий, это дает им право выступать от лица населения в восемьсот тысяч душ, не принимая в расчет всех достойных и добропорядочных людей, всех возвышенных чувств, почтенных существований, мудрых мнений и великих деяний, какими это население славится»; действительно, «чиновники, военные, находящиеся на действительной службе, главы судейского корпуса и вообще люди известные и почтенные, предпочли держаться от этого пира подальше». Дело в том, что в этот же самый день и час «избранное парижское общество» стекалось в Институт, чтобы услышать речи Кювье и Ламартина. В тот день поэта принимали во Французскую академию, и это было главным событием светской жизни.

Итак, с точки зрения ультрароялистских журналистов, участники банкета не могли претендовать на то, чтобы представительствовать за все парижское население. С одной стороны, они были слишком малочисленны и слишком состоятельны, чтобы выступать от имени столичного народа: «Неужели только тот может считаться гражданином, считаться французом, у кого есть в кармане двадцать франков, которые позволяют ему услышать, как адвокат-демагог, взобравшись на стул, между шамбертеном и шампанским разглагольствует о свободе и благе страны? Лицемеры! А сколько французских граждан не могут принять участие в ваших оргиях, потому что не имеют двадцати франков или потому что эти двадцать франков нужны им, чтобы накормить семью!» С другой стороны, никто не уполномочил участников банкета высказывать политические суждения. «Белое знамя» намекает, что участники эти — личности зависимые, нанятые, а значит, подкупленные: если приказчики, мастера и наемные писаки (журналисты) присутствовали на пиру, то лишь оттого, что им за это заплатили. А если среди них и затесались какие-то избиратели, то это избиратели «контрабандные»: безвестные люди, занимающиеся довольно подлыми ремеслами, суконщики, бакалейщики, обойщики и фармацевты, которым Хартия, к несчастью, позволила исполнять некоторые политические обязанности. Отсюда насмешки над комиссарами банкета или по крайней мере над теми, кому можно было сдать деньги по подписке в предыдущие дни: «Когда бы не увлекательные сражения в выборной палате, г-да Далиньи и Дюмон спокойно продолжали бы разрезать свои сукна, а г-н Какелар — свои холсты; г-н Бовизаж, красильщик, занимался бы исключительно своими красками и тревога не искажала бы его черты; г-н Поселье, бакалейщик, следил бы за ходом своей торговли, а не за течением прекрасной речи; наконец, г-н Буассель, фармацевт, справедливо расчел бы, что если уж прибегать к снадобьям, от его изделий больше толку, чем от тех, какие подают в скверном ресторане „Бургундский виноградник“». Одним словом, по словам ультрароялистских журналистов, не стоило удивляться ни тому, что ресторан через несколько дней пришлось отмывать и окуривать, ни тому, что собрание кончилось потасовками, потому что расходившиеся гости не досчитались двух сотен шляп.

Либералы, разумеется, смотрели на дело совсем иначе. Согласно «Мемуарам» Одилона Барро, написанным, правда, тремя десятками лет позже:

Их [депутатов] окружали самые именитые представители парижской буржуазии. Здесь были не только люди, постоянно занимающиеся политикой; здесь были и те, кто испокон веков интересовался только собственными делами, но на сей раз поддался общему движению умов; то же волнение, какое уже давно царило в мире политическом, охватило обычно мирный и равнодушный деловой мир, и люди, привычные к публичным собраниям такого рода, без труда могли это заметить[330].

Вероятно, мы никогда не узнаем имен всех этих шести сотен подписчиков, поскольку подписные листы не сохранились; спасибо газетчикам уже за то, что они опубликовали имена депутатов, участвовавших в банкете, об остальных же они высказывались примерно так же, как лионский «Провозвестник»: «В собрании приняли также участие многие почтенные граждане и писатели». Тем не менее очевидно, что никаких приказчиков и мастеров, никаких малоимущих и малозначащих людей в этом собрании оказаться не могло: хотя места стоили дорого и в прямом, и в переносном смысле, деньги по подписке были собраны очень быстро[331]. «Коммерческая газета», со своей стороны, уточняет: «Среди гостей были многие выдающиеся адвокаты, многочисленные коммерсанты, в том числе г-да Фульд, Доминик Андре, Буватье, Бессон, Жиске; а также большая часть избирателей, которые исполняли обязанности секретарей и поверщиков на последних выборах». Имена адвокатов, упоминаемых в других отчетах, вполне предсказуемы: Барт и Мерийю, бывшие карбонарии, присяжные защитники либеральной прессы, а также Изамбер, блестящий адвокат при Государственном совете и Кассационном суде. Изамберу составляли компанию два самых знаменитых его клиента, уроженцы Мартиники Фабьен и Биссет, которых преследовали на родине за распространение крамольной литературы, а точнее говоря, за призывы к отмене рабства, и которые избежали каторги лишь благодаря умелой защите. Следует подчеркнуть также, что среди «коммерсантов» упомянуты два банкира, которых ждало большое будущее: Жиске, сделавшийся при Июльской монархии префектом парижской полиции, и Фульд. Так вот, оба они, так же как и упомянутый выше Буватье, были выборными членами парижского коммерческого суда. Что же касается Вассаля, депутата от департамента Сена, которого «Белое знамя» обвиняет в том, что он вышел на балкон ресторана и призывал толпу кричать: «Да здравствует Хартия!», он в то время возглавлял этот самый коммерческий суд. Как и в провинции того времени, участие в банкете этих нотаблей, пользующихся уважением своих собратьев и славящихся порядочностью и независимостью, есть знак окончательного расхождения между деловыми кругами и властью, которая видит надежную опору только в земельной аристократии и, быть может, еще в народных массах.

Какой политический урок можно извлечь из успеха парижского собрания? Успеха очевидного, не в обиду будь сказано роялистским газетам: иначе как объяснить обилие брани, которой они осы́пали участников банкета, — брани, особенно заметной на фоне презрительного равнодушия предшествующих дней? До банкета роялисты полагали, что достаточно будет высмеять мероприятие, назначенное на 1 апреля. На следующий день оскорблениями разразились только ультраправые газеты с «Белым знаменем» во главе. «Французская газета» и «Ежедневная» опубликовали большие статьи лишь в начале следующей недели — запоздалая контратака. Куда более интересны два комментария, сделанных либеральными газетами по свежим следам, но с некой критической отстраненностью. Газета «Время» писала 3 апреля 1830 года: «Банкет, устроенный в честь депутатов от Парижа и департаментов, достоин, по нашему мнению, особого внимания. Многочисленность уз, связующих Париж со всеми частями королевства, многочисленность жителей департаментов, которые проживают в столице, приносят сюда впечатления и пожелания провинциальных жителей и обладают здесь немалым весом, сообщают, по всей вероятности, мнениям, изъявляемым в Париже, характер достаточно общий, чтобы по ним можно было судить о мнении всей Франции»; другими словами, успех этого банкета должен ободрить провинциальных либералов, имеющих в Париже друзей и корреспондентов, и убедить их без колебаний последовать примеру парижан. Более политичный «Земной шар» объявлял в тот же день, по всей вероятности устами Ремюза или Дювержье де Орана:

Идеальный порядок царил среди этого множества граждан, объединенных живым и подлинным сознанием собственных прав, но также и почтением к королевской власти, свободной и неприкосновенной в тех пределах, какие начертала ей Хартия. Ничто лучше не доказывает совершенствования наших политических нравов, чем эти большие собрания, где ораторы касаются самых серьезных вопросов со спокойствием, достоинством, умеренностью, способными послужить примером нашим заморским соседям. Отдавая должное этой благонамеренности граждан, мы должны признать также и мудрую заботливость властей. Все меры, необходимые для того, чтобы охранять спокойствие и безопасность собравшихся, ни в чем не стесняя их свободу, были взяты с тем беспристрастием, за которое мы всегда хотели бы быть благодарны правительственным чиновникам. Если спасительные предупреждения могут быть доведены до сведения властей, то лишь с помощью манифестаций такого рода — мирного, но твердого, искреннего и почтительного выражения воли всей Франции.

Анализ, как почти всегда в «Земном шаре», выполнен превосходно. Все условия, которые сделали бы возможным компромисс между королем и нацией на английский манер, изложены здесь твердо, но бесстрастно, с отказом от оскорблений и полемики, с желанием подчеркнуть прогресс политических нравов, который позволяет надеяться, что открытых столкновений можно будет избежать, призраки прошлого — изгнать. Проблема, на что намекает сам журналист, заключалась в том, что при дворе никто не мог не только согласиться с этим анализом, но даже уделить ему хоть какое-нибудь внимание. Разумный политический наблюдатель смог бы это сделать; такой человек, как Мартиньяк, без сомнения, прекрасно бы это понял; серьезность положения сознавал и Виллель. Но Карл Х, насколько можно судить, читал только «Французскую газету», а о тонкости ее умозаключений и умении различать детали, по крайней мере в том, что касается этого случая, читатель уже мог составить представление; мистическая камарилья, окружавшая короля, была ослеплена воспоминаниями о Революции. Произнесенный на банкете тост показался оскорбительным, да и другие особенности этой мирной манифестации сделали ее в глазах роялистов нестерпимо дерзкой, чтобы не сказать совершенно мятежной.

Глава 6. СИМВОЛИКА И ДРАМАТУРГИЯ БАНКЕТА

Как ни странно, банкет в «Бургундском винограднике» сохранился в памяти следующих поколений благодаря спору, который в конечном счете остался без последствий. Во время подготовительного собрания произошла размолвка между руководителями общества «Помоги себе сам». Республиканское меньшинство с Годфруа Кавеньяком во главе с негодованием отвергло предложенный тост. «Чтобы мы отдавали дань почтения королевской власти! Никогда в жизни! Если мы не сумеем воспротивиться подобной низости, то встанем и разобьем свои стаканы в знак протеста; это решено». Одилон Барро, председательствовавший на собрании, сумел посредством рациональных политических аргументов, смешанных с внятными угрозами, спасти банкет и единство либеральной оппозиции в противостоянии с министерством. Кавеньяк и несколько его друзей обиделись, но скандал устраивать не стали. Все прошло спокойно[332]. Тем не менее эпизод этот очень скоро сделался легендой среди республиканцев, которые даже стали считать его символическим рождением своей партии. И вслед за Луи Бланом все историки республиканского направления вплоть до Жоржа Вейля и Себастьена Шарлети рассказывают о нем, недооценивая при этом, как мне кажется, истинное значение банкета в честь двухсот двадцати одного депутата[333].

Вспоминать только об этой размолвке и настаивать на том, что тост за короля в самом деле был произнесен и это якобы свидетельствовало о трусости организаторов, — значит не придавать никакого значения ярости монархических журналистов, которые, как и все их современники, были чрезвычайно чувствительны к символам или к их отсутствию. Сам по себе банкет в «Бургундском винограднике» в той форме, в какой он в конце концов состоялся, выглядел не менее скандально, чем торжественная встреча Лафайета в Пюи, Гренобле и Лионе. Но чтобы это понять, нужно восстановить цепочки подразумеваемых значений, систему символических оппозиций, которые могут ускользнуть от невнимательного истолкователя, потому что современники, из осторожности или из сдержанности, не распространялись на эти темы, а через несколько месяцев после Июльской революции вообще перестали о них говорить. И если мы понимаем, какое сильное впечатление произвели бы республиканцы, разбивающие стаканы во время тоста за короля, если мы догадываемся, каким досадным оказался бы этот жест для организаторов этого гражданского праздника и какую радость доставил защитникам Трона и Алтаря, нужно еще уметь вообразить, что это пиршество могло повлечь за собой последствия куда худшие, короче говоря, нужно осознать все политические риски, какими весной 1830 года грозил сам факт организации банкета в честь двухсот двадцати одного депутата.

Символика оформления

Предоставим слово безымянному монархическому журналисту, который вскоре после банкета в «Бургундском винограднике» опубликовал его сатирическое описание, причем изобразил банкет в виде жалкого театрального представления, «гастрономической трилогии в одном действии и трех подачах», под названием «Цена адреса (слова господ Одилона Барро, Дюма и Руссо; музыка любителя, соратника г-на Жакото; постановка господ Какелара, Бовизажа, Буасселя и Поселье; декорации и аксессуары господ Шарлье и Ко)»[334].

Я вхожу, поднимаюсь по лестнице, украшенной цветами, и наконец попадаю в благословенные чертоги. Там в двух залах накрыты столы на семь сотен персон. В глубине помещается оркестр; от одной колонны до другой протянуты гирлянды с двумястами двадцатью одной короной. Кресло во главе первого стола, кажется, предназначено для какого-то досточтимого гостя. Я окидываю залу глазами в поисках бюста или портрета, но ничего подобного не замечаю. Над креслом видится большая рама. Что там внутри — программа праздника или его меню? Устав театра или благородной игры в бильярд? Я осведомляюсь об этом у одного из моих соседей; он отвечает, что это Хартия… Хартия в театре, Хартия в кабаке… Мне стало обидно за нее, и я тихонько вздохнул.

Итак, в зале чего-то недоставало, и все читатели того времени прекрасно знали, чего именно. Там не было ни бюста, ни портрета короля. Его место за спиной председателя занимала Хартия, одна только Хартия; и по той бесцеремонности, с какой отзывается о ней ультрароялистский публицист, ясно, что она для него значит очень мало. Отныне необходимо было выбирать между верностью королевской династии и верностью Хартии; и либералы, точно так же как и их противники, сделали свой выбор.

Однако в детальных описаниях либеральных банкетов, проводившихся в царствование Карла Х, как правило, всегда фигурирует изображение короля. Оно было почти обязательным дополнением к тосту за короля, «который поклялся в верности Хартии». Вот, например, с чего начинается отчет о банкете в Пембёфе, который 15 августа 1829 года (через неделю после назначения кабинета Полиньяка) опубликовала нантская газета «Друг Хартии»: «Зала, украшенная с изысканным вкусом, была драпирована белыми и алыми сукнами; первым в глаза бросался портрет короля — того августейшего монарха, к которому смятенная Франция простирает ныне руки с мольбой»[335]. На банкете в Ниоре, который вызвал ярость «Белого знамени», в зале стояли «бюсты бессмертного автора Хартии и того, кто поклялся ее соблюдать»[336]. Префекты, наименее доброжелательные по отношению к гостям, отмечали как самое криминальное проявление заранее обдуманной дерзости тот факт, что председатель и почетные гости сидели спиной к бюсту или портрету монарха; однако, по правде говоря, могли ли они поступить иначе? Ведь не помещать же изображение государя среди музыкантов или на противоположном краю стола? Еще весной 1830 года тост за короля сопровождает ссылку на Хартию во время большей части провинциальных банкетов, а присутствие бюста Карла Х на булонском банкете в апреле удостаивается специального упоминания: «Бюст короля был поставлен во главе стола, на возвышении»[337]. Так же обстояло дело в Сен-Кантене в конце июня во время банкета в честь Лаббе де Помпьера, который был вновь избран депутатом от департамента Эна, а вдобавок приходился дедом жене Одилона Барро[338]. Если же в каких-то исключительных случаях оказывалось, что бюста короля в ресторане нет, в прошлые годы либералы считали своим долгом запросить его у властей: генеральный секретарь вандейской префектуры в октябре 1828 года объяснял своим начальникам в министерстве, что не счел возможным отказать комиссарам банкета в честь либерального депутата Керати, устроенного в Бурбон-Вандее, в их просьбе предоставить на вечер бюст Его Величества[339].

Разумеется, мы не можем утверждать наверняка, что в главной зале «Бургундского виноградника» бюст короля отсутствовал, ибо роялисты, описывавшие праздник, пристрастны, а возможно, и плохо информированы, либеральные же листки, даже самые радикальные, никогда не стали бы подчеркивать отсутствие такого бюста. Подобные вещи не ускользают от внимания гостей, все их замечают, но никто о них не говорит, потому что в политике подразумеваемое имеет свою цену. Зато почетное место, какое отвели на банкете тексту Хартии, было отмечено газетчиками всех направлений, равно как и двести двадцать одна гражданская корона, хотя в первых отчетах либеральной прессы эта тема освещена очень слабо[340]; например, статья в «Земном шаре», появившаяся на следующий день после банкета и сочиненная, по-видимому, Шарлем де Ремюза, не говорит об этом ни слова. Факт тем более удивительный, что это одна из редких деталей, касающихся знаменитого собрания, о которой Ремюза вспомнил тридцать лет спустя, когда сочинял свои «Мемуары». «Парижская газета» от 3 апреля 1830 года дополняет статью, опубликованную накануне, следующей фразой: «Среди прочих украшений в зале были заметны висевшие над головой председателя лавровые венки, общим числом двести двадцать один, а еще выше — герб с надписью „Слава двумстам двадцати одному“. Ниже виднелась эмблема Хартии». Подчеркнем, что если в описаниях роялистских памфлетистов вышеупомянутые венки, или короны, качаются на сквозняке между колоннами, либеральный печатный орган отводит им место почетное и надежное.

В этом случае символ также имеет огромное значение. Гражданская корона была главным элементом украшения, который использовали либералы во время своих собраний в эпоху Реставрации, и его политическое значение было для всех абсолютно понятно: роялистская пресса именовала эти короны «республиканскими венками»[341]. Мы помним, что на банкете в Страсбурге и Мюлузе во времена карбонаризма места, отведенные генералу Фуа и его либеральным единомышленникам, были отмечены гражданскими коронами. В 1823 году представители Гренобля и Лиона преподнесли такие короны Манюэлю после его изгнания из палаты депутатов; гражданская корона фигурировала и на его похоронах[342]. Волабель сообщает также о фармацевте из Меца, который в тот день, когда сообщники подполковника Карона подверглись гражданской казни, сумел взобраться на эшафот и увенчать голову одного из приговоренных, прикованного железным ошейником к позорному столбу, короной из дубовых листьев[343]. Весной 1829 года на банкете в честь только что избранного адвоката Томá, первого либерального депутата от Марселя за долгий период, «лавровые венки были развешаны по стенам залы и в центре каждого из них помещалось имя депутата от оппозиции. Впрочем, два венка остались пустыми; в одном должно было находиться имя Лафайета, но марсельские либералы не осмелились на такой шаг; другой предназначался депутату Тома, но вместо имени там значилась фраза „он ждет тебя“» — так вспоминал очевидец десяток лет спустя[344]. Наконец, во время триумфального въезда Лафайета в Гренобль в сентябре 1829 года его встретил «г-н Россе-Брессон, старец семидесяти четырех лет от роду, первый избранный мэр города, и при большом стечении народа преподнес ему серебряную корону, увитую дубовыми листьями»[345]. Лафайет был чрезвычайно тронут этой честью, и гренобльская корона хранилась в замке Лагранж на почетном месте.

Корона перестала быть священной, она больше не атрибут королевской власти, ею венчают тех, кто, как объявил Карл Х в ответе на адрес двухсот двадцати одного, не пожелал понять намерения монарха и пошел против королевской воли, выраженной между тем совершенно ясно[346]. Королевская власть в тосте, произнесенном в «Бургундском винограднике», упомянута, но наравне с двумя другими конституционными органами власти: палатой депутатов и палатой пэров; тост за здоровье царствующего монарха не прозвучал, не пили также ни за здоровье его августейшей фамилии, ни за наследника престола[347]. Бюст короля больше не царит в зале. Итак, политический смысл происходящего совершенно ясен: для парижских избирателей, собравшихся в зале ресторана в предместье Тампля, особа короля более не священна, если когда-нибудь таковой и была. Об этом можно было догадаться уже после похорон генерала Фуа — парижского ответа на коронование в Реймсе (что очень точно почувствовал Луи Блан[348]), в ходе которого Нация короновала сама себя: достойные сыны Революции, либералы отрицали сакральность королевской власти и либо выворачивали наизнанку ее эмблемы, либо вовсе ими пренебрегали. И если многих роялистов охватывала при виде этого бессильная злоба, причина в том, что банкет в «Бургундском винограднике» не просто покусился на эмблемы королевской власти, но поставил под вопрос самую сущность реставрированной монархии, во всяком случае в том смысле, в каком понимали ее в своей мистической экзальтации Карл Х, Полиньяк и немалая часть ультрароялистской знати.

Король-Христос и отец-кормилец

Герой праздника удалился в десять вечера; он ушел так же, как пришел, без малейшего шума. Толковали, что в половине десятого народу будет позволено обойти вокруг стола, но желающих не нашлось.

«Герой праздника», которого комиссар полиции города Мо в своем докладе супрефекту обозначает только инициалом Л., — это, разумеется, Лафайет. Накануне, в субботу 27 сентября 1828 года, избиратели устроили в его честь банкет в большой зале «Гостиницы великого монарха». В нескольких километрах от города Лафайета встретил конный почетный эскорт, и, следовательно, его въезд в Мо был весьма зрелищным или должен был оказаться таковым, однако, если верить комиссару, народ не выказал к появлению героя ни малейшего интереса. Мы уже знакомы с этой практикой кавалькад, встречающих и провожающих депутата, и понимаем, почему полицейский комиссар стремится доказать, что публика была равнодушна к приезжему и все участники этого мероприятия выглядели смешно. Остается объяснить странную деталь этого доклада, каким его привел ученый биограф Лафайета в конце XIX века[349]. Отчего слова «обойти вокруг стола» в докладе подчеркнуты?

Чтобы это понять, необходимо вспомнить, что, в противоположность мнению либералов, реставрация монархии в 1814 и 1815 годах заключалась не просто в смене особы, стоящей во главе исполнительной власти, и замене императорской пчелы как эмблемы власти на королевские лилии. Чудесное возвращение на французский престол законной династии в лице брата последнего короля подразумевало, что тем самым вновь подтверждается сакральность королевской власти. Этот факт мог пройти незамеченным, потому что Людовик XVIII никогда не выказывал особой религиозности и никогда не был коронован. Но он намеревался устроить коронацию: в 1819 году к этому всерьез готовились, и только очень плохое самочувствие государя не позволило состояться намеченной церемонии в Сен-Дени[350]. Коронация была бесспорно самым древним, самым важным и самым зрелищным из монархических ритуалов, и понятно, что Карл Х придавал такое большое значение своему коронованию, состоявшемуся в Реймсе на следующий год после его вступления на престол. Но существовали и другие ритуалы. Заседание парламента в присутствии короля, практиковавшееся при Старом порядке, конечно, противоречило новым установлениям; но торжественный въезд короля в город был вполне возможен. Конечно, Людовик XVIII по состоянию здоровья путешествовал неохотно и с трудом; зато будущий Карл Х объехал всю Францию еще в бытность свою графом д’Артуа. Взойдя на престол, он посетил северные департаменты летом 1827 года, а восточные — в следующем году; вернулся он оттуда в восторге, убежденный в безмерной любви подданных, а накануне назначения кабинета Полиньяка шла речь о королевском путешествии в Нормандию. Так вот, эти путешествия в пограничные районы страны непременно предполагали, сколько можно судить, церемонию большой символической мощи, публичную трапезу государя, именуемую «большим столом».

«Большой стол»

Церемония эта, относительно камерная, проходила обычно, если король находился в столице, два раза в год, 1 января и в день тезоименитства монарха (то есть с 1814 по 1823 год в День святого Людовика 25 августа, а с 1824 по 1829 год в День святого Карла 4 ноября). Современники знали о ее существовании; тогдашние газеты, даже либеральные, и официальные реляции о королевских путешествиях упоминают о ней походя; но после 1830 года о «большом столе» очень быстро забыли, потому что отмена его была произведена без шума, как простая и незаметная модернизация, а новые рационалистические элиты июльской Франции не могли понять смысла этой церемонии. Между тем ее можно назвать основополагающей, особенно если соотнести с другой, забытой еще более прочно и исчезнувшей в то же самое время; эта вторая церемония проходила в одном и том же месте ежегодно в Страстной четверг.

О «большом столе» напомнила в своей книге Анна Мартен-Фюжье, у которой мы заимствуем его описание[351]. Когда король обедал на публике в галерее Дианы, там ставили стол в виде подковы и король сидел в его центре, причем занимал он свое место последним, когда все остальные приглашенные, включая принцев и принцесс королевской фамилии, уже ждали его в зале. Итак, король сидел в центре и старался есть очень медленно; справа от него сидели дофин, герцог Ангулемский, и его невестка, юная герцогиня Беррийская; слева — дочь Людовика XVI и супруга дофина, герцогиня Ангулемская. За столом, таким образом, не было никого, кроме короля и его «августейшей фамилии», в частности наследника престола. Семейство Орлеанов отсутствовало. В центре галереи Дианы, вокруг королевского стола, сидели на табуретах придворные дамы. С обеих сторон залы располагались почетные гости, допущенные по специальным билетам: дамы сидели с одной стороны, мужчины стояли с другой, а за их спиной помещался оркестр, не перестававший играть до самого конца церемонии. Все смотрели на то, как король вкушает пищу; однако эти дамы и господа были не единственными зрителями; многие другие счастливцы также получали право насладиться этой картиной. Достаточно было записаться заранее; это давало право пройти по возвышению за балюстрадой и при этом смотреть, как Его Величество вкушает пищу. Многие сотни, а порой и тысячи человек изъявляли желание побывать на этом представлении, причем следовало постараться не прийти последними, ведь как только король заканчивал трапезу, доступ посетителей в галерею прекращался: церемония была окончена.

Теперь понятно, чем объяснялось негодование полицейского комиссара из Мо: тот факт, что народу было позволено обойти вокруг стола, за которым чествовали генерала Лафайета, воспринимался как оскорбление особы короля, оскорбление даже более страшное, чем кавалькада, сопровождавшая генерала при въезде в город, или корона, которою жители Гренобля увенчали его у городских ворот в августе 1829 года. Ибо огромное символическое значение, какое этот ритуал, с нашей точки зрения довольно странный, имел для реставрированной монархии, доказывается еще двумя показательными фактами: во-первых, как замечает Анна Мартен-Фюжье, «большой стол» стал первым публичным жестом Людовика XVIII, вернувшегося во Францию после двадцатитрехлетнего отсутствия. 24 апреля 1814 года, лишь только сойдя с корабля, привезшего его из Англии, он отобедал на публике в Кале; если учесть, какое большое значение придавал этот государь этикету и как тщательно заботился об утверждении королевского величия, трудно допустить, что он принял участие в «большом столе» случайно. Еще труднее это допустить, если вспомнить, в каких исключительных случаях обедал на публике его брат, когда взошел на престол под именем Карла Х: он участвовал в «большом столе» во время двух своих длительных поездок по Франции, в Лилле в 1827 году, в Меце и Страсбурге в 1828‐м; все эти три приграничных города — военные крепости, расположенные в департаментах, где в 1815–1818 годах стояли оккупационные войска. Перечитаем описания: 7 сентября 1827 года, «по возвращении из дворца [особняка префектуры департамента Нор, где государь остановился], король отобедал в половине седьмого: около четырех тысяч человек были допущены в залу, где проходила королевская трапеза, и смогли прочесть на челе Его Величества удовлетворение происходящим. В самом деле, ничто не могло так сильно порадовать сердце монарха, как это всеобщее рвение и счастье, каким лицезрение короля преисполняло сердца его верных подданных»[352]. Впрочем, у этих церемоний была особенность, отличавшая их от того, что происходило в Тюильри; за королевским столом присутствовали некоторые приглашенные по-соседски государи: в Лилле наследный принц Нидерландов Вильгельм Оранский, а в Эльзасе мелкие германские князья. В этом случае с помощью ритуала «большого стола» король утверждал свой суверенитет в приграничных областях и адресатами здесь выступали не только его собственные подданные, но и иностранные государи. Если вспомнить о том, как cильно было в 1815 году желание отобрать у Франции эти провинции, прежде всего Эльзас, то политический смысл церемонии окончательно прояснится.

Но почему же еда на публике занимала в ту пору такое важное место среди символов верховной власти — настолько важное, что, кажется, и «узурпатор» тоже стремился устроить подобную церемонию? Здесь мы касаемся главенствующего и, возможно, решающего аспекта политики в традиционных обществах; однако если церемонии, в которых он воплощается, а также стоящая за ним идеология достаточно хорошо изучены применительно к Средневековью и Новому времени, для периода, интересующего нас, подробных исследований не проводилось, и мы можем предложить только общий очерк проблемы. Прежде всего следует напомнить, что в основе народных представлений о власти и суверенитете всегда лежала идея об основополагающем общественном договоре, касающемся пропитания. Король был кормильцем; он и его слуги были обязаны обеспечивать населению городов и деревень если не постоянное изобилие, то по крайней мере разумное и справедливое распределение продовольствия в критические периоды, с тем чтобы помешать беднякам в прямом смысле слова умирать от голода, в то время как разные спекуляторы и кровопийцы возмутительно богатеют. Известно, что первый резкий конфликт народа и монархии произошел в пору «мучной войны», в которой общественное мнение увидело плод стремления уморить людей голодом, хотя реформа Тюрго, с которой все началось, имела своей целью всего-навсего либерализовать и упорядочить рынок зерна. Урок не прошел даром, и когда разразился зерновой кризис 1811–1812 годов, Наполеон не колеблясь принял временный закон о твердых ценах на зерно. Напротив, в пору неурожая 1816–1817 годов, самого страшного кризиса, который поразил Западную Европу в XIX веке после грабежей и реквизиций, произведенных оккупационными войсками, просвещенное и либеральное (в том, что касается экономики) правительство Деказа отказалось прибегнуть к этой мере, которую посчитало «наследием наших анархических времен». Несмотря на скрытое давление некоторых местных администраторов, префектов, супрефектов и мэров, в ту пору зачастую исповедовавших ультрароялистские взгляды и потому разделявших концепцию более традиционную и, возможно, политически более разумную, королевское правительство избрало путь экономической ортодоксии и репрессий[353].

Восшествие на престол графа д’Артуа, ставшего Карлом Х, напротив, возродило в умах французов мечты. Мечты о монархии-кормилице, о которых поведал своей пастве архиепископ Санский монсеньор де Ла Фар, весьма близкий к новому государю. По его словам, «подобно благодетельному светилу, которое освещает и животворит природу, король дарит жизнь всем своим подданным и позволяет расцветать и благоденствовать всему, что его окружает»[354]. Несколькими годами позже в статье под названием «О влиянии государственного правления на народы» некто аббат де Бельмон стремился убедить своих читателей, что во Франции вот-вот наступит золотой век: «Всякий разумный человек, который не захочет подчинить свои прихоти и страсти верно понятым интересам, сделается покорным по расчету, а вернее сказать, повинуясь естественным образом этому благодетельному влиянию, он сможет пожинать самые превосходные плоды; так наши тела укрепляются и процветают, как бы невзначай, под влиянием благодетельного солнца и благоприятного климата»[355]. Так вот, то, что может показаться маргинальными разглагольствованиями экзальтированных теологов, на самом деле отвечало весьма конкретной политической реальности, ибо король еще вполне мог выступать — во всяком случае по отношению к бедным — в качестве распределителя продовольствия, отца-кормильца. Возьмем, например, официальный отчет о въезде короля Карла Х в Лилль.

Огромная толпа, собравшаяся перед стенами города, оглашала воздух криками «Да здравствует король!», с которыми смешивались артиллерийские залпы и колокольный звон всех городских церквей. За спиной народа, изголодавшегося по встрече со своим королем, зеленели вершины различных фортификационных сооружений.

Замечу, что выражение «изголодавшегося по встрече со своим королем» подчеркнуто не мной; так в оригинале. В самом деле, муниципалитет предусмотрел в связи с приездом короля раздать двадцати тысячам неимущих жителей города 30 000 килограммов хлеба, 6000 литров вина, 18 000 литров пива и 5000 франков серебром[356]. Теперь становится понятно, что если в царствование Людовика XVIII администраторы смотрели довольно равнодушно на раздачу хлеба по окончании либеральных банкетов, то в царствование его преемника власти сделались куда более бдительны: во время приезда Жиро из Эна в Шинон местная полиция разрешила шести комиссарам банкета раздать хлеб бедным только на дому, а не в публичном месте, как предусматривалось первоначально. В Родезе в июле 1830 года организаторы либерального банкета собирались раздать бедным мясо и вино, но власти этому воспротивились[357]. Король не мог уступить либералам и филантропам право раздачи благодеяний; заниматься этим пристало только ему одному.

Церемония омовения ног

Король был в этом тем более заинтересован, что его статус посредника между подданными и Всевышним, «второго величества после величества Божьего», как говорили прелаты, свято чтившие традиции Старого порядка, не должен был подвергаться ни малейшему сомнению. Очевидно, что именно с этой целью была устроена коронация в Реймсе; как показано в недавнем исследовании, речь шла не просто о том, чтобы возродить церемонии Старого порядка, модернизировав их в микроскопических дозах, но о том, чтобы восстановить мистическую связь между короной и Небом[358]. Эта сторона дела не выходила на передний план, потому что Карл Х сам не верил в собственную целительную силу, о чем свидетельствует, по мнению Марка Блока, произведенная им модернизация древней формы. Вместо ритуального «Король руки на тебя возлагает, Господь от недуга тебя исцеляет» он произнес самую обыкновенную фразу: «Господа, я от всего сердца желаю, чтобы вы поправились». Однако пылкая набожность короля и его любовь к церемониям находили выход в другом действе, гораздо менее известном, но имевшем сходные теологические и политические подтексты: с 1816 года оно совершалось ежегодно в Страстной четверг в галереи Дианы; это так называемое «омовение ног»[359].

Что же там, собственно, происходило? Вот что пишет «Французская газета» 9 апреля 1830 года:

Король и Их Королевские Высочества выслушали мессу в дворцовой часовне. В десять часов в галерее Дианы состоялась церемония омовения ног. Король омыл ноги тринадцати апостолам. Его Величество поднес каждому из них тринадцать блюд по заведенному обычаю. В этом благочестивом действе королю споспешествовали Его Королевское Высочество господин дофин и высшие придворные чины.

Из либеральной «Парижской газеты» мы знаем, что на церемонии присутствовали госпожа супруга дофина и герцогиня Беррийская, а апостолов изображали дети, и каждому из них после омовения ног король вручил «тринадцать монет по двадцать франков в мешочке, расшитом королевскими лилиями», а затем подносил каждому из них тринадцать блюд, фунт хлеба и кувшин вина. Описание, сделанное герцогиней де Майе, хотя и относится к чуть более раннему периоду, совпадает с процитированным нами полностью, за исключением мелких деталей[360]. Смысл этой архаической церемонии был совершенно ясен для всех: с одной стороны, точно так же как причащение под обоими видами, она указывала на сакральный статус государя, поскольку он был единственной мирской особой в королевстве, имеющей право участвовать в подобном ритуале, который уравнивал его с папой и епископами, слугами Иисуса Христа[361]. Церемония эта неопровержимо свидетельствовала о том, что источник королевского могущества заключается в божественном благословении, ведь король в этот день отождествлял себя с Христом, омывшим ноги апостолам. Реставрированная монархия зиждилась на божественном праве, и описанная церемония доказывала это гораздо убедительнее, чем лечение золотушных возложением рук, с которым она была исторически связана; Марк Блок показал, что в Новое время французские и английские короли возлагали руки на золотушных в Страстной четверг, а перед этим омывали ноги бедным. В Англии обе церемонии прекратились почти одновременно, в период между восшествием на престол Вильгельма Оранского и воцарением первого короля Ганноверской династии[362].

В то же время сам факт, что король кормит своими руками тринадцать бедняков, что он подает им, в придачу к тринадцати блюдам из рыбы, хлеб и кувшин вина (очевидная отсылка к Евхаристии), а также вручает каждому весьма значительную сумму (260 франков, то есть трехмесячный заработок парижского рабочего, поэтому неудивительно, что, как заключает герцогиня де Майе, «они удалились весьма довольные»[363]), — все это еще раз обнажает архаическую сторону королевской власти, столь любезную приближенным Карла Х; король, наместник Господа в своем королевстве, выступает для всех своих подданных в роли отца-кормильца, ибо в конечном счете только он один распределяет между ними богатства королевства, вверенного ему Небом. Одним словом, нельзя не согласиться с Лафайетом, воскликнувшим в разговоре о приближенных Карла Х и самом короле: «Ничего не поделаешь, эти люди отстали от нас на три столетия!»

Что говорили обо всех этих церемониях либералы? Официально — совсем немного. Левые газеты просто сообщали в разделе придворных новостей, что Его Величество отобедал в присутствии стольких-то персон, удостоенных права лицезреть его трапезу, или что церемония омовения ног состоялась, как в предыдущие годы, в галерее Дианы. Редактору, дорожившему существованием своей газеты, следовало на этом остановиться; Беранже мог позволить себе сочинить песню про «Коронование Карла-простака», потому что при этом ставил под удар — впрочем, не очень страшный — только самого себя. Что же касается подлинного отношения либералов, наследников просветительской философии, к подобным ритуалам, оно не подлежит сомнению: достаточно было перечесть статью «Церемонии» в «Энциклопедии» д’Аламбера и Дидро, чтобы проникнуться таким же недоверием к политическим церемониям (о которых, впрочем, авторы статьи считают за лучшее говорить лишь намеками), с каким описаны здесь церемонии религиозные, «нагромождение странностей, нелепостей и вздоров без причины, без связи и без силы»[364]. В первые годы эпохи Реставрации «Французская Минерва» посвятила большую статью выходу из печати французского перевода одного из главных антимонархических произведений первой половины XIX века — эпической поэмы в 26 песнях «Говорящие животные»[365]. В статье этой, подписанной буквой Э. (по всей вероятности, Эньян), изображен разговор императора Иосифа II, который служил либералам образцом просвещенного деспота, не идущего на поводу у церкви, и аббата Касти, одно время пребывавшего при венском дворе в качестве официального поэта. «Нет, — говорит монарх, — сила и достоинство королей заключаются не в тех жалких прелестях, какие приписывает им льстивая молва. Чем они проще, доступнее, народнее, тем больше достойны звания королей». На что аббат отвечает: «Я поднимаю их на смех в третьей, четвертой, пятой и шестой песнях моей поэмы, где описываю двор короля Льва, королевы Львицы, его царственной супруги, коронование обоих, церемонию облизания лапы и публичный банкет. Хотел бы найти время, чтобы рассказать о создании звериной знати, включающей в себя все породы хищные, кровожадные, плотоядные»[366]. Вообще-то Эньян слегка искажает смысл поэмы Касти, который, описывая придворные нравы под видом нравов звериных, издевался не столько над ритуалом публичного банкета, или «большого стола», сколько вообще над придворным церемониалом, а религиозной стороны этого церемониала почти не касался, во всяком случае в этих песнях. Но это искажение представляется мне весьма значимым: либералы уже не жаловали ни дворы, ни придворных, и восстановление Наполеоном придворного церемониала вызвало у них немалое недовольство. Когда Луи-Филипп, монарх, в котором желали видеть настоящего главу конституционной монархии, взошел на престол после Июльской революции, поначалу публицисты всячески подчеркивали открытость и народность нового короля французов, но затем пришлось скрепя сердце обеспечить ему солидный цивильный лист и позволить главе исполнительной власти создать собственный двор (состоящий из людей весьма дурного тона и дурных манер, злословили легитимисты). Однако все церемонии, которые либералы считали архаическими и которые зиждились на вере в божественную природу королевской власти, исчезли: как известно, Луи-Филипп принес клятву на Хартии, но не был коронован и ни в Париже, ни во время путешествий по Франции никогда не устраивал ни «омовения ног», ни даже «большого стола»[367].

Иконоборчество и провокации

Я не принял участия в этом банкете по уважительной причине: я находился в семидесяти льё от Парижа; но будь я даже в столице, я бы все равно туда не пошел. Мне всегда была глубоко отвратительна подобная возня. Устроители банкетов всегда знают что-то, чего не знают гости; за столом говорятся непредвиденные вещи, и те, кто менее всего разделяет эти мнения, тем не менее вынуждены их выслушивать, так что потом всякий может им сказать: вы ведь тоже при сем присутствовали[368].

Его современники это уже знали или узнали позже: г‐н Дюпен-старший был политиком чрезвычайно осторожным и очень, очень не любил рисковать[369]. Но если он не принял участия в банкете в «Бургундском винограднике», то, вероятнее всего, не из‐за того, что там могло быть сказано (ведь, как мы знаем, и тост, и речи были во всех подробностях обговорены заранее), а из‐за того, что там могло произойти. Ведь подобные мероприятия неизбежно носили театральный характер, а значит, кто-то всегда мог начать импровизировать.

Разбить стаканы

Чтобы в полной мере понять значение банкета в «Бургундском винограднике», нужно оценить риск, на который шли организаторы, и вернуться к спору между Годфруа Кавеньяком и Одилоном Барро по поводу тоста за монархию. Что в реальности означала эта угроза — встать и разбить стаканы? Каков был политический смысл этого жеста? Поскольку для гражданского празднества первостепенно важна гармония, понятно, что подобный жест — серьезнейшее нарушение порядка. Но, по всей вероятности, дело было не только в этом: ведь Барро намекнул, что если ему не удастся договориться с Кавеньяком, он вызовет его на дуэль.

Я думаю, что понять этот эпизод можно с помощью одного пассажа из романа Жорж Санд «Странствующий подмастерье». Правда, он вышел десятком лет позже банкета в «Бургундском винограднике», но действие его происходит как раз в эпоху Реставрации. Контекст довольно схожий; в кабаке неподалеку от Блуа идет спор между будущими карбонариями, «патриотами», которых сближает ненависть к режиму, но разделяет все остальное: с одной стороны, офицер, оплакивающий падение Империи, буржуа-белоручки, адвокат, врачи, коммивояжер, поддерживающие кто Орлеанов, кто Лафайета, а с другой — четверо рабочих, и среди них герой романа, столяр Пьер Гюгенен:

— Ах вот оно что! Он Хартией недоволен! — со смехом воскликнул адвокат.

— Может быть, и так, — несколько лукаво ответил Пьер. — Ну а если бы это же заявила вам большая часть нации, что бы вы ей ответили?

— Черт возьми, что может быть проще! — бодрым тоном сказал коммивояжер. — Тем, кто недоволен Хартией, мы сказали бы: вносите в нее поправки!

— А если бы мы заявили вам, что считаем ее вообще никуда не годной и хотим другую, новую, что тогда? — вмешался старый слесарь, до сих пор молча слушавший эту перепалку с враждебной настороженностью старого якобинца.

— На это мы ответили бы вам: сочиняйте-ка себе новую, и да здравствует Марсельеза! — воскликнул Ашиль Лефор.

— И что же, все вы тут такого мнения? — вскричал старик громовым голосом и, поднявшись во весь рост, мрачным взглядом обвел притихших от изумления гостей. — Если это так, я готов вскрыть себе жилу, дабы кровью своей скрепить наш договор. Если ж нет, — я разобью стакан, из которого пил за вас[370].

Вопрос не в том, чтобы понять, правдоподобна ли эта сцена, навеяна ли она реальными фактами и персонажами (хотя я не понимаю, отчего старый солдат Гоглá, выведенный Бальзаком в «Сельском враче» и неизменно поминаемый всеми историками наполеоновской легенды, должен априорно считаться более достоверным, чем старый якобинец, изображенный Жорж Санд); более того, легко можно допустить, что, сочиняя этот пассаж, писательница вспоминала не о чем ином, как о споре между Кавеньяком и Барро. Важно другое: роман помогает лучше понять внутренний смысл жеста. Даже если скандал вспыхивает без свидетелей, не на публике, разбить стакан — акт, символически ничуть не менее значительный, чем подписание договора кровью. Но значение его совершенно противоположное: разбитый стакан не скрепляет братство, а объявляет о вражде, даже об открытой войне, ведь разбивают именно тот сосуд, который прежде поднимали, чтобы выпить за здоровье и процветание всех остальных гостей. Разбивание стакана — жест, означающий недоверие, обиду, чрезвычайно серьезное оскорбление. Угроза, которой Одилон Барро ответил Кавеньяку, объясняется именно этим в гораздо большей мере, чем политическими страстями: найдется немало людей, которые заставят вас в этом раскаяться, все решится поединком, дуэлью, потому что к политическим разногласиям прибавится в данном случае попытка нанести личное оскорбление. Разбить стакан и отказаться пить вместе с сотрапезниками — значит не просто выразить несогласие с их политическими убеждениями и придать этому несогласию необратимый характер (разбитый стакан ведь не склеишь!), но публично объявить, что их общество вам не подходит, а это уже вопрос чести. Кавеньяк, напомню, говорил, что пить за монархию — это низость.

Разбить бюсты

Какой еще политический скандал мог произойти на банкете? Чтобы нас не обвинили в беспочвенных гипотезах, а проще говоря, в выдумках, нам придется обратиться к нескольким эпизодам, о которых известно довольно мало, а два вообще изложены в одном-единственном источнике, а также расширить хронологические рамки до весны 1831 года.

В начале мая 1830 года либеральные газеты опубликовали возмущенное письмо, которое один депутат из двухсот двадцати одного, граф де Прессак, прислал в ультрароялистский листок соседнего города, «Тулузский мемориал»[371]. Дело в том, что 1 мая эта газета напечатала письмо одного своего подписчика из Монтобана с рассказом о банкете, устроенном в честь этого депутата несколькими днями раньше, а парижская «Французская газета» не отказала себе в удовольствии воспроизвести основную суть этого рассказа. Если верить монтобанскому подписчику, банкет кончился следующим образом:

Толпа гостей сопроводила героя праздника в салон Пюлиньё. Тут оргия разыгралась во всей красе; тут участники банкета отбросили всякое стеснение. Г-н де Прессак и несколько других ораторов в одних рубашках взобрались на столы; начались исповедания веры, протесты, увещевания, беспорядок и ужасные вопли; были разбиты стулья и зеркала, и наконец в этом чудовищном хаосе на пол свалился и разбился на мелкие кусочки один из бюстов… то был бюст короля.

Депутат решительно отрицал все эти инсинуации. В самом деле, большая часть сообщенных в статье пикантных подробностей, скорее всего, основывается исключительно на слухах; вдобавок мы уже видели, что редакторы «Тулузского мемориала» имели весьма специфическое представление о том, что следует называть оргией, а де Прессак вызывал у роялистов особенную ненависть: во-первых, он считался перебежчиком из правого монархического лагеря, во-вторых, на апрельском банкете поднимал бокалы — о ужас! — вместе с бывшими «федератами 1815 года» и, наконец, был протестантом. Но ситуация осложняется тем, что бюст короля после этого банкета в самом деле разбили, хотя скорее всего и не в присутствии депутата. В конце недели очень либеральная «Коммерческая газета» признала этот факт, впрочем обвинив в скандальном жесте нескольких подвыпивших молодых людей:

Г-н Дельмагроссен-младший, один из молодых людей, присутствовавших на банкете, сообщает в «Южной Франции», что после трапезы несколько его сверстников отправились вместе с ним в кабачок, где стояли бюсты Людовика XVIII и Карла Х, и там вольно предались забавам, свойственным их летам. Разгоряченный, как и подобает юношам после отменной трапезы, г-н Дельмагроссен, желая пошутить, схватил стул и запустил его наугад; к несчастью, стул попал в один из вышеназванных бюстов. Поскольку этот неловкий поступок вызвал пересуды людей благонамеренных, виновный отправился к г-ну префекту, и тот выслушал его чистосердечное признание[372].

Читатель волен сам дать оценку пресловутой неловкости и простодушию юного метателя стульев, что же до меня, я считаю нужным сопоставить описанный эпизод с другим, имевшим место той же весной, на сей раз в Париже; рассказ об этом втором эпизоде сохранился, насколько мне известно, в одном-единственном источнике — пристрастной, республиканской и гораздо более поздней «Политической истории школ и школяров» Антонио Ватрипона:

Банкеты эти устраивались уроженцами тех или иных департаментов; но чтобы в каждом участвовало больше народу, несколько департаментов объединялись под именем старинной провинции. Самым выразительным стал банкет выходцев из Берри; он состоялся в «Бургундском винограднике». Рядом с бюстом Карла Х поместили бюст Лафайета; граф Жобер, впоследствии пэр Франции, торжественно взял бюст короля и вышвырнул его в окно, и тот разбился вдребезги под аплодисменты толпы…[373].

Политический смысл эпизода кажется мне совершенно ясным, а жест — столь же демонстративным, что и зрелище, о котором в июле 1830 года поведал герцогине де Майе один из ее гостей, монархист, с болью душевной наблюдавший за уличными столкновениями: «Повсюду на улицах, рассказал г-н де Лабурдонне, заметно сильное раздражение против самой особы короля; его бюст повесили прямо над трупами»[374].

Тост Эвариста Галуа за короля

Могло ли произойти что-то еще более страшное? В эпоху Реставрации — нет. Но после июля 1830 года эволюция умонастроений, ослабление авторитета полиции и экзальтация молодых парижских республиканцев позволили участникам банкетов пойти гораздо дальше. Вот речь королевского прокурора, произнесенная весной следующего года на заседании суда присяжных департамента Сена, перед которым через месяц после скандального происшествия предстал его виновник, юный математический гений по имени Эварист Галуа:

9 мая сего года компания из двух сотен человек собралась в ресторане «Бургундский виноградник», что в предместье Тампля, дабы отпраздновать оправдание г-д Трелá, Кавеньяка и Гинара. Столы были накрыты в зале первого этажа, выходившей в сад. Прозвучали многочисленные тосты, в которых высказывались мнения самые враждебные по отношению к нынешнему правлению, как то: «За революцию 1793 года!», «За Гору!», «За Робеспьера!» Тосты за революцию 1789 и 1830 годов были отвергнуты. Некто в артиллерийском мундире парижской национальной гвардии воскликнул: «За солнце июля 1831 года! Да будет оно таким же жарким, как в июле 1830 года, но не ослепит нас!» Личность этого человека установить не удалось. Каждый тост сопровождался криками «Да здравствует республика! Да здравствует Гора! Да здравствует Конвент!». Крики раздавались из сада, где первоначально находились гости. Слышен был также крик «Долой Луи-Филиппа!».

Именно посреди этого собрания Эварист Галуа поднялся и произнес, по его собственному признанию, громким голосом: «За Луи-Филиппа!» — и при этом взмахнул кинжалом. Свое восклицание он повторил дважды. Многие присутствовавшие последовали его примеру и тоже закричали: «За Луи-Филиппа!», вздымая вверх руки. Тут раздался свист, то ли потому, что гости желали выразить несогласие с этим ужасным намерением, то ли, как утверждает Галуа, потому, что его восклицание спутали с тостом за короля французов; между тем достоверно установлено, что многие гости громко порицали происшедшее. Нож-кинжал был заказан Эваристом Галуа 6 мая у ножовщика Анри. Галуа очень торопился получить заказ, лживо ссылаясь на скорый отъезд[375].

Ко всеобщему удивлению, процесс не имел для юного республиканца никаких неприятных последствий. Несмотря на дерзость его ответов и уверенность, с которой он отстаивал свой поступок, суд после десятиминутного совещания оправдал его: «Галуа был тотчас же отпущен из-под стражи. Он немедля отправился к столу, на котором лежал в качестве вещественного доказательства его нож в открытом виде, взял его, закрыл, положил в карман, поклонился суду и вышел»[376].

Случай этот наделал много шума и, сколько можно судить, довольно сильно смутил республиканцев, даже самых радикальных. Что весь банкет имел республиканскую направленность, было совершенно очевидно: две сотни гостей праздновали оправдание девятнадцати артиллеристов национальной гвардии, которые обвинялись в подготовке восстания в декабре прошлого года, во время суда над министрами Карла Х. Артиллеристы национальной гвардии были элитарным подразделением, в которое внедрились молодые республиканцы; в число обвиняемых входили руководитель студент Самбюк, а также юный врач Улисс Трела, Жозеф Гинар и, главное, Годфруа Кавеньяк, который воспользовался трибуной, предоставленной ему властями, для того чтобы во всеуслышание провозгласить свои республиканские и демократические убеждения. После того как суд оправдал обвиняемых, их встретила на улице восторженная толпа. Как пишет Дюма, присутствовавший на банкете вместе со своим приятелем, актером Французского театра, и оставивший об этом великолепное свидетельство в «Мемуарах»: «Нас было две сотни подписчиков. Трудно было бы отыскать во всем Париже две сотни гостей, более враждебных правительству». Часть гостей была одета в мундиры национальной гвардии. «Марраст собрал официальные тосты, которые надлежало произнести, причем все сговорились заранее, что никаких тостов, кроме тех, какие одобрил председатель, не прозвучит»[377]. К несчастью, за десертом, «при звуках вылетающих пробок от шампанского, которые напоминали довольно громкую артиллерийскую пальбу, гости разгорячились <…> и между официальными тостами начали проскальзывать другие, ни с кем не согласованные». Первый из них был за Распая, соседа Дюма, который только что отказался от июльского креста, поскольку его вручало правительство; затем, после бесконечно длинной речи Фонтана, собравшиеся потребовали тоста от Дюма, и тот покорился, хотя и без особого энтузиазма[378]; затем настал черед Этьенна Араго, затем братьев Кавеньяк…

Внезапно, когда я вел частный разговор с моим соседом слева, слух мой поразило имя Луи-Филиппа, за которым раздалось пять или шесть свистков. Я оглянулся. Самая оживленная сцена разыгралась в двух десятков приборов от меня.

Юноша, державший в одной и той же руке и поднятый стакан, и нож-кинжал, пытался привлечь к себе внимание. То был Эварист Галуа. <…>

Я понял одно: что в тоне звучала угроза; что было произнесено имя Луи-Филиппа, а открытый нож достаточно ясно обличал намерения говорящего.

Мои республиканские убеждения так далеко не заходили: я поддался уговорам моего соседа слева, который служил в королевском театре и не желал себя компрометировать; мы взобрались на подоконник и выскочили в сад.

Домой я вернулся в большой тревоге: было очевидно, что это дело не останется без последствий.

Не все гости были так осторожны или так предусмотрительны, как Дюма и его друг; впрочем, к великому облегчению персонала и хозяина ресторана, часть гостей покинула заведение и по бульварам отправилась к Вандомской колонне, по дороге возвещая о своих взглядах…

Какой вывод можно сделать из этого эпизода? Очевидно, что старания организаторов упорядочить ход собрания окончились полной неудачей. А ведь они готовились довольно тщательно. Эварист Галуа ответил на вопрос о том, каким образом он попал на банкет: «Газеты известили об этом собрании, а комиссарам было поручено рассмотреть кандидатуры желающих принять в нем участие. Я попросил разрешения и получил его»; тосты, как мы уже видели, были согласованы заранее[379]. Однако участники были гораздо моложе и экзальтированнее, чем в прошлом году; пили они умеренно, но в большинстве своем были совершенно убеждены в неизбежности новой парижской революции. Никто не донес на Этьенна Араго, автора тоста за солнце июля 1831 года, ни в ходе следствия, ни во время суда; многие, кажется, даже подхватили хором: «Раньше! Раньше!» В этом контексте было очевидно, что никакой тост за короля не был да и не мог быть предусмотрен организаторами. Гениальная провокация Галуа заключалась в том, что его тост, произнесенный несколько раз, причем очень громко, не мог не быть освистан теми, кто сумел расслышать слова, но не сразу разглядел сопровождавший их жест. Жест же этот, плод заранее обдуманного намерения, смешанного с легкой импровизацией, был совсем не шуточным.

Галуа публично призвал к цареубийству. Между тем в описываемую эпоху не было преступления более страшного; оно внушало такой ужас, что — полагали создатели Уголовного кодекса — виновных следовало судить по той же статье, что и отцеубийц. Именно поэтому во время Белого террора три несчастных парижанина, обвиненных полицией в причастности к так называемому заговору «патриотов 1816 года»[380], были приговорены к смерти и палач гильотинировал их на Гревской площади, вначале отрубив каждому из них правую руку[381]. Несколькими годами позже цензоры могли запросто запретить театральную пьесу только за то, что в ней упоминалась возможность совершения такого злодеяния: «Пагубен уже один намек на то, что кто-то может покуситься на жизнь царственных особ». «Лоренцаччо» Мюссе избежал запрета только потому, что героя представили неуравновешенной особой, действующей в личных целях[382], а если суд оправдал Галуа, то, по всей вероятности, эта снисходительность объяснялась тем, что подсудимый был очень молод (ему еще не исполнилось двадцати лет) и что математическая гениальность сочеталась в нем с неприспособленностью к жизни[383]. И тем не менее факт остается фактом: юноши, которые в глазах всех парижан и, более того, всех французов, интересовавшихся политикой, воплощали республиканскую партию, публично и весьма эффектно призывали к убийству монарха. Правда, на суде, пытаясь смягчить тяжесть содеянного их другом, они подчеркивали, что у его тоста имелась вторая часть: «За Луи-Филиппа, если он нарушит свои клятвы!» Однако сам Галуа от своей провокации отказываться не желал; он, согласно его речи в суде, был совершенно убежден, что Луи-Филипп предаст дело Июльской революции, и желал своим тостом связать круговой порукой всех гостей, вынудить их принести что-то вроде клятвы:

— Когда вы поднялись, сделали ли вы это, чтобы выразить ваше личное чувство или чтобы своей провокацией увлечь всех присутствующих?

— Конечно же, это была провокация; я хотел, чтобы на случай, если Луи-Филипп предаст нас и нарушит закон, мы укрепили наши узы[384].

Подобный скандал, соответствующим образом раздутый правительственной прессой, мог только повредить республиканской партии, тем более что в последующие месяцы покушения на особу короля лишь участились. Понятно, что начиная с этого момента в течение нескольких лет молодые республиканцы не устраивали политических банкетов. По причине своего публичного характера эта форма политической манифестации содержала в себе слишком большие риски для наиболее политизированных участников; вдобавок, с точки зрения наиболее решительных политиков, она отвлекала революционеров от настоящей организационной работы. Вернулась эпоха тайных обществ, подпольной деятельности, приготовлений к восстанию, при этом призывы к действию публиковались в прессе; руководителям партии было легче ее контролировать, а горячим головам — труднее ею манипулировать. Когда же четыре года спустя, после покушения Фиески и принятия сентябрьских законов 1835 года[385], вновь наступило время банкетов, особа короля уже до такой степени лишилась сакрального характера, а политическая символика настолько сильно изменилась, что театрализация политического банкета сделалась невозможной, во всяком случае в подобной романтической и провокационной форме.

Банкет реформистов (1832–1848)

За Францию, которая приглашает нас всех на банкет реформистов и которая, беря наши руки в свои, призывает нас всех объединить наши сердца, чтобы ее любить, и наши руки, чтобы ей служить.

Корменен. Речь на банкете в Осере (сентябрь 1840 года)

Глава 7. ФУНКЦИИ ПОЛИТИЧЕСКОГО БАНКЕТА ПРИ ИЮЛЬСКОЙ МОНАРХИИ

Два первых года после Июльской революции, — вспоминает парижский врач, — были золотым временем для рестораторов. Никогда еще французы не устраивали столько корпоративных праздников, столько патриотических банкетов. Лично я присутствовал на банкете перигорцев под председательством Мерийю, на банкете в парижском десятом округе под председательством Вильмена, на банкете врачей в том же округе, на банкете десятого легиона национальной гвардии; не стану упоминать еще многие другие банкеты, на которых я побывал, не говоря уже о тех, приглашения на которые я отверг. Нужно было видеть, как из уст подвыпивших гостей рекой текли тосты, а ответом на них служили рукоплескания, звуки оркестра и барабанный бой. «За свободу!» — «За братство!» — «За освобождение, за союз народов!» — «За наших отцов — людей 1789 года!» — «За гражданский патрон!» — «За умные штыки!» и проч. Маршал Сульт, проживавший в десятом округе, присутствовал на нашем банкете и ответил на тост за его персону речью простой и приличной[386].

В самом деле, читая парижские газеты, вышедшие осенью 1830 года, поражаешься числу столичных банкетов. Как сказал Матье Дюма на банкете в «Бургундском винограднике» и как думали либералы той эпохи, деспотизм разделяет, а свобода объединяет. Итак, пиршественная общежительность после июля расцвела. Банкеты уроженцев того или иного департамента, такие же, как весной предыдущего года (наш врач упоминает банкет перигорцев, а 30 сентября, например, состоялся банкет эльзасцев[387]), банкеты гражданские или профессиональные, а главное, банкеты национальных гвардейцев. Парижская национальная гвардия, срочно реорганизованная после Июльской революции, насчитывала в ту пору около шестидесяти тысяч человек, то есть в нее входил каждый тринадцатый житель Парижа; возникло намерение открыть доступ в гвардию для части рабочего населения, и в начале сентября состоялся банкет, целью которого был сбор денег на вооружение и обмундирование национальных гвардейцев из числа рабочих, за которыми последовали банкеты для сбора вспомоществований бельгийцам или полякам. Национальная гвардия служила моральным оправданием режима; говорили, что Луи-Филипп так отозвался о ее первом генеральном смотре, прошедшем 29 августа: «для меня это лучше коронации в Реймсе». «Вообще национальная гвардия привлекает внимание, — пишет недавняя исследовательница этой институции. — О ней идет речь едва ли не в каждом номере „Монитёра“. Журналисты в подробностях описывают ее устройство и рассказывают даже о самых незначительных банкетах национальных гвардейцев», на которых безусловно звучал тост за короля; газеты также непременно сообщают об установке в той или иной кордегардии бюста нового монарха и о сопровождающих это событие возлияниях и празднествах[388].

Следует ли считать этот рост числа банкетов в первые месяцы Июльской монархии феноменом сугубо парижским? Вряд ли, хотя исследованы эти провинциальные банкеты куда хуже, чем те бесконечные братские банкеты, которые весной 1848 года следовали за посадкой деревьев свободы. Достаточно взять пример, выбранный почти наугад, а именно департамент Сона и Луара, имевший репутацию патриотического, но обычно очень мирный и тихий, и просмотреть газеты за осень 1830 года, чтобы убедиться, какое множество праздничных церемоний происходило в это время в городах и деревнях. Между тем историки об этом почти ничего не пишут, настолько мы привыкли преуменьшать значение Июльской революции и то ощущение радости, чтобы не сказать освобождения, которое испытали французы от падения старшей ветви Бурбонов и возвращения трехцветного знамени[389]. После банкета в Маконе 4 августа, к которому мы еще вернемся, «Газета Соны и Луары», орган префектуры, немедленно принявший сторону новой власти, сообщает еще о банкете 27 августа на триста персон в Сен-Жангу, устроенном в честь восшествия Луи-Филиппа на престол, о другом банкете, который 3 сентября сто сорок нотаблей устроили в честь нового супрефекта Луана, и о третьем, устроенном в честь нового мэра в коммуне Сен-Лоран де л’Эн, на берегу Соны напротив Макона. Затем последовали: 27 сентября в Кюизри банкет на 72 персоны (потому что больше не вмещалось в залу); 22 октября малые банкеты каждой роты, состоявшиеся после большого смотра 1300 шалонских национальных гвардейцев; 31 октября общий банкет более шести сотен гвардейцев в парадных мундирах, проведенный по случаю вручения знамен гражданской милиции Макона; кроме того, многочисленные банкеты состоялись в мелких коммунах, а чуть позже последовал большой патриотический банкет, собравший национальных гвардейцев супрефектуры Отена 27 ноября… Июльский режим не только погиб от кампании банкетов, но, как мы уже показали, и родился из такой же кампании, и первые его месяцы также сопровождались празднествами и банкетами; если о них потом забыли, это дела не меняет.

Ясно, что в подобных условиях банкеты могли претендовать как минимум на такую же терпимость со стороны властей, какую проявляли по отношению к ним предыдущие правительства. Хотя в первые годы июльские власти столкнулись с серьезными трудностями: карлистскими мятежами на западе страны, республиканскими и рабочими восстаниями в Париже и в особенности в Лионе, многообразными волнениями во многих городах и регионах, — тем не менее они никогда не покушались всерьез на эту фундаментальную свободу. В первые годы июльское правительство было занято восстановлением порядка на улицах, для чего был принят закон о скоплениях людей (апрель 1831 года) и о публичных глашатаях (февраль 1834 года), затем потребовалось установить жесткий надзор за ассоциациями, постоянно возникавшими в рабочей среде (апрель 1834 года), и наконец после покушения Фиески настала пора прекратить публикации, посредством которых возмутители спокойствия уже четыре года с большим успехом подрывали моральные и политические основы режима (тогда и были приняты сентябрьские законы 1835 года). Однако при обсуждении закона об ассоциациях правительство совершенно четко объявило, что он не распространяется на собрания[390].

Таким образом, за восемнадцать лет правления Луи-Филиппа состоялось огромное множество публичных банкетов всякого рода, и почти все они были в той или иной степени политизированными. Исчерпывающее описание и даже перечисление их всех невозможно без полного просмотра провинциальной прессы и провинциальных архивов. Поэтому мы ограничимся изучением лишь нескольких из них — тех, которые обладали особенными, подчас совсем новыми свойствами, позволяющими понять политические функции банкетов в эту эпоху. Некоторые из этих банкетов уже неплохо описаны, и на них мы не будем останавливаться подробно; однако чрезвычайная гибкость этой формы политической манифестации приводила к тому, что ею пользовались люди самых разных убеждений: республиканцы и карлисты, защитники порядка и революционеры, Ламартин и Гизо, — а потому ее изучение сулит множество сюрпризов и способно поколебать множество стереотипных представлений о политической жизни этой эпохи.

Единение и примирение

Конечно, тот, кто видел этих бравых граждан, тот, кто слышал выражение их чувств, тот, кто любовался трехцветными знаменами, украшающими залу, тот пребывает в совершенном спокойствии относительно судьбы Франции и защиты наших свобод; ибо дух, животворящий эти собрания, есть дух всех французов.

Очевидная банальность формул не должна нас смущать: осенью 1830 года главный элемент, без которого невозможен ни один праздник, — это трехцветное знамя, около которого должны собираться все французы. После 1830 года во Франции появилось мало деревьев свободы[391], а те, что появились, были обязаны этим прежде всего республиканцам. Поскольку посадка такого дерева нередко происходила после разрушения креста, установленного миссионерами, и служила прологом к разграблению какой-нибудь семинарии, символом национального согласия и свободы оно служить не могло. Напротив, праздники, которые собирали все население данной местности вокруг трехцветного знамени, происходили постоянно и повсюду. Вот еще один пример, также почерпнутый из прессы департамента Сона и Луара; на сей раз дело происходит в маленькой винодельческой коммуне Лен. 21 ноября все здешние национальные гвардейцы устраивают патриотический праздник, гвоздем программы которого служит пир:

В нем приняли участие местные власти, г-н кюре и еще две сотни человек: буржуа, виноделы и землевладельцы. Все женщины, не допущенные на этот военный праздник, собрались по собственной воле и, по примеру мужчин, устроили прелестный банкет, после чего мужчины и женщины отправились на деревенскую площадь с дудками и барабанами, с одной стороны, и сельской музыкой, с другой. Тут начались хороводы и зазвучали крики «Да здравствует Луи-Филипп I!», повторяемые многократно. Посередине площади реяло трехцветное знамя и местный флаг, который женщины украсили цветами. Наконец образовались разные группы танцоров, и бал продолжился до глубокой ночи[392].

Власти гражданские и религиозные, люди богатые и бедные, мужчины и женщины объединяются в прославлении нового режима. Разумеется, зачастую устроители находили способы отдавать почести разом и знамени, и королю-гражданину[393]. Например, в Монлюсоне, маленьком городке с пятью тысячами жителей-патриотов,

великими торжествами было встречено 30 января 1831 года прибытие знамени, присланного Его Королевским Высочеством герцогом Орлеанским национальной гвардии. Состоялся большой банкет, а за десертом, перед лицом бюста короля-гражданина и знамени «цветов Жеммапа», среди цветочных гирлянд и лампионов г-н председатель суда произнес речь, посвященную текущим событиям[394].

Единодушие достигалось не повсюду (в деревнях Вандеи трехцветные знамена восторга не вызывали), а главное, продлилось оно недолго. Однако судьба символов, находившихся в центре первых гражданских банкетов, оказалась различной: бюсты нового государя сохраняли довольно большую символическую ценность в первые годы Июльской монархии, что доказывают многочисленные случаи профанации, на которые шли противники нового режима[395]. Однако очевидно, что десакрализация бюстов началась очень скоро; пятнадцать лет спустя, в 1847 году, когда консерваторы по-прежнему бурно обсуждали, был ли произнесен на том или ином банкете тост за короля (политическое benedicite[396], как саркастически выражался Ламартин, который без этой «молитвы» прекрасно обходился), никому уже не приходило в голову увидеть тревожный симптом в отсутствии бюста короля на банкетах реформистов[397]. Никто не возмутился тем, что этого бюста, по-видимому, не было в сентябре 1847 года на банкете в Страсбурге: там по обеим сторонам от трибуны помещались два больших полотна, изображающих Францию и Свободу.

Напротив, в течение всего периода Июльской монархии только устроители легитимистских банкетов в День святого Генриха вывешивали белые и зеленые флаги, чтобы не отмечать праздник под сенью трехцветных знамен. Во время последней кампании банкетов осенью 1847 года трехцветные знамена виднелись повсюду, как правило, целые пучки знамен висели на стенах, порой знамена реяли по обеим сторонам трибуны, причем некоторые из этих знамен имели славную историю (например, в Дижоне — знамя волонтеров 1793 года). Нередко рядом были вывешены знамена народов, считающихся братскими: либо независимых и желательно республиканских (знамена швейцарские и Соединенных Штатов), либо угнетаемых и стремящихся обрести свободу (Италия и, конечно, в первую очередь Польша). Но не видно было ни бельгийских знамен (которые появлялись в начале 1830‐х годов), ни, разумеется, британских[398]. Ведь те знамена, которые появлялись рядом с трехцветным на собраниях реформистов, не должны были соперничать с ним, а главное, сеять рознь среди участников.

Штатские и военные

Продолжим рассказ о первых днях жизни при новом режиме в Маконе, как ее описывает «Газета Соны и Луары», орган префектуры, в ту пору еженедельный. В воскресенье 1 августа приходят известия из Парижа, подтверждающие падение старой власти; вечером этого дня происходит реорганизация маконской национальной гвардии; назавтра, в понедельник, в городе объявляют о создании временного правительства и о том, что над парижской ратушей реет трехцветное знамя; во вторник префект Пюимегр слагает с себя полномочия и передает власть департаментской комиссии, созданной только что из главных местных либералов. В среду происходит следующее:

Господа офицеры гарнизона, украсившие себя кокардами патриотических цветов, присутствовали на патриотическом банкете, устроенном в их честь членами центральной комиссии и некоторыми жителями города. В той самой зале, где недавно избиратели-конституционалисты чествовали г-на графа де Рамбюто, военные и штатские жители города, собравшись по поводу столь прекрасного торжества, наперебой высказывали самые пылкие пожелания относительно судеб отечества.

Оркестр, составленный из полковых музыкантов, исполнил различные симфонии и сыграл ту старинную национальную мелодию, что посвящена «единственному королю, о котором народ хранит воспоминания», тому королю, который «поседел в победных сражениях и, хотя мог бы властвовать бесконтрольно, без колебаний вверил надзор за своими действиями представителям нации».

Затем последовали тосты («За свободу», «За родину», «За наместника королевства», «За отважный четвертый полк легкой пехоты»…) и речи, которые произнесли, в частности, академик Лакретель и адвокат Тондю, председатель комиссии, которая управляла текущими делами департамента в течение двух недель, до прибытия из Парижа нового префекта.

В конечном счете устройство банкета, квалифицируемого, разумеется, как патриотический, становится первой мерой, которую принимают новые власти. Понятно, что такой банкет — церемония, исполненная глубокого смысла. Это демонстрация единодушной поддержки нового режима, ведь офицеры надевают трехцветную кокарду и, не имея точных сведений о решениях, принятых в столице, используют национальную песню «Да здравствует Генрих IV!», которая в то время имела наибольшее количество сторонников во всех политических лагерях, и сопровождают ее политическими комментариями, подобающими случаю, хотя исторически и спорными. Все сказанное, разумеется, справедливо, но дело не только в этом: ведь, в отличие от всех банкетов, которые мы до сих пор упоминали, этот маконский банкет объединил не отдельных людей или членов определенного общества, но две совершенно разные группы, военных и штатских, или национальных гвардейцев, — группы, у которых в обычное время отношения были весьма натянутые. Банкет становится актом примирения, умиротворения; единодушие в данном случае тем более драгоценно, что оно совсем не разумелось само собой, даже наоборот: в Нанте, например, несколькими днями раньше произошли кровавые столкновения между военными, сохранившими верность белому флагу, и гражданским населением. В Лионе, гораздо ближе к Макону, кровь не пролилась, но дело к этому шло.

Церемонии такого рода, объединяющие штатских и военных, зафиксированы уже в эпоху Реставрации, и очень возможно, что они происходили и раньше. Но после падения Империи их политическое значение усилилось и стало более внятным для всех, а потому их использовали как защитники законной власти, так и те, кто мечтал о ее свержении. Вот несколько примеров: в диссертации о Меце и департаменте Мозель в 1814–1870 годах Анри Контамин зафиксировал увеличение числа праздников, в которых при Первой реставрации в Дни святого Людовика или Богоявления принимали участие как местная роялистская знать, так и офицеры и солдаты, у которых было за плечами славное боевое прошлое, вовсе не располагавшее к поднятию бокалов за здоровье Людовика XVIII; к числу последних принадлежали, в частности, «французские гренадеры», чье новое название не могло отменить того факта, что еще недавно они именовались гренадерами императорской гвардии и что осторожности ради их удалили из столицы[399]. Другой автор, рассказывая о жизни департамента Эр при конституционных монархиях, описывает два банкета, устроенных городами Лувье и Эврё в честь военных, возвратившихся из Испании в декабре 1823 года. В обоих городах в честь «освободителей Испании» были возведены триумфальные арки:

В Эврё банкет на рыночной площади собрал солдат и по четыре человека из каждой роты национальной гвардии, однако эти гости явились на праздник по приказу. Отдав должное кушаньям, которые, впрочем, показались им «скромными», они имели удовольствие поднять бокалы в обществе «самых выдающихся дам города», которых злые языки немедленно прозвали «рыночными». Та же церемония прошла и в Лувье, но там офицеры, принятые в супрефектуре, насладились вдобавок куплетами на случай[400].

А вот примеры мероприятий с другой политической окраской: весной 1820 года cостоялся банкет, устроенный в честь офицеров батальона Нижней Луары накануне их отъезда «молодыми людьми из Кемпера», которые возмутили заместителя генерального прокурора: ведь они пригласили «только тех офицеров, которых считали своими единомышленниками, а тех, кто открыто исповедует монархические убеждения, обошли, и это рискует внести разлад в их ряды»[401]. Или вспомним несколько эпизодов из трагической истории четырех сержантов Ла-Рошели, и прежде всего так называемый банкет в «Короле Хлодвиге»: в начале 1822 года,

желая поддержать пыл карбонариев, которых он вовлек в движение, и доказать им, что вента 45-го [линейного пехотного полка] входит, как он это и объявлял, в состав обширной и многочисленной политической ассоциации, Бори накануне отъезда (подразделение, уже находившееся под подозрением у властей, перевели в провинцию) захотел свести своих товарищей с некоторыми членами Центральной венты. <…> Был устроен завтрак у торговца вином на улице Декарта, позади церкви Святого Стефана на горе, под вывеской «Король Хлодвиг». На этой трапезе, которая состоялась в зале второго этажа, нанятой якобы для урока фехтования, присутствовали в качестве посланцев Центральной венты господа Барадер, адвокат, Горан, хирург в богадельне Божона, Розе, чиновник, и Энон, директор учебного заведения.

Впоследствии злосчастные карбонарии из 45-го полка приняли участие в двух обедах, устроенных в их честь либералами из Ниора и Ла-Рошели, членами местных гражданских вент[402]. Нельзя не заметить, что во всех перечисленных случаях одна из двух групп была составлена из военных, а другая — из штатских, цели же собраний были откровенно политические. Но эти более или менее импровизированные братания имели еще один параметр, который можно назвать антропологическим. При чтении воспоминаний графини Даш, которая в 1820‐е годы следовала за своим супругом-офицером из гарнизона в гарнизон, поражает частота столкновений на улицах и в театре между офицерами и молодыми буржуа и количество последовавших за этим дуэлей. Дело в том, что юноши из Кемпера и их собратья в других городах боролись с офицерами гарнизона за внимание местных красавиц. Две группы не просто были далеки одна от другой, они соперничали. Присутствие дам на роялистских банкетах в Эврё и Меце явно не случайно: устроители стремились показать, что дамы открыты для контактов, и таким образом свести к минимуму напряжение, всегда существующее между миром штатским и миром военным.

Это позволяет лучше понять политический смысл банкетов такого рода и отыскивать у произносимых там речей скрытый смысл. Вот другой пример, на сей раз парижский и заимствованный из ежедневной газеты, причем куда более популярной, чем «Газета Соны и Луары», а именно из «Газеты прений»: речь идет о банкете, устроенном 26 июля 1831 года офицерами третьего легиона национальной гвардии в честь офицеров первого пехотного полка, расположившихся в их казармах. Дело происходило накануне первой годовщины июльских событий, трапеза совершалась в самой сердечной атмосфере, а за десертом, разумеется, были произнесены тосты и речи: полковник национальной гвардии поднял бокал за короля, его заместитель — за королевскую фамилию, командир первого пехотного полка — за союз национальной гвардии и армии! С какой целью? Понятно, с какой: в эти смутные времена «да возродит повсюду наш честный и тесный союз взаимное доверие, сей щедрый источник всяческого процветания»:

Знайте, закоренелые анархисты, мы станем твердой скалой, о которую разобьются все ваши преступные планы; что же до вас самих, вы всего лишь жертвы заблуждения, и мы откроем вам свои объятия. <…> Итак, повторяю, выпьем за этот счастливый союз, предмет надежд всех людей благонамеренных и источник ужаса всех злоумышляющих; да, господа, за союз национальной гвардии и армии! Да будет известно повсюду [тревожиться не за что, распространение этой вести взяла на себя «Газета прений»], что они составляют единое целое.

В конце концов полковник Денизо с трудом мог сдержать охватившее его волнение, и два полковника бросились друг другу в объятия, «дабы скрепить это благородное и трогательное признание». А чтобы довершить рассказ об этой трогательной сцене, следует напомнить, что упомянутый полк использовался для подавления волнений в Париже, и банкет был призван прежде всего изгладить воспоминания о недавних столкновениях[403].

Еще о примирении

Устранить возможные недоразумения между одной или несколькими формальными или неформальными группами, сгладить потенциальные конфликты: если вдуматься, это одна из задач, которую выполняют свадебные банкеты с участием родных жениха и невесты. Поэтому нет ничего удивительного в том, что немного позже, начиная с середины 1830‐х годов, банкет стал играть огромную роль в умах всех тех, кто мечтал о примирении разных сообществ компаньонов.

Как сгладить напряжение между этими разными группами, при этом не призывая, в отличие от некоторых рабочих-экстремистов, к полному их роспуску? Как заставить деворантов и гавотов побрататься вместо того, чтобы набрасываться друг на друга с кулаками, как это случалось слишком часто? Пердигье и его друзья обличали воинственные песни, рекомендовали отказаться от старинного ритуала, согласно которому компаньоны, принадлежащие к одному и тому же сообществу, встретившись на дороге, приветствуют друг друга, компаньоны же из разных сообществ бросают друг другу вызов; они уговаривали администраторов разных городов не способствовать засадам, которые одно сообщество устраивало членам другого. Так вот, в этих планах примирения совместный банкет играл едва ли не основную роль; возьмем, например, «Путешествие в мир иной», песню, опубликованную в «Книге компаньонажа». Сочинил ее близкий к Пердигье подмастерье Вандом-Ключ-к-Сердцам[404]. Тон ее задан припевом: «Ах, безумны на земле / Те, кто рвутся воевать, / А не братьев опекать». Между тем в ином мире, куда автор переносится мысленно, он попадает на огромный банкет компаньонов, где «каретник и кузнец / Круговую пили, / О распрях позабыли», потому что пиршество шло под председательством трех мифических вождей трех главных компаньонских ассоциаций: «Жак, Субиз и Соломон / На один запели тон». Символическая мощь совместного банкета была так велика, что много позже, при Второй империи, Агриколь Пердигье всерьез собирался довершить всеобщее примирение (не состоявшееся в 1848 году), предприняв новое путешествие по Франции в обществе одного из своих друзей, столяра из враждебного сообщества:

Путешествовать мы бы стали вместе, а на ночлег каждый бы останавливался у компаньонов из своего сообщества. Обрадованные нашим появлением, наши друзья всех возрастов, всех состояний, рабочие и хозяева, в чьем расположении мы уверены, собрались бы по этому поводу на банкет; все хором затянули бы песни, слова, излетающие из сердца, тронули бы все сердца, руки соединились бы в неразрывную цепь, и на пути к великому преобразованию компаньонажа был бы сделан огромный шаг вперед.

Осуществлению проекта помешала преждевременная кончина друга Пердигье[405]. Конечно, эта идея примирения во время и с помощью банкета может показаться смешной, но, прежде чем объявить ее химерой, обратимся к одному забытому эпизоду из истории социальных конфликтов середины XIХ века. В лионском регионе весна 1848 года ознаменовалась многообразными социальными волнениями; из них наиболее известны те, что происходили в Лионе, но охвачен ими был весь регион, в том числе маленький рабочий городок Рив-де-Жьер. В течение нескольких месяцев шло противоборство между местными патронами, в частности управляющими угольными компаниями и мастерами-стекольщиками, с одной стороны, и рабочими, с другой; спор шел как о надзоре над муниципальной администрацией, так и о размерах заработной платы и продолжительности рабочего дня. Спокойствие наступило летом, после очередных муниципальных выборов, которые закончились поражением рабочих и, вероятно, кое-какими уступками со стороны патронов. Поэтому, пишет новый мэр,

вот уже несколько недель, как в знак братского единодушия рабочие многих больших заведений этого города устраивают банкеты в честь своих хозяев, а хозяева отвечают им тем же; носильщики обоих портов также устроили банкет, на котором присутствовали управляющие каналом, железной дорогой и рудниками, а равно и члены муниципалитета[406].

Итак, банкет становится ритуалом социального примирения.

Нетрудно предположить, что эту примирительную роль банкет исполняет не только во взаимоотношениях между военными и штатскими, между соперничающими сообществами компаньонов или между патронами и рабочими. Он играет ее также — или претендует на это — в политических столкновениях, в особенности в тех регионах, где, как в городах юга Франции, формальная мужская общежительность была очень сильно развита и очень политизирована. Очевидцы, например парижские либералы эпохи Реставрации, хорошо чувствовали эту особенность южных регионов[407]. В Монпелье или Марселе регулярно устраивались банкеты cообществ такого рода, причем в периоды политической напряженности случалось, что молодые люди из одного сообщества сражались с членами другого врукопашную, почти как заурядные подмастерья-компаньоны. Именно в этом контексте следует рассматривать банкет, состоявшийся в Марселе в июле 1834 года, через полтора месяца после общенациональных выборов, которые окончились победой «золотой середины», ослаблением династической оппозиции и разгромом республиканцев и легитимистов; банкет этот наделал шума даже в Париже: его упоминания обнаруживаются в некоторых старых историях Июльской монархии, а сами участники приписывали ему совершенно исключительную, истинно историческую роль (хотя многие из них, особенно принадлежавшие к республиканскому лагерю, впоследствии сделали вид, что о нем не помнят). Банкет этот был устроен в честь депутата-легитимиста Берье в замке Мутт через несколько недель после его избрания депутатом в четырех округах и его решения представлять в палате именно Марсель. По возвращении Берье в город народ встретил его настоящей овацией; в гостиницу «Док», где он остановился, явились несколько депутаций с приветствиями и поздравлениями, в том числе «члены избирательного комитета, молодые люди, компаньоны из числа портовых рабочих, рыночные торговки, различные корпорации». После короткой поездки в Тулон, чтобы поблагодарить тамошних избирателей, Берье возвратился в Марсель, где ему предстояло «присутствовать на банкете, который устроили в его честь в замке Мутт, в известном отдалении от города, сторонники избирательной реформы. За реформу выступали сообща оппозиционеры самых разных убеждений, и банкет в замке Мутт был призван стать своего рода торжественным подтверждением их союза. Банкет собрал более пяти сотен гостей из разных южных городов, причем не только среди сотрапезников, но даже в толпе зрителей, которые стремились взглянуть на оратора-роялиста, находились также „независимые“ и республиканцы»[408].

Речь шла не только о том, чтобы подтвердить избирательный союз карлистов и республиканцев, который сложился в нескольких южных регионах, но о чем-то гораздо большем. Ведь и те и другие прекрасно знали, что в прошлом у них много, очень много накопившейся за последние сорок пять лет ненависти и пролитой за это же время крови. Чтобы усесться за одним столом на банкете, следовало забыть кровь жертв, убитых во время якобинского Террора и, четверть века спустя, во время Террора белого.

Впервые после 1789 года, — писала марсельская республиканская газета «Суверенный народ», — этот торжественный акт примирения свершился в таком праздничном убранстве, в такой поэтической и сердечной атмосфере, которая напоминает разом и о рыцарской элегантности, и о веселой прямоте, какими отличалось некогда французское общество. Пламенные республиканцы, испытанные легитимисты, самые почтенные землевладельцы, адвокаты, судейские и коммерсанты, представители старой и новой аристократии, духовенство, художники и ученые — все соединились в замке Мутт, отныне вошедшем в историю.

Очевидно, насколько сильно было на юге, уже несколько десятков лет раздираемом своего рода холодной гражданской войной, стремление к гармонии, примирению, гражданскому миру. Банкет, устроенный общими усилиями после солидарной избирательной кампании, прошедшей под знаменем борьбы за избирательную реформу и свободу ассоциаций[409], и призванный воздать почести Берье, защитнику герцогини Беррийской, который заплатил за свое мужество несколькими неделями тюремного заключения, показал, что обе стороны разочаровались в прежних методах борьбы. Безрассудная попытка, предпринятая герцогиней[410] (попытка, о которой Берье сожалел и которую роялисты юга вовсе не спешили поддержать, настолько сильно опасались они гражданской войны), потерпела крах; устроить совместный банкет после этой неудачи легитимистов и после подавления республиканских восстаний в Париже и в Лионе значило публично засвидетельствовать свое желание изменить формы политической борьбы, отказаться от создания тайных обществ и предоставить окончательный выбор между республиканцами и монархистами самой нации[411]. Иллюзии без будущего, но не без интереса.

Привычное и неожиданное

В самые первые годы Июльской монархии республиканцы, как мы уже сказали, не придавали банкетам большого значения. Они поняли, с какими политическими рисками связано устройство таких празднеств, а главное, полагали, что держат правительство на мушке: у них имелись дела поважнее организации братских пиров. Банкет еще не стал для республиканцев тем, чем сделался после поражения восстаний 1832 и 1834 годов и принятия сентябрьских законов, — «превосходным способом агитации, как говорят в Англии, или пропаганды, как говорим мы во Франции», согласно определению, данному Альтарошем в настольной книге политиков-республиканцев — «Политическом словаре» Паньера и Дюклера (1842). Если республиканцы и устраивали банкеты, то без огласки, наполовину частным образом, примерно так, как общества взаимопомощи рабочих или сообщества компаньонов, когда праздновали день своего святого покровителя, и точно так же, как легитимисты, когда отмечали День святого Генриха 15 июля, сразу после праздника республиканского: поскольку республиканцы не имели возможности отпраздновать 14 июля публично, на площади, они устраивали небольшие банкеты, в которых принимали участие как активисты, так и сочувствующие. Упоминания о них встречаются там и сям в архивных документах и газетах, особенно когда дело касается университетских городов; префекты уверяют, что добрый народ не обратил никакого внимания на эти трапезы, смысла которых он, пишут префекты, вовсе не понимает. Но в данном случае публичность не так необходима; важнее другое: память о взятии Бастилии (а порой о взятии Тюильри 10 августа или об установлении Республики после победы при Вальми 20 сентября) сплачивает республиканцев той или иной местности. Порой такую сплачивающую роль играет другая дата: в Меце с 1832 по 1848 год польские эмигранты, весьма многочисленные в этом городе, вместе с некоторыми местными либералами отмечают годовщины польского восстания[412].

Поэтому нет ничего удивительного в том, что сразу после 1830 года из всех оппозиционеров самого большого числа банкетов удостоился не духовный наследник карбонариев, а тот, кто подсказал Лафайету слова о наилучшей из республик[413], один из самых деятельных сторонников возведения на престол герцога Орлеанского, политик, который в течение всей Июльской монархии служил воплощением династической оппозиции, — Одилон Барро. По правде говоря, в дальнейшем он этим не слишком гордился: в своих «Мемуарах», сочиненных при Второй империи, Барро очень лаконичен в рассказе о периоде с 1832 по 1837 год. Он подчеркивает свой протест против объявления в Париже военного положения в июне 1832 года, после республиканского восстания, — протест, юридически вполне оправданный и оказавшийся весьма эффективным; затем, пятью годами позже, свою роль в создании «коалиции» — недолговечного союза либералов, сторонников свободного парламентаризма, объединившихся в борьбе против навязанного королем правительства Моле. Но ни свою поездку в патриотически настроенные восточные департаменты в 1832 году, ни банкет в Ториньи в 1835 году он даже не упоминает. Напомним коротко, что это были за события, тем более что в свое время они получили немалую известность.

15 августа 1832 года, в день, который эльзасские патриоты выбрали потому, что на него приходился праздник святого Наполеона, Одилону Барро был оказан в Страсбурге триумфальный прием. По правде говоря, триумф этот оказался одним из последних в ряду народных празднеств, которые были так распространены в эпоху Реставрации. Национальная гвардия, в большинстве своем оппозиционная, не жалела сил для чествования депутата, который в прошлом году был избран в четырех департаментах, но решил представлять в палате Нижний Рейн: на некотором расстоянии от города его встретил эскорт; в город великий человек вошел пешком в сопровождении банкира Гудшо, а перед ними двигались конные национальные гвардейцы и пешие саперы, а также депутаты от департамента Нижний Рейн и несколько сотен офицеров и унтер-офицеров национальной гвардии… Затем последовали фейерверк, банкет на двести шестьдесят персон, неоднократно повторенная серенада… Нет оснований утверждать, что Барро дал свое согласие на эти взрывы энтузиазма, тем более что ему никак не могли понравиться комментарии некоторых современников, припоминавших в этой связи поездку Лафайета в Овернь, Дофинé и Лионнé тремя годами раньше; во всяком случае, страсбуржцам он посоветовал быть более сдержанными[414]. Судя по всему, он не принял приглашение, которое адресовали ему и его эльзасскому коллеге и другу Кульману лотарингские патриоты: они желали, чтобы Барро и Кульман почтили своим присутствием банкет в Нанси 26 августа[415]. Комиссары уже пригласили на это празднество местных депутатов-патриотов, Маршаля, Тувенеля, де Людра и Тардьё, и надеялись, что присутствие Барро поможет скрепить «союз пяти или шести департаментов, столь славящихся своим патриотизмом». Одилон Барро ответил им, что в назначенный день его ждут в Лионе: в самом деле, ему предстояло защищать газету «Провозвестник», которая перешла от династической оппозиции к республиканизму и против которой министерство затеяло процесс в суде присяжных департамента Рона из‐за статей, опубликованных после восстания 1832 года. Между тем после своей защитительной речи, приведшей к оправданию обвиняемых, он охотно согласился принять участие в банкете на пять сотен персон, который начали готовить в его честь примерно десятью днями раньше; не отказался он и от участия в масонском банкете, устроенном в его честь лионскими ложами: во время этого банкета он выслушал суровое напутствие Досточтимого, призывавшего его хранить верность своим убеждениям[416]; впрочем, в этом случае Барро выступал в роли духовного наследника Лафайета, каким он и стремился стать, а не вождем левой партии, решившей покончить с режимом, каким он представал в восточных департаментах.

Что же касается банкета в Ториньи, в департаменте Манш, который 20 сентября 1835 года устроили в честь Одилона Барро три здешних депутата-патриота, Бриквиль, Ле Маруа и Авен, он прославился потому, что мог показаться публичным и официальным протестом против сентябрьских законов, исходившим если не от всей нации, то по крайней мере от избирателей департамента, соседствующего с тем, от которого был избран депутатом Гизо; если же подписчиков набралось всего три сотни, то, по-видимому, «только потому, что не хватило времени предупредить избирателей-патриотов из сельских кантонов». В этот день — годовщину сражения при Вальми — участники банкета подняли бокалы за короля-гражданина, Хартию, за Июльскую революцию и конституционную монархию, а сам Барро окончил свою речь тостом за гражданское мужество, однако нашелся среди присутствовавших и командир национальной гвардии, который почтил память императора. Как видим, в банкете участвовали «представители разных патриотических убеждений»[417]. Впрочем, никакого ощутимого результата все это не принесло.

Рождение демократического банкета (Лион, 1832–1833)

Именно в Лионе, городе, который в первые годы Июльской монархии стал поистине беспримерной политической лабораторий, состоялся через несколько недель после приезда Барро банкет, оказавший огромное влияние на эволюцию этой политической формы. Он был устроен в честь Гарнье-Пажеса, республиканского депутата от департамента Изер, 30 сентября 1832 года и сделался широко известен; достаточно сказать, что это первый послереволюционный банкет, который упомянут в «Политическом словаре» Паньера и Дюклера; с тех пор его не раз упоминали местные историки и англосаксонские исследователи, однако мне кажется, что значение его до сих пор не оценено в достаточной мере; его изображают просто как свидетельство влияния, которое приобрела в Лионе республиканская партия, или как доказательство мощи радикальной лионской прессы, а не как рождение чего-то, чего вовсе не предвидели правители Лиона и что впервые столкнуло их с теми противоречиями, какие в конце концов и погубили конституционную монархию[418]. На первый взгляд, речь идет просто-напросто о банкете, который лионские республиканцы устроили в честь выдающегося политического деятеля, основного выразителя интересов их партии в парламенте и ее наилучшего оратора. Согласившись принять участие в этом чествовании, Этьенн Гарнье-Пажес, направлявшийся из Парижа в свой избирательный округ в Изере, а затем на свой родной юг, в Тулон и Монпелье, поступил примерно так же, как Лафайет в 1829 году, как Барро несколькими днями раньше или как Араго восемью годами позже, после своей речи 16 мая 1840 года в защиту всеобщего избирательного права. Именно поэтому префект Адриен де Гаспарен, сын члена Конвента из Воклюза и сподвижник Гизо, после ноябрьского восстания 1831 года переведенный правительством из Изера в департамент Рона, не слишком обеспокоился предстоящим банкетом и не стал чинить ему препятствий, несмотря на давление военного командования, которое полагало, что собрание стольких мятежников в одном месте таит в себе немалую опасность и создает нежелательный прецедент, — мнение, как показали дальнейшие события, весьма дальновидное. Но Гаспарен, посоветовавшись с мэром Лиона Прюнелем, счел, что, во-первых, законность постановления, которое запретило бы проводить банкет в частном помещении, весьма сомнительна, а во-вторых, в городе, который ровно три года назад триумфально встретил Лафайета, запрет был бы воспринят как произвол, и это сблизило бы патриотическую буржуазию, например те пять сотен сотрапезников, которые в конце августа чествовали Барро, с республиканцами, отчего ситуация в городе сделалась бы взрывоопасной, тогда как от собрания, которое пройдет не в публичном месте и не будет содержать в себе ничего необычного (иначе говоря, такого, к которому нельзя применить закон о скоплениях), опасаться в принципе нечего[419]. Напротив, снисходительность по отношению к готовящемуся мероприятию могла принести реальную выгоду: ведь на банкете в честь Гарнье-Пажеса собирались появиться всего несколько участников банкета в честь Барро; итак, можно было надеяться, что «буржуазия, сочувствующая движению, но осуждающая беспорядок, окончательно разочаруется в оппозиции, увидев состав участников нового банкета».

В самом деле, состав участников представлял собой нечто совсем новое: во-первых, их было 1833 (это число назвали организаторы, а власти ее не опровергли), а во-вторых, цена подписки равнялась 3 франкам. До этого ни один банкет не собирал больше тысячи человек[420], и никогда еще с них не брали такую скромную сумму. Для такого количества гостей требовалось, разумеется, очень просторное помещение; его отыскали в квартале Бротто, на левом берегу Роны, в коммуне Гийотьер. Но самое главное, пришлось полностью изменить процедуру поиска подписчиков. Разумеется, часть подписок была получена в ответ на прямые приглашения комиссаров (среди которых, замечает — справедливо или нет — префект, «большинство составляют рабочие карлистских убеждений»); однако в остальном, как в смятении пишет Гаспарен, «ни отбора, ни предосторожностей: они хотят созвать толпу и для этого разбросали приглашения на банкет в разных публичных местах: кафе, кабаках, трактирах, и всякий, у кого найдется три франка, может такое приглашение получить». Одним словом, от круга нотаблей, связанных узами знакомства, организаторы банкета перешли к широкой публике, и республиканские газеты, не имея возможности похвастать качеством сотрапезников, всячески подчеркивали их количество. Вдобавок, если верить префекту, организаторы шли на всё ради его увеличения: они якобы пустили слух, что на банкет прибудут Лафайет, Корменен и Кабе, а в самый последний момент раздали некоторое число билетов бесплатно, так что ради того, чтобы прокормить этих дополнительных гостей (которые ели стоя), пришлось заказать ресторатору 1800 обедов всего по два франка. Разумеется, за такие деньги «еда не могла быть утонченной»[421], а о какой бы то ни было роскоши, в частности о серебряной посуде, пришлось забыть.

Итак, в банкете участвовали от 1800 до 2000 сотрапезников. Число огромное, как бы Гаспарен ни старался минимизировать его величину, соотнося его с общим населением города c пригородами (160 000) и уверяя, что основная масса народа находилась в то воскресенье на другом конце города, на празднике в квартале Перраш[422]:

Состав участников банкета отвратительный, среди них множество людей с дурной репутацией, и они бранят банкет в разговорах с простыми ремесленниками. Это сборище банкротов, мятежников, авантюристов, среди которых, к вящему позору, значатся такие люди, как Шез или Бон, председатель банкета и преподаватель в пансионе Гранперре, или Жюль Сегье, строитель мостов, и некоторые другие, не считая Ансельма Пететена и нескольких редакторов «Провозвестника» и «Сборщицы колосьев»; никому из них это не делает чести.

Своими делегациями были представлены и некоторые соседние города. Несмотря на «весьма неумеренные» убеждения многочисленных гостей (относительно которых префект Роны заранее предположил, что они явятся на банкет с пистолетами и кинжалами!), в зале поддерживался определенный порядок. Тост Жюля Сегье «За прекращение бунтов, за более чем энергическое выражение республиканских убеждений!» был встречен рукоплесканиями, а речь Гарнье-Пажеса наэлектризовала собравшихся. В конце банкета для помощи «Трибуне департаментов», парижскому органу крайних республиканцев, который постоянно приговаривали к штрафам, было собрано более шестисот франков[423].

Какой вывод сделал из всего этого префект департамента Рона? В своем докладе министру внутренних дел он прежде всего с облегчением констатирует, что все прошло без происшествий. Расходящиеся гости ни разу не столкнулись с силами порядка; кое-кто распевал песни в кафе; вспыхнула лишь одна незначительная ссора — из‐за женщины, принявшейся бранить кого-то из гостей… Затем префект пытается подвести политический итог: «Банкет в честь Одилона Барро прошел достаточно неудачно, чтобы отвратить большое число почтенных людей от церемоний такого рода, а банкет в честь Гарнье-Пажеса довершит дело. Партия раскололась надвое. Большинство соратников Одилона Барро сражались в ноябре в рядах национальной гвардии. Они не захотели сидеть бок о бок со своими врагами». Вдобавок депутат Кудер, который согласился председательствовать на предыдущем банкете, на сей раз решительно отказался. Ни один почтенный сторонник оппозиции, убежден Гаспарен, отныне не сочтет для себя возможным посещать банкеты, в которых участвуют «подонки общества»; не стоит удивляться, пишет он, что в конце трапезы «иные люди более тонкого вкуса, без сомнения устрашенные компанией, в которой оказались, поспешили удалиться потаенными тропами». В довершение всего зловещие фигуры, представшие воскресным вечером перед мирными горожанами, прогуливающимися в квартале Бротто, были способны пробудить в умах лионцев воспоминания о страшных днях Террора. Гаспарен выражал надежду, что «этот поучительный урок не пройдет даром для всех жителей Лиона» и что в конечном счете его стратегия оказалась успешной[424].

Однако, заключал он,

опасности, которыми чреваты подобные собрания, совершенно очевидны. Страсти в это время накаляются до крайности и заражают тех, кто на собрании не присутствовал. Убежден, что правительство предложит палатам принять закон, который защитит общественный порядок и помешает заговорщикам взять верх. Основная статья этого закона должна гласить, что собрания более ста человек дозволены лишь с разрешения властей. В противном случае вне всякого сомнения будет использован любой повод для создания настоящих клубов, оказывающих весьма опасное влияние, за поводами же дело не станет.

Разумеется, свои уроки извлекли и республиканцы. Вовсе не считая, в отличие от жандармерии, что «банкет прошел весьма уныло, несмотря на тосты за свободу, за нацию, за Гарнье-Пажеса и проч.», они, напротив, полагали, что банкет имел оглушительный успех, и республиканские газеты объявили об этом во всеуслышание. Как и предвидел префект, такое огромное скопление народа позволило утверждать, что династическая оппозиция и пять сотен гостей на банкете в честь Барро — пустяк в сравнении с толпой патриотов, явившихся чествовать Гарнье-Пажеса. А смешанный характер публики, присутствие ткачей и других рабочих были предметом гордости: и в Лионе, где в ноябре 1831 года восстание с участием одних лишь рабочих потерпело неудачу, и в Париже, где в июне 1832 года восставшие также не сумели привлечь на свою сторону все население, республиканцы понимали, что будущее — за союзом рабочего класса и Республики, и столь многочисленный банкет мог подтвердить это публично. Вероятно, немедленно устраивать в Лионе еще один такой же банкет не стоило; зато стоило приберечь столь ценное оружие на будущее.

Лионские республиканцы решили пустить его в ход следующей весной, но на сей раз встретили решительное сопротивление властей. 21 апреля 1833 года «Сборщица колосьев», орган самых радикальных республиканцев департамента Рона и предмет сильнейшей ненависти властей, опубликовала приглашение на банкет, организованный Лионской ассоциацией борцов за свободу печати. Приглашение было адресовано всем патриотам из Лиона и прилегающих областей. Газета писала:

Безупречное стремление к порядку, одушевляющее патриотические массы, доказало, что, кто бы ни стремился этому помешать, на всех собраниях патриотов всегда будет соблюдаться спокойствие. Банкет состоится в лионском «Элизиуме», что в квартале Бротто. На нем будут представлены все лионские корпорации. Две сотни комиссаров, выбранных из всех сословий, возьмут на себя распределение билетов, которое закончится за несколько дней до банкета. Исполнительная комиссия не покладая рук занимается подготовкой этого празднества, которое обещает быть совершенно блистательным.

Циркулярное письмо, отправленное сочувствующим в соседних городах и департаментах, приглашало их прислать свои депутации либо адреса с выражением поддержки[425]. Дата объявлена не была, но предполагалось устроить банкет в начале мая и посвятить его чествованию Гарнье-Пажеса и некоторых других адвокатов, сочувствующих крайне левым; они намеревались прибыть в Лион ради защиты республиканских газет, которым, по мнению Лионской ассоциации борцов за свободу печати, угрожало окончательное уничтожение: против ежедневной газеты «Провозвестник» было возбуждено одно дело, а против «Сборщицы колосьев» — целых пять. Следовало поддержать их большой протестной манифестацией, в которой, как надеялись организаторы, примет участие Шарль Филиппон, директор знаменитого сатирического листка «Шаривари», также постоянно подвергавшегося судебным преследованиям.

Каких конкретных результатов ждали республиканцы от этого «торжественного смотра демократических сил»[426], от этой мобилизации всех, кто разделяет патриотические убеждения? Уже в первом письме на эту тему, написанном 21 апреля, Гаспарен, прекрасно информированный, сообщает об амбициозных целях организаторов: собрать шесть тысяч человек[427]. Число для того времени неслыханное, и это заставляет Гаспарена задаться вопросом: «Следует ли нам допускать устройство на наших глазах подобной федерации, даже если знать наверное, что при этом не произойдет никаких беспорядков?» 25 апреля он извещает, что «немалое количество билетов уже роздано в Лионе, а тысяча отправлена в Гренобль, где они также будут розданы стараниями братьев и друзей». Десятью днями позже он констатирует: «Устроители обратились к рабочим всех сортов; повсюду ловкие агенты распределяют билеты. Ради того чтобы сбыть этот товар, употребляются невиданные усилия». Он прибавляет также, что если бы не запрещение и не отступничество Гарнье-Пажеса, число подписчиков могло бы достигнуть десяти и даже двенадцати тысяч. Подобная толпа должна была произвести впечатление, показать властям и населению мощь и дисциплинированность республиканской партии, а также, в ближайшей перспективе, ради спасения лионской республиканской прессы оказать давление на присяжных[428].

Гаспарен принял решение немедленно запретить манифестацию собственным постановлением, даже не дожидаясь мнения министра. Он прекрасно знал, что действует почти незаконно, что местные сторонники оппозиции ему на это укажут, и сознавал необходимость привести своему начальнику, которому, возможно, придется оправдывать эту меру в палате депутатов, аргументы в пользу своего решения: отчего он запретил весной то, что разрешил осенью? Руководители Лионской ассоциации борцов за свободу печати напомнили префекту, что в сентябре он заверил их: они в своем праве. Префект не без административного лукавства возразил, что в сентябре речь не шла о банкете откровенно республиканском, а такой банкет он, как защитник монархии и существующих установлений, допустить не может. В самом деле, объясняет он министру, обстоятельства переменились полностью; в сентябре

ассоциации не разрастались, республиканизм не обнажил свое истинное лицо, он не шествовал с высоко поднятой головой, он не объединил вокруг себя всех недовольных. Толпа честных граждан могла обмануться, оскорбиться суровыми мерами, принятыми против того, что в ту пору казалось всего-навсего невинной забавой нескольких возбужденных умов, и эта суровость могла увеличить ряды оппозиции, могла подтолкнуть низшие классы к защите людей, ставших жертвами преследованиями. <…> Нам не следовало первыми объявлять войну, следовало дождаться такого объявления от противника и привлечь на нашу сторону всех людей мирных.

Между тем зимой наметилось явление, наводившее ужас на префектов департамента Рона и правительство, — сближение республиканской партии с возрожденным и усилившимся движением рабочей взаимопомощи, у которого имелись собственные органы печати (самым мощным из них было знаменитое «Эхо фабрики»). В ноябре 1831 года рабочее восстание было без труда подавлено, поскольку оно оставалось выступлением сугубо социальным, а не политическим: вожди Ассоциации взаимопомощи ткачей-шелковиков отказывались придавать движению политический характер и не стали слушать ни эмиссаров карлизма, ни республиканцев, мечтавших о подобной политизации. С другой стороны, немало республиканцев сражались в рядах буржуазной национальной гвардии. С тех пор многие позиции прояснились, что и позволило Гаспарену поставить диагноз: «дерзость [республиканской] партии не знает пределов, она проповедует развратительные теории и действует совершенно открыто». Дело в том, что рабочие корпорации и в особенности сторонники возрожденного движения взаимопомощи обладали грозной мощью и впечатляющей способностью к мобилизации, и республиканцы могли на это рассчитывать. Гаспарен замечает между прочим в письме от 24 апреля, что на похороны ткача-шелковика, участника движения взаимопомощи, пришли тысяча шестьсот человек.

По всем этим причинам префект полагал, что на сей раз следует употребить власть и запретить собрание. Он сознавал, что таким образом спровоцирует народные волнения, но считал, что поскольку их в любом случае не избежать, лучше показать, что власти их не боятся, и самим выбрать время и место схватки. Его решение в самом деле вызвало ярость республиканцев, и они принялись обсуждать, не следует ли немедленно взяться за оружие. В ожидании 5 мая — дня, на который был предварительно назначен банкет, — напряжение на улицах Лиона росло на глазах; несколько вечеров подряд на площади Целестинцев собирались люди и слышались революционные песни, причем республиканцы — справедливо или нет — обвиняли в этих сборищах правительственных провокаторов. В конце концов победило благоразумие, чему немало способствовала позиция столичных вождей партии: было решено, что Гарнье-Пажес не приедет. Однако нужно было сохранить лицо, и потому устроители продолжали вести себя так, как будто банкет состоится. Они собирали предложения относительно тостов и пытались — впрочем, тщетно — прибегнуть ко всем возможным на местном уровне мерам юридического сопротивления; затем банкет отложили на неделю (по всей вероятности, ради того, чтобы продолжать продажу билетов), затем 10 мая после совещания с Дюпоном из Эра, специально прибывшим в Лион, редакторы «Сборщицы колосьев» решили окончательно отказаться от проведения банкета, ссылаясь на то, что в противном случае участники попадутся в западню, подстроенную городскими властями, которые только и ждут бунта, чтобы обрушиться на республиканскую партию и ее очернить. Торжествующий возглас префекта («Огромный результат достигнут, и достигнут мирным путем!»), радость правительственной прессы, прежде всего «Газеты прений», не должны заслонять того факта, что хотя республиканцы и отступили, в их руках остались деньги, собранные по подписке[429], — сумма достаточно значительная, чтобы позволить республиканским газетам выжить, несмотря на все штрафы[430].

Последствия лионского эксперимента

Стоит ли уделять такое внимание этим лионским эпизодам, столь малозаметным на фоне двух восстаний, между которыми они располагаются? Полагаю, что стоит, потому что именно при этих обстоятельствах была выработана в высших правительственных сферах неписаная доктрина, практическое руководство по реагированию на демократические банкеты. Правительство, где должность министра внутренних дел занимал Тьер, не прислушалось к предложению Гаспарена, высказанному после первого банкета, и не ввело никаких законодательных ограничений. Да и зачем бы оно стало это делать? В конце концов, большие демократические банкеты были чисто лионским явлением, и второй из них местная администрация смогла запретить собственной властью, не вызвав особых протестов со стороны оппозиции. «Крайности» демократической прессы и ее растущее распространение представляли собой феномен куда более тревожный, потому что эти публикации грозили подорвать веру в правительство по всей стране, от Парижа до маленьких городков. Именно поэтому были приняты меры против публичных глашатаев (февраль 1834 года), а в сентябре следующего года — против выражения в прессе взглядов, враждебных правящему режиму. Правительство «золотой середины» прекрасно поняло, что сила республиканской партии и нарождающегося рабочего движения заключается в ассоциациях; запрещать следовало именно их, что и было сделано в апреле 1834 года. Совсем иначе обстояло дело с собраниями, проходящими нерегулярно и трудноотличимыми от других, неизбежных при правлении истинно либеральном, таких, например, как собрание избирателей накануне голосования, или не представляющих большой опасности, таких как банкеты в честь депутата, отстаивающего интересы министерства или династической оппозиции; запрещать или законодательно ограничивать подобные банкеты не было никакой необходимости; в этом случае игра явно не стоила свеч; вдобавок для бывших оппозиционеров-либералов, прежде всего доктринеров, это означало бы слишком открыто отречься от недавнего прошлого, которым они в конечном счете очень гордились. Итак, на законодательном уровне вопрос о банкетах остался открытым; местным властям предоставлялась полная свобода действий, и это не сулило особых затруднений, потому что сложные случаи возникали редко, а во главе тех департаментов, где можно было ожидать больших народных собраний, стояли префекты с достаточным опытом за плечами[431].

Когда в 1840 году разразилась настоящая кампания демократических банкетов (к ней мы вернемся в следующей главе), пост министра внутренних дел занимал друг Тьера, бывший сотрудник газеты «Земной шар» и член общества «Помоги себе сам, и Небеса тебе помогут» Шарль де Ремюза. Он сменил Танги Дюшателя, занимавшего к тому времени чуть более консервативные позиции, но вообще-то прошедшего в эпоху Реставрации примерно тот же путь. Добавим, что первые шаги в Министерстве внутренних дел Ремюза сделал несколькими годами раньше под началом не кого иного, как Гаспарена, занимавшего пост министра с 6 сентября 1836-го по апрель 1837 года. Поэтому он отнесся к реформистскому движению лета 1840 года с большой терпимостью:

По закону, как я выяснил, запретить эти банкеты было невозможно. У меня сохранялись на сей счет большие сомнения, но ввиду позиции, занятой кабинетом, мне не подобало — во всяком случае, на первых порах — действовать более сурово, чем Дюшатель. Вдобавок на первом собрании такого рода председательствовать должны были два депутата: Лаффит и Араго, а следовательно, я мог ожидать, что все останется в рамках приличий[432].

Чтобы попытаться все-таки затормозить движение, по крайней мере в Париже, Ремюза приказал префекту Габриэлю Делессеру запретить банкет, который национальные гвардейцы восьмого и девятого легионов собирались устроить в публичном месте в честь годовщины 14 июля. Таким образом Ремюза рассчитывал успокоить самую консервативную часть общества, не слишком раздражив национальных гвардейцев, которым рекомендовал отыскать для своего собрания частное помещение. Однако до намеченной даты 10 августа они в Париже такое помещение найти не смогли; «для нас, — пишет Ремюза, — это был уже успех, поскольку манифестация, проведенная за городом, в амбаре или в саду, теряла какое бы то ни было значение и не могла произвести никакого впечатления». В конце концов большой банкет состоялся 31 августа в Шатийоне, там собралось много народу, гости, если верить Ремюза, толкались и шумели, ни один депутат не приехал, неопытные ораторы произносили бессвязные речи, но никаких серьезных беспорядков не произошло, за исключением некоторых происшествий при возвращении в Париж, потому что никому не пришло в голову направить возвращающихся к разным заставам. «Тем не менее я счел, что этого достаточно, чтобы при первой же следующей попытке я взял свои меры. Но зачинщики, судя по всему, остались недовольны первой пробой и никому не захотелось ее повторить».

При Второй империи, когда Ремюза сочинял свои «Мемуары», он был явно заинтересован в том, чтобы оправдать свой либерализм в описанных обстоятельствах, снять с себя всякую ответственность за события 1847–1848 годов и задним число внести определенную упорядоченность в свое отношение к банкетам[433]. Однако можно предположить, что это отношение разделяли все, кто занимал высокие государственные посты; суть его заключалась, по словам Ремюза, в том, что в свободных странах «манифестации такого рода разрешены по обычаю, и тому есть множество примеров», а потому было бы бесполезно и неосторожно требовать от устроителей, чтобы они испрашивали разрешение на организацию банкетов. Но, добавляет он, «полиция может обязать владельцев гостиниц, ресторанов, кабаков, публичных садов сообщать ей о банкетах, которые должны состояться в их заведениях» и при необходимости запрещать их заранее, «если есть опасность, что они могут нарушить общественный порядок». На этот счет в 1840 году все придерживались единого мнения. Напротив, последний пункт, на который указывает Ремюза, — якобы всегда признававшееся им право министра запрещать собрание в непубличном месте, но с условием, что он может обосновать эту меру перед обеими палатами, — кажется мне позднейшей реконструкцией. Дело в том, что прежде чем запретить собрание в частном помещении, разумно было заручиться поддержкой общественного мнения, а при необходимости даже и суда, поскольку юридические основания у такого запрета были весьма шаткие. Только смута, вносимая в умы скандальными манифестациями, могла заставить суд приравнять к публичному собранию «частное собрание неопределенного числа лиц, незнакомых друг с другом и объединенных только подпиской» (прекрасное определение, заметим в скобках, разницы между демократическим банкетом и банкетом нотаблей!). А что касается поддержки общественного мнения, его еще нужно было завоевать и быть в нем уверенным. Ремюза явно предпочел не рисковать; Дюшатель восемь лет спустя оказался менее осторожен.

Оратор и нация

Нужно признать, что среди ведущих политических деятелей рассматриваемой эпохи трудно найти людей более далеких друг от друга и по характеру, и по жизненному пути, чем Франсуа Гизо и Альфонс де Ламартин, причем это было ясно задолго до февраля 1848 года, когда первый был вынужден уйти в отставку и с ним пала сама монархия, а второй поднялся на самую вершину власти, правда, всего на несколько месяцев[434]. Гизо и Ламартин родились соответственно в 1787 и 1790 годах, то есть принадлежали к одному поколению, которое достигло зрелого возраста при Империи, но это, пожалуй, едва ли не единственное, что у них есть общего. В самой ранней юности они по-разному пережили последствия революционного потрясения. Отец Гизо, адвокат, принадлежал, как известно, к протестантской буржуазии Нима, а в этой среде события 1789 года восприняли с энтузиазмом, поскольку они сулили протестантам конец дискриминаций и доступ ко всем государственным постам. Однако отца этого гильотинировали в 1794 году, и детство Франсуа Гизо, воспитанного матерью в верности суровому кальвинизму, прошло под знаком воспоминаний о монтаньярском Терроре. Напротив, мелкое маконское дворянство католического вероисповедания, к которому принадлежала семья Ламаратина, скорее всего, восприняло Революцию с тревогой, поскольку она нарушила общественный порядок, который был этой семье вполне удобен, а главное, потому, что она отменила все привычные семейные стратегии сохранения имени и собственности (в конечном счете, заметим в скобках, к выгоде отца юного Альфонса, который был младшим сыном). Впрочем, состояние семьи Ламартин пострадало не слишком сильно, потому что никто из них не счел правильным надолго эмигрировать, а во время Террора родственники поэта отделались несколькими месяцами тюремного заключения. Также различно и образование, полученное двумя нашими героями: юный Гизо окончил среднюю школу в Женеве, в гимназии, а затем в Академии города разом либерального и благочестивого; на философских курсах, которые он посещал, лекторы были в курсе новых течений в интеллектуальной жизни всей Европы, включая Великобританию. Затем в 1805 году он переехал в Париж и поступил в Школу правоведения, поскольку мать хотела видеть его адвокатом; деньги на жизнь и учебу он зарабатывал, служа домашним учителем в семье бывшего швейцарского посла в Париже. Затем он познакомился с писательницей Полиной де Мелан, на которой вскоре женился, и в двадцать пять лет получил место профессора новой истории в Сорбонне. Тем временем Ламартин, проведя нескольких приятных лет в коллеже городка Белле, начинал сочинять стихи и вел праздную жизнь молодого аристократа, посвященную карточной игре, женщинам, путешествиям и чтению: круг чтения у него был не менее обширный, чем у Гизо, но более литературный и гораздо менее систематизированный.

Оба, и Гизо, и Ламартин, с облегчением восприняли крушение Империи и Первую реставрацию, а во время Ста дней не меняли свою позицию. Но Гизо, покровительствуемый Руайе-Колларом, очень быстро проник за кулисы власти и стал генеральным секретарем в Министерстве иностранных дел, затем в Министерстве юстиции, затем членом Государственного совета, генеральным директором Управления департаментов и коммун в Министерстве внутренних дел, но был оттуда удален в 1820 году, когда наступило время ультрароялистской реакции. Он участвовал в выработке главных либеральных законов и сочинял речи для министров, которые защищали их с парламентской трибуны. Узнав изнутри реальность государственного управления и парламентских игр, он очень быстро включился в активную политическую деятельность, причем никогда не оставался в одиночестве. Над группой «доктринеров», в которой он играл центральную роль, часто насмехались из‐за ее малочисленности; говорили, что все ее члены могут уместиться на одном диване; но политическим друзьям Гизо, с которыми он свел знакомство в первые годы Реставрации: Брою, Ремюза, Монталиве, а также молодым сотрудникам «Земного шара», которые присоединились к ним несколько позже, таким как Дювержье де Оран, Дюшатель или Жобер, — было суждено большое будущее. А если вспомнить роль Гизо в обществе «Помоги себе сам, и Небеса тебе помогут» и его избрание в палату депутатов в избирательном округе Лизьё в январе 1830 года, не покажется удивительным то, что уже летом 1830 года он занял пост министра внутренних дел и сделался одной из главных опор нового режима. Ламартин, напротив, вращался в ультрароялистских и католических парижских салонах и внезапно прославился летом 1820 года, когда опубликовал свои «Поэтические размышления». Выходец из хорошей семьи, поэт мог рассчитывать на дипломатическую карьеру и в самом деле получил для начала пост секретаря посольства в Неаполе; но в качестве фундамента политической деятельности стремительно завоеванная литературная слава уступала в глазах современников даже репутации историка, которую принесли Гизо его работы 1820‐х годов. Ламартин с конца эпохи Реставрации был столько же разочарован слепотой правительства Карла Х, сколько убежден в собственной политической гениальности («я нюхом чую массы», — писал он своему другу Вирьё еще в 1828 году), но он был одинок и остался одиноким в последующие годы, несмотря на ораторский дар, проявленный на посту депутата. В легитимистских кругах его недолюбливали из‐за того, что он принял сторону орлеанистской монархии, и потому Ламартин заседал в палате среди консерваторов, но у тех имелись свои политические глашатаи, которые говорили на более понятном языке. Он не мог полностью включиться в политическую игру, потому что не умел собрать вокруг себя группу приверженцев: известность самых надежных его политических друзей, Гига де Шамвана и Шапюи-Монлавиля, надо признать, не выходила за пределы департаментов Сона и Луара и Эн. Вдобавок Ламартин никогда не соглашался занимать второстепенные посты и не шел ни на какие компромиссы с кабинетами министров, пребывая в ожидании того дня, когда обстоятельства сделают его единственным, от кого зависят судьбы страны. Понятно, насколько все это непохоже на Гизо, министра народного просвещения с 1832 по 1837 год (с небольшими перерывами), посла в Лондоне (1840) и наконец министра иностранных дел в кабинете 29 октября 1840 года.

Все или почти все разделяло этих людей. Тем не менее и тот и другой, против ожиданий, не только не презирали банкеты, но в 1840‐е годы использовали их весьма замечательным и, как ни удивительно, довольно похожим образом. Они не снисходили до того, чтобы «охотиться за популярностью», странствуя из города в город и выступая перед разной публикой, как делали Араго или Корменен, но ухирялись произносить перед своими избирателями, один в Лизьё, другой в Маконе, такие речи, которые становились событиями общенационального масштаба[435].

Банкеты в Лизьё

Гизо, по-видимому, не участвовал в банкете в «Бургундском винограднике»: судя по всему, он входил в число тех депутатов, которые в тот вечер были приглашены к председателю палаты депутатов Руайе-Коллару. Но, хотя в «Мемуарах» (написанных при Второй империи) Гизо чрезвычайно немногословен на этот счет, очень маловероятно, чтобы он остался совсем непричастен к первой кампании банкетов, направленной против министерства Полиньяка; ведь он был одним из основателей общества «Помоги себе сам, и Небеса тебе помогут» и членом его управляющего комитета. Молодые сотрудники газеты «Земной шар», которые, как мы видели, устраивали банкеты в провинции, в частности Дюшатель и Дювержье де Оран, были его соратниками. Депутатом от Лизьё, где он, кстати сказать, ни разу не бывал, Гизо избрали только в январе 1830 года, и потому весной, когда депутаты сочиняли адрес двухсот двадцати одного, избиратели не успели почтить его банкетом. В июне его переизбрали, и избиратели намеревались устроить банкет в его честь 1 августа, но тут события пошли по совсем иному сценарию, и Гизо, как раз возвратившийся из Нима, разумеется, остался в столице[436]. Зато в мае следующего года он впервые посетил округ, от которого был избран, и его приезд торжественно отметили избиратели из Онфлёра, устроившие в его честь обед на сорок персон, и избиратели из Лизьё, которые действовали с куда большим размахом: шесть сотен персон, из которых две трети — избиратели. Такие церемонии были в новинку. «Подобное собрание, подобное публичное обсуждение, все эти вещи, возможные лишь при свободном правлении, в ту пору казались еще немного удивительными, — писал Гизо десятью годами позже, а затем заключал: — Нынче они кажутся совершенно естественными. Вот великое доказательство мощи и прогресса наших установлений»[437]. Празднество прошло, сколько можно судить, довольно бурно: некий адвокат, несмотря на протестующие крики собравшихся, выразил несогласие с героем дня, но тот призвал публику позволить бунтарю высказаться, а затем в ответ изложил собственные политические идеи и намерения[438]. По всей вероятности, в последующие годы он еще несколько раз принимал от нотаблей из Лизьё приглашение на совместный обед в промежутках между концом парламентской сессии и началом сессии Генерального совета департамента[439]. Как мы уже знаем, во всем этом не было ничего необычного, организаторы банкетов всего лишь продолжали практику, начатую избирателями самых передовых регионов в эпоху Реставрации, и это не могло никого шокировать: даже осторожнейший Дюпен-старший не нашел к чему придраться, поскольку знал, что в своем округе Гизо полностью владеет ситуацией, ровно ничем не рискует и никак не может себя скомпрометировать. Ламартин, хотя и не имел за плечами, в отличие от Гизо и Дюпена, либерального прошлого, также принял приглашение на банкет в свою честь от избирателей округа Берг[440]: при Июльской монархии то была нормальная практика взаимоотношений между депутатом и теми, кого он представлял в парламенте, и пресса, за исключением местной, уделяла ей очень мало внимания. Впрочем, и сами речи героев празднества были, как правило, малоинтересны.

Однако в 1841 году ситуация изменилась, и банкет в Лизьё приобрел общенациональное значение. Отныне Гизо уже не был обыкновенным политическим деятелем или, как это продолжалось много лет подряд, главой министерства важного, но не определяющего общую стратегию государства — Министерства народного образования; теперь он, как всем было известно, фактически возглавил кабинет министров, хотя номинально его председателем 29 октября 1840 года был назначен маршал Сульт, «славный полководец», по тогдашнему определению. Между тем в течение всей парламентской сессии Гизо, как замечали его противники, вел себя на редкость незаметно; в то же время если внешнеполитическая ситуация, крайне напряженная предшествующей осенью, когда король расстался с Тьером, стала спокойнее, фискальные нововведения министра финансов Юманна возбудили во всей Франции ненависть к инквизиторскому усердию сборщиков налогов, и жители десятков маленьких населенных пунктов и даже нескольких крупных городов резко выразили свое несогласие с действиями правительства[441]. Жители Тулузы восстали и с оружием в руках прогнали из города своего префекта, в Лилле шли крупные манифестации, грозившие перейти в бунт, а несколько недель спустя серьезные волнения начались в Клермон-Ферране. Банкет, устроенный в честь Гизо его избирателями из Лизьё, позволял взять ситуацию в свои руки и, как замечал Эмиль де Жирарден, который хорошо разбирался в таких делах, создать событие: «Газеты, уставшие твердить одно и то же, с нетерпением ждали, чтобы кто-то подбросил дров в затухающий огонь их полемики. Поэтому речь в Лизьё явилась очень кстати: для авторов передовиц то была манна небесная». Урок не прошел даром; все следующие годы, за исключением 1843-го, когда у Гизо имелась, с его точки зрения, уважительная причина для перерыва (восстание в Испании и приезд во Францию королевы Виктории[442]), он всякий раз брал слово летом «в этом прекрасном краю, перед этим умным и доброжелательным населением».

Что представляло собой его выступление? Прежде всего нечто вроде общего обзора политической ситуации, подведение итогов его собственной деятельности и изложение принципов, лежащих в ее основе. Принципы эти, разумеется, подразумевали в первую очередь верность монархии: местный нотабль, председательствующий на банкете, неизменно поднимал бокал за государя, и лишь потом мэр Лизьё предлагал тост за «его сиятельство господина министра иностранных дел», который, со своей стороны, никогда не обходился без того, чтобы обстоятельно воздать почести королю. Кроме того, Гизо хранил верность принципу консервативному: он обязательно подчеркивал важность возвращения к порядку — великого результата, достигнутого с трудом, несмотря на развернувшееся в 1830 году революционное движение и благодаря свободным установлениям, появившимся в стране; он говорил о том, что отныне стране гарантирован мир, что благосостояние ее жителей постоянно растет, и даже в 1846 году (правда, эта речь была предвыборной и завершала избирательную кампанию) сулил грядущее движение вперед: «Консервативная политика вовсе не отрицает прогресса, она его желает, она готова принять его во всех формах», при том, однако, условии, «чтобы прогресс этот был истинный, серьезный, согласный с основополагающими принципами и главными потребностями нашего общества»; долг консерваторов — бороться именно за такой прогресс[443]. Однако речи Гизо преследовали и более далекие цели, потому что он обращал их не только к избирателям, но также и к гражданам, не имевшим права участвовать в выборах, а таковых, если судить по общему числу участников (более трех сотен в 1841 году и вдвое больше четыре и пять лет спустя), среди сотрапезников было немало, что же касается четырех-пятитысячной толпы слушателей, которые в 1846 году прогуливались по публичному саду вблизи банкетного шатра, в ней эти граждане составляли большинство. Гизо постоянно повторял, что его политика нуждается в поддержке всей страны, всех граждан, разделяющих консервативные принципы и интересы. Так, в 1841 году он настаивает: «говорят, что представительное правление не дает лениться министрам, но оно также не позволяет бездействовать добрым гражданам. Это не постель под балдахином, это путь, открытый перед всеми, а следовательно, всем надлежит идти по нему и совершать поступки». Пять лет спустя он вновь обращается к друзьям из консервативной партии, той партии, укрепление которой равнозначно для него истинному политическому прогрессу: «В свободной стране нет людей безразличных или бесполезных, всякий гражданин приносит свой камень для постройки общего здания». Слова, быть может, не совсем искренние, потому что в глубине души Гизо оценивал толпу слушателей куда менее восторженно[444], однако произнесенные публично и затем разлетевшиеся по всей стране: они показывают, на какое множество трудностей наталкивалась при переходе от теории к практике милая сердцу Гизо социологическая теория, согласно которой рационально выбирать представителей нации может только человек, платящий двести франков прямого налога в год: ибо как убедить подписчиков, не являющихся избирателями, — а к ним необходимо обращаться, чтобы обеспечить многочисленную аудиторию, — что их исключение из списков избирателей оправданно? Можно ли, глядя из сегодняшнего дня, принять всерьез антитезу, выдвигаемую Гизо, — противопоставление консервативного духа большинства подрывному (как имплицитно предполагалось) духу оппозиции? Неужели Одилона Барро, Дювержье де Орана, выступавших за умеренное расширение избирательного корпуса и ссылавшихся при этом на пример британских вигов, в самом деле следовало считать воплощением «злого духа», «разрушительных интересов и принципов», подрывающих общественные установления?

Банкеты в Маконе

Банкет, устроенный городом Маконом «бессмертному автору „Жирондистов“» 18 июля 1847 года, остается, по-видимому, самым знаменитым и во всяком случае самым известным из всех банкетов, состоявшихся при Июльской монархии. Каждый биограф поэта и государственного деятеля непременно посвящает этому событию несколько страниц и задается вопросом об отношении героя праздника к осенней кампании банкетов; все современники были потрясены фигурой оратора перед лицом толпы, который, невзирая на грозу, продолжает великую речь и предвещает революцию в общественном сознании, «революцию презрения». Кто хочет узнать, как готовилась эта манифестация, как она прошла и какое впечатление произвела, может обратиться к замечательным трудам Антуана Кура, основанным прежде всего на архивах замка Сен-Пуэн; проделанная ученым работа избавляет нас от подробного описания этого празднества[445]. Напротив, первый большой банкет, устроенный депутату от Макона его избирателями из Соны и Луары 4 июня 1843 года, до сих пор не привлекал большого внимания. Поэтому имеет смысл присмотреться к нему, чтобы, сравнив два маконских банкета между собой и с банкетами в Лизьё, понять, как намеревался Ламартин использовать энтузиазм своих соотечественников и собственное появление перед ними.

Начиная со своей речи в палате депутатов 27 января 1843 года, произнесенной в ходе обсуждения адреса королю, Ламартин окончательно перешел в ряды оппозиции. Но его «социальная партия» оставалась весьма малочисленной, и в политическом отношении он был очень одинок; вдобавок он знал, что, окончательно порвав с режимом, не имеет никакого шанса быть выслушанным и услышанным в палате. Да он практически и не брал слова на заседаниях в последующие годы, поскольку посвящал все свое время работе над большим трудом «История жирондистов», который задумал как раз летом 1843 года. Он ждал от этой книги очень многого: она должна была разом обогатить своего автора, рассказать самой широкой публике о Революции, стать политической декларацией и воззванием, обращенным ко всей стране.

Ламартин делал вид, что вовсе не интересуется организацией первого большого банкета (как не интересовался и устройством следующего), и это выглядело тем более правдоподобно, что в Макон он приехал всего за несколько дней до события. Но совершенно очевидно, что если он и не сам придумал устроить такую церемонию, вся подготовка шла под его контролем и он твердо знал, где, когда и как пройдет банкет. Как и четырьмя годами позже, инициатива без сомнения исходила от доктора Ординера, редактора маконской оппозиционной газеты. Инициатива эта немедленно встретила сочувственный отклик:

Предстоящий приезд г-на де Ламартина в родной город, где его ожидает население, восхищающееся его благородным характером и прекрасным политическим поведением, дал нам случай выразить депутату от Макона всеобщую признательность. Было предложено устроить банкет, и за несколько часов более 200 подписчиков поставили на подписных листах свои имена. — Число подписчиков так велико, что придется отказаться от мысли провести банкет в закрытом помещении. Двадцать комиссаров собирают деньги по подписке, из расчета 3 франка с человека, дабы люди всех состояний смогли принять участие в народном банкете[446].

Пять дней спустя число подписчиков банкета, дата которого еще не была определена, выросло до трех с лишним сотен; были опубликованы имена двадцати комиссаров, которые будут действовать в самом Маконе, и пятнадцати, которые будут собирать подписи в окрестных городках. Сразу после приезда Ламартина к нему явилась депутация с просьбой согласиться присутствовать на банкете, назначенном на воскресенье 4 июня (день праздника Пятидесятницы), за несколько дней до муниципальных выборов. По всей вероятности, во время этой встречи были обговорены условия проведения банкета. 1 июня их опубликовала газета «Прогресс Соны и Луары»:

Программа банкета

Доступ к месту проведения банкета откроется в три часа.

Председательствовать на банкете будет врач г-н Бушар, первый заместитель мэра.

В четыре часа свое место займет г-н де Ламартин.

С трех до четырех и с четырех до того часа, когда председатель произнесет тост, господа профессиональные музыканты и любители будут исполнять различные музыкальные пьесы.

Тосты произнесут только двое: председатель и г-н де Ламартин.

Не будут дозволены ни песни, ни возгласы.

Все замечания и просьбы надлежит адресовать господам комиссарам, которым поручен надзор за банкетом.

На церемонии надлежит соблюдать образцовый порядок, дабы она могла дать обильные всходы.

Видно, что здесь ничто не пущено на самотек. Собралась тысяча подписчиков, из которых две трети проживали в самом Маконе, — и это несмотря на неучастие чиновников и «всех особ, связанных с властями»: они отказались сами «из боязни не угодить», но им никто не отказывал. Ведь в противном случае организаторы «навлекли бы на себя серьезный упрек в том, что они изменяют самому возвышенному принципу политики г-на де Ламартина — всех вовлекать и никого не исключать». Подобное обилие народу не должно тревожить: «Все подписчики известны; все они люди независимые и уважающие порядок; это самые почтенные граждане Макона и окрестностей»[447].

Четыре года спустя все происходило примерно по тому же сценарию, с той лишь разницей, что теперь Ламартин, кажется, гораздо более пристально наблюдал за подготовкой. Правда, подписные листы на сей раз распространялись гораздо более широко, поскольку на банкет в честь автора «Жирондистов» прибыли делегации из сорока городов, включая Шалон, Роанн, Лион, Вьенну, а число участников выросло в несколько раз: за столами, сходившимися возле поставленного на небольшом возвышении стола Ламартина, сидело от двух тысяч ста до двух тысяч пятисот гостей, но помимо непосредственных участников на церемонии присутствовали еще тысячи зрителей. Наконец, чуть выросла — до 5 франков — и цена подписки. Следует, однако, заметить, что цена эта была все равно гораздо меньше, чем на банкетах консерваторов, а главное, что некоторые билеты были рассчитаны на целую семью: особые трибуны с отдельным входом предназначались для супруг, сестер и дочерей подписчиков, причем пресса подчеркивала не столько новизну такого подхода, сколько блеск, который придавали манифестации дамские туалеты[448]. Сходным образом, если в 1843 году только супруга Ламартина смогла принять участие в церемонии, да и то весьма скромное (она появилась на балконе дома, принадлежавшего организатору банкета, и была встречена приветственными возгласами), в 1847 году жены комиссаров, занимавшихся организацией торжества, занимали почетное место за спиной поэта. Много раз отмечалось, что «История жирондистов» стала первой историей Революции, которую читали не только мужчины, но и женщины, и консерваторы негласно упрекали в этом автора; так вот, Ламартин явно хотел, чтобы дамы присутствовали при его триумфе, сделались украшением праздника, а также, по всей вероятности, чтобы их присутствие вытеснило из памяти французов воспоминания о других женских собраниях: можно ли понять его слова о женщинах, которые служат «живым украшением и играют прекраснейшую роль в истории революций: воплощают милосердие и жалость», если не помнить о «вязальщицах Робеспьера», о которых контрреволюционные авторы отзывались с ужасом и отвращением?

Что сказал Ламартин на первом маконском банкете?[449] Он очень гордился этой своей речью — гораздо больше, чем впоследствии речью на банкете в честь выхода «Жирондистов», которой помешала гроза и которая казалась ему недостаточно отделанной. Разумеется, все великие формулы в этой второй речи присутствовали, а план ее был тщательно продуман, как и всегда у Ламартина[450]. Но для того чтобы предоставить газетам официальную версию, речь эту явно пришлось сильно почистить и сделать менее резкой. Зато четырьмя годами раньше все было безупречно: аудитория полностью подчинилась голосу оратора, никому не пришла на ум неуместная идея затянуть прямо во время банкета «Марсельезу» или «Походную песню» (потому что герой дня специально это запретил), и в течение двух часов Ламартин мог беспрепятственно развивать «свои мысли о единстве народа и о демократии». Он изложил те принципы, вокруг которых все присутствующие и все население страны могли бы объединиться: равенство прав между классами граждан; свобода, регламентированная Конституцией, которая отвечает воле нации и может быть изменена в соответствии с этой волей; братство и гармония в отношениях между нациями, иначе говоря, европейский мир, который он, Ламартин, защищал три года назад, вопреки всеобщему мнению («Да, я дерзнул вам противоречить…»). Он еще не утверждал, что эти принципы несовместимы с конституционной монархией, и отказывался произносить роковое слово «революция»; он отказывался также от мысли бунтовать народ, как в то время, рискуя вызвать «разгул страстей», поступал в Ирландии О’Коннел. Ламартин делал ставку на силу общественного духа и говорил, что верит в нее. Четыре года спустя основные идеи не изменились и убежденность оратора в том, что он выражает глубинную волю народа, осталась прежней, но теперь содержание речи гораздо больше походило на настоящую программу внутренней и внешней политики: всеобщее избирательное право, выплата жалованья членам парламента, гарантия свободы печати, ограничение прав монарха, отделение Церкви от государства… Историческая перспектива стала более широкой, тон — более пылким, и ни слово «республика», пусть пока это всего лишь республика умов, ни слово «революция» больше не находятся под запретом. Известно, что Ламартин предсказывал «революцию презрения», которая произойдет в том случае, если развращенный режим не изменит своей политики; менее известно, что он оправдывал своим моральным авторитетом все грядущие волнения, в частности кампанию реформистских банкетов, готовившуюся в это время; собравшихся и, главное, всю нацию он призывал: «Воля! Проявите волю! В свободных государствах революции могут совершаться в рамках Конституции!»

Политическая польза, которую Ламартин извлек из двух маконских банкетов, не так уж мала. Несмотря на его несомненный ораторский талант, коллеги по палате депутатов к нему не прислушивались; поэтому у него не было лучшей возможности довести до сведения всей страны, которую он, как ему казалось, чувствовал как никто, свое понимание нынешней политической ситуации и свои виды на будущее. С какой стати тому, кто объявлял себя сторонником всеобщего избирательного права и демократии, отказываться от изложения своих взглядов перед аудиторией, разом и очень многочисленной, и очень смешанной, в которой, как он надеялся, землевладельцы и фермеры из окрестностей Макона и области Бресс соседствовали с крупными и мелкими городскими нотаблями, ремесленниками и даже рабочими? Гораздо более удивительным кажется на первый взгляд случай Гизо, который имел на парламентской трибуне такой успех, что давал повод говорить о «правлении словом», и вдобавок был убежденным противником всеобщего избирательного права и крайне скептически относился к возможному понижению избирательного ценза. Если не принимать в расчет сиюминутной политической конъюнктуры, зачем было ему обращаться если не к толпе, то во всяком случае к аудитории явно более широкой и более неоднородной социально, чем участники либеральных банкетов эпохи Реставрации? Разумеется, ответа на эти вопросы мы не найдем в его «Мемуарах к истории моего времени». Биограф Гизо Габриэль де Брой отмечает, что его герой очень мало говорит о своих ораторских успехах в парламенте, и это не позволяет понять, в какой степени парламентское красноречие помогало ему в ведении дел и привлечении большинства на свою сторону. А о банкетах в Лизьё Гизо не упоминает вообще ни разу, за исключением одной пикантной фразы в параграфе, посвященном кампании банкетов 1847 года; здесь он походя бросает, что оппозиция, отстаивавшая законность своих банкетов, могла сослаться на «несколько предшествующих банкетов, собиравшихся при других обстоятельствах под консервативным флагом»[451]. Понятно, что глава правительства, которое пришло к власти осенью 1840 года, дабы предотвратить угрозу европейской войны и положить конец волнениям в стране, а свергнуто было в 1848 году в результате кампании оппозиционных банкетов, не стал в своих мемуарах, написанных десять лет спустя, каяться и объяснять, какую пользу он рассчитывал извлечь из банкетов в Лизьё. Поэтому нам следует в очередной раз возвратиться назад и внимательно присмотреться к тому, как отзывались об этих банкетах официальные круги. «Газета прений» 26 августа 1841 года утверждала, что великолепная речь, воспроизведенная накануне на ее страницах, не нуждается в толкованиях, поскольку невозможно высказаться ни более красноречиво, ни более понятно:

Мы лишь похвалим г-на Гизо за то, что он воспользовался столь естественным случаем представить перед столь многочисленной аудиторией точку зрения правительства. Это хорошая демократия — та, что обращается лишь к общественному разуму, что стремится просвещать умы, укреплять их любовь к порядку, миру, истинной свободе. У дурной демократии тоже есть свои банкеты и собрания; как известно, у нее нет недостатка в поводах взывать к самым разным предрассудкам, к самым разным разрушительным инстинктам, к самым разным грязным страстям, которые зреют в недрах общества. Справедливость требует, чтобы хоть иногда разум и истинный патриотизм также могли взять слово.

На следующих банкетах воодушевление консерваторов стало еще более пылким, как напоминает Дювержье де Оран:

В ту пору все были преисполнены восхищения великим государственным мужем, который, черпая силы в своем таланте и в ободрении публики, приучал Францию к энергическому использованию больших политических собраний; все были преисполнены презрения к конституционной оппозиции, которая пала так низко во мнении соотечественников, что не способна была ответить на консервативный банкет банкетом либеральным[452].

Итак, речи Гизо были призваны просвещать общественное мнение, указывать на уже одержанные победы правительства и на его грядущие успехи, наконец, продемонстрировать всей стране силу кабинета и авторитет его главного министра[453].

Но мне кажется, что была еще одна причина, существенная как для Гизо, так и для Ламартина; некоторое представление о ней можно получить из в высшей степени нескромного письма, адресованного поэтом его другу Эме-Мартену 5 июня 1843 года:

Я провел здесь ночь после достопамятного департаментского банкета, героем которого я был вчера. 1500 гостей, 4 или 5 тысяч слушателей. Огромное множество людей, среди которых было 200 рабочих и мелких торговцев, и притом порядок, собранность, благопристойность, как в храме. Моя двухчасовая речь, из которой вы прочтете фрагменты, а я пошлю вам ее целиком. Развитие моих идей о единстве народа и о демократии, прерываемое страстными рукоплесканиями сотню раз в течение двух часов. Сцена, достойная святого Бернарда, говорящего с толпами. Вечером ни одного крика, ни одного слова, ни одной ноты «Марсельезы», которую я запретил. Вот мой день. <…> Сейчас я без сил. Говорил в чистом поле, не нашлось достаточно просторного помещения. Голос мой разносился в невероятную даль. Я был у реки, а слышали меня наверху в городе[454].

Святой Бернард, говорящий с толпами. Как ни странно, Шарль де Ремюза, рассказывая о парламентских дебатах, применяет то же сравнение не к кому иному, как к Гизо:

Он говорил, словно раскрывал божественный замысел, словно был посвящен в волю Провидения. То был святой Бернард, призывающий отправиться в крестовый поход и заставляющий тех, с кем он говорил, кричать: Так хочет Господь! Гизо не считал ниже своего достоинства производить такие эффекты и производил их постольку, поскольку позволяли насущные вопросы и состояние умов. Согласно своей ораторской теории, он стремился не столько убедить слушателей в определенной истине, сколько привести в определенное расположение духа, которое побудило бы их признать своим вожатым того, кто их в это расположение привел. Он искал не столько убежденности, сколько доверия. Он выступал не столько как оратор, сколько как оракул[455].

Ссылка на святого Бернарда не должна удивлять, поскольку все культурные люди того времени читали «Историю крестовых походов» Мишо: «Ни один проповедник не сравнялся со святым Бернардом, который покорил свой век одной лишь мощью своего слова и которого Европа считала вдохновляемым неведомыми оракулами»[456]. Но это не единственное имя, возникающее под пером наблюдателей-современников, когда они рассказывают о выступлениях ораторов на открытом воздухе перед очень широкой публикой — выступлениях, которые особенно хорошо удавались Ламартину и Гизо. Современники немедленно вспоминали о человеке, относительно которого было совершенно очевидно, что он творит историю одной лишь мощью своего слова, — о Даниеле О’Коннеле, освободителе Ирландии, ее некоронованном короле. Непосредственно накануне первого банкета в Маконе «Газета Соны и Луары» рассказывает на первой полосе о двух недавних собраниях в Шарлевиле (Ро-Луирке) и Корке, на которых О’Коннел говорил перед толпами из нескольких сотен тысяч людей. Вскоре после смерти ирландского трибуна «Британское обозрение» в своей «Литературной хронике» так комментировало недавний банкет в честь автора «Жирондистов»:

Триумф г-на де Ламартина был подлинным воскрешением того галльского Геркулеса, чьи слова впитывали целые народы[457], или другого трибуна, который еще вчера смирял своим словом восемь миллионов человек, охваченных энтузиазмом. Г-н де Ламартин, кажется, примерил на себя роль О’Коннела, чьи бренные останки, пересекавшие Францию в гробу, должно быть, трепетали от сочувствия[458]. Мы не раз думали, что этому гению, который, согласно описаниям банкета в Маконе, заглушил своим голосом раскаты грома, слишком тесно в стенах палаты депутатов. Этому человеку, как некогда ирландскому освободителю, потребна огромная публика и простор Тары[459]. Да избавит его Господь от любых гроз, кроме той, которая едва не помешала проведению празднества совершенно мирного[460].

Чем объяснялась эта завороженность фигурой О’Коннела?[461] Чтобы ответить на этот вопрос, достаточно перечитать хотя бы одно из популярнейших публицистических произведений Июльской монархии, «Книгу ораторов» виконта Луи де Корменена, он же Тимон, которая выдержала подряд по меньшей вере восемнадцать переизданий. Книга состоит из двух частей. Первая, «Предписания», освещает теоретическую сторону вопроса; в ней речь идет сначала о парламентском красноречии, а затем о красноречии газетном, церковном, адвокатском. Вторая часть, «Примеры», построена как портретная галерея великих ораторов, начиная с Революции и кончая эпохой Реставрации и Июльской монархией. Здесь представлены только французы: Мирабо, Дантон, Манюэль, генерал Фуа, Бенжамен Констан, Руайе-Коллар, Одилон Барро, Ламартин, Гизо и Тьер. Тем не менее трижды Корменен посвящает пространные отступления ныне живущему иностранному оратору — и это, естественно, Даниел О’Коннел. Во введении он назван «величайшим, быть может единственным оратором Нового времени»; затем автор «Книги ораторов» возвращается к нему в конце первой части и еще раз — на самых последних страницах, при подведении итогов. Этот последний портрет дает достаточное представление о престиже великого сына Ирландии. Но еще интереснее некоторые размышления, помещенные Тимоном в предпоследней главе первой части («Красноречие под открытым небом, или Сравнение трибуна с академиком, клубным оратором и оратором парламентским»)[462]. Сравнение, разумеется, делается не в пользу прочих видов красноречия, в частности клубного. «Как правило, в клубах душно, жарко и полутемно, — пишет безжалостный Корменен, — что же касается порядка в мыслях, это последнее, что заботит клубного оратора, потому что здесь редко у кого рождается больше одной мысли». Итак, клубное красноречие «очень беспорядочное, очень нетерпимое, очень напыщенное и совсем не красноречивое»; «у него, вероятно, есть достоинства, но полагаю, что оно их скрывает; возможно, оно подражает каким-то образцам, но мне они неизвестны». После чего заключает: «Да здравствует красноречие под открытым небом, красноречие О’Коннела; поговорим же о нем!»

Красноречие под открытым небом, признает Тимон, подходит не всякому месту (народы Севера явно расположены к нему больше, чем народы Юга) и не всякому времени года; у него есть свои изъяны: «Порой оратор взбирается на бочку, порой вскакивает на запятки фиакра… <…> он взбирается на трибуну британского митинга под градом ключей, капустных кочерыжек и печеных яблок. <…> Но если у красноречия под открытым небом бывают свои сатурналии, бывают у него и великие, прекрасные праздники», а от оратора такое красноречие требует способностей исключительных.

Итак, народному оратору почти непременно необходимы высокий рост, громкий голос, мужественный вид, горящие глаза. Ему необходимо сблизиться с теми, кто его слушает, так тесно, словно он связан с ними навеки; необходимо возвышаться над толпой, поднимать ее одним жестом и смирять одним взглядом; необходимо приобрести господство, абсолютное господство над всеми этими душами, пусть даже на первый взгляд он может показаться не их господином, а их слугой; необходимо окликать своих слушателей, теснить их, заковывать в золотые цепи своего красноречия и не оставлять им времени ни на раздумья, ни на отдых, ни на развлечения; необходимо извлекать из их утробы все великие чувства свободы, равенства, человеколюбия, жалости, добродетели, которые дремлют в сердце любого человека; необходимо рисовать перед всеми этими разинутыми ртами, перед всеми этими горящими пристальными взорами, перед всеми этими восхищенными лицами великие картины славы, религии и отечества; необходимо быть поочередно поэтичным и живописным, жизнерадостным и саркастичным, необходимо доносить до слушателей громкий шум города или завывания бури; необходимо уводить их в зеленые луга, пьянить далеким пением деревенской флейты или угощать крупной солью своих шуток, необходимо забрасывать их вопросами и ожидать ответа!

Нашелся человек, обладающий всеми этими дарами; имя этого человека О’Коннел.

Специалисты по истории первой трети XIX века — эпохи, которую мы привыкли видеть такой, какой хотела видеть себя она сама: если не рассудительной и рациональной, то во всяком случае стремящейся к политическому рационализму, — редко прибегают в своих работах к понятию харизмы. Оно скомпрометировано, во-первых, тем, как неумеренно им пользовались во второй половине ХХ века, а во-вторых, применением не только к политикам, но и к людям из мира искусства, спорта, массмедиа и любого другого; трудно поверить, что его можно применить к выдающимся деятелям предыдущего века, не впав при этом в презренный психологизм; что же касается термина «гений», менее предосудительного и менее анахронического, от него толку тоже немного, поскольку он также совсем не точен. Вдобавок после того, как Макс Вебер ввел термин «харизма» в словарь социальных наук (при этом не исследовав границы его применения и не дав ему точного определения), те, кто им пользовался, применяли его по преимуществу к чудовищным феноменам ХХ века: фашизму, нацизму и сталинизму или к их позднейшим тропическим вариантам, вследствие чего стало казаться, что он обозначает все иррациональное и применим ко всем отступлениям от либеральной демократии. Все эти оговорки вполне понятны, но из отзывов современников видно, что власть О’Коннела над ирландскими толпами, так же как и та власть, какую надеялись приобрести над своими соотечественниками и Ламартин, и Гизо (причем первый в конечном свете преуспел больше, чем второй), — что власть эта имела харизматическую природу.

Я не собираюсь здесь ни рисовать психологический портрет Ламартина и Гизо, ни искать причину того влияния, каким они обладали, в их личностях, потому что это, на мой взгляд, не дело историка; не собираюсь я и углубляться в рискованные анализы психологии толпы, какими занимались в последней четверти XIX века такие более или менее консервативные умы, как Тард или Ле Бон, наблюдавшие вторжение масс в политическую жизнь. Но я полагаю, что можно, опираясь на размышления антрополога Клиффорда Гирца, понять, как связаны между собой место, речь и индивид. Сравнив кортежи, которые на всем протяжении царствования Елизаветы I сопровождали ее въезд в города королевства, процессии правителей Явы в XV веке и странствия марокканских султанов из конца в конец того пространства, на владение которым они притязали, а затем сопоставив эти зрелища с теми концепциями власти, на которых они зиждутся, Гирц заключает: «В конечном счете славу политического деятеля создает не его умение держаться в стороне от социального порядка, предаваясь некоему возбужденному самолюбованию, но внутреннее, глубинное — признает он его или нет, защищает или опровергает — родство с основными образами, на которых зиждется этот порядок»[463]. Во Франции в эпоху Реставрации, а затем — невзирая на изменение политического режима, а быть может, благодаря ему — при Июльской монархии банкет сделался таким основополагающим образом. Надеюсь, мне удалось показать, что в эпоху Реставрации банкет был одним из главных мест, где сосредотачивалась символика суверенитета, и предметом острейших споров на этот счет. После Июльской революции суверенитет решительно перешел к Нации; королевский банкет утратил свой престиж. Никто уже не верил в эффективность чисто религиозных церемоний, дорогих сердцу Карла Х. Даже если предположить, что Луи-Филипп желал восстановить нечто вроде придворного церемониала, попытка ему явно не удалась; вдобавок ни республиканцы, ни легитимисты не жалели усилий, чтобы лишить гражданскую монархию какой бы то ни было сакральности. Мало того, что стараниями карикатуристов из «Шаривари» Луи-Филипп, изображенный в виде груши, был выставлен на посмешище; его представляли также скупцом, мольеровским Гарпагоном, дрожащим над своими сокровищами, то есть полной противоположностью традиционному королю-кормильцу.

Итак, отныне национальный суверенитет лучше всего воплощается в банкете граждан; воплощается гораздо полнее, чем в парламенте, который есть не более чем одна из его эманаций. Оратор, воодушевляющий своими речами большое собрание, — вещь сама по себе превосходная; заметим походя, что этой способности был начисто лишен новый государь. Он брал слово, выступая перед обеими палатами, исключительно ради того, чтобы прочесть адрес, составленный вовсе не им, — идеальный пример того официального красноречия, бесцветность и пустоту которого Тимон оплакивает с деланой скорбью сразу после страниц, воспевающих народного трибуна, воплощенного в фигуре О’Коннела. Напротив, крупные министры: Казимир Перье, Гизо, Тьер — обязаны сами подниматься на трибуну и убеждать в своей правоте; оттуда же вещают их главные оппоненты: Барро, Берье, Ламартин, в течение некоторого времени Гарнье-Пажес или Араго, а им на смену уже готов прийти Ледрю-Роллен. Но если они, как Ламартин или Гизо, одарены большим ораторским талантом, парламентская аудитория — не та, о которой они мечтают; им нужна толпа граждан, суверенная нация, упивающаяся словами оратора[464].

Однако обращаются они к толпе, собравшейся не просто на митинге, как в Англии, а на банкете, и этот факт не случаен. Разумеется, и журналисты, и сотрапезники отпустили по этому поводу немало острот, которые нам, пожалуй, не стоит принимать всерьез: каламбуры «Газеты прений» по адресу Одилона Барро («На банкете в „Красном замке“ он чувствует себя, как на Тайной вечере. Он не обедает, он причащается»[465]), точно так же как мессианические трактовки банкета в честь автора «Жирондистов» («Откройте глаза, и вы увидите сверкающие буквы Валтасарова пира», — писала газета «Патриот Соны и Луары»[466]), свидетельствуют исключительно о богатстве культурных ассоциаций, находившихся в распоряжении публицистов. Есть нечто куда более значительное: банкет не просто один из главных образов, на которых зиждется социальный и политический порядок, он сам служит плавильным котлом для таких главных образов. Именно с помощью этих образов, связанных с банкетом, некоторые французы того времени бросали вызов существующему порядку, распространяли свои идеи и, как я надеюсь показать, едва этот порядок не разрушили.

Глава 8. ПРИЧАСТИЕ РАВНЫХ

До сих пор мы описывали банкеты только с точки зрения политической и социальной. Политической, даже если речь шла о сакральном и театральном аспекте политики; социальной, потому что мы исследовали тесную связь банкетов с формами общежительности начала XIX века. Но теперь, когда мы дошли в своем исследовании до 1830‐х годов, мы не можем игнорировать глубокую перемену, которая наметилась в конце этого десятилетия, начала зримо проявляться в политической злободневности 1840 года, а наибольший размах приобрела накануне года 1848-го: банкет в это время стал не просто средством выражения политической или социальной позиции, как сегодня публичные собрания или уличные выступления; за несколько лет он окружил себя собственной образной системой, сделался центром обсуждений и образов не только исторических, но также религиозных, экономических, даже культурных, которые сообщили этой политической форме потрясающую идеологическую силу, отсутствовавшую у нее во времена «Бургундского виноградника». Либералы 1830 года прекрасно знали, что делали, когда вместе садились за трапезу; они превосходно владели символическими и риторическими кодами и демонстрировали за столом определенный набор гражданских добродетелей. Но в самом факте совместного поглощения пищи они не видели прелюдии к решению социальных, экономических и политических проблем своего времени. Банкет не был для них моделью или метафорой будущего государства; между тем в 1848 году он сделался таковым для определенного числа мыслителей и даже шире, для большей части французских левых. Обо всем этом мы можем судить только по одному удивительному свидетельству; это текст, написанный Жюлем Мишле через несколько лет после падения Второй республики и крушения надежд людей сорок восьмого года — надежд, которые Мишле разделял. Книга эта — единственное из сочинений Мишле, оставшееся незаконченным, — до сих пор завораживает, но и приводит в недоумение его поклонников, тем более что долгое время она была известна лишь в недостоверном варианте, опубликованном вдовой писателя; называется эта книга, как известно, «Банкет». Текст великолепный, но не столько закладывающий традицию, сколько ее завершающий. В «Народе», который Мишле опубликовал в 1846 году, никаких рассуждений об общем столе, о банкете, или пире равных, мы не найдем; даже если Мишле очень рано почувствовал политическое и антропологическое значение этой темы, все-таки своей славой она обязана не ему, а людям, которым он позже мимоходом воздал честь, но которые до Февральской революции 1848 года были для него противниками: тем социалистам, которых до сих пор слишком часто именуют утопистами, и прежде всего первому и наименее известному из них, Пьеру Леру.

Предвидение Мишле: «причастность к божественному дару»

Святость стола. В этом мысль очень высокая и очень глубокая. Следы этой мысли. Здесь есть тайна. Сходство в этом отношении всех народов — не каприз. Вместе поглощать пищу — значит разделять дары Бога, ощущать причастность к божественному дару. Если Бог — отец людей, всякий пир есть знак братства. Мысль нечеткая, но верная.

Специалисты по Мишле знают эти несколько поразительных строк, к которым в свое время привлек внимание Поль Вьялланекс[467]. Несмотря на эллиптический характер, отсутствие развернутых конструкций и аргументов, — что, впрочем, ничуть не удивительно, поскольку речь идет о заметках, сделанных слушателем «малых лекций» Мишле в Нормальной школе весной 1830 года, — в этом фрагменте легко опознать любимые темы великого историка и, главное, набросок «Банкета», написанного в 1854 году и оставшегося незаконченным. Но я не собираюсь здесь сравнивать этот параграф с тем, что Мишле сочинил четверть века спустя; меня больше интересует, как и почему, под чьим влиянием родились у него эти предвидения и что они нам говорят о восприятии людьми его времени идеи банкета.

По всей вероятности, не случайно — хотя доказать это невозможно — заметки эти Мишле набросал весной 1830 года, примерно тогда же, когда состоялся банкет в «Бургундском винограднике». Тем не менее он вовсе не занимается комментированием злободневной политической ситуации; он отвлекся от курса лекций о варварах и написал нечто с неопределенным статусом: «мысль очень высокая и очень глубокая», «мысль нечеткая, но верная». Попытаемся истолковать эти слова: мысль очень высокая — понятно почему: потому что касается божественного; очень глубокая — быть может, потому, что по видимости речь идет о вещах прозаических, и только сходство в указанном отношении всех народов заставляет искать «в этом» ключ к тайне. «Нечеткая, но верная»: нечеткая, потому что идея нигде и никем не сформулирована эксплицитно и, возможно, даже не осознана. И все же она настоящая: она рождает ощутимые общественные следствия, поскольку лежит в основе реальных церемоний и выражает их смысл.

Разумеется, нам хотелось бы знать более точно, что именно хотел сказать этой записью юный историк, но, с другой стороны, нужно заметить, что фрагментарый характер этого размышления, возможно, совсем не случаен. Мишле, по всей вероятности, дошел до границы того, что возможно было помыслить в ту эпоху: тогда еще не существовало ни религиозной антропологии, ни науки об обрядах и их значении, в частности из‐за отсутствия полных и точных описаний обрядов, распространенных в Античности или связанных с другими религиями и цивилизациями[468]. В эпоху Реставрации людей, воспитанных на философии Просвещения, очень мало интересовали детали древних суеверий; статья «Культ» в «Энциклопедии» Дидро и д’Аламбера характеризует эпоху патриархов следующим образом:

Этот культ, священный и неподвластный чувствам, недолго просуществовал в чистоте; к нему добавились церемонии, и это предрешило его упадок, ибо, поскольку свет разума не предписывал ничего определенного относительно способа внутренне почитать Бога, каждый народ изобрел себе культ по своему вкусу; отсюда произошел ужасающий беспорядок, равно противный и святости изначального закона, и благополучию общества; различные секты, родившиеся от разнообразия культов, прониклись одна к другой презрением, неприязнью, ненавистью.

Культ и церемонии разъединяют человечество, тогда как необходимо его объединять. Статья «Церемонии» уточняла, что религиозные церемонии следует «разделить на два класса, церемонии благочестивые и священные и церемонии поверхностные и отвратительные». Благочестивый и священный — это «естественный культ, какому предавались первые люди на лоне природы», благочестивые и священные — «церемонии, какие Господу было угодно предписать еврейскому народу»[469], а также церемонии «христианской религии, какие заповедал ее божественный основатель, а ввели апостолы и их преемники». Что же до церемоний суеверных, их надлежит отдать «на рассмотрение Философии», поскольку они выражают лишь «дурно понятые лесть, преклонение, нежность, боязнь, надежду» и зависят от «корысти, прихотей и злобы священников-идолопоклонников». Вдобавок «Энциклопедия», задавшись вопросом, в самом ли деле религиозные церемонии необходимы, приходит к выводу, что для философов они совершенно излишни, нужны же они лишь «невеждам и народу, то есть большей части рода человеческого, поскольку им простых речей недостаточно». Одним словом, можно предположить, что для себя самих адепты философии Просвещения считали знание суеверий, обрядов и церемоний необходимым лишь постольку, поскольку оно способно помочь в понимании великих литературных или философских произведений классической древности, а для этой цели уже существовали превосходные подспорья, например «Путешествие юного Анахарсиса» аббата Бартелеми. Серьезно же исследовать этот клубок суеверий не намеревались даже люди из поколения, пережившего Революцию, люди, которые видели, как эти идеи Просвещения ставятся под сомнение самим бурным ходом событий, и научились принимать все связанное с религией всерьез; у них нашлись дела поважнее, чем погружаться в детали или трактовки древних церемоний, ведь в этом случае пришлось бы либо восстанавливать верования и их смысл, чем занимался, например, немецкий ученый Фридрих Крейцер, которого Гиньо еще в 1825 году начал переводить, адаптируя для французского читателя, либо попытаться, как это сделал Бенжамен Констан, изучать религиозное чувство как таковое, создавая при этом социологическую теорию религий и настаивая, в частности, на оппозиции между религиями клерикальными и теми, которые таковыми не являются.

Итак, сторонники Просвещения презирали религиозные обряды, отстаивать же глубинный смысл этих обрядов могли лишь люди, знавшие и чувствовавшие их изнутри, традиционалисты, защитники Религии с большой буквы, единственной, католической и апостолической; но их точка зрения могла быть только апологетической.

Мишле, по-видимому, вдохновился именно рассуждением такого мыслителя — Жозефа де Местра. Поль Вьялланекс, изучивший круг чтения молодого историка, полагает, что «малая лекция» в Нормальной школе была навеяна страницей из «Санкт-Петербургских вечеров», посвященной Евхаристии; поскольку текст этот сравнительно мало известен, а между тем он способен дать представление о разнообразии возможных интерпретаций совместной трапезы, приведу его полностью:

[Сенатор]. Вы, г-н граф, сказали, что нет такого христианского догмата, который не опирался бы на какое-то универсальное предание, столь же древнее, как сам человек, или на свидетельство врожденного чувства, столь же неотделимое от нас, как наше собственное бытие. Это совершенно справедливо. Приходилось ли вам когда-нибудь размышлять о том значении, которое придают люди совместной трапезе? Общий стол — гласит старинная греческая поговорка — есть посредник дружбы. Без трапезы не обходятся никакие договоры, соглашения, празднества, никакие обряды, даже самые скорбные. Почему приглашение на обед, адресованное человеку, который прекрасно мог бы поесть и у себя дома, является знаком вежливости? Почему почетнее сидеть рядом с государем за столом, а не в каком-либо ином месте? Из дворца европейского монарха спуститесь в хижину касика, от самой высокой цивилизации обратитесь к первым начаткам общественной жизни; исследуйте все звания, все сословия, все характеры — повсюду вы обнаружите, что в трапезе люди видят род религии, теорию обходительности, доброжелательности, этикета, а часто даже политики, теорию, в которой есть свои законы, ритуалы, тонкости самые замечательные. Люди не нашли более выразительного знака единения, чем, собравшись вместе и приблизившись друг к другу, сообща принимать пищу. Кажется, что этот символ вознес простое соединение до степени единства. Подобное убеждение было всеобщим, а потому именно его избрала религия в качестве основы для величайшего из своих таинств; и поскольку всякая трапеза, согласно универсальному инстинкту, была причащением из одной чаши, то христианская религия пожелала, чтобы и ее Причастие стало трапезой. Пища необходима как для духовной, так и для телесной жизни, — и один и то же физический орган служит им обеим. На подобном пиршестве люди превращаются в единого человека, ибо насыщаются пищей, которая едина и которая есть все во всех. А чтобы сделать это превращение в единство до известной степени наглядным, отцы церкви прибегли к образам колоса и виноградной грозди, сделавшимся составными частями таинства. Ибо, подобно тому как многие хлебные зерна и многие виноградные ягоды образуют один хлеб и одно вино, так и мистические хлеб и вино, поданные нам за священной трапезой, сокрушают наше Я и погружают нас в свое непостижимое единство[470].

Понятно, что Мишле и Жозеф де Местр смотрят на вещи совсем по-разному. Местр в конце жизни стал одним из мистических глашатаев традиционализма и контрреволюции; в католической религии он видел завершение всей истории человечества, а единственным законным политическим режимом считал монархию — разумеется, основанную на принципе божественного права и желательно абсолютную. Нас в данном случае менее всего интересует мистическое и вполне традиционное истолкование Местром Евхаристии, символики колоса и грозди, хлеба и вина; он сам охотно признает, что она не оригинальна. Гораздо более новаторской кажется мне местровская интерпретация стола, совместной трапезы, хотя несомненно, что его видение общества и цивилизации носит откровенно иерархический характер; из дворца европейского монарха он призывает спуститься в хижину индейского вождя. Несомненно также, что стол для Местра — в первую очередь не место, где собираются равные, но инструмент социальной и политической дифференциации: государь приглашает к своему столу того, кого хочет, однако выбор его не совсем произволен, потому что в дело вступают в той или иной пропорции «обходительность, доброжелательность, этикет и политика». Всякая совместная трапеза — это дань почтения и знак дружеского отношения, говорит Местр: его система координат совсем не та, что у Мишле, для которого «всякий пир есть знак братства». Таким образом, можно констатировать вопиющую разницу между старым савойским аристократом-революционером и молодым историком, который был крещен довольно поздно и на которого традиционная католическая религия оказала влияние гораздо меньше, чем наследие парижских санкюлотов и эгалитарные ценности Революции.

Но нет сомнения, что Мишле не мог остаться равнодушен при чтении этого пассажа о священном столе, который «вознес простое соединение до степени единства», поскольку эта тема впоследствии стала ему очень дорога. А главное, он извлек из фрагмента «Санкт-Петербургских вечеров» нечто фундаментальное — то, что Местр, который, напомним, в прошлой жизни был франкмасоном и потому не мог не размышлять о значении ритуальных пиршеств, сделал совершенно очевидным: я имею в виду древность и универсальность совместных трапез и, следовательно, их первостепенную важность с точки зрения, которая на современном языке называется антропологической, а также убеждение, что эти трапезы представляют собой не только возможный объект изучения («теория, в которой есть свои законы, ритуалы, тонкости самые замечательные»), но и, возможно, один из ключей, позволяющих понять как внутреннюю организацию различных человеческих обществ (какова бы ни была степень их цивилизованности), так и их отношения с божеством.

Подведем итоги. Рассуждение Мишле о святости стола доказывает, что в конце эпохи Реставрации самые передовые мыслители, когда они обращались к избранной аудитории, могли позволить себе выдвигать смелые гипотезы относительно антропологического смысла банкета и важной роли, которую он может сыграть для понимания человеческой религиозности. Перед нами уже не просто элемент апологии христианства, плод поиска в религиозных установлениях древних следов первородного откровения. Но далее Мишле не пошел: его рассуждение — это, разумеется, блестящая гипотеза, но не общепринятая идея и в еще меньшей степени всеобщее верование, тем более что оно не было ни записано, ни опубликовано и его единственными слушателями остались посвященные, члены сенакля[471], как выражались в ту пору, или участники семинара, как сказали бы мы. А главное, в нем не звучало требование равенства. Появление этого требования — личная заслуга Пьера Леру.

Пьер Леру: Причастие равных

В самом деле, никто не станет отрицать, что Евхаристия содержит в себе всю сущность христианства. Так вот, я утверждаю, что Евхаристия есть трапеза равных, какая была в ходу в Спарте и других античных полисах, только распространенная на все человечество.

Эта трапеза равных, как я надеюсь показать, лежала в основе всех древних законодательств. И в ней корень закона Христова. В каком-то смысле Иисус всего лишь воспроизвел законы, изобретенные до него. Однако он, а после него его апостолы и прежде всего апостол Павел сделали эту трапезу общей для всех людей: в этом слава Иисуса и его новшество.

Сначала я докажу мое первое утверждение, а именно что общие трапезы были и духовным, и земным основанием всех древних законодательств Запада. Затем я докажу второе утверждение, а именно сходство установления Иисуса с установлениями его предшественников.

Этот визионерский текст, входящий в написанную для «Новой энциклопедии» длинную статью «Равенство», — вовсе не просто ученый вклад в историю религий и происхождения христианства; на мой взгляд, текст этот совершенно точно указывает на момент, когда тема банкета прочно занимает место в образном фонде эпохи и вписывается в самую сердцевину той идеологии, которая была названа романтическим социализмом и о распространенности и притягательности которой для современников мы все еще знаем очень мало (эпитет «романтический» кажется мне гораздо более уместным, чем «утопический»). У этого текста, как и у многих других сочинений Леру, двусмысленный статус: мы склонны исходить из поздней даты, когда он в дополненном виде был напечатан отдельным изданием, и видеть в нем теоретическую основу для деятельности социал-демократов 1848 года. Нет сомнений, что он сохранял свою актуальность и в это время, однако написан был на десять лет раньше. И опубликовав его в одном из выпусков четвертого тома «Новой энциклопедии», по всей вероятности в начале 1839 года, Леру сделал важнейший политический шаг[472].

Чтобы оценить его в полной мере, следует сначала пояснить, где и как он впервые увидел свет. «Новая энциклопедия» была гигантским коллективным предприятием, однако, как мы увидим, у нее, в отличие от ее образца, имелись конкуренты, а главное, она осталась незавершенной — лишняя причина для того, чтобы это издание, на которое с большой похвалой ссылался Генрих Гейне, после переворота 2 декабря оказалось полностью забыто, так что для следующего поколения его место смог занять другой титанический труд — «Большой универсальный словарь XIX века» Пьера Ларусса. «Новую энциклопедию» задумали Жан Рено и Пьер Леру, два бывших сенсимониста, рано порвавших с учением Сен-Симона, поскольку его сторонники превратились в секту, поклонявшуюся исключительно Анфантену[473]. Рено был выпускник Политехнической школы, методичный и трудолюбивый; именно его стараниями энциклопедия в течение многих лет выходила в свет. Что же до Леру, который прежде, как известно, был основателем и одним из главных сотрудников газеты «Земной шар», он вносил в общую копилку свои огромные познания и свой интерес ко всему, что касается истории религий — науки, которая в то время очень бурно развивалась не только в Германии, но и во Франции, где ученые постоянно обнаруживали экзотические тексты и переводили священные книги с неведомых прежде языков. Вначале Рено и Леру собирались выпустить в самые короткие сроки «Энциклопедию» в восьми томах, с тем чтобы предоставить в распоряжение широкой образованной публики (как сказали бы мы сегодня) свод новых знаний, потребность в которых с каждым днем становилась все острее ввиду постоянного прогресса науки. Такую цель ставили перед собой не они одни; огромный успех «Газеты полезных знаний», которую Эмиль де Жирарден начал выпускать несколькими годами раньше и которая благодаря весьма умеренной цене немедленно привлекла десятки тысяч подписчиков, показал, что страна нуждается в познавательной литературе, прежде почти недоступной из‐за высокой цены на книги. Именно поэтому Рено и Леру вначале собирались выпускать «энциклопедию за два су»[474], а другие группы молодых французов, также желавшие послужить делу демократической популяризации, например юноши из круга Бюше, основывали конкурирующие предприятия, такие как «Энциклопедия XIX века»; именно поэтому республиканский издатель Паньер несколькими годами позже взялся за выпуск издания под названием «Политический словарь, энциклопедия политического языка и политической науки». А для того чтобы эти объемистые тома были доступны людям небогатым, их печатали отдельными выпусками, что позволяло читателям платить за книги в рассрочку, а издателям — готовить статьи постепенно. К несчастью для «Новой энциклопедии», такое издание нельзя было выпустить с наскоку; координировать работу сотни сотрудников вообще нелегко, но дело особенно осложнялось тем, что главный из них, Пьер Леру, был решительно неспособен ни соблюдать сроки, ни определить заранее, для какого именно тома будет предназначена его следующая статья; справляться со всеми этими трудностями помогали только терпение и энергия Жана Рено. Добавим, что в конце концов они с Пьером Леру все-таки поссорились, причем при обстоятельствах весьма колоритных: в процессе спора о загробной жизни и бессмертии души, к которому мы еще вернемся. По всем этим причинам предприятие, как нетрудно догадаться, потерпело крах.

Тем не менее в первые годы двум друзьям удалось сделать очень много: один Леру написал несколько десятков статей общим объемом до двух тысяч страниц. Причем речь шла отнюдь не о компиляциях: статьи эти освещали под совершенно новым углом зрения историю Церкви (например, статья «Вселенские соборы») и смысл догматов («Исповедь»), благодаря чему Леру очень быстро снискал уважение всех образованных людей своего времени. Он прежде всего теолог, причем самый могучий из ныне живущих, говорит о нем его друг доктор Гепен, неутомимый вождь левых республиканцев Нанта. В самом деле, католические богословы принимали его всерьез: например, аббат Маре, хотя и спорил с идеями Леру в своем труде о пантеизме, отзывался о нем с неподдельным уважением[475]. По свидетельству Ренана, в ту пору учившегося в семинарии, в 1842 году будущие священники парижской епархии обсуждали в первую очередь идеи Пьера Леру: «Мы восхищались г-ном Кузеном. Однако Пьер Леру с его проникновенным тоном и глубоким пониманием великих проблем потрясал нас еще сильнее». «Мы не умели разглядеть, — добавляет Ренан, писавший эти строки через тридцать пять лет, находясь на вершине славы, — недостаточность его познаний и ложное направление его ума»[476]. Влияние Леру и, шире, всей «Новой энциклопедии» на другие слои читателей, менее предубежденных, чем семинаристы, плохо документировано, но есть основания полагать, что оно было значительным: так, Арман Барбес, который был в гораздо большей степени человеком действия, нежели мыслителем, явственно ссылается на триаду Леру («ощущение, чувство, познание») в сочинении, которое он, приговоренный к смерти после восстания 1839 года, писал в камере в ожидании казни. А вот случай еще менее известный: безымянный лионский рабочий, задержанный полицией 10 августа 1843 года после собрания по поводу годовщины падения монархия, выказал удивительную осведомленность в том, что касается жертв инквизиции: Савонаролы, Яна Гуса и Иеронима Пражского; откуда мог он почерпнуть все эти сведения, как не из «Новой энциклопедии»?[477]

В чем же заключалась новизна идей Пьера Леру? Во-первых, он утверждал, что различные религии, составляющие культурную традицию Запада, связаны отношениями преемственности и совершенствования, — тезис смелый, хотя и не совсем неожиданный: в конечном счете это было не что иное, как секуляризированный или, точнее, детеологизированный вариант теорий Жозефа де Местра и других традиционалистов, защитников католической Церкви. Во-вторых, он отстаивал мысль, что преемственность зиждется полностью или хотя бы частично не на содержании верований и не на формулах молитв, не на идеях, воплощаемых в словах, но на ценностях, которые несет в себе сама форма церемоний, а именно форма общей трапезы. Пир, банкет — знак равенства, и так было всегда, начиная с греческих полисов — всех греческих полисов, о чем Леру мог узнать из книги Фридриха Крейцера «Символика и мифология древних народов», которую Гиньо перевел и адаптировал под названием «Религии древности»[478], — и кончая христианством и недавно открытой сектой ессеев, которую он описал в общем виде, но в конечном счете довольно точно. Мысль Леру заключалась в том, что, вопреки всему написанному прежде, дело, даже в случае Святого причастия, не в жертвоприношении и не в том, что именно верующие съедают (мясо жертвенных животных в Древней Греции, гостия в христианстве). Дело в том, что за общим столом присутствует определенное число сотрапезников и что по мере развития человечества число это постоянно расширяется. В греческих полисах на пир были допущены только свободные люди, имеющие статус граждан, что, впрочем, было уже прогрессом сравнительно с обычными семейными или племенными пиршествами; христианство раздвинуло рамки пира до всего человечества, уничтожив то, что Леру называет кастами соотечественников, и в этом заключалось его историческое свершение. Однако, писал Леру в первой части своей статьи, мы все еще живем в мире неравенства, поскольку, хотя касты знати уничтожены, в послереволюционной Франции еще остались касты собственников, которые Леру называет наследием феодализма; хотя равенство перед законом провозглашено и признано основополагающим принципом нашей цивилизации, богатые и бедные имеют разные права. Что же остается делать в этом случае? Леру не говорит этого прямо; ибо, как написала чуть позже его ученица Жорж Санд в большой пророческой речи, которую она вложила в уста своего героя Альберта в конце «Графини Рудольштадт»: «Теперь вы поняли прошлое и настоящее. Должен ли я помочь вам постичь также и будущее?»[479]

Вывод, который отсюда следует, прост и революционен: если до сих пор любой духовный прогресс человечества осуществлялся в форме общей трапезы, если эта общая трапеза в самом деле служила «и духовным, и земным основанием всех древних законодательств Запада», как Леру, по его мнению, сумел доказать, грядущее равенство будет установлено благодаря трапезе, будет зиждиться на трапезе (заметим в скобках, как блистательно Леру выходит из затруднения, которое на первый взгляд представляет еврейская Пасха; он показывает, как у иудеев пространственные категории превращаются во временны́е и происходит периодическое перераспределение богатств и установление равенства в каждую субботу, в каждый субботний год и в каждый год юбилейный). Другими словами, Леру основывает сравнение между различными периодами и различными цивилизациями на анализе (который можно было бы назвать предструктуралистским) социальных и политических взаимоотношений внутри круга или общей трапезы; в то же время он указывает на пир, банкет как на способ достичь полного и абсолютного равенства, которое и есть цель исторического развития общества.

По приведенному выше замечанию Ренана очевидно, что потомки не поняли Леру. Он пал жертвой сначала антисоциалистической пропаганды времен Второй республики, которая охотно потешалась над ним, над его склонностью находить повсюду триады, над его шевелюрой — как говорили насмешники, такой же спутанной, как и его идеи. Наконец, годы изгнания после 2 декабря, проведенные на острове Джерси, шумная ссора с Гюго, последнее сочинение, «Побережье Самареза», философская и одновременно автобиографическая поэма в прозе, — все это мешало принять всерьез предшествующее творчество Леру, хотя подспудное его влияние, как показал Жак Виар, различимо во французском социализме вплоть до Первой мировой войны. Но если потомки долгое время пренебрегали его трудами и считали его мысли путаными, это не значит ни что его не понимали современники или во всяком случае их большая часть, ни что он был мыслителем-маргиналом, вовсе не оказавшим влияние на социальное движение его времени; нет, дело обстояло совсем не так.

Чтобы понять глубокую оригинальность Леру, небесполезно будет, полагаю, обратиться не к его интеллектуальной биографии, которой посвящено множество превосходных работ, но к истории его вхождения в интеллектуальные и политические круги; благодаря этому мы, возможно, поймем, каким образом он пришел к мысли приписать пиру, банкету основополагающее значение в становлении человечества.

Пьер Леру родился в 1797 году и, так же как Мишле, который был младше его на год, происходил из очень скромной семьи: отец его был лимонадчиком, мать — модисткой. Но, в отличие от будущего историка, этот блестящий ученик слишком рано потерял отца и смог окончить среднюю школу только благодаря стипендии имперского правительства. Шесть лет, с 1808 по 1814 год, он был пансионером в Реннском лицее; там он получил солидное классическое образование и завязал ценные дружеские связи, к которым мы еще вернемся. Но на этом все его обучение закончилось: ему пришлось отказаться от намерения поступить в Политехническую школу, потому что нужно было зарабатывать на жизнь и кормить семью. После короткого опыта службы у биржевого маклера (внушившей Леру сильное отвращение к финансам и финансистам) он сделался типографским рабочим. В ту эпоху для образованного и умного человека из народа такой выбор был вполне логичен. Так же поступил чуть позже его брат Жюль, но были и другие примеры: вспомним юного Прудона, который несколько лет спустя избрал тот же путь в Безансоне. Естественно предположить, что и юный Мишле, сын печатника, тоже стал бы типографским рабочим, не будь у него семейной поддержки, позволившей ему окончить обучение. Леру трудился в типографии в должности фактора, распоряжающегося всеми работами, в течение десятка лет.

Благодаря этим двойным корням, двойному опыту Леру в своем поколении — фигура уникальная. Он одновременно и наследник классической культуры, которую, впрочем, изучил не полностью и осмыслял критически, и пропагандист республиканских, а затем социалистических ценностей в весьма своеобразной среде — в кругу столичных типографских рабочих, которые ощущали и сознавали себя авангардом социального прогресса и рабочего класса.

Несмотря на преждевременное прекращение занятий и лакуны в высшем образовании, Леру, как все, кто учился в имперских лицеях, читал по-латыни, знал древнегреческий и, по всей вероятности, неплохо разбирался в немецком (разумеется, по нормам той эпохи, по правде говоря, не слишком требовательной: Эдгар Кине, несмотря на свое пребывание в Гейдельберге и брак с немкой, безусловно знал этот язык ненамного лучше, что не мешало ему, как и самому Леру, публиковать переводы-адаптации с немецкого). По всем этим причинам Леру, начиная с 1824 года, когда был основан «Земной шар», мог очень быстро и очень эффективно пользоваться рекомендациями других членов редакции, которые, например, советовали ему познакомиться с сочинением Бенжамена Констана о религии или с трудом Крейцера. Но, в отличие от других сотрудников «Земного шара», университетских профессоров и крупных буржуа, которые не общались с парижским простым народом, Леру многие годы разделял его жизнь и знал, что такое нищета; если Мишле, по рождению также принадлежавший к этому народу, по ходу своей карьеры от него отдалился, хотя и был до конца своих дней им заворожен, то Леру не порвал со средой типографов, «последователей Гутенберга», как они гордо именовали сами себя.

Типографские рабочие составляли в ту пору в Париже группу не слишком многочисленную (примерно три тысячи человек в 1822 году), но безусловно более значительную, чем в провинции[480]. В Лионе, в это время втором городе Франции по числу типографий, рабочих в этой области насчитывалось всего две или три сотни; во всех других сколько-нибудь значительных городах таких рабочих было самое большее сто — сто пятьдесят, а чаще всего только несколько десятков. Рабочие эти были высококвалифицированные: едва ли не единственные среди работников физического труда в начале XIX века, они почти все умели читать, писать и считать. Кроме того, многие из них умели набирать научные труды и книги на латыни и древнегреческом, а некоторые даже на древнееврейском. Они интересовались плодами технического прогресса (сам Леру попытался ввести в употребление автоматическую наборную машину, предшественницу линотипа), но главное, все они возлагали большие надежды на распространение образования, прессы и письменной культуры в целом. Чем образованней будет народ, чем свободнее и разнообразнее будет пресса, тем меньше будет свирепствовать цензура, тем легче рабочим будет продемонстрировать хозяевам свое мастерство и пристроить сыновей к тому же типографскому ремеслу — предмету своей гордости. Итак, все они вместе были естественными союзниками либералов, и отзыв так называемого закона «справедливости и любви» в 1827 году объяснялся во многом их протестами.

Платили типографским рабочим неплохо. Однако, в отличие от других высококвалифицированных рабочих (например, ювелиров, часовщиков или изготовителей музыкальных инструментов), они не имели шансов на индивидуальный карьерный рост, поскольку не могли открыть собственное дело. Для создания типографии требовалось купить у государства патент; между тем даже в эпоху Реставрации, когда суровые ограничения, введенные при Империи (те, что разорили отца Мишле), были немного смягчены, правительство не стремилось увеличивать число типографий. Итак, типографские рабочие могли рассчитывать только на коллективное продвижение, и потому начиная с первых лет Реставрации они стали создавать общества взаимопомощи. Таких обществ было много, и входили в них не только рабочие из типографий; этого власти бы не допустили, поскольку в этом случае подобные общества едва ли не официально превратились бы в центры сопротивления; однако эти рабочие были тесно связаны между собой, они имели даже собственный праздник и право на общее помещение[481]. Итак, можно предположить, что Пьер Леру, чей брат Жюль оставался типографским рабочим гораздо дольше него самого, мог ощутить на практике ценность и выгоды ассоциации; ведь ему случалось действовать вместе с рабочими; кроме того, он был лучше многих готов понять почти изнутри обычаи и символику компаньонажа — все то, о чем в конце 1830‐х годов писал Агриколь Пердигье. Приверженность к триадам, столь характерная для Леру, который неизменно мыслит отношения между понятиями, ценностями и элементами в виде треугольника[482], имеет параллель в церемонии уплаты долгов, принятой у компаньонов: прежде чем компаньон продолжит путешествие по Франции, он сам, хозяин, на которого он работал, и «наниматель», выполняющий роль посредника между этими двоими и служащий гарантом их экономических отношений, должны выстроиться треугольником и произвести взаимные расчеты. С другой стороны, компаньонам была так же хорошо известна эгалитарная символика круга. Осознание того, насколько важен обрядовый символизм рабочих сообществ и какую большую роль он играет в поддержании социального порядка, — вот один из возможных источников отношения Леру к пиру, банкету, отношения, которого не могли понять его друзья и соратники Жан Рено и Бартелеми Орео[483]. Зато людям из простонародья мысль Леру была гораздо ближе; она могла порождать романические продолжения, могла исподтишка будоражить воображение.

Как дошел Леру до того, чтобы придать общей трапезе то политическое значение, какое он ей приписывает в сочинении «О равенстве»? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно, я полагаю, вернуться к двум великим предприятиям, которые оказали глубокое влияние на его политическое становление, а именно к карбонаризму и сенсимонизму. Впоследствии он высказывался о карбонариях, к которым примкнул вместе со своими реннскими друзьями в ранней молодости, весьма критически: «Достаточно было побывать на одном или двух заседаниях карбонариев, чтобы увидеть все недостатки, которые погубили эту организацию. Прежде всего борьба принципов и амбиций; затем непостижимые легкомыслие и неосторожность». Чтобы спасти карбонаризм, следовало перейти от подготовки вооруженного восстания к мирным заговорам, «имеющим целью пропаганду либеральных идей». Именно с этой целью, говорят биографы, был основан «Земной шар» — великое интеллектуальное предприятие, в котором Леру играл роль гораздо более важную, чем принято было считать долгое время, и о котором благодаря диссертации Жан-Жака Гобло мы знаем все или почти все[484]. Однако, замечают некоторые биографы Леру походя и не соотнося этот факт с его журналистской работой, «продолжая заниматься газетой, Пьер Леру сумел объединить бретонцев, живущих в Париже, и устроить с их участием в период с 1824 по 1829 год несколько крупных демократических банкетов»[485]. Разумеется, мы не можем утверждать, что Леру, организовывавший бретонские банкеты, о важной роли которых уже шла речь, был политическим вдохновителем общества «Помоги себе сам, и Небеса тебе помогут», но у него имелись все возможности оценить, какую большую роль банкеты — фермент публичной либеральной общежительности и совершенно легальное средство пропаганды — могут сыграть в борьбе за свободу.

Вторым важнейшим эпизодом в жизни Леру стал переход в стан сенсимонистов, куда его, как и многих других, привлекло демонстрируемое соратниками покойного вождя сочувствие к классу «самому многочисленному и самому бедному». Сенсимонизм мыслил себя новой религией, призванной заменить католицизм. У него имелось свое духовенство, свои церемонии, костюмы и обряды, свои проповедники; одним из таких проповедников стал Леру, в чьем лице сенсимонисты обрели бесценного помощника, поскольку после того, как молодые доктринеры заняли руководящие посты в правительстве, он продолжал выпускать «Земной шар» и предоставил в распоряжение новых товарищей печатный орган — главное орудие для продвижения их идей. Вместо с Жаном Рено он основал сенсимонистскую ячейку в Лионе весной 1831 года. По возвращении в Париж осенью того же года Леру вместе с Рено и другими сенсимонистами, исповедовавшими республиканские или, шире, демократические убеждения, резко порвал с отцом Анфантеном, которого упрекал во многих прегрешениях: авторитарности и защите теократии, сознательном поощрении сексуального аморализма, а главное, во введении публичной исповеди, которую он, Леру, решительно отвергал и в которой мы, разбирающиеся в сектантской логике лучше, чем люди XIX века, видим, разумеется, орудие абсолютного контроля над умами и частной жизнью адептов. Леру простился с Анфантеном следующим образом: «Итак, я заявляю вам, что больше не признаю вашего авторитета, я покидаю ваш приход, я буду исследовать новые идеи самостоятельно». В 1832 году, заключает Брюно Виар, «Леру достигает политической зрелости, основанной на синтезе двух политических течений, к которым он принадлежал в прежние годы»[486].

Со своими друзьями Ипполитом Карно и Жаном Рено он посвятил себя избранному делу — исследовать и углублять новые идеи, выступая продолжателем не столько отца Анфантена и его приближенных, сколько самого Сен-Симона, а главное, распространять эти идеи: сначала он делал это в «Энциклопедическом обозрении», которое стало сенсимонистским осенью 1831 года, но над которым Леру, в отличие от «Земного шара», сумел сохранить контроль; однако этот журнал через два года пришел в упадок из‐за отсутствия публики. Затем пришла пора «Новой энциклопедии», на которую вначале тоже возлагались большие надежды, но и она, как мы уже знаем, в конце концов их не оправдала. Все это хорошо известно. Так вот, если сравнить два опыта, два в конце концов провалившихся предприятия, в которых участвовал Леру, можно предположить, что выводы, к которым он пришел в результате обоих, были примерно одинаковые. Чтобы радикально обновить старый либерализм, он с несколькими другими молодыми людьми из своего поколения основал «Земной шар» и в качестве бывшего ученика реннского лицея стал одним из главных организаторов бретонских банкетов, о значении которых шла речь выше. Чуть позже Леру стал искать способы порвать с сенсимонизмом или, вернее, с тем, во что его превратил Анфантен, и по-настоящему основать «новое христианство». Одним из таких способов он считал новую энциклопедию, призванную просветить народ. Но этот вариант был не единственным: Леру отныне не имел доступа к кругу нотаблей и не мог заниматься прямой пропагандой вместе с республиканской партией, поредевшей из‐за преследований со стороны властей и ставшей жертвой нового закона об ассоциациях, и все это, по-видимому, подталкивало его к размышлениям о полностью демократических возможностях, предоставляемых банкетом. И к созданию соответствующей теории, объясняющей его происхождение и историческую ценность, — задача, для решения которой Леру располагал достаточной культурой и эрудицией; все это может объяснить генезис сочинения «О равенстве».

Тема эта представляла особенный интерес еще и потому, что позволяла понять, отчего сенсимонизм потерпел неудачу, а секта, отпочковавшаяся непосредственно от католицизма, — Французская католическая церковь аббата Шателя, возникшая сразу после Июльской революции 1830 года, в 1835–1840 годах процветает по-прежнему. Современники охотно издевались над Шателем: ему ставили в вину новации, которые он ввел в культ, в частности мессу на французском языке (в этом Шатель продолжал традиции Конституционной церкви Грегуара в период, предшествовавший учреждению конкордата с Римом), и якобы аморальное поведение его духовенства. Тем не менее в трех десятках департаментов возникли более или менее долговечные общины этой Церкви, состоявшие из простонародных верующих, которые желали порвать не с религией, но с теми священниками, что горевали о Старом порядке. В Нанте, о положении дел в котором Леру мог знать благодаря своим старым связям с доктором Гепеном, секта обосновалась довольно поздно, в конце 1834 года, после окончательного провала сенсимонистов[487]. Поскольку последователи Шателя противостояли местному католическому духовенству, считавшемуся реакционным, они на первых порах пользовались открытой поддержкой типографа и редактора большой патриотической газеты «Друг Хартии» Виктора Манжена, а также доктора Гепена; вначале они имели большой успех, и нантские компаньоны, например, призывали их на праздники своих святых покровителей. Правда, довольно быстро — к концу 1838 года — Французская католическая церковь утратила политическую поддержку, но тем не менее она просуществовала в Нанте до начала 1840‐х годов. Между тем Шателевы священники не ограничивались крещением и отпеванием своих адептов (этим занимались также и сенсимонисты), но периодически совершали таинство евхаристии и, по крайней мере в Нанте, присутствовали на патриотических банкетах, чего, кажется, последователи Сен-Симона не делали никогда. У них, насколько мне известно, совместная трапеза была связана исключительно с общинным существованием сначала на улице Монсиньи, а затем в менильмонтанском приюте. О причащении там, судя по всему, речи не шло[488].

Все сказанное помогает лучше понять, почему банкет равных стал в последующие годы одной из любимых тем узкой, но влиятельной группы, сформировавшейся вокруг Пьера Леру, Жорж Санд и их «Независимого обозрения», основанного в 1841 году в противовес чересчур консервативному «Обозрению двух миров». Поставленный в центр республиканской и социалистической пропаганды, образ Причастия равных мог приобрести огромную силу, тем более что католическая Церковь в это время потеряла к нему интерес (хотя религиозная живопись первой половины века переживала расцвет, изображения Тайной вечери, созданные за этот период, можно пересчитать по пальцам одной руки[489], а в Париже до 1850 года они вообще неизвестны). Всякий читатель «Консуэло» и «Графини Рудольштадт» знает, чем кончается эта дилогия: героиня отыскала Ливерани — Альберта фон Рудольштадта, за которого вышла, не любя его, когда он был при смерти, и которого считала умершим; ее наконец принимают в орден Невидимых (описанный Жорж Санд по образцу масонской секты иллюминатов, основанной Адамом Вейсгауптом в Баварии в конце XVIII века), и теперь Консуэло и Альберт могут отпраздновать свое настоящее бракосочетание. Перечитаем эти строки из финала «Графини Рудольштадт», в котором влияние идей Леру чувствуется так сильно, что долгое время именно он считался (ошибочно) их автором:

После торжественной церемонии брака все перешли, несмотря на весьма поздний час, к обрядам окончательного посвящения Консуэло в члены ордена Невидимых. Потом судьи удалились, а остальные разбрелись по священному лесу, но вскоре вернулись и сели за братскую трапезу. Главой ее был князь (брат-оратор), который взялся объяснить Консуэло все глубокие и трогательные символы этого празднества. Ужин подавали верные слуги, достигшие низших степеней ордена. Карл познакомил Консуэло с Маттеусом, и наконец-то она увидела без маски его честное, доброе лицо. Однако она с восхищением заметила, что эти почтенные слуги вовсе не рассматривались как низшие своими братьями, стоявшими на более высоких ступенях. Между ними и старшими членами ордена не замечалось никакого различия, независимо от их положения в свете. Братья-прислужники, как их здесь называли, по доброй воле и охотно выполняли обязанности виночерпиев и дворецких; они занимались этим как помощники, владеющие искусством подготовить пиршество, которое, впрочем, считалось у них как бы религиозным обрядом, пасхой с причащением. Вот почему эти обязанности нисколько их не унижали, как не унижало левитов храма участие в жертвоприношениях. Подав яства, они садились за стол и сами, причем не отдельно от других, а среди гостей, на специально предназначенные для них места, и каждый гость с превеликой охотой наполнял их бокал или тарелку. Как и на масонских парадных обедах, гости не поднимали ни одного бокала без того, чтобы не высказать какую-нибудь благородную мысль, не рассказать о каком-нибудь великодушном поступке, не вспомнить о каком-нибудь высоком покровителе. Однако ритмические напевы, ребяческие жесты франкмасонов, молоток, условный язык здравиц и надписи на столовой утвари были изъяты из этих пиршеств, веселых и в то же время серьезных. Братья-прислужники держали себя во время трапезы почтительно и скромно, но непринужденно и без приниженности. Карл некоторое время сидел между Альбертом и Консуэло[490].

Если учесть, что перед нами, в сущности, исторический роман, своего рода портрет XVIII века, написанный литератором века последующего, нетрудно понять, что описанная трапеза — еще не банкет Равенства. Но это уже братский банкет и это больше, чем банкет масонский. С точки зрения Санд и Леру, иллюминаты XVIII столетия, хотя и жили на два поколения раньше, уже двигались к Равенству. Иллюминаты еще очень далеко отстояли от цели, но на последних страницах романа Санд вкладывает в уста Альберта, странника и пророка, похвалу Французской революции:

Слышите вы этот возглас: «Да здравствует республика!» Слышите вы крики бесчисленной толпы, провозглашающей: «Свобода, равенство, братство»? Ах, во время наших таинств эту формулу произносили шепотом, и лишь адепты высоких степеней передавали ее друг другу. Секреты больше не нужны. Таинства открыты всем… Чаша — для всех! — так говорили наши предки гуситы[491].

Наши предки гуситы. Чтобы понять эту фразу, нынешние читатели, которые, скорее всего, разбираются в истории средневековой Богемии не лучше, чем современники Жорж Санд, должны припомнить предыдущие страницы романа. На протяжении всей первой части «Консуэло» странность поведения графа Альберта и его верного слуги Зденко, которая так завораживает и отталкивает героиню, проявляется в их особенном благоговении перед памятью гуситов. Французам 1841 года эти чешские патриоты XV века, в конце концов разгромленные германскими крестоносцами еще до того, как Богемия вошла в состав империи Габсбургов, казались братьями поляков, страдающих под игом Российской империи. Но кроме того, гуситы были — и именно это привлекло к ним внимание Пьера Леру и Жорж Санд — еретиками и мучениками. Санд посвятила им две небольшие книги, «Ян Жижка» и «Прокоп Великий» — плод исторических разысканий, которыми она занималась при написании «Консуэло» и «Графини Рудольштадт». Так вот, гуситы, которые за столетие до Лютера критиковали католическую Церковь за ее иерархический характер и пристрастие к роскоши, причащались под обоими видами, хлебом и вином, отчего их стали называть утраквистами (от латинского utraque specie — под обоими видами). А их лозунг, их боевой клич, который в эти годы переняли французские республиканцы крайне левых убеждений, особенно после их разрыва с Церковью, звучал так: «Чашу — народу!»

Жорж Санд ни в романе, ни в маленьких книжках о Жижке и Прокопе не скрывает, что гуситские войны отличались дикой жестокостью, что гуситы по приказу своих вождей учиняли резню в монастырях. Но она указывает и на одну особенность богемских крестьян, которая роднит их мятеж с великими милленаристскими утопиями позднего Средневековья, с «вечным Евангелием» Иоахима Флорского, а затем с восстанием немецких крестьян по призыву проповедника Томаса Мюнцера (жакерия, которую Лютер рекомендовал помещикам подавить без жалости): табориты, сторонники Яна Жижки и Прокопа Великого, в своей неприступной крепости Табор ввели общую трапезу, общий стол, за которым все сотрапезники были равны. Благодаря Санд гуситы и их девиз, до этого не известные никому во Франции (а возможно, и в Чехии), за несколько лет сделались почти знаменитыми. Как известно, одна из глав «Банкета», незаконченной книги Мишле, носит название «Чашу — народу!». Менее известно, что в «Истории Французской революции» Луи Блана, первый том которой вышел весной 1847 года, гуситам отведено почетное место: автор предваряет рассказ о событиях Революции своего рода генеалогией революционного духа в Европе Нового времени, от Реформации до века Просвещения. Поэтому первая книга первого тома называется «Протестантизм», а ее первая глава посвящена не Лютеру, а Яну Гусу и его соратникам. Тон Луи Блана эпический, однако автор старается цитировать источники и даже описывает подробнее, чем сама Санд, трапезу гуситов как предвестие грядущего общества:

Чехия с оружием в руках провозгласила равенство мирянина со священником при кликах: «Чашу народу!». Тогда по призыву Жижки собралось 30 000 вооруженных людей, которые, обратив гору Табор в свой лагерь и свою столицу, принялись вести семейную жизнь на поле битвы. <…> После экспедиций <…> табориты снова уходили на гору, в свой лагерь, садились за братскую трапезу, слушали речи своих священников и приноравливались к той жизни, полной мира, поэзии и любви, которую надежда развертывала перед ними на горизонте[492].

Реформа и черная похлебка (1840)

Это новшество — завоевание, которое следует одобрить, поскольку банкет есть превосходный способ агитации, как говорят в Англии, или пропаганды, как говорим мы во Франции. Под влиянием чувств любви и братского равенства, какие каждое большое собрание рождает и разжигает, тысячи граждан в короткое время одушевляются общей мыслью, преисполняются сердечности и энтузиазма; различия стираются, мелкие расхождения забываются, и все собравшиеся в один голос поддерживают тосты и речи. Всякая идея, провозглашенная на банкетах, становится тем самым общенародным чаянием и очень скоро превращается в закон.

Перед нами — цитата из еще одной энциклопедической статьи, впрочем не такой длинной, как у Леру, и написанной автором менее известным; речь идет о финале статьи «Банкет» республиканского публициста по фамилии Альтарош, вошедшей в «Политический словарь» Гарнье-Пажеса и Дюклера, толстый том, выпущенный республиканским издателем Паньером в 1842 году. Однако эта статья из энциклопедии была одновременно и репликой в публичной дискуссии, поскольку весной предшествующего года, как раз тогда, когда она впервые увидела свет в виде отдельного выпуска, идеей, которую провозглашали на банкетах и которой, как надеялись радикалы, предстояло очень скоро превратиться в закон, был проект избирательной реформы, демократизации выборов.

Совершенно очевидно, что в истории политической жизни при Июльской монархии нет эпизода, который был бы так прочно забыт и так мало изучен, как борьба за избирательную реформу в 1838–1841 годах. Это констатировал почти столетие назад автор первого исследования на эту тему, американский историк А. Гурвич[493]. Хорошо еще, что его исследование, насчитывающее в общей сложности более 200 страниц, оказалось столь обстоятельным, полным и точным; ведь никакого продолжения оно, по сути, не получило. В трудах по истории Июльской монархии для движения за избирательную реформу, по всей вероятности, не нашлось места по вине внешней политики, ведь его пик совпал с самым напряженным периодом международного кризиса: именно летом и осенью 1840 года, как известно, авантюры Тьера в Средиземноморье поставили Францию на грань войны против всей Европы. Интерес к борьбе за избирательную реформу стал пробуждаться вновь лишь в самые последние годы, в связи с обновлением политической истории и изучением интеллектуальных истоков всеобщего избирательного права для мужчин[494]. За неимением места мы не станем здесь ни рассказывать всю историю этого движения, ни перечислять все банкеты, устроенные в его рамках. Мы ограничимся тем, что напомним основные факты, исследованные Гурвичем, и поместим их в общий контекст, о котором нам теперь известно гораздо больше. Особое внимание мы сосредоточим на самых необычных и новых аспектах той кампании банкетов, которая состоялась летом и осенью 1840 года, в частности на той неожиданной проблеме, с которой столкнулись руководители движения за реформу, в ту пору почти сплошь республиканцы.

Новизна этого движения, как показал А. Гурвич, заключалась в том, что республиканская непарламентская оппозиция впервые вместо того, чтобы попытаться свергнуть режим без помощи парламента, предпочла продолжить традиции либерализма 1820‐х годов, сблизиться с династической левой в палате депутатов и адресовать в парламент петиции с требованиями избирательной реформы, то есть взять пример с британцев, которые в начале 1830‐х годов добились успеха, не прибегая к насилию. Контекст был для этого относительно благоприятный: после осенних выборов 1837 года, во время которых правительство щедро прибегало к административному давлению, король вторично назначил председателем кабинета графа Моле, и кабинет этот стал таким послушным исполнителем королевской воли, что в его действиях нетрудно было усмотреть нарушение духа и даже буквы представительного правления. Поэтому в палате образовалась большая «коалиция» оппозиционеров, в которую входили все сторонники подлинного парламентарима, от Гизо до Одилона Барро, включая Дюпена и Тьера. Впрочем, недовольство выплеснулось за стены парламента, назревал политический кризис, и весной 1839 года Моле был вынужден пойти на роспуск парламента и назначение внеочередных выборов, которые после очень оживленной избирательной кампании проиграл. Именно в этой обстановке неопределенности, порождавшей надежды на перемены, парижские национальные гвардейцы, близкие к династической оппозиции, подали в конце августа 1838 года первую петицию с требованием избирательной реформы. У петиции этой, опубликованной в левых газетах, таких как «Французский курьер», «Время», «Коммерческая газета», «Национальная» и, главное, «Век» (издание, сделавшееся через два года после возникновения одним из самых многотиражных во французской прессе), очень быстро появились сторонники во всей стране, а весенняя победа коалиции, по всей вероятности, укрепила отраженные в ней надежды: появились основания рассчитывать, что новое большинство (которое, впрочем, очень быстро распалось) сумеет расширить состав избирателей. Петиция требовала не всеобщего избирательного права, но лишь права быть избирателем для всякого национального гвардейца. Естественно, ее распространяли среди провинциальных национальных гвардейцев, порой в ходе банкета, который рядовые гвардейцы устраивали с согласия офицеров (чья должность, напомним, была выборной), а порой даже по их инициативе. Петиции имели разных адресатов: одни были обращены к тому или иному депутату, другие — в газеты, которые наиболее активно выступали в поддержку реформы, в частности в «Национальную». По сведениям этой газеты, петиции за реформу за один год подписали в общей сложности сто пятьдесят тысяч человек. Но парламентская сессия подошла к концу, а палата так и не приступила к обсуждению этого вопроса. Значит, все нужно было начинать сначала.

По правде говоря, депутаты династической оппозиции, не убежденные в необходимости слишком сильно расширять избирательный корпус (в самом ли деле можно было считать национальных гвардейцев, в частности с запада и юга Франции, людьми просвещенными?), смотрели на петиционную лихорадку без энтузиазма. Поэтому их проект реформы, опубликованный летом, предусматривал увеличение избирательного корпуса не более чем вдвое. Это было немало, но гораздо меньше того, на что надеялось большое число подписантов, требовавших права избирать для каждого национального гвардейца; в петициях, исходивших из больших городов, где в некоторых случаях национальная гвардия была распущена (например, из Лиона), содержалось требование предоставить избирательное право ее резерву (куда входили беднейшие граждане, не способные проходить действительную службу из‐за недостатка средств на покупку обмундирования), а это было практически тождественно всеобщему избирательному праву. В результате радикалам не составило труда возглавить движение национальных гвардейцев; осенью 1839 года они учредили комитет Лаффита, составленный из депутатов крайне левой; комитет был призван координировать действия сторонников петиции и по возможности распространить петиционное движение на всю территорию страны. В формуле «всякий национальный гвардеец должен быть избирателем» сохранялась намеренная неопределенность (идет ли речь только о гвардейцах на действительной службе или также и о резервистах?), но в любом случае реформа предлагалась гораздо более широкая, чем в проекте династической оппозиции. Неопределенность, присущая предложениям радикалов, позволяла при необходимости расширить число подписантов, включив в него граждан, которые не являются ни избирателями, ни национальными гвардейцами на действительной службе. Благодаря этому удалось заново собрать подписи в тех регионах, которые были очень активны в прошлом году, причем число подписантов увеличилось; 16 мая 1840 года, в день, когда предстояло обсуждение петиций в палате депутатов, «Национальная» с удовлетворением сообщала, что за избирательную реформу выступают двести сорок тысяч граждан, почти на сотню тысяч больше, чем в прошлом году. Конечно, по сравнению с британскими петициями чартистов того же времени этот результат может показаться скромным. Но во Франции и это было в новинку, а главное, петиционное движение позволило создать местные комитеты повсюду или почти повсюду в стране: петиции в палату поступили из 81 главного города департаментов, то есть почти из всех, и из 180 супрефектур, то есть примерно из половины.

Слушания в палате открылись 16 мая 1840 года, через два месяца после назначения министерства Тьера — Ремюза. Тьер, несмотря на темпераментное выступление радикального депутата от Восточных Пиренеев, астронома Франсуа Араго, которое тотчас снискало ему большую популярность повсюду в стране, решительно отказался от каких бы то ни было уступок движению за реформу. В самом деле, Араго, хотя и не потребовал открыто всеобщего избирательного права, все-таки назвал расширение избирательного корпуса единственным способом осуществить мирным и законным путем те социальные реформы, в которых нуждается страна, в частности, сказал он, повторив название недавно вышедшей брошюры Луи Блана, решить проблемы организации труда. Несколько дней спустя делегации парижских рабочих, в общей сложности от восьмисот до тысячи человек, явились в Обсерваторию приветствовать Араго. А затем реформистское движение продолжилось еще более активно, чем прежде, вначале в Париже, а затем и по всей стране; но на сей раз петиции отошли на второй план, уступив место банкетам.

Я не смог произвести систематический просмотр местной прессы и четкую классификацию банкетов, чтобы заполнить все лакуны в статье Гурвича. Вдобавок в нашем распоряжении очень редко оказываются два отчета, исходящих из двух противоположных партий — власти и организаторов, а без этого составить точное представление о масштабах движения невозможно. Однако не подлежит сомнению, что оно достигло большого размаха и что если на парижское общественное мнение оно подействовало не так сильно, как сентябрьские забастовки, для которых бесспорно послужило катализатором, в департаментах оно очень напугало нотаблей и стражей общественного порядка. Они никогда не видели ничего подобного.

Карта 2. Кампания банкетов летом и осенью 1840 года

Черные кружки — несколько банкетов.

Светлые кружки — один банкет.

Достоин внимания уже географический размах движения: помимо Парижа и его пригородов были затронуты три десятка департаментов (карта 2). Это, пожалуй, меньше, чем в 1829–1830 годах, но этого достаточно, чтобы говорить об общенациональном характере движения. Распределение по регионам отличается от предыдущей волны: некоторые регионы, которые были очень активны в 1829–1830 годах, например восток Франции, представлены довольно скупо; Нормандия и север страны, не слишком активные в конце эпохи Реставрации, вообще практически не затронуты, зато юг — Лангедок и Прованс, при министерстве Полиньяка никак о себе не заявлявшие, в 1840 году значительно оживились. Наконец, на карте видна широкая медианная зона, уже затронутая кампанией банкетов десять лет назад: она тянется от Пуату и Юра до Альп и включает Бургундию, Овернь и Лионне. В конечном счете такое распределение не составляет большой проблемы для интерпретатора, поскольку все изменения могут быть объяснены очень просто. Так, малая активность патриотически настроенных городов на востоке Франции связана, по всей вероятности, с напряженной международной обстановкой, ибо основные споры шли как раз из‐за Рейна. Новая роль юга объясняется персональной активностью Франсуа Араго (который после Тура и Блуа выступал в Перпиньяне, Тулузе, Монпелье, Марселе и Тулоне) и, шире, переходом низших классов южных городов на демократические и республиканские позиции — феномен, давно известный историкам; сыграло свою роль и параллельное укрепление в этих областях позиций легитимистов, частично освободившихся от влияния знати и требовавших всеобщего избирательного права.

Гораздо более интересен тот факт, что кампания 1840 года была теснее, чем предыдущая, связана с городами и нередко в одном и том же городе проходил не один, а два и даже три банкета. В Руане и в Марселе первый банкет состоялся 14 июля, а второй, рабочий, в августе; в Марселе вдобавок прошел еще и третий, самый большой, в начале сентября; в Клермоне банкетов было два, в конце августа и в начале сентября; в Гренобле — тоже два, 13 сентября и 18 октября; наконец, в Лионе — опять-таки два банкета: один, 20 октября, в самом городе, маленький, на двести персон, с участием Араго, и другой пятью днями позже в лионском пригороде с гораздо большим количеством сотрапезников, но без участия Араго. Объяснить такое обилие банкетов можно разными причинами, но пока ограничимся констатацией, что оно свидетельствует о размахе движения, поскольку — во всяком случае в больших городах или в городах с богатым революционным прошлым — одного банкета оказывалось мало и организаторы без труда находили участников для нового мероприятия несколькими неделями позже.

Однако главное новшество заключается в другом. Впервые во Франции состоялся целый ряд гигантских банкетов, в каждом из которых принимала участие тысяча сотрапезников, а во многих случаях и гораздо больше. Все началось с банкета в Бельвиле 1 июля, к которому мы еще вернемся; следующий, намеченный на 14 июля в Сен-Манде, мог стать еще более масштабным, но его запретила администрация; зато 31 августа состоялся банкет в Шатийоне, который оказался самым многочисленных из всех, какие когда-либо происходили во Франции: в нем участвовало, по самым скромным подсчетам, от трех до четырех тысяч человек, а очень возможно, и больше. Уже упомянутый банкет в пригороде Лиона 25 октября, когда движение достигло апогея, был сходного масштаба или даже превосходил предыдущие рекорды: говорили, что в нем участвовали шесть тысяч человек. Но на этом кампания банкетов не прекратилась: в начале октября тысяча человек собралась на банкет в Тулузе, от полутора до двух тысяч участвовали в марсельском банкете несколькими днями раньше, а второй банкет на горе Монтоду, хотя сведения о его масштабах сильно расходятся, собрал, вполне вероятно, до трех тысяч человек. Можно вспомнить еще девятьсот подписчиков в Осере, от семи до восьми сотен — в Монпелье, примерно столько же на втором банкете в Гренобле 18 октября (на первом, пятью неделями раньше, ожидались три тысячи гостей, но пришли всего четыре или пять сотен: остальные испугались ливня, который устроил в городе настоящий потоп). В некоторых маленьких городах были достигнуты не менее выдающиеся результаты (если учесть малочисленность населения в самих этих городах): четыреста пятьдесят человек на банкете в Каркассоне, двести пятьдесят в Грамá (департамент Ло) и в Сёрре (департамент Кот-д’Ор). По целому ряду причин, о которых мы расскажем позже, трудно определить общее число участников совершенно точно, но по самым грубым и приблизительным подсчетам их набралось не меньше двадцати тысяч (пять — семь тысяч в Париже и его окрестностях, по меньшей мере вдвое больше в провинции). Это в три раза больше, чем в кампании 1829–1830 годов; вдобавок та кампания растянулась на девять месяцев, тогда как здесь все банкеты состоялись на протяжении двух месяцев — с конца августа до конца октября. Своего рода гигантская волна в момент наибольшей международной напряженности.

Утверждение это, конечно, нуждается в уточнениях. Повторим еще раз, эта кампания не идет ни в какое сравнение с тем, что происходило в те же годы, в разгар чартистского движения, в Великобритании; точно так же как двести пятьдесят тысяч подписей под петициями за избирательную реформу, которыми гордилась редакция «Национальной», были сущей малостью сравнительно с теми подписями, которые поставили британцы под Народной хартией, впервые поданной двумя годами раньше в палату общин (около 1 250 000, притом что по численности населения Великобритания уступала Франции). Однако в двух странах были разные традиции, британцам практически никогда не отказывали в праве собираться на митинги, вдобавок Англия была страной более густонаселенной и с большим количеством городов. Во Франции же двадцать тысяч участников банкетов выглядели очень внушительно, и этим объясняется тревога, которая отчетливо ощущается в докладах префектов и стражей порядка, не ожидавших ничего подобного… Тем не менее одна особенность роднила французские банкеты с тем, что происходило в Англии: ни на одном банкете не произошло ни одного серьезного инцидента, нигде не было зафиксировано столкновений между силами порядками и сотрапезниками. Между тем особенность эту не подчеркивал никто, даже тот, кто имел больше всего оснований ею гордиться, а именно министр внутренних дел Шарль де Ремюза (в своих «Мемуарах» он не столько хвастает тем, что cовладал с провинциальным брожением, сколько старается преуменьшить его размах). Если знать, сколько человеческих жизней унесли действия преемника Ремюза следующим летом (десятки жертв в Тулузе и Клермоне), если вспомнить, что за несколько недель до назначения Ремюза на пост министра внутренних дел в городе Фуа произошло кровавое столкновение, в котором погибла дюжина крестьян, трудно допустить, что мирный исход кампании 1840 года был чистой случайностью. Что послужило его причиной — указания, полученные префектами от Тьера и Ремюза, или форма, которую приняло движение? По всей вероятности, и то и другое.

Хотя во главе этого движения не стояли самые известные политические деятели и о нем практически ничего не говорится в мемуарах современников и в старых историях Июльской монархии (авторы которых в конечном счете интересовались едва ли не исключительно знаменитыми нотаблями), можно получить довольно четкое представление о его особенностях и нововведениях благодаря свидетельствам, оставленным безвестными современниками: местными администраторами или организаторами, а в одном исключительном случае даже простым участником. С него мы и начнем.

Дело в том, что марсельскому банкету 27 сентября 1840 года посвятил колоритный и точный рассказ певец, а позже романист Виктор Желю[495]. Банкет этот состоялся в последнее воскресенье сентября в пригороде, в саду большой генгеты[496] под названием «Морской конек», которая, сколько можно судить, не пользовалась популярностью даже несмотря на пристроенное к ней помещение для игры в мяч. Для этого колоссального банкета требовалось большое пространство: ведь помимо двух тысяч подписчиков, заплативших каждый по два франка, здесь собрались «бесчисленные зеваки: родственники, друзья или политические единоверцы участников, которые устроились на крышах соседних домов, на заборе, окружающем сад, и даже на изгороди из острых кольев, чтобы бесплатно насладиться этим демократическим зрелищем». Подчеркну, что рассказ этот сочинен не по свежим следам, но двумя десятилетиями позже, при самодержавной Империи, которую Желю ненавидел всем сердцем, и после Республики, которая его сильно разочаровала: отсюда комментарии, проникнутые ностальгией по июльскому режиму, и весьма критические замечания по адресу ораторов, выступавших на банкете, особенно местных (Эмбер, один из видных деятелей республиканского движения в Марселе, и «маленький бесноватый корсиканец по имени то ли Казавеккиа, то ли Казабьянка, более резвый, чем карликовые лошадки его родного острова»), но также и одного из приезжих, Эмманюэля Араго. Зато Желю очень высоко оценивает его отца, астронома Франсуа Араго, героя избирательной реформы, который совершал пропагандистское турне по стране и произнес на банкете короткую речь. Сожалея о том, что среди участников было очень мало настоящих марсельцев, Желю, однако, не скупится на похвалы обычным подписчикам, простым людям, пролетариям вроде тех, с которыми он так любил общаться и которым его стихи и песни на провансальском языке были обязаны огромным успехом; он описывает их появление на банкете: «разряженные, как на свадьбе, но серьезные и сдержанные, точно кардиналы во время конклава. Эти люди со столь степенными повадками были в основном необразованные пролетарии, пуритане с выношенными убеждениями, адепты Республики». Очевидец умный и образованный, убежденный демократ, наделенный точной памятью, но пишущий для самого себя, зритель безусловно более чем ангажированный — чего еще желать?

Непритязательность общих столов его вовсе не шокировала.

По-деревенски простые, они представляли собой три необработанные доски, прибитые к сосновым чурбакам, стоящим прямо на земле. Ни скатертей, ни салфеток, ни приборов, ни ножей.

Эта обстановка «как в земном раю или у дикарей Океании», судя по всему, никого не смущала:

Впрочем, на войне как на войне. Всякий настоящий санкюлот должен испытывать отвращение к роскоши. А между тем было заметно, что герой праздника и весь республиканский штаб, его окружавший, держались как аристократы от демократии, как люди привилегированные среди равных братьев: они приказали поставить себе стол отдельно от простых смертных, на очень высоком помосте, который возвышался над всеми собравшимися, и восседали там за столом, накрытым с роскошью, достойной истинных сибаритов.

Сходным образом, в то время как могучие желудки плебеев за четверть часа расправились с едой и питьем, «за почетным столом дело шло медленнее и с куда большими церемониями. Правду сказать, и меню у них было не такое лаконичное, как у нас». Тем не менее все прошло хорошо.

Повышенная чувствительность ко всему, что способно выдать социальные отличия в ходе банкета, задуманного как Причастие равных (нетрудно заметить, что язык Желю полон религиозных терминов), касается ли это расположения сотрапезников, роскошного убранства столов или изысканности блюд, представляется мне новой чертой кампании банкетов 1840 года и неопровержимым признаком демократизации, которой подверглась эта практика. Такую демократизацию можно было наблюдать и в ходе многих парижских манифестаций начала лета, причем она имела политические последствия. Сошлюсь здесь на косвенное свидетельство — анализ разногласий внутри радикальной партии, сделанный парижским корреспондентом одной провинциальной газеты; корреспондент этот цитирует интересную статью, появившуюся в середине июня в «Газете народа», радикальном парижском еженедельнике, который играл в тогдашнем республиканском движении ту же роль, какую позже взяла на себя ежедневная газета Ледрю-Роллена и Луи Блана «Реформа»:

Быть может, небольшие упреки можно предъявить к кое-каким деталям, в которых мы, со своей стороны, увидели лишь плод привычки, свойственной нам всем без исключения, примешивать без разбора культ личностей к культу принципов. Отчего, например, замечают пуритане, не усадить господ Араго и Лаффита так же, как и остальных, коль скоро они приглашены, как все остальные, а не вводить их после всех и под музыку? Отчего кто-то принялся кричать во время речей этих господ: «Шляпы долой!», хотя во время других речей этим согражданам позволялось спокойно пребывать с покрытой головой? Отчего несколько тостов и несколько криков «виват» носили сугубо личный характер? Если, как прочие патриоты, эти господа делают что могут, разве не делают они при этом то, что должны?

Знаменитый коммунистический банкет в Бельвиле 1 июля 1840 года следует рассматривать именно в этом контексте. Знаменитый — это, конечно, громко сказано; если по свежим следам его обсуждали довольно бурно, а его организаторы, Жан-Жак Пийо и Теодор Дезами, не преминули выпустить брошюру с отчетом о банкете, начинавшуюся скромной констатацией: «На земле наступила новая эра», то впоследствии только историки крайне левого рабочего движения, состоявшего из последователей Бабёфа, знали в точности, о чем идет речь[497]. Тысяча сто или тысяча двести персон, собравшихся в «Большом святом Мартине» в Бельвиле, в ту пору находившемся за заставой, то есть в пригороде: места вдоволь, вино и еда дешевле, а полиция менее придирчива. В шесть часов вечера выступление — торжественная речь гражданина Пийо; трапеза скромная и скудная; затем два десятка тостов, произнесенных коммунистическими публицистами и рабочими активистами, по большей части безвестными[498]. Пийо объявил банкет закрытым около десяти вечера, после двух сборов пожертвований, которые принесли около четырех сотен франков, и последней речи.

Возникает впечатление, что, хотя участники банкета в Бельвиле были совсем не те, какие собрались двадцать два года назад на банкет в «Радуге», между обоими банкетами имелось сходство; устроители того и другого хотели убить сразу двух зайцев: их собранию надлежало стать не только яркой манифестацией, но и чем-то вроде учредительного конгресса[499]. «Мы подняли наше знамя», — сказал Пийо. Тысяча двести человек на банкете — это прежде всего был рекорд для больших собраний, происходивших в Париже: больше, чем на последнем реформистском банкете, собравшем 9 июня около Монпарнасской заставы от семи до восьми сотен национальных гвардейцев и некоторых других гостей. А ведь все организаторы банкетов этой эпохи, будь то сотрудники «Национальной», как Альтарош, члены редакции «Народной газеты» либо ультралевые коммунисты вроде Пийо и Дезами, объявляли об одной и той же цели: банкеты призваны объединить участников, сгладить разногласия, которые могут между ними возникнуть:

Здесь исчезают <…> мелочные соперничества, возникающие между людьми одинокими и самолюбивыми. <…> Незначительные разногласия между социалистами касательно устройства будущего ближайшего или более дальнего отступают перед общей политической целью — целью самой насущной и прекрасной именно потому, что она есть не только цель, но и средство[500].

Удавшийся банкет — тот, по окончании которого устроители могут быть уверены, что сердца всех сотрапезников бились в унисон; поэтому Пийо, согласно со своей партизанской, чтобы не сказать сектантской, логикой, делает из сказанного вывод, что благодаря установившемуся на банкете единодушию коммунисты отделились от других, «теплых» сторонников реформы. Он остается верен этому мнению и полон энтузиазма. Почему? Потому, говорит он, что собрание это стало неожиданностью, что прежде коммунисты были просто-напросто отдельными личностями, которых противники могли упрекнуть в том, что их идеи не что иное, как их собственные разглагольствования. Они не знали сами себя. Впервые они предстали силой, которую следует принимать всерьез.

Что же заставило их собраться вместе? Почти чудо, если верить финальному рассуждению Пийо: «Вскоре Франция узнает, что тысяча двести граждан, выбранных, можно сказать, случайно, были позваны на свидание, и каждый явился неукоснительно, хотя и не знал наверное, что его там ждет». В конце брошюры Дезами и Пийо возвращаются к происхождению своего банкета и пишут, что он вырос из банкетов предшествующих, организованных республиканцами из «Национальной», в частности банкета национальных гвардейцев десятого округа, который состоялся 1 июня, а главное, банкета 9 июня, устроенного по инициативе национальных гвардейцев двенадцатого округа, с участием Лаффита и Араго:

Не один добрый гражданин был скандализирован, заметив среди сотрапезников кое-кого из придворных демократов, людей из так называемого хорошего общества, которые щеголяли на празднике Равенства июльскими монархическими крестами; но удивление сделалось еще сильнее, когда при появлении двух депутатов-реформистов иные партийные вельможи, наследники старого либерализма, с чрезвычайным раболепием и заказным энтузиазмом принялись кричать: «Шляпы долой!»; они бы продолжали так вести себя и дальше, если бы все собрание почти единодушно не призвало их к порядку. <…> В конечном счете чем увенчалась эта комедия? Добрые граждане возмутились; всем разом явилась одна и та же мысль: «А отчего же нам не устроить наш собственный банкет?» И вот источник нашего великого торжества. Мы уговариваемся, встречаемся, энтузиазм охватывает каждого гражданина, все препятствия исчезают.

Иными словами, сотрапезников объединило отторжение от старого либерализма, отказ оставаться под опекой цензитарной буржуазии, даже левой или крайне левой, — реакция, которая достигла такой силы, по-видимому, потому, что весной 1840 года в Париже пролетарии или люди, ощущающие себя таковыми, впервые были приглашены на собрания такого типа. Для продвижения избирательной реформы требовалась поддержка большого числа граждан; пришлось обратиться к пролетариям, к «пуританам», как выражается «Народная газета», но неожиданно оказалось, что они воспринимают равенство очень серьезно и что среди них многие враждебны любой форме социальной дифференциации.

Понятно, что Дезами и Пийо могли с успехом провести банкет, но не могли основать прочную организацию коммунистов; это удалось Кабе в следующие годы, потому что он был организатором, не имеющим себе равных, и потому что он сумел создать газету, приспособленную к интересам читателей и, главное, выходившую в течение нескольких лет, чего ни Дезами, ни Пийо сделать не смогли. Понятно также, что организаторы этого первого коммунистического банкета с почти маниакальным упорством следили за соблюдением всех форм равенства. Разумеется, организацией банкета занималась специальная комиссия, а полсотни комиссаров наблюдали за порядком в зале. Но, против обыкновения, банкет начался без председателя: Пийо, один из двух «заседателей» организационной комиссии, хотел, чтобы его выбрали все присутствующие. Осуществить это оказалось непросто, поскольку одновременно было решено, что ни один из членов организационной комиссии не сможет претендовать на эту роль: изумленные сотрапезники не захотели подчиниться этому решению; комиссия упорствовала и даже подсказывала кандидатов из числа простых подписчиков, а те отклоняли предложение баллотироваться, ссылаясь на свою неподготовленность. В конце концов сошлись на одной кандидатуре, перешли к голосованию (от которого три четверти присутствующих уклонились), но тут кандидат взял самоотвод… Отчаявшись, комиссары «ввиду позднего времени решили, что место президента останется вакантным, а исполнять его обязанности будут заседатели». Пийо и Дезами видят во всем этом доказательство верности всех сотрапезников братскому равенству и их презрение к почетным знакам отличия. Объяснение, пожалуй, чересчур оптимистическое[501].

Многие особенности, новации и слабости кампании банкетов 1840 года объясняются этим грубым вторжением народных слоев в движение за реформу — вторжением, которое, конечно, было желательным, но которое члены реформистского комитета не могли должным образом контролировать[502]. Об этом свидетельствует целый ряд фактов: чисто рабочие банкеты, которые прошли в Марселе, Руане, Перпиньяне и, возможно, в Каркассоне[503]; усиление забастовок в столице, неожиданно спровоцированное большим банкетом в Шатийоне 31 августа; затем отступничество Араго в Лионе в конце октября. Поначалу предполагалось, что он будет председательствовать в пригороде Лиона на одном из самых больших реформистских банкетов, где ожидалось шесть тысяч участников. Он, однако, отказался и стремительно отбыл в Париж, но при этом не отказался перед отъездом принять участие в импровизированном банкете всего на две сотни подписчиков. Наконец, одной из новых характеристик реформистского движения стала его эволюция в сторону прямой демократии: коммунистический банкет довел ее до предела, однако в других случаях, хотя председателя банкета обычно не выбирали, а ставили на это место какого-нибудь видного деятеля местного демократического движения, выборными нередко были члены организационной комиссии или, позже, комитета, который был призван продолжать борьбу за реформу. Порой, как в Монпелье или Марселе, это происходило на подготовительном собрании[504]; порой, как на горе Монтоду, после собрания (к этому мы еще вернемся). Несмотря на некоторые шероховатости, все банкеты кончились хорошо, но стало понятно, что эпоха естественно признанных вождей осталась позади: банкет 1840 года в самом деле был банкетом равных.

Между тем среди реформистских банкетов осени 1840 года один особенно сильно встревожил власти, и генеральный прокурор Рьома ставил тот факт, что он состоялся, в вину префекту департамента Пюи-де-Дом и помощнику министра внутренних дел Леону де Мальвилю; правда, упреки свои он формулировал не во всеуслышание, а в письме к министру юстиции правительства Сульта — Гизо. Речь идет как раз о только что упомянутом банкете на горе Монтоду, «в четверти лье» от Клермона, состоявшемся в воскресенье 13 сентября 1840 года. Отягчающим обстоятельством служило то, что это был не первый банкет, устроенный борцами за реформу в Пюи-де-Дом, — республиканцами, которые еще помнили о пропагандистской деятельности, которую вел здесь несколько лет назад доктор Улисс Трела. В самом деле, 23 августа здесь собрались пять сотен человек — по сведениям генерального прокурора, «в большинстве своем жители Бомона, Обьера и Серá, которые расстались после нескольких тостов за свободу и реформу»[505]. Прокурор надеялся, что эта сдержанность стала «следствием советов нескольких осторожных особ, которые указали на опасность и несвоевременность банкетов в то время, когда того и гляди начнется война, требующая взаимопомощи и единения всех добрых граждан» и что, следовательно, на этом все и закончится. Увы! «Назавтра на том же месте должен состояться реформистский банкет, куда созвано большое количество крестьян доверчивых или злонамеренных, многие из которых разумеют под словом реформа не что иное, как отказ от налогов, перераспределение собственности и республику. Зачинщики известны, это несколько безвестных людей, которых я немедленно прикажу задержать, если их речи или действия станут сигналом к беспорядкам или нарушению законов». К своему письму прокурор приложил объявление о банкете, полученное им, как он горестно замечает, «только вчера, несмотря на множество отпечатанных и распространенных экземпляров».

В этом печатном объявлении о банкете, исходившем от реформистского комитета департамента Пюи-де-Дом, иногда с рукописной подписью «от лица временного комитета Вималь Лажарриж», вначале указывались место, день и час. Затем в нем сообщалось, что:

Каждой коммуне предлагается прислать своих делегатов.

Все друзья демократии приглашаются на банкет.

Каждый должен принести с собой съестное.

Взяты меры для поддержания самого строгого порядка.

Собрание изберет реформистский комитет.

Авторы объявления прибавляли, что «в случае, если власти будут чинить препятствия или если испортится погода, собрание будет перенесено в частное помещение поблизости от Монтоду». Через три дня генеральный прокурор отослал министру юстиции пространный отчет об этом «банкете, объявленном с такой помпой и призванном якобы возродить население Оверни». Приведу длинную цитату из этого письма (оно, полагаю, того достойно):

Шесть сотен персон, в том числе множество детей, женщин и зевак, откликнулись на это безумное приглашение радикалов. Клермон и Рьом прислали мало участников. Большее рвение выказали жители деревень Обьер, Романья, Бомон и Сера. Несколько речей о союзе народов против угнетателей, крики «Да здравствует реформа!», тосты за Трелá, Беранже и народ, представленный в этом достойном собрании сотней тупых или ленивых крестьян, а также вино и еда — такова была моральная и материальная пища, распределенная между членами этого диковинного собрания. Реформисты принесли три трехцветных знамени. Взобравшись на пик Монтоду, они избрали председателем Кутона, сына члена Конвента. Имя это весьма красноречиво. Перед тем как принять новое звание, избранник счел необходимым обелить память своего отца, а затем произнес речь о необходимости союза народов для борьбы против тирании. Некто Вималь Лажарриж, адвокат без дела и без таланта, распинался на ту же тему. [Полтора десятка ораторов, имена которых перечислены] повторяли те же общие места насчет свободы и избирательной реформы; два офицера, польский и итальянский, призывали Францию защитить Италию и Польшу и способствовать их возрождению. Некто Монтелле из Обьера в речи своей обрушился на правительство, но был прерван председателем. Это обстоятельство важное, оно доказывает, что король и правительство не подверглись оскорблениям и что присутствующие в большинстве своем таких оскорблений бы не снесли. После этих бесконечных речей собрание назначило своих делегатов-реформистов. [Следуют имена двадцати шести человек из Клермона, Рьома и шести деревень.] Все эти безвестные имена принадлежат ремесленникам и земледельцам. В шесть вечера сотрапезники разошлись под пение «Марсельезы», и крестьяне окрестных коммун вернулись в свои дома, минуя Клермон.

Политический итог:

До сего дня довольно было насмешек, чтобы обезвредить эти банкеты, но если продолжать смотреть на них с прежней терпимостью, это приведет к пагубным результатам. Основная их опасность заключается в том, что они постоянно отдают людей невежественных и доверчивых во власть дурных страстей и ослабляют в них чувство долга и уважение к законам. Если от этого вредного влияния не всегда могут уберечься парижане, можно ли надеяться, что под него не подпадут бедные крестьяне, которым избирательную реформу расписали как новую эру, которая сделает их счастливыми и богатыми? Кроме того, в этих сборищах, нынче мало кого тревожащих, скрыты мысль и принцип организации, гибельной для наших установлений. Посему я полагаю, господин министр юстиции, что следовало бы в дальнейшем запретить устройство этих клубов под открытым небом, именуемых нынче реформистскими банкетами, тогда как уместнее было бы их назвать банкетами революционными.

Мы не в первый раз приводим реакции местных администраторов на банкет. Теперь, когда мы уже знакомы с общими местами таких отчетов, мы понимаем, что читать нужно между строк; администратор прежде всего старается угадать, чего ждет от него министерство, и излагает события именно в этом ключе. С другой стороны, он знает, что правительство вполне способно проверить приводимые им сведения: местной реформистской газеты в Клермоне, как мы уже упоминали, нет, но зато есть «Друг Хартии», издание из тех, какие в ту пору называли листками префектуры, весьма зависимое от властей. Поэтому ставить под сомнение официальную оценку численности собравшихся нет никаких оснований; префект тоже говорил о пяти-шести сотнях участников, военные власти называли цифру чуть большую. Добавим, что чиновникам не составляло никакого труда назвать минимальную цифру: достаточно было не считать женщин и детей, а также простых зрителей (чье присутствие генеральный прокурор отрицает с большим жаром, утверждая, что добрые клермонцы в то воскресенье предпочли — а как же иначе? — радости семейственные!). Вдобавок поскольку это собрание приняло форму скорее пикника, чем настоящего банкета, невозможно следовать привычной и удобной методе и сосчитать количество столов. Поэтому нет ничего удивительного в том, что республиканцы сообщали о трех тысячах человек[506].

Расхождение значительное, но не стоит думать, что искажать реальность могут только организаторы публичных мероприятий. Когда администратор называет манифестацию «смешной», это, как правило, означает, что он желает скрыть некие неприятные стороны, которые могут встревожить или прогневить высшее начальство. В данном случае, например, это массовый характер собрания. Заметно также, как настаивает генеральный прокурор на том, что председатель прервал речь, содержавшую нападки на правительство, и что собравшиеся наверняка бы таких нападок не потерпели; предположение чересчур оптимистическое. Между тем представители военного командования, которые не имели нужды смягчать впечатления от увиденного, услышали вещи гораздо более тревожные; точнее, они утверждают, что прочли их в брошюрах, которые распространялись и обсуждались в деревнях департамента Пюи-де-Дом после банкета и даже «в горах, где нравы еще очень дикие, а употребление грубой и слепой силы до сих пор считается способом снискать уважение населения». Вот некоторые примеры, почерпнутые из этих брошюр и приведенные генерал-лейтенантом Бреном де Виллере, командиром девятнадцатой дивизии:

Тот, кто потребляет, но ничего не производит, — грабитель. <…> Плоды труда должны принадлежать трудящимся. <…> Наилучшее средство для того, чтобы установить такой общественный порядок, какой создала природа, — избирательная реформа. <…> Разве общество не разделено на два лагеря? Разве не похоже оно на сосуществование пчел и трутней? <…> Научимся желать, и мы получим все, чего желаем. Труженики — сильные мира сего. <…> Знаете ли вы, что ждет вас, народ? Вы пушечное мясо, когда вы падете, защищая родину, вас наградят либо скверной койкой в больнице, либо куском оберточного холста вместо гроба[507].

Понятно, почему генеральный прокурор, осторожности ради, походя бросил в письме министру юстиции, что эти скверно написанные брошюрки не заслуживают ни его внимания, ни преследований…

Понятно также, почему в следующем году, после восстания в Клермоне и соседних деревенских коммунах, вызванного переписью Юманна[508], власти принялись действовать с такой чрезвычайной жестокостью[509]. Ведь хотя собрание на горе Монтоду носило абсолютно мирный характер, нотабли видели в нем только одно — возрождение крестьянского эгалитаризма времен Французской революции, апологию Горы и Кутона из уст его собственного сына, одним словом, коммунизм, и именно это казалось им чудовищным. Притом сама природа собрания плодила и поощряла фантазмы. Никакой подписки, поэтому всякий, кто хотел участвовать, приносил припасы с собой; значит, никакого надзора, даже самого общего, за моральным обликом участников (надо сказать, что крестьяне из Обьера и Бомона прекрасно обходились без этого надзора, потому что знали друг друга уже много лет). Собрание тупых крестьян (с точки зрения генерального прокурора, они таковы все или почти все), которым горожане, разумеется несравненно более просвещенные, пренебрегли (как показали события следующего лета, информация об отсутствии горожан была вовсе не так бесспорна, как хотелось думать прокурору). Женщины и дети, меж тем как прежде ни те ни другие никогда не были допущены на политический банкет. Это считалось, в сущности, проявлением варварства, ибо, как всем известно, цивилизованное человечество может состоять только из граждан и ни в коем случае не из гражданок: напомним, что несколько месяцев назад это стало одним из главных аргументов Тьера в полемике с Араго. Если вы во имя логики даете избирательное право всем взрослым мужчинам, отчего же вы не требуете его для женщин и несовершеннолетних? Все это абсурдно, смешно… но может стать очень опасным.

В самом деле, уже осенью, после покушения Кениссе на Луи-Филиппа и отставки Тьера, правительство практически перестало разрешать подобные собрания[510]. Власти департамента Пюи-де-Дом, одного из эпицентров волнений, почувствовали явное облегчение. Но требовалось скомпрометировать демократические банкеты в целом, а не только в этом департаменте, показав, что подобные собрания — коммунизм в действии. Задача несложная, поскольку в памяти всех властителей дум банкеты за два или даже полтора франка с человека, где еда была, естественно, очень скверная, одинаковая для всех, без выбора, пробуждали школьные воспоминания, решительно противоположные тому будущему, которое эти просвещенные господа, будь они даже искренними приверженцами демократии, рисовали в своем воображении[511]. Вот, например, что пишет Мишель Шевалье, бывший сенсимонист, когда берется опровергнуть на страницах «Газеты прений» тезисы Луи Блана, высказанные им в книге «Организация труда» (1839):

Намерение принудить всех людей без исключения, от высших должностных лиц до самого скромного поденщика, вести одинаковое материальное существование есть одна из тех химер, какими едва позволительно обольщаться даже наивному школяру, чье воспаленное воображение будоражат рассказы о спартанской черной похлебке, — впрочем, лишь по выходе из столовой, когда он уже не голоден. Результатом такого порядка станет не равенство, а самое грубое неравенство, самая отвратительная тирания. Вообразите в одной из тех казарм, где труженики, иначе говоря все граждане, будут вести совместную жизнь, которую им прочит г-н Луи Блан, государя или председателя кабинета, министров, членов самых высоких судов, вождей общества, тех, кто своей мыслью согласует и направляет усилия себе подобных, — вообразите, как все эти особы едят из общего котла одну и ту же пищу, как они отдыхают от своих великих трудов среди толпы, играя в те же игры, что и простые смертные, а о судьбах родины и интересах всего общества размышляют в каморках под номером, ничем не отличающихся от обиталища последнего из граждан, и вдохновляются, так же как и он, кухонной утварью и криками детей. Все это несерьезно[512].

Заметим, что эта картина казарменного будущего гораздо ближе к мечтаниям соратников Кабе, чем к социализму Луи Блана. Но в полемике образ спартанской черной похлебки возникает регулярно. «Лионский курьер» 28 сентября 1832 года, незадолго до демократического банкета в честь Гарнье-Пажеса, издевается: «Когда же, когда настанет та вожделенная эпоха, когда исчезнут все аристократии, даже аристократии трехфранковые, когда все патриоты без исключения смогут в ходе скудных республиканских трапез вкушать черную похлебку наших современных спартанцев?» Сравнение со Спартой могло быть использовано и по-другому: людям, лишенным права голоса по вине цензитарной системы, случалось именовать себя «политическими илотами». А «Национальная», рассказывая в 1841 году о банкете в Лизьё, выворачивает наизнанку образ спартанского пира и, желая поиздеваться над его подписчиками, говорит о них: «триста друзей министра, разгоряченные и пребывающие в том счастливом расположении духа и тела, которое позволяет рукоплескать всему», «триста фермопильцев с рыночной площади», триста спартанцев из Лизьё[513]. Как бы там ни было, ироническое использование образа в радикальной прессе не могло сгладить уничтожающий эффект сравнения и помешать уподоблению реформистских банкетов спартанским пирам равных. Конечно, читатели Пьера Леру, знакомые с «Путешествием юного Анахарсиса» аббата Бартелеми, могли справедливо возразить, что публичные трапезы устраивались не только в Спарте и на Крите, но во всех греческих полисах без исключения, а следовательно, и в Афинах[514]; и все-таки чтение «Новой энциклопедии», как бы популярна она ни была в кругах радикальной мелкой буржуазии, никоим образом не могло смягчить того неприятного впечатления, какое вызывали у образованной публики «спартанские» ассоциации. Все, кто учился в коллежах, читали или по крайней мере листали сочинения аббата Бартелеми (первое издание — 1788) или кого-то из его подражателей. Но если накануне Революции редкостные достоинства спартанских общих пиров, воспетых Бартелеми[515], еще могли кому-то нравиться, то после того, как подобные трапезы с прямой отсылкой к Спарте начали устраивать монтаньяры 1793 года, обольщаться стало невозможно. Никакие научные аргументы не способны победить политический миф.

Итак, не отказываясь ни от образа общей трапезы, ни от воспевания ее достоинств, следовало изобрести для борьбы с устрашающим призраком Спарты полемическое оружие сходной силы. Для этого потребовалось всего лишь прибегнуть к другому образному ряду, порождаемому самим словом «банкет» (или «пир»).

Глава 9. НА ВЕЛИКОМ ПИРУ ПРИРОДЫ

Слово «банкет» (или «пир») имело в XIX веке переносное значение, которое с тех пор утратилось и которое, судя по всему, ставит в тупик современных лексикографов. Так, первое издание «Большого универсального словаря XIX века» цитирует фразу писательницы того времени, некой госпожи Ромьё: «Во Франции люди, жаждущие познаний, могут утолять свой аппетит на богатейшем пиру [banquet]». Смысл понятен, но сегодня мы бы употребили в данном случае не слово banquet, а скорее festin. Как бы там ни было, слово пир (банкет) отсылает здесь к идее изобилия, природного богатства, и Пьер Ларусс так комментирует это значение данного слова: «Совокупность ресурсов, способных удовлетворить потребность, доставить удовольствие, к которому влечет нас некий природный аппетит». Таким образом, рассуждать о банкете — значит не только говорить о его участниках и признать их равными в достоинстве и в правах, как это сделал Пьер Леру, а позже Мишле; это значит также задуматься о той части благ, на которую они могут претендовать. Ибо если можно было согласиться с богословами, утверждавшими, что потусторонние блага, к которым получат доступ праведники на своем пиру, бесконечны, нужно было также признать вслед за экономистами, что блага посюсторонние бесконечными не являются, во всяком случае на данный момент, и что, возможно, конечны даже ресурсы всей Земли. Итак, от вопроса о политическом равенстве, которого мы уже коснулись, французы переходили к вопросу о равенстве социальном — вопросу ничуть не менее острому, который в ту эпоху, когда перед всей Европой время от времени вырастал призрак голода, должен был неминуемо вызвать столкновения еще более резкие.

Архаические термины, употребляемые в этом споре, и постоянные отсылки к авторам и произведениям, ныне забытым, не должны заслонять ни его основополагающей роли внутри того течения, которое до сих пор именуют, и совершенно напрасно, утопическим социализмом, ни его важности для нашего времени. Но в полной мере осознать эту роль можно, только если в точности восстановить тогдашний интеллектуальный контекст, если очень внимательно вглядеться в хронологию спора между социалистами и либералами, поскольку он порожден особой политической и экономической обстановкой, и, наконец, если оценить степень знакомства с ним французского общества. Ибо речь идет отнюдь не о буре в стакане воды, не о столкновении между чистыми теоретиками политической экономии: если до середины 1840‐х годов мальтузианский образ великого пира природы, на котором стол накрыт отнюдь не для всех, был во Франции практически неизвестен, в несколько лет он сделался настолько популярен, что двадцатью годами позже Пьер Ларусс мог сослаться на него без комментариев. А демократы-социалисты 1849 года не знали лучшего способа оскорбить своих политических противников, чем назвать их мальтузианцами.

Мальтус и великий пир природы

Человек, который является в мир уже заселенный, не имеет ни малейшего права претендовать на какую-либо порцию еды, если его не может прокормить семья; он поистине лишний на земле. На великом пиру природы стол накрыт не для него. Природа приказывает ему удалиться и без промедления приводит этот приговор в действие.

Когда весной 1845 года вышло в свет новое издание «Опыта о законе народонаселения», гораздо более удобное и доступное, чем прежние, немногие во Франции слышали о пасторе Томасе Роберте Мальтусе, умершем десятком лет раньше. Поэтому экономист Жозеф Гарнье счел уместным снабдить книгу предисловием и прибавить к ней «Заметку о жизни и трудах Мальтуса», которую Луи-Франсуа Конт, зять Жана-Батиста Сея, прочел вслух на публичном заседании Академии моральных и политических наук спустя некоторое время после смерти английского мыслителя. Но прошло всего четыре года, и эпитет «мальтузианский» стал употребляться во Франции повсеместно; например, участники избирательной кампании в департаменте Эн, желая скомпрометировать на выборах в законодательное собрание консервативного кандидата, обвинили его не в чем ином, как в верности идеям Мальтуса[516]; французские демократы и социалисты на поколение позже, чем их британские единомышленники, стали представлять Мальтуса в виде чудовищного символа злонамеренности экономистов и цинизма либералов[517]. В данном случае не так важно, что эта репутация по большей части ни на чем не основана, что она проистекает из почти полного незнакомства с трудами гораздо более богатыми и сложными, чем может показаться по вызванным ими протестам, и в сущности довольно далекими от либеральной экономической вульгаты XIX столетия. Важно, что в середине этого столетия Мальтус был известен преимущественно как автор того, что его старый противник Уильям Годвин назвал «самыми чудовищными строками, какие когда-либо пришлось набирать несчастному наборщику», а именно притчи, или аполога, о пире.

Этот скандальный фрагмент имеет запутанную историю, которую, однако, необходимо распутать, чтобы понять, отчего в два-три года, предшествующие революции 1848 года, он внезапно приобрел во Франции такую известность. Разные переводы на французский язык, более или менее верные и полные, «Опыта о законе народонаселения», равно как и их соотношение со сменявшими одно другое английскими изданиями, превосходно исследованы Жаклиной Эшт[518], и мы следуем за ее выводами. Прежде всего надо напомнить, что по-английски аполог о пире был опубликован всего один раз — во втором издании «Опыта», вышедшем в 1803 году в формате ин-фолио. Ни в одном из следующих изданий он повторен не был, по причинам, которые мы рассмотрим чуть ниже. И хотя аполог входил в число тех пространных отрывков из этого второго издания, которые перевел еще в 1805 году Пьер Прево, один из учителей юного Гизо, прочесть его могли только редкие читатели «Британской библиотеки» — женевского журнала, который старался познакомить публику с главными современными сочинениями, выходящими по ту сторону Ла-Манша. C согласия Мальтуса переводчик опубликовал в 1809 году перевод в трех томах — гораздо более полный, но сделанный по четвертому английскому изданию, откуда скандальный пассаж был исключен; наконец в 1823 году Прево с сыном выпустили полный перевод, выполненный по пятому британскому изданию. Именно этот вариант был переиздан в 1836 году, а затем, что особенно важно, — в 1845‐м. Но притча о пире отсутствовала и в нем.

Каким же образом она сделалась известна во Франции? Здесь нужно отдать должное Жозефу Гарнье, который, движимый энтузиазмом издателя и поклонника Мальтуса, не побоялся поместить в примечании краткое изложение притчи о пире в той довольно резкой форме, в какой я привел его в начале главы. Для этого требовалось немалое мужество, поскольку такой текст, как мы увидим, был способен скандализировать общественное мнение: по-видимому, именно поэтому Мальтус напечатал его всего один раз. Но во Франции те, кого называли «сектой экономистов» (а Гарнье — один из ее главных представителей[519]), полагали, что прежде всего обязаны отстаивать науку, истину, пусть даже она идет вразрез с общепринятыми убеждениями и шокирует публику. Вдобавок, возражая тому, что только что написал в «Независимом обозрении» Франсуа Видаль, юный экономист социалистических убеждений, издатель поспешил объяснить подлинный смысл притчи и настоять на том, что, вопреки утверждениям некоторых авторов, Мальтус вовсе не воспевает в ней кастрацию, убийство и голод как средства регулирования численности населения. По правде говоря, старания издателя действия не возымели: слишком многие читатели немедленно увидели в мальтусовской притче выражение чудовищного цинизма как со стороны английского пастора, так и со стороны его французского издателя, а некоторые даже бросились изучать сочинения противников Мальтуса[520]. Они обнаружили «Разыскания о народонаселении» Уильяма Годвина, выпущенные во французском переводе Ф. С. Констансио в 1821 году, и там, в последней, шестой книге под названием «О моральных и политических максимах, содержащихся в опыте о народонаселении» обнаружили полный текст притчи о пире. Вот он:

Тот, кто является в мир уже заселенный, не имеет ни малейшего права претендовать на самую малую порцию еды, если его не может прокормить семья, у которой он имеет права этого требовать, и если общество не нуждается в его труде; он поистине лишний на земле. На великом пиру природы стол накрыт не для него. Природа приказывает ему удалиться и не замедлит привести этот приговор в действие, если ему не удастся пробудить жалость сотрапезников. Если они поднимутся и уступят ему место, вскоре явятся другие непрошеные гости требовать той же милости. Лишь только распространится весть, что здесь помогают всем и каждому, зала вскоре заполнится толпой страждущих. От порядка и гармонии праздника не останется и следа, изобилие сменится голодом, и счастье сотрапезников будет разрушено зрелищем нищеты и унижения, представляющимся повсюду в зале, и назойливыми криками тех, кто справедливо гневается, не получив вспомоществования, на которое им подали надежду. Сотрапезники слишком поздно осознáют свою ошибку и раскаются в том, что нарушили строгие наказы великой распорядительницы праздника, которая остерегала их от приглашения к столу незваных гостей; ибо, желая, чтобы сотрапезники ни в чем не нуждались, и зная, что обеспечить бесчисленное множество индивидов невозможно, она из человеколюбия отказалась пускать новых гостей за стол, где все места уже заняты[521].

Как известно, Мальтус не изобрел образ великого пира природы, довольно широко распространенный в XVIII веке. Так, Пьер Ларусс в статье «Банкет» своего «Большого универсального словаря XIX века» цитирует слова Бюффона: «На этом великом пиру природы завтрашнее изобилие равняется вчерашним богатствам». Жаклина Эшт приводит еще два сходных примера: первый взят из сочинения графа Луи-Габриэля дю Бюа-Нансе «Начала политики, или Разыскания об истинных принципах социальной экономии» (1773; сочинено в 1765–1766 годах), второй, чуть более старый (1755), из «Кодекса природы, или Истинного духа ее законов» аббата Морелли, теоретика утопического коммунизма, который вдохновлял Бабёфа, а затем его продолжателей вплоть до середины XIX века[522]. Однако на полтора века раньше Мандевиль в «Басне о пчелах» писал, что «из частных пороков рождаются общественные добродетели»; примерно так же Мальтус вывернул наизнанку традиционный образ и напомнил, что мир не есть стол, за которым хватит еды всем гостям, и действовать нужно в соответствии с этим. Идея была настолько скандальной, что во Франции большинство противников Мальтуса вовсе не сочли необходимым продолжить чтение и посмотреть, какие рецепты он предлагает.

Отчего эта притча казалась такой ужасной? Думаю, что для ответа на этот вопрос нужно учитывать несколько вещей. Во-первых, идея Мальтуса шла наперекор всем общепринятым взглядам на народонаселение, особенно тем, что бытовали во Франции; но скандально выглядела сама формула притчи и, главное, ее теологические и идеологические предпосылки. Проще говоря, этот текст звучал святотатственно.

Уже само утверждение, что Земля не может прокормить население более значительное, чем то, которое на ней проживает, звучало как опровержение всего, во что верили раньше. Можно, конечно, возразить, напомнив, что французы XIX века первыми в Европе стали вести себя, как сказали бы мы сегодня, «по-мальтузиански», а именно ограничили рождаемость. Как уже давно показали специалисты по исторической демографии, во Франции контрацептивные практики распространились очень рано, еще во второй половине XVIII века. Но логику индивидуального и семейного поведения, которая заставляла не умножать число потенциальных наследников, особенно после того, как Французская революция уничтожила право первородства и узаконила деление имущества умершего отца поровну между прямыми наследниками, следует отличать от господствующих представлений о народонаселении, а в этом отношении французы до сих пор хранили верность меркантилистским и физиократическим теориям, которые связывали могущество государства с численностью его населения. Теории эти не были исключительным достоянием узкого кружка экономистов и любителей статистики, которые, быть может, служили правительственными экспертами, но не считали себя обязанными насаждать свои идеи среди широкого круга образованных людей или не имели для этого средств. Обучение политической экономии находилось тогда в зачаточном состоянии и практически ограничивалось двумя кафедрами: одной в Коллеж де Франс и другой в Национальной консерватории искусств и ремесел… Что же касается демографии, ей не обучали нигде. Таким образом, французы черпали свои представления об этих материях из других, очень древних источников. Люди из низов и женщины — из Библии и церковных проповедей («Плодитесь и размножайтесь…»); получившие среднее образование — из книги сегодня полностью забытой, да и трудночитаемой; я имею в виду «Приключения Телемака» Фенелона[523].

Как констатирует Жак Ле Брен, «на протяжении двух столетий, с 1699 по 1914 год, Фенелонов „Телемак“ был одним из самых часто переиздаваемых и одним из самых активно читаемых произведений французской литературы: число его изданий, роскошных или популярных, и переводов на самые разные языки, включая чрезвычайно экзотические, превышает тысячу, и полная их библиография до сих пор не создана». Попробуем охарактеризовать этот успех более точно на основе работы о лучших продажах изданий на французском языке в первой половине XIX века[524]: с 1811 по 1850 год появилось, по подсчетам исследователя, 251 издание «Телемака», но это минимальная цифра, которую, возможно, следует увеличить до 450, а то и 600. Что же до общего тиража, он равняется как минимум 258 000 экземплярам, но очень возможно, что их было 450 000 и даже 600 000. На современный взгляд такие тиражи могут показаться скромными, но издатели XIX века считали их колоссальными. В самом деле, какие цифры ни принимай за точку отсчета, нет никаких сомнений, что в рассматриваемый период «Телемака» превзошла одна-единственная книга, также входившая в школьную программу, — «Басни» Лафонтена, и в любом случае с 1811 по 1846 год как по тиражам, так и по числу изданий сочинение Фенелона всегда занимало одно из трех мест в самом верху списка. Только отдельные издания прославленных романов-фельетонов Александра Дюма и Эжена Сю[525] смогли потеснить Фенелона в сердцах публики… Другими словами, все читали «Телемака»: удивительная судьба для книги, которая изначально предназначалась для одного-единственного читателя — герцога Бургундского, внука Людовика XIV и воспитанника Фенелона.

Как люди XIX века читали эту книгу? Как ни трудно в это поверить, прежде всего, по-видимому, — как книгу учебную. Во-первых, она предоставляла начинающим латинистам и эллинистам компендиум сведений о классической культуре, о греко-римской мифологии и нравах и обычаях древних греков и римлян[526]. Во-вторых, «Телемак» был образцом риторической композиции; в книгу вошел целых ряд прекрасных речей (для современных читателей, не будем скрывать, смертельно скучных) на темы, похожие на те, которые школьные преподаватели регулярно предлагали ученикам для французских или латинских сочинений. Наконец, если изначально «Телемак» был своего рода зеркалом для князей[527], предназначенным для воспитания будущего государя, после того как книга была опубликована и стала знаменитой, среди прочего и потому, что в ней, как было всем известно, содержалась скрытая критика Короля-Солнца и, шире, любого абсолютного монарха, она сделалась своего рода учебником для любых правителей. В книгу входит утопическая часть, описывающая счастливый город Салент, основанный царем Крита Идоменеем, но затем преобразованный Ментором, воплощением Минервы, или божественной мудрости. Послушаем его; объяснив царю, как сделать плодородными унылые пустоши вокруг города, он заключает:

Счастливо живут эти люди [земледельцы], не знающие ни тщеславия, ни подозрительности, ни притворства, если боги даровали им доброго правителя, который не смущает их невинных радостей! <…> Природа сама может извлечь из своего плодородного лона все, что потребно для бесконечного множества людей скромных и трудолюбивых. Лишь гордыня и изнеженность некоторых людей ввергают остальных в ужасную нищету[528].

Насколько мне известно, о великом пире природы Фенелон нигде не пишет. Но если выражение отсутствует, идея представлена вполне отчетливо: хорошо управляемое государство способно прокормить бесчисленное население. Так же считали все экономисты до Мальтуса, и меркантилисты, и физиократы: если правильно вести сельское хозяйство, резюмировал Мирабо-отец, люди могут плодиться, как мыши в амбаре. Все мыслители эпохи Просвещения придерживались такого же мнения, а либеральные доктрины Адама Смита, экономические рассуждения, создававшие основу для критического взгляда на рост народонаселения и его возможные связи с социальным прогрессом, во Франции в эпоху Реставрации и при Июльской монархии были известны плохо, несмотря на усилия Жана-Батиста Сея и отдельных специалистов по политической экономии, опередивших свое время, таких как Конт и Дюнуайе, который, как мы видели, издавал крайне левое полупериодическое издание «Европейский цензор» еще в 1818 году. В отличие от Англии, во Франции первые переписи не показали чересчур быстрого прироста населения и не вызвали тревоги. Франция никому не казалась перенаселенной, и мало кто из французов ощущал необходимость эмигрировать в Америку; в Великобритании и Ирландии ситуация, как известно, была иная. Вдобавок все знали или по крайней мере предполагали, что революционная, а затем имперская Франция смогла в течение четверти века оказывать сопротивление объединенной Европе именно благодаря численности своего населения. Напомним, что в Европе более населенной была только Российская империя.

В этих условиях размышления Мальтуса в его «Опыте о законе народонаселения» оставались решительно неприемлемыми для большей части той горстки французов, которые интересовались этим вопросом. Французы не видели в перенаселении никакой проблемы[529], а о Мальтусе знали только, что он автор парадоксальных и даже скандальных теорий о благотворительности, которые в конце эпохи Реставрации подтолкнули столичных филантропов к спорам о том, несут ли бедняки ответственность за свое будущее, — вопрос, по которому разные филантропы, несмотря на общность словаря, занимали самые противоположные позиции. Мы к этому еще вернемся. Итак, Мальтуса, как правило, причисляли к пессимистам или к фаталистам (что было совсем неверно) и подозревали его (совершенно безосновательно) в том, что он уговаривает людей, действуя во вред интересам нации и даже рода человеческого, «обманывать природу» и использовать в браке примитивные противозачаточные средства, бывшие в употреблении в ту пору[530]. Не составляло также никакого труда изобразить его чудовищем, человеком, который смеется на кладбищах: казалось, будто автор «Опыта о законе народонаселения» восхваляет избиение младенцев — нищету и эпидемии, которые истребляли невинных людей в доиндустриальной Европе. Между тем в 1840 году, примерно через полвека после первой публикации Мальтусова «Опыта», у людей возникла надежда, и притом небезосновательная, что развитие цивилизации способно предохранить человечество от роковых катастроф. Большой европейской войны не было с 1815 года. Холера 1832 года оказалась испытанием очень страшным, но все-таки не бойней; никакого сравнения с большими чумными эпидемиями сравнительно недавнего прошлого: марсельской 1720 года или миланской 1630 года, которую Алессандро Мандзони описал в своем великом романе «Обрученные». После голода 1816–1817 годов продовольственные кризисы, казалось, пошли на спад, а смертность начала уменьшаться благодаря прогрессу сельского хозяйства и торговли, а также распространению вакцинации и основных правил гигиены. В этих условиях трактат Мальтуса выглядел не столько объяснением фактов, сколько апологией несправедливого социального порядка, искусственно поддерживающего нищету.

Впрочем, у большинства современников притча о пире вызывала такой гневный протест прежде всего потому, что звучала как настоящее святотатство. Между прочим, и сам Мальтус, по-видимому, так быстро исключил этот фрагмент из книги именно по этой причине. Даже в очень толерантной Англии некоторые идеи невозможно было высказать, не навлекши на себя проклятия теологов и верхушки англиканской Церкви, тем более если автор — пастор[531]. Например, даже в смягченной форме невозможно было представлять избиение младенцев плодом божественной мудрости. «Великая распорядительница пиршества» (природа) — так умы, которые порвали с традиционными религиозными верованиями, одобренными церковными иерархами, или по крайней мере отдалились от этих верований, называли божество. Deus sive natura [Бог, или природа], говорил Спиноза. Социальные реформаторы середины XIX века в глубине души оставались верующими, даже если Церковь обрушивала на них громы и молнии; мы видели это на примере Пьера Леру и Жорж Санд, которых католические теологи обвиняли в пантеизме. А вот первые строки «Коммунистического кредо» Этьенна Кабе, маленькой дешевой книжки, вышедшей из печати весной 1841 года. Он дает в них определение Природы и Счастья (курсив повсюду авторский; Кабе подчеркивает слова, поскольку, как мы уже упоминали, был прирожденным педагогом[532]):

Я не верую в том, что Мир создан случайно; но я верую в Первопричину, которую называю Природой <…> бесконечно умную, бесконечно предусмотрительную, бесконечно мудрую, бесконечно справедливую, бесконечно добрую и благодетельную.

Я верую в то, что Природе угодно, чтобы человек на земле был счастлив. <…> Я верую в то, что если Человек несчастлив, то причиной тому не воля Природы, а невежество Рода человеческого при его появлении на свет, его неопытность и его первые ошибки, дурные установления, им изобретенные, дурное общественное и политическое устройство общества, берущее свое начало во временах варварских.

Кабе был адвокатом; он, несмотря на свое простонародное происхождение, получил высшее образование. Но возьмем другой пример — безвестного сапожника по фамилии Вилли, одного из тех, кто произносил тосты на первом коммунистическом банкете; он поднял свой бокал «За истинное равенство, дар природы, заповеданный самой природой!», а закончил в мессианическом порыве следующим восклицанием: «Да настанет день, когда равенство сможет вознаградить пролетариев за все их прошлые страдания!»[533]

Мальтус же, как казалось многим, дерзнул отрицать божественное Провидение, дерзнул представить природу не только мудрой, но и жестокой… Для большинства современников не могло быть ничего более ужасного. Они считали Мальтуса форменным чудовищем.

Лакордер, Пьер Леру, Франсуа Видаль

У этой страны много язв; но, возможно, самая страшная из них — язва экономическая, страсть к материальному благополучию, которая заставляет всех бросаться на ту скудную и хилую добычу, какую мы называем землей. Вернитесь, вернитесь к бесконечному; лишь оно одно обладает достаточным величием для человека. Ни железные дороги, ни длинные трубы паровых котлов, ни любое другое изобретение не увеличат землю ни на дюйм; будь она даже щедра, а не скупа, просторна, а не тесна, она все равно останется театром, недостойным человека. У одной лишь души достанет хлеба на всех и радости навеки. Вернитесь же к ней как можно скорее; верните Иисуса Христа бедняку, если хотите возвратить ему истинное богатство; все, что вы сделаете для бедняков без Иисуса Христа, лишь умножит их алчность, гордыню и бедствия.

В самом ли деле в последнее декабрьское воскресенье 1845 года отец Лакордер произнес с кафедры собора Парижской Богоматери именно эти слова? Или следует верить стенографам консервативной ежедневной газеты «Эпоха», которая распространила еще более резкую версию этой проповеди: «Если разделить землю между всеми, она не даст ничего никому. Пусть же большинство не обладает ничем, пусть не имеет ничего, кроме своих рук, чтобы зарабатывать ежедневное пропитание, в этом заключается для него самая великая удача»? Как бы там ни было, левые не замедлили возмутиться этими словами; 1 января следующего года «Мирная демократия», газета фурьеристов, комментировала в ужасе: «Мы не можем поверить, чтобы столь отвратительная клевета на Провидение прозвучала из уст священника». Притом священника, как известно, совсем не заурядного: Лакордер был в эту пору одной из самых видных персон во французской католической Церкви и бесспорно самым великим оратором. С тех пор как архиепископ Парижский поручил ему читать великопостные и рождественские проповеди, преобразователь доминиканского ордена во Франции воспринимался как глашатай всей Церкви и его «духовные беседы» в соборе Парижской Богоматери привлекали новую публику. Считалось, что Лакордер способствовал воскрешению церковного красноречия, и пусть даже успех его был отчасти светским, казалось, что благодаря ему католическая Церковь сможет вернуть в свое лоно правящие круги, приверженные либеральному вольтерьянству эпохи Реставрации.

Мы не знаем, что именно Лакордер сказал на самом деле. «Эпоха», несмотря на свои амбиции, такие же огромные, как и формат ее страниц, имела репутацию газеты скандальной, существующей на деньги из секретных фондов министерства, и нет ничего невозможного в предположении, что ее директор Адольф Гранье де Кассаньяк пересказал проповедь доминиканца в утрированной форме. На этом настаивали фурьеристы, опубликовавшие позже официальный вариант духовной беседы, исправленный Лакордером и напечатанный в газете «Религиозный мир», — тот, который выше процитировали мы; в нем, как нетрудно убедиться, теологическое оправдание нищенского существования пролетариата отсутствует. Журналисты-фурьеристы не стали придираться к проповеднику и предъявили упреки только конкурирующей газете. Напротив, Пьер Леру решил пойти до конца и напечатал в «Социальном обозрении» статью, полную яростных нападок на Лакордера и католическую Церковь; он обвинил их в приверженности мальтузианству, которое назвал официозной идеологией правящих классов и, следовательно, заклятым врагом новых социальных учений[534].

Пьер Леру уже год как поселился в Буссаке (департамент Крёз), где основал нечто вроде коммуны, куда входила его семья, а также некоторые ученики и друзья. Но поскольку Леру не был утопистом, он, разумеется, не собирался ограничиться созданием чего-то вроде собственной версии фаланстера. Он получил патент типографа и собирался распространять свои идеи, с тем чтобы способствовать мирному преобразованию общества не только на местном уровне (отсюда основание газеты «Эндрский разведчик»), но и во всей стране. Для этого ему требовался печатный орган, который мог бы влиять на общественное мнение и формулировать позиции его школы в полемике с газетой Кабе «Народная», а главное, с фурьеристской «Мирной демократией». С октября 1845 года он начал выпускать «Социальное обозрение»; журнал, подготовленный, набранный и отпечатанный в Буссаке, выходил в первое воскресенье каждого месяца.

Первые шаги оказались скорее неудачными. Жорж Санд, которая вообще горячо поддержала новое начинание Леру, писала, что второй номер не представляет никакого интереса, «за исключением нескольких страниц, написанных самим Леру, да и то двенадцать лет назад». Конечно, прибавляла Санд, Леру в октябре был болен, но «боюсь, что он не отдает этому предприятию столько же сил, сколько другим»[535]. Тем не менее Пьер Леру продолжал работу над журналом и, не отказываясь полностью от публикации текстов более или менее давних, взялся все-таки сформулировать свое понимание социализма и свое несогласие, во-первых, с теориями, главенствующими в обществе и в официальных кругах (этому посвящена первая серия статей под названием «О погоне за материальными благами, или Об индивидуализме и о социализме»), а затем и с теориями своих конкурентов — фурьеристов (этому посвящены «Письма о фурьеризме», в которых он исследует интеллектуальный генезис и идейные основания этого течения; заметим между прочим, что первое из этих писем, опубликованное в июне 1846 года, называется «Фенелон и его критик»; под критиком, естественно, подразумевается Фурье). Первые статьи были написаны старательно, но вряд ли способны привлечь внимание горстки интеллектуалов и рабочих, мечтающих о реформировании общества: подобно многим другим авторам своего времени — Луи Блану и даже Марксу — Леру не умел сформулировать логику капитализма и определить его дух иначе, чем рассуждая об «английском» или «еврейском» влиянии (Леру, впрочем, подчеркивал, что не имеет ничего против отдельных представителей иудейского вероисповедания, — это сближало его с «Мирной демократией» и четко отделяло от авторов антисемитских сочинений, таких, например, как Туссенель).

Так вот, Леру очень быстро понял, какой прекрасный предлог для оживления полемики предоставляет недавняя духовная беседа Лакордера. И напечатал в февральском номере «Социального обозрения» за 1846 год статью «Политическая экономия и Евангелие. По поводу духовной беселы Лакордера», где постарался доказать, что великий проповедник-доминиканец, быть может сам того не сознавая (ведь он «творец, он Виктор Гюго или Берлиоз церковного красноречия, а не реформатор»), разделяет безбожные идеи Мальтуса: «По правде говоря, сударь, вы рассуждаете о собственности как еврей, как эклектик, как экономист, как преподобный Мальтус или преподобный Чамберс или как их последователь г-н Дюшатель, наш нынешний министр внутренних дел». И в связи с этим Леру цитирует, впрочем с некоторыми искажениями, притчу о великом пире природы[536] и обличает в ней квинтэссенцию взглядов «секты экономистов».

Леру считает, что притча о пире полностью противоречит наставлениям религии: «А как же Библия? Как же завет Господень: плодитесь и размножайтесь и наполняйте землю?» Между тем этот скандальный текст дал повод громко напомнить о факте, который был уже давно известен интеллектуалам, близким к филантропическим кругам эпохи Реставрации, но о котором, конечно, стоило сообщить новому поколению: я имею в виду враждебность официальных экономистов практике христианской благотворительности и их приверженность мальтузианским теориям народонаселения. Такие люди, как Росси, профессор кафедры политической экономии в Коллеж де Франс, Конт, Дюнуайе, Дюшатель, которые, с точки зрения их противников, занимались пустым разглагольствованием в Академии моральных и политических наук, восстановленной Июльским режимом, — все эти люди с важным видом объясняли беднякам, что если те прозябают в нищете, они сами виноваты: им следовало вести себя более предусмотрительно, открыть счет в сберегательной кассе и не рожать столько детей. Этому индивидуалистическому взгляду на вещи часть филантропов, которых не полностью удовлетворяла обычная благотворительность, противопоставила другой британский пример — практику friendly societies, братских обществ[537]. В этом случае предполагалось, что бедняки должны предохранять себя от индивидуальных рисков совместными усилиями, объединяясь в ассоциации и сдавая в общую кассу часть накопленных средств — иными словами, создавать общества взаимопомощи. Однако если в эпоху Реставрации официальные круги поощряли подобные общества, поскольку считали, что таким образом можно вернуть рабочие классы к религии и покорности власти, данной от Бога, то июльские власти очень скоро от такого поощрения отказались, потому что, напротив, различили в этих обществах опасные зародыши общественного неповиновения. Так вот, друзья Леру и, шире, все социалисты и большая часть республиканцев того времени, например Ипполит Карно, некогда сенсимонист, а позже радикальный депутат, но вовсе не революционер, — все они предлагали противопоставить индивидуалистической и конкурентной модели либералов не что иное, как ассоциацию. Понятно, что полемика, развернутая Пьером Леру, затрагивала вопросы более чем серьезные.

Переводя на современный лад ответ Годвина Мальтусу, Леру писал:

Благодетельная природа, которая убивает, — это капиталистическая промышленность. Вы скажете, что промышленность не убивает? Спросите у ирландцев, не убивает ли промышленность Англии. <…>

Да, убивает капиталистическая промышленность, а вовсе не Природа, как говорит Мальтус. Природа становится вредоносной только из‐за невежества человека или его безнравственности. Сама по себе она не благодетельна и не вредоносна, она содержит в себе неисчерпаемые богатства, вот и все. Дело человека — извлечь их из ее лона, и с этой целью было создано человеческое общество, ибо поодиночке люди не могут победить Природу, это под силу только человеческому сообществу.

Мне стыдно, право, стыдно за моих соотечественников, коль скоро я вынужден доказывать им истину совершенно очевидную, а именно что захват богатств теми, кто владеет чистой прибылью или капиталом, дает им привилегию и монополию на производство, а значит, тождественна войне; это и есть война.

Да и может ли быть иначе, если это захват и если смерть настигает народы в многообразной форме недостатка пропитания![538]

По этому фрагменту видно, как новый политический и социальный анализ, принимающий в расчет не только конкуренцию, но и всю капиталистическую систему и поддерживающие ее власти, может использовать очень старые понятия, внятные всем, и городским беднякам, и бедным крестьянам (захват, недостаток пропитания), и опираться на сильный образ. Ибо эгоистическому пиру мальтузианцев естественным противопоставлением служила картина большого общественного пира, или банкета, сделавшаяся актуальной начиная с 1840 года. Сапожник гражданин Вилли в своем тосте на первом коммунистическом банкете рассуждал следующим образом: «Чему равняется доля, которую благоволят оставлять нам наши добрые хозяева на общественном пиру? Нулю. Когда бы из солнца можно было извлекать выгоду, пролетарий бы не увидел ни единого его луча». Соратники Пьера Леру активно использовали этот образ, потому что понимали его важность и разрабатывали его всеми возможными способами: присяжный поэт «Социального обозрения», некто Эдмон Тиссье, написал в 1846 году пространную поэму под названием «Банкет равных», которая прилагалась к очень дешевой брошюре. Тема была многообещающая и стала пользоваться особым спросом после февраля 1848 года. Так, осенью этого года поэт и демократический активист из департамента Гар Пьер-Жермен Анконтр спел на банкете в честь Распая и других борцов за свободу песню своего сочинения, которую назвал «Банкет братства»[539].

Вернемся к притче о великом пире природы. Через два месяца после статьи Леру, весной 1846 года, она перешла со страниц скромного «Социального обозрения», известного всего нескольким сотням читателей, на первую страницу ежедневной газеты «Мирная демократия». Ее тираж был тоже невелик; фурьеристская газета имела в ту пору от силы две тысячи подписчиков, и, хотя собратья-журналисты относились к ней с уважением, читали ее только те не слишком многочисленные представители буржуазии, которых волновали новые проблемы индустриального общества. Но притча помещалась в самом центре рецензии Альфонса Туссенеля на только что вышедшую книгу Франсуа Видаля «О распределении богатств, или Распределительная справедливость в социальной экономии». Сегодня этот автор забыт, меж тем некогда он имел некоторую известность и даже получил в феврале 1848 года назначение на должность секретаря Люксембургской комиссии для рабочих, председателем которой был, как известно, Луи Блан[540]. Видаль не принадлежал ни к какой определенной школе, но уже несколько лет пытался разрабатывать идеи социалистической политической экономии и был уверен, что разгромил либеральных экономистов, последователей Адама Смита и Жана-Батиста Сея. «Независимое обозрение», где печатались друзья Жорж Санд, Пьера Леру и Луи Блана, интеллектуальный журнал крайне левых радикалов, сочувствующих социалистам, в 1844 году напечатал несколько его статей, которые затем в переработанном виде вошли в книгу[541]. В этом опровержении либеральных экономистов притча о пире, до той поры мало кому известная, занимала, естественно, почетное место и явно поразила Туссенеля, который почувствовал, что этот пассаж дает в руки грозное полемическое оружие, и потому счел своим долгом сначала привести пространную цитату, а потом ее прокомментировать[542]:

Превосходный человек! Человек, который не признает за ребенком бедняка права на жизнь, который отказывает бедняку в праве на любовь и отцовство, который превращает это право, предоставленное Господом всем живым существам, в привилегию знатных и богатых, который убивает чувство милосердия в сердце богача, который укрепляет эгоизм в сердце скупца, который узаконивает любую резню и любую тиранию. Превосходный человек! Превосходный человек! А какая удобная мораль для этих избранников судьбы и как, должно быть, радовала она тех лордов, что прогоняют крестьян из своих имений в Шотландии и заменяют овцами, которых содержать дешевле. Это, видите ли, тот самый филантроп, который изобрел теорию роскоши и доказал, что без богачей труженики бы умерли от голода.

Ирония Видаля и Туссенеля звучала убийственно. И тем не менее, несмотря на успех книги первого, известность имени второго и даже авторитет «Мирной демократии», их мнение могла узнать лишь очень малая часть населения. По-настоящему популярной притча о пире стала благодаря Эжену Сю, одному из читателей журнала Леру и фурьеристской газеты; именно его стараниями она сделалась одним из великих политических мифов своего времени, а общественное мнение в конце концов привыкло к мысли, на тот момент довольно новой, что способы, которыми либералы предлагают решить проблему нищеты, бесчеловечны и что социальная и политическая реформы взаимосвязаны. Этому способствовала катастрофическая экономическая ситуация тех лет, но в не меньшей степени писательский гений романиста и его бойкое перо. Книгу Сю «Мартен-найденыш» довольно быстро забыли, однако пора понять, что это несправедливо[543].

Эжен Сю и евангелие графа Дюриво

Известно, какую огромную популярность неожиданно завоевал Эжен Сю благодаря своему роману «Парижские тайны», который начиная с июня 1842 года печатался с продолжением на страницах весьма консервативной «Газеты прений». Дирекция газеты, вынужденная соперничать с новыми дешевыми ежедневными изданиями, «Прессой» Эмиля де Жирардена и «Веком» Армана Дютака, готова была ради коммерческого успеха закрыть глаза на социальные теории автора, по правде говоря не слишком ортодоксальные. Вскоре после этого, желая вернуть былую популярность старой газете «Конституционная», которая в эпоху Реставрации пользовалась огромным успехом, а в 1840‐е годы опустилась до тиража в четыре тысячи экземпляров, если не меньше, ее владелец доктор Верон сумел сговориться с модным романистом, посулив ему огромный гонорар. И не прогадал: публикация с июня 1844-го по июль 1845 года на страницах «Конституционной» романа Сю «Вечный жид» и одновременно сильное снижение цены подписки позволили старой либеральной и антиклерикальной газете, политическое направление которой по-прежнему определял Тьер, вновь вызвать интерес публики и в пять раз увеличить тираж: в 1846 году «Конституционная» с ее тиражом около 25 000 экземпляров занимала второе место среди парижских газет, идя чуть позади «Века», но опережая «Прессу». Желая упрочить успех, Верон предложил Эжену Сю баснословную сумму в сто тысяч франков за написание десяти томов в год. Контракт был рассчитан на десять лет.

Писателю больше никогда не удалось достичь такой популярности, какую получили два его первых романа-фельетона, и следующие его произведения сегодня почти полностью забыты. Однако, разумеется, ни романист, пребывавший на вершине славы, ни доктор Верон, ни читатели «Конституционной» не могли предугадать этого летом 1846 года, когда началось печатание нового большого романа, на сей раз из деревенской жизни. Действие его разворачивалось в Солони, которую он хорошо знал и которую рисовал черными красками, совсем не так, как изображала в ту же эпоху Жорж Санд соседнюю область Берри. Сю колебался между разными вариантами названия: «Записки камердинера», «Мартен-найденыш» или «Злоключения найденышей»[544]. Кажется, ни одно название полностью его не удовлетворяло, а главное, не обладало той завлекательностью, какая отличала названия двух предыдущих романов, что, по-видимому, стало одной из причин позднейшего забвения. Впрочем, читатели «Конституционной», судя по всему, приняли новый роман-фельетон благосклонно; он печатался на страницах газеты в два приема, с конца июня по начало октября 1846 года, а затем, после двухмесячного перерыва, с декабря по начало марта 1847 года. К этому времени из печати уже вышли четыре первых тома книжного издания; остальные появились до конца мая и, сколько можно судить, хорошо расходились. Сю вдобавок сочинил по мотивам романа пьесу «Мартен и Бамбош, или Друзья детства», которая была поставлена в парижском театре «Гэте» («Веселье») в конце октября 1847 года и тоже имела успех[545].

Читатели «Злоключений найденышей» исчислялись, таким образом, по меньшей мере десятками, а то и сотнями тысяч; так вот, в этом романе притча о пире не просто упомянута, но занимает центральное место, так что самый невнимательный читатель не мог ее не заметить. Она, как тотчас поняли самые проницательные из консервативных критиков, была напрямую связана с политическим замыслом автора. Причем, что гораздо более важно, очень скоро в ней увидели предчувствие драматических событий зимы 1846–1847 годов.

Композиция романа достаточно странная, поскольку основная часть, автобиография главного героя — Мартена-найденыша, помещена внутрь исключительно жестокой сельской драмы; историку нетрудно заметить, что французские крестьяне, описанные в романе, живут примерно в таких же условиях, что и население нищей Ирландии в трагическую эпоху накануне большого голода. Первая часть, «Введение в записки Мартена», начинается со сцены травли: унтер-офицер Бокаде и четыре подчиненных ему жандарма с ожесточением преследуют браконьера по кличке Вонючка и теряют его след посреди поляны, на подступах к его убежищу. Там они встречают охотников на лис во главе с самым крупным местным землевладельцем, графом Дюриво; обследовав ту нору, которую они вначале приняли за логово зверя, но которая на самом деле оказалось приютом Вонючки, жандармы обнаруживают там труп младенца, по всей вероятности того самого, которого Пустошка, пасущая индюков, прижила от сына Дюриво, виконта Сципиона. Убедившись, что Вонючка окончательно ускользнул от преследования, Бокаде, неумолимый страж закона, решает задержать молодую женщину, подозреваемую в детоубийстве. После этого действие переносится на принадлежащий графу хутор Можжевеловый, где живет Пустошка.

Повседневное существование стареющих жителей хутора и их слуг поистине ужасающе. Эжен Сю, кажется, ставит своей целью убедить читателей, а возможно, и власти, что в некоторых сельских регионах царит чудовищная нищета, ничем не уступающая тем бедствиям, какие несет с собой индустриализация. Виллерме и некоторые другие авторы познакомили читателей с подвалами Лилля, пригородами Руана, трущобами Нанта; сам Сю показал читателям отвратительнейшие притоны столицы. Но хутор Можжевеловый представляет картину еще более безобразную. Домишки из битой глины вот-вот рухнут, а крыша кое-где уже обвалилась; а если издольщик не может заплатить долг землевладельцу, ему грозит выселение. В хлеве стонет человек, которого трясет лихорадка, столь обыкновенная в этом болотистом, нездоровом краю; между тем, замечает автор, достаточно было бы осушить болота на средства крупных землевладельцев, чтобы ситуация существенно улучшилась (заметим в скобках, что этот урок не был забыт; его учел автор брошюры 1844 года «Искоренение пауперизма», когда сделался императором Наполеоном III). Работники и работницы, живущие на хуторе, поедают зловонную пищу, погружая все вместе свои ложки в горшок, содержащий нечто не имеющее названия — холодную смесь сыворотки и гречневой крупы, и заключают безропотно («такая судьба», говорит одна из девушек[546]), что собаки графа Дюриво питаются гораздо лучше, потому что им дают потроха дичи, убитой на охоте. Все крестьяне с виду невежественные, грубые, наивно порочные, ненавидящие ближних, одним словом настолько отупленные нищетой, что кажутся скорее животными, чем людьми. Единственный луч света в этой мрачной картине — увенчанная цветами сирота Пустошка, которую охраняют два огромных индюка; все остальные смотрят на девушку с суеверным почтением; в ней видят целительницу, владеющую тайнами матери-земли и знающую, как увеличить плодородие почвы. Но при появлении Бокаде, явившегося, чтобы ее арестовать, девушка бросается в соседний пруд.

Перемена декораций. Теперь мы в замке Трамбле — резиденции графа Дюриво[547]. Поскольку граф вознамерился стать депутатом, он решил устроить для местных избирателей и их супруг («невежественные и себялюбивые, подобострастные и тщеславные буржуа, глупо чванящиеся своим участием в выборах», говорит о них автор) большой обед, который, как он уверен, непременно поможет ему снискать их симпатии. Сю подробно описывает роскошные залы, в особенности зимний сад, где гостям вскоре подадут кофе, а затем возвращается в столовую:

Роскошное столовое серебро гармонировало с великолепным убранством залы. <…> Не стоит и говорить, что вина были поданы самые изысканные, кушанья самые превосходные и обильные, а сверкание серебра, благоухание цветов, отблески множества свечей в граненом хрустале сообщали дополнительную прелесть гастрономическим радостям.

Нищета голодных бедняков противостоит богатству, роскоши и обильным трапезам богачей. Конечно, Эжен Сю описывает все это мастерски, но назвать тему особенно оригинальной невозможно. С очень давних пор, чтобы побудить богачей не пренебрегать благотворительностью, бесчисленные проповедники говорили об этом с церковной кафедры, и нет никаких оснований полагать, что традиция прервалась. Но проповедники были не одиноки; пятнадцатью годами раньше на банкете, где три сотни лионских ткачей собрались, чтобы отметить первую годовщину их газеты «Эхо фабрики», один из гостей, член комиссии по разбору споров между фабрикантами и рабочими и владелец мастерской, произнес тост «За освобождение промышленных классов!»: «Что за горькая насмешка — расхваливать нам благодеяния цивилизации! Что сделала эта цивилизация для рабочего класса и для того бедняка, что ценой долгого и тяжелого труда добывает корку хлеба, которую с неохотой швыряют ему от своих щедрот наши современные Лукуллы!»[548] А спустя несколько лет поэт-республиканец Альтарош опубликовал песню на ту же тему под названием «Праздник в Ратуше (19 июня 1837 года)», где роскошь официального приема с банкетом, концертом и балом — «всем тем, за что народ заплатит» — противопоставляется участи «тех пролетариев, что с голоду умрут», коммерсанту-банкроту, пускающему себе пулю в лоб, или нищему, который поет жалобную песню и вот-вот попадет в лапы полиции[549]. В 1844 году сапожник Савиньен Лапуант, один из тех многочисленных рабочих поэтов, которыми восхищались Жорж Санд и многие мыслители и художники ее времени, выпустил сборник стихотворений под названием «Голос снизу». Сам Эжен Сю написал к нему длинное хвалебное предисловие. В сборнике напечатано стихотворение «Антресоль и чердак», где описаны, с одной стороны, «лачуга рабочего, где он вместе с семьей страдает от холода и голода, а с другой — роскошное жилище, где богач задает большой обед; рабочий в отчаянии спускается к богатому соседу и жалуется ему на свое горестное положение»[550] («Мы, сударь, голодны! А вы обед едите!»). В конце концов он кричит гостям: «Вам голод отомстит, он вам ответит кровью». Но богачи остаются безучастны:

Бедняге тотчас же указано на дверь;

Он прогнан с пира был, как будто грязный зверь[551].

Оригинальность и сила Эжена Сю не в этом противопоставлении, а в том, что в середину рассказа об обеде, который граф Дюриво устроил для своих соседей, он вставил притчу о пире. Мирное течение трапезы нарушает непристойное поведение виконта Сципиона, повесы, который не находит ничего лучше, как попытаться соблазнить супругу одного из отцовских гостей.

Тогда, желая положить конец насмешкам, которые могли отнять у него поддержку одного из самых важных избирателей, и видя, что обед, к счастью, подходит к концу, граф воскликнул: «Господа, поскольку мы говорим о выборах — предмете столь важном для людей серьезных, для политиков, к числу которых мы все принадлежим, позвольте мне произнести тост, который, надеюсь, придется вам всем по нраву».

И вот, подняв свой бокал, наполненный кипрским вином, нектаром «цвета жидкого топаза», граф говорит:

Господа! За землевладельцев, за собственников!.. за единственных истинных защитников, единственных настоящих гарантов порядка и покоя, единственных истинных предствителей нашей прекрасной Франции, поскольку они выбирают ее законодателей.

«Эти слова, — комментирует автор, — произнесенные голосом мужественным и звучным, были встречены одобрительными возгласами и звоном бокалов».

Все поднимаются из‐за стола, отправляются в зимний сад пить кофе, и тут граф принимается развивать перед своими основными избирателями (а также перед своим недавно нанятым камердинером Мартеном, героем романа и своим незаконным сыном, единокровным братом виконта Сципиона) собственные взгляды на социальный порядок. Как жестоко он ошибался, когда в юности, «полностью во власти сельской филантропии», решил пойти наперекор отцу, не знавшему жалости к своим арендаторам и вообще к беднякам! Не прошло и полугода, говорит он, «как оказалось, что замок мой вечно осаждает толпа пьяных оборванцев, фермеры не платят за аренду, убогие бедняки собирают мой урожай на корню и пасут своих коров на моих лугах». А потому, «возвратившись к здравому смыслу, к разуму, иначе говоря, к самому законному презрению, самому законному отвращению, какое следует питать к этой злобной, развращенной и тупой породе, я, насколько это было в моих силах, стал править ими железной рукой. И тотчас все пришло в порядок». Отсюда следует мораль: «Нам надобно пользоваться нашими законными правами. Нам, собственникам, надобно стоять прочно, крепить ряды. Никаких уступок: уступить — значит расписаться в том, что мы малодушно признаем деспотические и наглые притязания бедных, требующих помощи у богатых. Будем беспощадны, иначе нас сметут, а ведь, клянусь честью, лучше самим съесть волка, чем быть им съеденным!» Один из гостей почтительно замечает ему, что если богачи и не обязаны кормить бедных, в некоторых обстоятельствах им, быть может, стоило это делать из чистой предосторожности, но граф резко возражает: «Благотворительность не только не является обязанностью богача, но, хуже того, она есть вещь глупая, опасная и отвратительная!» — и продолжает развивать перед потрясенными слушателями свою мысль:

Это говорю не я, господа… Это говорят великие умы, чьей ученостью и гением восхищается вся Европа, и не просто говорят, но и доказывают неопровержимыми фактами и цифрами. Эти гении — мои святые; их сочинения — мой катехизис и мое евангелие, а поскольку как человек благочестивый я знаю свое евангелие наизусть, я приведу вам точные слова Мальтуса… святого Мальтуса, одного из превосходнейших экономистов нашего времени; слушайте хорошенько, господа: «Человек, который является в мир…»

Посоветовав нотаблям, которые слушают его с изумлением, прочесть Мальтуса и обдумать его наставления («Я буду иметь честь завтра прислать вам полное собрание его сочинений, это превосходное чтение для собственников»), граф Дюриво продолжает еще некоторое время разглагольствовать и сыпать цитатами из Жана-Батиста Сея и Рикардо, а также приписывает некоему Маркусу, якобы ученику Мальтуса и Адама Смита, «мужественное» предложение душить детей бедняков… Но в тот момент, когда он собирался выпить со своими гостями за «безостановочное обуздание черни» — то, ради чего он и собрался в депутаты, он едва не погибает от выпущенной в него пули и остается жив лишь благодаря Мартену. Всеобщее смятение усугубляется тем, что один из гостей, встревоженный исчезновением своей супруги, в конце концов находит ее в объятиях виконта Сципиона.

Заметим, что это не последнее упоминание притчи о пире в романе Сю: чуть позже она возникает вновь в беседе на повышенных тонах между Мартеном и браконьером Вонючкой, его приемным отцом; именно он, спрятавшись в зимнем саду, стрелял в графа. Оба соглашаются, что народ существует в невыносимой нищете, но расходятся в определении способов, какими можно положить этому конец; браконьер (который, как уже понятно, персонаж вовсе не отрицательный) объясняет и оправдывает свой поступок тем отчаянием, в какое его погрузили рассуждения графа о пире:

Разве народу на земле и без того не слишком много? Разве на жизненном пиру толпится не слишком много гостей? Так в тот вечер рассуждал Дюриво и приводил отвратительные максимы своих собственных евангелистов. <…> «Ну что ж, затворимся в наших башнях, сказали себе эти детоубийцы, чем меньше черни, тем лучше»[552].

Итак, повторим еще раз: притча о пире приобрела статус последнего аргумента, разом и доказательства, и краткого содержания основных положений либеральной политической экономии. Заметим походя, что наука эта подспудно отождествляется с новой верой, противоречащей вере старой (среди максим, над которыми издевается граф, — максим, «которые явно изобрел какой-то негодяй, у которого не было ни денег, ни дома, ни земли», — фигурирует следующая: «Будьте для малых детей, как Господь для малых птиц; после сбора урожая остается им еще пища»). Эжен Сю, еще несколько лет назад перешедший на социалистические, хотя довольно неопределенные, позиции, с помощью своего романического вымысла мог обратиться к аудитории несравненно более обширной, чем круг читателей «Мирной демократии», причем он усилил эффект, вложив притчу о пире в уста отвратительного персонажа, на которого вдобавок возложена большая доля ответственности за чудовищную нищету крестьян в Солони. Более того, банкет нотаблей, описанный романистом, и притча Мальтуса, на нем обсуждаемая, так хорошо гармонируют друг с другом, что становится ясно: средства, с помощью которых госпожа Природа приказывает лишним гостям не нарушать порядок празднества, могут в земном мире принять облик «двух великолепных и свирепых ньюфаундлендов», которыми граф заменил догов своего отца и которые «всегда отпугивают своими клыками дерзкую голодную сволочь». Меж тем Природа не виновата; нищету плодит не природа, а общество. Эжен Сю, сознававший себя, несомненно, не только романистом, но и наблюдателем общественных процессов, решил доказать это двумя способами. Прежде всего, разумеется, с помощью вымысла: несколькими месяцами и несколькими сотнями страниц позже, в финале романа выясняется, что стоило богатейшему графу Дюриво прислушаться к советам Мартена, незаконнорожденного сына, которого он наконец признал, и принять на вооружение принципы социальной экономии, как бесплодная Солонь превращается в фенелоновский Салент: для этого нужно было только соединить капитал графа с трудом крестьян и познаниями ученых (раньше здравые агрономические советы Пустошки, скрытые под видом народных рецептов, были неспособны избавить тружеников от нищеты, потому что излишки их продукции забирал себе землевладелец, теперь же они идут на пользу всем). В соответствии с фурьеристской формулой, ассоциация капитала, труда и таланта творит чудеса.

Но Эжен Сю счел необходимым, не дожидаясь финала, прокомментировать притчу немедленно, в подстрочном примечании. Романист еще в «Парижских тайнах» щедро прибегал к этой форме, когда желал сослаться на какое-либо сочинение, подтверждающее его слова, или подсказать какую-то важную реформу. Таким образом он способствовал распространению книги Парана-Дюшатле о проституции или Оноре-Антуана Фрежье об опасных классах в больших городах; таким же образом указал на изъяны в организации ломбарда[553], о которых до него писали Эскирос и Блез[554]. В «Мартене-найденыше» он уже использовал подстрочное примечание для перечисления агрономических преобразований, которые следовало бы осуществить, но комментарий к притче о пире носит гораздо более развернутый характер. Сю приводит ответ Годвина на этот «смертный приговор роду человеческому», а затем продолжает: «К славе Франции и человечества превосходные умы, глубокие мыслители протестуют всем сердцем и умом против безжалостных экономистов, которые мирятся со злом и объявляют его свершившимся фактом, фатальным бедствием, против которого люди бессильны». Затем следует перечисление имен и названий: упомянуты «О распределении богатств» Франсуа Видаля, статья Пьера Леру «О капитале и труде» в «Социальном обозрении», публикации в «Мирной демократии»… Читателям «Конституционной» большего не требовалось. Если позже Марксу и его эпигонам социализм Эжена Сю мог показаться сомнительным, ни у редакторов правительственной «Газеты прений», ни у представителей власти сомнений быть не могло.

Разумеется, проповедь социализма в романе, доступном десяткам тысяч читателей, не могла не вызвать скандала. Сю вовсе не был ни революционером, ни коммунистом, в чем нетрудно убедиться, читая его роман, но, с точки зрения консерваторов, нарисованная им картина народной нищеты и богатства нотаблей была опасна сама по себе, потому что разжигала классовую ненависть. Однако чтобы понять эмоции, вызванные публикацией «Мартена-найденыша», недостаточно ограничиться социальным прочтением первой части, той, которая кажется нам наиболее красноречивой. На читателей 1846 года самое сильное впечатление производило соединение социальной критики с критикой политической. Тем более что именно в этот момент фурьеристское движение, возглавляемое Виктором Консидераном, окончательно порвало с властью и объявило о своем союзе с борцами за реформу.

Из романа Сю вытекает, что политическое устройство страны столь же достойно критики, что и устройство социальное, поскольку право назначать законодателей вверено людям, подобным гостям графа Дюриво, тем самым, кого он, как мы уже упоминали, именует «невежественными и себялюбивыми, подобострастными и тщеславными буржуа, глупо чванящимися своим участием в выборах». Не подлежит сомнению, что, с точки зрения Эжена Сю, избиратели Июльской монархии, хотя и обладают состоянием, которого требует цензитарная система, не имеют достаточной культуры для того, чтобы участвовать в политической жизни. Недостает им и моральной независимости: ведь граф, устраивая для них банкет, очевидным образом их подкупает. Со времен Деказа и Беранже все знали, что вкусный обед может служить могущественным средством политического влияния; разница лишь в том, что при Луи-Филиппе объекты подкупа сделались еще многочисленнее. Теперь к числу «пузанов» можно было отнести не только депутатов центра, но и нерешительных избирателей, особенно из «гнилых местечек» — маленьких сельских избирательных округов Центральной и Южной Франции. Даже в Париже читатели оппозиционной прессы прекрасно знали в ту пору, что префекты с благословения министра внутренних дел накануне выборов устраивают множество приемов; отчего же крупный собственник граф Дюриво не мог действовать таким же образом в своих личных целях? Иначе говоря, сцена банкета в романе представляет собой негласный, но более чем внятный довод в пользу избирательной реформы — той, за которую выступала тогда вся оппозиция и которую депутаты отвергли весной следующего года, что и породило знаменитую кампанию реформистских банкетов осенью того же 1847 года.

Но роман звучал еще более скандально оттого, что читатели «Конституционной» или по крайней мере какая-то их часть прекрасно могли узнать в графе Дюриво видного политика графа Танги Дюшателя; сегодня о нем мало кто помнит, но в свое время французы ненавидели его почти так же сильно, как главу кабинета министров Гизо, при котором он с 1840 года занимал пост министра внутренних дел[555]. Само собой разумеется, что я основываю это предположение не на идентичности титула и сходстве фамилий и даже не на том факте, что через несколько глав после сцены банкета виконт Сципион в ходе бурного объяснения с отцом припоминает ему дружбу с Гизо. За неимением подробного жизнеописания Дюшателя, равно как и многих других либералов его времени, невозможно утверждать, что черты романного графа, его отношения с отвратительно алчным отцом и чересчур любимым и полностью сбившимся с пути сыном соответствовали известным «всему Парижу» фактам из биографии графа реального. Вообще говоря, это довольно сомнительно, учитывая, что Дюшатель женился поздно и Ремюза упоминает только его дочерей. Но важны не биографические подробности; важно то, что в конце эпохи Реставрации Танги Дюшатель прославился именно как глашатай мальтузианских идей. В двадцать два года он произвел сенсацию, опубликовав в первых номерах «Земного шара» статьи в защиту новейших достижений британской политической экономии, таких как теория земельной ренты Рикардо (которая оставляла желать лучшего в смысле ясности, но представляла несомненный интерес во Франции, как и в Англии, поскольку обличала паразитарный образ жизни крупных землевладельцев, иначе говоря аристократии) и, главное, суждения Мальтуса о помощи бедным, которую английский ученый считал контрпродуктивной и даже вредной[556]. Эти идеи, по всей вероятности, еще в ту пору вызвали несогласия внутри самой редакции; нетрудно вообразить, как должен был отреагировать Пьер Леру, отец нескольких детей, на рассуждения сына миллионера, который взялся объяснять бедным, что их нищета происходит прежде всего от их неспособности ограничить свое потомство. В 1829 году Дюшатель опубликовал целый том под названием «Рассуждение о благотворительности в ее отношениях с социальной экономией», который возмутил еще более широкую публику, поскольку автор доказывал не что иное, как вредоносность благотворительности. «Благотворительность пагубна, бесполезна и опасна». Эжен Сю вкладывает это утверждение в уста Дюриво, и оно изумляет его слушателей, хотя они и сами не отличаются особым великодушием; так вот, именно эту мораль вывели читатели из книги Танги Дюшателя. Сразу после Июльской революции Дюшатель сменил своего отца в палате депутатов, где тот представлял Шаранту. По-видимому, благодаря протекции Конта и Дюнуайе, с которыми он позже вместе состоял в Академии моральных и политических наук, он в 1834 году, едва достигнув тридцатилетия, сделался министром торговли и оставался на этом посту два года; затем в 1836–1837 годах он полгода пробыл министром финансов, а в 1839 году стал министром внутренних дел; в кабинете Тьера (март — октябрь 1840 года) его сменил Ремюза, а в кабинете 29 октября 1840 года, реальным главой которого был Гизо, Дюшатель вновь занял этот пост. Как министр внутренних дел он пользовался прочной — и, кажется, вполне справедливой — репутацией мастера манипуляций, связанных с выборами; так что победа правительственной партии на выборах летом 1846 года могла объясняться столько же его уловками, сколько «постоянно возрастающим благосостоянием», которое восхваляли королевские тронные речи и о котором по воле ехидного автора рассуждают в романе гости графа Дюриво.

Если взглянуть на большую политическую речь графа Дюриво с этой точки зрения, ее можно прочесть иначе. «Нам надобно пользоваться нашими законными правами»: это означает, что избирателями могут быть только собственники, а все остальные никакого политического значения не имеют; таково было до самого последнего момента убеждение Луи-Филиппа и Гизо, которые, как известно, считали себя непогрешимыми, поскольку, в отличие от Карла Х, не нарушали Хартии. «Никаких уступок»: эта максима, которую Эжен Сю приписывает графу Дюриво, звучала бы вполне естественно и в устах Танги Дюшателя. Но это и максима, которую либеральная оппозиция приписывала Карлу Х и Полиньяку, так что в этих словах различимо эхо «Бургундского виноградника». Возможно, Дюшатель вместе со многими другими редакторами «Земного шара» присутствовал на этом знаменитом банкете и слышал, как Барро клеймит «это министерство, политическая религия которого заключается в том, что мы живем, дышим, обладаем человеческим достоинством только потому, что нам сделали уступку, и которое прежде всего заявило: Никаких уступок!» Правда, шестнадцать лет спустя речь шла не о политических правах нации, а о правах обездоленных. Природа проблем решительно изменилась: неужели вы не понимаете, спрашивал у консерваторов Токвиль в своей великой речи 29 января 1848 года, что политические страсти сделались социальными? Именно из‐за неумения вовремя пойти на необходимые уступки, предупреждал Токвиль, Луи-Филипп, Гизо и Дюшатель рискуют быть сметены.

Газетная, а затем книжная публикация романа «Злоключения найденышей», центральное место, которое занимает в нем притча о пире, изображение роскоши и грубого цинизма правящих классов — все это, с точки зрения консерваторов, представляло собой тревожный симптом морального разложения. Но дело обстояло еще хуже: романный вымысел очень скоро стал подтверждаться самыми злободневыми новостями. Прежде всего вспоминаются разнообразные скандалы, героями которых стали министры Гизо в последние годы царствования Луи-Филиппа, например история герцога и пэра Франции Шуазеля-Пралена, зарезавшего свою жену. Но еще страшнее был экономический кризис, который в этот момент переживала Франция и который жестоко опровергал хвастливые речи Гизо и его приближенных о постоянно возрастающем благосостоянии французов; на этом фоне роман Сю мог показаться предостережением, а притча о пире, какой она предстала в книге, могла использоваться одновременно и как пугало, и — среди простого народа и мелкобуржуазного населения городов — как ключ к прочтению злободневных политических и социальных происшествий. За несколько месяцев роман Сю обрел статус пророческого и, осмелюсь утверждать, сделал для крушения Июльской монархии не меньше, чем другие публикации, обычно упоминаемые в этом контексте: «История жирондистов» Ламартина и первые тома «Историй Французской революции», выпущенных, с одной стороны, Луи Бланом, а с другой — Мишле.

Из всех происшествий и бунтов, связанных с нехваткой зерна в 1846–1847 годах, потомкам запомнились только события в Бюзансé, маленьком городке в департаменте Эндр, — запомнились из‐за размаха мятежа и жестокости его подавления, а также, возможно, оттого, что впоследствии эти события вдохновили Жюля Валлеса на сочинение романа «Блузы». Вот краткое изложение того, что произошло в Бюзансе[557]: толпа преградила дорогу телегам с зерном, народ потребовал продажи его по пониженной цене, местные власти сначала отказались выполнить требование, но затем, не устояв перед напором народа, пошли на уступки; город, несмотря на приезд префекта — впрочем, без усиленного военного сопровождения, — перешел во власть толпы; банды рабочих и крестьян врывались в дома богачей, чтобы проверить, не спрятаны ли там излишки, и потребовать вспомоществования… Обыск в доме нотабля, занимавшегося ростовщичеством, кончился трагедией: хозяин дома убил одного из непрошеных гостей и был тотчас растерзан толпой. Правительство решило жестоко подавить «жакерию» и, лишь только город перейдет под контроль властей, наказать виновников так, чтобы остальным было неповадно бунтовать. В результате искусно проведенного процесса суд присяжных вынес многочисленные приговоры, причем три — смертных. В Бюзансе привезли гильотину и установили на главной площади города, где приговор и был приведен в исполнение 16 апреля 1847 года на глазах у огромной безмолвной толпы.

Бюзансе находится не так далеко от Ноана, поэтому до нас дошла реакция Жорж Санд на эти трагические события: в одном из писем она убеждала своего адресата в необходимости восстановить истину и учесть, что крестьяне, доведенные до крайности нищетой и голодом, в основном относились уважительно и к людям, и к собственности. Как бы там ни было, можно представить себе эффект, который произвели эти события на ту часть общества, которая смотрела на них сквозь призму «Мартена-найденыша». Сю поместил замок графа Дюриво Трамбле неподалеку от Сальбри, то есть в восьмидесяти километрах от Бюзансе. Парижские ремесленники или мелкие буржуа не видели между Солонью и Берри практически никакой разницы. Таким образом, выходило, что крестьяне из Бюзансе, конечно, мятежники, но их можно понять и простить, поскольку им уже очень много лет не оказывали никакой помощи, а во время тяжелой зимы эгоизм богачей вкупе с экономическим догматизмом властей довели их нищету до предела.

Между тем бунт в Бюзансе был вовсе не единичным явлением: в 1846–1847 годах происшествия на рынках происходили сплошь и рядом, и в Парижском бассейне многие из них переросли в бунты; следует особо подчеркнуть, что города французского Севера, большие и средние, также не избежали подобной участи, хотя предыдущие большие зерновые кризисы их, как правило, не затрагивали[558]. В Париже обошлось без серьезных волнений, по всей вероятности потому, что парижский муниципальный совет, где оппозиция составляла большинство, в октябре 1846 года ограничил цену на хлеб 40 сантимами за килограмм, на что правительство, как ни странно, не стало возражать, поскольку интересы общественного порядка были важнее экономических догм, особенно после того, как в течение нескольких дней бурлило Сент-Антуанское предместье. Но в июне 1846 года разразился хлебный бунт в Нанси, а 30 октября — в Сент-Омере; в Булони 25 ноября 1846 года произошел «картофельный бунт»; в 1847 году за январскими бунтами в Ренне последовали аналогичные происшествия в Авéне, Камбре, Туркуэне; волнения произошли в Нанте, Ле-Мане, Туре, Невéре, Шатору… В Лилле 13 мая под вечер народная манифестация на главной площади переросла в разграбление булочных. Несколькими неделями позже «праздник булочников» (с пятью погибшими!) отметили в Мюлузе; аналогичные события, хотя и менее серьезные, произошли в августе в Труа. Во всех упомянутых случаях порядок очень быстро восстанавливали войска, а затем следовала чрезвычайно жестокая судебная расправа; но когда к усмирению привлекли национальную гвардию, выяснилось, что даже в Лизьё она для поддержания порядка не годится. Национальные гвардейцы в большинстве своем были недовольны той ролью, которая им отводилась, потому что видели перед собой не бастующих рабочих и не мятежных крестьян, а мужчин, женщин и детей, своих земляков, умирающих от голода[559]. Они понимали этих несчастных тем лучше, что сами были люди небогатые и также страдали из‐за высоких цен на проводольствие[560]; что же касается самых обеспеченных из национальных гвардейцев, зачастую имевших чин офицера или служивших в элитных подразделениях, они не могли не опасаться, что из‐за кризисного состояния экономики и беспомощности правительства, не способного исправить положение, обеднеют, станут платить меньше двухсот франков прямых налогов и утратят право быть избирателями. В конечном счете они все были привержены идее общественного договора о пропитании — идее, лежащей в основе того, что британский историк Эдвард Палмер Томпсон назвал «моральной экономикой толпы». Большинству из них казалась преступной мысль об исключительно рыночном регулировании, которую официально отстаивало правительство и разделяли префекты Июльской монархии, убежденные, что действуют разумно и что любое отступление от рыночных догматов лишь затормозит выход из кризиса. Национальные гвардейцы в массе своей полагали, что в трудные времена моральный долг местных элит, во всяком случае всех тех, кто не участвует в биржевых спекуляциях, заключается в том, чтобы помогать бедным… А не в том, чтобы защищать теории графа Дюриво и способствовать аресту и даже казни несчастных людей, оступившихся под влиянием страшной нищеты.

Между тем начиная с зимы 1846–1847 годов рост социальной напряженности вкупе с влиянием социалистической прессы вызвал радикализацию народных мнений, и это очень тревожило тех, кто был способен различать настораживающие симптомы. Например, как раз зимой 1846–1847 годов «Социальное обозрение» вновь вспоминает притчу о пире, правда, в связи с положением дел в Ирландии и Шотландии, и приводит трезвые размышления Роберта Пиля, находившегося под влиянием либеральных экономистов. Вспоминает журналист и о нищете фландрских крестьян, которые в буквальном смысле слова умирают с голода (а сопоставления с Францией читатели могли сделать сами), и цитирует статью из «Будущего нации»: «Картофеля не будет, каштанов тоже, гречки недостаточно. Что будут есть жители Солони?» Осудив современную организацию общества, «нынешнее существование, существование, можно сказать, в мире Капитала», жизнь обреченных под властью Рока, «Социальное обозрение» призывает людей к осознанным действиям:

Человек, познай же жизнь, твою собственную жизнь, жизнь Человека, и Рок утратит свою власть, Природа сделается для тебя тем, чем и является на деле, иначе говоря бесконечно плодородной, и Равенство призовет тебя на пир, где всем хватит места, ибо председательствовать на нем будет сам Господь[561].

Другое показательное обстоятельство, быть может еще более тревожное, поскольку в этом случае речь шла о газете Этьенна Кабе «Народная»: ее редакторы не меньше, чем редакторы «Социального обозрения», были заинтересованы в «мирном решении проблемы пролетариата», однако среди рабочих она уже пользовалась гораздо большим спросом. 30 января 1847 года газета Кабе впервые предложила своим читателям фельетон — рассказ, впрочем довольно посредственный, некоего Феликса Ламба (псевдоним романистки и деятельницы женского движения Женни д’Эрикур, 1809–1875). В кризисное время, особенно тяжелое из‐за холодной зимы, богатые и бедные находятся в совершенно разных условиях: «Гостиная, залитая светом, вся в цветах, где слышны гармонические звуки; стол, уставленный обильными и изысканными яствами; а рядом голая, холодная, темная мансарда, где слышны только рыдания». Больше того, речи, вложенные в уста богачей, всецело проникнуты убийственным мальтузианством; бесчеловечные богачи охотно ссылаются на притчу о пире и на теории мнимых последователей Мальтуса — Вейнхольда и «Маркуса». Эти речи — выражение классовой ненависти в химически чистом виде:

Отчего этим людям разрешают жениться? — Пускай умирают! Пускай умирают! — говорили женщины, — они слишком молоды, чтобы стать нашими слугами и служанками; их нищета нам отвратительна, а помогать им — значит тратить те деньги, какие мы могли бы потратить на наши развлечения. <…> Пускай умирают! Пускай умирают! — говорили мужчины, — мальчишки слишком малы, чтобы стать пушечным мясом; девчонки слишком молоды, чтобы нас ублажать.

Как ни странно, этот материал не навлек на редакцию судебных преследований, тогда как за брошюру аналогичного содержания, но менее резкую, которую распространяли разносчики в Седане, типограф поплатился тысячей франков штрафа[562]. Но в любом случае понятно, что, как уже показал Кристофер Джонсон, решение Кабе отправиться в Икарию, объявленное в газете 9 мая, стало единственным мирным ответом, какой он мог дать на рост революционных настроений в рядах его приверженцев[563].

18 апреля 1847 года, через три месяца после публикации рассказа Ламба, большая передовица в «Народной» под названием «Социальное равенство» подтверждает, что притча о банкете сделалась общим достоянием всех социалистов и всех коммунистов, синонимом того мира, того общества и того политического режима, который они отвергают. Имя Мальтуса в статье не названо, но вся она построена на споре с его притчей:

Человек, рождающийся сегодня в любом обществе, получает в свое распоряжение тысячи и миллионы изобретений, с которыми свыкается без усилия, даже не задумываясь о том, что все эти вещи (города, дома, мебель, одежда, инструменты, механизмы, экипажи, железные дороги — все без исключения) когда-то не существовали. <…> Природа, или Божество, или Бог (не будем сейчас входить в обсуждение их сущности) — это для всего мира мать или отец, причем лучший из всех мыслимых отцов, нежнейшая и безупречнейшая из матерей[564].

За несколько месяцев большой пир природы, каким его изобразил Мальтус, сделался пугалом, антимифом. В политике играть с парадоксами бывает опасно: Мальтус, без сомнения, понял это очень быстро, а вот его французские последователи — очень поздно или даже, как Дюшатель, не поняли никогда.

Брошюра Прудона «Мальтузианцы»

Установление Республики в феврале 1848 года вселяло надежду на то, что отныне жизнь во Франции сделается мирной и гармоничной. Вот что говорил в марте этого года провинциал, ненадолго вышедший из безвестности, адвокат Жейсвейлер, в ту пору вице-президент временного муниципального совета коммуны Нюи-Сен-Жорж, сажая дерево свободы:

Отныне общество больше не будет организованным противоборством различных интересов, оно будет лишь организацией братства. Франция утешит всех обездоленных, простит всех заблуждающихся, благословит всех верных слуг. Она приглашает всех на общественный пир, дабы все французские семьи соединились в одну семью, как все нации скоро сольются в одну нацию.

Однако все это, как известно, долго не продлилось. Не прошло и четырех месяцев, как гражданская война залила кровью столичные улицы, и Жорж Санд в отчаянии писала своей приятельнице Шарлотте Марлиани, что не верит в Республику, которая начинает с истребления пролетариев: «Странный способ решить проблему нищеты. Мальтус в чистом виде», — заключала она, перед тем как окончательно уйти в частную жизнь[565]. «Беднякам — молчать!» — так примерно в это же время подводил итоги происходящего Ламенне в последнем номере своей газеты «Народ-учредитель»; номер этот он отпечатал несколькими сотнями тысяч экземпляров, обведя страницы траурной рамкой. Однако даже в то трагическое лето находились люди, которые не теряли надежды на установление более справедливого порядка и не соглашались считать, что все потеряно. Прудон напечатал в своей газете «Представитель народа» статью, где выражал несогласие с претензиями обоих противоборствующих лагерей и безуспешно пытался занять беспристрастную позицию, не делая выбор ни в пользу цивилизации, ни в пользу варварства. Очень скоро, декретом правительства от 10 июля, издание газеты было приостановлено. Однако, веря в научную ценность своих идей, Прудон счел уместным изложить Учредительному собранию, куда он был избран 4 июня, суть своих экономических концепций и посвятить его в проект обменного банка, который будет способствовать мирному преобразованию общества и возрождению экономической активности за счет бесплатных кредитов. Он прекрасно сознавал, что момент выбран неудачно: речь его заглушали шиканье и смех, Тьер счел должным ответить ему и встать на защиту собственности, а предложение его было отвергнуто шестьюстами голосами против двух: его собственного и лионского ткача Греппо[566]. Если судить только по этому знаменитому эпизоду, нельзя не сделать вывод о полном отсутствии у Прудона политического чутья. Продолжение известно гораздо менее, хотя оно тогда же заложило основу большой «красной» партии Второй республики — партии социалистических демократов, новых монтаньяров; заключалось это продолжение в том, что сразу после выступления на собрании Прудон написал несколько страниц, которые опубликовал в своей газете, лишь только ее вновь разрешили, и которые немедленно получили оглушительный успех. Текст носил название «Мальтузианцы»[567].

Этот великолепный памфлет, датированный 10 августа, открывается, естественно, притчей о великом пире природы:

Доктор Мальтус, экономист, англичанин, написал известные слова: «Человек, который является в мир уже заселенный…» <…> В соответствии со своим великим принципом Мальтус рекомендует, во избежание самых страшных кар, всякому человеку, который не имеет ни работы, ни дохода, уйти прочь, а главное, не рожать детей. По мнению Мальтуса, на семью, иначе говоря на любовь и хлеб, у такого человека прав нет.

Читал ли Прудон Уильяма Коббета или нет, он, будучи мастером полемики, через тридцать лет после своего английского единомышленника затрагивает тот вопрос, какой был самым важным для его читателей: Мальтус и мальтузианцы желают отнять у пролетария то единственное, что у него еще осталось, семью и детей. Мальтузианцы — враги народа, того народа, «в котором еще жива вера в Провидение» и который «говорит, точно произносит пословицу: Всем жить надобно!»

Так вот, против того, что говорит народ во Франции, выступают экономисты, выступают законники и литераторы, выступает Церковь, объявляющая себя христианской, да вдобавок еще и галликанской, выступает пресса, выступает крупная буржуазия, выступает правительство, старающееся этот народ представлять. <…> Во Франции, несмотря на волю народа, несмотря на веру нации, питье и еда считаются привилегией, труд — привилегией, семья — привилегией, отечество — привилегией.

Вот кто такие мальтузианцы. Мальтузианец — экономист, «ревностный защитник семьи и морали: однако он заодно с Мальтусом замечает, что на пире природы мест для всех не хватит». Мальтузианец — господин Тьер, который полагает, будто «если у работника нет работы, капитал тут ни при чем; на пиру кредита места для всех не хватит». Мальтузианцы — возглавляемые Леоном Фоше авторы недавнего закона о печати, который восстановил уплату залога: «На пиру прессы места для всех не хватит». Мальтузианцы — Лакордер и Церковь, которые полагают, что «бедняки необходимы для христианских благотворителей: на земном пиру места для всех не хватит». Мальтузианцы — паразиты, «цыгане от литературы, наемные убийцы от журнализма, клеветники по твердой цене, воспеватели всех пороков»: «Рожайте дочерей, они нам любы! — поют эти негодяи, пародируя поэта[568]. Но не вздумайте рожать сыновей: на пиру сладострастия места для всех не хватит». Мальтузианцы — те, кто противился устройству национальных мастерских, потому что не хотел, «чтобы революционная промышленность соперничала с промышленностью частной: на фабрике нации места для всех не хватит». И Прудон доводит свое рассуждение до логического конца:

Вскоре одна часть народа скажет другой:

Земля и ее плоды — наша собственность.

Промышленность и ее создания — наша собственность.

Торговля и средства сообщения — наша собственность.

Государство — наша собственность.

У вас нет ни запасов, ни собственности; вы не государственные служащие, а ваш труд нам не нужен; ступайте прочь!

Вы воистину лишние на земле; под солнцем Республики места для всех не хватит.

А затем заключает:

Кто скажет мне, что в праве работать и жить не заключается вся Революция?

Кто скажет мне, что в принципе Мальтуса не заключается вся контрреволюция?

По мнению Альфреда Даримона, который в это время сотрудничал с «Представителем народа», именно исключительным успехом этой статьи объясняется в большой мере тот факт, что тираж газеты, начавшей выходить вновь после приостановки, несколько раз арестовывали, а 21 августа издание опять приостановили.

Успех статьи Прудона «Мальтузианцы» ужаснул капиталистический мир. С этой статьей произошло неслыханное. Номер газеты, где были напечатаны «Мальтузианцы», был распродан, и публика потребовала, чтобы памфлет напечатали еще раз в следующем номере. Статью просили повторить на бис, как просят в Опере повторить на бис какую-нибудь арию. Но и этого оказалось недостаточно. Пришлось напечатать статью отдельным изданием, и это издание разошлось в количестве 300 000 экземпляров. Причем и этого оказалось недостаточно. Слово «мальтузианцы» прижилось, оно вошло в язык политиков. Таким образом, «Представителю народа» удалось обогатить социалистический словарь энергическим словом, которое выражает разом множество чувств и идей. Этого неологизма ему простить не могут[569].

Неологизм в самом деле оказался убийственным; демократы-социалисты распространяли его и летом 1848 года, и весной следующего года в ходе кампании перед выборами в Законодательное собрание: в это время памфлет Прудона, отпечатанный в виде брошюры, разошелся в десятках тысяч экземпляров. Время единодушия прошло, вновь наступало время партизанских стычек; противники демократов-социалистов уже были хорошо известны, помечены клеймом. Пир, банкет сделался метафорическим обозначением государства будущего, как хотел Пьер Леру, но еще и, как захотел Прудон, критерием, позволяющим отличить народ от его угнетателей, отличить тех, кому угрожает закон Мальтуса, — прежде всего, конечно, рабочих, но также (поскольку закон этот был изображен как оправдание концентрации капитала в руках крупных собственников) мелких промышленников, мелких коммерсантов и бедных крестьян, — от тех, кто находится у власти и наживается на экономическом кризисе. И, так же как до 1848 года, банкет, пир еще некоторое время оставался исключительно эффективным практическим способом мобилизации единомышленников, поскольку Февральская революция освятила его политическое использование и право собраний отныне было записано в Конституции. Революция же эта родилась, как мы знаем, из кампании банкетов; из чего следует, что они были вовсе не так смешны, как показалось Флоберу и Максиму Дюкану.

Глава 10. КАМПАНИЯ БАНКЕТОВ 1847 ГОДА

Приступая к рассказу о банкетах 1847 года, мы возвращаемся на территорию неплохо изученную. Нет ни одной истории Июльской монархии или Февральской революции, которая бы не рассказывала об этом более или менее подробно; можно опереться на две довольно старые, но очень добротные статьи, а также на несколько страниц в монументальной диссертации Андре-Жана Тюдеска[570]. Итак, основные факты установлены, события многократно описаны[571]. Всем известно, что кампания открылась 9 июля 1847 года большим парижским банкетом в заведении «Красный замок», где выступили с речами главные вожди реформистской коалиции: Дювержье де Оран от левого центра, Барро от династической левой, Мари и Паньер от радикалов. Известно также, что вскоре к кампании на свой манер присоединился Ламартин, предсказавший 18 июля в Маконе «революцию презрения», а затем в течение осени на всей территории Франции прошло от пятидесяти до семидесяти банкетов. Все окончилось в Руане 25 декабря тем смехотворным напыщенным банкетом, который описан у Флобера, а через три дня при открытии парламентской сессии король произнес тронную речь, в которой заклеймил эту кампанию как разжигающую «вражду и слепую ненависть».

Все это, повторю, хорошо известно, но штука в том, что на примере подобных эпизодов особенно хорошо видна ограниченность традиционной позитивистской истории, для которой достаточно установить факты и подробно о них рассказать (притом что рассказ этот в любом случае останется неполным, поскольку мы неспособны описать в деталях ни банкет в Данвиле, ни банкет в Сенте, ни даже тот, который состоялся в Лилле). Допустим, факты установлены, но как ими распорядиться? Какой вывод сделать? Как связана кампания банкетов с теми событиями, какие за ними последовали?

Историки второй половины ХХ века в своих общих оценках удивительно единодушны. Процитируем, например, Филиппа Вижье: «Около семи десятков банкетов, на которых присутствовали в общей сложности 17 000 гостей, в конечном счете, судя по всему, не оказали особенного влияния на общественное мнение: в таких альпийских областях, как Эр или Жиронда, „ничто ни в политической жизни, ни в общественных умонастроениях не предвещало близких волнений и серьезного переворота“ (А. Шарль)»[572]. А вот мнение Луи Жирара, чуть менее безапелляционное: «Трудно оценить влияние, оказанное этой кампанией. Банкет составлял и во времени, и в пространстве некий эпицентр волнения, которое распространялось отнюдь не только на его участников, тем более в провинции, в ту пору довольно летаргической. Можно предположить, что банкеты заинтересовали страну, но они ее безусловно не взбунтовали»[573]. Наконец, к тому же заключению приходит Андре-Жан Тюдеск: «Кампания, вопреки ожиданиям ее организаторов, не взволновала общественное мнение»[574]. При таком ходе мыслей нетрудно прийти к выводу, что в конечном счете все важное совершилось в Париже после опрометчиво спровоцированного властью конфликта по поводу банкета в двенадцатом округе.

Заметим, однако, что, несмотря на немалую осторожность в анализе общественных движений, историки предыдущих поколений отзывались о кампании банкетов с куда меньшим скептицизмом. Вот что писал Себастьен Шарлети в 1921 году:

Невозможно утверждать, что кампания банкетов глубоко потрясла большинство французов и разожгла в их сердцах еще более страстное желание увеличить число избирателей. Но слово «реформа», даже не имея точного определения, в конце концов наполнилось мистическим смыслом, так же как «коррупция», которой его противопоставляли. Оно позволило начать всеобщую атаку на правительство, которую вели не кто иные, как друзья монархии, и под прикрытием которой республиканцы могли свободно провозглашать свои критические идеи и делиться своими надеждами[575].

Шарлети, конечно, был республиканцем, но Тюро-Данжен, который таковым безусловно не был, тридцатью годами раньше подробно рассказал о кампании в последнем томе своей «Истории Июльской монархии», назвал общее число банкетов (семьдесят) и подписчиков (семнадцать тысяч; подчеркнем, что это подписчики, а не реальные участники — разница, как мы увидим, существенная) и в результате анализа, который остается на сегодняшний день самым тонким и, возможно, основанным на самой полной информации, пришел к выводу, что «волнения, хотя и не являлись естественным и спонтанным плодом желаний и потребностей народа, были от этого ничуть не менее реальными»[576]. Повторяю еще раз, создается впечатление, что с течением времени суждения о событии, в данном случае о кампании банкетов, утратили точность или, скорее, взвешенность. Современники же этого события или те, кого отделяла от него не слишком большая хронологическая дистанция, чувствовали, что произошло нечто по-настоящему важное, хотя и не могли объяснить, что именно. Неужели то было лишь следствие еще не остывших политических страстей?[577] Я не претендую на то, чтобы разрешить все проблемы, связанные с кампанией 1847 года, но мне кажется любопытным вернуться к ее рассмотрению.

Исследователи сходятся на том, что банкетов было от пятидесяти до семидесяти, а подписчиков между семнадцатью и двадцатью двумя тысячами; много это или мало? Обычно вопрос так не ставится, потому что ответ кажется сам собой разумеющимся: в сущности, цифры эти совершенно незначительные. Однако, вместо того чтобы бессознательно становиться на точку зрения Дюшателя, Эбера и Гизо, следовало бы предварительно задуматься о некоторых очень конкретных вещах. Во-первых, о том, как была организована кампания и как проходила подготовка реформистского банкета в городе, большом или маленьком: с какими трудностями, помимо пресловутого равнодушия граждан, могли столкнуться реформистские комитеты? К каким способам они прибегали для мобилизации населения и для пропаганды реформистских идей? Когда и где, в каких помещениях собирали подписчиков? На каких ораторов рассчитывали для привлечения публики? Что предпринимали ради того, чтобы газеты помещали о банкетах правдивые и сочувственные отчеты? Множество вопросов, вовсе не таких простых, как кажется тем, кто ими не задается, и которые связаны с другими, более политическими. Какие в точности цели ставили перед собой организаторы кампании, не только республиканцы из «Национальной», но также Одилон Барро и депутаты династической левой и даже некоторые представители левого центра, такие как Дювержье де Оран? Каковы были стратегии различных групп, которые совместно приняли решение о кампании банкетов, а также тех партий и личностей, которые поначалу держались в стороне, с тем чтобы примкнуть к ней позже, как Ламартин и демократы из «Реформы», или, как Тьер, не участвовали в ней вовсе, с тем чтобы другие таскали для них каштаны из огня? И наконец, что именно те и другие считали успехом или поражением этой кампании? Нужно ли думать, что ее значение было минимальным потому, что осенью 1847 года банкеты состоялись не во всех супрефектурах, или потому, что на эти банкеты не стекались такие же толпы, как те, какие несколькими годами раньше являлись на митинги чартистов в Англии или приветствовали О’Коннела, освободителя Ирландии?

Кампания: масштабы и трудности

Первая реформистская кампания закончена; открывшаяся в Париже банкетом в «Красном замке», она за полгода обошла всю Францию. Сегодня уже можно дать ей оценку: мы намерены это сделать, а для этого обрисовать ее истоки, ход и результаты.

Так начинается стостраничная брошюра, выпущенная в конце января или в начале февраля 1848 года издателем Паньером, сочувствовавшим движению, и подписанная инициалами М. Р. Д. По свидетельству Максима Дюкана, который познакомился с автором гораздо позже, его звали Рене Дюбай. Он первым проанализировал итоги кампании, и впоследствии историки охотно обращались к его брошюре[578].

Так вот, Рене Дюбай изучил летние и осенние газеты и брошюры с отчетами о банкетах; он, по всей вероятности, знал лично некоторое число инициаторов движения, так что был хорошо информирован. Дюбай перечисляет пятьдесят три банкета, начиная, естественно, с банкета 9 июля в «Красном замке» на Монмартре и кончая не банкетом в Руане, прямо накануне открытия парламентской сессии, а банкетами в Тулузе и в Камбре, которые состоялись 9 января, ровно через полгода после первого. Он не приводит числа подписчиков для каждого из этих банкетов, зато счел необходимым привести перечень тостов, произнесенных в ходе этих собраний. Впрочем, в некоторых случаях информации Дюбаю явно не хватило: он ограничивается простым упоминанием банкета, состоявшегося в Лиль-Журдене (департамент Жер) в сентябре, сообщает крайне расплывчатые сведения о банкете в Витрé (департамент Иль и Вилен) в следующем месяце; что же до собраний в Мобёже и Романе в конце декабря и в Лиможе 2 января, недостаток деталей объясняется в первом случае тем фактом, что собрание просто не состоялось, а в двух других, как можно предположить, тем, что эти банкеты состоялись слишком поздно и автор не успел включить их в свой текст. Заполнить пропуски, оставленные Рене Дюбаем, нетрудно: немало брошюр с отчетами сохранилось в Национальной библиотеке; доступны и те, которые напечатаны в тогдашних газетах. Парижская пресса, за исключением «Монитёра» и «Газеты прений», настроенных очень враждебно, и «Прессы», весьма сдержанной, в основном сочувствовала движению; редакторы «Национальной», «Века», «Французского курьера», «Коммерческой газеты», «Мирной демократии» и даже «Конституционной» входили в число руководителей кампании; что же касается провинциальной прессы, она занимала самые разные позиции; многочисленные листки, выпускавшиеся префектурами, разумеется, с самого начала осуждали банкеты, а легитимистские журналисты, как отметил А.-Ж. Тюдеск, не замедлили ужаснуться тому, что произносилось на этих собраниях.

Если практически все современники называли цифру в пятьдесят собраний, отчего историки позже ее пересмотрели? Дело в том, что трудно ограничиться только теми банкетами, о которых говорит Рене Дюбай. Самым знаменитым из всех банкетов, которые состоялись в течение этих шести месяцев, был, что ни говори, банкет в Маконе 18 июля. Должны ли мы исключить его из рассмотрения, потому что он был устроен в честь Ламартина, автора «Истории жирондистов», и на нем не прозвучал тост за избирательную и парламентскую реформу? Кроме того, более точное изучение ситуации в некоторых регионах показывает, что там, в маленьких городках, либо в начале, либо в конце кампании также происходили банкеты, не учтенные в брошюре Дюбая. В письме к Одилону Барро, где идет речь о подготовке банкета в Ла-Шарите-сюр-Луар, Дювержье де Оран, депутат от Сансера, один из инициаторов движения, походя упоминает свою деятельность в предыдущие месяцы в Монлюсоне, Гере, Ла-Шатре и Сент-Аман-Монтроне. Так вот, в последнем из этих городков департамента Шер в самом деле состоялся банкет со 119 подписчиками[579], что же касается Ла-Шатра, у нас нет никаких оснований полагать, что тамошние борцы за реформу, очень активные в 1839–1840 годах, на сей раз остались бездеятельны. А из газеты «Альпийский патриот» можно узнать, что в январе 1848 года здесь, вослед большим собраниям во Вьенне, Гренобле и Ромáне, состоялись два банкета в маленьких городках: на 220 персон в Борепере 2 января и, по-видимому, такого же масштаба в Пон-де-Бовуазене три недели спустя[580]. Чуть севернее примерно в то же время банкет на шесть десятков персон прошел в Туассе (департамент Эн); по всей вероятности, другой такой же состоялся в Роанне (департамент Луара). Конечно, эти банкеты происходили далеко от столицы, причем раньше или позже основной массы, но во всем остальном они, пожалуй, ничем не отличаются от тех, какие упомянуты в брошюре Рене Дюбая, в частности от банкетов в Данвиле (департамент Эр) или в Форж-лез-О (департамент Нижняя Сена).

Карта 3. Последняя кампания банкетов (июль 1847 — январь 1848 года)

Черные кружки — банкеты в «Красном замке» и Маконе (июль 1847 года).

Белые кружки — другие банкеты (август 1847 — январь 1848 года).

Итак, обычно называемая цифра в семьдесят банкетов может считаться в общем верной. Сопоставлять же ее надо не с количеством префектур или супрефектур (это чисто административный подход), а с предыдущими кампаниями. Так вот, кампания 1847–1848 годов количественно вполне с ними сопоставима и даже их превосходит: мы насчитали полсотни банкетов в 1829–1830 годах, а в 1840 году их было явно меньше, от силы три десятка. Общая география, впрочем, в последней кампании оказалась совсем иной (карта 3): в ней поражает, причем поражает особенно сильно на фоне двух предыдущих кампаний, активное участие не только традиционных патриотических регионов, таких как Эльзас, Бургундия, Лионне и Дофине, но и таких, которые раньше вовсе не участвовали в движении или участвовали слабо. На сей раз, кажется, взволновался весь Парижский бассейн: не только маленькие городки департамента Сена и Марна (там люди, близкие к покойному Лафайету, вспоминали на банкетах славные эпизоды из прошлого — банкеты 1829 года и весны 1830-го), но также и Монтаржи, Орлеан, Шартр, Шатоден, Сен-Жермен-ан-Лэ, Компьень… — где сроду не происходило ничего подобного. Затем в дело включились Нормандия и Пикардия и даже департаменты Нор и Па-де-Кале, мирные процветающие области, где городская буржуазия до сих пор не доставляла никаких проблем даже самым консервативным правительствам, а национальные гвардейцы без колебаний пресекали любые рабочие волнения. В этом было что-то совсем новое, и в глазах Барро и Дювержье де Орана, двух стратегов кампании, представлявших династическую оппозицию, это новое с лихвой искупало разочарования, которые доставили организаторам некоторые другие города. В праздник Пятидесятницы Дювержье де Оран в письме к соратнику поздравляет себя с удачным проведением кампании в северных и восточных областях: «Восток и север исполнили свой долг как нельзя лучше»[581]. Он считал эту часть кампании завершенной, но если на востоке в самом деле больше не произошло ничего значительного (самое большее — один банкет в Эпинале), на севере банкеты продолжались в ноябре, декабре и даже в январе… Таким образом, в Парижском бассейне и даже во Фландрии успех сильно превзошел ожидания организаторов.

В том же письме к Барро Дювержье признавал, что, напротив, «в центре движение развивалось слабо», частично из‐за его собственных проблем со здоровьем, частично по вине радикалов из департамента Сарта и их несговорчивости, с его точки зрения бессмысленной; «тем не менее если Блуа и Тур последуют примеру Шарите, дело можно поправить»; впрочем, из обоих проектов ничего не вышло. А главное, после того как Жюль Дюфор, депутат от Сента, отказался поддержать кампанию, Дювержье тревожился за другие регионы: «Но что нас ждет на западе и на юге? Мальвиль и д’Арагон, уезжая, обещали там все переменить», однако ни тот ни другой в ближайшие недели ровно ничего не переменили: самое большее, что они смогли сделать, это взять слово на банкете в Кастре в начале декабря и тем оправдаться за свою неудачу в Альби, где местные радикалы при поддержке тулузских единомышленников их оттеснили. В этих регионах оппозицию составляли прежде всего противники режима, легитимисты или радикалы, а представители династической оппозиции, зачастую слабые и чувствовавшие себя неуверенно, не могли сыграть ту роль движущей силы, какую они сыграли на севере и на востоке. Поэтому здесь успех кампании зависел прежде всего от позиции радикалов и от их отношений с местными легитимистами. Так вот, хотя те и другие могли при необходимости объединиться, чтобы провалить правительственного кандидата на выборах, а порою проводить совместные собрания и даже, как это произошло в Перпиньяне, основать совместную газету, пропагандировавшую всеобщее избирательное право (причем каждый из временных союзников был уверен, что народ будет голосовать именно за него), все же различия в мироощущении были слишком сильны и «карлистско-республиканский» союз оставался очень хрупким. Так, обе стороны вели переговоры насчет общих банкетов в Тулузе и в Ванне, но в обоих случаях все кончилось ничем. В Тулузе переговоры между радикальным адвокатом Жоли и легитимистским депутатом д’Отпулем шли уже очень напряженно из‐за того, что радикалы не воспринимали карлистов как равных (они считали, что среди комиссаров банкета легитимисты должны составлять лишь одну пятую от общего состава), а в конце концов провалились из‐за разногласий по поводу тоста председателя: легитимисты хотели пить за суверенитет нации, республиканцы же настаивали на суверенитете народа[582]. Тулузские радикалы устроили свой собственный банкет: они были достаточно многочисленны, чтобы обойтись без легитимистов. Но так дело обстояло не везде: в Ванне от банкета пришлось в самый последний момент отказаться «из‐за разногласий между партией легитимистов и партией радикалов относительно кандидатуры председателя», и министр юстиции радовался этому инциденту, «который не может не произвести на местных жителей самого благоприятного впечатления»[583].

Устроить банкет было совсем не просто, но считалось, что игра стоит свеч и что удачно проведенное собрание само по себе — важная победа над властью. Так, в ответ на письмо одного адвоката из Лизьё, сторонника реформы, который просил прислать ему нечто вроде демократического катехизиса для распространения в нормандских деревнях — поскольку присланный текст петиции показался ему слишком резким, — издатель Паньер, секретарь Центрального комитета оппозиционных избирателей, писал в середине августа 1847 года, что «самым действенным средством поощрить усердие и возбудить умы было бы организовать банкет. Важно, чтобы избиратели от оппозиции устроили торжественную манифестацию в городе, который направляет г-на Гизо в палату депутатов»[584]. Правда, в конечном счете реформистский банкет в Лизьё не состоялся, как не состоялся он и в Бордо, хотя там летом уже начали распространяться подписные листы и «Век» преждевременно трубил победу[585]; не было банкетов также в Марселе, в Нанте, в Меце, в Ванне и в Доле. В конце ноября в циркулярном письме, адресованном всем их корреспондентам, Паньер и де Ластери радостно отмечали многочисленность и удачность манифестаций уже состоявшихся и намечали перспективу на ближайшие недели, однако признавали, что «устройство банкета — процедура долгая и трудная, особенно если учесть, какие препятствия чинит устроителям скомпрометировавшая себя власть». Взамен они предлагали устраивать «собрания менее многочисленные, но более частые» в частных домах участников движения и там собирать подписи под петициями за избирательную реформу, которые предполагалось передать в палату депутатов. С какими же трудностями сталкивались устроители?

Одна из проблем, которую чаще всего упоминает Паньер в своих письмах, которая вызывает горькие сетования у Дювержье де Орана и о которой постоянно твердят реформистские газеты, — это проблема помещений. Найти их непросто, даже если местная администрация настроена благожелательно или по крайней мере нейтрально. Один конкретный пример позволит это понять. Барон Сер, бывший при Июльской монархии префектом департамента Мозель, в своих «Мемуарах» описывает эпизод лета 1838 года; «Монитёр», пишет барон, «опубликовал известие о моем переводе в Жиронду, и „Мозельский курьер“ [газета оппозиции] объявила об этом как о давно чаемом избавлении. „Независимая“ [газета префектуры] ответила на это. Тем временем должностные лица, с которыми я имел дело, поспешили уверить меня, что всех честных людей возмутило это утверждение», и, дабы загладить оскорбление, они решили устроить в честь префекта прощальный банкет. Однако «число подписчиков очень скоро превзошло все ожидания. Не нашлось помещения достаточно просторного, чтобы вместить всех желающих, и пришлось нанять театральную залу, которую преобразовали как для бала, подняв партер на уровень сцены. И все же некоторым подписчикам отказали; число их ограничили двумя сотнями»[586]. Вывод отсюда можно, как мне кажется, сделать двойной. Во-первых, нужно напомнить, что Мец с его сорока пятью тысячами жителей был в ту пору городом весьма крупным, двенадцатым во Франции по числу жителей, и тем не менее там не нашлось подходящего места для банкета на более чем двести человек… Поэтому резонно предположить, что в этом городе, развивавшемся и в демографическом, и в промышленном отношении не слишком бурно, число мест для банкетов не увеличилось и девять лет спустя, когда местным вождям оппозиции предложили принять участие в реформистской кампании; возможно, именно по этой причине в Меце ограничились распространением петиции[587]. Если так обстояло дело в большом городе, можно вообразить, как трудно было отыскать помещение для банкета в городе среднем, с населением в три или в четыре раза меньшим (а именно таковы были многие центральные города департаментов и округов), где администрация спокойно могла отказать в найме всех общественных помещений. Именно с этим столкнулись борцы за реформу из департамента Ньевр: они собрались устроить банкет в городе Кон-сюр-Луар (что придало бы ему особенно важное значение, поскольку прошлогодние выборы там прошли со многими нарушениями), но мэр по приказу префекта отказал им в найме всех помещений, на которые они рассчитывали, включая самые скромные трактиры, и банкет пришлось перенести за двадцать пять километров, в Ла-Шарите-сюр-Луар, где три сотни подписчиков разместились во дворе бывшего бенедиктинского монастыря[588]; зато, поскольку банкет переместился ближе к главному городу департамента, Неверу, оркестр местной национальной гвардии в мундирах смог аккомпанировать празднеству. Это первый вывод из эпизода, описанного бароном Сером; второй же вывод заключается в том, что следует принимать всерьез или по крайней мере не отбрасывать без рассмотрения утверждения газет, благоприятствовавших реформистской кампании. Так, мы знаем из них, что на банкете в Орлеане 27 сентября четыре сотни гостей разместились в большой зале Музыкального института, еще сотню пришлось распределить по двум салонам, смежным с залой, оркестр играл в вестибюле, а трем сотням желающих, согласно статьям из «Века» и «Национальной» от 1 октября 1847 года, из‐за недостатка места пришлось отказать. В Сен-Кантене, по утверждению той же «Национальной», «сушильня превосходного заведения г-на Кловиса Кордье, заместителя мэра и одного из первых промышленников города», вместила восемь сотен гостей, но еще трем сотням пришлось отказать из‐за отсутствия помещения более просторного[589]. То же самое произошло в Гренобле и в Компьене (где банкет проходил «в здании, возведенном недавно на деньги частного предприятия»). Разумеется, невозможно проверить все эти утверждения, но судя по всему, проблема в самом деле стояла очень остро: во многих городах подходящих помещений не находилось, а проводить банкет в огромном шатре, установленном специально по этому поводу, осенью было небезопасно, так как в случае непогоды он мог обрушиться. Вспомним письмо Флобера после руанского банкета: «Я воротился домой, промерзнув до мозга костей».

Нет никаких сомнений в том, что реформистам 1847 года было труднее отыскать подходящие помещения, чем их предшественникам восемнадцатью годами раньше, в конце эпохи Реставрации. Во-первых, они наталкивались на сопротивление местных властей, которое могло быть более или менее сильным в зависимости от соображений высшей политики (мы вернемся к ним чуть ниже), но в любом случае под предлогом защиты общественного порядка доставляло борцам за реформу немало неприятностей. Например, во Вьенне 20 декабря силы охраны правопорядка в самый последний момент закрыли доступ в помещение, которое организаторы наметили для банкета. Пришлось за один час найти замену — такой зал, где поместились бы 580 подписчиков; в машиностроительной мастерской на площади Святого Севéра организаторы срочно покрыли станки сине-бело-красной тканью, предоставленной сочувствующими фабрикантами, и отодвинули их к стенам, украсили залу самшитовыми гирляндами, а на стенах повесили флаги города и масонской ложи «Согласие»[590]. Главное отличие от кампании 1829–1830 годов: в 1847 году банкеты стали гораздо многочисленнее; из пяти десятков банкетов, относительно которых нам известно число подписчиков, десяток (банкеты в Париже, в «Красном замке», в Лионе, Руане, Сен-Дени, Тулузе, Шалон-сюр-Соне, Дижоне и Лилле) собрали около тысячи и больше гостей. На это можно возразить, что банкеты эти были по большей части демократические, а потому гости не отличались большой требовательностью. Это, разумеется, верно, но даже если принимать в расчет только реформистские банкеты в строгом смысле слова, все равно найдется не меньше дюжины таких, в которых участвовали больше пяти сотен человек и которые, следовательно, сопоставимы по масштабам с «Бургундским виноградником»… Ни одна гостиница не могла вместить столько приглашенных; в городах средней величины приходилось устраивать банкеты в концертной (Шартр, Куломье) или театральной (Валанс) зале, если муниципальные власти были готовы противостоять давлению власти центральной; в больших городах — уговаривать хозяина какого-либо трактира в пригороде спилить все деревья в саду, чтобы поставить столы там под навесом (Лилль)[591], либо обосновываться на рынке, как в Страсбурге, в бывшей церкви, как в Тулузе, а зачастую — на фабриках. Мы уже упоминали банкеты в Сен-Кантене и Вьенне, где был избран именно этот путь; сходным образом в Сен-Дени банкет прошел в «просторном промышленном заведении г-на Шаламеля», после того как власти отказались предоставить парижскую танцевальную залу Валентино; в Шалон-сюр-Соне гости пировали в помещении то ли кирпичного завода, то ли фабрики химикатов, а в Камбре — «в огромной сушильне заведения Туссена, превращенной в банкетную залу»[592]. Не подлежит сомнению, что во многих населенных пунктах количество желающих участвовать в банкетах превышало возможности устроителей.

На это мне могут возразить, что кампании следовало переместиться в более мелкие городки, где можно было организовывать банкеты меньшего размаха. Так вот, мне кажется, что в некоторых регионах — на севере, в Парижском бассейне и в окрестностях Лиона — дело именно так и происходило. Однако пресса, как мы уже сказали, уделяла основное внимание банкетам на севере Франции; между тем банкеты более скромные проходили и в других местах, вдали от Парижа, в отсутствие Барро; просто-напросто общенациональные ежедневные газеты о них ничего не писали, особенно в начале и в конце кампании. Но организаторов маленьких банкетов подстерегали свои трудности. Посмотрим, что сообщали Паньеру его корреспонденты. В середине октября некий житель Тюлля так подкрепляет свою просьбу прислать ему печатные петиции для распространения в округах Брив и Юссель: «За неимением газет, банкетов и даже кружков нам приходится собирать подписи, обходя дом за домом». Повсюду, кроме разве что ближайших пригородов Парижа, без местной газеты очень трудно устроить кампанию по подписи петиций, не говоря уже о банкете. Потому банкет устраивают там, где газете префектуры противостоит листок оппозиции, который, вне всякого сомнения, может распространять подписные листы банкета среди своих подписчиков. «Эхо Везона» в Перигё, газета Фредерика Дежоржа «Пропагандист Па-де-Кале» (против которой правительство Июльской монархии двадцать девять раз затевало судебный процесс, но присяжные всякий раз ее оправдывали), «Альпийский патриот» в Изере и многие другие в обычное время были органами политической оппозиции; начиная с лета 1847 года они предпринимают попытки убедить своих обычных читателей, которые не принадлежат к простонародью (поскольку подписка стоит недешево), стать подписчиками намеченных банкетов. Напротив, в начале февраля 1848 года генеральный прокурор Экс-ан-Прованса с удовлетворением объявляет, что вовремя организованное судебное преследование редактора «Социального прогресса» помогло сорвать подготовку банкета в Марселе: газета объявила подписку, но не заплатила залога, требуемого от периодических изданий, публикующих политические материалы, и уже дважды из‐за этого подвергалась суду. Поэтому управляющего приговорили к двум месяцам тюремного заключения и двумстам франкам штрафа, «отчего проект реформистского банкета растаял как дым, ибо в отсутствие г-на Аженона некому к нему призывать и его готовить»[593].

Для организации банкета наличие газеты — обстоятельство не всегда решающее, но очень важное. По окончании банкета такая газета может поместить о нем подробный отчет, причем не тратя много денег (это относится даже к большим парижским газетам, но несравненно больше — к провинциальным листкам, которым постоянно не хватает материала[594]); впрочем, для этого необходимо соблюдение определенных условий, что, однако, происходит отнюдь не всегда. «К несчастью, — пишет Робен Морери Паньеру, — мы можем предложить вам только сокращенный вариант речи Гарнье-Пажеса, которая произвела здесь такое сильное впечатление. Как жаль, что у нас не было стенографа, ведь эта импровизация была поистине замечательна и вызвала большое оживление в зале»[595]. В конце концов Морери, предоставивший парижским газетам, «Национальной» и «Веку», возможность первыми напечатать отчет о банкете в Лудеаке, публикует его в «Бретонском монитёре» — со множеством опечаток, приводящих его в отчаяние: «В наших маленьких типографиях, работающих без корректора, наборщик исправляет три ошибки и тут же допускает две новые».

Но для устройства банкета требуется еще многое, и тут начинаются трудности чисто политического характера. Требуется достаточное число ораторов и подписчиков. Одно связано с другим: не имея множества подписчиков, нельзя пригласить популярного оратора, например Барро. Так, мэр овернской коммуны Кюссе в августе 1847 года был вынужден отказаться от приглашения своего кумира, хотя тот в это время еще не был очень востребован (не то что в ноябре и декабре, когда ему приходилось выступать по несколько раз в неделю), потому что «число и достоинства подписчиков показались ему неудовлетворительными», «недостойными ни таких затрат, ни такого оратора»[596]. Напротив, организаторы банкета в Валансе пишут 12 октября в Париж, что ждут для назначения точной даты лишь ответа на свой запрос: «Присутствие среди нас парламентских ораторов, преданных делу оппозиции, сообщит нашему собранию чаемый блеск и обеспечит успех». Однако ораторы общенационального масштаба довольно редки; путешествия по Франции медлительны и утомительны: железная дорога уже соединила Париж с Руаном или Лиллем, но еще не дошла, например, до Лиона. Если Барро, не щадя себя, объезжал весь Парижский бассейн и север Франции, которые хорошо знал, другие вожди династической оппозиции либо не имели пристрастия к подобной деятельности (Мальвиль, Бомон), либо вынуждены были на время приостановить ее из‐за проблем со здоровьем; Дювержье де Оран по этой причине даже отказался от поездки в Лион, где его ждали с нетерпением, хотя его замок Эрри подле Ла-Шарите-сюр-Луар отделяли от Лиона меньше двух сотен километров. Крайне левые оказались, сколько можно судить, более расторопны: Мари, Кремьё, Гарнье-Пажес выступали каждый на нескольких банкетах, а последний побывал даже в Бретани и на юге. Но в общем повсюду, кроме севера Франции, где банкеты были самыми многочисленными, приходилось довольствоваться местными знаменитостями, чаще всего действующими или бывшими депутатами от оппозиции. Меж тем они далеко не всегда были превосходными ораторами (в этом отношении можно поверить Максиму Дюкану, который в рассказе о руанском банкете замечает: «Г-н Левавассёр промямлил речь, которую учил наизусть, но так толком и не выучил»[597]), и молодые амбициозные адвокаты, представлявшие другую часть оппозиции, были не прочь отнять у них пальму первенства. Одним словом, повторю, проблемы возникали постоянно, и правительственная пресса не уставала издеваться над внезапными недугами, которые вынуждали того или иного депутата, разумеется к его огромному сожалению, подводить организаторов. Не облегчали дело политические разногласия, например по поводу тоста за короля или темы для речи, и нередко самым простым выходом из положения были как раз подобные отказы из‐за болезни: так, официально именно здоровье госпожи де Ламартин помешало ее супругу произнести запланированную и заранее объявленную речь на руанском банкете[598]. В реальности же дело заключалось в том, что организаторы были недовольны намерением Ламартина завершить собрание и практически всю кампанию банкетов тостом и речью за переустройство оппозиции.

Не меньше проблем возникало и с подписчиками. Имелся способ негласно, но вполне внятно намекнуть, какие социальные категории желательны в качестве приглашенных, а какие следует исключить: для этого указывалась цена подписки. Насколько нам известно, для чисто реформистских банкетов она обычно составляла пять или шесть франков; для демократических — гораздо меньше (к этому мы еще вернемся). Таким образом, реформистская кампания, как повторила «Национальная» в своей передовице от 1 января 1848 года, была адресована «не обездоленным массам, не населению, лишенному каких бы то ни было политических прав! Нет, она поставила своей целью взволновать средний класс». Разумеется. Однако юный Флобер, например, явно не был в восторге от того, что провел время «в обществе своего слесаря, в особо удачных местах хлопавшего его по плечу». На банкетах, где собиралось так много гостей, контингент непременно оказывался гораздо более разнородным, чем хотелось бы определенной части участников. Так, к великому смятению и нескрываемому недовольству главного комиссара лионского банкета, «допущены были все, кто заплатил пять франков, поэтому за столом оказались крючники, актеры двух театров и ремесленники различных корпораций»[599]. Собрание, где актеры (которых многие в то время по-прежнему воспринимали как маргиналов, непригодных для общения на равных) и крючники (эквивалент парижских грузчиков, корпорация довольно презренная и теоретически обязанная пребывать под надзором властей) сидят бок о бок с избирателями, не может не вызывать подозрений.

Как бы там ни было, даже если социальный барьер функционировал более или менее нормально и обездоленные массы оставались в стороне, уже само соединение за одними и те же столами простых национальных гвардейцев и избирателей, иные из которых имели даже право быть избранными, представляло собой явление довольно необычное. Понять это позволит еще один эпизод из мемуаров. Огюст Шамболь, политический директор «Века», происходил, как мы уже упоминали, из Вандеи. Хотя жил он в Париже, но депутатом был избран в 1838 году от округа Бурбон-Вандея (ныне Ла-Рош-сюр-Йон). Вот что он писал в своей мемуарной книге:

Предпоследнее из моих переизбраний в департаменте Вандея состоялось, как и предыдущие выборы, в мое отсутствие. Некоторое время спустя я отправился в Бурбон-Вандею, чтобы поблагодарить старых товарищей, которые оказали мне поддержку и без меня преодолели это испытание. Они устроили банкет, чтобы я мог в одной речи обратиться ко всем своим избирателям. Но кроме избирателей там имелось еще и население просвещенное, либеральное и питающее справедливое желание получить политические права, в которых ему так неосторожно отказывали. В городе оно было более или менее полно представлено национальной гвардией. И когда национальным гвардейцам не позволили участвовать в банкете избирателей, они решили устроить свой собственный банкет. В результате я получил два приглашения на один и тот же день и час. Намеренно или нет, но меня поставили перед необходимостью выбора. Будучи решительным сторонником избирательной реформы, хотя и не исповедующим радикальных взглядов, я не мог поддержать отлучение национальных гвардейцев от банкета избирателей. Я стал умолять своих друзей постараться объединить два комитета и два собрания. Они усердно занимались этим три или четыре дня, но без всякого успеха; раздражение с обеих сторон было слишком велико, самолюбие у всех слишком уязвимо. Никто не хотел уступить. День был назначен; приготовления сделаны. Я вновь принял две депутации, которые предлагали мне сделать выбор. Я ответил комиссарам: «У вас еще пять или шесть часов, чтобы прийти к согласию; я подожду; но если в последний момент выяснится, что договориться вы не смогли, карета моя готова, и я уеду». В ответ я услышал, что если я нанесу подобное оскорбление избирателям и городу, никогда больше я не получу их голосов и мне нечего будет даже пытаться выдвигать свою кандидатуру. Они настаивали, и я тоже. Столы были уже накрыты, флаги и ленты развевались над ними; за мной вот-вот должны были прийти. Я приказал запрягать и уехал. Поначалу, как мне рассказывали, известие о моем отъезде было встречено криками и бранью. Но я этих криков услышать не мог. Постепенно кричавшие осознали это и успокоились, а очень скоро я получил письмо с признанием, что, по всеобщему мнению, главный виновник тут вовсе не я[600].

Итак, за пять лет до кампании банкетов избиратели Бурбон-Вандеи, «синей» крепости, окруженной «белыми» деревнями[601], по-прежнему брезговали брататься с простыми национальными гвардейцами, которые между тем разделяли их убеждения… Участвовать в банкете — это значило показать, что ты соглашаешься, как выражались авторы восторженных отчетов, отказаться от своих электоральных привилегий; значило внятно выразить свою добрую волю, в чем местный депутат, пожалуй, был заинтересован сильнее, чем простой избиратель. Без сомнения, именно по этой причине отчеты о реформистских банкетах всегда подчеркивают присутствие там муниципальных советников и офицеров национальной гвардии: те и другие, как правило, были избирателями, но они пользовались доверием своих сограждан, и это проявлялось во время выборов в муниципальные советы или в национальную гвардию. Их присутствие было призвано успокоить умы: они служили доказательством, что расширение электоральной базы (объявленная цель кампании) совершенно не обязательно взорвет политическую иерархию.

Устроителей реформистского банкета подстерегали и другие трудности, на сей раз связанные с местными обстоятельствами. Генеральный прокурор Безансона так объяснял летом 1847 года министру юстиции, почему он не ждет большого числа банкетов в подведомственных ему департаментах (и дальнейшие события подтвердили его правоту): конечно, в департаменте Верхняя Сона есть оппозиционный кандидат, но он дал знать своим избирателям, что будет противиться организации реформистского банкета. В Доле (департамент Юра) бояться тоже нечего: по случаю июльских празднеств мэр и депутат Парсе «сам созвал национальную гвардию на консервативный банкет и таким образом разрушил планы тех, кто хотел завлечь офицеров на собрание противоположного толка»[602]. Если национальную гвардию с офицерами во главе приглашали на банкет, организованный властями, гвардейцы не могли публично отказаться; в результате, хотя подписные листы, возможно, и распространялись в Доле, реформистский банкет там не состоялся. Тем не менее монархический крен режима и предпочтение, отдаваемое Дню святого Филиппа перед празднованиями июльской годовщины, были чреваты серьезными опасностями в будущем. Местными обстоятельствами объясняется и отсутствие реформистского банкета в Нанте, городе большом и, вне всякого сомнения, «синем», республиканском. Июльские торжества для нантских левых имели особенно большое значение, потому что давали повод почтить память манифестантов, убитых военными в единственном кровавом столкновении, которое произошло в 1830 году вне Парижа. В Нанте ежегодно проходила траурная церемония на кладбище, и Виктор Манжен, редактор газеты «Западная национальная», произносил там речь. Однако банкеты, которые в этом городе, по свидетельству Анжа Гепена, в прошлые годы устраивались очень часто, носили характер демократический и даже социалистический. Последний по времени, организованный в годовщину Июльской революции, прошел в коммуне Шантене под председательством самого Гепена, и на нем собрались от двух до трех сотен рабочих, заплативших по два франка с человека[603]. В подобном контексте доктор Гепен, как он объяснял Паньеру, не видел возможности устроить в Нанте реформистский банкет даже по случаю приезда Гарнье-Пажеса в октябре; такой банкет, скорее всего, не смог бы стать демонстрацией единства, потому что эта форма уже прочно связана с Республикой и республиканцами, если не сказать с социализмом: «Хотя я абсолютный радикал, такой радикальный, как только возможно, я опасаюсь собраний, потому что они могут навлечь на нас подозрения и потому что очень немногие люди умеют вносить в политические дела дух примирения и такт, которые в них столь необходимы. Радикализму вредят две вещи: во-первых, форма, а во-вторых, дух партий». В этих условиях Гепен предпочел устроить в честь Гарнье-Пажеса обычный вечерний прием, куда пригласил политиков «всех мастей», от умеренных республиканцев до коммунистов, но обошелся без публичной манифестации, без подписки, без тостов.

В свете всего вышесказанного становится, я думаю, более понятно, почему в противоположность тому, что нередко утверждалось, организаторы кампании в тот момент, когда она близилась к завершению, в декабре 1847 года, не испытывали ни малейшего разочарования. Даже если некоторые регионы, в частности юг, чуть отставали, кампанию можно было считать успешной, и теперь требовалось только эффектно закончить ее, как это уже давно и планировалось, гигантским банкетом в Руане — что, впрочем, было не так легко исполнить[604]. Во-первых, в ходе кампании многочисленные собрания прошли в таких городах, где прежде не бывало ничего подобного: не только в Отене, «городе обыкновенно таком спокойном, таком безмятежном, чтобы не сказать таком бездеятельном», по словам одного из членов организационной комиссии, но даже в Шартре, от которого последние шестнадцать лет избирался в палату только депутат, поддерживающий правительство, и в Амьене, относительно которого Барро замечает: «Население Амьена, которое расписывали как в высшей степени робкое, в высшей степени пугливое, занятое исключительно своими частными делами, встретило нас настоящим взрывом чувств великодушных и патриотических». А в тех городах, где банкеты бывали и прежде, резко увеличилось количество участников. «Никогда еще в промежуток между выборами наш город не видел политического собрания столь многочисленного», — уверял Лербет, депутат от Суассона, своих слушателей[605]. В одних городах желающих оказалось слишком много и кому-то пришлось отказать; в других энтузиазм участников и сочувствие населения достигли такого размаха, что позволили устроить внушительные шествия-кортежи перед банкетом (в Лилле, Дижоне, Шалоне, Гренобле) или после него (в Сен-Жермен-ан-Ле)[606]. В конечном счете цель, которую поставила в начале сентября «Национальная», — пятьдесят собраний — была достигнута и даже с избытком. 20 декабря та же газета констатировала с удовлетворением: «Число банкетов с учетом тех, которые пройдут до начала сессии, достигнет шестидесяти. Мы можем утверждать, что в будущем году это число увеличится вдвое». На банкете в Камбре 9 января один из членов Генерального совета департамента Эна произнес тост «за продолжение реформистских банкетов»[607].

Сколько людей в общей сложности приняли участие в кампании? Для начала отметим, что современники, вне зависимости от того, поддерживали они движение или нет, таким подсчетом не озаботились. Это, на мой взгляд, служит доказательством того факта, что общее число собраний казалось им важнее общего числа участников: они стремились продемонстрировать силу оппозиции на местах и заручиться как можно большим числом подписчиков, потому что их число можно было сосчитать в точности и соотнести, например, с общим числом избирателей данного избирательного круга. А вот общее число значения не имело, потому что партии или, вернее, люди одинаковой политической ориентации оценивали свой успех числом мест в палате, а не числом поданных за кандидатов голосов. Министерство юстиции располагало докладами о большей части банкетов, и в них непременно указывалось общее число участников по оценкам агентов. Эти доклады не сохранились, но министерские служащие попытались собрать общую статистику банкетов, и она до нас дошла[608]. Она небезупречна, и к этому мы еще вернемся, но главное заключается в том, что по свежим следам она не была использована. Первую суммарную оценку, которую затем много раз повторяли, представил, насколько мне известно, в 1849 году Элиас Реньо, бывший сотрудник Паньера по работе в Центральном комитете оппозиционных избирателей, по этой причине имевший доступ к точной информации. В своей «Истории временного правительства» он говорит, что общее число подписчиков достигло примерно семнадцати тысяч. Позднейшие историки приняли эту цифру на веру и притом неизменно сопровождали ее уничижительным комментарием: капля в море.

Между тем даже если эта цифра верна — что еще нужно доказать, — оценивать нужно не ее абсолютное, а ее относительное значение. Семнадцать тысяч человек в 1849 году, после введения всеобщего голосования для мужчин, это уже практически пустяк, вернее сказать, почти пустяк: это смехотворный результат, достигнутый на президентских выборах в декабре 1848 года Ламартином, или половина голосов, полученных на тех же выборах Распаем. Далеко, очень далеко от примерно четырех сотен тысяч голосов, поданных за Ледрю-Роллена, с которым Реньо очень сблизился после службы под его началом в Министерстве внутренних дел весной 1848 года, и еще дальше от пяти с половиной миллионов голосов, полученных Луи-Наполеоном Бонапартом.

За несколько месяцев порядок цифр полностью переменился. и поскольку Реньо, свежеиспеченный республиканец, не колеблясь приписывает решающую роль в свержении Луи-Филиппа народу, у него нет никакого резона преувеличивать значение манифестаций, состоявшихся при прошлом режиме и стоивших, как Реньо хорошо помнил, таких больших трудов. Вдобавок эта цифра казалась ему очень незначительной по сравнению с британскими общественными движениями, с которыми он был хорошо знаком[609]. Но сегодня, полтора столетия спустя, мы не обязаны верить ни его сведениям, ни его оценкам.

Проблему общей численности решить сравнительно просто, нужно только четко определить, о чем именно идет речь. Сравнительно просто — потому что если, например, численность людей, принявших участие в уличных выступлениях, представители разных лагерей оценивали по-разному, то относительно банкетов все сходились на одних и тех же цифрах. Мы располагаем двойной оценкой для полусотни банкетов, и за редкими исключениями результаты во всех случаях примерно одинаковые[610]. Обычно цифры, называемые организаторами, на десять-двадцать процентов превосходят официальные: возникает впечатление, что в большинстве случаев люди, ведшие статистику, просто округляли цифру, одни в сторону увеличения, другие в сторону уменьшения, исходя из быстрого осмотра зала и подсчета количества столов и количества гостей за каждым из них. Нужно заметить также, что в тех случаях, когда организаторы объявляли, что выбранная зала слишком мала и не вместит всех желающих, называемая ими цифра, как правило, очень незначительно превосходила цифру, называемую администрацией, из чего следует, что организаторы в самом деле были вынуждены многим отказывать. Сходным образом и очень низкие цифры, называемые министерством относительно банкетов в Витре или Перигё, также кажутся весьма правдоподобными всякому, кто знает, с какой изящной неопределенностью отзывались об этих банкетах газеты, сочувствующие движению: если «Национальная» пишет о «внушительном числе участников», не называя конкретной цифры, логично предположить, что цифра не отвечала ожиданиям и надеждам организаторов[611].

Сложность в другом. Министерство юстиции сообщает о пятидесяти двух банкетах; брошюра Рене Дюбая — о пятидесяти трех, но перечни эти не совпадают. Министерство включило в свой список ряд манифестаций, которые борцы за реформу не признавали своими (например, банкет 10 августа в Ле-Мане или в конце июля в Шантенé, неподалеку от Нанта, или в Монтелимаре, а ведь там не произнесли тоста за избирательную реформу), зато в министерский список не вошли банкеты, которые реформисты, напротив, признавали своими: реймсский, а также два банкета, состоявшиеся в начале января в Тулузе и Лиможе. Чтобы получить представление о размахе движения, лучше всего исходить из списка Рене Дюбая и к каждому банкету из этого списка прилагать то число участников, какое указано в министерском списке; исключение следует сделать только для города Шалон-сюр-Сон, где, как уже говорилось выше, власти явно занизили цифру, и применительно к этому банкету корректнее использовать сведения, сообщенные в газете префектуры. В тех случаях, когда у нас нет официальных данных, мы будем исходить из самой низкой цифры, приведенной в газетах.

Поразительно, что полученные таким образом цифры существенно выше тех, какие приводятся традиционно, причем это нельзя объяснить энтузиазмом самих организаторов, поскольку они к этим цифрам отношения не имеют. Еще А.‐Ж. Тюдеск, основываясь на статистике Министерства юстиции, высказывал предположение, что общее число подписчиков равнялось примерно двадцати двум тысячам. По моим собственным подсчетам, в пятидесяти трех реформистских банкетах, перечисленных Рене Дюбаем, участвовали в общей сложности чуть больше двадцати шести тысяч подписчиков, причем к этому числу следовало бы еще прибавить участников банкетов в очень маленьких городках, а их, между прочим, было не так уж мало. Если же мы попытаемся подсчитать количество участников не только реформистских, а всех вообще банкетов, которые состоялись летом и осенью 1847 года и были проникнуты оппозиционным духом (здесь в первую очередь следует назвать банкет в Маконе), то окажется, что число подписчиков достигает тридцати тысяч. Сюда не входят те люди, которые не были подписчиками и присутствовали на банкетах, не имея ни места за столом, ни права голоса; их порой упоминают в отчетах, но такие упоминания сравнительно редки; не входят в это число также дамы и девицы, присутствовавшие на банкетах в Маконе и Шалоне-сюр-Сон. Таким образом, общее число превосходит традиционно называемое почти вдвое. А если сравнить эти цифры с теми, какими мы располагаем применительно к предыдущим движениям, прежде всего с кампанией банкетов 1829–1830 годов, можно констатировать, что департаменты и тогда, и в 1847 году были затронуты примерно одни и те же, но хотя кампания заняла меньше времени, число городов, участвующих в движении, увеличилось, а количество участников выросло в три или четыре раза. Даже если учесть, что после Июльской революции корпус избирателей расширился, даже если соотнести число подписчиков с четырьмя сотнями тысяч избирателей (цель, заявленная в петиции, которую подал в палату Дювержье де Оран), все равно окажется, что размах движения был по меньшей мере таким же, а скорее всего, и бóльшим, чем во время кампании, некогда проведенной обществом «Помоги себе сам, и Небеса тебе помогут». Итак, судя по всему, Токвиль, ссылавшийся на мнение своего друга Гюстава де Бомона, был прав[612]: организаторы, принадлежавшие к династической оппозиции, под конец старались не столько расширить движение, сколько сбавить его накал. Ибо они полагали, что убедительно доказали заинтересованность жителей страны в их предложениях, и надеялись, что подобная демонстрация силы заставит задуматься самых умных из консерваторов и они наконец откажутся от той политики застоя, которая, как опасались реформисты, может стать роковой для июльских установлений.

Династическая оппозиция и радикалы: две параллельные стратегии

Какой стратегии придерживались эти две партии? Наиболее доступная информация на этот счет содержится в свидетельствах очевидцев и участников событий; назовем в первую очередь «Воспоминания» Токвиля, мемуары Одилона Барро, Шамболя, Ремюза, а также исторические труды, сочиненные несколько позже, «Историю восьми лет» Элиаса Реньо и «Историю революции 1848 года» Гарнье-Пажеса. Но все эти сочинения написаны не по свежим следам, а позже — при Второй империи или даже в первые годы Третьей республики. Речь не идет о том, чтобы ставить под сомнение искренность авторов, но их точка зрения была безусловно скорректирована позднейшими событиями и прежде всего Февральской революцией. Революция эта осуществила тайные чаяния республиканцев, даже самых умеренных из них, принадлежавших к кругу «Национальной», которых она в конечном счете и привела к власти, но в консервативных кругах ее не замедлили назвать катастрофой. Токвиль, впрочем человек вполне умеренный, использует в своих «Воспоминаниях» именно это слово; можно вообразить, с какой интонацией произносили его самые убежденные приверженцы партии Порядка, бывшие сторонники Гизо или еще более свирепые новоиспеченные угодники Луи-Наполеона, такие как Руэ или Кассаньяк. В этих обстоятельствах организаторы кампании банкетов, которых весенние события, а затем июньское восстание заставили перейти на сторону партии Порядка, чувствовали себя очень неуютно: их обвиняли как минимум в том, что они играли с огнем, а как максимум — что именно они разбудили революционную гидру и выпустили на свободу демонов социализма. Итак, они желали защитить себя, что было не так легко, и, сознательно или бессознательно, могли затушевать некоторые нюансы, порой весьма важные; кроме того, как тонко замечает Реньо, они предпочитали признать, что были обмануты республиканцами, лишь бы не допустить, что ошиблись сами. Что же касается республиканцев, они охотно объясняли свое участие в кампании предвидением грядущих событий; вот как двенадцать лет спустя Луи-Антуан Гарнье-Пажес описывал заключение союза между радикалами и династической оппозицией в июне 1847 года:

Выйдя из дома г-на О. Барро, радикальные члены собрания, господа Карно, Паньер, Бьеста, Лабелони, Гарнье-Пажес некоторое время шли все вместе. Когда они дошли до бульвара где-то на уровне Министерства иностранных дел, настало время расстаться. «Право, — сказал в эту минуту г-н Паньер, — я даже не надеялся, что наши предложения будут иметь такой быстрый и такой полный успех. Хорошо ли эти господа понимают, куда это может их привести? Признаюсь, сам я это понимаю не очень хорошо, но не нам, радикалам, бояться последствий». — «Видите вот это дерево? — подхватил тогда г-н Гарнье-Пажес. — Так вот, вырежьте на нем сегодняшнюю дату: то, что мы решили предпринять, это революция». Девять месяцев спустя на той же самой площади пали под огнем военных первые жертвы Февраля. Революция, плод реформистского движения и систематического сопротивления властей любому прогрессу, совершилась[613].

Анекдот эффектный, но совершенно непроверяемый. Поэтому следует попытаться прибегнуть к свидетельствам дореволюционным (я имею в виду период с лета 1847 года до открытия парламентской сессии). Насколько мне известно, такое свидетельство оставил только один из участников этой кампании, причем самый маргинальный, Альфонс де Ламартин, и вдобавок исследовано оно в старой и редко цитируемой статье[614]. Что же касается остальных, сторонников династической оппозиции Дювержье де Орана, Барро, Кремьё, республиканцев из круга «Национальной», Гарнье-Пажеса и Паньера, на котором держалась вся кампания, и поздно присоединившихся демократов Ледрю-Роллена и Луи Блана, для определения их стратегий следует использовать циркуляры, письма, речи, газетные статьи того времени; они могут рассказать о том, что произошло, гораздо лучше, чем позднейшие версии, зачастую исправленные задним числом. Нужно также задаться вопросом о тех образцах, на которые ориентировались те и другие, образцах не только французских, но также и иностранных, в частности британских.

Прежде всего должен сказать, что, на мой взгляд, не следует принимать на веру то, что известно от Гарнье-Пажеса и других республиканцев об организации кампании банкетов. Не подлежит сомнению, что Паньер, председатель Центрального комитета избирателей департамента Сена, основанного двумя годами раньше, был в этой кампании одним из главных действующих лиц и что на собрании, созванном Барро, именно он предложил распространить по стране петицию в пользу реформы, текст которой сам сочинил, и организовать параллельно с этим кампанию банкетов. Но так же несомненно, что сторонники династической оппозиции, тотчас принявшие предложение, и сами прежде обдумывали нечто подобное. Летом 1846 года Одилон Барро, Проспер Дювержье де Оран, Гюстав де Бомон, Леон де Мальвиль учредили Центральный комитет конституционной оппозиции по образцу общества «Помоги себе сам»; у комитета имелись корреспонденты во многих департаментах[615]. В течение парламентской сессии комитет должен был заниматься прежде всего координацией действий парламентской оппозиции, но у нас есть все основания предположить, что после провала двух проектов реформы его члены собрались для обсуждения сложившейся ситуации. Наиболее влиятелен в этом комитете был не Барро, основной оратор оппозиции после 1831 года, а Дювержье де Оран. Его деятельность была особенно заметной, потому что он очень долго поддерживал министерство и примкнул к борцам за реформу лишь недавно. И взялся за дело, так сказать, с пылом неофита. Современники отзывались об этом малоизученном персонаже[616] по преимуществу сурово; наиболее известно суждение Токвиля, связанное как раз с кампанией банкетов:

Человек решительный и ограниченный, хотя и наделенный большим умом, но таким умом, который, различая ясно и подробно все, что виднеется на горизонте, не допускает, что горизонт этот может измениться; образованный, бескорыстный, пылкий, мстительный, принадлежащий к той ученой и сектантской породе, которая занимается политикой из подражания иностранцам и из верности прошлому, которая сосредоточивает все свои мысли на одной идее и предается ей страстно и слепо[617].

Не стоит и говорить, что в самих этих словах видна большая верность прошлому: ясно, что Токвиль видит в своем коллеге прежде всего наследника великого рода парламентариев-янсенистов (что, впрочем, вполне справедливо) и вольно или невольно подчиняет этому весь портрет. Главное, как мне кажется, заключено в словах: «которая занимается политикой из подражания иностранцам и из верности прошлому». Из подражания иностранцам: Проспер Дювержье де Оран уже много лет был во Франции одним из лучших знатоков британской политической жизни. Он знал английский и в 1826–1829 годах поставлял в «Земной шар» корреспонденции из Англии и Ирландии; во время своего пребывания там он убедился, что Англия — свободная страна, где о политике рассуждают не только в парламенте и на страницах газет, где политическая жизнь не замирает после выборов и где огромную роль играют петиции и митинги. Он, разумеется, входил в число основателей общества «Помоги себе сам», и мне кажется несомненным, что его британский опыт, изложенный в «Письмах об английских выборах», повлиял на конкретные формы либерального движения в конце эпохи Реставрации; я, в частности, не считаю чистой случайностью, что в честь отца Проспера Дювержье де Орана, депутата от департамента Нижняя Сена, полсотни гаврских избирателей устроили банкет в сентябре 1829 года, несмотря на то что местный либеральный листок высказывался о подобной практике с большим скептицизмом. Между тем нельзя не отметить, что, как ни странно, в 1846–1847 годах представители династической левой считали главенство консерваторов среди избирателей результатом деформации национального представительства и парламентских установлений, вполне сопоставимой с аналогичной деформацией во времена Виллеля. Вот что говорится в финале циркуляра Центрального комитета конституционной оппозиции от 3 июня 1847 года:

Повторим еще раз, уже много лет дело либерализма страдало, ибо мы не могли сделать для него то, что наши противники делали против него, и защищать интересы общественные с тем же жаром и последовательностью, с каким другие защищают интересы частные; кроме того, разделенные на мелкие группки, почти враждебные одна другой, мы слишком часто действовали без слаженности и согласия. Пришло время изменить наше поведение и взять пример с 1827 года. Будем, как в ту великую эпоху, едины, деятельны, упорны, и успех нас не минует.

Способы исправления ситуации предлагались такие же старые и проверенные: с одной стороны, местные комитеты оппозиции должны наблюдать за составлением избирательных списков; с другой —

не стремясь навязывать вам определенные способы действия <…> мы скажем лишь, что следует непременно подчиняться местным и личным обстоятельствам; все средства хороши, если они дают оппозиции законную возможность высказать свои мнения, не нарушая порядка[618].

Как же действовать? Несомненно, с начала июня 1847 года сторонники династической оппозиции склонялись к тому, чтобы организовать кампанию банкетов и тем самым, создавая условия для обмена мнениями между депутатами и «добрыми гражданами», причем не только из числа избирателей, оживить политическую жизнь, вывести ее из душных стен парламента:

Во Франции, где нравы свободных государств еще не привились, многие полагают, будто в перерывах между выборами добрым гражданам, избирателям и неизбирателям, незачем мешаться в общественные дела, разве что наблюдать, как в театре, за дебатами в палате и за событиями, из них вытекающими. Это идея совершенно ложная, причем более, чем любая другая, способствующая ослаблению и порче представительных установлений. Напротив, необходимо, чтобы между депутатом и теми, кого он представляет и от чьего лица говорит, существовал постоянный обмен не частными услугами, но мнениями, впечатлениями, политическими высказываниями; необходимо, чтобы о любой важной мере говорили с трибуны лишь после того, как те, кто ее одобряет, и те, кто ее порицает, успели сообщить свое суждение о ней.

Все это не было самоочевидно; постоянные ссылки на 1827 год показывают, что всякий сознавал: подобная кампания может окончиться революцией. Конечно, лозунгом кампании должны были стать слова Барро «реформа, чтобы избежать революции», но тем не менее решение обратиться к стране посредством кампании банкетов с самого начала представляло собой, по мнению сторонников династической оппозиции, «выбор энергический, почти отчаянный». Ни среди политиков, ни, шире, среди всех тех жителей страны, кто интересовался политикой, не было никого, кто бы этого не понимал, потому что все помнили о кампании 1829–1830 годов; что же касается свидетельств Флобера и Максима Дюкана, то их, как в очередной раз подтверждается, можно принимать на веру лишь с большими оговорками, поскольку оба автора совершенно явно отстранялись в юности от любой политической деятельности. («Мы интересовались литературой, жили Гомером, Гёте, Шекспиром, Гюго, Мюссе, Ронсаром, готовились к задуманным путешествиям и не открывали ни одной политической газеты», — вспоминает второй из них[619].)

Перечтем то, что пишет об этой кампании Токвиль. Какими аргументами он оправдывал отказ принять в ней участие?

Впервые за восемнадцать лет, говорил я, вы беретесь говорить с народом и ищете поддержку за пределами среднего класса; если вы не сможете взбунтовать народ (а это мне кажется наиболее вероятным), те, кто нами правит, и люди из среднего класса, которые в большинстве своем поддерживают власти, возненавидят вас еще сильнее, чем сейчас; если же, напротив, взбунтовать народ вы сумеете, неизвестно, до чего доведут волнения такого рода[620].

Токвиль, подобно Гарнье-Пажесу, задним числом хвалится своей проницательностью. Между тем невидимые собеседники, с которыми он спорит, — возможно, друг его юности Гюстав де Бомон, но также Барро и Дювержье де Оран, — не хуже него сознавали возможные риски, но рассуждали иначе и, пожалуй, были ближе к истине. Во-первых, они совершенно не собирались обращаться к народу и видели своим адресатом только средние классы. «Было условлено, — пишет Барро, — что мы станем приглашать на банкеты избирателей и нотаблей из каждого города, причем постараемся проводить эти собрания в частных заведениях, чтобы не нарушать закона, запрещающего публичные собрания, на которые не получено разрешения». Избиратели, нотабли и самые зажиточные из национальных гвардейцев, все те, кто платит сто франков прямых налогов и вошли бы в число избирателей в результате реформы, — все это вовсе не первые встречные; участники первого банкета, того, что проходил в «Красном замке», отдавали за подписку по десять франков. Участие в большей части банкетов, устраивавшихся сообща радикалами из «Национальной» и членами династической левой, обходилось подписчикам, насколько нам известно, в пять-шесть франков.

С другой стороны, пусть даже реформисты не говорили об этом напрямую, очень возможно, что они брали пример с одной из «свободных стран», причем не с Бельгии и не с Соединенных Штатов. В силу чрезвычайного распространения англофобии, особенно среди левых, лучше было не заострять на этом внимания, но сама ориентация на Англию не подлежит сомнению. Для кампании банкетов образцом служила борьба против таможенных пошлин на зерновые, которую уже много лет вела в Великобритании Лига против хлебных законов, основанная Ричардом Кобденом и Джоном Брайтом, и которая как раз в 1846 году закончилась ее победой. Премьер-министр Роберт Пиль, хотя и принадлежал к партии тори, начал годом раньше изменение таможенной системы, которая, конечно, защищала английское сельское хозяйство и обеспечивала землевладельцам немалый доход, но при этом ложилась тяжким грузом на британских потребителей, в особенности жителей городов, причем, как любые непрямые налоги, давила на всех, независимо от их имущественного положения. Если верить Фредерику Бастиа, одинокому пропагандисту свободной торговли во Франции, французская пресса очень мало писала о деятельности английской Лиги с ее основания в 1838 году и до победы, потому что видела в ее борьбе не более чем технический спор между экономистами, не имеющий политического значения, домашнее дело англичан:

Торговать, торговаться — это так прозаично! И вообще это касается самое большее благосостояния и справедливости. Благосостояние! Фи, это слишком материально, слишком материалистично для нашего века, века самоотвержения! Справедливость! Фи, это слишком холодно! Если бы еще речь шла о милостыне, тут можно было бы подпустить красивых фраз![621]

По правде говоря, это отсутствие интереса объясняется, скорее всего, тем, что недвусмысленно вытекает из рассуждений Бастиа: социальные и политические последствия отмены британских хлебных законов не имели никакого отношения к французской ситуации; по сю сторону Ла-Манша земельная аристократия уже давно утратила свои привилегии, а национальная налоговая система основывалась на принципах чуть менее несправедливых, поскольку имущество, как движимое, так и недвижимое, широко облагалось налогами[622]. Как бы там ни было, Бастиа, который намеревался начать во Францию кампанию за свободную торговлю, прекрасно сознавал, когда приводил в пример Лигу, что уроки, которые можно извлечь из ее деятельности, гораздо шире того дела, за которое она боролась:

Из чтения этой книги можно, как мне кажется, извлечь полезные практические выводы. Я имею в виду не распространение экономических сведений, а конституционную тактику, призванную привести к решению великого национального вопроса, иными словами, искусство возбуждать массы. Мы пока еще новички в этом деле. Я не боюсь задеть французское самолюбие, сказав, что долгий опыт снабдил англичан познаниями, которых нам недостает, средствами, которые способны обеспечить торжество определенного принципа не с помощью сиюминутной вспышки, но вследствие борьбы медленной, терпеливой, упорной, вследствие широкой дискуссии и воспитания общественного мнения. Есть страны, где человек, задумавший реформу, начинает с того, что призывает правительство ее осуществить, не заботясь о том, готовы ли умы к ее приятию. Правительство реформу отвергает, и на том все и кончается. В Англии человек, задумавший некую перемену, которую он считает полезной, обращается к тем из сограждан, кто разделяет его взгляды. Они встречаются, объединяются, ищут себе единомышленников, и после этого первого опыта многие мечты и утопии рассеиваются как дым. Но если идея чего-то стоит, она продолжает распространяться, проникает во все слои общества, завоевывает себе новых сторонников. Со своей стороны, идея противоположная тоже находит сторонников, и они оказывают сопротивление первой. Начинается публичная дискуссия, в которой принимает участие все общество; прошения и предложения следуют одно за другим; сторонники обеих точек зрения подсчитывают голоса своих единомышленников в парламенте, оценивают продвижение своей идеи, способствуют ему, пересматривая списки избирателей; когда же они наконец побеждают, парламентский вердикт не производит революцию, но оказывается лишь следствием общего расположения умов; реформа закона вытекает из реформы идей, и можно не сомневаться, что ей навечно обеспечена народная поддержка.

В этом отношении Лига, на мой взгляд, может служить нам примером для подражания[623].

Примером для всех, кто, подобно Одилону Барро, публично оплакивал почти полное отсутствие во Франции любой общественной дискуссии, проводимой по инициативе граждан:

Франция — страна, где нет привычки к изъявлению политических мнений: это очевидная истина, которую я часто повторяю с грустью. Это, конечно, изъян наших политических нравов, но не повинны ли в нем законы? В самом деле, разве, приняв законы об ассоциациях и публичных собраниях, вы не сделали все, чтобы помешать людям высказывать политические мнения, меж тем как наши соседи постоянно имеют такую возможность и по всякому поводу заявляют о своих чаяниях?

Слова, заслуживающие тем большего внимания, что Дюшатель во время обсуждения реформы, предложенной Дювержье де Ораном, усомнился в том, что страна в самом деле желает этой реформы. Однако следовать примеру Лиги чисто механически было невозможно, и это прекрасно сознавали те, кто внимательно наблюдал за политическим развитием соседней страны, например Леон Фоше, который двумя годами раньше выпустил сочинение о Великобритании, вызвавшее немалый интерес, и выступил организатором одного из первых крупных реформистских банкетов в своем реймсском избирательном округе: дело в том, что Лига представляла собой крупное политическое движение средних классов, точно так же как чартизм был движением британского пролетариата. В 1845–1846 годах движение чартистов явно пошло на спад, после того как две петиции за радикальную реформу и введение всеобщего избирательного права для мужчин, поданные в палату общин в 1839 и 1842 годах, были отклонены, хотя под ними стояли миллионы подписей. Народные волнения, столь мощные пять-десять лет назад, полностью утихли; участники движения разделились на последователей и противников О’Коннора, а он, со своей стороны, увлекся идеей переселения пролетариев в деревню и перестал воплощать в себе движение вперед. Напротив, Ричард Кобден, Джон Брайт и другие сторонники таможенной реформы неустанно выпускали листовки и брошюры, читали лекции, устраивали сотни митингов по всей стране и даже сумели заручиться поддержкой части рабочей аристократии, которую убедили в том, что отмена хлебных законов позволит снизить цену на хлеб и одновременно расширит британским фабрикам возможность экспортировать свои товары.

Барро и Дювержье де Оран, видевшиеся с Кобденом в Париже, где он был проездом летом 1846 года, хорошо усвоили этот урок. В экономическом плане Франция переживала тяжелые времена, и для того, чтобы спасти либеральные установления от нарастающего народного недовольства и увеличивающейся популярности различных социалистических школ, требовалось укрепить политический режим за счет расширения его социальной базы, например за счет понижения ценза до ста франков, отчего число избирателей выросло бы вдвое. К этому выводу пришел Барро в своей речи в палате весной 1847 года:

Наступает день, предвестием которого почти всегда служит повсеместная нищета, — день, когда правительству необходимо собрать для сопротивления все моральные силы страны. <…> Уверяю вас, будет поздно думать о реформе, когда восстание уже разразится. Думать о ней нужно сейчас, пока вы еще можете высказываться спокойно и свободно; именно сейчас нужно всерьез заняться способами уменьшить напряженность с помощью той весьма умеренной реформы, которой мы от вас требуем[624].

Поскольку власти оставались глухи к этим увещеваниям, приходилось взять инициативу на себя и мобилизовать средние классы; именно ради этого и была устроена кампания банкетов: организаторы кампании требовали провести политическую реформу, чтобы избежать социальной революции. Особенно ясно эта стратегия выражена в конце письма, которое написал Барро своему другу Шамболю, главному редактору газеты «Век», самой крупной тогдашней газеты, 1 ноября 1847 года, после банкета в Амьене:

Население Амьена, которое расписывали как в высшей степени робкое, в высшей степени пугливое, занятое исключительно своими частными делами, встретило нас настоящим взрывом чувств великодушных и патриотических. Наша страна не безнадежна, но она нуждается в политическом образовании, в нравственном воспитании, и именно в этом, должно быть, заключается великая цель подобных собраний; а кроме того, они готовят точку опоры и поддержку, которые понадобятся нам однажды для защиты от сумасбродных выходок наших анархистов, социалистов, коммунистов и проч. Я не устану повторять: если мы хотим уберечь нашу страну от катастрофы, нужно объединять, поощрять, выводить наружу, так сказать, выпускать на улицу, приучать к свежему воздуху и простору больших площадей тех добропорядочных людей, которые исповедуют либеральные мнения, но предпочитают сидеть по домам, хотя их у нас подавляющее большинство; нужно, чтобы от бездействия они перешли к деятельному вмешательству в публичные дела, и тогда все будет спасено. Следует писать об этом и за это бороться без устали, без остановки; это единственная достойная и полезная вещь, какую мы можем сделать. Манифестацию нашу завершило происшествие, на мой взгляд, очень счастливое; ко мне явилась многочисленная делегация амьенских рабочих с великолепным букетом и письмом, в котором от имени своих товарищей они выражали признательность и сочувствие нашей борьбе за конституционную реформу и свободу. <…> У рабочего класса больше здравого смысла, чем у людей, которые называют себя его защитниками и не находят другого способа ему услужить, кроме как натравливая его на буржуазию и разжигая новую социальную войну, от которой первыми пострадают не кто иные, как рабочие[625].

Избранная стратегия была довольно рискованной, и династические зачинщики кампании банкетов прекрасно это сознавали[626]. В конце концов ее сторонники потерпели поражение, но были очень близки к победе. Помешали непредвиденные обстоятельства: стрельба на бульваре Капуцинок, «прогулка трупов»[627] и мундир национального гвардейца на одном из них — все то, что в ночь с 23 на 24 февраля разожгло восстание. Сама же по себе стратегия эта не была ни посредственной, ни смешной. Серьезность социального положения бросалась в глаза проницательным наблюдателям, всем тем, кто был способен оценить нынешнее состояние страны и помнил о причинах и ходе предшествующей революции: большая речь Токвиля в палате 24 января 1848 года не только очень похожа на первую парламентскую речь Гизо в ходе обсуждения адреса двухсот двадцати одного депутата, но и очень широко использует аргументы династических инициаторов кампании банкетов. Было бы совершенно неправильно смотреть на эту кампанию только глазами тех, кто, как Жирарден, в ней не участвовал («Мы не принадлежим к числу поклонников холодной телятины»[628]) или кто, как редакторы «Газеты прений», был заинтересован в ее высмеивании.

Так же неправильно, я полагаю, утверждать, что все дело было в личных амбициях и что «в действительности министерство не нравилось либеральным лидерам (оппозиции) только длительностью своего пребывания у власти»[629]. Разумеется, вожди династической оппозиции в основном разделяли взгляды Дюшателя и Гизо на экономическую и социальную политику, а также на поддержание общественного порядка. В этом нет ничего удивительного, поскольку и те и другие принадлежали к одной социальной среде, все были крупными нотаблями; именно поэтому представители династической оппозиции неустанно напоминали, что они приверженцы порядка, искренние и глубокие консерваторы. Но из этого отнюдь не следует, что от сторонников министерства их отделяли только личные амбиции и ревность; ведь политические расхождения могут касаться лишь выбора средств, но от этого быть не менее глубокими. Что же касается амбиций, то они в куда большей степени были свойственны Тьеру и именно они, а не политические убеждения в первую очередь отделяли его от Гизо; но Тьер старательно держался в стороне от кампании банкетов. Дювержье де Оран и Барро, внимательно наблюдавшие за тем, что происходило в Великобритании, по-видимому, смотрели на вещи шире, чем Тьер, который никогда не выступал за избирательную реформу; кроме того, оба они, как настоящие либералы, исходили из гораздо менее куцего понимания свободы слова. Они были убеждены, что «право собираться публично и публично выражать свое мнение, оставаясь в рамках закона, существует для всех, для ультрарадикалов и для радикалов умеренных, для представителей конституционной оппозиции, но также и для консерваторов, если они пожелают им воспользоваться»[630]; они считали, что именно свободные дебаты позволят просветить жителей страны и разоблачить с помощью публичных обсуждений «теории самые экстравагантные», положить конец тому беспорядку в мыслях, который возмущает пугливых консерваторов. Великая либеральная партия конца эпохи Реставрации, которую Дювержье, как ему казалось, воскресил в ходе кампании банкетов, очень высоко ценила свободу собраний и саму по себе, но также и потому, что видела в ней самую надежную гарантию разумного политического развития, быстрого, но не резкого, — такого развития, с каким могли бы согласиться и люди левых убеждений. Что же касается угрозы беспорядков, в ходе обсуждения в парламенте Дювержье напомнил, что подобные собрания в конечном счете проходят куда спокойнее, чем нынешние английские митинги; к тому же, согласно афоризму Руайе-Коллара, который Дювержье любил цитировать, свободные правительства предназначены вовсе не для того, чтобы убаюкивать граждан. Дювержье настаивал: противостоять «прогрессу коммунистических идей», пугавшему многих наблюдателей, только с помощью репрессий, как явно намеревался Дюшатель, — ошибочное решение, и британцы были совершенно правы, когда в борьбе против чартизма повели себя иначе.

Между прочим, хотя на первый взгляд это и не очевидно, но союзники династической оппозиции в этой кампании, маленькая фаланга социальных реформаторов из «Мирной демократии», возглавляемая Виктором Консидераном, и радикалы из круга «Национальной», чей политический вес был гораздо внушительнее, придерживались весьма близкой стратегии.

Название ежедневной газеты Консидерана не должно вводить в заблуждение: при Июльской монархии фаланстеристы, или фурьеристы, не были демократами, какими они сделались при Второй республике[631]. Виктор Консидеран, конечно, называл себя приверженцем демократии, но считал ее прекрасно совместимой с июльскими установлениями, с цензитарным принципом голосования и даже — довольно долго, до осени 1846 года — с избирательным законом 1831 года. Под демократией он понимал вовсе не режим, основанный на выборе представителей нации всеми гражданами, но режим, который управляет государством, соблюдая интересы не только привилегированного меньшинства, но и больших масс. Долгое время остававшийся близким к Бюжо, он защищал его от нападок республиканцев[632] и нередко критиковал «злобную, резкую, революционную» доктрину… «Национальной»! В разгар чартистских волнений в Великобритании он высказывал опасения, как бы в будущем «на смену революциям политическим не пришли революции куда более чудовищные, те революции, от которых гибнут государства, — революции социальные. <…> Во Франции и в Англии распространяются подрывные доктрины, направленные против собственности»[633]. Фурьеристы желали изменить функционирование общества за счет справедливого соединения капитала, труда и таланта, но ничуть не желали обрушить общественный порядок и не подвергали сомнению ни частную собственность, ни право наследования. Коммунисты-икарийцы, возмущавшиеся тем, что пролетариям при таком переустройстве достанутся лишь жалкие крохи, понимали это превосходно. Впрочем, фаланстеристы и не старались убедить пролетариев; они сознательно вербовали своих сторонников и вели пропаганду только в средних классах, среди талантливых буржуа: офицеров, инженеров, врачей — всех тех, кто, сознавая изъяны общественного устройства, желал исправить его и был готов использовать для этого свои технические умения. Поскольку эти буржуа пеклись о собственной респектабельности, фурьеристы, стремившиеся привлечь их на свою сторону, предусмотрительно обходили молчанием самые взрывоопасные мысли основоположника учения, прежде всего его подход к сексуальной морали. В результате орлеанистская буржуазия никогда не выказывала особой враждебности по отношению к движению, которое вписывалось в существующий социальный и политический порядок[634]; переход же фурьеристов в оппозицию и их активное участие в кампании банкетов можно было объяснить политическим разочарованием Консидерана. На самом деле эта тенденция выглядела куда тревожнее, поскольку отражала политическую слабость правительства, несомненную несмотря на триумфально окончившиеся выборы. Но как бы там ни было, очевидно, что фурьеристов и сторонников династической оппозиции объединял общий лозунг: «Реформа, чтобы избежать революции».

Что же касается радикалов из «Национальной» — таких людей, как Паньер, Мари, Гарнье-Пажес, — они чувствовали себя в реформистской кампании еще более комфортно, потому что, разделяя со своими союзниками из рядов династической оппозиции стремление к реформе, которая позволила бы улучшить систему представительства и за которую шла борьба еще в 1840 году, они даже не старались определить в точности новую величину избирательного ценза: им достаточно было объявить, что всякий национальный гвардеец достоин быть избирателем, а отсюда было уже недалеко и до всеобщего избирательного права. От него люди из круга «Национальной» ожидали приобщения народных масс к политике и выработки умеренного решения социальных проблем — скажем, такого, какое предлагала газета «Мастерская», которую они охотно приводили в доказательство политических способностей рабочего класса и противопоставляли «коммунистическому безрассудству». Вдобавок с редакторами этой газеты их связывали прекрасные личные отношения; люди из обеих групп с начала года не однажды собирались в квартире Мари, чтобы сопоставить свои взгляды и вместе отыскать самые надежные средства для эмансипации трудящихся. На этих собраниях, куда были приглашены Ледрю-Роллен и Луи Блан, а также некоторые рабочие делегаты от «объединенной промышленности»[635], «социалистическая» точка зрения Блана явно оставалась в меньшинстве: собравшиеся пришли к выводу о возможности финансирования рабочих промышленных ассоциаций, но без государственного контроля, без обязательства равного вознаграждения всех участников и без перспективы упразднения конкуренции. Программа реформистская, которая не покушалась на частную собственность и, предоставляя определенную независимость рабочей элите, сохраняла трудящихся под опекой просвещенных свободомыслящих финансистов, таких как банкир Гудшо, будущий министр временного правительства[636]. Иначе говоря, люди из круга «Национальной», которые, подобно представителям династической оппозиции, выступали за порядок и опасались коммунистов, были настроены более оптимистично, ибо верили в свою способность напрямую переубеждать рабочий класс.

Главное же, люди из «Национальной» чувствовали себя более комфортно, потому что не слишком заботились о сохранении июльских установлений; они считали, что если режим обнаружит способность к переменам, тем лучше для их союзников, но были убеждены, что рано или поздно этому режиму придет конец; сами же они не сомневались, что идут в ногу с историей и прогрессом и что благодаря свободе печати, которая наступит после отмены сентябрьских законов[637], благодаря свободе собраний и ассоциаций, которая наступит вследствие чаемой реформы, у них появятся новые возможности для политического воспитания пассивных масс, в частности крестьянских. Обо всем этом они говорили открыто. Если же режим в кризисе покажет себя неспособным к переменам (во что, впрочем, они не слишком верили), тем хуже для него; тогда положение, разумется, окажется более сложным, но людей из «Национальной» это не пугало; они верили в будущее. Поэтому они были убеждены, что им достаточно не терять контакта с демократами из «Реформы» и с рабочими элитами: этим они и занимались в последние недели кампании; в Руане, например, радикальные депутаты не явились на банкет (не устраивая, однако, скандала), потому что в этот момент они уже не решались произнести тост за июльские установления, хотя делали это несколько раз в начале движения. С конца ноября «Национальная» указывала, что, судя по статьям в проправительственных газетах, в частности в «Газете прений», дело идет к силовому столкновению; в этих условиях поднять тост за июльские установления означало себя скомпрометировать. До этого времени умеренные республиканцы рассчитывали, что для решения социальных проблем можно будет обойтись без социальной революции, и делали ставку на реформу; однако они были готовы, если понадобится, дойти до революции политической. Они ее не хотели, но уже не боялись.

Стратегия демократов

А как относились к кампании банкетов демократы (в широком смысле этого слова)? Очевидно, что они не были ее инициаторами и поначалу откровенно ею пренебрегали. Но постепенно их отношение изменилось.

Народ мог толпиться за оградой, наслаждаясь ароматами пиршества и звуками «Марсельезы», на большее ему рассчитывать не позволили. Не стоит и говорить, что если народ отстранили от этой кампании, «Реформа» сочла уместным сама от нее отстраниться[638].

О первоначальной позиции «Реформы» дает представление ее реакция на банкет в «Красном замке» в июле 1847 года: демократы не желают иметь ничего общего с «тем жалким буржуазным движением, что хочет немного расширить круг лиц, наделенных привилегиями». Можно, конечно, объяснить такую реакцию особыми политическими соображениями, среди прочего обидой Ледрю-Роллена и его соратников на то, что в прошлом году, когда 20 сентября был запрещен банкет в Ле-Мане, они не получили поддержки. Но существуют и другие свидетельства в том же роде; так, Беранже всю осень ворчит по поводу бесчисленных приглашений на реформистские банкеты, которые получает от их организаторов:

Мне приходится писать столько же писем, сколько Барро произносит речей, а если приглашающие являются ко мне живьем, я вынужден также обращаться к ним с краткой речью. В этом случае я пытаюсь внушить им то, чего не говорю в письмах, а именно что я не желаю принимать никакого участия в борьбе за реформу, потому что если даже она осуществится, я, как и многие другие, права быть избирателем все равно не получу[639].

Не менее суров Ламенне:

Реформа пиршествует во всех концах Франции и произносит речи за десертом. Не могу понять, что способно родиться из этого осеннего красноречия, рожденного за буржуазными столами и сдобренного местными винами. Что до меня, я верю только в искреннюю радость народа, который тщательно отстраняют от подобных банкетов[640].

Анонимный лилльский корреспондент «Реформы» в начале декабря задает вопрос:

Депутаты, собственники, рантье, банкиры, фабриканты, коммерсанты, адвокаты, врачи, журналисты и все вы, кто собирается на этих братских банкетах, куда народу доступа нет, поскольку блюда чересчур дороги, — что вы намерены сделать для него, если добьетесь того, чего якобы так желаете, избирательной и парламентской реформы?[641]

После чего спрашивает, собираются ли они, например, изменить налог на напитки, который увеличивает цену скверного народного вина куда сильнее, чем цену тонких аристократических вин, и взять на себя часть налогового бремени, которое до сей поры давило в основном на простой народ… Этот почти издевательский скептицизм сближается с критикой, содержащейся во враждебных банкетам крупных газетах, например в «Прессе».

Но постепенно скептицизм этот, хотя и не исчезает полностью, сменяется более позитивным ви´дением движения. Первые признаки этого смягчения появляются в «Реформе» уже в конце сентября, после большого банкета в Сен-Кантене:

На сей раз там чувствовалось больше тепла, движения и жизни. Сен-кантенские патриоты вдохновили представителей конституционного течения, а ораторы левого крыла, увлеченные стремлением к общественному благу, также воодушевились, но, однако же, не отказались от своей стратегии, не возвысились до защиты права и народа![642]

Неделю спустя, после банкета в Орлеане, где Мари закончил свою речь республиканским лозунгом «Свобода, Равенство, Братство», «Реформа» восклицает: «Наконец-то! Вот одно из тех собраний, которые выходят за пределы династической и парламентской колеи, столь тяжко продавленной колесницей г-на Барро!»[643] Итак, демократы считали, что движение эволюционирует к защите дела Республики, а значит, возможно принять в нем участие. Вдобавок начиная с августа они могли убедиться, что реформистское движение выгодно им и в еще одном отношении: префектура департамента Сарта, в сентябре прошлого года так яростно препятствовавшая Ледрю-Роллену в его намерении устроить банкет, без особых затруднений позволила провести 10 августа 1847 года демократический банкет в Ле-Мане. Сходным образом 22 сентября демократы Л’ Иль-Журдена (департамент Жер) смогли отпраздновать очередную годовщину установления Республики…[644] Нет никаких сомнений, что правительство поступало так совершенно сознательно, ради того чтобы скомпрометировать чисто реформистское движение[645]. Но демократы сделали из этого вывод, что в течение всей реформистской кампании собрания их единомышленников (если, конечно, не считать мелких группок рабочих, стоящих на социалистических и коммунистических позициях) будут разрешены.

Осознав это, демократы попытались извлечь из реформистского движения как можно больше выгод; они принимали участие в подготовительных собраниях, куда, впрочем, вносили сумятицу, когда, как юный судья Фердинанд Гамбон в департаменте Ньевр, наотрез отказывались произносить тост за короля; когда вынудили Барро и династических реформистов и даже часть умеренных республиканцев покинуть залу банкета в Лилле, благодаря чему Ледрю-Роллен смог 7 ноября произнести свою речь, вызвавшую большой шум, а затем, судя по всему, повторили тот же маневр в Альби, хотя и с меньшим скандалом. Если же им не удавалось добиться своего, как, например, произошло в Эпинале, демократы шли на разрыв и устраивали отдельно свой собственный банкет с меньшим числом участников. Наконец, они совсем самостоятельно организовывали свои демократические банкеты: сначала в Дижоне 21 ноября, затем в Шалоне-сюр-Сон в конце декабря, а в начале января в Лиможе и Тулузе[646]. В этих банкетах принимали участие не одни радикалы: например, дижонский банкет прошел под председательством патриарха либерализма из департамента Кот-д’Ор, бывшего депутата Эрну; на банкете в Шалоне, как мы видели, присутствовал оратор-фурьерист, а председательствовал там «г-н Мате, депутат от города Шалона, революционер не слишком грозный и по характеру и повадкам способный скорее сам страшиться, нежели наводить страх на других»[647]. Однако здесь пьют за суверенитет народа (а не за суверенитет нации — как в первом тосте на банкете в «Красном замке», который, разумеется, устраивал династическую оппозицию и мог подойти даже легитимистам), здесь с восторгом вспоминают о славных свершениях Революции и Конвента, здесь рассуждают о будущем Франции под старым трехцветным знаменем дижонских волонтеров, а «трибуна, украшенная с изысканной элегантностью, воздвигнута на фоне картины, изображающей атрибуты всех тружеников: глобус, типографский станок, молотки, угольники, доски для печатания нот…»[648] Главные речи произносят демократы из круга «Реформы»: Бон, Флокон, Этьенн Араго и в особенности Ледрю-Роллен, взявший в Лилле реванш за все ле-манские злоключения и возвысивший голос в пользу несчастных, которых буржуазия именует варварами; наконец Луи Блан, который впервые выступил перед широкой публикой именно на банкете в Дижоне[649].

Гостей было очень много, поскольку цена подписки оказалась предсказуемо доступной: на дижонском банкете три-четыре сотни рабочих («которые своим поведением, спокойным и достойным, благородно опровергали все те клеветы, жертвами которых они так часто становятся») соседствовали с «многочисленными негоциантами, промышленниками и несколькими священниками»; общее число участников банкетов достигало тысячи ста человек. В Шалоне цена подписки равнялась трем франкам: к великому негодованию «Курьера Соны и Луары», который возмущался не меньше, чем «Ежедневная» газета восемнадцать лет назад, участников оказалось от полутора до двух тысяч, что, как заранее утверждал консервативный листок, не доказывало ровным счетом ничего:

Если вычесть из этого числа многочисленных зевак, любителей вкусно поесть, которые, бедняги, не подозревают, что их ждет весьма скудная трапеза — холодная телятина вперемешку с пылкими тостами, и если — сделав поистине доброе дело — отпустить на волю всех тех, кто заплатил за подписку только после настойчивых увещеваний или из боязни прослыть дурными гражданами, чем всегда грозят вербовщики; так вот, после всего этого сколько людей останется в банкетной зале? Горстка столь ничтожная, что не заслуживает нашего внимания.

Каждый утешает себя как умеет[650].

Между тем, судя по всему, именно после лилльского банкета, где о себе во весь голос заявили Ледрю-Роллен и демократы, кампания пошла полным ходом. Умеренные не могли смириться с поражением: три дня спустя прошел банкет в Авене, еще через день — в Валансьене. Сходным образом после того, как демократы подмяли под себя первый банкет, устроенный в департаменте Тарн, Леону де Мальвилю пришлось «брать в Кастре реванш за свою неудачу в Альби»[651]. Тут в дело вмешались оппозиционеры из окрестностей Лиона и из Дофине: в ноябре банкет в Лионе собрал тысячу шестьсот человек, затем в Гренобле собралась тысяча гостей, во Вьенне — несколько сотен и столько же в декабре в Ромáне, а в начале января кампания продолжилась в Изере… После того как Ледрю-Роллен выступил перед аудиторией из тысячи — тысячи двухсот человек, реформистам пришлось доказывать, что они вызывают не меньший интерес: на банкет в Сен-Дени, устроенный для национальных гвардейцев департамента Сена, пришли тысяча двести человек. А в Руане на последний большой банкет перед открытием парламентской сессии собрались от тысячи шестисот до тысячи восьмисот гостей. Мало того что кампания банкетов не кончилась неудачей, в последние недели она шла с беспрецедентной активностью: в течение декабря в банкетах приняли участие в общей сложности десять тысяч человек, на треть больше, чем в предыдущем месяце, и ведущую роль здесь сыграли именно демократы.

Граждане,

это патриотическое и братское собрание не праздник. Это протест. Протест против поведения властей, которые стремятся отнять у нас все наши свободы, которые не желают слышать наших справедливых требований и отвечают на них только бранью.

Наша манифестация, сохраняющая тон достойный и приличный, — разом и доброе дело, и хороший пример.

Банкет в Тулузе 9 января, который должен был стать центральным событием для участников реформистского движения на юге и который радикалы после своего разрыва с легитимистами устроили самостоятельно, затронул очень серьезные темы. Речь шла уже не только об избирательной реформе, но и о защите основных свобод. С начала января все, кто имел хоть какое-то отношение к реформистской кампании, понимали, что дело идет к столкновению. Власти, «которые не желают слышать наших справедливых требований и отвечает на них только бранью», — это совершенно ясный намек на тронную речь, произнесенную при открытии парламентской сессии. «В разгар волнений, разжигаемых страстями враждебными или слепыми, — сказал монарх, — одно лишь убеждение меня одушевляет и поддерживает; это убеждение в том, что конституционная монархия, объединяющая разные ветви государственной власти, дает нам верные средства преодолеть все препятствия и удовлетворить все материальные и моральные интересы нашего любезного отечества». В переводе это означало отказ удовлетворить петицию: реформы не будет. Но дело обстояло куда серьезнее: династическая оппозиция, которую обвинили в слепоте, сочла себя оскорбленной. Месяцем позже, во время обсуждения ответного адреса, Барро с горькой иронией напомнил эти слова. Впрочем, самое главное, возможно, состояло в другом, потому что эта обида не объясняет наиболее серьезного обвинения, высказанного председателем тулузского банкета в ту пору, когда он еще не знал, что префект парижской полиции по приказу министра внутренних дел запретит банкет в двенадцатом округе столицы. Луи-Филипп говорил о страстях и интересах. В моральных и политических науках того времени, как показал А. Хиршман, центральное место занимало их противопоставление: интересы рациональны и миролюбивы, и их необходимо удовлетворять; страсти иррациональны и воинственны, и их нужно сдерживать, а то и подавлять[652]. В декабре 1833 года, когда республиканское движение было в самом разгаре, король в тронной речи уже клеймил «безрассудные страсти» и «преступные интриги»; за речью последовали два репрессивных закона, один направленный против уличных глашатаев, а другой — против ассоциаций, и его следствием стало разрушение не только республиканских обществ, но и рабочих ассоциаций, например общества взаимопомощи лионских ткачей. Иначе говоря, сомнений относительно последствий очередной грозной речи не оставалось: опасность грозила свободе собраний.

Такую реакцию властей можно было предугадать и чуть раньше[653]; более того, подобное развитие событий реформисты предвидели с самого начала, о чем свидетельствуют частые упоминания о Виллеле, Полиньяке, ассоциации «Помоги себе сам» в речах оппозиционеров, как династических, так и радикальных, на летних и осенних банкетах. Но, пожалуй, единственный, кто принял эти угрозы по-настоящему всерьез и кто с начала декабря предупреждал о возможном революционном исходе, был малоизвестный персонаж, который, несмотря на свои прекрасные отношения с демократами из «Реформы», не колеблясь сразу встал на сторону «того жалкого буржуазного течения, что хочет немного расширить круг лиц, наделенных привилегиями»; я имею в виду Адриена Рекюра, вице-президента Центрального комитета оппозиционных избирателей округа Сена, который в этом качестве произнес на банкете в «Красном замке» тост за революцию 1830 года. Послушаем, что он сказал 14 декабря, когда все вожди реформистской оппозиции, и республиканской, династической: Барро, Мари, Гарнье-Пажес, Лербет, Вавен, Паньер — в последний раз собрались вместе; кампания близилась к концу, поскольку приближалось открытие парламентской сессии; дело происходило в Сен-Дени. Столичные национальные гвардейцы могли туда добраться без труда, но все-таки оппозионеры собрались в пригороде, и очень скоро Одилону Барро предстояло сделать это одной из центральных тем своей речи:

Что же до вас, господа, вы имеете право требовать чистоты тех установлений, какие вы так отважно защищали; ведь надо признать, что у нашей манифестации есть собственное лицо. Кто были самые энергические защитники общественного порядка в дни мятежей, в те дни, когда на мостовые наших улиц выплескивались бунтующие народные массы? К кому обращались люди? Кого призывали для охраны порядка? Кого? Вас, тех великодушных и патриотических жителей пригородов, лучшие представители которых собрались в этих стенах: впрочем, нужно сказать правду, в первые дни ваши бравые легионы вызывали сильнейшее недоверие…

Итак, доктор Рекюр, не скрывавший своих республиканских взглядов, выступал перед аудиторией, поддерживающей реформу, но вовсе не желающей революции; речь его на собрании 14 декабря была предпоследней. Вот что он сказал:

Общественное мнение повсюду пробудилось; со всех сторон только и слышно, что о создании разных комитетов, а в большей части крупных городов уже состоялись многочисленные реформистские манифестации под водительством самых почтенных граждан. Другие собрания такого рода воспоследуют в скором времени. Повсюду готовится большой крестовый поход против избирательных привилегий и оккупации нижней палаты нашего парламента государственными чиновниками. Вскоре призыв к реформе прозвучит во всех концах Франции и население единодушно осудит систему, которая подавляет все великодушные чувства нации, втаптывает в грязь самые благородные ее традиции, пренебрегает заботой о ее заветнейших интересах, чтобы действовать заодно с самыми заклятыми врагами ее мыслей и чаяний.

Кажется, мы уже когда-то слышали нечто подобное. «Это министерство, которое оскорбляет и унижает наше национальное чувство и чувство чести и тем гордится, — говорил Одилон Барро семнадцатью годами раньше, — это министерство… внезапно оккупировавшее Францию». Но вернемся к речи Рекюра. Он продолжил разговором о формах союза между республиканской и династической оппозициями, которые, разумеется, преследовали разные цели. Члены династической оппозиции, добившись обширной реформы, на этом остановятся, радикалы же, к числу которых принадлежит и он сам, попытаются добиться введения всеобщего избирательного права. В заключение же своей речи Рекюр сказал:

Но власти, которые не желают никаких перемен, не пойдут, как слышно, ни на какие уступки, ни общие, ни частные. Один публицист, находящийся на хорошем счету у правительства, хотя и враждующий с г-ном Гизо, написал недавно в своей газете, что мы сейчас ближе к революции, чем к реформе. [Шум в зале.] Весьма возможно, что на вершинах власти испытывают неприязнь к самой мысли о каком-либо прогрессе и какой-либо реформе, а история учит нас, что к потрясениям и кровавым катастрофам приводят всегда именно эгоизм и безрассудное упрямство правительств. Однако революция 1830 года произошла слишком недавно, и мы не забыли ее уроков. [Нет! Нет!] Мы можем не сомневаться, что властям, несмотря на все их попытки сопротивления, не удастся победить общественное мнение. [Да, да!]

Если же все-таки случится так, что дерзкие и развращенные министры пойдут на меры насильственные и неконституционные как против прессы, так и против других свобод, какие у нас еще остаются, тогда, чтобы воспрепятствовать этой преступной агрессии, мы, я убежден, станем действовать все заодно, и, как прежде, судьбы Франции свершатся, а свобода не погибнет! [Прекрасно, прекрасно!]

Можно ли изъясняться более определенно? И можно ли, зная это, утверждать, что для членов династической оппозиции дальнейшее развитие событий оказалось полной неожиданностью? К сравнению с 1830 годом прибегает человек, который, точно так же как и Барро, прекрасно знаком с ходом прошлых событий; он перефразирует речь в «Бургундском винограднике». Доктор Рекюр, врач, пользующий бедняков в Сент-Антуанском предместье, капитан национальной гвардии, немного моложе Одилона Барро, но принадлежит к тому же поколению. В эпоху Реставрации он входил в число карбонариев и был замешан в нескольких заговорах; в Париже он жил с 1828 года и в июле 1830 года сражался на баррикадах. Он принадлежал к кругу «Национальной», но никогда не порывал связей и с людьми из круга «Реформы». Предлагаемая им стратегия была до такой степени очевидна, что ни «Век», ни «Национальная», ни «Реформа» не осмелились воспроизвести его речь[654]. Давление на власти должно привести к желаемому результату или заставить их нарушить закон. Пусть только они посмеют покуситься на свободу печати (предположение вполне обоснованное, поскольку газеты оппозиции все чаще подвергались преследованиям) или на одну из тех свобод, «какие у нас еще остаются», то есть прежде всего на право собраний, и им придется иметь дело с таким же противником, какой выступил против них в июле 1830 года, а именно с союзом национальной гвардии и пролетариата. Ведь Рекюр, лечащий больных в одном из рабочих предместий столицы и состоящий штатным врачом нескольких обществ взаимопомощи, знает лучше, чем кто бы то ни было, до какой степени простолюдины, равно как и национальные гвардейцы, дорожат правом собраний.

Под конец вернемся к Ламенне и к банкету в Тулузе. Мы уже видели, что поначалу автор «Книги народа» смотрел на банкеты с большим скептицизмом. Между тем в новом году тон его совершенно переменяется. 7 января 1848 года он пишет неизвестному корреспонденту:

Я полагаю, во-первых, что никто ничего не добьется от официальных властей, кроме разве что незначительных изменений в существующем законе, да и то как можно более поздно. Я полагаю, во-вторых, что реформа чисто избирательная не переменит нынешнего положения вещей, на которое все совершенно справедливо жалуются, и не поможет ни настоящему, ни будущему. Но я полагаю также, что движение, сообщенное с недавних пор общественному мнению, в том случае, если оно укрепится и распространится и если при этом каждый исполнит свой долг, может стать источником спасения Франции, лишь бы дикие доктрины, безрассудные речи и безумные теории, устрашающие большую часть нации, не отбросили ее в противоположный лагерь; лишь бы злоупотребление воспоминаниями о том времени, какое не сможет возвратиться, не превратило в глазах нации великую и священную Революцию, которую ей следует любить, чтобы повсюду насаждать ее благодеяния, в мрачный и кровавый призрак[655].

А вот письмо, в котором Ламенне просит прощения у устроителей банкета в Тулузе за то, что не может принять их приглашение, ссылаясь, как и перед банкетом в Дижоне, на возраст и слабое здоровье; тон его суров и мрачен:

Говорят, что скоро будет принят закон против реформистских банкетов. Если его представят, обе палаты, преданные властям, конечно, его примут. Но я твердо убежден, что он не остановит движения нации. Колебания больше невозможны, и Франция должна выбрать между худшим из деспотизмов, деспотизмом, основанным на трусости и продажности, и свободой, завоеванной нашими отцами. Да поможет ей Господь в том великом сражении, которое скоро начнется: от исхода ее борьбы зависит участь всех народов, и тот, кто изменит ее делу, тот, кто откажется от требуемых жертв, совершит предательство по отношению ко всему роду человеческому[656].

Комиссар полиции Сен-Жерменского предместья, оказавшийся во вторник 22 февраля 1848 года на площади Согласия, свидетельствует: «Тем не менее около десяти часов огромная толпа, которая до того молчала, внезапно двинулась с площади Мадлен к мосту Согласия; люди шли сплоченными рядами, распевая хор из „Жирондистов“ и крича „Да здравствует реформа!“»[657]. Казалось, настал момент принести жертву отечеству: именно об этом пели мирные демонстранты, не подозревавшие, что большинство вождей реформистской оппозиции уже предали их, убоявшись близких испытаний.

Глава 11. МЕТАМОРФОЗЫ ЛЕГЕНДЫ: ПОСЛЕДНИЙ БАНКЕТ ЖИРОНДИСТОВ

Разумеется, вопрос этот давно решен раз и навсегда. Все историки Революции знают и при всяком удобном случае повторяют то, что более полувека назад сказал Жорж Лефевр: «Нет решительно никаких оснований считать, что знаменитая трапеза приговоренных к смерти жирондистов имела место в действительности»[658]. Недавний всплеск интереса к Жиронде и жирондистам значительно расширил наши познания относительно их деятельности; но насчет последнего банкета жирондистов ничего нового не обнаружилось; мы по-прежнему можем быть уверены, что это не более чем легенда; вдобавок, по правде говоря, нам вообще не так важно знать, как именно провели последнюю ночь перед казнью два десятка жирондистов[659].

Но французы XIX века считали иначе: большинству из них, свято почитавших завоевания и наследие Революции, но при этом с ужасом вспоминавших о монтаньярском Терроре, этот эпизод, в наших глазах незначительный, казался центральным моментом их недавнего прошлого, главной сценой, благодаря которой история Революции поднялась до трагического величия древней или даже священной истории. По крайней мере одно или два поколения были убеждены в исторической достоверности этого последнего банкета жирондистов; он входил в число самых распространенных, самых известных эпизодов Революции, так что у скептиков не было никаких шансов встретить поддержку. Дело в том, что сам этот эпизод был краеугольным камнем той «легенды о жирондистах», которую первым начал изучать более века назад историк-монархист Эдмон Бире. Однако его книга, замечательно умная и тонкая, несмотря на свою пристрастность, остается, насколько мне известно, единственной работой на эту тему; вдобавок сегодня о ней мало кто помнит[660].

Именно поэтому мне показалось, что к легенде о последнем банкете жирондистов следует вернуться и рассмотреть ее по-новому. Как, когда, каким образом эта легенда сделалась частью образного фонда всех французов? В какие исторические и политические дебаты она могла вписаться и почему исчезла? С какими антропологическими и культурными структурами, обеспечившими ей такой огромный успех, она была связана? По правде сказать, в результате этого исследования, использующего историографию и политическую историю, историю театра, живописи и литературы, а также историю культурную и религиозную, мы, скорее всего, не узнаем ничего особенно интересного о последней ночи жирондистов, но зато, пожалуй, расширим наши знания о французах XIX века и об их отношении к истории и Революции.

Дюма

Бьют четыре часа; двери открываются; мы видим жирондистов, сидящих вокруг стола, и среди них — труп их товарища.

Жирондисты, хором

Ждет забвение нас за могилой,

Не в сражении нам погибать.

Но свободе и Франции милой

Нашу жизнь мы готовы отдать.

Лорен

Граждане Жиронды! Дайте мне место на вашем последнем банкете… Я тоже умираю за Отечество!

Хор

Одного лишь и можно хотеть —

За Отечество умереть!

Этой достопамятной сценой под гром аплодисментов завершилась пьеса Александра Дюма и Огюста Маке «Шевалье де Мезон-Руж», премьера которой состоялась в Париже 3 августа 1847 года. Известно, что пьеса имела феноменальный успех: критики все как один хвалили ее, зрители ею восхищались. Больше четырех месяцев она шла почти ежедневно, и 10 декабря состоялось ее сто тридцать четвертое представление. Для сравнения скажем, что поставленная весной пьеса тех же авторов «Королева Марго», также шедшая с большим успехом, продержалась в репертуаре всего три месяца, несмотря на великолепную постановку, роскошные костюмы и почти три сотни фигурантов… Попробуем прикинуть, сколько зрителей посмотрело спектакль «Шевалье де Мезон-Руж»: даже если исходить из того, что зала Исторического театра, вмещавшая от полутора до двух тысяч зрителей, в среднем заполнялась каждый вечер на две трети, все-таки окажется, что за четыре месяца на представлении побывало в общей сложности сто пятьдесят тысяч зрителей, иначе говоря, один парижанин или одна парижанка из семи (это если исходить из общей численности парижского населения, а ведь из этого числа нужно вычесть детей). Итак, если даже не весь Париж посмотрел пьесу, весь Париж о ней слышал, а песня жирондистов, для которой Дюма сам сочинил куплеты, а припев заимствовал из «Роланда в Ронсево» Руже де Лиля и которую дирижер оркестра Исторического театра Варне положил на музыку, очень близкую к песням революционной эпохи, немедленно обрела популярность: ее пели в феврале на баррикадах, а затем во время всех празднеств и официальных церемоний 1848 года.

Триумф этот был отнюдь не случайным; Дюма воспользовался для его достижения сразу несколькими обстоятельствами. Прежде всего, представление шло в его собственном заведении, Историческом театре, новом с иголочки: открытый совсем недавно, в феврале 1847 года, он был одним из самых больших, самых роскошных и без сомнения самых современных театров на бульваре Тампля[661]. В то время, напомним, театр наряду с балом, где, однако, публика была более однородной в социальном отношении, представлял собой главное развлечение горожан, и они посещали его регулярно. В спектакле «Шевалье де Мезон-Руж» зрители видели девять разных, но одинаково роскошных декораций: перекресток квартала Сен-Жак среди ночи, квартиру, сад с оранжереей и беседкой, двор Тампля, секцию Тампля[662], тюрьму Консьержери, залу Революционного трибунала, берег Сены под мостом Парижской Богоматери, наконец, морг Консьержери. В спектакле участвовало три десятка персонажей, а в главных ролях выступали тогдашние знаменитости; наконец, в основу пьесы Дюма положил свой собственный роман, опубликованный с продолжением двумя годами прежде и имевший огромный успех; последовавшее за газетной публикацией книжное издание продавалось почти так же хорошо, как «Три мушкетера» и «Граф Монте-Кристо».

Однако нужно заметить, что, избрав временем действия этого романа революционный период и даже больше того, год якобинского Террора, Дюма рисковал сильнее, чем когда выпускал «Графиню де Монсоро», в которой действие происходит в эпоху религиозных войн, или «Трех мушкетеров», где описано царствование Людовика XIII. Разумеется, такой исторический задний план придавал трагический и трогательный оттенок истории любви республиканца Мориса Линде и прекрасной Женевьевы, о чьих контрреволюционных симпатиях зрители догадываются гораздо раньше, чем герой, однако было очевидно, что воспоминания революционной эпохи могут пробудить в публике воспоминания о сравнительно недавнем глубочайшем расколе в обществе; между тем романисту, пекущемуся о своей популярности, не следовало открыто принимать чью-либо сторону. При чтении романа нельзя не поразиться осторожности писателя; мало того, что главный герой у него убежденный республиканец, а героиня — монархистка, оба они приносят в жертву свою любовь: один — своей вере в революцию, а другая — супружеской верности и чести. В обоих лагерях есть порядочные люди: в одном Лорен, друг Мориса, такой же непреклонный республиканец, как и сам главный герой; в другом шевалье де Мезон-Руж, участвующий в заговоре ради того, чтобы освободить из тюрьмы в Тампле королеву Марию-Антуанетту (действует он не столько из политических видов, сколько из любви). В то же время в обоих лагерях имеются и подлецы: сапожник Симон, тюремщик в Тампле и мучитель юного Людовика Капета, ничем не уступает кожевнику Диксмеру, который, толкнув свою жену в объятия Мориса, хладнокровно обдумывает, каким образом отправить ее на гильотину вместо королевы… В трагическом финале романа (все основные персонажи погибают насильственной смертью, причем большинство — под ножом гильотины), конечно, можно прочесть осуждение Террора, однако ответственность за него не возлагается ни на якобинцев, ни персонально на Робеспьера; иначе говоря, каждый из читателей может оставаться на собственной политической позиции и читать роман в свете собственных предрассудков.

Превращение романа в пьесу грозило дополнительными опасностями: поскольку театральные представления оказывали на публику действие еще более сильное, чем чтение романов, и цензура судила их очень строго, Дюма, по всей вероятности не желавший превращать свою пьесу ни в апологию королевы Марии-Антуанетты, ни в приговор ей, предпочел вообще не выводить на сцену ни ее, ни других членов королевской фамилии[663]. Так как цензоры потребовали исключить из пьесы отвратительного Симона (хотя он лицо историческое), Дюма пришлось заменить его другим республиканским злодеем, стремящимся погубить Мориса и Лорена. Но все это не решало главную проблему: как показать трагизм эпохи, не умертвив на глазах у зрителей всех главных персонажей; ведь о том, чтобы установить на сцене гильотину и изобразить казнь, не могло быть и речи.

Нельзя не признать, что Дюма и Маке изобрели чрезвычайно эффектный сценический прием, который, однако, не потребовал значительных изменений в сюжете романа: в самой первой сцене они выводят двух преследуемых беглецов, о которых сообщают, что это жирондисты (не называя, разумеется, никаких имен), а в пятом акте изображают заседание Революционного трибунала, который приговаривает к смерти жирондистов, прежде чем перейти к делу Женевьевы, обвиняемой в том, что она готовила побег Марии-Антуанетты. В самом же конце влюбленная пара избегает гибели благодаря самопожертвованию Лорена, который проникает в Консьержери и отдает Морису и Женевьеве два имеющихся у него пропуска, а самого себя обрекает на смерть. Изменения эти, как показывает тогдашний подзаголовок пьесы («Эпизод из эпохи жирондистов»), сулили авторам и еще одну большую выгоду: на пьесу падал отблеск главного литературного успеха весны 1847 года, а именно «Истории жирондистов» Ламартина, последние тома которой вышли из печати в середине июня и содержали как раз прославленную сцену последнего банкета[664]. В результате легенда, прочтенная десятками тысяч людей в книге, которая считалась в ту пору величайшей историей Революции, увиденная еще большим числом людей на подмостках Исторического театра, распространившаяся по всей стране благодаря «Песне жирондистов», превратилась в общепринятый исторический факт.

Изображение ее у Дюма выразительно, но слишком общо, как, впрочем, и картина Революционного трибунала — другой реалии, гарантирующей историческую достоверность пьесы. Дюма не называет по имени ни Фукье-Тенвиля (общественного обвинителя), ни Эрмана (председателя трибунала); эти двое слиты в одно лицо. Так же безымянны и жирондисты: даже Валазе, покончивший с собой после вынесения приговора, назван (что исторически неверно) просто «главным обвиняемым». О банкете до наступления последней сцены напоминает лишь пение за кулисами (первый куплет знаменитого хора) и фраза Женевьевы в ответ на вопрос Лорена: «Это жирондисты, приговоренные к смерти одновременно с нами; им позволили собраться вместе на последнюю трапезу». За более обстоятельным описанием сцены, очень скоро сделавшейся знаменитой, нам следует обратиться к Ламартину.

Ламартин и Мишле

Ламартин очень подробно описывает последние часы жизни жирондистов, с одиннадцати вечера 30 октября 1793 года, когда был вынесен приговор, до следующего утра, когда осужденные отправились на гильотину; на это отведено пять глав сорок седьмой книги, в общей сложности примерно восемь страниц, тогда как самой казни поэт-историк посвящает всего одну главу, чуть больше страницы. Более того, по такому случаю он оставляет позицию всеведущего рассказчика — что с ним случается крайне редко — и вводит фигуру свидетеля:

Один священник, аббат Ламбер, в ту пору совсем молодой и впоследствии переживший осужденных более чем на полвека <…> ожидал в коридоре окончания трапезы. Двери были открыты. Поэтому он имел возможность наблюдать за этой сценой и сохранил в душе жесты, вздохи и слова сотрапезников. Именно от него потомство узнало бóльшую часть подробностей, правдивых, точно совесть, и верных, точно память последнего друга.

При такой преамбуле кто бы осмелился подвергнуть сомнению приведенные факты? Аббат Ламбер впоследствии вновь возникает в повествовании, вначале для того, чтобы подтвердить если не дословную точность, то хотя бы общую достоверность пространной речи, которую Ламартин вкладывает в уста Верньо, и усилить ее эмоциальную мощь, а затем, уже по окончании трапезы, сыграть роль более заметную и более подобающую его сану — утешить тех, кто скоро умрет, во всяком случае тех, кто не отказывается от его помощи. Никаких других свидетельств, ни письменных, ни устных, писатель не приводит, хотя, как мы видели, намекнул на их существование.

Погребальная трапеза проходила в большой темнице. На тюремном дубовом столе в свете многочисленных факелов виднелись тонкие блюда, редкие вина, дорогие цветы. Прощальная роскошь, расточительность умирающих, у которых не будет завтрашнего дня.

Фон обрисован так, чтобы произвести наибольшее впечатление волнующим контрастом между мрачностью места и великолепием последней трапезы. Дело за малым: объяснить, откуда взялось это великолепие, поскольку тонкие блюда и редкие вина не каждый день попадали в тюремную камеру даже в то время. Значит, нужен кто-то, кто устроил трапезу: на эту роль Ламартин назначает депутата-жирондиста Байёля, который в ту пору «был объявлен вне закона, как и остальные жирондисты, но сумел ускользнуть от ареста и скрывался в Париже». Банкет, по обычаям того времени, делится на две части: в течение первой, по видимости достаточно долгой, осужденные подкрепляют силы. «Если они с аппетитом, но умеренно. Из-за двери доносился стук приборов и звон бокалов, перемежавшийся короткими фразами: сотрапезники, утоляющие первый голод, обычно немногословны». Затем, «когда блюда с едой унесли и на столе остались только фрукты, фиалы и цветы, беседа сделалась внезапно оживленной, шумной и серьезной». Умело используя прием градации, Ламартин приводит сначала шутки юношей (названы пять имен: Менвьель, Антибуль, Дюшатель, Буайе-Фонфред, Дюко), на которые почти не реагируют зрелые мужи (Бриссо, погруженный в задумчивость во главе стола, Фоше, Лазурс, Силлери, Леарди, Карра, в общей сложности шесть человек); председательствует Верньо, сидящий в середине. Затем приходит время заговорить о политике и о бедствиях Республики; тут слово берут только двое, и оба — для проророчеств: сначала Бриссо, а потом Верньо (предсказывающий реставрацию монархии). Затем, после долгого молчания, сотрапезники переводят взор с земли на небо и принимаются рассуждать о бессмертии души и загробной жизни: некоторые, чьих имен Ламартин не называет, в нее не верят; но Буайе-Фонфред, Жансонне (до этого не упомянутый), Карра, Фоше, Бриссо в жизни за гробом не сомневаются. И, естественно, подвести итог выпадает Верньо: он произносит пространную речь, авторство которой принадлежит Ламартину (на что тот намекает, замечая: «примерно таковы были его слова, дошедшие до нас лишь в пересказе») и которая доказывает рассуждениями, в том числе с помощью упоминания Сократа, Цицерона и «всех убиенных праведников», существование Верховного существа и бессмертия души. Позиция спиритуалистическая, но менее банальная, чем кажется на первый взгляд, если вспомнить, что монтаньяры, в первую очередь Робеспьер, охотно обвиняли жирондистов в атеизме, и если учесть, что Верховное существо Верньо — это вовсе не бог христиан. Именно поэтому в ответ на рационалистические насмешки одного из молодых гостей, остающегося неназванным, трое других (Лазурс, о котором известно вдобавок, что он был пастором; Силлери, бывший маркиз, и Фоше, бывший епископ, принесший присягу на верность Гражданской конституции духовенства[665]) заявляют о своей вере в Христа; Ламартин счел необходимым упомянуть об этих исповеданиях веры, но не остановился на них надолго; последнее слово он оставил за Верньо: «Пожертвуем же свободе каждый кто что может: один — свои сомнения, другой свою веру и все — нашу кровь! Если человек сам принес себя в жертву Богу, может ли он свершить что-то большее?»

По всем процитированным строкам уже понятно, что текст Ламартина может быть проанализирован только как текст художественный, достоверность же его вызывает самые большие сомнения; не говоря уже об отсутствии ссылок на источники информации, слишком очевидно подражание сцене Тайной вечери: Верньо в окружении двенадцати сотрапезников сидит на месте Христа и готовится отдать жизнь ради свободы человечества… Однако несмотря на то, что «История жирондистов» вызвала у части критиков скептические замечания, а со стороны легитимистов последовали язвительные реплики насчет «промахов переплетчика г-на де Ламартина», иначе говоря, насчет явных ошибок, которые поэт допустил от торопливости, но в которых не имел мужества признаться, даже когда они были совершенно очевидны, — несмотря на все это, сцена банкета, насколько можно судить, ни у кого сомнений не вызывала. Доказательством этого могут служить труды двух историков из противоположных политических лагерей: «Критические этюды о жирондистах» легитимиста Альфреда Неттмана, которые вышли, к несчастью для автора, в январе 1848 года и тотчас были заслонены революционными событиями, и сочинение бесспорно гораздо большего размаха и лучше документированное, чем книга Ламартина, — «История Французской революции» Жюля Мишле.

Книга Неттмана содержит жесткую критику «Истории жирондистов» — критику тем более необходимую, что накануне публикации книги и сразу после выхода первых томов Ламартин пользовался расположением части легитимистов. Неттман старательно отмечает бесчисленные неточности, суждения, которые наследники контрреволюционеров не могли не счесть оскорбительными, а также переменчивость, непоследовательность и даже несерьезность поэта-историка. Логично было бы предположить, что прославленная сцена последнего банкета жирондистов тоже подвергнется критике. Ничего подобного; Неттман пишет только о двух других банкетах жирондистов (первый состоялся у госпожи Ролан в день провозглашения Республики, второй — в тот самый момент, когда жирондисты потеряли власть, между 31 мая и 2 июня 1793 года), но о предсмертном банкете не говорит ни слова. Язвительно отмечая неточность ламартиновских источников, он указывает на то, что речи, вложенные в уста Верньо в двух различных ситуациях, подозрительно похожи («Если бы в этом бокале вместо вина была моя кровь, я бы выпил ее за здравие Республики»)[666], но относительно реальности самой сцены последнего банкета у него сомнений нет. Отчего же это? Ответ следует, по всей вероятности, искать в трудах других тогдашних историков-роялистов, прежде всего в «Истории Французской революции» Жана-Жозефа-Франсуа Пужула, вышедшей у Мáма в 1848 году, а в дальнейшем неоднократно переиздававшейся. Вот как он описывает последнюю ночь жирондистов:

Распевая «Марсельезу», жирондисты возвратились в тюрьму; последнюю ночь перед казнью они провели за трапезой и легкой болтовней; не так должны готовиться к переходу в вечность серьезные люди, каковы бы ни были их убеждения. Эти преступные вольности сменились трогательной сценой, которую ни один историк еще не описал, а если и упомянул, то с большими неточностями. 31 октября в четыре часа утра к приговоренным пришел присягнувший священник, юный аббат Ламбер, человек даровитый и великодушный; он счел, что вправе принести присягу, не изменив своему долгу; с тех пор он раскаялся в этом поступке. Аббат Ламбер был особенно тесно связан с Бриссо[667].

Католический историограф-роялист не счел уместным развеять легенду о последнем банкете, и тому имелись по крайней мере две причины. Во-первых, сам факт, что жирондисты провели последнюю ночь за столом, говорил против них; таким образом можно было намекнуть на то, о чем другие авторы-роялисты говорили без обиняков: «В ночь накануне казни Бриссо и некоторые другие напились допьяна»[668]. Во-вторых, следовало защитить от упреков один из главных устных источников этой историографии — воспоминания аббата Ламбера, последнего оставшегося в живых священника, имевшего доступ в Консьержери осенью 1793 года и потому незаменимого свидетеля, ценного не столько потому, что он присутствовал при последних моментах жирондистов (хотя в апологических целях было весьма полезно удостоверить, что все или почти все жирондисты, за исключением Бриссо, исповедались перед смертью), сколько потому, что он видел своими глазами смерть (поучительную) Марии-Антуанетты и гибель (удручающую) Филиппа Эгалите… По всем этим причинам роялисты полагали, что подвергать сомнению описание последнего банкета не следует; в конце концов не так важно, правда это или вымысел, а значит, нет большой беды в том, чтобы принять, за неимением лучшего, версию Ламартина.

Любопытно, что большинство республиканских историков этого поколения, в первую очередь Луи Блан и Эдгар Кине, рассуждали примерно так же. Тема эта, по всей вероятности, казалась им лишенной интереса, и они полагали, что есть множество причин не оспаривать версию Ламартина, тем более что ее подтвердил Мишле. А тот в самом деле довольно точно воспроизвел эту версию (хотя и без ссылок на Ламартина) в последней части своей «Истории Французской революции» (книга XIII, глава IX). Список источников для этого эпизода у него ненамного богаче ламартиновского: свидетельства «соузника жирондистов» (по-видимому, Риуффа, но имя его не названо) и священника, по всей вероятности аббата Ламбера (это второе немедленно поставлено под сомнение). У Мишле описание последнего банкета жирондистов гораздо более короткое (не более страницы) и сдержанное, но, по сути, он сообщает то же самое, что и Ламартин. «Для последней трапезы друг прислал им изысканные, деликатные блюда». Мишле решительно отказывается признать, что после ужина жирондисты говорили о религии, и утверждает, что «два священника желали их исповедать. Согласились только двое: епископ и маркиз, Фоше и Силлери».

«О чем же они говорили?»

Бедные люди, на что вам это знать? Достойны ли это знать вы, способные задать такой вопрос?

Они говорили о Республике, о Родине. Об этом свидетельствует их соузник.

Они говорили (мы это утверждаем и при необходимости можем в этом поклясться) о Франции, которую славная битва спасла от нашествия. Это помогало им справиться с горем и угрызениями совести. Нет никакого сомнения, что они сознавали свои ошибки, раскаивались в том, что предали единство.

Весь этот пассаж звучит фальшиво. Почему? Прежде всего потому, что кажется вымученным. Мишле этот сюжет не очень интересен, потому что он, в отличие от Ламартина и античных историков, служивших ему образцом, Фукидида или Тацита, не любил вкладывать в уста исторических персонажей пространные речи. Тем не менее Мишле чувствует себя обязанным включить этот эпизод в свою историю: иначе как объяснить это резкое вмешательство вымышленного читателя, чья реплика поставлена в кавычки? Насколько мне известно, в «Истории Французской революции» это случай уникальный, хотя вообще Мишле часто ведет подразумеваемый диалог с читателем, собственным двойником. Ответ, тоже единственный в своем роде, звучит поразительно грубо: автор обрывает читателя с величайшей бесцеремонностью. Читатели, по крайней мере те, которые способны задать такой вопрос, недостойны общества этих великих людей, своих отцов, которым они стольким обязаны. Мишле, знающий описываемую эпоху изнутри и гордящийся пониманием всех побуждений своих персонажей, знает ответ и милостиво его сообщает. Но поскольку в конечном счете никакими доказательствами своих слов он не располагает и исходит из догадок, а вернее, из логики своего понимания Жиронды и жирондистов (так, он единственный утверждает, что накануне смерти жирондисты могли радоваться победам французской армии), ему приходится компенсировать бездоказательность максимальной торжественностью: «Мы это утверждаем и при необходимости можем в этом поклясться». Мало того, что он в этом месте начинает именовать себя во множественном числе — что для него вообще нехарактерно[669], — он еще и объявляет самого себя свидетелем и гарантом: он готов поклясться. Этот прием тоже уникален для книги Мишле: как правило, если он даже не дает точных ссылок на источники (хотя вообще его круг чтения огромен, причем читал он гораздо более внимательно, чем Ламартин), он, как всякий историк, опирается на документы[670]. Насколько мне известно, формулу «можем в этом поклясться» он употребляет еще только один раз в весьма сходном контексте, когда впервые касается великого противостояния жирондистов и монтаньяров и пытается доказать, что и те и другие были превосходными республиканцами. Если он сохранил в книге описание последнего банкета жирондистов, значит, ему казалось, что эта сцена лучше, чем рассказ о суде над ними или об их казни, позволяет в последний раз заглянуть им в душу, так что финальные слова жирондистов об их предшествующих деяниях, судя по всему, совпадают с той оценкой, какую дает им Мишле:

Основатели Республики, достойные всеобщего признания за то, что призвали к крестовому походу 1792 года и пожелали даровать свободу всему земному шару, они были обязаны искупить свои прегрешения 1793 года, чтобы заслужить бессмертие.

Деларош

Итак, в период между 1847 и 1853 годами, между публикациями «Истории жирондистов» Ламартина и «Истории Французской революции» Мишле, благодаря им, а равно и триумфу пьесы Дюма и Маке, последний банкет жирондистов сделался своего рода национальным революционным мифом, частью общего образного фонда. Таковым он и остался для одного-двух, быть может трех поколений, пока постепенно не забылся. Та же самая судьба, могут мне сказать, постигла и всю группу жирондистов. И да и нет. Дело в том, что история «легенды о жирондистах», если употребить название старой книги Эдмона Бире, не совпадает с историей последнего банкета: с одной стороны, политический миф о жирондистах возник раньше и, разумеется, более разветвлен и сложен; с другой стороны, как мы увидим, убежденные защитники памяти и политических традиций жирондистов восстали против того, что они считали вымыслом.

И «История жирондистов», и «История Французской революции» постоянно переиздавались при Второй империи и даже позже[671]. Бесспорные литературные достоинства обоих сочинений обеспечили им долговечный успех и позволили заслонить в сознании читателей конкурирующие истории Революции, которые не развивали миф о последнем банкете; а поскольку книги становились все дешевле и, следовательно, доступнее, а вдобавок начала создаваться сеть библиотек для народа, с трудами Ламартина и Мишле познакомилась публика еще более широкая, в том числе молодые поколения. Трагическая участь жирондистов по-прежнему вдохновляла если не поэтов, то по крайней мере версификаторов вроде некоего Теодора Вибера, который при Второй империи посвятил ей громадную национальную эпопею в двенадцати песнях и ни много ни мало одиннадцати тысячах стихов[672]; замечу, что это сочинение, в котором, разумеется, несколько сотен стихов посвящено последнему банкету жирондистов, с 1860 по 1866 года выдержало, несмотря на свою старомодность, три издания. Напротив, хотя, как мы видели, постановка пьесы «Шевалье де Мезон-Руж» сыграла решающую роль в кристаллизации мифа, театр в последующие годы ничего не сделал для его сохранения. В течение всего имперского периода пьеса Дюма и Маке наряду с «Ветошником» Феликса Пиа и «Парижскими тайнами» Эжена Сю служила примером произведения, которое ни одно последовательно консервативное правительство, как бы умеренно оно ни было, не может допустить на сцену, поскольку, как писал о ней бывший цензор Алле-Дабо, «в тот день, когда народ затянул на дымящихся остатках трона патриотический хор, почерпнутый из драмы, следовало наконец раскрыть глаза и понять, какая связь существует во Франции между бульварными театрами и духом масс»[673]. Вследствие чего новая постановка пьесы была разрешена только в 1869 году, накануне падения режима, который как раз сделался «либеральным»; впрочем, особого успеха она, кажется, не снискала.

Но если со сцены последний банкет жирондистов при Второй империи был изгнан, консолидации мифа это не помешало, потому что в ту же эпоху исключительной популярностью пользовалось полотно «Жирондисты, или Последняя перекличка в Консьержери», последняя работа художника, которого сегодня мало кто помнит, но который в свое время был знаменит почти так же, как Энгр или Делакруа, — Поля Делароша (1797–1856)[674]. Вот как в конце XIX века «Новый иллюстрированный словарь Ларусса» описывал это полотно: «„Жирондисты, или Последнее прощание жирондистов“ — полотно П. Делароша, написанное в 1856 году. Эта маленькая картина, которую некоторые критики считают лучшим творением художника, изображает легендарный банкет жирондистов. Она замечательна своей композицией, позами персонажей и выражением их лиц»[675].

Что же на самом деле представляет собой эта картина, сегодня выставленная в музее Консьержери и так широко известная, что ее даже воспроизводят во многих трудах, посвященных Жиронде? Сам Деларош первоначально дал своей картине название «Последняя перекличка в Консьержери». Между тем, как мы уже видели, очень скоро картину стали называть иначе: «Последнее прощание жирондистов», что вполне объяснимо и подходит к сцене, изображенной на полотне. Интереснее другое: порой картине Делароша стали давать и название «Последний банкет жирондистов», хотя лишь несколько мелких деталей указывает на трапезу (стол и опрокинутые бокалы) и, как сразу же заметили некоторые наблюдатели, сюжетом картины избран вовсе не банкет. Это расхождение не может удивить тех, кто хоть немного знаком с творчеством Поля Делароша. Современники прекрасно знали, что этот художник считался мастером исторической живописи именно потому, что он всегда придумывал для избранных им эпизодов оригинальную мизансцену: он изображал на полотне не тот момент, который был самым предсказуемым, но тот, который позволял лучше раскрыть характеры персонажей. Так, для другого своего шедевра он, ко всеобщему восхищению, избрал сюжетом не убийство герцога де Гиза, но короля Генриха III над трупом герцога де Гиза. Тем не менее «Последняя перекличка в Консьержери» превратилась в «Последний банкет», и это вполне логично: миф победил историю.

Деларош был не первым художником, взявшимся за изображение последней ночи жирондистов: некто Жюльен-Леопольд Буайи выставил в Салоне в 1844 года картину «Последний банкет жирондистов», с которой впоследствии была, кажется, даже сделана гравюра. Американский историк искусства Норман Зифф показал, что другой художник, по фамилии Филиппото, изобразил ту же сцену на полотне, которое было выставлено в Лувре в 1850 году, а затем куплено марсельским музеем. Итак, сюжет носился в воздухе, и сам Деларош размышлял о нем уже много лет. Герцогиня Орлеанская приобрела у него рисунок на эту тему еще в 1838 году, а первые эскизы «Жирондистов» он набросал в последние годы Июльской монархии (по всей вероятности, в 1846 году). Но эту картину Деларош не закончил: во время революционных событий 1848–1849 годов он собирался эмигрировать, но затем решил защитить искусство и художников от демократической анархии и написал два больших исторических полотна, политический смысл которых был совершенно очевиден: «Мария-Антуанетта перед революционным трибуналом» и «Переход Наполеона через Альпы». По всей вероятности, Деларош, чьи орлеанистские симпатии не оставляют сомнений[676], в тот момент считал более важным проявить солидарность с другими сторонниками Порядка, а именно легитимистами и бонапартистами, тоскующими по временам Империи, чем браться за тему, связанную с полностью скомпрометированным именем Ламартина. Полагаю, впрочем, что Вторую империю он не принял. На это указывают многие признаки: во-первых, написанная в 1852 году картина «Наполеон на острове Святой Елены», на которой герой изображен на скале и имеет вид вовсе не победительный, а задумчивый и меланхолический[677]. Во-вторых, ни одно из полотен Делароша не было экспонировано на Всемирной выставке 1855 года, хотя он к этому времени уже имел мировую известность[678]. Наконец, последний портрет, написанный им уже при Империи, в 1856 году, изображает Адольфа Тьера, поднимающегося на трибуну; Тьер был старым знакомцем Делароша; в 1822 году он, в ту пору начинающий журналист, первым привлек внимание публики к картинам художника, выставленным в Салоне. Но при Второй империи он находился в оппозиции и доступа к парламентской трибуне как раз не имел.

Почему же в конце жизни Деларош возвратился к последним часам жирондистов? Бытовое объяснение гласит, что банкир Бенуа Фульд, пришедший в мастерскую художника с твердым намерением купить какое-нибудь полотно, но по конфессиональным соображениям не соблазнившийся христианской мученицей времен Диоклетиана, уговорил мастера закончить эскиз, пылившийся в углу[679]. Но это, разумеется, не единственная причина. Свою роль наверняка сыграли и биографические мотивы: с самого начала своей карьеры Поль Деларош старался найти средний путь между классицизмом Энгра и революционным художественным методом Делакруа, и потому современники часто называли его «жирондистом от живописи». Но у обращения к жирондистам имелся и отчетливый политический смысл: Тьер, который воспел их в своей «Истории Революции», а вместе с ним и вся французская либеральная буржуазия считали жирондистов всех вместе, как группу политиков не слишком именитых, но разнообразных, гораздо более достойными претендентами на роль основоположников новой и либеральной Франции, чем Мирабо, аристократ, погрязший в пороках и умерший слишком рано, и даже чем Бонапарт, просвещенный деспот, прославивший себя военными победами и утверждавший, что он завершил Революцию. Самое же главное, что, изображая на картине перекличку в Консьержери, художник напоминал о временах Террора (не случайно сверху на жирондистов взирает бюст Марата) и осуждал их, но в этом можно было усмотреть также осуждение всех режимов, при которых в тюрьме оказываются законные представители нации, такие как Тьер, Ремюза, Одилон Барро, Токвиль, Дювержье де Оран, — все они, несмотря на свои умеренные взгляды, в декабре 1851 года ненадолго попали в тюрьму Мазá. По слухам, Деларошу принадлежит афоризм: «Одна картина часто может сказать больше, чем десять томов»[680].

Деларош умер через несколько месяцев после создания картины, изображающей жирондистов. Она была показана на посмертной выставке работ художника, произвела большое впечатление и немедленно была признана шедевром. Затем, поскольку картина принадлежала семейству Фульд, на целое столетие она оказалась скрыта от широкой публики. Однако это не помешало ее популярности: Деларош всегда придавал огромное значение воспроизведению своих полотен в виде гравюр и сам выбирал для этого наилучших граверов. Благодаря этому обстоятельству и стараниям Гупилей, парижских издателей, специализировавшихся на тиражировании произведений искусства, картины Делароша, и в частности «Жирондисты», не только не забылись сразу после его смерти, но, напротив, наводнили дома средней и мелкой буржуазии и украшали их в течение полувека, а то и больше. Вплоть до начала XX века «Жирондисты» в виде гравюр или фотографий самых разных форматов и самой разной стоимости фигурировали в каталоге дома Гупиля[681]. Все иллюстрированные словари первой половины ХХ века содержат репродукцию этой картины, как правило крохотную. Пусть даже неверно понятая, она стала частью национального образного фонда: она сделала фигуры депутатов-жирондистов популярными и укрепила миф об их последнем банкете.

Гранье де Кассаньяк

Между тем, несмотря на огромную и длительную популярность мифа, несмотря на престиж Ламартина, авторитет Мишле, славу картины Поля Делароша, жирондисты, скорее всего, ни в каком последнем банкете не участвовали. Однако, хотя среди историков всегда находились скептики, понадобилось очень много времени, чтобы достоверность этой сцены была подвергнута сомнению, а затем вовсе исчезла из коллективного образного фонда.

А ведь еще в 1860 году публике стали доступны основные факты, позволявшие предположить, что Ламартин почти все выдумал. В этом году вышла в свет «История жирондистов и сентябрьской резни» Адольфа Гранье де Кассаньяка, вторая книга которой называется, ни больше ни меньше, «Сказка о последнем банкете жирондистов»[682]. На протяжении четырех десятков страниц Кассаньяк с мстительным удовольствием доказывает, что версия Ламартина не имеет ничего общего с действительностью: сначала он сообщает, что трогательные надписи в тюрьме Кармелитского монастыря (о которых пишет также и Мишле) не могли быть сделаны жирондистами, поскольку ни один из них, как показывают списки заключенных, никогда там не находился. Тот же источник позволил Кассаньяку доказать, что жирондист Байёль, которого Ламартин называет устроителем банкета, вовсе не прятался в этот момент где-то в Париже, но тоже был заперт в тюрьме Консьержери и потому никак не мог доставить цветы, фрукты и редкие вина своим собратьям, которые вдобавок еще днем не могли знать, что приговор последует так скоро: в предыдущие дни казалось, к величайшему негодованию санкюлотов, что процесс будет тянуться вечно. Под конец Кассаньяк, мастер политической полемики, приберег еще один аргумент: осенью 1793 года Париж испытывал трудности с доставкой продовольствия, провизия стоила дорого, парижские простолюдины стояли на грани голода и подобный лукуллов пир не ускользнул бы от мстительного красноречия Эбера и его «Папаши Дюшена»[683]… Ламартин по своему обыкновению ответил на критику очень неуклюже. В «Защите „Жирондистов“», опубликованной несколько месяцев спустя, он не смог опровергнуть факты, приведенные Гранье де Кассаньяком, — что не удивительно; по правде говоря, он даже не попытался это сделать. Он твердит, что, когда писал «Жирондистов», по крайней мере дважды встречался с аббатом Ламбером, и ссылается на трех свидетелей, которые якобы присутствовали при последней беседе жирондистов и могут гарантировать правдивость его записи; к несчастью, имени первого свидетеля он не называет, второй — один из близких к нему людей, а показания третьего не менее сомнительны[684].

Почему же эта полемика нисколько не скомпрометировала легенду? Во-первых, как мы уже сказали в параграфе о картине Делароша, последний банкет был всего лишь составной частью общего политического мифа о жирондистах, который в ту пору переживал свой расцвет и объединял вокруг себя практически всех либеральных противников Империи: легитимистов, орлеанистов и умеренных республиканцев. Во-вторых, возражения хотя и были неопровержимы, но исходили от человека пусть умного, но служившего предметом ненависти для всех интеллектуалов своего времени, и недаром[685]. В течение двух предшествующих десятилетий Адольф Гранье де Кассаньяк, блестящий полемист, врожденный провокатор, становился на сторону всех самых непопулярных идей: начал он с защиты антильских плантаторов (что, заметим в скобках, привело к его первой стычке с Ламартином), потом поддержал Гизо (который из своих фондов финансировал основанную Кассаньяком скандальную ежедневную газету «Эпоха»), а затем сделался поклонником самого авторитарного бонапартизма. Поскольку его предыдущие исторические сочинения, несмотря на богатый и довольно редкий в ту эпоху критический аппарат (примечания и библиографические ссылки), никого не убедили в его способности быть историком; поскольку остальные его нападки на жирондистов казались гораздо менее обоснованными и поскольку сам он явно прежде всего стремился заставить всех говорить о себе, воздействие его книги оказалось ничтожным: все привыкли к тому, что Гранье де Кассаньяк ни в чем не знает меры, а противники Империи давно знали, что он заслуживает только одного — презрения. Лишь два десятка лет спустя другие историки, более умеренные и слывшие более объективными: Анри Валлон в своей «Истории Революционного трибунала», вышедшей в 1880 году, и Эдмон Бире в появившейся в том же году «Легенде о жирондистах», — вновь обратились к фактам и, за исключением нескольких деталей, подтвердили вывод Кассаньяка, а защитники памяти жирондистов согласились, что в рассказы о них вкралось много преувеличений[686].

Поскольку через два-три десятка лет после публикации «Истории жирондистов» было доказано, что последний банкет не более чем выдумка, потребовалось узнать, откуда она взялась и, если возможно, кто ее автор. Совершенно очевидно, что это не Ламартин, хотя он и намекал на обратное, когда, не ссылаясь на предшествующих историков Революции, утверждал, что пользовался свидетельствами очевидцев; дело в том, что несколько авторов уже сделали наброски этой сцены до 1847 года. Хотя Гранье де Кассаньяк и избрал Ламартина главной своей мишенью, он признавал, что поэт-историк лишь расцветил легенду, которую распространяли до него Тьер, автор «точный и подробный», но, к несчастью, «избегающий указывать, откуда он почерпнул приводимые подробности», а главное, Нодье, «человек, одаренный умом и воображением: его не могла не пленить поэтическая сцена, в которой жирондисты накануне смерти ведут красноречивые беседы, а потому он воспользовался описанием г-на Тьера и положил его в основу философского диалога в платоновском роде, которому дал название „Последний банкет жирондистов“»[687].

Кто же был первым: Адольф Тьер или Шарль Нодье? Приписывать выдумку Тьеру, чей сухой стиль и отсутствие романического воображения приводили в отчаяние самых первых критиков, а десятитомная история Революции считалась едва ли не самой точной из книг на эту тему, было затруднительно, а потому Пьер Ларусс, а затем Эдмон Бире утверждают решительно: «Последний банкет жирондистов выдуман Шарлем Нодье». Но и это утверждение не следует безоговорочно принимать на веру; конечно, плодовитый и изобретательный автор «Вопросов литературной законности» — книги о плагиате в литературе, и сказочной повести «Фея хлебных крошек» имел репутацию выдумщика, однако он, поставивший эпиграфом своего «Последнего банкета жирондистов» (1833) фразу из «Истории Революции» Тьера, выпущенной семью годами раньше, не только не изобрел эту легенду, но даже и не был единственным, кто разрабатывал ее в начале 1830‐х годов. А сочинение его, из которого позже так много позаимствовал Ламартин, это не простой «фрагмент вымышленной истории» или, во всяком случае, не только он: текст Нодье теснейшим образом связан с историческими, моральными и политическими дебатами конца эпохи Реставрации и начала Июльской монархии.

Тьер, Дю Шателье, Бартелеми

Свою последнюю ночь они провели величественно. Верньо имел при себе яд, но решил умереть вместе с друзьями. Они собрались все вместе за последней трапезой и были поочередно веселы, серьезны, велеречивы. Бриссо и Жансонне оставались степенны и задумчивы; Верньо с самым благородным сожалением говорил об умирающей свободе и с самым увлекательным красноречием — о судьбах рода человеческого. Дюко прочел стихи, которые сочинил в тюрьме, и все вместе они пели гимны Франции и свободе.

Такова была отправная точка легенды в книге Тьера. Правда, и Тьер не самым первым упомянул этот эпизод (тремя годами раньше были опубликованы «Мемуары» Бюзо[688]). Но именно благодаря Тьеру эпизод с последней трапезой жирондистов сделался частью канона, именно из пятого тома его «Истории Французской революции», опубликованного зимой 1825–1826 годов, широкая публика узнала об этой трапезе. Следует напомнить, что труд этот имел огромный успех, несмотря на высокую цену (75 франков за 10 томов, не продававшихся порознь), которая делала его недоступным для мелкой буржуазии и ограничивала читательский круг зажиточными семействами; впрочем, для людей более скромного достатка работали кабинеты для чтения. В 1828 году последовало второе издание, в 1832 году — третье, в 1834‐м — четвертое, иллюстрированное; весьма вероятно, что к 1836 году, когда начало выходить пятое издание, общий тираж превысил двенадцать тысяч экземпляров, а в течение следующих десяти лет книга переиздалась еще по крайней мере пять раз. Успех объяснялся тем, что — впервые после краткой истории, выпущенной его другом Минье в 1824 году, — в тот самый момент, когда после коронования Карла Х правительство Виллеля, казалось, твердо решило пересмотреть итоги Революции, Тьер представил публике ясный, полный и последовательно либеральный рассказ о революционных событиях; все, что случилось в 1793 году, он описывал, конечно, без монтаньярского восторга, но стараясь подчеркнуть роль внешних обстоятельств (война против объединенной Европы) и объяснить, в чем заключалась историческая неизбежность происходящего. Он одним из первых представил Революцию как целое, как нечто необходимое, нуждающееся в защите и спасении; отсюда, между прочим, осторожные упреки, которые он в первом издании предъявляет депутатам-жирондистам. Однако Тьер не отказывал этим славным жертвам необходимости в том, что они умерли героями, и потому между рассказом о процессе и описанием казни он поместил несколько строк, посвященных последнему банкету. Этот короткий рассказ был вскоре опровергнут: десяток лет спустя в «Парламентской истории Французской революции» Бюше и Ру, известные своей симпатией к Робеспьеру и его сторонникам, попытались доказать, что последний банкет не более чем литературный вымысел, который не находит никаких подтверждений в рассказах современников тех событий[689]. По их мнению, Тьер «выдумал сцену последнего ужина, чтобы объединить в одном месте и показать в одной сцене разные характеры жирондистов, которые Риуфф [автор книги „Мемуары заключенного, вклад в историю тирании Робеспьера“, вышедшей через несколько месяцев после термидорианского переворота] изображает в различных частях своих „Мемуаров“. И там и там мы находим одни и те же мысли и почти одни и те же слова». Сопоставление двух текстов, которое я не буду здесь приводить, показывает, во-первых, что вывод этот совершенно точен, а во-вторых, что Бюше и Ру, как позже историки-позитивисты, опирались только на свидетельства, современные описываемым событиям или чуть более поздние, оставленные очевидцами, и вовсе не принимали во внимание устные традиции. Можно предположить, что в реальности авторы «Парламентской истории» метили не в Тьера, а в Нодье, хотя и не называют его имени, а лишь упоминают «совершенно фантастический комментарий под названием „Последний банкет жирондистов“». Как бы там ни было, пассаж Тьера, несмотря на свою прозаичность и недоказанность, воспламенил умы: до Нодье, который опубликовал свой «Последний банкет жирондистов» весной 1833 года, по крайней мере два молодых автора использовали этот сюжет: Арман Мофра Дю Шателье в своей «Смерти жирондистов» (1829) и Огюст Бартелеми в восьмом из своих «Двенадцати дней Революции» (1832).

Сегодня мало кто помнит и этих авторов, и их произведения. Но они заслуживают отдельного разговора, поскольку их изображения последней ночи жирондистов помогают понять логику распространения мифа. И Дю Шателье, и Бартелеми, решительные противники реакционной политики, которую вели кабинеты Виллеля, а затем Полиньяка, принадлежали к тому же молодому либеральному поколению, что и Тьер, и, так же как и он, черпали в воспоминаниях прошлого гарантии и оправдания своего политического выбора. Однако после Минье и Тьера нужно было находить новые пути для описания или, вернее сказать, воскрешения событий и героев предшествующего поколения. Арман Дю Шателье избрал жанр «исторических сцен»: сначала он опубликовал «Смерть Людовика XVI», имевшую немалый успех, годом позже «Смерть жирондистов»; следом он намеревался выпустить «Смерть Дантона» и «Девятое термидора» и объединить все вместе под названием «Исторический театр Революции». Впрочем, театральными эти сочинения можно назвать лишь с большой оговоркой: если они так никогда и не были поставлены на сцене, то не только из‐за их сомнительных литературных достоинств и из‐за политических обстоятельств (цензура эпохи Реставрации никогда бы не разрешила поставить подобные пьесы на сцене), но и по причинам сугубам театральным: текст каждой пьесы слишком длинен, персонажи обрисованы дурно и вдобавок их слишком много (во второй пьесе выведены все депутаты-жирондисты, а также многие вожди монтаньяров, в том числе Робеспьер, Марат, Сен-Жюст, и десятки статистов: офицеры, национальные гвардейцы, санкюлоты, граждане, парижские женщины и парижские мальчишки). По сути дела, эти пьесы были во многих отношениях схожи с «историческими сценами» Людовика Вите, в особенности с первой, под названием «Баррикады» (1827), которая получила прекрасные отзывы критики и очень хорошо продавалась; для постановки она годилась столь же мало, но забылась не так скоро, поскольку автор входил в группу юных сотрудников газеты «Земной шар», а она, как известно, сыграла большую роль в становлении романтической драмы; для постановки же автор ее и не предназначал, он сочинил ее для чтения, индивидуального или коллективного. Что же касается Огюста Бартелеми, он находился в ту пору на вершине своей недолговечной славы благодаря сатирическим поэмам, написанным в соавторстве с Жозефом Мери: в 1826 году друзья напечатали «Виллелиаду», которая за один год выдержала 15 изданий, а после Июльской революции выпускали «Немезиду» — еженедельный памфлет, в котором без устали нападали на правительство Казимира Перье. Для «Двенадцати дней Революции» Бартелеми избрал форму благородную и явно более классическую, но, по правде говоря, не слишком жизнеспособную — эпическую поэму, написанную александрийским стихом… Как бы там ни было, в обоих случаях очевидно, что авторы стремились завоевать аудиторию более широкую, чем круг читателей Тьера: исторические сцены Дю Шателье, равно как и революционная эпопея Бартелеми, продавались по шесть франков за том. Следует добавить, что весной 1832 года популярность Бартелеми позволила издателю выпустить все двенадцать песен эпопеи отдельными выпусками по полтора франка каждый, а за такую цену их могли купить все или почти все[690].

Собирались ли оба автора просто-напросто сообщить публике в более доступной и живописной форме факты, установленные Тьером и Минье? Не совсем так. И Дю Шателье, и Бартелеми претендовали на звание настоящих историков. Последующее творчество первого из них доказывает, что именно в этом и состояло его призвание[691]; но уже в предисловии и в посвящении, предпосланных пьесе, он подчеркивает, что «отбирал факты строго и ответственно», и высказывает намерение защитить жирондистов не только от обвинений Буонарроти (которого называет по имени), но и от суровых упреков Тьера с его историческим фатализмом. Сам же Дю Шателье видит в жирондистах предшественников великих либеральных ораторов эпохи Реставрации[692]. Что же касается Бартелеми, политические убеждения которого были, кажется, весьма нестойкими, но который весной 1832 года был очень близок к республиканцам (сочувствуя участи жирондистов, он, однако, не осуждает монтаньяров), он стремится убедить читателей, что двенадцать песен поэмы — плод его собственных разысканий, что он основывается на старых газетах, которые изучал, пока отбывал заключение в тюрьме Сент-Пелажи, а не просто на исторических трудах. Если бы он ограничился только чтением историков, уверяет Бартелеми, «драматические описания, физические подробности, индивидуальные черты — все это бы от него ускользнуло». Следует также отметить наличие у эпопеи критического аппарата — предусмотрительность тем более замечательная, что тогдашние историки прибегали к ней далеко не всегда[693]: Бартелеми снабжает каждый из «дней» поэмы примечаниями, в которых дает отсылки к мемуарам, к газетам революционного времени, к просмотренным историческим трудам. Тем самым Бартелеми стремится подтвердить, что, как пишет он как раз относительно последней ночи жирондистов, «все детали поэмы строго историчны». Мы, разумеется, не обязаны принимать его слова на веру.

Зная о политических симпатиях двух авторов, мы не удивимся тому, что сцену последнего банкета они изображают по-разному, тем более что и жанровые условности в обоих случаях различны (Дю Шателье сочиняет псевдотеатральные исторические диалоги, Бартелеми — эпопею в стихах). У Дю Шателье банкету посвящена предпоследняя сцена, в которой читатель в последний раз слышит речи самих жирондистов: завершается пьеса сценой казни, которая описывается репликами очевидцев, наблюдающих за экзекуцией на площади Революции. Сцена банкета нарисована довольно неловко[694], портрет всей группы лишь набросан, поскольку за исключением Верньо, который показан как человек, не лишенный слабости и сомнений, автор дает слово только Буайе-Фонфреду и Дюко, трогательным своей юностью, присягнувшему епископу Фоше, пастору Лазурсу и, наконец, Жансонне, который произносит единственный тост («Граждане, за Республику и за департаменты! Пусть же наша кровь поможет французам проникнуться истинным чувством свободы! Все: Да здравствует Республика!»). Весь отрывок дышит очевидным историческим оптимизмом, как показывают последние слова, вложенные в уста Верньо: «Сейчас уже немало несчастных отдали жизнь за религиозную терпимость; другие пожертвуют собой ради терпимости и свободы политической. Нет, человеку не суждено прозябать в рабстве. <…> Счастливы народы, имеющие своих мучеников! Счастливы люди, чье имя станет символом свободы!» Со своей стороны, Бартелеми в полутора сотнях строк, посвященных последнему вечеру в Консьержери, дает на мгновение слово лишь одному Верньо; тот прославляет мужество жирондистов, которые «как праздник, смерть встречали» и которые были принесены в жертву, поскольку народ, как объясняет поэт в предисловии, «искал спасения любой ценой и в ослеплении своем видел выход в одном лишь терроре». Он сравнивает осужденных с героическими гладиаторами, которым народ, однако, отказывает в помиловании, а последний банкет уподобляет «свободной трапезе римских исповедников»; разумеется, он вкладывает в уста Верньо знаменитое сравнение с «детьми Сатурна», рифмует комиции с проскрипциями, толкует об окровавленном жертвенном алтаре и называет палача «жертвоприносителем». Весь пассаж, как видим, очень сильно насыщен античными реминисценциями, по преимуществу римскими (исключая сравнение Верньо с молодым Александром), и по этой причине Бартелеми счел необходимым в примечаниях указать читателям, что «люди этой ужасной эпохи» (то есть эпохи революционной) не только с удовольствием украшали свои речи мифологическими сравнениями и «поэтическими образами, заимствованными у древних греков», но также и «подражали древним в способах жить и умирать». Две тирады или, точнее, назидания, которые в поэме вложены в уста Верньо, напоминают, что революционный долг предписывал жирондистам готовность к самопожертвованию, что без жертв нельзя добиться свободы (ибо нынешние борцы «возводят на костях и кровью умащают» здание нового мира ради того, чтобы потомки, «узрев, какой ценой оплачена свобода, наследие отцов хранили всем народом»), наконец, что они обязаны до самой последней минуты оставаться твердыми и едиными, если не желают опорочить свое дело и свою жизнь.

Есть у двух авторов и общие черты, сближающие их с Тьером и значительно отдаляющие их описания от той картины, которая нарисована у Ламартина и Мишле: если смерть жирондистов и уподоблена жертве, в ней нет ничего христианского. Во-первых, оба автора не опускают и забавных оттенков этого последнего вечера: под пером Дю Шателье Дюко исполняет попурри из стихов, которые сочинил в тюрьме в предшествующие дни и в которых описан арест Байёля, а остальные жирондисты встречают их смехом. Со своей стороны, Бартелеми ссылается на «общее мнение», согласно которому «после окончания своего последнего банкета осужденные сыграли комедию „Схождение жирондистов в ад“». Во-вторых, ни Дю Шателье, ни Бартелеми не упоминают ни исповеди, ни раскаяния в содеянном[695], и у того и у другого отсутствует фигура священника, предлагающего осужденным исповедоваться и причаститься. Дю Шателье вкладывает в уста Фоше (как мы помним, присягнувшего епископа) очень ясный намек на Христа, но имени этого он не произносит; Жансонне отзывается о бессмертии души с осторожным скептицизмом, а Верньо поминает только безличного «Бога праведников и вечности», а в последнем монологе сравнивает себя с жертвами инквизиции и религиозного фанатизма (по-видимому, такими, как Галилей, Этьенн Доле или Мишель Серве). Что же касается Бартелеми, который предоставляет слово одному лишь Верньо, в его стихотворном монологе не упоминается никакое божество, кроме «святой богини» Свободы. Отметим также активное присутствие в обоих произведениях темы стоицизма и — в полном противоречии с христианством — самоубийства[696]: никто не осуждает Валазе, заколовшегося во время вынесения приговора, а если и Дю Шателье, и в особенности Бартелеми вслед за Тьером превозносят Верньо, который выбросил яд и готовится умереть вместе с друзьями, то поступок его они объясняют братской солидарностью: ведь яда не хватило бы на всех приговоренных; Бартелеми посвящает этому жесту Верньо несколько десятков строк.

Нодье

Хотя сегодня произведение Шарля Нодье под названием «Последний банкет жирондистов» почти полностью забыто, оно отличается гораздо большим размахом, выдает гораздо более амбициозные намерения автора и, как мне кажется, представляет гораздо больший интерес, чем сочинения, описанные в предыдущем параграфе. Судьба этого произведения весьма своеобразна: знатоки творчества Нодье считают, что оно не лишено достоинств, его нельзя назвать редким и малодоступным, однако упоминают о нем нечасто и, насколько мне известно, ему посвящены лишь очень немногочисленные исследования[697]. Как это объяснить? Если совсем кратко, то дело вот в чем: историки очень рано сочли этот текст частью литературы, больше того, частью литературы фантастической, тогда как литературоведы, по всей вероятности, полагали, что речь идет о произведении по преимуществу историческом, таком же, как другие тексты Нодье, опубликованные под общим названием «Воспоминания и портреты из времен Революции и Империи» и представляющие для историков литературы интерес только в качестве источника для биографии их автора. Я полагаю, что те и другие неправы и что речь идет о вещах гораздо более интересных и более тонких во всех отношениях, чем то, что взял из этой сцены Ламартин, который ее, конечно, знал, но, по всей вероятности, прочел очень быстро и, возможно, не слишком хорошо понял. Поскольку генезис этого произведения Нодье не исследован, а биографы Нодье не уделяют достаточного внимания его месту в литературном поле в тот период, когда самые блестящие звезды (Гюго, Дюма, Виньи, Ламартин) покинули возглавляемый им сенакль Арсенала, на данный момент возможно только строить гипотезы на основании фактов, сообщенных самим автором, которого все современники считали выдумщиком с неистощимой фантазией и весьма зыбким ощущением реальности[698].

Прежде всего нужно определить, с каким текстом мы имеем дело, а это непросто. Что перед нами — безобидный пустячок, в чем автор хочет нас уверить в предисловии, или авторская неудача, на чем он же настаивает 25 апреля 1833 года в письме к своему лучшему другу, безансонскому библиотекарю Шарлю Вейссу?[699] Судя по многим признакам, ни то ни другое; начать хотя бы с того, что «Последний банкет жирондистов» был впервые опубликован в 1833 году в седьмом томе Полного собрания сочинений, выпущенного издателем Рандюэлем[700]. Это собрание сочинений хотя и называется полным, таковым вовсе не является, поскольку Нодье не включил в него бесчисленные литературно-критические, библиографические, этимологические и все прочие статьи, написанные им на все мыслимые и немыслимые темы, а значит, те сочинения, которые он там поместил, представляли для него особую ценность: он хотел, чтобы о них помнили, даже если в своих предисловиях утверждал обратное. Добавим, что публикация этого тома последовала за первой попыткой Нодье избраться во Французскую академию, — попыткой, которая не удалась, потому что по политическим причинам ему предпочли Сальванди, и которая лишь на несколько дней опередила вторичное голосование за его кандидатуру; на сей раз его удачливым соперником оказался Тьер[701]. До этого момента Нодье опубликовал только фантастические новеллы и романы (последним из них была «Фея хлебных крошек», которая еще целое столетие не позволяла имени Нодье исчезнуть из читательской памяти). Между тем чтобы быть принятым в Академию, нужно было предъявить что-либо помимо сочинений в жанрах, считавшихся если и не презренными, то, во всяком случае, второстепенными. Однако «Последний банкет» вовсе не был книгой-скороспелкой: в предисловии Нодье сообщает, что работал над рукописью более шести лет и неоднократно читал ее своим друзьям[702].

«Последний банкет жирондистов», который автор снабдил подзаголовком «Историческое исследование», — текст довольно длинный (почти сто сорок страниц ин-октаво в оригинальном издании); перед ним помещено пятнадцатистраничное авторское предуведомление, а после него — семьдесят страниц «Исторических примечаний». Кроме того, в седьмом томе Полного собрания сочинений следом за «Банкетом» Нодье, как бы желая представить материалы, на которые он опирался, поместил «Разыскания о революционном красноречии», которые уже были напечатаны двумя годами раньше в «Воспоминаниях и портретах из времен Революции и Империи»[703]. Иначе говоря, «Последний банкет жирондистов» — текст для автора центральный, и совершенно напрасно издатель Шарпантье в 1850 году запрятал его в центр «Воспоминаний и портретов» (композиция, которую издатели воспроизводят до сих пор). Впрочем, форма его обескураживает, в чем автор сам признается в предисловии и некоторых примечаниях, когда говорит о «не совсем законном союзе драмы и истории». Перед нами драма в одном акте, которую автор начинает со списка персонажей: двадцать один депутат-жирондист, слуга одного из них, привратник Консьержери; затем следует ремарка: «Действие начинается 30 октября 1793 года в десять часов вечера и заканчивается 31 октября в половине двенадцатого утра». Однако драму эту было так же трудно представить на сцене, как и «Баррикады» Людовика Вите, поскольку в начале Нодье подробно описывает возвращение жирондистов, приговоренных к смерти, с заседания трибунала в большую темницу Консьержери; это описание при постановке пришлось бы доверить либо актеру, исполняющему роль автора, либо безымянному наблюдателю. Само сочинение представляет собой диалог между осужденными, но их реплики и тирады перемежаются размышлениями автора, которые служат одновременно и сценическими ремарками, и рассказами о том или ином персонаже драмы; наконец, на последних страницах, описывающих окончание ночи и казнь, Нодье опять сам берет слово. Упомянем еще одну особенность, сообщающую этому тексту дополнительную глубину: как и Бартелеми, Нодье сопровождает свой «Последний банкет» очень тщательными «Историческими примечаниями», к которым отсылают расставленные в основном тексте римские цифры. Примечания эти, как правило, уточняют сведения об упомянутых персонажах либо указывают источник слов, взятых в кавычки, но порой Нодье помещает там рассуждения на злобу дня — об Июльской революции и ее последствиях[704]. Кроме того, он использует примечания, чтобы оправдать введение в текст той или иной темы композиционными соображениями или заботой об исторической достоверности[705]. Иначе говоря, примечания представляют собой пространный авторский комментарий к сочинению, лишенный, однако, непринужденной легкости предисловия.

Какими источниками пользовался Нодье? Первое имя, названное еще в обращении к читателю, — имя Байёля[706]. «Блестящий рассказ г-на Байёля, который я выслушал двадцать пять лет назад, будучи проездом в Амьене, способствовал медленному созреванию мысли, с которой мое воображение сроднилось еще прежде. Я увидел, как вырастает из него некая живая и сильная сцена, и я надеялся представить ее вниманию читателей в ту пору, когда возможность обращаться к ним откроется для писателей независимых». С именем Байёля мы уже встречались; его называли предположительным организатором банкета; поэтому стоит проверить: мог ли Нодье в самом деле встретиться с бывшим депутатом-жирондистом Жан-Шарлем Байёлем в Амьене при Империи? Двадцать пять лет назад, то есть в 1805–1806 годах, — безусловно нет, поскольку в это время он сам постоянно проживал во Франш-Конте. В Амьен он переехал в 1809–1810 годах, поскольку получил пост секретаря одного старого английского литератора, жившего в этом городе. Но вообще возможность увидеться с Байёлем в бытность того директором ведомства по сбору прямых налогов департамента Сомма (должность, которую Байёль занимал с 1804 по 1814 год) вполне вероятна, поскольку Нодье в Амьене был принят в доме префекта и председателя суда. Следующий вопрос: признавал ли Байёль свою причастность к устройству последнего банкета? Это не очень ясно: один из персонажей драмы, Дюко, говорит об этом, но сам Нодье в историческом примечании гораздо более осторожен: «Жирондисты, по рассказам их старых друзей, уговорились меж собой, что ускользнувшие от приговора устроят погребальную трапезу для осужденных, и г-н Байёль, единственный, кто уцелел, исполнил, как говорят, свое обещание. Я не мог обойти молчанием этот анекдот, столь лестный для г-на Байёля; опровергнуть его вправе только он один. Г‐н Байёль здравствует до сих пор». Иначе говоря, может быть, это сведение и ложное, но оно составляет славу последнего жирондиста, а Нодье не желает становиться иконоборцем. В либеральных кругах столицы Байёля хорошо знали еще с эпохи Реставрации, когда он вместе со своим братом Антуаном был одним из владельцев либеральной «Коммерческой газеты» (первоначальное название будущей «Конституционной»). Судя по всему, Минье и Тьер, дебютировавшие как журналисты именно в этой газете, расспрашивали Байёля, когда работали над своими историческими трудами, тем более что в 1818 году он опубликовал многословный, но очень интересный ответ на «Размышления о Французской революции» госпожи де Сталь, в котором, желая противостоять возвращению Франции к Старому порядку, встал на защиту Конвента, включая его монтаньярский период (что, признаться, звучало довольно неожиданно).

На какие еще источники ссылается Нодье? Для Ламартина, как мы помним, ключевым свидетелем был священник. Нодье приводит свидетельства даже двух священников, но не ламартиновского аббата Ламбера, а аббатов Эмери и Лотренже. Подробно автор «Последнего банкета» рассказывает только о первом из них, который умер в 1811 году и которого он якобы знал лично, о втором же не говорит практически ничего, хотя в эпоху написания «Последнего банкета» этот аббат, по всей вероятности, был жив, точно так же как и аббат Ламбер[707]. Быть может, Нодье сознательно заметает следы, чтобы защитить правдоподобие своего сочинения и скрыть его истинный источник — «рассказы старых друзей жирондистов», память их близких, «их детей, многие из которых сделались моими друзьями»? Впрочем, один из них, сын Буайе-Фонфреда, Анри, упомянут в тексте; можно назвать и племянника Гаде — того самого, что опубликован мемуары Бюзо. Следовал ли Нодье за этой устной традицией? Судя по всему, да. Об этом свидетельствует крайне хвалебный отчет о книге Нодье, который Анри Фонфред поместил в одном из бордоских периодических изданий[708]. Рецензент подчеркивает трудность предприятия («тем более рискованного, что, поскольку известна большая часть истины, требовалось согласовать с этой известной частью то, о чем можно только догадываться: ибо если бы автор хоть на минуту подменил историю романом, он тем самым запятнал бы ее и испортил»), но отмечает лишь некоторые отрывочные отступления от «исторической правды», а вернее сказать, неправильно выбранные интонации: он, например, сожалеет, что последние слова Верньо («На эшафоте Верньо, уже забрызганный кровью своих павших друзей, презрительно взглянул на палача и сказал ему своим серьезным и проникновенным тоном: „Раб! Снеси остаток чаши красавцу Критию!“») у Нодье превращены в тост на последнем банкете, отчего звучат менее торжественно (но, надо признать, ничуть не более понятно для современного читателя[709]). В конечном счете статья Фонфреда позволяет предположить, что Нодье верно передал «рассказы старых друзей жирондистов», на которые он ссылается, пусть даже он использовал их не целиком[710] и дополнил деталями, почерпнутыми из своих собственных бесед с людьми ушедшего времени (так, он пишет, что познакомился с сестрой Ле Арди[711]). А когда четверть века спустя племянник Гаде взялся защищать память жирондистов от нападок Кассаньяка и от «сочинителей романов», он адресовал Нодье и Ламартину упреки разной степени серьезности: первый, пишет Гаде, вложил в уста жирондистов, стоящих перед лицом смерти, «фальшивые речи», тогда как рассказ Ламартина куда более возмутителен, потому что расписывает последний банкет как лукуллов пир и порочит суровую добродетель его героев[712]. Ламартин, по мнению Гаде, исказил обстоятельства, тогда как Нодье всего лишь выдумал речи. Как бы там ни было, понятно, что историки-позитивисты, полагающиеся только на письменные источники и свидетельства (представители того поколения, предвестниками которого стали Бюше и Ру, а затем Гранье де Кассаньяк), видели во всем написанном как у Ламартина, так и у Нодье не более чем легенды.

Остается выяснить, как поступил Нодье с дошедшими до него устными преданиями, которые, конечно же, были известны также и Тьеру, и другим современникам. Нодье, по его собственным словам, намеревался написать историческое исследование, а не философический диалог в духе Платона. Правда, воспоминание о «Федоне», отсылка к последним минутам жизни Сократа в тексте очень заметны, начиная с самой первой реплики («Доктор, — отвечал Верньо, — пожертвуйте петуха Эскулапу, — считайте, что один из ваших больных уже выздоровел»[713]) и кончая комментарием, которым Нодье сопровождает переход жирондистов от серьезного диалога к шуткам и песням[714]. Однако Нодье прекрасно знал, что вкладывать в уста жирондистов рассуждения о бессмертии души и вечной жизни — дело, обреченное на неудачу, поскольку всякий образованный читатель сможет сравнить их с диалогами Платона и Мозеса Мендельсона, и сравнение выйдет не в пользу нового автора[715]. Зато Нодье, родившийся в 1780 году, мог использовать свои собственные воспоминания о революционной эпохе, а также свое великолепное знание великих сочинений и речей главных деятелей Французской революции — все, благодаря чему он гораздо лучше чувствовал эпоху и предсмертное состояние жирондистов, чем Тьер, не говоря уже о Дю Шателье или Бартелеми. «Последний банкет жирондистов» — головокружительный монтаж цитат, подлинных и стилизованных тирад, принадлежащих революционным ораторам, жирондистам и монтаньярам; конечно, сочинение Нодье не может сравниться с великой пьесой о смерти Дантона, которую вскоре сочинил гессенский якобинец Георг Бюхнер, но все-таки оно значительно превосходит то, что позже сделали из этой сцены другие французские писатели, прежде всего Ламартин, бессовестно ограбивший автора «Последнего банкета». Не следует слепо доверять образу, который услужливо распространяли друзья Нодье и охотно подхватывали его враги; Нодье — это не только хитроумный автор «Феи хлебных крошек» и «Истории Богемского короля», не только любитель природы и бабочек, не только опереточный заговорщик, не только блестящий говорун, чересчур изобретательный, непостоянный и скептичный для того, чтобы иметь политические убеждения, хотя во всем этом есть доля правды; не забудем о том, что в 1831 году именно Нодье стал первым публикатором «Фрагментов о республиканских установлениях» Сен-Жюста — и, возможно, это не было простым капризом библиофила и эрудита. В конечном счете я полагаю, что «Последний банкет жирондистов» можно прочесть не только как исторический, но и как большой политический текст: в то время эти два регистра не различались так четко, как стали различаться впоследствии благодаря эволюции исторических наук. Перед нами размышления о Терроре и Революции, которые из‐за требований жанра не могли найти себе места в такой истории Революции, какую выпустил Тьер; однако размышления эти обескураживали и современников, и последующих историков по причине своего диалогического характера и отказа от попытки раз и навсегда разрешить обнаруженные противоречия.

Перед лицом смерти жирондисты Нодье — прежде всего отдельные личности; они не составляют, вернее сказать, больше не составляют единой партии, если даже допустить, что они когда-то ее составляли, и хотя Верньо, кажется, обладает некоторым превосходством, поскольку именно он начинает и завершает беседу, а в репликах его содержатся важнейшие утверждения, однако он говорит не один и не все с ним соглашаются; не он подводит итог дебатам. Жирондисты различаются возрастом, социальным и географическим происхождением; у них разные характеры и профессии; наконец, у них различные религиозные верования, философские убеждения и даже политические симпатии. Среди них дворяне (маркиз де Силлери, Дюперре) и разночинцы; разумеется, адвокаты (Верньо, Буало, Жансонне), негоцианты (Буайе-Фонфред, Дюпра, Лаказ, Менвьель), литераторы (Бриссо, Карра, Дюко, Фоше), бывшие офицеры (Валазе, Виже), врач (Ле Арди) и два «землепашца»: Дюшатель и Дюперре. Нодье подчеркивает также, что жирондисты родились в разных частях Франции; особенно это очевидно на последних страницах, когда Жансонне во время предсмертного туалета замечает с гордостью, что «депутация Жиронды на своем посту» и что она «верно служила отечеству», Менвьель добавляет, что и депутация департамента Буш-дю-Рон вела себя так же благородно, а Виже в ответ говорит, что «вся Франция весьма достойным образом представлена здесь… головой и кровью», — представлена и парижская коммуна в лице палача… Упомянуто и разнообразие религиозных убеждений (Менвьель радуется тому, что «мы имеем счастье видеть в наших рядах представителей двух Церквей»[716]); вера в Христа, который, впрочем фигурирует в тексте только как «ваш учитель из Галилеи», мирно соседствует с деизмом Бриссо или с «системой материальной палингенезии и многочисленных воскресений благодаря взаимодействию и сочетанию однородных атомов», «темной доктриной», приписанной Карра[717]. Коротко упомянуто последнее Причастие, данное некоторым жирондистам аббатами Эмери и Лотренже, а также самим Фоше; также коротко упомянут и отказ Верньо от самоубийства.

Но автор прекрасно сознает, что множественность позиций в смертный час вышеперечисленным не исчерпывается: он говорит об этом еще в предисловии. Разумеется, Жиронда умирает, оставаясь республиканской, но трое из жирондистов на почти единодушный возглас «Да здравствует Республика!» отвечают: «Да здравствует Король!» Однако это «возвращение к старым доктринам» не ренегатство; прислушаемся к монологу Дюшателя, который солидаризируется с пессимизмом Верньо:

Господь свидетель или станет мне свидетелем очень скоро, что в своем наивном и неколебимом патриотизме я смирился с мыслью о народной монархии, зиждущейся на неотъемлемых правах человечества, лишь оттого, что отчаялся поверить в создание невозможной республики или устыдился республики лживой и лицемерной, которая взрастает на крови чистейших своих жертв.

Опираясь на литературную условность, предполагающую, что герои на пороге смерти получают дар предвидения, Нодье делится с ними своим экстатическим видением и вкладывает в их уста предсказания конституционной монархии: Фоше говорит о «возвращении [Бурбонов] из Вавилонского пленения», а Ле Арди — о том, что «монархия возродится и Бурбоны возвратятся». Таким образом, эта монархия представляется некоторым из жирондистов одним из вариантов будущего — вариантом возможным и желанным; впрочем, еще более желанна военная диктатура, о которой Виже говорит без отвращения, а Менвьель и Дюпра, уроженец Франш-Конте, упоминающий «ужин в Бокере» в обществе молодого лейтенанта-корсиканца по имени Буонапарте, — с восторгом. Все дело в том, что центральный вопрос драмы — вопрос политический, и это тот великий вопрос, который волновал людей в эпоху, наступившую после Революции: что именно положить в основание свободы во Франции, если она вообще возможна в этой стране, жители которой, как говорит Буайе-Фонфред, «колеблются между cлабоумными аристократами, которые мечтают только о прошлом, и неистовыми демагогами, которые живут только разрушением, грабежом и убийствами»?[718]

Разумеется, Шарль Нодье, который, по мнению Шарля Вейсса, «не имел, пожалуй, никаких политических убеждений», ответа на этот вопрос не дает. Но он показывает разнообразных мыслителей, которые «обозревают все возможные формы общества» и смотрят в будущее как с надеждами (Бриссо: «Умом и сердцем я верю, что Революция победит»), так и с отчаянием (Верньо: «Ничего живого не вырастет из пепла. Отныне во Франции свобода будет чередоваться с деспотизмом»). Между тем перечисленные политические модели и условия их реализации, обсуждавшиеся еще во время Революции (в частности, об этом много говорил Бриссо), по-прежнему оставались предметом дебатов накануне Июльской революции и сразу после нее: если бонапартистский вариант либеральные элиты в основном отвергали, то спор между людьми, близкими к Лафайету, которые отстаивали республиканские установления по образцу американских, и единомышленниками Гизо и Тьера, которые выступали за парламентскую монархию по английскому образцу, оставался неразрешенным. «Да здравствует Республика, — говорит у Нодье Дюко, — и да будут уважены все убеждения! Нынче у нас есть основания считать их свободными от амбиций и корысти!» Весьма возможно, что Нодье, человек немолодой, не имел ясного и четкого ответа на центральный политический вопрос своего времени. Главное для него, по всей вероятности, заключалось в другом. Во-первых, он был убежден, что любое искреннее мнение достойно почтения, даже мнение Буало, мирового судьи из Аваллона, который под пером Нодье с большим достоинством отстаивает свои монтаньярские убеждения в темнице Консьержери. Самое большее, что Нодье себе позволяет, — вложить в уста Менвьеля ироническую реплику на счет Буало, но ни разу он не доходит до тех инсинуаций, какие мы видим у Ламартина («слабый человек, по случаю замешавшийся в ряды жирондистов и перед смертью заметивший свою ошибку, он с запоздалым раскаянием встал на сторону победителей и проповедовал безжалостный патриотизм Конвента»). Во-вторых же, Нодье подспудно исходил из другого, очень важного для него убеждения, которое, как известно, выросло из детской травмы ребенка, присутствовавшего при казнях во время Террора: довольно проливать кровь, смертная казнь за политические взгляды — величайшее преступление[719]. Это убеждение разделяли с Нодье Гизо и многие другие представители либеральной элиты его времени, но чтобы оно обрело статус закона, должна была произойти февральская революция 1848 года[720].

Таким образом, лишь когда после казни жирондистов прошло много лет и на свет появилось новое поколение, легенда об их смерти вышла за пределы круга их выживших близких и друзей и, стараниями Тьера и Нодье, вошла в образный фонд Революции. Этому, разумеется, способствовал исторический и политический контекст последних лет эпохи Реставрации и первых лет Июльской монархии, когда жирондисты, трагические герои либеральной буржуазии, напоминали одновременно и о необходимости отстаивать Революцию от сторонников возвращения к Старому порядку, и об опасностях, какими грозят умеренным политикам фанатичные демагоги-монтаньяры, подстрекатели черни. Однако легенда эта, несмотря на свой драматизм и богатство предоставляемых ею литературных возможностей, распространялась, по-видимому, только среди представителей образованной либеральной элиты: стиль Тьера был очень сух, стиль Дю Шателье и Бартелеми — очень бледен, что же касается Нодье, он был чересчур скептичен и чересчур виртуозен в искусстве стилизации, отсылок и аллюзий, чтобы вызвать нечто большее, чем простое уважение; возможно даже, что его использование истории прежде всего как предлога для размышлений о политике (в традиции «Диалогов мертвых» Фенелона) было уже непонятно большинству читателей. Широким распространением мифа мы обязаны Ламартину. Беспримерный успех вышедшей пятнадцатью годами позже «Истории жирондистов» — истории Революции, приспособленной к требованиям эпохи и к потребителям романов-фельетонов, книги, суммарный тираж которой за несколько месяцев сравнялся с тем, какого история Тьера достигла за десять лет, и которая продолжала оставаться популярной и в последующие десятилетия, убедил всех в том, что сцена последнего банкета — часть исторической реальности. Дюма использовал ее для создания фона в последней картине своей пьесы «Шевалье де Мезон-Руж», Мишле походя упомянул ее в «Истории Французской революции», а начиная с 1850 года умножились переиздания «Последнего банкета» Нодье[721].

За расширение круга читателей пришлось платить: Ламартин расцветил легенду, упростил ее и сделал гораздо более легковесной. Декорации сделались пышными до неправдоподобия: цветы, экзотические фрукты, благовония и факелы. Персонажи, менее многочисленные, чем у Нодье, превратились — за редким исключением — в карикатуры. Речи, вложенные в уста Верньо, не имеют ничего общего с Верньо, это просто блестящие риторические упражнения вроде тех, каким предавались тогдашние лицеисты… Наконец, изменилась общая тональность сцены: за образец взят не платоновский «Федон», рассказ о смерти Сократа, представляющий в конечном счете размышление об отношениях между справедливостью и демократией, но Тайная вечеря, причем Верньо играет роль Христа. У Ламартина жирондисты отдают жизнь за человечество и свободу, а у Мишле, который был не большим христианином, чем Ламартин, искупают свою вину и умирают, утешая себя верой в спасение отечества. Политика уступает место морали и даже метафизике, предметом обсуждения служит теперь почти исключительно бессмертие души. По всей вероятности, этот язык гораздо больше соответствовал романтической чувствительности середины века, когда различные эпизоды Евангелия (например, Христос в Гефсиманском саду) очень часто использовались в литературе. Сцена последнего банкета сделалась под пером Ламартина куда более доступной для широкой, в особенности женской, аудитории, не получившей классического образования, но бесспорно утратила правдоподобие: если в утверждении, что Верньо и его друзья в 1793 году берут за образец смерть Сократа, нет ничего невероятного, то представить, что они — все разом — отождествляли себя с Христом, решительно невозможно.

По этой причине историки получили возможность объявить последний банкет выдумкой. Во времена Нодье устные свидетельства и предания были еще достаточно многочисленны и разнообразны: выжившие священники, имевшие доступ в Консьержери, могли подтвердить рассказы людей, близких к жирондистским кругам, и опровергнуть скептические оценки, какие уже в то время высказывали Бюше и Ру. Но в середине века, после Ламартина, после смерти последних очевидцев, чьи свидетельства никто не успел ни толком записать, ни критически проанализировать, в исторических исследованиях начался новый период; историки стали строже подходить к свидетельствам и предпочитали иметь дело только с письменными источниками, современными описываемым событиям; теперь все, что имело сходство с романом или, шире, с изящной словесностью, вызывало решительное неприятие. В этом новом контексте для сцены последнего банкета не осталось места в истории; однако благодаря продолжительной славе картины Поля Делароша она могла сохранить место в образном фонде Революции. В самом деле, она получила своего рода отсрочку, которая длилась до тех пор, пока был жив политический миф о жирондистах — миф о возможности согласия между монархистами и умеренными республиканцами, в том случае если и те и другие поддерживают либеральные парламентские установления. А также до тех пор, пока образный фонд Революции строился главным образом на изящной словесности и не был полностью изменен стараниями Лависса и Олара, которые воспитывали молодое поколение на истории позитивистской и республиканской, а к жирондистам особой любви не питали. Наконец, можно предположить, что легенда потеряла свою выразительность в годы Первой мировой войны, когда смерть за родину перестала казаться привилегией избранных героев и сделалась трагической участью целого поколения. Но как бы там ни было, в 1848 году политический миф о жирондистах находился в зените свой славы, и участники парижских демонстраций и в феврале, и в июне распевали их гимн, показывая тем самым, что и они готовы, по примеру жирондистов, пожертвовать собой ради свободы.

Глава 12. ЗАПРЕТИТЬ БАНКЕТ — ЗНАЧИТ РАЗВЯЗАТЬ РЕВОЛЮЦИЮ (ПАРИЖ, ФЕВРАЛЬ 1848)

Судя по всему, правительство без особых колебаний приняло в середине января решение запретить банкет, который национальные гвардейцы двенадцатого округа готовили уже несколько недель и для которого заручились поддержкой своего депутата. Между тем, как показали последующие события, то была грубейшая политическая ошибка: отныне любой компромисс между властью, с одной стороны, и реформистской оппозицией и парижской национальной гвардией, с другой, становился невозможен. Открывался путь к силовому противостоянию, которое сулило властям далеко не так много выгод, как они полагали; даже если бы это противостояние не привело к падению режима, чего можно было избежать, не произойди случайно или почти случайно стрельба на бульваре Капуцинок, оно непременно окончилось бы отставкой правительства Гизо и осуществлением политической реформы, к которой призывали Барро и его друзья и которую поддерживали самые проницательные из консерваторов.

Мы знаем, когда примерно было принято роковое решение запретить банкет: его организаторам, которые предупредили о своих намерениях еще в конце декабря, префект полиции Габриэль Делессер сообщил свой вердикт 14 января. Поэтому весьма вероятно, что правительство и министр внутренних дел сделали свой выбор несколькими днями раньше, быть может, после речи маркиза де Буасси, который вместе с Альтоном-Ше принадлежал к числу крайне левых пэров и который 10 января бросил правительству вызов; он усомнился в популярности правительства и в том, что оно дерзнуло бы устроить смотр национальной гвардии. Решение о запрете поставило два разных вопроса: главный, естественно, состоял в том, имеет ли вообще правительство право запрещать какой бы то ни было банкет; этот вопрос широко обсуждался в последующие пять недель. Но имелся и другой вопрос, поднимавшийся более редко: а могло ли правительство поступить иначе и не запрещать банкет двенадцатого округа административным путем?

Как заметил Ламартин в ходе парламентского обсуждения, такая возможность у правительства была. Оно могло взять пример с британцев и не предпринимать вовсе ничего: банкет состоялся бы в присутствии депутатов-реформистов, с участием многочисленных национальных гвардейцев в мундирах, возможно, ему бы даже предшествовала гигантская демонстрация на улицах столицы. В последующие недели состоялись бы другие реформистские банкеты, и тогда… В Лондоне происходили манифестации и более серьезные, но ничем дурным это не кончилось. Если же правительство решилось проявить твердость и более не терпеть выступлений такого рода, ему следовало внятно объявить о своем намерении и предложить соответствующий проект закона: парламент обсудил бы его, при необходимости внес поправки, и, если бы закон был принят большинством и утвержден, новые правила сделались бы обязательными для всех, кто желает оставаться в рамках законности, во всяком случае для всех ответственных политиков, принадлежащих к династической или радикальной оппозиции. Вместо этого правительство избрало путь произвола или по крайней мере путь, который показался таковым всем оппозиционерам, само же правительство сочло его путем наименьшего сопротивления. Гораздо разумнее было бы позволить реформистским манифестациям беспрепятственно пройти в столице, но это пробуждало грозные воспоминания о революционных днях, об этих, по выражению Мишле, «моральных восстаниях», которые не замедлили превратиться в восстания вполне материальные. Не думаю, чтобы Луи-Филипп или Гизо могли хладнокровно отнестись к подобной перспективе. Другое решение — поставить на обсуждение закон о публичных собраниях — было чревато для правительства и другими трудностями: во-первых, такое обсуждение могло начаться лишь после окончания предыдущей дискуссии — об адресе депутатов в ответ на тронную речь короля, то есть лишь во второй половине февраля, а что делать до этого? Во-вторых, обсуждение такого закона рисковало обнажить все более и более углублявшиеся противоречия между чистыми консерваторами, сторонниками статус-кво, и теми, кто считал необходимым немного ослабить пресс и всерьез подумать о парламентской реформе — впрочем, весьма ограниченной — и снижении избирательного ценза. В этом случае большинство палаты не удержалось бы на своих местах, а возможно, и правительство тоже. Поэтому, полагали представители власти, предпочтительнее проявить твердость и запретить банкет: если после запрещения вспыхнет бунт, долго он не продлится, а оппозицию дискредитирует и сплотит консервативное большинство вокруг правительства, стоящего на страже общества и общественного порядка.

Неразрешимая юридическая коллизия

Имело ли правительство юридические основания запретить банкет двенадцатого округа? Именно это стало предметом парламентских дебатов в начале февраля; министр внутренних дел Дюшатель и министр юстиции Эбер безапелляционно утверждали, что да, причем Эбер дошел даже до того, что объявил законными только права, перечисленные в Хартии, между тем в ней свобода собраний не упоминалась. На это оппозиция возражала, что право дышать там тоже не упомянуто, а Одилон Барро, выйдя из терпения, воскликнул, что так не рассуждали даже Полиньяк и Перонне. Я полагаю, однако, что решать этот вопрос в юридических рамках, как желали и династическая оппозиция, и правительство, было в конечном счете неверно. Вопрос носил не юридический, а скорее политический характер: если подходить с абстрактной правовой точки зрения, позиция правительства была вполне обоснованной. Но в той конкретной ситуации, в какой находился Париж в феврале 1848 года, она таковой не была. Более того, в глазах большей части парижан, рабочих или национальных гвардейцев, она не могла не выглядеть покушением (в глазах первых — очередным покушением) на фундаментальную свободу: в конце концов, именно это и предсказал двумя месяцами раньше, на банкете в Сен-Дени, республиканец Рекюр, врач из Сент-Антуанского предместья.

Отчего же юридическая аргументация правительства сделалась политически неверной? Для начала напомним, что право собраний было окружено некой юридической неопределенностью в гораздо большей степени, чем прочие формы участия граждан в политической жизни. Все выборы: национальные, департаментские, муниципальные и даже выборы офицеров национальной гвардии — были регламентированы законом. Закон также формально признавал свободу выражения граждан, в частности на страницах газет; свобода эта была ограничена сентябрьскими законами 1835 года, которые запрещали публично агитировать за изменение государственного строя, но все-таки она существовала, а спорные случаи подлежали судебному разбирательству. Свободу ассоциаций скрепя сердце признавал Уголовный кодекс, хотя с апреля 1834 года ее ограничивали чрезвычайно узкие рамки; даже чисто благотворительные ассоциации нуждались в одобрении правительства, если число их участников превышало два десятка человек. Наконец, согласно закону 1831 года о скоплениях народа, выражение своих мнений в публичном пространстве допускалось лишь до тех пор, пока власти не потребуют его прекращения; после этого участники манифестации были обязаны разойтись незамедлительно. Во всех этих случаях юридическое положение дел представлялось абсолютно ясным: некоторые из упомянутых прав были зафиксированы в Хартии, а для неупомянутых существовали специальные уточнения, выработанные конституционным путем. Французы могли желать отмены сентябрьских законов или статьи 291 Уголовного кодекса, но никто не оспаривал их законности.

С правом же собраний дело обстояло совсем иначе. Как мы видели, правительство, казалось бы, признало его в 1834 году, при обсуждении проекта закона об ассоциациях, поскольку объявило устно, что к праву собраний этот закон отношения не имеет. Впрочем, неясно, как оно могло поступить иначе: большинство ораторов, обсуждавших этот вопрос, в эпоху Реставрации сами участвовали в политических банкетах[722]. Но никакого юридического веса это признание не имело: просто-напросто на этот счет не существовало закона, и все зависело от правительства и судов. Что же касается тех законов, которые регламентировали право собраний, они были выработаны задолго до Июльской революции; существовал муниципальный закон 1790 года, который признавал за гражданами право собираться мирно и без оружия и который обладал, по причине даты принятия, серьезной моральной силой, так что Одилон Барро имел все основания ссылаться на него в споре с правительством. Однако принят он был в совершенно иных условиях, когда еще не было узаконено право петиций, когда еще не была признана свобода собраний во время избирательной кампании, и поэтому Дюшатель и Эбер могли упирать на то, что закон, одобренный Учредительным собранием полвека назад, утратил свою силу. Зато они, естественно, предпочитали не упоминать о том, что полицейский ордонанс, который позволял, по их мнению, запрещать всякое собрание, а особенно собрание парижское, если оно угрожает общественному порядку, был утвержден 12 мессидора VIII года: убежденные либералы могли считать этот ордонанс, изданный правительством бесспорно деспотическим[723], решением до какой-то степени правовым, но ни в малейшем степени не оправданным.

Итак, юридический спор на эту тему был практически неразрешим, и это прекрасно сознавал такой умеренный оппозиционер, как Ремюза, бывший министр внутренних дел[724]. Чтобы понять, почему правительство было совершенно уверено в законности своих действий и почему даже некоторые члены оппозиции были склонны негласно признавать его правоту, следует обратиться к историческому опыту действующих лиц и рассуждать по аналогии. Мы уже упоминали о запрете второго банкета, которым лионцы хотели почтить Гарнье-Пажеса в мае 1833 года, или о запрещении банкета с участием Ледрю-Роллена, который должен был состояться в Ле-Мане 20 сентября 1846 года; эта мера вызвала протесты, но не породила ни бунтов, ни бурных юридических возражений. Чтобы понять, каким образом либеральное правительство могло утверждать, что закон об ассоциациях не распространяется на простые собрания, и одновременно уверять, что оно вправе их запрещать, нужно вернуться к духу установлений. При Июльской монархии не только право избирать или быть избранным, но все, что в той или иной степени касалось политической сферы, должно было истолковываться в согласии с интеллектуальной доктиной правоспособности, выработанной, как известно, в первые годы эпохи Реставрации либералами во главе с Гизо. Применительно к праву избирать эта интеллектуальная конструкция, как прекрасно показал Пьер Розанваллон, не была лишена ни последовательности, ни философского смысла. Но следует подчеркнуть, что в своих конкретных применениях она основывалась прежде всего на социальной логике и видении мира, присущих высшим нотаблям. Известно, что согласно этой теории право участвовать в политических выборах отводилось элите — более или менее узкой в зависимости от сложности проблем, подлежащих рассмотрению: так, в муниципальных выборах в сельских коммунах могли принимать участие до двух третей взрослых мужчин; в городах, особенно крупных, их число было существенно меньше, а на уровне всей страны число избирателей не превышало двухсот шестидесяти тысяч — только они, согласно доктринерам-либералам, были способны на разумное политическое поведение. Из той же логики исходили законы о печати: издатели газеты были обязаны платить залог, чтобы гарантировать свою способность уплатить штраф, который газеты, особенно ежедневные, рисковали заработать в ходе политической полемики. Управляющий и владельцы газеты должны были доказать, что они люди ответственные в прямом и в переносном смысле слова: от людей, располагающих капиталом в сто тысяч франков, власти были вправе ожидать поведения разумного и умеренного и в политической, и, главное, в социальной сфере. Сходным образом гербовый сбор, который британские радикалы очень обоснованно называли «налогом на знание», был призван помешать появлению дешевой ежедневной прессы, доступной народным массам и грозящей воскресить жуткие призраки «Папаши Дюшена» и «Друга народа»[725]. Итак, имелись ограничения двойного порядка, касающиеся и журналистов, и публики: только особы почтенные и принадлежащие по меньшей мере к числу избирателей имели право руководить парижской политической ежедневной газетой и обращаться ко всей нации или, вернее, к самой обеспеченной ее части, поскольку подписку на газету могли себе позволить в основном представители крупной и средней буржуазии. Мелким буржуа и городским простолюдинам приходилось подписываться на газету в складчину и читать ее коллективно. Можно показать, что та же логика действовала и в театральной сфере: директора театральных заведений были обязаны платить большой залог, однако эмоциальное воздействие спектаклей было слишком сильным, а ограничить доступ в театры для определенных социальных категорий до Второй империи не представлялось возможным, поэтому консерваторы сочли необходимым ввести в сентябре 1835 года предварительную цензуру театральных пьес.

Законодательства относительно общественных собраний не существовало, но логика отбора в согласии с правоспособностью действовала и здесь, причем участники событий прекрасно это осознавали. Как мотивировал Ремюза свое решение разрешить реформистский банкет в июне 1840 года? «На первом из собраний такого рода будут председательствовать два депутата: Лаффит и Араго. Следовательно, тон манифестации не перейдет определенных рамок». Никому бы и в голову не пришло запрещать собрания, даже многочисленные, если аудитория и ораторы могли предоставить залоги своей респектабельности, выражавшейся среди прочего во владении достаточно просторным и роскошным частным помещением. Разумеется, Гизо имел полное право обращаться не только к избирателям Лизьё, но и к сотням и даже тысячам людей, не имеющим права участвовать в выборах; Ламартин тоже мог беспрепятственно говорить на банкетах со своими маконскими избирателями и более широкой публикой, потому что никто не посмел бы заподозрить его в проповедывании анархических доктрин. 10 февраля 1848 года, на следующий день после того, как Дюшатель и Эбер опровергли в палате депутатов существование права на собрания, Комитет помощи Ирландии и Комитет религиозной свободы устроили в соборе Парижской Богоматери церемонию памяти Даниела О’Коннела, причем отец Лакордер произнес по этому поводу проповедь, прославляющую свободу слова, а за этим последовал банкет в особняке Ламбера, на котором присутствовали сын освободителя Ирландии и генеральный викарий парижской епархии, заменявший Его Преосвященство парижского епископа Аффра, также господа де Ларошжаклен, де Карне, де Фаллу, де Керголе — славнейшие представители католической партии, — и все это совершенно не смутило членов правительства[726]. Напротив, Ледрю-Роллен, из которого, как опасались власти, мог вырасти настоящий народный трибун, уже давно находился под подозрением, и потому предоставлять ему возможность устно обращаться к толпе не следовало. Что же касается ораторов династической левой, они до начала кампании банкетов не вызывали особых опасений, поскольку брали слово только в стенах палаты депутатов.

Трудности начались именно в связи с этой кампанией, ведь она разрушила все демаркационные линии, в частности из‐за тактики правительства. Реформистской кампанией руководили почтенные нотабли; первоначальные ораторы — Одилон Барро, Проспер Дювержье де Оран, Гюстав де Бомон и даже Кремьё или Гарнье-Пажес — могли предоставить почти все необходимые гарантии. Вдобавок банкеты, на которых они выступали, проходили, как правило, в частных помещениях и не были открыты для широкой публики: назначая цену подписки в пять или шесть франков, устроители формально не исключали из числа участников народные массы, но при этом сознавали, что в основном аудитория будет буржуазной или мелкобуржуазной. Но правительство само спутало все карты: желая посеять рознь среди участников реформистского движения и скомпрометировать его, оно с самого начала разрешило проводить не только «династические», но и демократические банкеты, например банкет 10 августа в Ле-Мане, а также сообщило максимум гласности «коммунистической» речи уже упоминавшегося Улисса Пика на банкете в Отене. С того момента как демократы смогли собраться в большом количестве в Дижоне и Шалоне, с того момента как Ледрю-Роллен и Луи Блан получили возможность обращаться к толпе с благословения патриархов либерализма, таких как Эрну в Дижоне… — с этого момента подразумеваемый цензовый барьер был разрушен: все банкеты, все ораторы и все слушатели сделались единым целым. Так что когда в начале декабря Дювержье де Оран опубликовал третье издание своей брошюры «Об избирательной и парламентской реформе», которому предпослал новое предисловие, подводящее своего рода политический итог кампании, он, как мы видели, пришел к следующему выводу: «Право собираться публично и публично выражать свое мнение, оставаясь в рамках закона, существует для всех».

Более того, теперь восстановить барьер сделалось невозможно даже при всем желании. В самом деле, как отреагировали оппозиционные депутаты на известие о запрещении банкета в двенадцатом округе?[727] Они захотели одновременно защитить право собраний и занять самую выгодную для себя позицию, поскольку думали, что в любом случае дело будет слушаться в суде. Поэтому они постарались маргинализировать первых организаторов, национальных гвардейцев двенадцатого округа. Те, впрочем, не оценили оказанной им услуги, как свидетельствует один из членов организационной комиссии, «столяр» — а точнее, подрядчик столярных работ — Лепеллетье Руанвиль: они попросили у депутатов поддержки в противостоянии с правительством и получили его с условием, что делом будет заниматься комиссия, состоящая по преимуществу из депутатов и членов Центрального комитета избирателей департамента Сена, в общей сложности человек тридцать; из национальных гвардейцев двенадцатого округа туда включили только троих, в том числе Руанвиля — по всей вероятности, для того чтобы заниматься черной работой. Что же предлагал реформистский штаб с Паньером во главе? Ни больше ни меньше как перенести банкет на Елисейские Поля, в другой конец Парижа, увеличить в четыре раза цену подписки, доведя ее до двенадцати франков, и допускать к участию только избирателей, в том случае если они предоставят свои удостоверения. В дело вмешался д’Альтон-Ше, единственный пэр откровенно демократических убеждений, и сумел уговорить национальных гвардейцев пойти на компромисс на следующих условиях: цену подписки поднимут, но только до шести франков, а собрание будет по-прежнему называться банкетом двенадцатого округа, даже если состоится в другом месте. Зато депутаты добились исключения гвардейцев, не принадлежащих к числу избирателей, причем оставили за собой право сопоставить списки подписчиков со списками избирателей. Сказать, что национальные гвардейцы, которым комиссары сообщили о результатах встречи, пришли в ярость — значит ничего не сказать; а ведь впереди было самое трудное: поскольку девятьсот участников уже заплатили за подписку, предстояло либо вернуть им деньги, либо объявить новую подписку, в два раза дороже…

Таким образом, депутаты вели опасную игру. По свидетельству Лепеллетье Руанвиля, комиссара-кассира вовсе не радикальных убеждений, первые подписчики, исключенные из числа участников банкета, а именно шесть сотен национальных гвардейцев, принадлежавшие к мелкой буржуазии и ремесленникам, готовились в назначенный день высказать депутатам все, что они думают по этому поводу. Если в конце концов союз все-таки сохранился, то лишь потому, что, по всей вероятности по инициативе республиканцев, было принято решение ответить на упорство властей массовым выходом на улицу; предполагалось, что национальные гвардейцы, студенты и рабочие последуют за депутатами к месту проведения банкета. В этом случае национальная гвардия вновь могла принести пользу, а ее политическая деятельность обретала смысл.

Голос национальных гвардейцев

По правде говоря, многие национальные гвардейцы уже давно страстно этого желали. Здесь нужно сказать несколько слов об истории парижской национальной гвардии при Июльской монархии — истории, которая в общих чертах уже много лет известна историкам, точно так же как она была известна современникам, но которая совершенно по-новому рассказана в работах Матильды Ларрер[728]. Все знают, что национальная гвардия Парижа и пригородов оставалась опорой режима в трудные дни 1832, 1834 и даже 1839 года. В каждой из этих критических ситуаций национальная гвардия, пусть даже существенно уступая в боевой мощи и наемной муниципальной гвардии, и армейским частям, играла решающую роль: она обеспечивала порядок в кварталах, где восстание не приняло открытую форму, а в тех, где восстание разгорелось в полную силу, оказывала солдатам моральную поддержку, служила своего рода гарантией того, что их дело правое, что они защищают добропорядочных граждан. Иными словами — и это признавалось в постановлении, выработанном в 1839 году на случай возможного вооруженного восстания в Париже, — не могло быть и речи о том, чтобы охранять порядок в столице без ее помощи. В первые годы июльского режима власти демонстрировали свою признательность гражданской милиции, отводя ей важную роль в официальных празднествах, тем более что, как всем было известно, гвардейцы не простили старшей ветви Бурбонов опрометчивый роспуск национальной гвардии в 1827 году. Поэтому, невзирая на грозившие ему опасности, Луи-Филипп регулярно устраивал смотры гвардии: именно во время одной из подобных церемоний Фиески, воспользовавшись тем, что маршрут короля был хорошо известен заранее, устроил взрыв своей «адской машины», который, казалось, скрепил кровью узы, связующие гвардию и монарха: ведь при этом покушении на короля погибли многие национальные гвардейцы.

Но начиная с конца 1830‐х годов ситуация стала меняться, поскольку многие национальные гвардейцы, в частности те, что служили в двенадцатом округе, принимали самое активное участие в реформистском движении. В июне 1840 года во время смотра несколько легионов выразили свое недовольство, и правительство, хотя и не стало повторять ошибку Виллеля и распускать национальную гвардию, как это было сделано при предыдущем режиме, сочло за лучшее больше не давать гвардейцам возможности критиковать власти. Между тем шестьдесят тысяч столичных национальных гвардейцев несли службу куда более тяжелую, нежели их собратья в провинциальных городах (тех, где гвардию не распустили), но лишь очень малая их часть, явно меньшая, чем в провинции, пользовалась политическими правами даже на муниципальном уровне, не говоря уже об уровне национальном. В 1842 году в Париже было чуть больше восемнадцати тысяч избирателей, плативших 200 франков прямых налогов, что составляло всего два процента от общего населения и явно меньше трети от всех национальных гвардейцев. Если же учесть, что на муниципальных выборах избирательный корпус увеличился всего на две тысячи пятьсот правоспособных избирателей (должностные лица, члены Института, адвокаты, нотариусы, отставные офицеры и даже врачи, если они служили в Париже не меньше десяти лет), а главное, что реформа торгово-промышленного налога (patente) сделала еще меньшим число парижан, имеющих право голоса на выборах национальных, сведя его к шестнадцати тысячам, — если учесть все это, можно понять, что у парижской буржуазии, включая даже избирателей, которые в течение последнего десятка лет упорно выбирали в палату представителей оппозиции, династической или радикальной, но в любом случае людей законопослушных и умеренных, сложилось ощущение, что власть не исполняет своих обещаний, что с каждым годом она все меньше считается с мнением парижан[729]. В этих условиях и несмотря на традиционно высокий процент воздержавшихся не могли не политизироваться выборы офицеров национальной гвардии, происходившие раз в три года, и после 1840 года гвардия, поддаваясь на уговоры радикалов и представителей династической оппозиции, медленно разочаровывалась в режиме, который доверял ей охрану повседневного порядка в столице, но ни в малейшей мере не прислушивался к ее мнению. Гвардейцы, конечно, не были революционерами: если верить Лепеллетье Руанвилю, даже в двенадцатом легионе, который правительство считало одним из самых ненадежных, республиканцы оставались в меньшинстве. Матильда Ларрер показала, что на выборах офицеров в парижской национальной гвардии республиканцы с каждым годом получали все больше голосов: если в 1840 году радикалов выбрали двадцать рот, в 1846 году их стало тридцать. Но оценивать нужно не абсолютный, а относительный характер этих цифр: двенадцать легионов состояли из двухсот восьмидесяти рот, таким образом, сомнительные роты представляли собой одну десятую часть, не больше. Даже в строптивом двенадцатом округе только три роты были откровенно республиканскими. К ним, конечно, нужно прибавить те роты, где офицерами избрали сторонников династической оппозиции; хотя точное число этих последних неизвестно, потому что они мало заботили власти, уверенные в их поддержке, можно предположить, что число их доходило до шести десятков. Все это было очень далеко от большинства.

Но когда правительство решило отказать гражданской милиции в праве высказать свое мнение, несмотря на то что оно разрешало парижской национальной гвардии проводить банкеты даже в 1840 году, в самый разгар реформистского движения, даже в сентябре 1846 года, когда оно же запретило банкет, который радикалы Ле-Мана собирались устроить в честь Ледрю-Роллена, — оно, конечно, превысило меру терпения гвардейцев. Из-за этой неосторожности то, о чем оппозиционеры мечтали уже много лет, — манифестация с участием десятков тысяч национальных гвардейцев в мундирах, представляющих все округа столицы, а также гвардейцев из пригородных легионов, а может быть, даже некоторых близлежащих городов, — сделалось грозной и почти неотвратимой перспективой. Но выйти на улицу в организованном порядке собирались не одни национальные гвардейцы; после некоторых колебаний Барро согласился на то, чтобы в манифестации участвовали рабочие корпорации[730].

Народная мобилизация

Большую часть парижского населения толкало на улицу еще одно: право на собрания, которое правительство собиралось отменить или по крайней мере поставить в зависимость от решений административных властей, было важным не только для сторонников политической реформы, но и для рабочих корпораций. Лепеллетье Руанвиль, рассказывая о трудностях, с которыми столкнулись они с товарищами, когда искали помещение для своих нужд, упоминает походя о двух банкетах, которые правительство запретило и тем продемонстрировало свои недобрые намерения в этой сфере. Запрещение банкета студентов почти одновременно с приостановкой лекций Мишле и Кине в Коллеж де Франс, разумеется, привлекло студенческую молодежь к борьбе за реформу; между прочим, национальные гвардейцы двенадцатого округа из солидарности предоставили студентам места на своем банкете. Но еще большее влияние оказал, конечно, запрет банкета типографов предшествующей осенью, так что если большинство рабочих обществ столицы связались с республиканцами из «Национальной» и объявили им о своем намерении 20 февраля выйти на улицу и принять участие в мирной манифестации, то поступили они так потому, что дорожили правом собраний как основополагающей ценностью. Меж тем было понятно, что если после типографов власти запретили банкет национальным гвардейцам, которые раньше такие разрешения получали, и даже, под благовидным предлогом, депутатам от оппозиции, значит, ни одному рабочему обществу, формальному или неформальному, рассчитывать не на что.

Банкеты типографов начались в столице несколькими годами раньше. Речь шла не о традиционном профессиональном празднике, какой устраивали члены всех рабочих корпораций. Во Франции первыми (в 1833 году) основали типографское общество — настоящий профсоюз — типографы из Нанта; для своей генеральной ассамблеи и ежегодного банкета они избрали 6 мая — День святого Иоанна у Латинских ворот, святого покровителя рабочих-типографов. Впрочем, их банкеты, на которые они время от времени приглашали представителей аналогичного общества, основанного в Анже, проходили под сенью бюстов Гутенберга, Вольтера и Руссо, что доказывает не слишком ортодоксальный характер их благочестия, если тут вообще уместно говорить о благочестии[731]. Парижское типографское общество, основанное Жозефом Мере и несколькими другими в конце 1830‐х годов, также собиралось под бюстом Гутенберга, но с 1843 года оно перенесло праздник на сентябрь, чтобы увековечить другое судьбоносное событие — договоренность о тарифе. Первый банкет состоялся 3 сентября 1843 года в честь соглашения, которое было подписано несколькими неделями раньше между хозяевами типографий и типографскими рабочими в результате долгих переговоров и должно было вскоре вступить в действие. Соглашение это устанавливало общий тариф для всех типографских работ и для всех парижских типографий; оно предусматривало также образование арбитражной комиссии с паритетным участием патронов и рабочих, а также ежегодный пересмотр тарифа. Типографы видели в этом огромную победу, которая, впрочем, решительно противоречила всем догмам экономического либерализма и значение которой можно оценить, если вспомнить, что именно из‐за отказа властей признать и узаконить подобный тариф вышли на улицу лионские ткачи в ноябре 1831 года. Разумеется, правительство вовсе не собиралось признавать также и тариф типографов (Жозеф Мере, один из инициаторов его введения, описывает комическую сцену: когда один владелец типографии захотел показать тариф префекту полиции Габриэлю Делессеру, тот с негодованием оттолкнул бумагу[732]), но и не могло больше считать его несуществующим и несущественным. Бессилие это имело сразу несколько причин: во-первых, если в Лионе часть хозяев возражала против подписания соглашения, в данном случае все патроны были заодно с рабочими (а некоторых строптивцев рабочие очень быстро принудили пойти на попятный мерами аккуратными, но действенными); во-вторых, типографские рабочие, которые порой именовали себя «июльскими победителями»[733], стояли слишком близко к одному из символических источников Июльского режима — восстанию в защиту свободы печати и прессы, чтобы можно было беспрепятственно притеснять их всех разом, как корпорацию. Вдобавок такое соглашение, подписанное в результате свободного обсуждения и способствующее мирному урегулированию споров между патронами и рабочими, казалось большой части общества примером, достойным подражания, посколько выгодно контрастировало с беспорядками, периодически сотрясавшими столицу из‐за первых крупных трудовых конфликтов: все помнили забастовки 1840 года, когда потребовалось вмешательство национальной гвардии, а большая забастовка парижских плотников пять лет спустя освежила эти воспоминания[734].

Так вот, на первом типографском банкете у г-на Рагаша, близ Севрской заставы, собрались около двухсот гостей, патронов и рабочих[735]. Устроители банкета поместили на почетное место членов Комиссии по обсуждению тарифа. Тосты дышали верой в мирное будущее, причем произносили их и хозяева, и рабочие; последний тост был поднят «за великого Гутенберга, изобретателя книгопечатания»! В следующие годы типографский банкет проходил со все большим успехом: около пяти сотен гостей собрались 15 сентября 1844 года, правда, на сей раз без большей части патронов; 28 сентября 1845 года за теми же столами, в виду статуи Гутенберга, подаренной обществу скульптором Давидом д’Анже, братались уже восемь сотен человек, рабочих и патронов. Наблюдатели единодушно хвалили идеальный порядок, в каком проходило это собрание, и превосходный дух, на нем царивший, и удивлялись действиям полиции, которая впервые стала противиться устройству банкета, что отсрочило его проведение. В 1846 году участников оказалось несколько меньше, шестьсот двадцать пять, и власти хотели запретить какие бы то ни было упоминания тарифа во время собрания, однако у них ничего не вышло, потому что, как замечает Жозеф Мере, они не потребовали заранее представить им тосты…

Итак, в 1847 году типографские банкеты сделались уже почти традиционными, и участники других парижских корпораций готовились взять их за образец. Именно по этой причине префект полиции Габриэль Делессер и попытался, по-видимому, запретить очередной банкет. Он отказал устроителям под тем предлогом, что заявку подали только рабочие, а патроны, входившие в Комиссию по обсуждению тарифа, к ним присоединиться отказались. Посоветовавшись с адвокатом, устроители договорились с владельцем помещения на улице Дома Господня и наняли его на 19 сентября. Полиция об этом узнала, и накануне назначенного дня хозяин взял свое согласие назад. Пришлось спешно и в самом большом секрете искать другое помещение. Найти его помог один из патронов-типографов, более расположенный к рабочим, чем его собратья; ресторатору было приказано перенести туда припасы, самое же сложное заключалось в том, чтобы предупредить подписчиков; для этого на заставах поблизости от первоначально избранного места были расставлены добровольцы, предупреждавшие о перемене адреса. К несчастью, комиссар полиции обратил внимание на типографа, который дежурил на улице Дома Господня, поджидая опоздавших товарищей, и обнаружил у него в кармане бумагу с новым адресом. В результате силы охраны порядка — а в помощь полицейским отрядили пехотный батальон и эскадрон гусар — ворвались в залу, где проходил банкет, и разогнали всех участников, которые разбежались в панике, прихватив кто что мог: один птицу, другой баранью ногу, третий бутылку. Казалось, победа осталась за Законом.

Комиссар думал, что победил; но, подобно австрийскому генералу в сражении при Маренго, он допустил ошибку и чересчур быстро начал почивать на лаврах. Наш товарищ Ронс, ставший мастером-типографом в Версале, по примеру Дезэ — все в том же сражении — обратил к комиссии примерно такие слова: «Эта битва проиграна, ваша правда, но мы можем выиграть другую». Комиссия тотчас согласилась с этой мыслью и объявила общий сбор разбежавшихся гостей в ресторане «Прекрасная полячка»; прошло гораздо меньше времени, чем потребовалось мне на рассказ об этом, а все уже собрались там, и председатель комиссии смог открыть заседание[736].

Итак, несмотря на противодействие полицейских, некоторому количеству типографов, должно быть примерно трем сотням, удалось все-таки пообедать вместе. Они вышли победителями из сражения с жандармами и гордились этим, но чувствовали себя оскорбленными и пожелали сделать происшедшее предметом гласности: комиссары банкета опубликовали в оппозиционных газетах гневные протесты[737]. Как смела полиция вмешаться в то, что ее не касается? Неужели у нее двойная мораль и то, что позволено подписчикам реформистских банкетов, не позволено рабочим? Аргумент звучал убедительно: 25 сентября «Мирная демократия» посвятила свободе собраний большую статью, в которой напомнила о всех юридических нормах — тех самых, на которые несколько месяцев спустя станут ссылаться все реформистские газеты, — а в конце возмутилась «отказом, основывающимся на доводе странном и проникнутом духом Старого порядка: „Просьба исходила только от простых рабочих“! А рабочие, значит, не люди, не французы, не граждане? <…> Неужели даже за пределами мастерских они не свободны от надзора? Неужели во Франции существуют индийские касты или мы все-таки подчиняемся Хартии, которая провозгласила равенство всех граждан перед законом?» Есть много оснований полагать, что в феврале этот инцидент еще не забылся: лионские труженики в письме, опубликованном в «Реформе» 14 января 1848 года, возмущались тем, что префектура, которая в ноябре разрешила провести в Лионе большой реформистский банкет, им, рабочим, в праве собраться отказала. При этом полицейское давление на парижские рабочие общества не ослабло, как показывает запрещение в ноябре банкета, вовсе лишенного политического значения, «сугубо филантропического», который собиралось устроить парижское Общество закройщиков[738]. Кончилось тем, что, когда в парламенте обсуждали запрет банкета в двенадцатом округе, Дюшатель был вынужден ответить на запрос радикального депутата Гарнье-Пажеса, что все собрания в частных помещениях, даже простые балы, если они устроены по подписке, должны проходить под бдительным надзором администрации, и тем подтвердил худшие опасения рабочих активистов и демократов[739]: угроза нависла над социалистами всех сортов, ответственными за общества взаимопомощи или любые другие, над всеми, кто допускал возможность мирной эволюции режима, и даже над теми, кто никогда и не желал ничего иного. О том, чтобы смириться, не могло быть и речи, а способы мобилизации были уже подготовлены. Тайные революционные организации, это давно известно, были ослаблены, обезоружены, напичканы полицейскими осведомителями. Поэтому мобилизацией народа в поддержку возроптавшей национальной гвардии занимались не они, но, по всей вероятности, рабочие общества взаимопомощи, которые использовали каналы, практически неизвестные правительству: главные парижские рабочие корпорации уже пять лет как образовали нечто вроде тайного комитета для координации борьбы против уменьшения жалованья; если верить Мере, инициатива тут принадлежала именно рабочим типографам, а он был одним из двух делегатов от своей корпорации[740]. Разумеется, глупо было бы видеть в этом скромном комитете нечто вроде тайного дирижера, главный штаб революционной армии; но ничто не мешает нам высказать некоторые предположения относительно его роли в финальном кризисе, погубившем Июльскую монархию. Я полагаю, что, действуя заодно с некоторыми республиканцами, он сыграл решающую роль в мобилизации парижских рабочих в феврале.

Напомню, что рабочей прессы, которая могла бы эффективно играть эту роль, не существовало: из‐за необходимости вносить залог, который для ежедневных газет был особенно велик, рабочие листки, как правило, выходили раз в месяц. Тем, кто, подобно редакторам «Мастерской», пекся о политическом и культурном просвещении рабочего класса, такая периодичность была даже кстати, поскольку оставляла время для размышлений и обсуждений. Но тиражи у ежемесячников были ничтожные, а читала их в основном немногочисленная рабочая элита; таким образом, в кризисной ситуации рабочая пресса ничем помочь не могла. Что же касается прессы ежедневной, в большинстве своем выступавшей за реформу, можно предположить, что она способствовала мобилизации буржуазного общественного мнения и укрепила национальных гвардейцев в их враждебности по отношению к правительству. Но утверждать, что именно газеты разожгли пожар, невозможно, тем более что ввиду надвигающегося столкновения журналисты все чаще призывали к осторожности. Вдобавок не факт, что пресса вообще имела влияние на мнение простого народа: хотя в 1836 году цена подписки на ежедневные газеты уменьшилась вдвое, она все-таки оставалась слишком дорогой для рабочих, и их элита знакомилась с газетами в кабинетах для чтения или в крайнем случае в кафе. Заметим, что если к этому времени уже появилась возможность покупать газеты в розницу, сделать это было нелегко, особенно в простонародных кварталах: не существовало ни киосков, ни разносчиков, к тому же газеты не имели технических средств для того, чтобы при необходимости резко повысить тиражи, как это делается сейчас; даже если бы редакторы этого захотели, это повлекло бы за собой значительные финансовые риски, поскольку гербовым сбором, равнявшимся половине продажной цены, облагался любой напечатанный экземпляр, неважно, проданный или нет. «Реформа», единственная крайне левая ежедневная газета, доступная рабочей элите, имела слишком мало подписчиков (меньше двух тысяч во всей Франции) и находилась в слишком сложном финансовом положении, для того чтобы взять на себя такие риски.

Итак, информацию приходилось распространять по другим каналам, в основном устным. Повседневная жизнь рабочих в эту эпоху, как известно, протекала в двух сферах: в квартале и в мастерской. Одна с другой совпадали не полностью, но были связаны, поскольку в городах или предместьях существовали кварталы, где все жители занимались одним и тем же ремеслом (например, Сент-Антуанское предместье было предместьем мебельщиков), а рабочие, занимавшиеся одним и тем же ремеслом, не рассеивались по всей столице, но старались селиться в одном и том же квартале. После того как рабочие корпорации, вне зависимости от политических симпатий их членов, приняли решение мирно отстаивать свое право на существование, воплощенное в праве собираться на банкет, у людей хорошо информированных не осталось сомнений в том, что народное движение будет массовым. К этим информированным людям принадлежали в особенности те республиканцы, которые всегда находились в тесном контакте с рабочим людом, как, например, упомянутый выше Рекюр или Гинар, бывший председатель Общества прав человека, который тринадцать лет провел в изгнании в Англии, стране чартизма и рабочих обществ, и возвратился в Париж в середине 1847 года; такие люди ожидали всплеска народного негодования с радостью. Но те же чувства, по всей вероятности, испытывал и Барро. По его собственному рассказу, именно ему предоставили решение вопроса об участии рабочих в манифестации, после того как Гинар сообщил об их желании:

Я не без колебания согласился допустить рабочих на тех же условиях, что и другие разряды граждан (национальных гвардейцев, студентов, делегатов от департаментов); все должны были собираться своими корпорациями и под отдельными стягами, так что в каждой из этих различных групп одни участники отвечали за других и могли друг друга сдерживать. В конце концов я счел, что более предусмотрительно пойти навстречу рабочим и оказать им доверие, которое они будут рады оправдать, чем отказать им в участии[741].

Быть может, он полагал также, что, удаляя банкет от народных кварталов, перенося его на вторник, он избежит участия населения по-настоящему опасного и ненадежного, не включенного в рамки рабочих корпораций.

Как начинается революция?

«Революции происходят помимо воли революционеров. Событие свершается, но правительства в него не верят. А „средний революционер“ его не желает». Требовалась широта взглядов и огромная образованность Эрнеста Лабрусса, чтобы положить этот тезис в основу великолепного доклада, который он сделал на Международном конгрессе, посвященном столетию революции 1848 года. Через три года после окончания Второй мировой войны, во времена торжествующего ленинизма, подобное утверждение ставило под сомнение роль самопровозглашенного авангарда и обнаруживало безоговорочную веру в прогресс, осуществляющийся благодаря силе вещей, настоящий исторический оптимизм, который сегодня трудно разделить безоговорочно. По всей вероятности, именно поэтому Лабруссово истолкование революции 1848 года так глубоко подействовало на историков этого поколения, независимо от их политических симпатий: участники конгресса восприняли его с энтузиазмом, а замечания скептиков, прежде всего старика Даниэля Галеви, были чересчур неопределенны, чересчур многим обязаны предвоенному культурному национализму, чтобы быть услышанными. На фоне успеха школы «Анналов», расцвета социальной истории и главенства марксизма в послевоенном интеллектуальном климате идеи Лабрусса предоставляли удобную модель для понимания связей политики, экономики и социальной сферы и, казалось, могли помочь выйти из тупика событийной, узкополитической истории революций XIX века.

Хотя лабруссовская модель вызвала в последние годы немало критических замечаний со стороны историков, принадлежащих, между прочим, к наследникам школы «Анналов», я не собираюсь здесь ставить ее под сомнение. Еще меньше я собираюсь возвращаться к традиционной политической истории, но, пожалуй, полвека спустя имеет смысл вернуться к анализу, проведенному Лабруссом, углубить его и при необходимости дополнить. Как начинаются революции? Вопрос этот нимало не утратил интереса для исследователя, занимающегося историей XIX века, и если я не имею возможности разобрать здесь, как это сделал Лабрусс, первую и величайшую из революций, о двух других, в том числе и о той, которая случилась в 1830 году и, надо признать, долгое время очень мало интересовала историков, мы за прошедшие годы узнали много нового.

Что правительства не верили в неизбежность революции, это факт неопровержимый. Полиньяк и Карл Х, публикуя четыре ордонанса в июле 1830 года, ничуть не ожидали ответного восстания и никак к нему не подготовились; они, точно басенная стрекоза, не сомневались, что им под каждым кустом готов и стол, и дом, а вовсе не бунт. Мармон, командовавший столичным гарнизоном, в понедельник утром узнал о государственном перевороте, совершенном королем, из газеты «Монитёр», как и все прочие граждане; новость, как нетрудно догадаться, его удивила. Режим, ставший плодом июльских событий, казался в феврале 1848 года гораздо более прочным, и поддерживали его люди несравненно более компетентные; 21 февраля, узнав о том, что депутаты от династической оппозиции отказываются участвовать в банкете, Луи-Филипп и его окружение уверились, что одержали большую победу и что силы охраны порядка, многочисленные и превосходно подготовленные, без всякого труда справятся с бунтовщиками, если те выйдут на улицу. Ожидания эти, как известно, не сбылись. Лабрусс называл среди причин ослабления тех режимов, которым революция кладет конец, разлад среди господствующего класса, например постоянное уменьшение того подавляющего большинства, каким располагал Гизо на выборах летом 1846 года. Здесь добавить нечего.

Проблема в другом. «Средний революционер», сказал Лабрусс, не хочет революции. Но кто такой «средний революционер»? Ни в 1848‐м, ни тем более в 1830 году во Франции не существовало революционной партии в современном смысле слова — такой партии, которая ставила бы перед собой цель поднять массы на борьбу и была на это способна. Лабрусс это прекрасно знал: как и в 1789 году, говорил он, народ совершил революцию спонтанно, никем не руководимый. В таких условиях под средним революционером нельзя понимать члена одной из хилых революционных организаций: ни студентов — наследников карбонаризма 1820‐х годов, ни бывших участников «Общества времен года», после ареста Бланки продолжавших замышлять какие-то заговоры. Все они были слишком малочисленны, слишком маргинальны, чтобы удостоиться звания «средних революционеров». Значит, этот термин следует отнести скорее к той группе адвокатов, журналистов и депутатов, которых революция в результате привела к власти: Лаффиту, Тьеру, Одилону Барро, Лафайету и Гизо в 1830 году; Кремьё, Мари, Ламартину, Луи Блану или Ледрю-Роллену в 1848 году. Между тем многочисленные свидетельства показывают, что как в 1830‐м, так и в 1848 году все эти политические мужи смотрели на происходящее с изумлением, метались и колебались, поэтому применительно к каждому из них и ко всем им вместе взятым Лабрусс совершенно прав. А если для пущей надежности мы перелистаем газеты за несколько дней, предшествующих революции 1848 года, как это сделал Лабрусс, мы не найдем в них призыва к восстанию.

Ни команды, вынашивающей планы революции, ни боевой организации, воплощающей планы в жизнь. Что же в таком случае заставляло толпу воздвигать баррикады и низвергать монархии? Необходим был мотив достаточно могущественный, важный для всех, рождающий всеобщее недовольство и, лишь только представится повод, способный взбунтовать народные массы; Лабрусс, действовавший в рамках марксистской науки, превосходный знаток экономических обстоятельств и многообразия социальных реакций на экономические кризисы старого типа, без труда обнаружил этот мотив: все три раза революции произошли из‐за экономических трудностей, на время приостановивших экономический рост. Объяснение годилось, казалось бы, как для 1788–1789, так и для 1846–1848 годов; для того чтобы все сошлось, достаточно было обнаружить подобный, хотя и менее значительный кризис в 1828–1830 годах.

Но в таком виде это объяснение сегодня не может нас удовлетворить. Не то чтобы подобный подход не имел права на существование; не что чтобы сравнение между тремя революционными кризисами было безосновательным; более того, если мы рассмотрим кризисы вместе с ритмом и формами возвращения к норме, к прочному политическому режиму, мы гораздо лучше поймем французскую политическую жизнь XIX века. Но следует заметить, что всякий раз в своем анализе Лабрусс опускал промежуточный уровень, который до сих пор не изучен, но который представляется мне основополагающим. Лабрусс производил анализ революций на двух уровнях. Первый — короткий период политического кризиса: одна неделя в феврале 1848 года, три дня в июле 1830-го. Неудивительно, что этот короткий промежуток обнажает тщету политики как объясняющего фактора и отсутствие у действующих лиц ответственности за результат событий. Второй уровень казался Лабруссу несравненно более важным; это уровень экономических обстоятельств — два или три неурожайных года, из‐за которых взлетают вверх цены, растут безработица, нищета и недовольство. Повторю еще раз, все это в общем справедливо, особенно применительно к большому европейскому кризису 1845–1847 годов, но в рассуждении не хватает двух элементов, а их отсутствие делает уязвимой всю конструкцию. Здесь не описан рост политической напряженности изо дня в день, приводивший к тому, что революционный исход фигурировал как один из возможных, что политические руководители кампании банкетов брали его в расчет, что они все без исключения и с каждым днем все более ясно сознавали: дело, как и в 1830 году, идет к глобальному политическому кризису[742]. Были, конечно, такие простаки, как Флобер и Максим Дюкан, которые не подозревали ровно ничего, но другие молодые люди того времени, более политизированные, пребывали в тревожном ожидании новостей из Парижа; они уже примерно представляли себе, что станут делать сразу по прибытии курьеров из столицы.

Парадоксальным образом уровень анализа, отсутствующий у Лабрусса, это анализ общества, состояние которого не обязательно зависит напрямую от цен на хлеб или от количества безработных в столице. Конечно, модель Лабрусса хорошо подходит к революционным дням 1789 года — эпохе, которую ученый знал превосходно, но к двум первым революциям XIX века она подходит гораздо меньше. В феврале 1848 года, как и весной и летом 1830 года, напряжение, порожденное неурожаем и безработицей, скорее шло на спад: в 1847 году урожай был хорош и деловая жизнь начинала оживляться. Пик социального кризиса пришелся на период чуть более ранний: шесть-восемь месяцев назад в столице разразились волнения, не слишком серьезные, но встревожившие самых проницательных наблюдателей. В начале июля блестящий кортеж гостей герцога де Монпансье, направлявшийся в Венсен на открытие артиллерийского полигона, был освистан, когда проезжал через Сент-Антуанское предместье, а затем там состоялся импровизированный митинг: «Они забавляются, пока мы умираем с голоду». Между тем на вопрос Дювержье де Орана, имеют ли республиканцы какое-то отношение к этим событиям, доктор Рекюр ответил, что нет, не имеют и что его друзья-политики очень напуганы происшедшим: «Здесь есть опасность, которую мало кто осознает. Могу сказать одно: манифестация, о которой вы спрашиваете, была серьезнейшей из всех, какие мне довелось видеть. Если бы мы захотели, мы легко превратили бы ее в бунт, а то и в революцию»[743]. Урожайность необходимо принимать в расчет при анализе хлебных бунтов, но и в феврале 1848 года, и в июле 1830-го дело было совсем не в этом. Дело было в политике, в политических ритмах: как разрешить кризис, назревший в парламенте и, больше того, во всей стране, если реформисты избрали мирный, законный, но внепарламентский образ действий — организацию банкетов (ведь они полагали, это единственный мирный способ вывести страну из тупика)? И главное, как разрешить кризис, если правительство показало, что не желает обращать никакого внимания на протесты граждан?

Итак, для объяснения революционных событий нужно обратиться к политике, но политике не в старых, пусть даже более или менее модернизированных формах. Февральская революция не случайность и не результат божественного вмешательства (что бы ни писал Фредерик Озанам назавтра после провозглашения Республики); она и не плод республиканского заговора, искусно сплетенного под покровом тайны (журналистская версия, для которой до сих пор находятся издатели). Мобилизация парижан, которые, надо напомнить, рисковали жизнью[744], — это не просто прихоть Гавроша, жаждущего услышать свист пуль, или чулочника, недовольного англофильской политикой Гизо: за это жизнью не рискуют, вернее сказать, могут найтись горячие головы вроде Барбеса, которые рвутся в бой, но толпа при этом сохраняет спокойствие, как это случилось в 1839 году. На кону должно было стоять нечто большее, причем важное и для парижской буржуазии, и для рабочего класса. Главная ошибка правительства, прежде всего Дюшателя и Эбера, которые смотрели на кризис только с полицейской и политической точки зрения, заключалась в том, что они не поняли и, возможно, даже не подозревали, что запрещение банкета в двенадцатом округе для парижан и, шире, для многих французов стало точным эквивалентом государственного переворота, совершенного Карлом Х: французам отказали в основополагающей социальной свободе, в естественном праве, которое для наименее политизированных заключалось в том, чтобы, если дома тесно, повеселиться с друзьями или устроить бал в другом месте, не спрашивая разрешения у полиции. Для тех же, кто дорожил коллективным интеллектуальным и социальным прогрессом, это право заключалось в том, чтобы вместе думать, вместе просвещаться, вместе мечтать о будущем. Запретить банкет — это значило не просто сказать, что Одилону Барро или Тьеру не быть министрами (у первого это даже не вызвало бы негодования, а второй бы как-нибудь утешился), это значило заколотить двери в будущее для целого поколения.

Правы ли были демонстранты 24 февраля, когда приписывали правительству намерения покуситься на их свободу, или неправы (что вполне вероятно), это, по правде говоря, совершенно не важно. Наше дело — не судить их, а понимать; понять же их, как мне кажется, можно, только если рассматривать политические факторы в связи с социальными, а такая связь всегда имеет культурную природу и антропологическое измерение. Автор книги о лионском восстании 1834 года показал, что союз между республиканской партией, политическим движением мелкой буржуазии, и лионскими рабочими, объединявшимися в общества взаимопомощи для защиты своих коллективных интересов, сложился именно потому, что правительство угрожало отнять у граждан право создавать ассоциации[745]. С соответствующими изменениями в Париже во время февральского кризиса 1848 года сложился подобный союз между политиками-реформистами, буржуазной национальной гвардией, а затем и студенческой молодежью и, наконец, рабочими организациями: все они объединились для защиты права собраний, которого никто у них не оспаривал со времен Белого террора, да и то…

Социалисты и будущее

Но есть еще одна вещь, которая скрепляет всю конструкцию и с самого начала придает Февральской революции чисто социалистический характер. Дело в том, что покушение на право собраний, даже в невинной форме банкетов, означало для всех групп, которые надеялись осуществить мирное преобразование общества, включая самых умеренных, крушение всех надежд. Правда, самое многочисленное из движений, икарийские коммунисты, имевшие сторонников почти повсюду во Франции, уже за несколько месяцев до февраля полностью сменили тактику: их вождь, Кабе, отчаявшись в ближайшее время убедить французов в прелестях Икарии и опасаясь, как бы неминуемый социальный кризис не привел к кровавой революции, которой он не желал, или к жестокому подавлению, которое он предчувствовал, прошлым летом призвал своих адептов уплыть в Икарию, основать утопические сообщества по ту сторону Атлантики[746]. Вся верхушка икарийцев и немалое число активных участников движения были заняты приготовлениями к массовой эмиграции. Тем не менее икарийцы, которые очень долго под влиянием своего вождя, профессионального адвоката (не забудем об этом), смотрели на банкеты с большим недоверием, поскольку полагали, что они слишком открыты для полицейского надзора, теперь начинали постепенно менять свою позицию[747]. Некоторые рабочие-икарийцы устроили банкеты, в частности, в Реймсе и в Сен-Кантене, городах, затронутых реформистским движением[748]; вторым из этих банкетов Дюшатель даже воспользовался, чтобы начать судебное преследование Кабе (а ведь тот в банкете даже не участвовал). Хотя икарийцам опасность лишиться свободы собраний грозила не в первую очередь, они все же не могли оставаться к ней безучастными. Что же касается двух других социалистических школ, впрочем соперничающих: фурьеристов и сторонников Пьера Леру, — для них вопрос стоял куда более остро.

Фурьеристам запрещение банкетов грозило смертью всего движения, и потому они проявляли на этот счет величайшую бдительность и зорко следили за изменениями в законодательстве. Мы помним, что они протествовали против запрещения типографского банкета осенью 1847 года, но так же они поступили и годом раньше, когда министр внутренних дел и префект департамента Сарта запретили республиканцам провести 20 сентября 1846 года банкет в Ле-Мане, где должен был выступить Ледрю-Роллен. Свои идеи фурьеристы, как известно, распространяли двумя основными путями: во-первых, с помощью устной пропаганды (для этого главные ораторы движения, прежде всего Виктор Консидеран и Виктор Эннекен, разъезжали по Франции и Бельгии) и, во-вторых, благодаря неутомимой деятельности cвоего издательства, главным детищем которого служила ежедневная газета «Мирная демократия». Так вот, оба этих пути были тесно связаны с практикой банкетов: например, когда Эннекен весной 1847 года приехал проповедовать благую весть в департамент Изер, его выступления в Гренобле и Вьенне имели такой успех, что в его честь были устроены два импровизированных банкета. В Гренобле, пишет корреспондент «Мирной демократии»,

в банкете приняло участие немало народу. Врачи, адвокаты, рабочие, студенты-медики и студенты-правоведы, почтенные седовласые старцы, представители всех партий, cмешивая свои мнения под влиянием закона аттракции, который должен в один прекрасный день слить воедино всю человеческую семью, уселись с нами за один стол во время этого поистине братского банкета и вместе причастились[749].

Нетрудно догадаться, что фурьеристский банкет, цель которого — соединить за одним столом более или менее старых адептов и простых сочувствующих, должен по природе своей постоянно расширять круг участников, смешивать людей разных званий и возрастов, происходить во множестве разных мест. После того как первые опыты устройства фаланстеров потерпели неудачу, Консидеран убедил большинство адептов, что надеяться на скорый результат бесполезно и нужно вначале завоевать общественное мнение. Между тем издательская деятельность стоила дорого, а фурьеристы тратили больше, чем зарабатывали: личное состояние нескольких учеников Фурье грозило истощиться. Отсюда инициатива фурьеристского штаба: призвать просвещенных людей доброй воли подписаться на «фаланстерскую ренту» или, как сказали бы мы сейчас, платить членские взносы: предполагалось, что сочувствующие движению будут регулярно вносить немаленькую сумму, а взамен получат подписку на газету или журнал. Сделать это можно было только с помощью сети местных групп, сложившихся в предыдущие годы, главная же публичная деятельность этих групп после смерти Фурье заключалась именно в устройстве банкета в день рождения учителя. Первые такие банкеты состоялись в Париже и Безансоне 7 апреля 1838 года. Поначалу в столице празднование, сколько можно судить, носило довольно светский характер, что ничуть не удивительно, если учесть, что адепты вербовались из буржуазной среды, а Консидеран хотел убедить хорошее общество в респектабельности движения; однако в последующие годы к этому банкету прибавился банкет рабочий, происходивший, как правило, в пригороде. Между тем прозелитизм фурьеристов был настолько мощен, что в 1847 году уже целых тридцать французских городов устроили свой банкет памяти Фурье, причем в тринадцати это мероприятие проходило впервые. «Мирная демократия» не опубликовала числа всех подписчиков, но мы знаем, что в Париже на фурьеристский банкет собралось около девяти сотен человек, в Лионе — сто тридцать, в Безансоне — сотня и от пяти до восьми десятков в Монпелье, Орлеане, Кольмаре, Каоре, Шалоне-сюр-Сон и Дижоне. В других местах участников было меньше, но все равно, как уверяли организаторы, значительно больше, чем в прошлые годы — в два, три раза больше, чем в 1846 году. В этом, равно как и в увеличении числа плательщиков фурьеристской ренты, подписавшихся на «Мирную демократию» и «Фалангу» (теоретический журнал движения), бесспорно можно было усмотреть знак здорового развития фурьеризма.

Но подобно тому, как издание ежедневной газеты — единственный способ повлиять на современников, по убеждению Консидерана, — в конце концов заставило фурьеристов вмешаться в политическую игру, можно предположить, что и эти открытые банкеты в залах, окрашенных в символические цвета, вынуждали фурьеризм к переменам. Во-первых, в ответ на нападки икарийцев, без устали обличавших распределение богатств, которое пропагандировали последователи Фурье (треть капиталу, четверть таланту и только пять двенадцатых труду) и при котором пролетарии могли рассчитывать только на крошки со стола буржуазии, cледовало, возможно, поубавить гедонистические претензии, унаследованные от учителя. На рабочем фурьеристском банкете в Шапель-Сен-Дени «после трапезы, вовсе не роскошной, но оживляемой взаимной симпатией всех участников, председатель, г-н Буасси, предоставил слово г-ну Полену, который превосходно объяснил, что цель этих скромных празднеств — пропаганда, а вовсе не эгоистическое наслаждение. Г-н Эжен Стурм произнес речь, обличающую ужасную нищету, которая царит в Ирландии»[750], где, как известно, люди той зимой умирали от голода в прямом, а не в переносном смысле слова. Во-вторых, хотя Консидеран решительно запретил доступ на первый банкет памяти Фурье Флоре Тристан по причине ее пола[751], главным событием десятого, юбилейного банкета в зале Валентино стало не открытие бюста Фурье, а присутствие женщин и детей, по инициативе первых. Более сотни женщин самого разного социального происхождения, принадлежащих к аристократии, буржуазии и народу, заняли места за столами на этих братских пиршествах. Итак, главное табу было прилюдно нарушено, и это стало еще одной чертой, роднившей фурьеристские банкеты с народными икарийскими празднествами или с банкетом на горе Монтоду. Буржуазная респектабельность трещала по швам.

Именно поэтому в последнюю неделю кризиса, спровоцированного запрещением банкета в двенадцатом округе, «Мирная демократия» безжалостно разобрала и обличила колебания династических левых, не решавшихся на участие в большой манифестации ради защиты права собраний — манифестации, которую фурьеристская газета горячо поддержала; хотя «Мирную демократию» никак нельзя было заподозрить в подрывной деятельности, в конечном счете она заняла позицию, близкую к позициям «Реформы»: «Национальные гвардейцы, завтра народ может выйти на улицу, чтобы вместе с вами защитить право собраний. Будьте же на посту, чтобы защитить ваших братьев, чтобы поддержать порядок в городе, чтобы предотвратить насилие, которое пойдет на пользу партии реакции!»[752] Сходным образом самому маленькому и тоже очень мирному сообществу парижских сторонников Пьера Леру во время кризиса также пришлось занять отчетливую политическую позицию, вместо того чтобы отойти в сторону и в гордом одиночестве ожидать окончательного триумфа своего дела, чего, судя по всему, хотел сам Пьер Леру, который уже в начале января не явился на большой банкет, устроенный его сторонниками в Лиможе. Хотя все прошло хорошо, присутствующие были слегка разочарованы. Официальной причиной отказа Леру назвал то обстоятельство, что банкет принял политический характер, вместо того чтобы оставаться социальным и религиозным; на самом же деле, насколько известно, он узнал от Жана Рено, что Дюшатель, уже начавший преследования икарийцев («Настала пора выступить против этих доктрин, — сказал он, по слухам, — иначе у нас скоро объявится двенадцать миллионов коммунистов»), собирается воспользоваться его присутствием на банкете, чтобы арестовать участников и представить последующий судебный процесс как окончательную победу над коммунизмом. Видя, в каком направлении развиваются события, Леру специально приехал в середине февраля из Буссака в столицу, чтобы принять участие в обсуждении коллективной позиции. На тайном собрании сочувственников он оказался в меньшинстве из‐за пылкой речи юного последователя, который в полумраке не узнал учителя: «Как же основывать ассоциации, если невозможно даже уговориться о выборе депутата, как вести пропаганду, если невозможно просвещать и поддерживать друг друга, если властям, дабы принудить народ к молчанию, довольно отменить право, освященное Хартией, и противопоставить мирному протесту грубую, вооруженную силу?»[753] Этот эпизод показывает то, чего еще не сознавали в полной мере ни Пьер Леру, ни социалисты. Сила банкета заключалась в том, что он был одновременно и элементарной формой фундаментальной социальной свободы, и средством политического действия, особенно ценным благодаря своему мирному характеру и воплощаемым им ценностям: братству и единению, — и, наконец, метафорой суверенитета народа и даже будущего общества. Запретить банкет — значит развязать революцию.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Время банкетов заканчивается в 1848 году. Разумеется, это вовсе не означает, что после этой даты политические банкеты вовсе прекратились; демократы-социалисты продолжали собираться на банкеты в течение следующих двух лет. При Второй империи, самодержавном режиме, который ограничил коллективные свободы жесткими рамками, банкетов почти не было, но в начале 1870‐х годов, когда Третья республика делала первые шаги, а во главе ее стояли нотабли, склонные поддержать реставрацию монархии, радикальные республиканцы, стремившиеся предотвратить такое развитие событий, стали опять устраивать банкеты. После революции 1848 года, относительно которой современники прекрасно сознавали, что она произошла из‐за покушения на право собраний[754], стало совершенно ясно, что это право, официально признанное в Великобритании, — такой же неотъемлемый элемент свободных установлений, как и свобода прессы, освященная предыдущей революцией. Поэтому творцы Конституции 1848 года, в которой, несмотря на требования многих пылких сторонников Республики, не было записано право на труд, не преминули запечатлеть в статье восьмой право на собрания. Впоследствии предметом обсуждения сделался статус клубов — регулярных политических собраний, которые навевали воспоминания о первой Революции и о событиях весны 1848 года, например манифестации 15 мая[755], однако на свободу граждан собираться мирно и без оружия никто не покушался, во всяком случае в теории; на практике ее не раз ущемляли под предлогом охраны общественного порядка. Когда в конце 1860‐х годов Наполеон III, озабоченный будущим своей династии, решился пойти на уступки либеральным требованиям оппозиции, он весной 1868 года вместе с законом о печати поставил на голосование закон о публичных собраниях[756]. А Третья республика, когда к власти окончательно пришли республиканцы, официально узаконила свободу собраний, хотя отказалась узаконить родственную свободу — право выражать свое мнение мирными шествиями на городских улицах. Иными словами, до 1848 года банкеты были единственной допустимой формой публичных собраний, примерно как похороны видных политических деятелей оппозиции были единственной допустимой формой манифестаций; после 1848 года, а особенно после 1881 года они сделались одной из возможных, но не обязательно самой востребованной формой основополагающей свободы — свободы выражения политических мнений, которая теперь была признана за всеми гражданами.

Изменились не просто детали, решительно изменился сам подход властей и правящих классов к праву простых граждан высказывать свои мнения по политическим вопросами. После 1848 года, а главное, после долгой паузы — самодержавной Империи с ее репрессивной политикой — правящие классы поняли, интуитивно или в результате осмысления британского опыта, что ради возможности иметь надежный контроль лучше официально признать право на собрания, открыто посвященные политике или обсуждению социальных вопросов. С одной стороны, в конечном счете, в отличие от уличных манифестаций, за которыми силам охраны порядка было трудно надзирать без эксцессов и которые во Франции испокон веков считали чреватыми бунтом и даже революцией, публичные собрания, или митинги, очень редко нарушали общественный порядок; между прочим, так же обстояло дело и до 1848 года: на банкетах порой звучали зажигательные речи, но никакими реальными правонарушениями это не заканчивалось. Публичное собрание в закрытом помещении легко поддается надзору, если власти информированы о его проведении или если они требуют испрашивать на него предварительное разрешение. С другой стороны, как и в случаях с политическими погребальными процессиями, опыт первой половины XIX века показывал: реальные проблемы возникали всякий раз только тогда, когда власти пытались воспрепятствовать тому, что воспринимается как основополагающая свобода не только гражданами, но и вообще всеми живыми существами, ведущими жизнь общественную. Силовой разгон толпы, собравшейся, чтобы проводить в последний путь усопшего, как, по мнению части присутствовавших, это было сделано во время похорон генерала Ламарка 5 июня 1832 года, — деяние безусловно отвратительное, поскольку оно оскорбляет одну из основополагающих ценностей общества — уважение к мертвым. Гонения на манифестацию, в которой не участвуют ни женщины, ни дети, — самоуправство властей, которое вызывает гнев заинтересованных лиц, но если насилие было сравнительно умеренным, чаще всего оставляет равнодушными всех остальных. Запрещение публичного собрания, организованного той или иной группой оппозиционеров, также не вызывает особых эмоций; но показать, как это сделали в феврале 1848 года Дюшатель и Эбер, что правительство намерено посягнуть на право всякого человеческого существа разделить трапезу с друзьями, значило покуситься — возможно, нечаянно — на одно из оснований жизни в обществе. Банкет — праздник, он ослабляет напряженность, способствует примирению; с его запрещением смириться невозможно.

К сказанному надо прибавить еще одно отягчающее обстоятельство, не касающееся похоронных процессий — другой элементарной формы политического высказывания. Неуважение к покойнику и тем, кто провожает его в последний путь, безбожно. Но это возмутительное деяние в конечном счете затрагивает только связь людей с божеством и не касается напрямую связи людей между собой. Напротив, банкет во Франции первой половины XIX века находился на скрещении целой серии представлений, на которых основывается порядок социальный, политический и даже религиозный, он содержал в себе почти бесконечное множество значений и отсылок, которые современники легко считывали и которыми легко манипулировали. Запретить банкет — значит покуситься на целый ряд мифов, которые нельзя назвать вечными (иначе нельзя понять, почему нам, например, такой запрет кажется совершенно невинным), но которые глубоко укоренены в многовековой истории, запечатлены в языке, установлениях и практиках и всегда готовы ожить и зазвучать во весь голос. Возьмем, например, выражение, которого мы до сих пор практически не касались: банкет, или пир праведников. На тогдашнем религиозном языке так обозначали рай, загробную жизнь блаженных. Была ли то чистая метафора? Под пером богословов — безусловно; но мы видели, как поэт-песенник предсказывает примирение между двумя соперничающими организациями компаньонов в раю, где они будут вместе есть и пить. А окончательная ссора между Пьером Леру и Жаном Рено произошла именно из‐за разного ви´дения загробной жизни; второй представлял ее как длительное переселение с одной звезды на другую, тогда как первый надеялся остаться на земле: «Политика и шампанское — вот моя жизнь за гробом!» Итак, некоторые люди продолжали более или менее осознанно считать банкет-пир формой счастливой вечной жизни[757].

Исчезновение банкета

Не был ли банкет для людей, живших в 1848 году (если не считать Пьера Леру и некоторых других более или менее вдохновенных сектантов), всего лишь заменой публичного собрания, предлогом для политических речей? Судя по некоторым тогдашним высказываниям, можно предположить, что да. Кажется, именно так полагал Прудон, яростно нападавший на этот разгул парламентского красноречия; того же мнения придерживались Флобер и Максим Дюкан, подвергшие банкет самой суровой критике: они отправились на руанский банкет как на спектакль. По их собственному признанию, в повседневной жизни они политикой не интересовались и этим едва ли не гордились. Вдобавок они слышали, что за участие в банкете их однажды могут обвинить в сочувствии оппозиции, и это придавало их поступку некоторую пикантность. Они явились взглянуть на действующих лиц и послушать их речи как критики-эстеты, а не как граждане. Вдобавок было холодно, еда оказалась посредственной, вина — скверными, а общество неприятным. Но заметим, что другой наблюдатель, оставивший свидетельство об этом же банкете, человек гораздо менее известный и уже в ту пору убежденный республиканец, тоже обращает внимание не на еду, а на речи. Гражданин Корд’ом, почти ровесник Флобера и Дюкана, а в будущем дядя Мопассана, в своих воспоминаниях пишет об этом собрании так: «В 1847 году огромный банкет состоялся у Бобе, на дороге в Кан. Его поддержала „Руанская газета“; я в ту пору был еще молод, но меня избрали, что стало для меня большой честью, комиссаром стола, и я аплодировал речам, особенно тем, в которых упоминалась великая республиканская эпопея 1792 года»[758]. Значение имели только речи.

Люди предыдущего поколения смотрели на вещи немного иначе, чем Флобер и Дюкан, как показывает еще одно свидетельство о том же банкете, тем более интересное, что исходит оно от человека, который отказался на нем присутствовать, — доктор Элли´, главный врач руанской Центральной городской больницы. Этот немолодой и почтенный житель Руана, «по натуре консерватор, а по убеждениям легитимист», писал 22 декабря 1847 года другу в Париж:

25-го числа должен состояться патриотический банкет по 6 франков с человека; рейнское и констанцское вино ударят пирующим в голову, и за десертом они затянут «Марсельезу», а с ними вместе и все те, кого они собираются осчастливить, но поскольку эти обеда не получат, у них вполне может возникнуть желание раздобыть себе трапезу повкуснее за наш счет. Для банкета избрали нормандское «Тиволи», там под крышей удобно плясать карманьолу. Сегодня мне должны принести перечень подписчиков, чтобы я решил, подойдет ли мне их общество. Есть о чем думать! Свобода и равенство — вещи весьма соблазнительные; но первая хороша для тех, кто не любит себя стеснять; второе же плохо сочетается с христианским смирением, а я люблю признавать, что уступаю очень многим[759].

Доктор Элли прекрасно понял, с какими ценностями имеет дело, и откровенно объяснил свой отказ; он очень хорошо уловил политические и социальные аллюзии: рейнское, констанцское, «Марсельеза» — во всем этом он усмотрел намеки на кампанию банкетов 1840 года, которая, как он помнил, проходила в обстановке патриотической и милитаристской горячки. А намек на людей, отлученных от трапезы, звучал в промышленной Нормандии, где в ту пору социальная напряженность обострилась до предела и где годом раньше все голодали, более чем прозрачно: варвары у ворот, они вот-вот разграбят наше добро. Другими словами, доктор Элли, скорее всего не обладавший ни умом Прудона, ни зоркостью и живостью пера, какое продемонстрировали Флобер и Дюкан в своем литературном творчестве, понял гораздо лучше них, чтó стоит на кону, потому что он говорил на этом политическом языке, потому что, подобно Виктору Желю, он владел его кодами, общими для всего поколения. Следующее поколение уже ничего не понимало.

Зная все это, легче объяснить, почему так легко угасла память о банкетах, тем более что по причинам, о которых мы расскажем чуть ниже, история их осталась ненаписанной. Последующие историки доверились свидетельству Флобера и Максима Дюкана. Казалось, что об этом анекдотическом предмете больше сказать нечего: факты такого рода считались незначительными и ими систематически пренебрегали. Традиционная политическая история Франции XIX века подчинялась строго хронологической логике. История Реставрации, история Июльской монархии, история Второй республики, Второй империи, Третьей республики — каждая из них создавалась отдельно; одна следовала за другой. Прежде всего эти истории рассказывали о государственном строе и Конституции; после того как были определены правила игры, на сцену вступали герои. Монархи, министры, депутаты — исторические актеры, которых легче всего изучать, потому что они убеждены в собственном величии, а вдобавок чрезвычайно болтливы. Инициаторы кампании банкетов в число этих привилегированных особ не входят: кто из влиятельных современников и историков держал Одилона Барро за видного политического деятеля? Человек, который находился у власти несколько месяцев в 1849 году и вдобавок действовал крайне неудачно… Число поклонников Проспера Дювержье де Орана, которого Токвиль несколькими строками просто уничтожил, еще меньше[760]. Итак, мы остаемся при сарказмах Максима Дюкана и Флобера. А затем историки, стремясь отказаться от сухой политической истории, занялись рабочими и крестьянскими массами, но по-прежнему не обращали большого внимания на банкеты нотаблей и мелких буржуа, которые никогда не вызывали к себе такого интереса, как лионские ткачи или восставшие и разгромленные коммунары.

А между тем история банкетов была известна, по крайней мере в своих основных чертах, французам из поколения Гюго, которые родились при Империи или чуть раньше, достигли совершеннолетия при Реставрации, а после 1851 года в большинстве своем были вынужден отойти от политики. Но история эта никогда не была написана, и можно даже предположить, что ее намеренно предали забвению. На то, что она была известна и даже хорошо известна, указывают различные обстоятельства: вспомним, например, о том, какой славой пользовался в глазах этого поколения банкет 1 апреля 1830 года в «Бургундском винограднике». Речь, произнесенная Одилоном Барро в тот день, не забылась, ее повторяли, отсылки к ней можно расслышать как в речах, которые Эжен Сю вкладывает в уста Дюриво, он же Дюшатель, в романе «Мартен-найденыш», так и в обращении Рекюра к национальным гвардейцам департамента Сена на банкете в Сен-Дени в декабре 1847 года. «Все мы участвовали в этих празднествах», — бросает походя Ремюза, и, разумеется, они этого не забыли. Но кто эти «мы»? Либеральное поколение 1820 года, то, которое слушало лекции Гизо и основало газету «Земной шар»; к этому поколению принадлежали все основные политические деятели Июльской монархии: председатели Совета министров, министры, депутаты от оппозиции и депутаты проправительственные… Ненадолго придя к власти в начале 1849 года, они в большинстве своем состарились, пребывая в оппозиции к ненавистному режиму Второй империи, а некоторые дожили до его крушения и в первые годы Третьей республики смогли принять какое-то участие в политике. По ключевым вопросам они расходились, но в конце жизни, взявшись за сочинение мемуаров или исторических трудов, сошлись в том, что выбор между республикой и монархией большого значения не имеет; главное в другом — создать свободные представительные установления, настоящий парламентский режим. В конечном счете именно эти наследники жирондистов, объединившись, сделали возможным возникновение Третьей республики.

Они могли гордиться банкетами 1829–1830 годов, обновлением форм политического действия, в котором принимали участие как члены ассоциации «Помоги себе сам, и Небеса тебе помогут». Они не могли не гордиться всем этим, но об этом не написали. По нескольким причинам: во-первых, провинциальные банкеты, инициаторами которых они нередко выступали, представляли для них самих не более чем эпизоды борьбы за общественное мнение, которую они вели также на страницах газет или в брошюрах, призванных мобилизовать избирательный корпус. Конечно, подписчики, для которых эти собрания становились школой политической борьбы, смотрели на них иначе, но для организаторов простые участники были мелкой cошкой. Во-вторых, часть этого поколения очень скоро занялась другими делами, причем в условиях, которые их в общем удовлетворяли: даже те, кто, вослед Барро, перешел в оппозицию, далеко не сразу стали всерьез задумываться над расширением избирательного корпуса. А тем временем банкетами как орудием завладели республиканцы и очень скоро придали им характер почти бунтарский.

В 1847–1848 годах это либеральное поколение разделила глубокая трещина: меньшинство решило объединиться с радикалами в надежде демократизировать режим и тем его спасти. Но те, кто устраивал банкеты, сильно уступали в известности тем, кто, хотя и выступал против Гизо, в кампании банкетов участвовать отказались: Одилон Барро и Дювержье де Оран никогда не могли похвастать тем ореолом, какой окружал Ремюза и Токвиля, хотя безусловно лучше представляли себе реальную жизнь и эволюцию общества, имели больше вкуса к практической политике и мыслили ничуть не менее широко, с учетом европейского или по крайней мере британского опыта. Как бы там ни было, уже летом 1848 года, пережив огромный страх, все они вместе ощутили себя членами большой партии Порядка: организаторы прошлогодних банкетов, принадлежавшие к династической партии, в тот момент оказались в роли ученика чародея, а те, кто прежде не желал иметь с ними дела, теперь получили повод прославить их предусмотрительность, их верность традиционной парижской политической игре, парламентской и элитарной. Никто уже не вспоминал, что большая часть деятельности либералов в эпоху Реставрации заключалась именно в организации банкетов и что именно банкеты подготовили почву для Июльской революции; разумеется, куда престижнее было прославлять усилия, направленные на агитацию потенциальных избирателей при цензовой монархии. Было совсем некстати вспоминать о том, что либералы 1830 года совершенно легально подготовили революцию, что они составляли настоящую партию, что банкеты, которые они устраивали в департаментах, были не просто данью почтения представительному правлению, но действиями, подрывающими режим. За исключением Одилона Барро, чьи мемуары вышли уже после его смерти, никто не желал рассказывать о своем участии в банкетах. Побеждало беспамятство.

А если либералы отказывались вспоминать о банкетах, то, разумеется, за это не брался и никто другой. Правые легитимисты насмехались над банкетами, но так и не поняли их истинного политического значения; вдобавок легитимизм начиная с Июльской монархии разрывался между адептами воскреснувшего народного роялизма и традиционалистами, грезившими о фантастической и мистической контрреволюции. Первые во главе с аббатом Женудом выступали за реставрацию абсолютной монархии путем всеобщего избирательного права, им трапезы либеральных нотаблей и мелких буржуа были безразличны; вторые связывали банкеты со злокозненной подрывной деятельностью тайных обществ и вспоминали о заговорах карбонариев, а вовсе не о публичной просветительской работе и политической мобилизации последних лет Реставрации. Что же касается республиканцев, они не желали помнить ни о чем, кроме героической роли, какую сыграл парижский народ в 1830 и 1848 годах; это позволяло самым умеренным из них умалчивать о своем долгом сотрудничестве с левыми либералами, сначала монархическими, а затем династическими, а самым революционным — слагать мифы о баррикадах и даже составлять инструкции на случай великого переворота.

От кого еще можно было ожидать воспоминаний? Те, кто использовал банкет иначе и видел в нем орудие социального, а не только политического возрождения, во-первых, после июня 1849 года оказались жертвами антисоциалистических репрессий, а государственный переворот 1851 года вообще обрек их на изгнание или молчание. Консидеран и Кабе погнались за американскими миражами; Леру на острове Джерси дал волю своей склонности к мистической теологии и вовсе не случайно в «Побережье Самареза» возвратился к традиционной интерпретации евхаристии, размышлениям о теле Христовом, а от радикального новаторства, очевидного в книге «О равенстве», отказался. Наконец, вспомнить, какую роль играл банкет, могли бы люди, которые принадлежали к тому же поколению, что и либеральные сторонники Орлеанской династии, и, противостоя им в политическом отношении, были близки к ним в отношении социальном и интеллектуальном, — либеральные католики из круга Монталамбера. Но и они после буллы Sillabus и Первого Ватиканского собора[761], после укрепления во Франции республиканского режима стали представлять течение сугубо маргинальное. Насколько мне известно, единственный автор, который вспомнил, что банкеты 1847 года наследовали банкетам 1827–1830 годов и в конечном счете Гизо и его друзья стали жертвами своего собственного детища, — это один из них, некто Виктор Пьер, выпустивший в 1873 году «Историю Республики 1848 года», которую в наши дни редко цитируют, хотя она и не лишена интереса[762]. С тех пор членение политической истории XIX века на разделы, соответствующие политическим режимам, вкупе с презрением части историков ко всему, что не имеет прямого отношения к политическим институциям, сделали свое дело: о банкетах забыли, банкетами пренебрегали, потому что никто больше не понимал их смысла.

Политические метафоры

Все дело в том, что политический банкет теснейшим образом связан с эпохой конституционной монархии — периодом, который историки долгое время рассматривали как простую паузу, отделяющую революционную и имперскую эпопею от введения всеобщего избирательного права для мужчин в 1848 году — события, заложившего фундамент демократии и Республики. Политический банкет ставит метафорически и символически два главных политических вопроса: вопрос о суверенитете и вопрос об избирательном праве; правящие элиты не могли найти на них единого ответа и пытались идти по пути компромиссов.

В эпоху Реставрации два периодически повторяющихся ритуала, королевская трапеза и церемония омовения ног, напоминали о мистической сущности монархии, какой ее видела старшая ветвь Бурбонов: Бурбоны утратили абсолютную власть, но сохранили монархию, ограниченную собственной волей монарха, который распределяет блага с Господнего соизволения. Что же касается либеральных банкетов той эпохи, они, чествуя депутатов — законных представителей нации, прославляли суверенитет этой самой нации. Нации граждан, равных со времен Революции, кто бы они ни были: дворяне или разночинцы, католики, протестанты или иудеи; нации, которая руками своих цензитарных избранников раздает гражданские короны. Либеральные избиратели не сомневаются: они представляют единодушное мнение просвещенной нации и потому для полного успеха без колебаний приглашают на свои празднества патритов, которые еще не стали избирателями по причине юного возраста или недостаточно богаты, чтобы стать избирателями, но обладают неоспоримыми достоинствами и доброй волей. Чтобы выказать волю нации, следует, естественно, умножить число банкетов во всех частях страны, но также и расширить круг сотрапезников за счет участников, которых префекты именуют «людьми без политического значения», мелких буржуа, которые тоже жаждут высказать свое мнение об общественных делах. Это — исток расширения общенационального избирательного корпуса в начале Июльской монархии, равно как и относительной демократизации местных администраций — генеральных советов департаментов и городских муниципалитетов.

После июльских событий 1830 года вопрос о суверенитете был, казалось, окончательно решен, однако процесс, начатый до Революции, не остановился. Пускай королевская трапеза полностью потеряла свой мистический подтекст, пускай она обуржуазилась вместе с монархией, тем не менее символом суверенитета, а равно и политическим идеалом страны по-прежнему остается банкет нации, свободно и по-братски собравшейся под сенью трехцветного знамени. Кого пригласить на политический банкет? Ответ крупных нотаблей-консерваторов, например Гизо, очень прост: тех, кто выбирает депутатов, избирателей, иначе говоря, людей состоятельных. Но есть риск, что таковых наберется совсем немного и они покажутся просто узкой группкой счастливчиков, подкупленных правительством; отсюда постоянный соблазн расширить круг, снизить цену подписки, дабы показать, что цензитарные избиратели, платящие двести франков прямого налога, нераздельно связаны с гражданами, которые платят сто и даже меньше франков… В этот момент теория цензитарного голосования, какой ее выдвинул и пламенно защищал Гизо, заходит в тупик: в повседневной политической реальности исходить только из избирательного ценза невозможно.

Банкету цензитарных нотаблей, довольных жизнью, банкету «нахлебников бюджета» левые — демократы или либералы — противопоставляют начиная с первой кампании за реформу избирательного права свои собственные банкеты; снижение цены подписки, которое, как известно, позволило расширить круг участников, имело также и символический смысл: чем ниже этот банкетный ценз, тем более анонимным становится приглашение на празднество, тем ближе торжество демократии. «Франция приглашает вас всех на банкет в честь Реформы!» — говорил Корменен осенью 1840 года. В пределе, как и предвидел «Лионский курьер» осенью 1832 года, доступ на банкет в честь всеобщего избирательного права должен быть открыт для всех граждан, каково бы ни было их состояние. На таком банкете, воскрешающем гражданские трапезы великой революции, когда богатые и бедные ели за одним столом, воцарится гармония между сотрапезниками. На смену политическим дебатам придет единодушие — мечта руссоистов и революционеров сорок восьмого года. Зато лишь только революционеры добились своей цели и избирательное право для мужчин сделалось всеобщим, банкет утратил большую часть своего политического смысла, ведь в нации больше не осталось париев, граждан второго сорта, которых следовало бы приобщать к гражданскому пиршеству; бонапартистские репрессии сами по себе, конечно, не смогли бы умертвить политический банкет, если бы одновременно не был официально узаконен принцип всеобщего избирательного права для мужчин, едва не отмененный партией Порядка в 1850 году.

Таким образом, политическое могущество банкета при конституционной монархии объяснялось в большой степени тем, что в нем видели метафору полиса, что он делал участников равными и требовал для них полных и абсолютных гражданских прав. Но мог ли круг участников расширяться бесконечно и в конце концов распространиться на все человечество, как мечтал Пьер Леру? После провозглашения всеобщего избирательного права для мужчин метафора, лежащая в основании банкета, наталкивается на преграды, которые, без сомнения, невозможно было преодолеть без переворота в обществе и ментальностях, между тем современники в большинстве своем не хотели даже думать о таком перевороте, поскольку он означал для них конец цивилизации, возвращение к варварству.

Весной 1848 года во Франции состоялись бесчисленные гражданские банкеты — праздники гражданского единодушия и братства, которым, как правило, предшествовала посадка дерева свободы; обычно они происходили в сени этого дерева или у подножия гигантской статуи Республики, чаще всего гипсовой, за неимением времени и денег на то, чтобы отлить ее в бронзе. Рассмотрим один такой «братский банкет», устроенный в маленьком городе Мо в начале июня 1848 года на площади Генриха IV, которую уже собирались переименовать[763]. Между школой с одной стороны и театром с другой расставлены столы для властей, а также для армейского оркестра и оркестра национальной гвардии, соединенных в знак братства; с каждой стороны дерева свободы по шесть длинных столов на сто двадцать человек каждый. Великолепное празднество, которому почти не помешал ливень, хлынувший в самом начале трапезы, и которое окончилось вечером большим балом на площади Лафайета. Празднество, конечно, прекрасное, но не слишком сытное, потому что с участников брали всего по полтора франка с человека и на двадцать человек приходилось два килограмма студня, два килограмма ветчины, фунт сыра и фунт булочек… впрочем, по счастью, пятнадцать бутылок вина. Но могло ли быть иначе, если каждому полагалось внести равную долю и все граждане, бедные и богатые, должны были сидеть за одним столом? Значит, придется довольствоваться тем, что консерваторы уже давно именовали черной похлебкой? Эта перспектива в стране с гастрономическими традициями, на родине ресторанов и высокой кухни не улыбалась никому, ни бедным, ни богатым.

Итак, гражданский банкет не мог не ставить вопроса о равенстве состояний и о более справедливом перераспределении богатств — единственном способе улучшить меню трапезы, потому что другой возможный способ, при котором богатые добровольно одаривали бы бедных, как в греческих полисах в постклассическую эпоху, был немедленно отвергнут суровыми и добродетельными республиканцами-патриотами, заподозрившими (не без оснований), что это создаст почву для коррупции. Но об этом перераспределении, даже частичном и косвенном, посредством прогрессивного налога, о котором крайне левые республиканцы мечтали еще в 1830‐е годы, правящие классы не желали даже слышать. И не только из эгоизма, но еще и из боязни, что вместе с неравенством состояний исчезнет вся цивилизация: в конце концов, эти нотабли, люди, вскормленные античной культурой, помнили об абсолютном литературном и художественном бесплодии древней Спарты и имели все основания предпочитать ей более обаятельную афинскую демократию.

Другая преграда, в которую упирались устроители банкетов, была еще более фундаментальной, и это понимали все. Как того и желали соратники Пьера Леру, можно было еще больше расширить круг сотрапезников, допустив к столу женщин, но это значило поставить под угрозу самые основания буржуазной цивилизации того времени, которая зиждилась на строгом разделении в публичной сфере пространств мужского и женского. Обычай предписывал, чтобы мужчины и женщины не ели на публике за одним столом; нарушить это правило позволяли себе только женщины, которых в хорошем обществе не считали порядочными: актрисы, певицы или куртизанки. Поэтому буржуа и аристократы считали банкет делом исключительно мужским. Правда, мы знаем, что на банкет в Маконе в 1847 году были допущены жены и дочери подписчиков. Но следует подчеркнуть, что женщины сидели не за столами, а на трибунах и что они составляли, так сказать, украшение праздника. Сегрегация в обществе по половому признаку подтверждается существованием банкетов исключительно женских, которые проходили параллельно с мужскими. О женских банкетах упоминают редко, возможно потому, что историки их не особенно разыскивали. Возможно также, что их не устраивали на севере Франции; но все-таки к двум банкетам, которые, как обнаружила Жаклина Лалуэт, прошли в 1848 году в департаментах Сона и Луара, можно прибавить два аналогичных, которые, как я упоминал, состоялись в тех же местах восемнадцатью годами раньше. Антропологи, изучающие средиземноморское общество, не сомневаются в существовании таких празднеств, хотя исторические доказательства этого факта чаще всего отсутствуют[764].

Между тем эта сегрегация в публичном пространстве начинает нарушаться на демократических социалистических банкетах с конца 1848 года, поскольку женщин порой допускают к участию в них, и это шокирует. Эжен де Мирекур, например, инкриминирует Пьеру Леру среди прочего «банкет скотниц», на котором философа поцеловала председательница, а затем три сотни участниц. Над женскими банкетами охотно издевались антисоциалистические публицисты; огромный успех имела брошюра под каламбурным названием «Банкет женщин-сосициалисток»[765].

Как же поступить в этом случае? Если банкет — метафора политического общества, можно ли разрешить женщинам занять места рядом с мужчинами, не поставив вопроса об избирательном праве для женщин? Как опровергнуть Мальтуса, как допустить весь мир на братский банкет, не вводя уравнительного распределения благ? Вторая проблема казалась убежденным демократам, которые при этом не были социалистами, особенно важной, но практически неразрешимой во французском обществе после подавления июньского восстания 1848 года. Известно, например, какой скандал произвела публикация «Республиканского катехизиса человека и гражданина» Шарля Ренувье исключительно потому, что он осмелился поставить вопрос в тех же выражениях, в каких его ставили в ту пору простые люди[766]: как сделать так, чтобы богатые «не съели бедных»? Поэтому имеет смысл напомнить выход из положения, предлагавшийся уже тогда отдельными мыслителями, из которых первым был, по всей вероятности, Ренан в рукописи «Будущее науки»: в мире, где материальные богатства ограничены и где разорение богатых уничтожит цивилизацию, никак не улучшив участи бедных, нужно предоставить всем место на «банкете просвещения», дать всем доступ к образованию, культуре, науке, ко всем тем благам, которые можно разделить и притом никого не обделить. Современники могли счесть такое решение неудовлетворительным, потому что еще несколько месяцев назад крестьяне в Ирландии и Солони, равно как и работницы в Лилле, умирали с голоду; последующие поколения могли упрекать в лицемерии тех, кто, как Жюль Ферри, намеревался предоставить народу доступ к образованию, никак не изменяя неравенства состояний. Быть может, однако, сейчас, полтора века спустя, когда это неравенство никуда не делось, но когда мы, в отличие от социалистов 1848 года, твердо знаем, что ресурсы Земли не безграничны, нам стоит опять об этом задуматься.

Над книгой работали

Редактор Н. Сайкина

Дизайнер обложки С. Тихонов

Корректор О. Семченко

Верстка Д. Макаровский

Адрес издательства:

123104, Москва, Тверской бульвар, 13, стр. 1

тел./факс: (495) 229–91-03

e-mail: real@nlo.magazine.ru

сайт: nlobooks.ru

Присоединяйтесь к нам в социальных сетях:

facebook.com/nlobooks

vk.com/nlobooks

twitter.com/idnlo

Новое литературное обозрение

Примечания

1

Сцены частной и общественной жизни животных / Пер. с фр., вступ. ст. и коммент. В. А. Мильчиной. М.: Новое литературное обозрение, 2015. С. 395–397.

2

Следует пояснить, что речь, разумеется, идет не о партиях в современном смысле слова, с членскими билетами и жесткой программой, но скорее о круге единомышленников.

3

Тем более что Венсан Робер в употреблении этого термина следует не психоаналитическим трудам Жака Лакана, а работам историков литературы и культуры (см., например: Imaginaire et sensibilités au XIXe siècle: études pour Alain Corbin / Anne-Emmanuelle Demartini et Dominique Califa dir. Paris, 2005).

4

Flaubert G. Œuvres complètes illustrées. Paris, 1922. P. 239 [перевод Е. Лысенко, с изменениями]. Этот текст процитирован, в частности, в кн.: Duveau G. 1848. Paris, 1965. P. 15. Франк — бунтарь, герой драматической поэмы Мюссе «Уста и чаша» (1831). — Примеч. пер.

5

Du Camp M. Souvenirs de l’année 1848. Paris, 1876. P. 40–44.

6

Прудон, например, высказывался столь же безжалостно. Он писал в дневнике 7 и 8 октября 1847 года: «Реформистские банкеты. Наши парламентские ораторы — точь-в-точь оперные артисты, которые с наступлением каникул разъезжаются по провинциальным городам и выступают перед налогоплательщиками, не имеющими возможности услышать их в Париже. Как почитаешь всех этих великих писателей, великих авторов, великих говорунов, как напитаешься их риторикой, чувствуешь, что ум твой совершенно пуст, утомлен, голоден» (Haubtmann P. Pierre-Joseph Proudhon, sa vie et sa pensée. Paris, 1982. P. 809).

7

Алексис де Токвиль (1805–1859), прославившийся своей книгой «Демократия в Америке» (1835–1840), в 1848 году был членом палаты депутатов, где занимал оригинальную позицию, которую позднейший историк назвал «либерально-консервативной». — Примеч. пер.

8

Labrousse E. 1848, 1830, 1789. Comment naissent les révolutions // Actes du Congrès historique du Centenaire de la révolution de 1848. Paris, 1948. P. 1–22.

9

В недавней книге «Тайная республика» (Gilmore J. La République clandestine 1818–1848. Paris, 1998) «независимая» исследовательница Джейн Гилмор отстаивает противоположную точку зрения: по ее мнению, Февральская революция была тщательно подготовлена республиканцами, которые воспользовались кампанией банкетов, чтобы обмануть левых сторонников династии. К несчастью, ни богатого воображения, ни даже дружбы с покойным Жаном-Батистом Дюрозелем недостаточно для того, чтобы стать историком, а книга Гилмор, свидетельствующая о вопиющем незнакомстве с трудами профессиональных историков, даже — и в первую очередь — английских, абсолютно пренебрегает всеми правилами критики источников и содержит невероятное множество более или менее серьезных неточностей и ошибок. Мы приведем несколько примеров таких ошибок, когда будем вести речь о кампании 1847 года, но уже сейчас можем сказать, что ни одно из утверждений этого автора нельзя принимать на веру. Книгу же ее следует воспринимать как роман-фельетон, и не более того. Что же касается деятельности республиканской партии в 1814–1870 годах, о ней лучше прочесть у Жоржа Вейля, великого, но забытого историка, из работ которого Гилмор, не ссылаясь, обильно черпает сведения — однако, на беду, не всегда точно.

10

Нотаблями во Франции XIX века называли состоятельных и влиятельных людей, занимающих высокое положение в родном городе и провинции. — Примеч. пер.

11

Bastid P. Les institutions politiques de la monarchie parlementaire, 1814–1848. Paris, 1954. P. 390–393.

12

Автора романа «Госпожа Бовари» Гюстава Флобера, генерального директора журнала «Ревю де Пари», где роман был напечатан, Леона Лорана-Пиша и типографа Пийе судили за оскорбление общественной и религиозной морали; процесс проходил с 29 января по 7 февраля 1857 года и закончился оправдательным приговором — отчасти благодаря красноречию защитника Сенара, а отчасти благодаря политической конъюнктуре (Наполеон III не хотел обострять обстановку перед выборами в законодательное собрание). — Примеч. пер.

13

Dansette A. Le boulangisme. Paris, 1946. P. 264–266; Garrigues J. Le général Boulanger. Paris, 1991. P. 249–251.

14

Ihl O. La fête républicaine. Paris, 1996. P. 99–101; Lalouette J. La libre-pensée en France, 1848–1940. Paris, 1997. К этому нужно прибавить шестистраничную статью «Что такое банкеты», которую Жаклина Лалуэт написала для «Критического словаря Республики» (Dictionnaire critique de la République / Dirigé par V. Duclert et C. Prochasson. Paris, 2007. P. 988–993).

15

George J. Histoire des maires, 1789–1939. Paris, 1989. P. 223–227.

16

Rémond R. La vie politique en France. T. 1. 1789–1848. Paris, 1965. P. 367–368.

17

Goody J. Cuisines, cuisine et classes. Paris, 1984.

18

Kondratieva T. Gouverner et nourrir. Du pouvoir en Russie (XVIe—XXe siècles). Paris, 2002 [рус. пер.: Кондратьева Т. Кормить и править. О власти в России XVI–XX вв. М., 2006].

19

Schmitt-Pantel P. La cité au banquet. Histoire des repas publics dans les cités grecques. Rome, 1992.

20

Michelet J. Histoire de la Révolution française, livre XX, chapitre IV; Larousse P. Banquet // Grand Dictionnaire universel du XIXe siècle.

21

«Нам говорят, что нет опасности, потому что никто не бунтует; нам говорят, что если нет материального беспорядка на поверхности общества, значит, революции нам не грозят. Господа, позвольте мне сказать, что, по моему мнению, вы ошибаетесь. Беспорядка нет в действиях, но он проник очень глубоко в умы» (Tocqueville A. de. De la Démocratie en Amérique. Souvenirs. L’ Ancien Régime et la Révolution / Introduction et notes de J.-C. Lamberti et F. Mélonio. Paris, 1986. P. 734).

22

Историк и публицист Сальванди произнес ставшую знаменитой фразу: «Мы танцуем на вулкане» — по поводу бала в честь короля и королевы Обеих Сицилий, устроенного в Пале-Руаяле, резиденции герцога Орлеанского, 31 мая 1830 года. Разумеется, Сальванди не мог знать, что через два месяца во Франции произойдет революция и герцог Орлеанский станет королем, но тревожную предреволюционную обстановку он почувствовал и запечатлел в эффектном восклицании. — Примеч. пер.

23

Garnier-Pagès L.-A. Histoire de la révolution de 1848. Paris, 1861. T. 4. P. 173; National. 10.02.1848.

24

Об адресе двухсот двадцати одного депутата см. подробнее ниже, с. 42.

25

1 апреля 1830 года этот пост занимал Монбель, но несколькими неделями позже его сменил не кто иной, как Перонне, отсюда неточность Барро.

26

Cadet de Gassicourt. Procès de la société dite les Amis de la liberté de la presse. Paris, 1819. P. XIII. Имеется в виду обычай в день Богоявления (6 января) запекать в пирог боб и на один вечер назначать того, кому он попался, Бобовым королем. — Примеч. пер.

27

AN F7 4174 (бюллетень парижской полиции, 1–2 апреля 1830 года).

28

За заставами, то есть за пределами крепостной стены, окружавшей Париж в первой половине XIX века, располагались заведения, где еда и питье были дешевле, чем в городе, поскольку их хозяева не платили ввозную пошлину; из‐за дешевизны эти кабаки охотно посещало простонародье. — Примеч. пер.

29

«Бульваром преступлений» называли бульвар Тампля, поскольку похищения, ограбления, убийства и прочие злодейства были основными темами мелодрам, которые шли на сценах располагавшихся там театров. — Примеч. пер.

30

Чтобы понять, какое место занимал ресторан «Бургундский виноградник» на гастрономической карте Парижа той эпохи, следует, разумеется, обратиться к книге Ж.-П. Арона (Aron J.-P. Le mangeur du XIXe siècle. Paris, 1973. P. 67).

31

Le Journal du commerce. 2.04.1830.

32

«Бесподобной» палата депутатов, избранная в августе 1815 года, сразу после окончания Ста дней, называлась из‐за своего исключительно консервативного ультрароялистского характера. — Примеч. пер.

33

Le Globe. 3.04.1830.

34

Bory J.-L. La révolution de Juillet. Paris, 1972. P. 229. Чуть ниже он добавляет: «Только Виллель мог воззвать к королю с такой страстью, как будто начался пожар: „Монархия напоминает мне крепость, под которую подведены мины и контрмины“».

35

Кроме Ж.-Л. Бори, который отвел ему одну страницу, десять строк посвящены этому эпизоду в книге И. Бакуш (Backouche I. La monarchie parlementaire, 1815–1848. Paris, 2000. P. 151).

36

Waresquiel E., Yvert B. Histoire de la Restauration, 1814–1830. Naissance de la France moderne. Paris, 1996.

37

Перечислены яркие эпизоды политической жизни эпохи Реставрации: Мишель Ней, маршал Империи, был казнен 7 декабря 1815 года за то, что во время Ста дней предал короля и перешел на сторону Наполеона; четыре сержанта из Ла-Рошели были казнены 21 сентября 1822 года за причастность к карбонариям и намерение свергнуть королевскую власть; либеральный депутат Манюэль был в феврале 1823 года исключен из палаты депутатов за речь против военной операции в Испании, имевшей целью поддержку испанской монархии; многолюдные похороны другого либерального депутата, блестящего оратора генерала Фуа, 30 ноября 1825 года превратились в оппозиционную политическую манифестацию. — Примеч. пер.

38

Spitzer A. B. Old Hatred and Young Hopes. The French Carbonari against the Bourbon Restoration. Cambridge, MA; London, 1971.

39

Broglie V. de. Souvenirs, 1785–1870. Paris, 1886. P. 246; Rémusat Ch. de. Mémoires de ma vie. Paris, 1959. T. 2. P. 292; Dupin A. Mémoires. Paris, 1856. T. 2. P. 128.

40

Vaulabelle A. de. Histoire des deux Restaurations. Paris, 1854. T. 7. P. 97–102; Duvergier de Hauranne P. Histoire du gouvernement parlementaire. Paris, 1871. T. 10. P. 464–465.

41

Граф Луи де Вьель-Кастель, родившийся в 1800 году, в конце эпохи Реставрации начал службу высокопоставленным чиновником Министерства иностранных дел. Неттман, известный литературный критик, был моложе на пять лет; он опубликовал свои первые статьи в газете «Универсальная» в 1829 году.

42

Blanc L. Histoire de dix ans. Paris, 1841. T. 1. P. 153.

43

Loubère L.-A. Louis Blanc. Buffalo, 1961. P. 3–7.

44

Замечу кстати, что общее число участников банкета, которое приводит Луи Блан, — «чуть больше шести сотен» — самое низкое из всех и самое точное. Сохранилось письмо некоего Беродье, который, по всей вероятности, отвечал за снабжение; сразу после банкета он писал Одилону Барро: «У нас останется излишек средств; подписчиков в общей сложности 603, а все расходы, полагаю, не превысят одиннадцати тысяч франков» (AN 271 АР 3. Papiers Barrot. C1–16). Это дает нам основания предположить, что информаторами Луи Блана были бывшие члены республиканской фракции общества «Помоги себе сам».

45

Такого мнения придерживались уже современники, такие как Мишо или Капефиг, несмотря на свои легитимистские убеждения.

46

Судья Фюальдес был убит при невыясненных обстоятельствах в Родезе, в подозрительном доме, и некоторые современники предполагали (и не без оснований), что ультрароялистские должностные лица покрывают убийц. См.: Darmon P. La rumeur de Rodez. Histoire du procès truqué. Paris, 1991.

47

La Minerve française. II bis. 1818, mai. P. 41–42. Письмо из Парижа № 10, за подписью Э. (по всей видимости, Этьенн, один из директоров издания). К заметке прибавлен постскриптум, датированный 5 мая. Политические газеты объявляли себя полупериодическими, поскольку такие издания не подвергались цензуре; в реальности они выходили примерно раз в неделю.

48

Мэры возглавляли администрации 12 парижских округов. — Примеч. пер.

49

«Я надеялся, что мне больше не придется говорить об обеде в „Радуге“. <…> Но коль скоро нападки продолжаются <…>, да будет мне позволено в последний раз возразить нашим противникам» (Lettres normandes. T. III. P. 37).

50

La Minerve française. T. II. P. 580; T. III. P. 19.

51

The Sun — английская газета XIX века, не имеющая ничего общего с одноименным современным таблоидом. — Примеч. пер.

52

Charléty S. La Restauration. Paris, 1921. P. 123.

53

Vaulabelle A. de. Histoire des deux Restaurations. T. 5. P. 59.

54

Le Journal de commerce. 18.05.1818.

55

Соратник Вашингтона — Лафайет, принимавший участие в американской Войне за независимость и сохранивший республиканские убеждения; изгнанники — люди, выдворенные из Франции в начале Второй реставрации за активную поддержку Наполеона во время Ста дней или за голосование в Конвенте за казнь короля в 1793 году. — Примеч. пер.

56

La Minerve française. II bis. 1818, mai. P. 88. Письмо о Париже № 12, постскриптум Этьенна, датированный 14 мая.

57

Duvergier de Hauranne P. Histoire du gouvernement parlementaire. T. 4. P. 461.

58

Fizaine S. La vie politique dans la Côte-d’Or sous Louis XVIII. Les élections et la presse. Dijon, 1931. P. 163.

59

Journal d’annonces, de littérature, de sciences et arts du département de la Côte-d’Or. 22.11.1818.

60

Martin-Fugier A. La vie élégante, ou la formation du Tout-Paris, 1814–1848. Paris, 1990. P. 119; рус. пер.: Мартен-Фюжье А. Элегантная жизнь, или Как возник «весь Париж» / Пер. с фр. О. Э. Гринберг и В. А. Мильчиной. М., 1998. С. 123–124.

61

Закон Лене (по имени его инициатора, министра внутренних дел в 1816–1818 годах) был принят 5 февраля 1817 года; он отменял существовавшее в 1815–1816 годах двухуровневое голосование (в избирательных коллегиях окружных и департаментских) и заменял его избирательными коллегиями, собиравшимися в главном городе каждого департамента. Подобное прямое голосование было поддержано либералами, поскольку давало больше электоральных возможностей городским средним классам. — Примеч. пер.

62

Впрочем, «Газета прений» писала, что истинной причиной отсутствия на банкете было не желание продемонстрировать независимость, а спесь депутатов, гнушавшихся сидеть за столом бок о бок со своими избирателями.

63

Письмо, опубликованное в «Коммерческой газете» 17 июля 1818 года; воспроизведено в кн.: Voyer d’Argenson M.-R.-M. Discours et opinions. Paris, 1845. T. 1. P. 352.

64

Vidalenc J. Le département de l’Eure sous la monarchie constitutionnelle, 1814–1848. Paris, 1952. P. 196 (банкет на 166 персон, устроенный в 1819 году в Ле-Нёбуре в честь трех депутатов, голосовавших против закона о преступлениях прессы), 204 (банкеты во время парламентских каникул 1820 года, перед выборами, в ходе которых участники пели песни Беранже и, в частности, песню «Трус, или Прощание с господином Дюпоном из Эра, бывшим председателем Руанского королевского суда»: «Я с вами больше не знаком…»). О Дижоне см.: Journal d’annonces, de littérature… 2.09.1819.

65

Тем не менее в 1827 году, после отзыва «закона справедливости и любви» благодаря сопротивлению палаты пэров, в Бернé (департамент Эр) был устроен банкет в честь герцога де Броя, но туда пригласили также либеральных депутатов (нынешних либо бывших) Дюпона, Биньона и Дюмеле (Vidalenc J. Op. cit. P. 241).

66

Они использовали правительственные банкеты как аргумент в пользу своих собственных; так, «Минерва» от 30 мая 1818 года в 13‐м письме из Парижа говорит о министре финансов Корветто: «Он задал большой обед для депутатов, которые еще не уехали из Парижа, а министры, которые задают обеды, обычно не ждут увольнения из министерства. Впрочем, я вовсе не намерен осуждать их за то, что они приглашают людей, защищающих их планы, но я бы хотел, чтобы в таком случае гражданам позволяли приглашать тех, кто защищает их права» (La Minerve. T. II. P. 245).

67

Le Constitutionnel. 14.02.1820.

68

Перевод Вал. Дмитриева. — Примеч. пер.

69

Touchard J. La gloire de Béranger. Paris, 1968. T. 1. P. 217.

70

Le Drapeau blanc. I (cinquième livraison). P. 231–232.

71

Перевод И. и А. Тхоржевских. — Примеч. пер.

72

См., например, в газете «Консерватор Реставрации» осенью 1829 года: «Но, скажете вы, на что тратятся эти средства? На что? Смешной вопрос! <…> Разве либералам не нужно обедать, причем обедать вкусно, — так пускай они едят за счет сочувствующих глупцов! А избирательные обеды? А путешествия высокопоставленных служителей порядка? А восторг черни? А непременный эскорт почтенных путешественников? А перигорские трюфели, путешествующие вместе с тостами лучших красильщиков? А куплеты, извлеченные из бумаг местного писаки? Неужели все это ничего не стоит? Неужели станут тратить на это свои деньги те люди, которые, как всем известно, из патриотизма обрекают на муки свою скромность, выслушивая бурные овации, и подвергают свои могучие желудки постоянной опасности несварения?» (Le Conservateur de la Restauration. 1829. VII. P. 159).

73

3 апреля 1830 года «Белое знамя», описав в самом негодующем тоне банкет в «Бургундском винограднике», следующим образом пересказывает недавнюю статью из «Гаврской газеты», которую именует «трехцветной» (между прочим, руководил ею бывший карбонарий Корбьер): «Если в Англии, стране политического подкупа, кандидаты кормят избирателей, а те, в свой черед, устраивают патриотические оргии в честь своих депутатов, это не удивительно: в этой стране дела могут вестись inter pocula [за стаканом. — лат.]. Но мы обязаны решать наши дела на голодный желудок, обязаны быть воздержанными. Ароматы министерской кухни оказали на нас роковое воздействие и выставили ее любителей на посмешище, а потому мы должны уберечь наших депутатов от расслабляющего влияния больших обедов и от издевок, на которые не обращают внимания те люди, что способны только жевать».

74

Court A. L’auteur des Girondins, ou les cent vingt jours de Lamartine. Saint-Étienne, 1988. P. 67.

75

«Французская газета» походя признает это в номере от 5 апреля 1830 года: «Начиная с римских кандидатов, которые, чтобы заручиться голосами, приносили в жертву сотни слонов и львов и тысячи гладиаторов, и кончая кандидатами британскими, которые с той же целью приносят в жертву весь эль и весь портвейн из своих погребов, честолюбцы всегда являлись к публике с улыбкой на устах и рогом изобилия в руках. Во Франции дело обстоит не совсем так. Здесь избиратели не вкушают угощенье, а угощают сами. Но зато какие великолепные обещания они получают взамен!»

76

Анри Контамин (Contamine H. Metz et la Mozelle de 1814 à 1870. Nancy, 1932. T. 1. P. 333) приводит письмо Серра, написанное перед выборами 1818 года: «Вам и вашим друзьям надобно держать открытый стол с утра до вечера, надобно, чтобы вино текло рекой…».

77

Статья «Друг короля», напечатанная во «Французской газете» 23 апреля 1830 года.

78

См. его речь от 23 октября 1815 года против закона о национальной безопасности. Аржансон выступал также против восстановления чрезвычайных судов (cours prévôtales).

79

«Должно быть, вы долго ломали голову, прежде чем придумали оскорбить большое число ваших сограждан, причислив к порядочным людям только ту часть жителей, что разделяет ваше неодобрение. Но нетрудно догадаться, что к этому плачевному результату привела вас невозможность назвать в качестве своих союзников просвещенное большинство, пользующееся столь великим почтением в свободном государстве» (Voyer d’Argenson M.‐R.‐M. Discours et opinions. Paris, 1845. T. 1. P. 355).

80

La Minerve française. Т. III. P. 332–334 (корреспонденция из Руана), 516–518 (ответ ультрароялистским газетам); Les Lettres normandes. Т. III. P. 524–525; Т. IV. P. 24–29.

81

Cobb R. La protestation populaire en France, 1789–1820. Paris, 1975. P. 40–41.

82

Vaulabelle A. de. Histoire des deux Restaurations. T. 5. P. 59.

83

AN F 7 6876. Точку зрения местных либералов можно узнать из письма, опубликованного в «Европейском цензоре» (Censeur européen. Т. VIII. P. 402).

84

В мае 1816 года крестьяне из окрестностей Гренобля, предводительствуемые Дидье, попытались захватить город, но потерпели неудачу; процесс, проведенный стремительно, за несколько дней, окончился двадцатью четырьмя смертными приговорами, которые были приведены в исполнение незамедлительно. Сам Дидье, бывший директор правоведческой школы, был схвачен и казнен несколькими неделями позже. Напомним заодно, что Террор 1793 года в Гренобле был довольно мягким: тем сильнее оказалось потрясение гренобльцев в 1816 году.

85

Письмо префекта к министру внутренних дел от 7 июля 1818 года: «Но это были не жители Гренобля. За столом присутствовало около полусотни студентов Школы правоведения, которых призвали нарочно по такому случаю, и другие юнцы из города, только что окончившие коллеж. Подписчиков набралось от силы полсотни» (AN F 7 6876). А многих гостей, добавляет префект, вообще привлекла только перспектива поесть на дармовщину.

86

Федератами в период Ста дней называли добровольцев, выступавших против войск антинаполеоновской коалиции. — Примеч. пер.

87

Во время гренобльского банкета 6 июля 1822 года было продемонстрировано удивительное использование музыки, сведенной к одному ритму, для выражения политического смысла собрания, находящегося под очень строгим надзором: «За столом собралось примерно 550 гостей; никаких песен не пели, никаких тостов не произносили. Однако эти господа семь или восемь раз по сигналу, который подавал один рабочий, а ему это наверняка кто-то приказал, и я непременно выясню, кто именно, принимались хлопать в ладоши, а потом замолкали» (AN F7 6876). Вечером на площади Святого Андрея полсотни молодых людей «повторили то же хлопанье». Полицейский не уточняет, какой именно ритм отбивали собравшиеся, но гости знали это очень хорошо: вероятно, то была либо «Марсельеза», либо «Походная песня» [1794; первоначальное название «Гимн свободе». — Примеч. пер.].

88

Первая часть фамилия генерала (Mouton) по-французски означает «баран». — Примеч. пер.

89

Эти анекдоты приведены в книге Ж. Ри´ба (Ribe G. L’opinion publique et la vie politique à Lyon pendant les premières années de la seconde Restauration. La réaction ultra et l’espérience constitutionnelle, 17 juillet 1815 — 9 janvier 1822. Paris, 1957. P. 232–233), который почерпнул их из биографии Мутона-Дюверне, опубликованной в Гренобле в 1844 году. Но второй из них содержится уже в номере «Минервы» от октября 1819 года (La Minerve française. Т. VII. P. 478), с той лишь разницей, что вместо печени назван мозг; журналист «Минервы» прибавляет: «Если это правда, 1816 год ничем не уступает 1793‐му».

90

Похожий анекдот см. в старой статье: Desternes L., Galland G. La réaction royaliste en Touraine (1816) d’après P.-L. Courier // La Révolution française. 1903. T. I. P. 69). Пансионеры женщины по фамилии Бутифер были заподозрены в том, что они «за столом пустили по рукам портрет нашего короля в виде поросенка и кормили его одной лишь картошкой».

91

Le Constitutionnel. 6.02.1820.

92

Как ни странно, Волабель не говорит о нем ни слова. Но Дювержье де Оран в своей «Истории парламентского правления» посвящает ему несколько строк (Duvergier de Hauranne P. Histoire du gouvernement parlementaire. T. 5. P. 363). Да и вообще о нем упоминают все авторы историй Реставрации.

93

AN F7 3874 (парижский бюллетень за 5, 6 и 7 февраля 1820 года).

94

«В годовщину принятия закона о выборах, пишет „Эльзасский патриот“, в Страсбурге состоялось несколько банкетов, в которых участвовали по большей части избиратели. Единственный тост, на них произнесенный, и притом не один раз, был „За закон о выборах!“» (La Renommée. 13.02.1820).

95

А до тысячи человек число участников банкета дошло, по-видимому, только однажды — в июне 1822 года в саду Божона (Le Constitutionnel. 29.06.1822).

96

Закон о двойном голосовании, отменявший прогрессивный закон Лене (см. примеч. 1 на с. 67), был принят 29 июня 1820 года. По этому закону голосование вновь становилось двухуровневым. Члены окружных избирательных коллегий выбирали 258 депутатов, но к ним прибавлялись коллегии департаментские, в которые входила четверть самых зажиточных избирателей из каждой окружной коллегии. Департаментские коллегии выбирали еще 172 депутата в придачу к предыдущим. Таким образом, наиболее состоятельные из избирателей получали право голосовать дважды. — Примеч. пер.

97

AN BB 30 238 (официальные доклады за июнь 1820 года).

98

Этот юный таможенный служащий из Дуарнене, будущий историк Революции в Бретани, был выходцем из знатной семьи, принявшей сторону Революции; в реннском лицее, рассаднике федератов, карбонариев и республиканцев, он учился вместе с Пьером Леру. Генеральный прокурор Бурдо обратил на него внимание министра торговли, и юношу перевели в Арденны.

99

Агапа — вечернее или ночное собрание первых христиан для молитвы, причащения и вкушения пищи. — Примеч. пер.

100

Le Drapeau blanc. 1820. Т. I, 6e livraison. P. 270.

101

Будущий глава кабинета министров Франции банкир Казимир Перье в эпоху Реставрации принадлежал к числу либеральных депутатов. — Примеч. пер.

102

AN F7 6719, dossier Casimir Perier. См. также рассказ об этом празднике в мемуарах доктора Боннардона (Barral P. Les Perier dans l’Isère au XIXe, d’après leur correspondance familiale. Paris, 1964. Texte XVI).

103

Le Conservateur de la Restauration. Т. VII. P. 62.

104

AN BB 30 238 (доклад генерального прокурора Бурдо министру юстиции от 28 и 30 августа 1820 года).

105

Компаньонами назывались члены возникших в Средние века тайных союзов странствующих подмастерьев, которые отстаивали свою независимость от «оседлых» ремесленных цехов. — Примеч. пер.

106

Gosser R. Un ouvier en 1820. Manuscrit de Jacques-Étienne Bédé. Paris, 1984. P. 210–214 (8 мая 1820 года), 344–355 (8 мая 1821 года), 381–385 (8 мая 1822 года). Сюда же можно добавить страницы, посвященные празднику в честь Марии Бишо, «подруги Общества», 14 и 15 августа 1821 года.

107

Sewell W. H. Gens de métier et révolutions. Le langage du travail de l’Ancien Régime à 1848. Paris, 1983. P. 233–235.

108

«Мы взяли за образец греческих мудрецов, афинских должностных лиц и римских завоевателей, которые, преуспев в каком-либо деле, отправлялись в храм и приносили богу благодарность за свой успех. Так же и наши деяния дойдут до потомков» (Gossez R. Un ouvrier en 1820. P. 211). У ссылки на афинскую демократию и Римскую империю имелся очевидный политический подтекст; подразумевались, конечно, Революция и Империя. Что же касается религиозной церемонии в собственном смысле слова, Беде, как и Пердигье, делает упор прежде всего на наличие «двух освященных хлебов <…> поднесенных двумя дамами, входящими в общество, и распределенных двумя членами общества между всеми присутствующими», — среди которых были несколько мастеров (Ibid. P. 210).

109

Закон 1791 года, запрещавший рабочие организации, прежде всего ремесленные корпорации, а также компаньонаж. — Примеч. пер.

110

Gossez R. Op. cit. P. 332.

111

Ibid. P. 209.

112

Во время своих странствий по разным регионам Франции компаньон повсюду находил приюты, которыми управляла женщина, именуемая Экономкой, Хозяйкой или Матерью. — Примеч. пер.

113

Когда, невзирая на недовольство многих своих товарищей, Беде пытается придать жене одного из членов общества, Марии Бишё, чьим стараниям он был обязан своим освобождением, привилегированный статус Подруги Общества, он, в сущности, не слишком отклоняется от этнологической модели; однако назвав ее еще и «первой почетной дамой», он тем самым дал понять, что в общество входят и другие жены (Gossez R. Op. cit. P. 380). Большинство токарей, по всей вероятности, увидели в этом не что иное, как плод своеволия своего уполномоченного, и сочли, что он зашел слишком далеко: приложив немало усилий, они вынудили г-жу Бишё отказаться от обоих этих званий.

114

Gossez R. Op. cit. P. 212.

115

Пре-Сен-Жерве — пригородная коммуна к северо-востоку от Парижа. — Примеч. пер.

116

Впрочем, во время банкета 1822 года некий Шапюи, повздоривший с генеральным уполномоченным Беде из‐за Марии Бишё, поднял бунт против порядка, указанного генеральным уполномоченным, и потребовал переложить ярлычки так, чтобы «друзья оказались рядом с друзьями»: «Он взялся сам все переменить, и никто не возразил против такого оскорбления. Не стану ничего говорить, но не скрою, что снести это было мне нелегко» (Gossez R. Op. cit. P. 382).

117

Perdiguier A. Le livre du compagnonnage. P. 42 (помещенный во второй части ответ на письмо Пьера Моро, осуждавшего «безумную роскошь ваших празднеств»).

118

«Учебник франкмасона» Этьенна-Франсуа Базо за период с 1811 по 1845 год выдержал семь изданий, из них четыре вышли до 1820 года; описание «поведения за столом» см. в третьем издании: Bazot É.-F. Manuel de franc-maçon. 3e éd. Paris, 1817. P. 186–198. «Живописная история франкмасонства» Франсуа-Тимолеона Бега-Клавеля выдержала по меньшей мере три издания в течение XIX века, а недавно переиздана; см.: Bègue-Clavel F.-T. Histoire pittoresque de la franc-maçonnerie. Paris, 1989. P. 30–34.

119

Среди песен, опубликованных в «Учебнике» Базо, фигурируют, в частности, «Масонское похвальное слово Бахусу» (Bazot É.-F. Manuel de franc-maçon. P. 360) и застольная песня под названием «Масонская веселость» (Ibid. P. 355): «Не ждите жалобных стенаний / От друга радости живой, / За стол сажусь для пропитанья, / А проповеди все долой; / Сюда пришел, чтоб есть и пить, / Над умниками чтоб трунить…»

120

Так, Жорж Санд в «Графине Рудольштадт» (1844) замечает по поводу банкета «Невидимых», которым она заканчивает похождения Консуэло: «Как и на масонских парадных обедах, гости не поднимали ни одного бокала без того, чтобы не высказать какую-нибудь благородную мысль, не рассказать о каком-нибудь великодушном поступке, не вспомнить о каком-нибудь высоком покровителе. Однако ритмические напевы, ребяческие жесты франкмасонов, молоток, условный язык здравиц и надписи на столовой утвари были изъяты из этих пиршеств, веселых и в то же время серьезных» (перевод А. Бекетовой).

121

Один пример из многих: в брошюре под названием «Детали празднества, устроенного в честь господ депутатов избирательных округов департамента Мен и Луара в воскресенье 21 августа 1821 года» (BN Lb 48 2169) речь идет только о банкете.

122

La Minerve française. Т. IV. P. 328 (18.12.1818). Состоялся этот праздник, по словам Констана, «пятнадцатого числа нынешнего месяца».

123

Journal d’annonces… du département de la Côte-d’Or. 26.11.1818, 3.12.1818.

124

La Minerve française. IV. P. 509 (15.07.1819). За этим банкетом, по-видимому, последовал другой, с участием офицеров, вышедших в отставку или состоящих на половинном жалованье, «а спустя короткое время за ним последовала гнусная пародия — оргия, в ходе которой люди, называющие себя французами, имели подлость пить за скорое возвращение иностранцев».

125

Lardier A. Histoire populaire de la Révolution en Provence, depuis le Consulat jusqu’à 1834. Marseille, 1840. P. 102–103.

126

Сердечно благодарю Майте Буисси за сообщение о банкете в «Теленке-сосунке», а также за возможность познакомиться с каталогом выставки «Россини в Париже», проходившей в музее Карнавале с 27 октября по 31 декабря 1992 года (составитель Патрик Брюзон).

127

Именно по этому случаю Стендаль опубликовал «Жизнь Россини» — знак исключительного почета, поскольку эта книга стала одной из первых, если не самой первой биографией прославленного музыканта, опубликованной при его жизни.

128

«В странах, снедаемых духом общественного неповиновения, прикрытого словом „равенство“, всякая победа является одним из тех чудес, которые, как, впрочем, и некоторые иные чудеса, не обходятся без закулисных махинаций. Из десяти случаев торжественных признаний, какие выпадают на долю десяти лиц, прославленных еще при жизни у себя на родине, девять объясняются причинами, непосредственно не касающимися увенчанной знаменитости. <…> Во Франции признание возможно только в том случае, если, возлагая венец на голову победителя, каждый мысленно венчает самого себя» (Balzac H. de. Comédie humaine. Paris, 1977. T. 5. P. 653; здесь и далее цитаты из «Утраченных иллюзий» даны в рус. пер. Н. Г. Яковлевой).

129

Ibid. P. 672.

130

На этот факт указано, в частности, в работе: Contamine H. Metz et la Moselle. T. 1. P. 322.

131

Перевод И. и А. Тхоржевских. — Примеч. пер.

132

Lardier A. Histoire populaire de la Révolution en Provence. P. 438; число судей и присяжных указано в кн.: Dutasta H. Le capitaine Vallé, ou l’Armée sous la Restauration. Paris, 1883.

133

Например, в Байонне молодые либералы после обсуждения за столом решили разделить собранные 212 франков на две части: одну предназначили для городской богадельни, а другую передали двум кюре (AN F7 6719, полиция — в Министерство внутренних дел, 8 марта 1824 года).

134

Constitutionnel. 13.02.1820; здесь упомянуты, например, дочь нантского мирового судьи, уволенного в 1815 году, вдова офицера, убитого при переходе через Березину, и отставной морской офицер.

135

Constitutionnel. 29.06.1822. Банкет в саду Божона.

136

AN BB 30 238 (генеральный прокурор Бурдо — министру юстиции, 2 и 9 августа 1820 года).

137

Voyer d’Argenson M.-R.-M. Discours et opinions. T. 1. P. 346. Отрывок из письма мэра Шательро, Крёзе, в редакцию «Минервы», от 18 июля 1818 года.

138

AN F 7 6719 (префект Сарты — в Министерство внутренних дел, 21 декабря 1827 года).

139

AN F 7 6720 (генеральный секретарь Вандейской префектуры — в Министерство внутренних дел, 27 октября 1828 года).

140

По поводу приема, устроенного в Меце в честь депутата Маршаля в августе 1829 года, префект ехидно заметил, что зала, где проходил банкет, называемая залой «еврейского концерта», располагается «в самом конце улицы Святого Николая, заселенной по большей части ремесленниками и сильно удаленной от центра города» (AN F 7 6720).

141

Порой нам известен даже их цвет: белые и пунцовые на банкете в Пембёфе в августе 1829 года (L’ Ami de la Charte. 15.08.1829), сходным образом белые и красные на банкете в честь Бенжамена Констана в Страсбурге (AN F 7 6719, жандармерия департамента Нижний Рейн, 11 октября 1829 года). Но сведений слишком мало, чтобы делать выводы. Однако можно более или менее уверенно утверждать, что зеленый, цвет графа д’Артуа, не встречался нигде. Что же касается синего (напомним, синего цвета были ленты в бутоньерках у комиссаров на банкете в «Бургундском винограднике»), он, вероятно, встречался нередко, но, разумеется, не упоминался в газетных отчетах. [Синий начиная с Великой французской революции считался цветом республиканцев. — Примеч. пер.]

142

La Quotidienne. 9.04.1830. Статья под названием «Образцовый банкет», за подписью «Альпийский пустынник». Курсив оригинала.

143

Впрочем, одна исследовательница в примечании к своей статье приводит почерпнутое из газеты «Гастроном» от 1 апреля 1830 года меню обеда, устроенного в честь депутатов департаментов Нор и Па-де-Кале в феврале 1830 года: бараньи ноги с трюфелями и голуби со спаржей (Spang R. La fronde des nappes. Fat and Lean Rhetoric in the Political Banquets of 1847 // Repression and Expression. Literary and Social Coding in Nineteenth-Century France / ed. by C. F. Coates. N. Y.; Washington, etc., 1996. Р. 167–178).

144

Le Conservateur de la Restauration. Т. VII. P. 159.

145

L’ Ami de la Charte. 21.08.1829 (о банкете, состоявшемся накануне); L’ Annotateur boulonnais. 8.04.1830.

146

Исключение составляет подписка для банкета в «Бургундском винограднике». Насколько мне известно, второй подобный случай — банкет в саду Божона в 1822 году (см.: Constitutionnel. 15.06.1822); в обоих случаях дело происходит в Париже, и это не случайно.

147

Charavay E. Le général Lafayette, 1757–1834. Notice biographique. Paris, 1898. P. 458–459, 591.

148

Vidalenc J. Le département de l’Eure. P. 241; AN F7 6920, d. 3 (письмо префекта департамента Эндр и Луара от 18 сентября 1829 года).

149

AN F7 6719, dossier Casimir Perier (префект — в Министерство внутренних дел, 1 декабря 1829 года). Один лишь этот факт сводит на нет позднейшие (3 декабря 1829 года) утверждения жандармов из департамента Об, согласно которым «за исключением шести десятков избирателей, остальные явились на банкет, только чтобы поесть, выпить и провести время». Если бы их интересовало только это, они могли бы получить искомое в три раза дешевле.

150

AN BB 30 328 (10 августа 1820 года).

151

AN F7 6719 (письмо лейтенанта полиции от 3 октября 1821 года).

152

AN F7 6719, dossier Casimir Perier (жандармерия Труа, 20 июля 1826 года).

153

«Конституционная» с сожалением сообщает в номере от 13 февраля 1820 года, что по окончании банкета на улице Горы Фавор, в котором приняло участие более тысячи человек, «в кружке для пожертвований, оставшейся незамеченной большей частью гостей, <…> обнаружилось 500 франков».

154

Le Constitutionnel. 15.06.1822.

155

AN F7 6720, dossier Degouve de Nuncques (по поводу банкета в Аррасе, 6 января 1830 года).

156

AN F7 6719, dossier Casimir Perier (канцелярия префекта — в Министерство внутренних дел, 1 декабря 1829 года).

157

AN F7 6740 (жандармерия департамента Эна — в Министерство внутренних дел, 25 июня 1830 года).

158

AN F7 6719, dossier Casimir Perier (жандармерия, 20 июля 1826 года).

159

Автор письма ссылается на документы (закон от 27 июля 1791 года и декрет от 24 июня 1806 года), которые, по его мнению, позволяли запретить собрание.

160

Balzac H. de. Comédie humaine. T. 5. P. 667.

161

Обвинения могли проистекать из двух противоположных лагерей. К ним, разумеется, прибегали ультрароялисты, но либералы тоже не гнушались подобными наветами: некто Жюль Скандинав опубликовал в начале 1830 года статейку под названием «Комитет духовников», где, если верить донесению Министерства внутренних дел, посланному в Министерство юстиции для проведения следствия, была описана «оргия священников и миссионеров (Ламенне, Форбен-Жансон, де Розан…), которые в юбилейный год напиваются вместе с продажными девками и хором распевают непристойную песню» (AN BB 18 1180).

162

Заметим, что еще в конце XIX века лионские нотабли обедали в сугубо мужском кругу и делали исключение лишь для хозяйки дома (Pélissier C. Loisirs et sociabilités des notables lyonnais. Lyon, 1997. P. 143).

163

AN F7 6719, dossier Casimir Perier (жандармерия, 20 июля 1826 года).

164

Например, на банкете в честь Кератри в Ле-Сабль-д’Олон в октябре 1828 года «четыре жительницы города собирали в зале банкета пожертвования для бедных» (AN F7 6719).

165

AN F7 6719, dossier Benjamin Constant. Префект департамента Верхний Рейн пишет 18 октября 1827 года по поводу банкета в Кольмаре: «В конце трапезы некий Морель, врач, вышел из‐за стола и ввел в залу нескольких дам, которые обошли вокруг стола, чтобы полюбоваться пиршеством. Эти дамы были г-жа Кинер, жена фабриканта обоев, девицы Алерле, чей отец, бывший землепашец, ныне сделался богатым землевладельцем, Шраерер, бакалейщица, и Шубарт, дочь фабриканта из Сент-Мари-о-Мин. Мужья или отцы этих дам входили в число гостей».

166

Le mémorial de la Scarpe. 26.12.1829 (статья под названием «Возрождение прискорбной системы»). Презираемые шары — те, которые служили для голосования в палате депутатов. [У каждого из депутатов имелись два шара: черный и белый; один они опускали в урну для выражения своего мнения за или против, а второй относили в другую, «контрольную» урну, служившую для проверки результатов голосования. — Примеч. пер.]

167

La Gazette de France. 5.04.1830.

168

Редкие случаи, когда тосты за короля и королевскую фамилию произносились в начале трапезы, казались «обычаем небывалым» (префект Арденн в Министерство внутренних дел 24 августа 1828 года по поводу банкета в честь депутата Кюнена-Гридена (AN F7 6767); ср. также банкет в Эдене в честь Дегува де Нунка 14 сентября 1828 года (AN F7 6720).

169

Grimod de La Reynière A. Lе Manuel des Amphytrions. Paris, 1808. P. 222–223: «В этот час восторг, переполняющий сердца и умы, делает особенно нежелательным присутствие свидетелей. Ни веселиться, ни изливать душу невозможно в присутствии слуг, а что такое обед, во время которого веселье под запретом, а откровенность под подозрением»; вдобавок Амфитрион «всегда несет ответственность перед властями за то, что говорится за столом» (Ibid. P. 234) — а при Империи этот дамоклов меч представлял серьезную опасность!

170

Упомяну, например, песню, которая была исполнена на банкете в честь Лафайета в октябре 1829 года: «Мы поздравляем Лафайета, нет в Хартии на то запрета».

171

Touchard J. La gloire de Béranger. T. 1. P. 210. Судя по приведенной Тушаром цитате из Жюля Симона, уже в середине XIX века указанный обычай считался вышедшим из моды.

172

Цит. по: Barral R. Les Perier dans l’Isère. Annexe, texte XVII.

173

Так молодой журналист-республиканец Мишель-Анж Перье, будущий глава лионского восстания, впервые привлек внимание полиции своими «Стансами к Лафайету», прочитанными на банкете, который устроили лионцы в честь Лафайета в сентябре 1829 года (AN F7 6919).

174

Vaulabelle A. de. Histoire des deux Restaurations. T. IV. P. 18–19 (погоня за Лафайетом), p. 35 (позорный столб в Меце), 40–41 (казнь Валле); Dutasta H. Le capitaine Vallé. Op. cit.

175

Филиппо Буонарроти (1761–1837) — итальянский и французский революционер, продолжавший отстаивать якобинские идеи после термидорианского переворота. За участие в «Тайной директории общественного спасения» был в 1797 году приговорен к высылке из Франции; при Первой империи и в эпоху Реставрации находился в сношениях с карбонариями и поддерживал революционные движения во Франции и в Италии. — Примеч. пер.

176

См. прежде всего: Spitzer A. B. Old Hatred and Young Hopes. The French Carbonari against the Bourbon Restoration. Cambridge, MA, 1971; Lambert P.-A. La Charbonnerie française, 1821–1823. Du secret politique. Lyon, 1995.

177

Corbin A. Le temps, le désir et l’horreur. Essais sur le XIXe siècle. Paris, 1991. P. 53–79.

178

Ле Карпантье умер в тюрьме. См.: Luzzatto S. Mémoire de la Terreur. Vieux montagnards et jeunes républicains aux XIXe siècle. Lyon, 1992. P. 125.

179

Desternes L., Galland G. La réaction royaliste en Touraine. P. 60. За пожелание, чтобы во Францию вернулся Наполеон, наказание еще не такое суровое, если учесть, что в следующем году четырнадцатилетнего подростка гильотинировали за то, что во время восстания в Лионнé он просто пригрозил местному кюре.

180

Vaulabelle A. de. Histoire des Deux Restaurations. T. 5. P. 355 et suiv.

181

AN BB 30 238 (генеральный прокурор Риома — министру юстиции, 14 сентября 1820 года).

182

AN F7 6876 (копия ответа министра префекту Изера от июля 1817 года).

183

AN F7 6719, dossier Casimir Perier (письма префекта департамента Об в Министерство внутренних дел, 20 ноября и 1 декабря 1829 года; жандармерия департамента Об, 3 декабря 1829 года).

184

Собрания проходили также у барона Мешена, у барона де Сталя, у маркиза Вуайе д’Аржансона. Ср. документы «Процесса так называемого Общества друзей свободы печати» (Procès de la société dite des Amis de la liberté de la presse, BN Lb 48 1397).

185

Общее название мелких групп католиков, которые, сохраняя верность традициям французского галликанства, отстаивали независимость французской церкви от папской власти, а потому отказались признать конкордат, подписанный в 1801 году Первым консулом Бонапартом и папой Пием VII. — Примеч. пер.

186

La Minerve française. T. VIII. P. 48 (4.11.1819).

187

Vaulabelle A. de. Histoire des deux Restaurations. T. 5. P. 57–60.

188

Le Constitutionnel. 6.02.1820.

189

AN F7 6720, dossier 6 (письмо супрефекта Шароля в префектуру департамента Сона и Луара от 27 августа 1821 года).

190

Единственный список, который мне удалось обнаружить, — это перечень участников банкета в честь Бенжамена Констана в Страсбурге, состоявшегося 10 октября 1829 года. Он содержит сотню имен, все с указанием профессии и вероисповедения, и хранится в Национальном архиве (F7 6719). Префект в связи с этим сообщал министру: «Список полный, недостает лишь десятка имен, которые мне не удалось выяснить».

191

AN F7 6767, банкет в честь Кюнена-Гридена в Седане 24 августа 1828 года. Поскольку дуэли удалось избежать с большим трудом, префект надеялся, что участники одумаются и в следующем году банкета устраивать не станут. Надежды его не сбылись.

192

Левая пресса довольно часто сообщала о митингах по другую сторону Ла-Манша и неизменно использовала эти сообщения как аргумент в пользу свободы собраний во Франции. Так, «Вестник Байонны и полуострова» 16 марта 1830 года рассказывает о недавнем митинге купцов и фабрикантов в Манчестере в заметке под многозначительным названием «О том, как в Англии узаконили заговоры».

193

Le Censeur européen. T. VIII. P. 402; по поводу банкета 6 июля 1818 года в Гренобле.

194

AN F 7 6720, dossier Degouve de Nuncques (январь 1830 года).

195

AN F7 6920 (жандармерия Лоша, доклад от 6 октября 1829 года по поводу банкета в воскресенье 4 октября; префект департамента Эндра и Луара — в Министерство внутренних дел, 11 октября 1829 года).

196

На банкете в честь «Героя двух миров» [Лафайета] 29 июля 1829 года некто Добре, «молодой промышленник, недавно переселившийся в округ Иссуар», начал свою речь так: «Господа, впервые присутствуя на гражданском банкете, впервые сидя среди вас, пламенно желая сделаться вашим согражданином, я прошу вашего снисхождения, того, какое оказывают новичкам», а затем поднял бокал «За генерала Лафайета!» (La Tribune des départements. 9.08.1829).

197

AN F7 3874 (парижский бюллетень о банкете на улице Горы Фавор, 6 февраля 1820 года): «Некоторые из гостей отзывались о короле и принцах из его фамилии самым оскорбительным образом. Нет никакого способа засвидетельствовать это в суде, но бранные речи обличают истинные чувства недовольных, участвовавших в этом собрании».

198

Ниже мы увидим, что хозяин «Бургундского виноградника» чрезвычайно вовремя заболел во время банкета артиллеристов национальной гвардии 9 мая 1831 года, а слуги, согласно «Судебной газете» от 16 июня 1831 года, не смогли опознать ни одного из гостей.

199

Выразительный пример — процесс, возбужденный администрацией префекта против газеты «Часовой департамента Дё-Севр» после банкета в Ниоре 6 октября 1829 года (AN BB 18 1175). Обвинения предъявили не авторам речей и песен, а журналистам, которые их опубликовали. Впрочем, суды чаще всего не стремились выносить обвинительные приговоры, а в Ниоре в мае 1830 года возвращение журналистов, отбывших тюремный срок, стало для местных властей настоящим кошмаром, потому что горожане устроили им триумфальную встречу!

200

Именно так префект Финистера предлагает поступить с «ультралиберальным» мэром Шатолена и его заместителем почтмейстером, которые приняли участие в банкете, устроенном в честь депутата Гийема в Кемпере (AN BB 30 238, письмо от 19 сентября 1820 года в Министерство внутренних дел). Такие наказания практиковались нередко.

201

См.: La Sicotière L. de. Biobibliographie // Du Chatellier A. Un essai de socialisme, 1793–94–95: réquisitions, maximum, assignats. Paris, 1887. Имя Дю Шателье фигурирует в официальных докладах (AN BB 30 238, управление таможнями — министру юстиции, 17 сентября 1820 года).

202

Колоритный пример: мэр Визиля и его заместитель были отправлены в отставку министром внутренних дел, поскольку во время чествования Лафайета часть почестей досталась им, а именно «вечером в их честь был устроен банкет с участием множества гостей, а затем под их окнами была исполнена блестящая серенада». В городском совете префект не нашел ни одного человека на смену уволенным; один старый советник учтиво отклонил предложение, сославшись на то, что и он принимал участие в торжествах… (AN F7 6720, dossier Lafayette. Копия в газете «Провозвестник», 23 сентября 1829 года).

203

Mémorial de Toulouse, цит. по: La Gazette de France. 11.05.1830.

204

AN F7 6718, dossier 24 (банкет в Витрé 24 октября 1829 года); AN F7 6740, Аveyron (жандармерия, 12 июля 1830 года).

205

AN F7 6741, cabinet du préfet du Tarn-et-Garonne ([5] апреля 1830 года); AN F7 6767, dossier Casimir Perier (префект департамента Об — в Министерство внутренних дел, 29 ноября 1829 года).

206

AN F7 6717, dossier Benjamin Constant (префект департамента Нижний Рейн — министру внутренних дел, 11 октября 1829 года).

207

AN F7 6720, dossier 6 (27 августа 1821 года). Если верить супрефекту города Шароль, на банкете в честь депутата Эмбло-Конте «не появились некоторые особы, которые исповедуют мнения и принципы не менее экзальтированные, но которые, однако же, объявили во всеуслышание, что не сядут за один стол с лицами, принадлежащими по своим привычкам и ремеслу к низшим слоям общества».

208

AN F7 6718, dossier 24 (префект департамента Иль и Вилен — в Министерство внутренних дел, 27 октября 1829 года). А в Лиможе по поводу празднества, устроенного в честь депутата Бурдо (AN BB 18 1150, 5 января 1827 года), генеральный прокурор сообщает, что «герой церемонии, говорят, предпочел бы обойтись без нее. Она немедленно сделалась посмешищем, потому что актеры, достойные ценители соперничающего действа, объявили в печатной афишке, что в театре в этот вечер не будет представления по причине сего августейшего собрания. С тех пор участников именуют исключительно августейшими». Затем он утверждает, что некоторые из комиссаров попытались якобы вычеркнуть из приготовляемых тостов слова «король», «законность» и «верноподданность».

209

Примерно так обстояло дело во время банкета в Верну: «Г-н Буасси д’Англа держался замкнуто и несообщительно; он вышел из‐за стола и покинул общество, лишь только позволили приличия» (AN F7 6719; префект департамента Ардеш — в Министерство внутренних дел, 23 сентября 1829 года).

210

Бретонский депутат Ларибуазьер принадлежал к числу роялистов-конституционалистов и на банкете в свою честь настоял на произнесении тоста в честь короля, но пять месяцев спустя проголосовал за адрес двухсот двадцати одного. Что же касается гостей, они, как многие бывшие бретонские федераты, стояли на более левых позициях.

211

Le Journal du commerce (впоследствии Constitutionnel). 19.05.1818. Две недели спустя газета возвращается к банкету в «Радуге» в финале большой передовицы, посвященной современному политическому положению.

212

Le Drapeau blanc. 6.04.1830.

213

Новаторская статья Чарльза Тилли «Происхождение репертуара современного коллективного действия во Франции и Великобритании» по-прежнему наводит на много полезных размышлений, хотя выдвинутые им тезисы, затем развитые в книге «Несогласная Франция с 1600 года до наших дней» (Tilly Ch. La France conteste de 1600 à nos jours / Traduit de l’américain par E. Diacon. Paris, 1986), нуждаются в уточнениях. См. подробнее в моей книге: Robert V. Les Chemins de la manifestation (1848–1914). Lyon, 1996.

214

См. подробнее: Histoire de Brest / Le Gallo Y. dir. Toulouse, 1976. P. 210–211.

215

AN BB 30 238 (реннский генеральный прокурор — министру юстиции, 9 августа 1820 года).

216

La Tribune des départements. 13.06.1830.

217

AN BB 30 238 (письмо генерального прокурора Бурдо от 21 июля 1820 года). Лошадей и экипажи для встречи депутата собрали со всей округи.

218

Некоторые подобные случаи зафиксированы в начале Июльской монархии; мы к ним вернемся.

219

Главный источник в данном случае — досье, посвященное генералу (AN F7 6719). См. также: Leuillot P. L’ Alsace au début du XIXe siècle. Essais d’histoire politique, économique et religieuse, 1815–1830. T. 1. Vie politique. Paris, 1959. Passim. О пребывании Фуа в Эльзасе см.: Ibid. P. 302–305.

220

Который, по свидетельству генерального прокурора Бурдо (AN BB 30 238, Ренн, 29 августа 1821 года), путешествовал в это время «по Вандее и Анжу; в Анже его встретили празднествами и устроили обед на двести персон. В Нанте, где его ждут теперь, готовят ему очень либеральный прием, который власти, кажется, совсем не склонны терпеть. Г-н генерал-лейтенант Деспинуа, как говорят, твердо намерен расстроить планы либералов; не удивлюсь, если дело кончится, как в Бордо, скандалом».

221

Брошюра, сохранившаяся в Национальном архиве, уточняет: «Праздник этот по счастливой случайности пришелся на 5 сентября, годовщину победы свободы над олигархией, победы, которая, впрочем, оказалась эфемерной». 5 сентября 1816 года король распустил «бесподобную палату», показав тем самым свою готовность положить конец Белому террору. Читателю уже известно, что эта счастливая случайность была не совсем случайной.

222

Leuilliot P. Op. cit. P. 289. О приеме Вуайе д’Аржансона мы знаем только из официальных отчетов, поскольку пресса в то время подвергалась цензуре.

223

Pronunciamiento (исп.) — военный мятеж против правительства. — Примеч. пер.

224

AN F7 6719, dossier Corcelles (префект департамента Рона — в Министерство внутренних дел, 29 октября 1821 года).

225

Для восстановления контекста полезно обратиться к третьему тому старой «Истории Лиона» (Kleinclausz A. Histoire de Lyon. Marseille, 1978. Т. 3). См. также: Ribe G. L’ opinion publique et la vie politique à Lyon. P. 309–310.

226

AN F7 6719, dossier Corcelles (письмо от 9 октября 1821 года).

227

Histoire de Bayonne / Pontet J. dir. Toulouse, 1991. P. 238–244.

228

AN F7 6719, dossier Basterrèche.

229

Thureau-Dangin P. Le parti libéral sous la Restauration. 2e éd. Paris, 1886. P. 188–192.

230

Палата называлась «возвращенной», потому что ее «возвратили» сторонникам тех реакционных принципов, которые отстаивала «бесподобная палата» (о ней см. примеч. на с. 42). — Примеч. пер.

231

AN BB 18 1115 (письма министру юстиции в сентябре — ноябре 1824 года).

232

Неофициальный доклад генеральному директору полиции барону Мунье, 24 января 1821 года; цит. по: Fureix E. Mort et politique à Paris sous les monarchies constitutionnelles. Mises en scène, cultes, affrontements, 1814–1835. Thèse sous la direction d’Alain Corbin. Université Paris-1, 1993. P. 313.

233

L’ Apostolique. 27.02.1830. № 26. Р. 107.

234

Об этом бале см. первую главу книги А. Мартен-Фюжье (Martin-Fugier A. La vie élégante. P. 7–17; рус. пер: Мартен-Фюжье А. Элегантная жизнь. С. 12–19).

235

Кюре из Ара — Жан-Мари Вьянне (1786–1859), священник в городе Ар-сюр-Форман (департамент Эн), прославившийся чудесными исцелениями и предсказаниями; канонизирован в 1925 году, а в 1929 году признан «святым покровителем всех кюре». Кюре из Ара выступал непримиримым борцом против танцев, поскольку считал, что танцующие находятся во власти дьявола. — Примеч. пер.

236

L’ Apostolique. 29.08.1829. № 5. Р. 27.

237

Mémoires, correspondance et manuscrits du général Lafayette. Paris, 1838. T. 6. P. 278. Письмо из Лагранжа от 1 октября 1828 года.

238

AN F7 6767 (префект Алье — в Министерство внутренних дел, 13 ноября 1828 года).

239

La Tribune des départements. 3.08.1829; цитируется La Gazette constitutionnelle de l’Allier.

240

Le Conservateur de la Restauration. T. 7. P. 108; см. также: Ibid. P. 83.

241

Lardier A. Histoire populaire de la Révolution en Provence. P. 345; L’ Ami de la Charte (Nantes). 13.08.1829, 15.08.1829.

242

AN F7 6767 (Арденны, доклады от 31 июля и 24 августа 1828 года).

243

AN F7 6767 (Ардеш, доклад от 4 февраля 1829 года).

244

AN F7 6718, dossier 12, 18 сентября 1828 года (Рошфор, банкет в честь Одри де Пюираво); dossier 13, 13 октября 1828 года (банкет в честь депутатов департамента Нижняя Сена).

245

AN F7 6740 (банкет в Ангулеме, главном городе департамента Шаранта). Письма от 11 и 16 декабря и отчет в «Шарантской газете» от 20 декабря 1828 года.

246

Впрочем, чиновники эти, то ли менее восторженные, то ли более осторожные, чем советник префектуры, в конечном счете вообще не явились на банкет, хотя и сдали деньги по подписке!

247

Следует заметить, что хотя в тостах упомянута даже свободная Греция (рядом с сухопутной и морской армиями), Хартия — случай исключительный — в них не фигурирует, равно как и пресса. Что же касается тоста за сельское хозяйство, его можно истолковать как шаг навстречу крупным землевладельцам, иными словами, аристократии. На лионском банкете в честь Корселя поднимали бокалы только за торговлю и промышленность.

248

Rittiez F. Histoire de la Restauration, ou Précis des règnes de Louis XVIII et Charles X. Paris, 1854. T. 2. P. 262. См. также две главы, посвященные кампании оппозиции в кн.: Kent Sh. The Elections of 1827 in France. Cambridge, MA, 1975. P. 80–130.

249

BN Lb 49 645.

250

Копия рукописного сочинения, ходившего в Нанси: «Речь не идет ни о тайных ассоциациях, ни о секретных заговорах, здесь нет ничего запретного, ничего потаенного; когда цель законна, к чему секреты? Каким бы подозрительным ни было наше законодательство, оно не запрещает нам объявлять подписки: люди каждый день вносят деньги по подписке, чтобы помочь пострадавшим от стихийного бедствия или желающим издать книгу; а в каком законе сказано, что подписчикам запрещено сообщаться между собой, чтобы наблюдать за использованием их денежных средств? Следовательно, будь вас даже целая тысяча, вы можете собираться вместе, лишь бы это не происходило ежедневно или в определенные дни; вот вам и ассоциация». На полях надпись карандашом: «Отпечатано в Париже» (AN F7 6741, Meurthe).

251

Банкет в честь Шарля Дюшателя был устроен избирателями Сен-Жени, а в честь Жана-Мари Дювержье де Орана — избирателями Гавра в сентябре 1829 года. Возможно, и к организации банкета в честь депутата от департамента Па-де-Кале Дегува де Нунка был причастен его сын, позднее, в 1840 году, руководивший республиканским издательством.

252

Отчет о празднестве, устроенном в городе Эдене в честь г-на Дегува де Нунка, депутата четвертой избирательной коллегии (департамента Па-де-Кале), 14 сентября 1828 года (AN F7 6720).

253

Ш. Кент (Kent Sh. Op. cit. P. 37 и далее) показал, что стремительность, с которой Виллель организовал выборы, в конечном счете предопределившие его падение, во многом объясняется тревогой, какую испытывали после знакомства с этими выводами самые проницательные из роялистов.

254

Вот два примера, почерпнутые из газеты «Конституционная». 2 июля 1822 года газета сообщает, что в «Хижине» на Монпарнасском бульваре «собрались позавчера молодые уроженцы Вандеи, находящиеся в Париже» (в третий раз за год) и «молодые люди из департамента Манш». Те и другие произносили откровенно либеральные тосты («За сторонников либеральных идей во всем мире!» в первом случае, «За конституционные установления и их защитников!» во втором), а в конце концов обе группы побратались.

255

Ср. его заметку, опубликованную в 1908 году: «Ложа „Друзья Арморики“, состоявшая исключительно из бретонцев, стала для этих молодых людей, проживавших в разных концах Парижа и посвятивших себя разным профессиям, центром притяжения и источником душевного тепла. Она объединяла их в дни публичных манифестаций в некий священный батальон, где все друг друга знали, все друг друга поддерживали, а если дело доходило до драки, все действовали слаженно и вырывали друг друга из рук солдат и полицейских — а в похоронных процессиях шли за гробом великих сограждан, а позже за Лаллеманом и другими нашими друзьями единым строем; в таких процессиях незнакомых лиц не бывало. Отсюда отправлялись миссионеры в Бретань, отсюда исходил тот дух провинциального единства, который в 1821–1824 годах отличал бретонских карбонариев и превратил их в корпорацию самую дисциплинированную, самую многочисленную и самую грозную в том случае, если бы пришлось действовать, но в то же самое время самую осторожную, самую независимую и самую чуждую интригам и междоусобным схваткам карбонариев парижских» (La Revue bleue. 12.12.1908).

256

Фактор — распорядитель всеми работами в типографии. — Примеч. пер.

257

«После того как вандейские и бретонские студенты, учившиеся в Париже, решили ежегодно устраивать банкет в честь Манюэля, Кератри, Лаффита, Дюпона из Эра и генерала Лафайета, я дважды держал речь на этих собраниях от имени либеральных вандейцев. Пока я говорил, Манюэль рассматривал меня в лорнет, а Лафайет в конце банкета обнял и прижал к сердцу, что преисполнило меня чувства поистине сладостного. Так я приобщился к политической жизни, был принят у г-на де Кератри, Б. Констана и Беранже, друга Манюэля, и попал в редакцию „Французского курьера“» (Chambolle A. Retours sur la vie. Appréciations et confidences sur les hommes de mon temps. Paris, 1912. P. 51–52). Манюэль умер в 1827 году; рассказ этот, по-видимому, относится к 1825 или 1826 году; банкет 1827 года, описанный в не вполне внятной полицейской заметке (AN F7 6965, префектура полиции, 30 января 1827 года), кажется, проходил с участием одних вандейцев, потому что в том же году 1 мая состоялся банкет бретонский. Судя по намекам Шамболя, второй упоминаемый им банкет тоже был чисто вандейским; Шамболь сам устраивал такие банкеты дважды, в 1828 и 1829 годах.

258

Генеральные штаты провинции Дофинé, или Визильская ассамблея, собрались 21 июля 1788 года в зале для игры в мяч замка Визиль по инициативе промышленника Клода Перье (1742–1801) за полгода до общефранцузских Генеральных штатов и стали, как потом выяснилось, прелюдией к Великой Французской революции. Банкет 1828 года проходил под покровительством двух сыновей Клода Перье, Казимира и Огюстена. — Примеч. пер.

259

AN F7 6965 (префектура полиции, 22 июля 1828 года).

260

Le Constitutionnel. 30.04.1829.

261

Bastid P. Benjamin Constant et sa doctrine. Paris, 1966. T. 1. P. 488; Le Constitutionnel. 9.06.1829.

262

Мне известна лишь одна работа на эту тему, да и то очень старая, опубликованная почти сто лет назад: Daru, comte. Associations et sociétés de provinciaux à Paris // Le Correspondant. 1910, février.

263

Quarante et unième anniversaire de l’assemblée de Vizille, souscription pour les bustes de Mounier et de Barnave (BN Lb 49 1054).

264

Le Constitutionnel. 30.04.1829.

265

Histoire générale de la presse française / Sous la dir. de C. Bellanger. Paris, 1969. T. 2. P. 91–92.

266

Вот, например, что писала «Французская газета» 21 марта 1830 года: «Возбуждение царит только на поверхности, там взбухает пена, а в глубине общество совершенно спокойно. Революционные газеты шумят, газеты умеренных шумят еще громче. Каждое утро в один и тот же час эти газеты попадают в руки горстке бездельников из кофеен, и те впиваются в них, но тотчас забывают прочитанное, а назавтра все повторяется вновь. Эти крики и сарказмы, этот деланный шум, этот скандал ради спекуляции — неужели это и есть мнение целого народа?»

267

Rittiez F. Histoire de la Restauration. T. 2. P. 323.

268

Будущие министр юстиции и председатель палаты депутатов при Июльской монархии.

269

Не могу отказать себе в удовольствии воспроизвести то, что писала по этому поводу «Апостолическая газета» в номере 8 от 18 сентября 1829 года: «Франкмасоны опять принялись устраивать праздники в честь великого гражданина двух миров, в котором они провидят зарю Революции. Этот король черни и всех революционеров, Лафайет, которого они именуют живой революцией, воплощенной декларацией прав человека, разъезжает по Франции как триумфатор, принимает почести и в сотый раз безнаказанно оскорбляет королевское величество, попирая ногами все законы божеские и человеческие, которые осуждают на казнь заговорщиков и бунтовщиков, чьи мятежи, если не задушить их в зародыше, всенепременно заканчиваются убийством королей и обрекают королевства на резню, грабежи и пожары».

270

Об этом путешествии см. досье Лафайета (AN F7 6720) и либеральные газеты, прежде всего такие, как «Французский курьер» и «Трибуна департаментов».

271

В книге о Гизо до 1830 года (Pouthas H. Guizot pendant la Restauration, préparation de l’homme d’État (1814–1830). Paris, 1923. T. 2. P. 483) упомянут десяток провинциальных банкетов, состоявшихся уже после банкета в «Бургундском винограднике»; два из них, в Ла-Шатре и в Шатору, соответствуют названиям папок в досье AN F7 6718 и, по-видимому, в самом деле состоялись после выборов. Однако в реальности их было почти в два раза больше, а осенью банкеты продолжились, чего, насколько мне известно, не отметил до сих пор ни один исследователь.

272

L’ Ami de la Charte. Nantes. 15.08.1829, 21.08.1829.

273

La Tribune des départements. 31.08.1829.

274

Lе Courrier français. 30.08.1829.

275

AN F7 6920; Le Courrier français. 2.09.1829.

276

Le Courrier français. 14.09.1829.

277

Dupin A. Mémoires. T. 2. P. 495, 112.

278

AN F7 6920 (префект Гарда, 24 сентября 1829 года; описание обеда на шестьдесят персон в зале мэрии).

279

AN F7 6920 (обширное досье Жиро из Эна).

280

AN BB 18 1177 (генеральный прокурор 9 и 15 октября 1829 года); Le Courrier français. 7.11.1829.

281

AN F7 6719, dossier Benjamin Constant.

282

AN Vitré F7 6718, dossier 24; Le Courrier français.

283

AN F7 6719, dossier Casimir Perier; Le Courrier français.

284

AN BB 18 1177; AN F7 6718, dossier 13.

285

Le Courrier français. 30.11.1829.

286

AN F7 6920, dossier Degouve de Nuncques; Mémorial de la Scarpe. 2.01.1830, 9.01.1830.

287

Le Courrier français. 28.10.1829 (о банкете в Дине); AN F7 6920, Le Précurseur. 23.09.1829 (о банкете в Визиле).

288

О Бордо см.: L’ Indicateur de Bordeaux, цит. по: L’ Ami de la Charte. 25.11.1829 (здесь праздновали избрание в палату либерала Ж.-Ж. Боска); о Лилле см.: Le Journal du Nord, цит. по: L’ Apostolique. 30.10.1829. № 13.

289

Анже — Le Journal du commerce. 18.06.1830; Бар-ле-Дюк — BB 18 1183, Le Journal de la Meuse; Бельфор — F7 6741; Берне — Le National. 20.05.1830; Булонь — L’ Annotateur boulonnais. 8.04.1830; Кольмар — F7 6718, dossier 16; Le Journal du commerce. 24.04.1830; Ла-Шатр — F7 6718, dossier 21; Le Globe. 19.06.1830; Макон — Le Globe. 22.04.1830; Le National. 29.04.1830; Мелен — F7 6718, dossier 19; Le Globe. 26.05.1830; Монтобан — BB 18 1184; F7 6741; Le Globe. 4.05.1830; Мюлуз — F7 6718, dossier 20; Нарбонна — Le Globe. 6.05.1830; Нантюа — Le Journal du commerce. 22.05.1830; Реймс — F7 6718, dossier 18; Le Temps. 28.04.1830; Турнон — F7 6718, dossier 23; Вильнев-д’Ажан — F7 6718, dossier 15.

290

AN BB 18 1176, письмо генерального прокурора Пуатье министру юстиции от 24 мая 1830 года. Еще прежде «отбывшие наказание журналисты въехали в город триумфаторами», а поскольку день был ярмарочный, при этом присутствовало не менее тысячи двухсот человек. Прокурор считал, что следует принять решительные меры.

291

«В то самое время, когда сельские работы властно требовали их присутствия дома» (L’ Ami de la Charte. Nantes. 15.08.1829).

292

AN F7 6740. Дром, письмо от 1 июня 1830 года с упоминанием «масонского банкета» (?), на котором якобы присутствовала сотня «братьев и друзей».

293

В газетах «Национальная» и «Земной шар» описаны такие свидания избирателей с депутатами: в Руане побывал Мартен, а потом Май (National. 17.04.1830), в Валансе — Беранже (National. 22.04.1830), в Домфроне — виконт Л. Лемерсье (National. 23.04.1830), в Лионе — Кудер (National. 29.04.1830) и граф Жар (Globe. 15.06.1830), в Фалезе — Флёри (National. 29.04.1830), в Гренобле — Ф. Фор (National. 2.05.1830) и О. Перье (Globe. 22.05.1830), в Дуэ — Дегув де Нунк (National. 2.05.1830), в Авранше — Анго (National. 3.05.1830).

294

Следует особо отметить лилльский вариант — там гостя встречала делегация нотаблей, похожая на кавалькаду, сопровождавшую въезд депутата в город. Чтобы передать поздравления своему депутату, барону де Бригоду (который, между прочим, женился на внучке Лафайета), лилльские нотабли 16 мая 1830 года — так же как и 9 августа предыдущего года — организовали целый кортеж из экипажей и всадников и проводили депутата до его замка Аннап в окрестностях города (Mémorial de la Scarpe. 20 mai 1830; AN F7 6719, досье Бригода).

295

Capéfigue J.-B. Histoire de la Restauration et des causes qui ont amené la chute de la branche ainée des Bourbons. Paris, 1833. T. 10. P. 371.

296

L’ Ami du Roi, цит. по: La Gazette de France. 23.04.1830.

297

La Quotidienne. 9.04.1830. «Консерватор Реставрации» также констатирует, что «либералы учредили патриотические праздники как средство влияния, средство, которое, совокупно с могуществом газет, может приохотить множество людей к опасным теориям и к системам, способным пошатнуть наш конституционный порядок в самых его основаниях» (Le Conservateur de la Restauration. T. 9. P. 45).

298

Например, на банкете в Нанте прозвучала дюжина тостов: четыре произнесли судовладельцы, три — негоцианты, а остальные — сахаровар, страховщик, нотариус, землевладелец и офицер (L’ Ami de la Charte. 21.08.1829).

299

Подробный рассказ о банкете см.: L’ Annotateur boulonnais, 8.04.1830. О дальнейших карьерах этих двоих см.: L’ Histoire de Boulogne-sur-Mer, ville d’art et d’histoire / dir. A. Lottin. Villeneuve d’Ascq, 2014. P. 240, 252–254.

300

Picard G. Histoire du département des Deux-Sèvres (1790–1827). Niort, 1927. P. 155–157.

301

Хотя в названии недавней статьи фигурируют «провинциальные баррикады», ее автор совершенно справедливо заключает, что «действенность революции <…> была основана на быстрой и повсеместной передаче власти либеральной элите разных департаментов» (Pilbeam P. Les barricades provinciales: les Trois Glorieuses de 1830 // Revue d’histoire du dix-neuvième siècle. 1999. T. 18/1. P. 82).

302

На банкете в Нанси, устроенном в честь Маршаля, если верить префекту, за здоровье короля не пили (AN F7 6920. 28.08.1829), но сам префект признается, что тост за здоровье Маршаля сопровождался пожеланием, чтобы короля лучше информировали о происходящем. Тост за короля не звучал также на некоторых банкетах в честь Лафайета, но к лионскому банкету это не относится.

303

L’ Ami de la Charte. 15.08.1829 (описание банкета в Пембёфе). На банкете в Булони отмена цензуры фигурировала в числе главных дат «нашей конституционной истории», о которых извещали надписи на стенах (Le Globe. 10.04.1830).

304

Джон Хемпден (ок. 1595–1643) — английский политический деятель, представший перед судом за отказ от уплаты налога, именуемого «корабельными деньгами» (деньги на постройку судов для королевского флота, вносимые в государственное казначейство). — Примеч. пер.

305

«Банкет открылся следующей речью г-на Дегува де Нунка: „Первый бокал мы всегда должны поднимать за короля. Да сумеет истина, которую мы были обязаны сложить к подножию трона, убедить Карла Х в том, что без точного следования Хартии не будет счастья ни Бурбонам, ни Франции!“ Слова эти были встречены самыми бурными аплодисментами» (Le National. 30.03.1830).

306

И особенно редакторы «Консерватора Реставрации» (Conservateur de la Restauration. T. 9. P. 45).

307

«Что же до восстановления национальной гвардии, меня спрашивали: против кого я хочу вооружить нацию? (пауза) Против кого, господа? Против тех, кто нарушает публичное спокойствие, против тех, кто сеет смуту и приводит к резне, подобной той, что недавно обагрила кровью улицу Сен-Дени (аплодисменты); против предложений, прежде открытых, а ныне тайных, которые могут вновь поставить под удар нашу безопасность, нашу территорию и нашу независимость, и за охрану этой независимости, за охрану свободы и законного порядка» (Le National. 26.04.1830).

308

Констан: «За союз всех поколений в защите конституционного правительства, которое нам обещано и которого нас постоянно лишают, которое гарантировано нам клятвой короля и за которое выступают все французы, за исключением редких мятежников!» (Le Globe. 12.05.1830).

309

Насколько мне известно, об этом сохранилось одно-единственное свидетельство, оставленное два десятка лет спустя студентом Антонио Ватрипоном (Watripon A. Histoire politique des écoles et des étudiants depuis le Moyen Age jusqu’à 1850: première partie, 1815–1830 / Préface de L. Blanc. Paris, 1850). Мы вернемся к нему в следующей главе.

310

Вспомним триумфальную встречу, которую часть населения Ниора и местные элиты устроили трем редакторам газеты «Часовой департамента Дё-Севр» после их выхода из тюрьмы.

311

AN 271AP3, pièce C1–12. Письмо от 11 мая 1830 года.

312

«Белое знамя» в номере от 3 апреля не видит между ними разницы и утверждает, что на этом едином банкете был произнесен тост за короля…

313

La Gazette de France. 30.03.1830.

314

Доктринерами называли группу политических деятелей и мыслителей, основанную в эпоху Реставрации Руайе-Колларом и Гизо; их «доктрина» в самом общем виде сводилась к выработке средней линии, далекой и от абсолютной монархии, и от всевластия народа. — Примеч. пер.

315

Согласно рассказу Гизо, Руайе-Коллар, бывший председатель палаты, несколькими месяцами раньше так сильно оскорбился тем, что ему приписали намерение собрать у себя некоторых депутатов по окончании сессии, что напечатал опровержение в «Монитёре» (Guizot F. Mémoires pour servir à l’histoire de mon temps. Paris, 1858. T. 1. P. 346–347).

316

«Они утверждают, что воплощают общественное мнение, утверждают, что представляют Францию, столицу, чувства всего населения. Давайте посчитаем: шестьдесят пять человек, из которых многие принимали участие в наших гражданских смутах и подписали акт об изгнании наших принцев. На этом банкете, воплощающем общественное мнение, — ни одного пэра Франции, ни одного!.. Ни одного из руководителей выборной палаты, ни одного депутата из числа роялистов-перебежчиков, не исключая даже г-на Ажье! Чиновники, военные, судьи, знатные жители Парижа — никого из них на пир не позвали. Шестьдесят пять человек, перед которыми держал речь некий адвокат, выдали себя за тех единственных, кто достоин благодарности народов, доверия нации, тогда как их собратья, более стыдливые или более осторожные, не захотели компрометировать свои имена участием в этой оргии; шестьдесят пять человек имели дерзость назвать себя единственными законными представителями Франции! Фиглярство, шарлатанство, демагогия; никак иначе эту беспримерную дерзость назвать нельзя» (La Gazette de France. 5.04.1830).

317

La Quotidienne. 31.03.1830.

318

La Gazette de France. 5.04.1830.

319

La Quotidienne. 3.04.1830.

320

В бумагах Барро (AN 271AP3, С1–15) сохранилось письмо Шарля де Ламета от 5 апреля, который пишет, что, хотя он не получил приглашения из‐за ошибки в адресе, «Конституционная» назвала его в числе участников, и это его хотя бы отчасти утешает.

321

В их числе, по всей вероятности, был и Гизо. Комментарий «Ежедневной» в номере от 6 апреля, без сомнения, язвителен, но не лишен оснований: «Довольно странно, на наш вкус, видеть, как почтенный г-н председатель палаты депутатов созывает в свой дворец господ смутьянов из оппозиции, у которых недостало храбрости отправиться на деревянные скамейки в трактире „Бургундский виноградник“, но нашлось ее довольно, чтобы критиковать действия властей, усевшись на конституционную софу, на правительственную бержерку или на парламентскую козетку».

322

Прибавим, что некоторые их собратья, которые тоже проголосовали за адрес, но не присутствовали на парижском банкете, согласились, чтобы избиратели почтили их банкетами по возвращении в избирательный округ: графу де Лобау банкет устроили в Бар-ле-Дюке, графу де Прессаку — в Монтобане, д’Аркуру — в Мелене, Дандинье де Ла Бланше — в Анже, а достопочтенному Луи Фонтену — в Булони.

323

В последующие годы республиканцам случалось именовать его «королевским волонтером 1815 года», точно так же как Гизо был для них «человеком из Гента». [Гизо, во время Первой реставрации генеральный секретарь Министерства внутренних дел, при Ста днях последовал за Людовиком XVIII в бельгийский город Гент, то есть выказал себя верным слугой короля. — Примеч. пер.]

324

AN 271AP3, papiers Barrot (письмо Трюэлля от 29 марта 1830 года). Депутаты, собравшиеся у Лаффита, только что согласились с единственным тостом, выработанным комитетом общества «Помоги себе сам», но в среду утром желали получить рукопись речи.

325

Almeras Ch. Odilon Barrot avocat et homme politique. Paris, 1951. P. 39–40.

326

«Повсеместно распространяется мнение, что не следует платить налог не только в случае отказа от принятия бюджета, но и в том случае, если законы о печати и о выборах будут попраны посредством ордонансов; люди привыкают к мысли о грядущем сопротивлении» (Mémoires, correspondance et manuscrits du général Lafayette. T. 6. P. 360).

327

В речи перед комитетом избирателей департамента Сена (см. ее текст в: Rozet L. Chronique de Juillet 1830. Paris, 1832. T. 1. P. 17) Барро сказал, что нужно уделить особенное внимание выбору членов избирательных бюро, поскольку при отсутствии законной власти единственными ее носителями останутся, как в 1789 году, именно они. Историки до сих пор не оценили по достоинству значение этой речи, которая, как вспоминал сам Барро (Barrot O. Mémoires posthumes. Paris, 1875. T. 1. P. 92), изумила часть аудитории и которая гораздо более правдоподобна, чем якобы брошенный им на банкете в «Бургундском винограднике» призыв к восстанию.

328

Фельяны — либеральные монархисты Члены общества Клиши, выступавшие за восстановление монархии, собирались в 1795 году в клубе Клиши на одноименной парижской улице. Переворот 18 фрюктидора V года (4 сентября 1797 года) был направлен против усиления роялистов. — Примеч. пер.

329

«Конституционная» в номере от 2 апреля 1830 года пишет о нем просто как об «одном из достойнейших ветеранов нашей отважной армии».

330

Barrot O. Mémoires posthumes. T. 1. P. 91.

331

О подписке было объявлено в «Конституционной» в пятницу 26 марта, причем в объявлении значилось, что принять участие в банкете смогут только семьсот первых подписчиков. Быть может, не все из этих людей уже были избирателями, поскольку не всем исполнилось тридцать лет; возможно также, что некоторые молодые люди из хороших семей служили в семейных торговых домах, что и дало повод для издевок «Белого знамени».

332

См.: Barrot O. Mémoires posthumes. T. 1. P. 89–91; см. также: Mémoires, correspondance et manuscrits du général Lafayette. T. 6. P. 360.

333

См.: Blanc L. Histoire des dix ans. T. 1. P. 153–154 (короткое упоминание); Charléty S. La Restauration. P. 355; Weill G. Histoire du parti républicain en France, 1814–1870. Paris, 1928. P. 21. О популярности этого эпизода и о тех искажениях, каким он подвергся, см.: Nadaud M. Léonard, maçon de la Creuse / Rééd. J.-P. Rioux. Paris, 1976. P. 162.

334

Gazette de France. 5.04.1830. Редакция сообщила, что получила статью «от одного из своих единомышленников». Жакото изобрел всеобщий способ обучения, который называли «Учитель-невежда»; упомянутые Какелар, Бовизаж и проч. — торговцы, которые принимали подписку на банкет и над которыми роялистская пресса без устали потешалась. [Жозеф Жакото (1770–1840) был пропагандистом взаимного обучения, при котором ученик передает знания, полученные от учителя, другим ученикам, и утверждал, что «можно научить всему, чего не знаешь сам». — Примеч. пер.]

335

Журналист продолжает: «Увы, эта прекрасная Франция, которая вспоминает с самой почтительной признательностью и отмену цензуры после восшествия Карла Х на главный трон Европы, и реймсские клятвы, желает быть избавленной от министерства, гибельного для свободы».

336

Le Courrier français. 7.11.1829.

337

Le Globe. 14.04.1830.

338

AN F7 6740 (жандармерия, 24 июня 1830 года). Напротив, на страсбургском банкете в честь Бенжамена Констана «во главе стола помещалась картина, украшенная гирляндами из дубовых листьев со словами: Король, Хартия и наши права» (AN F7 6719, жандармерия департамента Нижний Рейн, 11 октября 1829 года).

339

AN F7 6720 (письмо генерального секретаря префектуры от 27 октября 1828 года). Современное название города Бурбон-Вандея — Ла-Рош-сюр-Йон.

340

«Национальная» от 2 апреля упоминает только гирлянды и короны, не называя, однако, их числа и не раскрывая их значения, а «Земной шар» и о Хартии не говорит вовсе ничего.

341

Приведем комментарий «Ежедневной» от 9 апреля 1830 года: «У либералов есть свои банкеты, свои оргии, свои тосты, свои республиканские венки, свои безумства всякого рода. Это, если угодно, род бреда» (курсив мой. — В. Р.).

342

Fureix F. Mort et politique. P. 523–525. Автор диссертации отмечает также, что власти запретили распространение «литографии с изображением бюста [генерала Фуа], увенчанного лавровым венком, именно из‐за присутствия венка».

343

Vaulabelle A. de. Histoire des deux Restaurations. T. 6. P. 35; Contamine H. Metz et la Moselle. P. 342.

344

Lardier A. Histoire populaire de la Révolution en Provence. P. 344–345. В то время, когда Лардье писал эти строки, он был ревностным республиканцем.

345

Rittier F. Histoire de la Restauration. T. 2. P. 323.

346

«Вот что называют во Франции общественным мнением: это мнение, которое высказывается в кабаках, выплескивается в безрассудных речах, презирает авторитет Короля, авторитет Хартии и приговоры судов и раздает гражданские короны злоумышленникам и мятежникам. Франция отвергнет единение с такими людьми. Франции нужны ее Король и ее Хартия, она устала от волнений, беспорядков и анархии» (La Gazette de France. 3.04.1830).

347

См. процитированный выше отрывок из статьи в «Ежедневной» от 3 апреля 1830 года, автор которой подчеркивает это отсутствие тостов за короля и королевскую фамилию и резюмирует: «Банкет 1 апреля в этом отношении куда более красноречив, чем тридцать лет революции».

348

«Похороны генерала Фуа стали ответом на церемонию коронации» (Blanc L. Histoire de dix ans. T. 1. P. 120).

349

Charavay E. Le général La Fayette. Pièce justificative XXXIII. P. 591–592.

350

Raillat L. Charles X ou le sacre de la dernière chance. Paris, 1991. P. 40–47.

351

Martin-Fugier A. La vie élégante. P. 27–29; рус. пер.: Мартен-Фюжье А. Элегантная жизнь. С. 31–33.

352

Relation du séjour du roi à Lille, département du Nord, les 7 et 8 septembre 1827. Paris, 1827. P. 57; Voyage du Roi dans les départements de l’Est et au camp des manœuvres de Luneville: septembre 1828. Paris, 1828. P. 60 (Мец), 98 (Страсбург).

353

Bourguinat N. Les grains du désordre. L’ État face aux violences frumentaires dans la première moitié du XIXe siècle. Paris, 2002. P. 395.

354

Цит. по: Deniel R. Une image de la famille et de la société sous la Restauration. Paris, 1965. P. 136.

355

Le Conservateur de la Restauration. T. 7. P. 163.

356

Relation du séjour du roi à Lille. P. 23–24 (въезд в город), 9 (раздача припасов).

357

AN F7 6920 (префект департамента Эндра и Луара в Министерство внутренних дел, 4 октября 1829 года); AN F7 6740, Aveyron (канцелярия префекта в Министерство внутренних дел, 12 июля 1830 года; жандармерия, 11 июля 1830 года).

358

См.: Raillat L. Charles X ou le sacre de la dernière chance. Paris, 1991. Замечу, что мне кажется наивной позиция этого историка, который упрекает современников коронации в том, что они «рассуждали о ней на основании материалистических принципов и не желали принять всерьез ее трансцедентальную и священную логику» (p. 292). Автор книги о коронации Карла Х скорбит о неумении тогдашних французов толковать символы (р. 287), но я в это неумение не верю ни одной минуты. Либеральные элиты прекрасно понимали, какие политические цели ставил перед собой король, а символами они и сами владели превосходно.

359

Насколько мне известно, церемония эта не изучена. Фр. Ваке упоминает ее походя, но не описывает, поскольку из‐за своей повторяемости она не показалась ему интересной (Waquet Fr. Les fêtes royales sous la Restauration ou l’Ancien Régime retrouvé. Genève; Paris, 1981. P. 1). В Средние века этой церемонии не существовало (Жак Ле Гофф не упоминает о ней в своей книге о Людовике Святом), и возникла она, по-видимому, в эпоху Возрождения.

360

Maillé, duchesse de. Souvenirs de deux Restaurations. Paris, 1984. P. 152.

361

В «Большом универсальном словаре» Ларусс в статье «Омовение ног» определяет этот ритуал так: «Церемония, которая проходит в Страстной четверг и во время которой папа, прелаты, главы общин, государи омывают ноги бедным, а затем прислуживают им, в память о Тайной вечере Иисуса Христа».

362

См.: Bloch M. Les rois thaumaturges. Paris, 1983. P. 390–391; рус. пер.: Блок М. Короли-чудотворцы. М., 1998. С. 531–533.

363

Как и «Друг религии» в номере от 10 апреля 1830 года, герцогиня говорит, что тринадцать монет были достоинством всего в 5 франков, но прибавляет, что и серебряное блюдо, на котором их подносили, тоже переходило в собственность одариваемых.

364

В «Энциклопедии» нет статьи «Банкет», а статья «Пир» (Festin), на мой взгляд, не представляет большого интереса.

365

Эту поэму сочинил и опубликовал в старости, незадолго до своей смерти в Париже в 1803 году, итальянский аббат демократических убеждений Джамбаттиста Касти, а перевел на французский Пьер Паганель, член Конвента, высланный из Франции и обосновавшийся в Льеже. Касти не ограничился сатирой на монархию, но в аллегорической форме изложил события Французской революции. Понятно, почему Паганель, автор «Исторического опыта о Французской революции», тираж которого был уничтожен при Империи, взялся за перевод поэмы Касти и выпустил ее сравнительно дешевое издание (7 франков за три тома). Во второй половине XIX века «Говорящие животные» были забыты, но в первой половине поэма пользовалась большим спросом; существует еще два ее перевода, оба в стихах; имеется и по крайней мере один английский перевод (которым, по слухам, восхищался Байрон) и один испанский.

366

La Minerve française. 1818. T. 4. P. 208–209.

367

Автор исследования о городе Меце замечает между прочим: 11 июня 1831 года «Луи-Филипп принял за своим столом гостей, среди которых были замечены епископ, пастор и промышленник иудейского вероисповедания. Толпа больше не проходила по зале, как во времена помазанников божьих, но прочие церемонии остались без изменений: бал, посещение разных заведений, инсценировка осады» (Contamine H. Metz et la Mozelle de 1814 à 1870. T. 1. P. 380). Впрочем, есть сведения, что в Лилле в 1833 году Луи-Филипп вновь обедал на публике (см.: Veiga N. Les voyages officiels de Louis-Philippe Ier en province: contribution à l’étude de la mise en scène du pouvoir royal sous la monarchie de Juillet, mémoire de maîtrise dactylographié dirigé par Alain Corbin, université Paris 1, 1992).

368

Dupin A. Mémoires. T. 2. P. 128. Этот запоздалый приступ благородного негодования следует воспринимать с учетом того, что в предшествующие месяцы Дюпен-старший принял участие в банкете в Кламси, который устроили ему его ньеврские избиратели, и в банкете в Коне (Ibid. P. 495, 112), а двумя годами раньше не отказался от приглашения на банкет в Мамéре (Сарта).

369

Agulhon M. 1848 ou l’apprentissage de la République. Paris, 1973. P. 168 (о позиции Дюпена по поводу переворота 2 декабря).

370

Sand G. Le compagnon du Tour de France [1841]. Paris, 2004. P. 245 [фрагмент приведен в переводе А. Андрес].

371

См., например: Le Globe. 11.05.1830.

372

Le Journal du commerce. 16.05.1830.

373

Watripon A. Histoire politique des écoles et des étudiants. P. 136.

374

Maillé, duchesse de. Souvenirs des deux Restaurations. P. 334.

375

Цит. по: La Gazette des tribunaux. 16.06.1831. Версия, приведенная в «Мемуарах» Александра Дюма, в основном совпадает с рассказом прокурора.

376

Dumas A. Mes mémoires / Texte présenté et annoté par P. Josserand. Paris, 1967. T. 4. P. 338.

377

Ibid. P. 331.

378

«За искусство! Да сумеют перо и кисть так же деятельно, как ружье и шпага, способствовать тому социальному возрождению, какому мы все посвятили нашу жизнь и за которое мы все готовы ее отдать!» Двадцать лет спустя Дюма комментирует с большой проницательностью: «Бывают такие минуты, когда аплодируют всему; мой тост был встречен рукоплесканиями. Почему бы и нет? Ведь и речи Фонтана тоже рукоплескали» (Ibid.).

379

La Gazette des tribunaux. 16.06.1831. Юбер, председатель, утверждал, что все тосты были ему представлены заранее и что ни в одном из них не упоминались ни Робеспьер, ни монтаньяры.

380

Одним из эпизодов Белого террора стал проходивший в Париже в июле 1816 года процесс над 28 участниками так называемого заговора патриотов; их обвиняли в подготовке покушения на короля и членов королевской семьи ради свержения власти Бурбонов. — Примеч. пер.

381

Charléty S. La Restauration. P. 104.

382

Krakovitch O. Hugo censuré. La liberté au théâtre au XIXe siècle. Paris, 1985. P. 104.

383

Напротив, один из участников банкета, который отказался свидетельствовать под присягой, был приговорен на том же заседании к крупному штрафу.

384

Курсив мой. — В. Р.

385

В сентябре 1835 года после покушения Фиески на короля Луи-Филиппа были приняты законы, которые вводили предварительную цензуру для рисунков, гравюр (удар по политической карикатуре) и театральных пьес, а также грозили управляющим периодическими изданиями тюремным заключением и денежными штрафами за оскорбление персоны короля, существующего государственного строя и т. д. — Примеч. пер.

386

Poumiès de La Siboutie F. Souvenirs d’un médécin de Paris. Paris, 2010. P. 251–252. [Умные штыки — солдаты, отказывающиеся выполнять преступные приказы. — Примеч. пер.]

387

Банкет под председательством А. де Лаборда. Лафайет был приглашен, но не смог прибыть. См. брошюру «Банкет, устроенный в честь депутатов Верхнего и Нижнего Рейна эльзасцами, проживающими в Париже, 30 сентября 1830 года» (воспроизведена в кн.: Les révolutions du XIXe siècle. T. 1. Les associations républicaines).

388

Larrère M. La garde nationale de Paris sous la monarchie de Juillet. Le pouvoir au bout du fusil? Thèse dirigée par Alain Corbin. Université Paris-1, 2000. P. 90, 143–149.

389

Глубокому анализу подверглись только праздники королевские, прежде всего празднование Дня святого Филиппа и годовщин июльских дней (см. в кн.: L’usage politique des fêtes au XIXe et au XXe siècle / Dir. par A. Corbin, N. Gérôme, D. Tartakowsky. Paris, 1994). Впрочем, много полезного можно извлечь из старых книг; см., например, о Нижнем Рейне в кн.: Ponteil F. L’opposition politique à Strasbourg sous la monarchie de Juillet (1830–1848). Paris, 1832. P. 60–64, 115.

390

Докладчик Мартен (из департамента Нор): «Собрания происходят вследствие событий непредвиденных, неожиданных, мимолетных; как только исчезает причина, исчезает и собрание. У ассоциаций, напротив, есть причина определенная и постоянная; члены ее связаны между собой прочными узами. Чаще всего они вносят деньги в общую кассу; заключают условия либо устные, либо письменные, и все это сообщает ассоциациям то постоянство, какое легко позволяет их отличить» (Le Moniteur universel. 22.03.1834). Стоит ли напоминать, что на практике отличить одно от другого было вовсе не просто, особенно когда речь шла о рабочих корпорациях? Позволю себе сослаться на собственную статью: Robert V. Lisieux et Lyon, banquets, réunions et associations // La France des années 1830 et l’esprit de réforme au début de la monarchie de Juillet / P. Harismendy dir. Rennes, 2006.

391

Начиная с 1789 года во Франции возникла традиция сажать на главной площади города или деревни дерево, призванное служить символом свободы, своего рода республиканским алтарем. — Примеч. пер.

392

Le Journal de Saône-et-Loire. 27.11.1830.

393

Королем-гражданином называли Луи-Филиппа, герцога Орлеанского, поскольку он взошел на престол в результате Июльской революции и титул «короля французов» получил от палаты депутатов. — Примеч. пер.

394

Hachette A. Un conspirateur universitaire — François Chauvet // La Revue bleue. 1908. P. 755. [Жеммап — деревня, возле которой в ноябре 1792 года французская революционная армия под трехцветным знаменем одержала победу над австрийцами; в этом сражении отличился будущий король Луи-Филипп, в ту пору носивший титул герцога Шартрского. — Примеч. пер.]

395

Morhéry R. Réponse aux outrages et aux calomnies dirigés contre moi par M. Bigrel et consorts. Loudéac, 1832. В этой брошюре молодой врач, бывший комиссар бретонского банкета в Париже, отвечает супрефекту Лудеака, обвинившему его в том, что он устроил в этом маленьком городке республиканскую манифестацию по случаю второй годовщины июльских дней, во время банкета снял вилкой корону с головы бюста Луи-Филиппа и даже сделал вид, что хочет выколоть ему глаз! Сохранились сведения об аналогичных случаях в Ниме в 1831 году и в Пуатье в апреле 1834 года (Merriman J. Aux marges de la ville. Faubourgs et banlieues en France, 1815–1870. Paris, 1994. P. 215, 119).

396

«Благословите!» (лат.) — начало католической молитвы. — Примеч. пер.

397

Единственное исключение объясняется, по-видимому, присутствием в Мо, в зале, где проходил банкет реформистов, бюста местного героя — Лафайета (AN BB 18 1414, министр юстиции — генеральному прокурору Парижа, 4 октября 1847 года; Endrès A. Meaux et les événements de 1848. Le banquet de la Réforme // Actes du 77e congrès des Sociétés savants. Grenoble, 1952. P. 471).

398

См. отчеты о банкетах в прессе, в частности в газетах «Национальная», «Век», «Реформа». Здесь упоминаются также знамя Ватикана, свободной Греции, испанское. Заметим еще, что 9 августа 1831 года в Страсбурге зала, где проходил большой конституционный патриотический банкет, была украшена военными трофеями, а также знаменами бельгийскими и польскими (Ponteil F. L’opposition politique à Strasbourg. P. 201).

399

Contamine H. Metz et la Mozelle de 1814 à 1870. P. 296, 299. Однако в День святой Варвары учащиеся артиллерийского училища «пили за здоровье На…, а один из них нанес оскорбление бюсту короля» (Ibid. P. 301). После Ватерлоо и начала Второй реставрации последовал новый ряд военных банкетов и роялистских праздников, причем в некоторых из них принимали участие офицеры баварских войск, стоявших в Саргемине (Ibid. P. 320–321, 382).

400

Vidalenc J. Le département de l’Eure. P. 223.

401

AN BB 30 238 (письмо первого заместителя генерального прокурора из Ренна министру юстиции от 13 апреля 1820 года).

402

Vaulabelle A. de. Histoire des deux Restaurations. T. 6. P. 43–44, 46–47.

403

Le Journal des Débats. 1.08.1831; Vaulabelle A. de. Histoire des Deux Restaurations. T. 8. P. 167.

404

Perdiguier A. Livre du compagnonnage. 2e éd. Paris, 1841. Pt. 2. P. 124–126.

405

Perdiguier A. Question vitale sur le compagnonnage et la classe ouvrière. Paris, 1861. P. 85–86 et note; переизд. в: Perdiguier A. Documents autour du compagnonnage. Marseille, 1978.

406

Письмо мэра к супрефекту от 11 июля 1848 года; цит. по: Lardon F. Naissance et développement d’une ville ouvrière, Rive-de-Gier. Thèse, université de Saint-Étienne, 1984. P. 590; о региональном контексте см.: Robert V. Éviter la guerre civile, la région lyonnaise au printemps 1848 // 1848. Actes du colloque du cent cinquantenaire / J.-L. Mayaud dir. Paris, 2002.

407

La Minerve française. T. 2. P. 525. «Пустынник из Гвианы» (псевдоним Э. де Жуи), путешествуя по южным департаментам, свидетельствует о существовании в Монпелье полусотни мужских сообществ с регулярными обедами (в частности, «обеды экономистов, по три франка с участника и по одной свече на стол для карточной игры»). А в Тулузе республиканцы обошли запрет большого банкета реформистов на тысячу двести персон, устроив 21 сентября 1846 года шестьдесят маленьких банкетов, на которых следовало произнести один и тот же тост (L’ Émancipation. 26.09.1846, цит. по: Le National).

408

Lacombe Ch. de. Vie de Berryer. Berryer et la monarchie de Juillet. Paris, 1895. P. 122–125.

409

Берье во время апрельских дебатов очень резко раскритиковал правительство и Гизо: «Есть нечто куда более прискорбное, чем цинизм революционеров [о котором только что говорил Гизо], это цинизм отступников» (цит. по: Lacombe Ch. de. Op. cit. P. 106).

410

Герцогиня Беррийская, невестка свергнутого с престола короля Карла Х, вместе с ним отправилась в изгнание, но спустя два года, в апреле 1832 года вернулась во Францию, надеясь поднять восстание против июльской власти и возвратить корону своему сыну герцогу Бордоскому. Попытка не удалась; через полгода герцогиня была арестована и заключена в замок Блай, а в июне 1833 года выслана назад за границу. — Примеч. пер.

411

В последующие годы совместные банкеты состоялись также в других южных городах, в частности в Тулузе, где союз карлистов и республиканцев не был безоблачным, но оставался прочен (см.: Aminzade R. Politics and Early Industrial Capitalism: A Study of Mid-Nineteenth Century Toulouse. Albany, 1981). Любопытно было бы изучить эти банкеты, в частности использование их организаторами символов и цветов.

412

Contamine H. Metz et la Moselle. P. 431, note 51.

413

В конце июля 1830 года, когда решался вопрос о том, кем заменить свергнутого короля Карла Х, сторонники возведения на престол герцога Орлеанского (будущего Луи-Филиппа) в полемике с республиканцами выработали формулу: «Герцог Орлеанский — это лучшая из республик». 31 июля ее произнес Лафайет, выйдя вместе с герцогом на балкон парижской Ратуши (сюжет, многократно использованный в тогдашней иконографии). Но истинным автором формулы был Одилон Барро, предложивший ее накануне на заседании муниципальной комиссии. — Примеч. пер.

414

Ponteil F. L’opposition politique à Strasbourg. P. 292–297.

415

AN 271AP4. Dossier 11 (письма от 11 и 19 августа 1832 года).

416

Almeras Ch. Odilon Barrot. P. 100–101; AML. Papiers Gasparin. T. 4 (письма в Министерство внутренних дел, 23–31 августа 1832 года).

417

Banquet offert à M. Odilon Barrot à Thorigny (BN Lb 51 2447): «Представители разных патриотических убеждений, объединившиеся после принятия последних законов, пожелали, чествуя самого мощного оратора конституционной оппозиции, выразить протест против действий и системы министерства». Это собрание входит в число тех четырех послереволюционных банкетов, которые Альтарош упомянул в своей статье, написанной в 1840 году для «Политического словаря».

418

Из книг, написанных по-французски, самым лучшим и самым удобным для использования обзором этого периода остается маленькая книга большого ученого Фернана Рюда (Rude F. Les révoltes des canuts, 1831–1834. Paris, 1982). На английском см.: Bezucha R. The Lyon Uprising of 1834. Cambridge, Mass., 1974. P. 74–78, а также десяток интересных страниц в недавней книге: Popkin J. Press, Revolution and Social Identities in France, 1830–1835. University Park, 2002. P. 167–179. Однако анализу Попкина вредит, как мне кажется, предвзятость: он называет лионские банкеты «press banquets» и дает понять, что речь идет о псевдособытиях, сфабрикованных лионской радикальной прессой. Огромная роль этой прессы не подлежит сомнению, но если бы речь шла только о манифестациях на бумаге, а не о важном этапе социальной мобилизации, о создании своего рода предшественника народного фронта, власти не проявляли бы такую большую тревогу. Добавим, что суждения Попкина о символизме банкета, хотя и не могут быть названы неверными, все-таки нуждаются в уточнениях: символизм этот не был задан раз и навсегда, он строился, обсуждался и постоянно обретал новые толкования.

419

AML, papiers Gasparin. T. 4 (письмо министру внутренних дел от 28 сентября 1832 года). Почерк Гаспарена очень неразборчивый, и иногда мне приходилось восстанавливать слова по смыслу.

420

AML, papiers Gasparin. T. 4. 26 августа префект сообщал, что подписка на банкет в честь Барро закончена на пять дней раньше объявленной даты, а за четыре дня до этого указывал, что комиссары получили приказ очистить ряды участников и исключить из списков людей с дурной репутацией или с крайними взглядами.

421

AN F7 6782, жандармерия департамента Рона, 30 сентября 1832 года.

422

Прием, ставший классическим в отчетах о народных манифестациях или социальных движениях: в 1890 году префект департамента Рона, наблюдая за массовыми рабочими демонстрациями в честь 1 мая, рассуждает точно так же.

423

Если верить «Эху фабрики» от 7 октября 1832 года, ровно 662 франка 15 сантимов — «убедительное доказательство сочувствия лионцев к доктринам этой почтенной газеты».

424

AML, papiers Gasparin. T. 4. Письмо от 3 октября 1832 года: «Итак, я правильно оценил расположение умов и неуместность меры, которая создала бы для нас большие неудобства, сплотив всю злоумышляющую оппозицию; нынче здесь уже никто не вспоминает ни о Гарнье-Пажесе, ни о банкете в его честь; самые горячие головы грозились, что устроят еще один в честь г-на де Корменена, но, судя по всему, из этого ничего не вышло».

425

AN F7 6782. Впрочем, вскоре после публикации этого циркуляра под названием «Свобода, равенство, братство или смерть» «Сборщица колосьев» от него отреклась.

426

Blanc L. Histoire des dix ans. T. 4. P. 225–226.

427

AML, papiers Gasparin. T. 10. Переписка с министром внутренних дел с 21 апреля по 10 мая 1833 года.

428

Которые с этой целью все были названы поименно в «Сборщице колосьев».

429

Во всяком случае, так пишет Гаспарен, прекрасно информированный, и это очень вероятно. С другой стороны, «Эхо фабрики» в номере от 12 мая 1833 года подчеркивает, что деньги за билеты будут возвращены по первому требованию. О мнениях и действиях республиканцев в этом эпизоде см.: Blanc L. Op. cit.

430

Гранье, издатель «Сборщицы колосьев», был приговорен 17 мая 1833 года к 15 месяцам тюремного заключения и к штрафу в четыре тысячи франков. Летом пришлось реструктурировать финансы газеты, но все-таки полностью покончить с ней властям удалось только в марте следующего года.

431

Во время обсуждения вопроса о банкетах в январе — феврале 1848 года Эмиль де Жирарден, постоянный и внимательный исследователь политической жизни, напомнил несколько случаев, когда власти их запрещали: в 1833 году в Лионе, в департаментах Изер, Эн и Луара; в 1835 году в Ле-Мане; в 1840 году банкеты в честь 14 июля в Меце и Руане (La Presse. 21.02.1848). Список неполный (не упомянут банкет парижских национальных гвардейцев в честь 14 июля и другой, в Ле-Мане, в честь Ледрю-Роллена, в сентябре 1846 года), но понятно, что в основном власти проявляли терпимость по отношению к банкетам.

432

Rémusat Ch. de. Mémoires de ma vie. T. 3. P. 175–209.

433

Ibid. P. 415–419.

434

Для этого парного биографического очерка я использовал следующие книги: Toesca M. Lamartine, ou l’amour de la vie. Paris, 1969; Broglie G. de. Guizot. Paris, 1990, а также работы А. Кура (Court A. Les Girondins de Lamartine. Neyzac, 1988; Court A. L’auteur des Girondins, ou les 120 jours de Lamartine. Saint-Étienne, 1988), столь богатые фактами и столь провоцирующие на размышления.

435

Тот факт, что Ламартин не принимал участия в кампании банкетов, нередко вызывал недоумение исследователей. А. Кур (Court A. L’auteur des Girondins. P. 48–77) задается вопросом, не послужил ли Ламартину препятствием его успех в Маконе. Но если позиция Ламартина в 1847 году частично объясняется политической конъюнктурой (хорошо освещенной в старой статье: Monin H. Lamartine et la campagne des banquets // La Révolution française. 1896. T. 31, juillet — décembre. P. 548–559), напомним, что он еще в 1843 году отказался от всех приглашений, которые были ему сделаны немалым числом городов (Court A. Op. cit. P. 39–40): маконский банкет был ценен прежде всего своей уникальностью. Кроме того, Ламартину требовалась газета, и таковой стала руководимая им «Общественная польза».

436

Broglie G. de. Guizot. P. 107–108.

437

Речь 23 августа 1841 года; цит. по: La Presse. 25.08.1841. В «Газете прений» опубликован вариант, не совсем совпадающий с версией «Прессы».

438

Broglie G. de. Guizot. P. 138–139.

439

Ibid. P. 200; здесь, в частности, указаны два банкета в Лизьё летом 1836 года, один предвыборный 10 августа и другой, 9 сентября, по случаю переизбрания. А в промежутке Гизо чествовал короля, побывавшего в его избирательном округе во время путешествия по Нормандии.

440

Doumic R. Lamartine orateur. De l’entrée à la Chambre au banquet des Girondins // Revue des Deux Mondes. 1908. T. 5. P. 333.

441

Об этих волнениях см. недавнюю книгу: Caron J.-C. L’été rouge. Chronique de la révolte populaire en France, 1841. Paris, 2002. Впрочем, пользоваться ею надо с осторожностью и держа в памяти, что все основные факты были изложены еще в 1937 году (Ponteil F. Le ministre des finances Georges Humann et les émeutes antifiscales en 1841 // Revue historique. 1937).

442

Guizot F., Lieven D. de. Lettres. Paris, 1964. T. 3. P. 69.

443

Текст этой речи полностью приведен в «Газете прений» за 28 июля 1846 года.

444

9 сентября 1842 года он писал из Кана княгине Ливен: «Что за bore [скука, тоска. — англ.] — толпа суетливая и бессмысленная, которая желает все увидеть, но которую видеть совсем нежелательно» (Guizot F., Lieven D. de. Lettres. T. 3. P. 53).

445

Court A. L’auteur des Girondins. P. 48–66.

446

Le Progrès de Saône-et-Loire. 18.05.1843.

447

Le Progrès de Saône-et-Loire. 4.06.1843.

448

La Mouche de Saône-et-Loire et de l’Ain. 14.07.1847. За участие в банкете в Лизьё годом раньше пришлось платить 8 франков (Le National. 10.07.1846), а за участие в банкете в честь бывшего министра Лакав-Лапланя, по сообщению корреспондента «Реформы» в Миранде, — 14 франков (La Réforme. 14.10.1847).

449

Официальные версии речей недавно воспроизведены в кн.: David R. Lamartine, la politique et l’histoire. Paris, 1993. P. 190 et suiv.

450

Мнение Р. Думика о формах работы Ламартина (Doumic R. Lamartine orateur. Note 50) подтверждается свидетельством, приведенным у А. Кура (Court A. L’auteur des Girondins. P. 54).

451

Guizot F. Mémoires pour servir à l’histoire de mon temps. Paris, 1867. T. 8. P. 537.

452

Предисловие П. Дювержье де Орана к третьему изданию его брошюры «О парламентской реформе и реформе избирательной», опубликованное в газете «Век» 12 декабря 1847 года.

453

Два министра из кабинета Гизо, и не из самых незначительных, министр внутренних дел Дюшатель и министр финансов Лакав-Лаплань, сочли необходимым также произнести большие политические речи на банкетах, устроенных их избирателями.

454

Цит. по: Court A. L’auteur des Grondins. P. 36.

455

Rémusat Ch. de. Mémoires de ma vie. T. 3. P. 71.

456

Michaud J.-Fr. Histoire des croisades. Livre XXII. Ch. 20.

457

В позднем французском Средневековье древнегреческий Геракл отождествлялся с галльским богом красноречия Огмием, тоже очень сильным и тоже изображавшимся с огромной палицей, а также с Гераклом Ливийским, считавшимся предком галлов. — Примеч. пер.

458

О’Коннел скончался в Генуе 15 мая 1847 года, и его останки были перевезены на родину в Ирландию, где он получил прозвище Освободитель из‐за своей борьбы за эмансипацию ирландских католиков. — Примеч. пер.

459

Тара — холм в Ирландии, где в 1843 году состоялся массовый митинг сторонников независимости Ирландии, где выступил О’Коннел. — Примеч. пер.

460

La Revue britannique. 1847. Juillet-août. 6e série. № 10. P. 236. На первом маконском банкете один восторженный слушатель уже перебил Ламартина тем же сравнением с О’Коннелом.

461

Об отношении к нему республиканцев см.: Colantonio L. Daniel O’Connell, un Irlandais au cœur du discours républicain pendant la monarchie de Juillet // La Revue d’histoire du dix-neuvième siècle. 2000. T. 20/21. P. 39–53.

462

Cormenin L. de. Livre des orateurs. Bruxelles, 1845. P. 146–151.

463

Geertz C. Centres, rois et charismes, réfléxions sur les symboiques du pouvoir // Geertz C. Savoir local, savoir global. Paris, 1986. P. 182.

464

Что же касается Тьера, у него недоставало голосовой мощи, и именно этим, по мнению его биографов (Bury J. P. T.; Tombs R. P. Thiers, 1797–1877. A political life. London, 1986. Р. 90), можно объяснить, во всяком случае отчасти, его неучастие в кампании банкетов 1847 года.

465

Journal des Débats. 24.09.1847; цит. по: Spang R. La fronde des nappes. Note 23.

466

Court A. L’auteur des Girondins. P. 60.

467

Viallaneix P. La voie royale. Essai sur l’idée de peuple. Paris, 1971. P. 404. Текст этот приведен также в издании «Банкета»: Michelet J. Œuvres complètes / É. Fauquet éd. Paris, 1980. T. 16 (1851–1854). P. 578. Записи безымянного слушателя лекций Мишле хранятся в библиотеке Высшей нормальной школы на Ульмской улице.

468

Чтобы составить точное представление о том, в каком состоянии находилось изучение религий в 1830 году, см.: Despland M. L’ émergence des sciences de la religion. La monarchie de Juillet, un moment fondateur. Paris, 1999.

469

«Энциклопедия» дает благонамеренный комментарий, призванный, по всей вероятности, успокоить цензуру, но при этом называющий весьма любопытные имена: «Мы вовсе не разделяем идей Маршама и Спенсера: выводить левитические церемонии из египетского культа — почти святотатство». Маршам и Спенсер, современники Гоббса, — британские вольнодумцы.

470

Maistre J. de. Soirées de Saint-Pétersbourg / Éd. J.-L. Darcel. Genève, 1993. T. 2. P. 507–508 (беседа десятая); рус. пер. А. А. Васильева, с изменениями (Местр Ж. де. Санкт-Петербургские вечера. СПб., 1998. С. 508–509). К словам «причащение из одной чаши» в тексте Местра сделана сноска: «In segno della comunione e participazione a’ sagrifizi essendo la mensa in se stessa sacra, et non essendo altri in conviti che sagrifizi» (Antichità di Ercolano. Napoli, 1779. T. 7, tav. 9. P. 42).

471

Сенакль — первоначально трапезная, где Христос преломлял хлеб с апостолами; в романтическую эпоху так стали называть узкие писательские или художнические сообщества, как правило группирующиеся вокруг одной харизматической личности. — Примеч. ред.

472

Датировка этого текста представляет собой проблему, на окончательное решение которой я отнюдь не претендую. Б. Виар, блестящий знаток творчества Леру, считает, что первая версия сочинения «О равенстве» вышла в 1838 году. Между тем в конце 1838 года Леру пишет Беранже: «я все еще сочиняю статью о Равенстве, статью длиной с книгу и самую значительную из всего, что я до сих пор написал» (цит. по: Griffith D. A. Jean Reynaud, encyclopédiste de l’époque romantique d’après sa correspondance inédite. Paris, 1965. P. 180). Самая поздняя дата, когда сочинение «О равенстве» могло быть опубликовано, — 1843 год, поскольку Рено и Орео обсуждают в письмах общий банкет весной этого года (Ibid. P. 228). Точно неизвестно, когда вышел тот выпуск четвертого тома «Новой энциклопедии», куда вошла статья «О равенстве», но предположительно он поступил в продажу в начале 1839 года. Так, во всяком случае, считает Ж. Виар (Viart J. P. Leroux et les socialistes européens. Le Paradou, 1983. P. 35), и эта ранняя датировка может объяснить восторженные отзывы о Леру, в частности, юного Маркса, который в ту пору называл его «гениальным». [ «Новая энциклопедия», как и другие многотомные издания первой половины XIX века, выходила сначала отдельными тонкими выпусками, которые уже затем соединялись в толстые тома. — Примеч. пер.]

473

Бартелеми-Проспер Анфантен (1796–1864) после смерти утопического социалиста Сен-Симона возглавил часть сенсимонистской общины и был провозглашен ее Верховным отцом. — Примеч. пер.

474

Два су (то есть десять сантимов) — цена одного печатного листа; книги при такой цене печати выходили очень дешевыми. — Примеч. пер.

475

«Мы не думаем, что у религии есть ныне противники более достойные и более умелые, нежели г-н Пьер Леру и его друзья» (Maret H. Essai sur le panthéisme dans les sociétés modernes. Paris, 1840. P. 70). Ж. Виар отмечает, что первые номера «Католического обозрения» за 1845 год начинаются с опровержения «философии П. Леру» (Viart J. P. Leroux et les socialistes européens. Р. 15).

476

Renan E. Souvenirs d’enfance et de jeunesse. Paris, 1992. P. 170.

477

AN BB 18 1414 (доклад генерального прокурора Лиона от 16 августа 1843 года).

478

В одном из примечаний Гиньо пишет: «За жертвоприношениями, публичными ли, частными ли, непременно следовали пиршества» (Religions de l’Antiquité. Paris, 1825. T. 1. P. 89).

479

Sand G. La comtesse de Rudolstadt. Paris, 2004. P. 1153. Рус. пер. Д. Лившиц. В Альберте, или Трисмегисте, можно увидеть нечто вроде портрета Леру.

480

См.: Chauvet P. Les ouvriers du livre en France, de 1789 à la Constitution de la Fédération du Livre. Paris, 1956; Mairet J. Les Carnets de Joseph Mairet, ouvrier typographe. Histoire de la Société typographique parisienne et du tarif (1839–1851). Paris, 1995. Мои сведения почерпнуты из этих двух книг, а также из трудов о рабочих сообществах и компаньонаже: Sewell W. H. Gens de métier et révolutions. Le langage du travail de l’Ancien Régime à 1848. Paris, 1983; Truant C. The Rites of Labor: Brotherhoods of Compagnonnage in Old and New Regime France. Ithaca, 1994.

481

Как показывает отчет 1821 года, сделанный одним парижским филантропом (цит. в кн.: Duprat C. Usages et pratiques de la philanthropie. Pauvreté, action sociale et lien social à Par is au cours du premier XIXe siècle. Paris, 1997. P. 793).

482

См.: Le Bras-Choppard A. De l’égalité dans la différence, le socialisme de Pierre Leroux. Paris, 1986. Исследовательница выявила любопытную особенность мыслителей рассматриваемой нами эпохи: они часто ссылаются на троичные конструкции, но никто из них не мыслит триадами систематически.

483

Ж. Рено признавался в июне 1843 года в письме к Б. Орео, которому была поручена статья «Евхаристия»: «Я полностью согласен с вами относительно того, как нужно решать вопрос в принципе. Что бы ни говорил на сей счет Леру, я убежден, что человеческая сторона вопроса, связанная с общей трапезой, всегда оставалась второстепенной по сравнению со стороной божественной и мистической. Разве важно, что мы едим вместе, когда речь идет об обеде, на котором приносится в жертву и поедается тело Господне? Вдобавок разве хоть кто-нибудь когда-нибудь утверждал, что Евхаристия теряет хоть что-то из своих свойств, если люди причащаются поодиночке?» (цит. по: Griffith D. A. Jean Reynaud. P. 230).

484

См.: Goblot J.-J. Le Globe, 1824–1830. Documents pour servir à l’histoire de la presse littéraire. Paris, 1993; Goblot J.-J. La jeune France libérale. Le Globe et son groupe littéraire, 1824–1830. Paris, 1995.

485

Thomas P.-F. Pierre Leroux, sa vie, son œuvre, sa doctrine. Paris, 1904. P. 22. Эпитет «демократический» употреблен здесь, конечно, немного преждевременно.

486

Viard B. À la source perdue du socialisme français, une anthologie. Paris, 1997. P. 351.

487

Французская католическая церковь аббата Шателя долгое время оставалась практически неизученной, но благодаря недавним работам о ней известно гораздо больше; см.: Prothero I. Religion and Radicalism in July Monarchy. The French Catholic Church of the abbé Chatel. Lewiston; Queenston-Lampeter, 2005; Boutry Ph. Théologie de l’air du temps et ecclésiologie de circonstance: l’abbé Chatel et l’Église catholique française (1830–1848) // La France des années 1830 et l’esprit de réforme / P. Harismendy dir. Rennes, 2006. P. 85–110; Aussel M. Nantes sous la monarchie de Juillet. 1830–1848. Du mouvement mutualiste aux doctrines utopiques. Nantes, 2002. P. 139–157.

488

Утверждение гипотетическое; дело в том, что авторы работ о сенсимонистах, даже самых недавних, как правило, видят в их обрядах только анекдотическую сторону. Однако из старой и очень описательной книги (Allemagne H.-R. de. Les saint-simoniens, 1827–1837. Paris, 1930) можно, мне кажется, сделать вывод, что сенсимонисты упоминали евхаристию и причастие исключительно метафорически.

489

Согласно подсчетам Б. Фукара: Foucart B. Le renouveau de la peinture religieuse en France, 1800–1860. Paris, 1987 (Annexes). Зато изображений Благовещения и Христа в Гефсиманском саду (центральная тема романтической поэзии; см.: Bowman F. P. Le Christ romantique. Genève, 1973) было сколько угодно.

490

Sand G. La comtesse de Rudolstadt. P. 1102. Рус. пер. Д. Лившиц.

491

Ibid. P. 1158. Рус. пер. Д. Лившиц, с изменениями.

492

Blanc L. Histoire de la Révolution française. T. 1. P. 10–11. Рус. пер. А. П. Редкина, с изменениями. Блан ссылается не только на источники, с которыми работала Жорж Санд (Жак Ланфан, историк начала XVIII века), но также и на авторов более старых (к словам «братская трапеза» дана сноска: Theobaldus. Bellum Hussiticum. Francfort, 1621. P. 71).

493

Gourvitch A. Le mouvement pour la réforme électorale (1838–1841) // La Révolution de 1848 et les révolutions du XIXe siècle. 1916–1917. T. 11–13.

494

Rosanvallon P. Le sacre du citoyen. Histoire du suffrage universel en France. Paris, 1992. P. 275–279.

495

Gelu V. Marseille au XIXe siècle. Paris, 1971. P. 269–274.

496

Генгета — загородное заведение, совмещавшее в себе функции кабака и танцевального зала. — Примеч. пер.

497

См. последнюю работу на эту тему: Maillart A. La communauté des égaux. Le communisme néo-babouviste dans la France des années 1840. Paris, 1999. Между тем текст брошюры с отчетом (BN Lb 513 096) легко доступен, поскольку воспроизведен в кн.: Bravo G.-M. Les socialistes avant Marx. Paris, 1970. T. 2. P. 210–232.

498

Типографский рабочий и типографский наборщик, два переплетчика, портной, сапожник, три парикмахера, часовщик и лимонадчик.

499

Сходным образом Ж. Бенуа, крайне левый лионский активист, считает датой основания «Семейного общества» два банкета 1838 года, парижский и лионский: «Странная вещь: в день, когда мы, восемьдесят человек, собрались на братскую трапезу, чтобы причаститься во имя новой идеи, то же самое происходило в Париже, где несколько сотен граждан точно так же, как и мы, подняли социалистический стяг, на котором было начертано: общая собственность» (Benoît J. Confessions d’un prolétaire. Lyon, 1968. P. 61).

500

Le Journal du peuple. 30.08.1840; цит. по: Gourvitch A. Le mouvement pour la réforme électorale (1838–1841) // Op. cit. T. 11. P. 287. Примерно об этом же пишет Альтарош в своей статье для «Политического словаря» Паньера и Дюклера, впервые напечатанной тогда же, в 1840 году. Что же до Пийо и Дезами, их мнение изложено в брошюре, посвященной банкету: «Впрочем, все и повсюду отдают дань почтения этому духу гармонии, редкому в больших собраниях, но отличавшему нашу коммунистическую манифестацию. Люди обращались друг к другу с улыбкой, они поздравляли друг друга… <…> Слово „единство“ звучало из всех уст, дух братства наполнял все сердца; граждане, которые прежде могли упрекнуть друг друга в неких грехах, тотчас поняли, что все личности должны отступить перед общим интересом и что каждый должен возложить на алтарь Равенства всякое чувство, противное великому единству. Поэтому все, без задних мыслей и проникнувшись самыми достойными побуждениями, вовсе забыли о мелких разногласиях».

501

Не стоит обвинять простых участников банкета в трусости; непонятно, с какой стати они стали бы принимать на себя личную ответственность за неведомо какие радикальные речи, которые могли произнести в ходе собрания люди, им толком не знакомые; как мы уже видели, многие присутствующие не знали в точности, что именно будет сказано на банкете!

502

Во всяком случае в больших городах; в маленьких (например, 4 октября в Байонне; см.: Le National. 10.10.1840) все шло хорошо, в духе трогательного братания разных классов.

503

Банкет в Перпиньяне, устроенный двумя сотнями рабочих в честь Араго (Le National. 6.10.1840), был призван выразить признательность тех, кто прежде считались политическими париями, патрону избирательной реформы; ситуация с каркассонским банкетом более сложная, и отчет, сохранившийся в Национальном архиве, ее никак не проясняет. Ясно одно, что внутри организационной комиссии были серьезные разногласия; см.: AN BB 18 1386 (доклад помощника прокурора Монпелье от 21 октября 1840 года).

504

О собрании в Марселе 2 августа см.: Le National. 12.08.1840; о собрании в Монпелье см. доклад генерального прокурора от 23 октября 1840 года (AN BB 18 1386).

505

AN BB 18 1386. Досье это очень хорошо документировано, но в нем, к несчастью, отсутствуют брошюры с отчетами, изданные республиканцами, которые не имели в Оверни газеты для публикации своих идей, но не могли оставить без ответа статьи «Друга Хартии» — газеты, с 1830 года сделавшейся правительственной.

506

Le National. 25.09.1840; цит. по: Gourvitch A. Le mouvement pour la réforme électorale (1838–1841) // Op. cit. T. 11. P. 116.

507

AN BB 1386 (письмо генерал-лейтенанта Брена де Виллере из Клермона военному министру от 30 октября 1840 года).

508

Министр финансов Юманн, чтобы улучшить собираемость прямых налогов, в частности налога на окна и двери, решил провести по всей стране перепись домовладений, что спровоцировало летом 1841 года волнения по всей Франции, особенно на юге. — Примеч. пер.

509

Caron J.-C. L’été rouge. P. 287.

510

Генеральный прокурор Рьома 12 ноября 1840 года: «Я получил из Мулена известие о реформистском банкете, который намеревается провести радикальная партия. Надеюсь, что префект Алье получил на сей счет инструкции от правительства. <…> …в случае, если банкет будет разрешен, во что мне трудно поверить, я пошлю туда своего заместителя» (AN BB 18 1386). Реформистский банкет, готовившийся в Париже, был запрещен (см.: Gourvitch A. Op. cit. T. 11. P. 117).

511

Один лионский комиссар полиции писал: «Поскольку с подписчиков собирали по полтора франка и трапеза должна была состоять из хлеба, вина и ветчины, приготовления не займут много времени»; накануне другой упоминает трапезу, которая «говорят, обойдется без приборов и даже без ножей» (ADR, 4M 84. 23 октября 1840 года).

512

Le Journal des Débats. 21.8.1844. Луи Блан перепечатал статью Шевалье в пятом издании (1848) своей «Организации труда».

513

Le National. 25.08.1841, 26.08.1841.

514

У Бартелеми (Barthélemy J.-J. Voyages du jeune Anacharsis en Grèce vers le milieu du quatrième siècle avant l’ère vulgaire. Paris, 1822. T. 4. P. 170–175) в самом деле описан пир у богатого афинянина (Ibid. T. 2. P. 427 et suiv.), но лишь как предлог для описания застольных нравов в цивилизованном полисе. Бартелеми вовсе не связывает пиры с публичными жертвоприношениями. О публичных трапезах в греческих полисах см.: Schmidt-Pantel P. La cité au banquet. Histoire des repas publics dans les cités grecques. Rome, 1992.

515

Общие трапезы «в малом государстве превосходно помогают поддержанию законного порядка: в мирное время они насаждают единение, умеренность, равенство; во время войны дают воину дополнительную причину прийти на помощь гражданину, с которым он участвовал в совместных жертвоприношениях или возлияниях» (Barthélemy J.-J. Op. cit. T. 4. P. 174–175).

516

Как с изумлением отметил Э. Ле Руа Ладюри в предисловии к «Опыту статистики французского населения» Адольфа д’Анжевиля (Angeville A. d’. Essai sur la statistique de la population française. Paris: La Haye, 1969. P. XI).

517

О враждебном отношении к Мальтусу британских радикалов, в частности У. Коббета, см., например: Digby A. Malthus and the Reform of the English Poor Law // Malthus and his time / M. Turner éd. London, 1986. Между тем в Великобритании задолго до Франции появилось и не менее радикальное народное мальтузианство.

518

Hecht J. Traduttore traditore? Les traductions de l’Essai de Malthus en langue française // Malthus hier et aujourd’hui / A. Fauve-Chamoux éd. Paris, 1984. P. 74–91.

519

Он был секретарем Общества экономистов и главным редактором выходившей с начала 1840‐х годов «Газеты экономистов».

520

Прудон, например, в 1844 году внимательно изучал и Мальтуса, и Годвина.

521

Godwin W. Recherches sur la population et la faculté d’accroissement de l’espèce humaine. Paris, 1821. T. 2. P. 362.

522

«Мир есть стол, щедро накрытый для всех гостей, и все блюда на нем принадлежат иногда всем, потому что все голодны, а иногда только некоторым, потому что прочие уже насытились; таким образом, за этим столом никто не является полновластным хозяином и не имеет права на это притязать» (Morelly, abbé. Code de la nature, ou le véritable esprit de ses loix de tout temps négligé et méconnu. Paris, 1755. P. 23). «Царь этого мира и всех других, какие только могут существовать, приготовил великолепное зрелище, он устроил гигантский пир, который повторяется без конца и становится только богаче по мере умножения числа гостей. Он пожелал, чтобы у его щедрости нашлись зрители, и приказал первым гостям, а в их лице всем их наследникам, привести на эту огромную сцену, на этот неисчерпаемый пир столько смертных, сколько есть на свете; он завещал всем им, он приказал им всем докончить начатое дело, придать ему совершенство, и вдруг множество людей замыслили ужасное дело — не иметь наследников, отправить в небытие длинную череду нерожденных поколений, противопоставить человеческую волю той возможности, которая в сем случае совпадает с волей господней! Неужели земля так тесна?» (Buat-Nançay L.-G. du. Éléments de la politique ou recherche des vrais principes de l’économie sociale. Londres, 1773. T. 1. P. 187 [кн. 2, глава 12]).

523

Я пользуюсь следующим изданием: Fénelon. Les aventures de Télémaque / J. Le Brun éd. Paris, 1995.

524

Lyons M. Les best-sellers // Histoire de l’édition française. III. Le temps des éditeurs. Du romantisme à la Belle Époque. Paris, 1985. P. 373–379.

525

Романами-фельетонами назывались во Франции произведения, которые печатались с продолжением в нижней части страницы ежедневных газет; эта часть, по-русски называемая газетным подвалом, по-французски называется feuilleton. — Примеч. пер.

526

При условии, впрочем, что читающие не будут присматриваться к деталям: в том, что касается древней истории, «Телемак» был полон ошибок, на что некоторые ученые обратили внимание сразу после его публикации. Вышедшая накануне Революции книга аббата Бартелеми «Путешествия юного Анахарсиса», которую мы уже упоминали и которую тоже часто переиздавали, несравненно более достоверна.

527

Возникший в Средние века жанр трактатов, содержавших наставления для государя. — Примеч. пер.

528

Fénelon. Les aventures de Télémaque. P. 224.

529

Так, Бюше писал в 1833 году: «Франция может прокормить население в три раза больше нынешнего, а вы говорите, что причина бедности — чересчур большое число детей!» (цит. по: Devance L. Malthus and Socialist Thought in France // Malthus, Past and Present / J. Dupaquier et A. Fauve-Chamoux éd. London, 1983. P. 275–286).

530

В этом его регулярно упрекали необабувисты, хотя на самом деле Мальтус не писал ничего подобного, а лишь выступал за «моральное ограничение», целомудрие до брака, желательно позднего (каковым он уже не был в Англии, но все еще оставался во Франции) (см.: Devance L. Op. cit.). Что же касается использования противозачаточных средств в браке, даже у католиков позиция по этому вопросу была довольно гибкой; Ватикан формально осудил любые формы такой практики в браке только в 1851 году (см.: Vallin P. French Roman Catholics and Malthusianism before 1870 // Malthus, Past and Present. London, 1983).

531

Впрочем, приверженность Мальтуса ортодоксальному англиканству весьма сомнительна (см.: Waterman M. C. Malthus théologien: économie politique et théologie chrétienne dans le «premier essai» // Malthus hier et aujourd’hui / A. Fauve-Chamoux éd. Paris, 1984. P. 323–336); многие фрагменты первого издания его «Опыта», заставлявшие заподозрить автора в том, что он прекрасно обходится без веры в божественное откровение и придерживается естественной теологии, из второго издания исчезли. Неудивительно, что в третьем издании та же участь постигла притчу о пире.

532

А потому излагал свои мысли не без тяжеловесности. О Кабе и его учении см. прежде всего: Johnson C. H. Utopian Communism in France: Cabet and the Icarian, 1839–1851. Ithaca, 1974.

533

См.: Bravo G. M. Les socialistes avant Marx. T. 2. P. 220.

534

О полемике между Леру и Лакордером см.: Leroy M. Histoire des idées sociales en France. Paris, 1954. T. 3. P. 76 et suiv. Этот исследователь, однако, уделяет наибольшее внимание проблеме благотворительности — разумеется, важной, но, с нашей точки зрения, не главной.

535

Sand G. Correspondance / G. Lubin éd. Paris, 1970. T. 7. P. 159; письмо к Шарлотте Марлиани от 7 ноября 1845 года.

536

Он, в частности, опустил слова «если его не может прокормить семья» и заменил слова «если общество не нуждается в его труде» на «если богачи не нуждаются в его труде».

537

См.: Duprat C. Usages et pratiques de la philanthropie. P. 765–812.

538

Цит. по: Leroux P. Malthus et les économistes, ou y aura-t-il toujours des pauvres? Paris, 1849. P. 54.

539

См.: Huart R., Toreilles Cl. Du protestantisme au socialisme, un quarante-huitard occitan: écrits et pamphlets de Pierre-Germain Encontre. Toulouse, 1982. P. 203–204.

540

См. о Видале биографические заметки в кн.: Vapereau G. Dictionnaire universel des contemporains. 3e éd. Paris, 1865; Maîtron J. Dictionnaire biographique du mouvement ouvrier français. Paris, 1966. T. 3.

541

La Revue indépendante. 1844. T. 12. P. 433–465. T. 13. P. 208–227. Притча о пире приведена уже во вступлении к первой статье.

542

Не смущаясь тем, что искажает мысль Видаля, который признавал моральную добросовестность Мальтуса: «Великодушный человек, искренний филантроп» (Vidal F. De la répartition des richesses ou de la justice distributive en économie sociale. Paris, 1846. P. 35).

543

О значении этого романа шла речь в докладе Марселя Жилле и Маризы Роза на Международном конгрессе исторических демографов «Мальтус вчера и сегодня» в 1980 году; однако текст этого доклада полностью не напечатан (известно только его резюме), и вдобавок подход авторов, судя по всему, более литературоведческий, нежели исторический.

544

В газете роман печатался под названием «Мартен-найденыш», а отдельными изданиями выходил сначала под названием «Мартен-найденыш, или Записки камердинера», а затем под названием «Злоключения найденышей, или Записки камердинера». — Примеч. пер.

545

См.: Sue E. Les misères des enfants trouvés, ou les Mémoires d’un valet de chambre // Sue E. Œuvres complètes. Genève; Paris, 1992. T. 33–36; Guise R. Bibliographie chronologique d’E. Sue // Europe. 1982. № 643–644. P. 167; Borie J.‐L. Eugène Sue dandy et socialiste. Paris, 1962. P. 312.

546

Sue E. Les misères des enfants trouvés // Op. cit. T. 33. P. 77.

547

Sue E. Les misères des enfants trouvés. P. 171–190 (обед), 191–201 (кофе).

548

L’écho de la fabrique. 28.10.1832 (специальный номер с отчетом о банкете).

549

Цит. по: Brochon P. La chanson française: Béranger et son temps. Paris, 1956. P. 166.

550

Weill G. Histoire du parti républicain en France. P. 172.

551

Lapointe S. Voix d’en bas. Paris, 1844. P. 76–77.

552

Сю, возможно, читал в «Социальном обозрении» за февраль 1846 года (Revue sociale. 1846. Février. P. 69) повторенное Пьером Леру рассуждение Дюшателя из старого «Земного шара»: «Мальтуса критиковали, взывая к авторитету Священного Писания; однако если Священное Писание всемогуще в области религии, для политической экономии оно значит ровно столько же, сколько для физики или химии».

553

Sue E. Les mystères de Paris. Paris, 1999. P. 88, 1091, 1192, 1236.

554

Альфонс Эскирос (1812–1876), при Июльской монархии поэт-романтик и автор прозаических сочинений социалистической и республиканской направленности, посвятил ломбарду статью в «Парижском обозрении» в 1843 году; Адольф-Гюстав Блез из Вогезов (1811–1886), либеральный экономист, в том же 1843 году выпустил книгу «О ломбардах и ссудных банках». — Примеч. пер.

555

См. биографические справки о нем в кн.: Vapereau G. Dictionnaire universel des contemporains. 3e éd. Paris, 1865; Dictionnaire des ministres / B. Yvert dir. Paris, 1990. P. 128–129, а также некролог, который его друг Людовик Вите опубликовал через два года после его смерти (Revue des Deux Mondes. 1870. Avril. P. 513–596).

556

Goblot J.-J. La jeune France libérale. P. 313–316, 321–322.

557

Подробнее см.: Vigier Ph. La vie quotidienne en province et à Paris pendant les journées de 1848. Paris, 1982. P. 34–53.

558

См.: Dautry J. 1848 et la Deuxième République. Paris, 1957. P. 35; Pierrard P. Lille et les Lillois. Essai d’histoire collective contemporaine (de 1815 à nos jours). Paris, 1967. P. 98; Voilliard O. Nancy au XIXe siècle, 1815–1871. Une bourgeoisie urbaine. Paris, 1978. P. 182; L’ Histoire de Boulogne-sur-Mer, ville d’art et d’histoire / Dir. A. Lottin. P. 256; Kahan-Rabecq M. M. La crise des subsistances dans le Haut-Rhin à la veille de la Révolution de 1848 et la «fête des boulangers» à Mulhouse le 26 juin 1847 // La Revolution de 1848 et les révolutions du XIXe siècle. 1937. Т. 34. № 160. P. 9–54. О происшествиях в Сент-Омере см.: Le National. 5.10.1846.

559

«Реформа» за 1 июля 1847 года рассказывает историю лилльской работницы Марии Ланжен, много дней не имевшей ни работы, ни хлеба: во время лилльского бунта она взяла себе буханку хлеба, за это ее приговорили к двум годам тюремного заключения и пяти годам под надзором, но апелляционный суд в Дуэ в своем великом милосердии уменьшил наказание до полугода заключения.

560

Об отношении мелкой и средней буржуазии к повышению цен см.: Bourguinat N. Les grains du désordre. L’ État face aux violences frumentaires dans la première moitié du XIXe siècle. Paris, 2002. Я соотнес данные, приведенные в книге Бургинá, с позицией национальной гвардии и сделал из этого политические выводы.

561

La Revue sociale. 1847. Janvier. P. 60–63.

562

«Возле сытного стола, / Отдыхая в кресле мягком, / Наслаждается богач, / Лазарь плачет в горе тяжком. / Увидал слезу богач / И беднягу успокоил: / Потерпи еще часок, / В честь тебя мы бал устроим» (цит. по: Bourguinat N. Les grains du désordre. Р. 304).

563

Икария — идеальная страна, живущая по коммунистическим законам, которую Этьенн Кабе описал в книге «Путешествие в Икарию» (1840). В 1848 году часть последователей Кабе отправилась в Америку с намерением воплотить там утопию, описанную в книге. — Примеч. пер.

564

La Côte d’Or de la préhistoire à nos jours / Lévêque P. dir. Saint-Jean-d’Angely, 1996. P. 351.

565

Sand G. Correspondance. T. 8. P. 544.

566

Agulhon M. 1848 ou l’apprentissahe de la République. P. 76.

567

Proudhon P.-J. Œuvres. Idées révolutionnaires (1848). Anthony, 1996. P. 118–123 (Œuvres de P.-J. Proudhon: nouvelle édition [1]).

568

Имеется в виду Беранже, автор песни «Дочери» с таким припевом. — Примеч. пер.

569

Darimon A. À travers une révolution, 1847–1855. Paris, 1884. P. 58.

570

Baughman J. The French banquet campagn // Journal of modern history. 1959. T. 31/1. P. 1–15; Vidalenc J. À propos de la campagne des banquets de 1847–1848 // Actes du 81e Congrès des sociétés savantes. Rouen; Caen, 1956. P. 679–689; Tudesq A.-J. Les grands notables en France (1840–1849). Étude historique d’une psychologie sociale. Paris, 1964. T. 1. P. 967–974.

571

Позволю себе вернуться к книге Дж. Гилмор «Тайная республика», чтобы указать, что, во-первых, она не ссылается на упомянутые в предыдущем примечании статьи и, по-видимому, с ними незнакома, и что, во-вторых, ее рассказ о кампании банкетов полон более или менее серьезных ошибок. Она полагает, что Тьер в конце концов принял в них участие, что безусловно неверно (см.: Bury J. P. T., Tombs R. P. Thiers, 1797–1877. A political life. London, 1986. P. 90; Guiral P. Adolphe Thiers ou de la nécessité en politique. Paris, 1986. P. 223–224). Она утверждает, что Беранже присутствовал на банкете в Лё-Небуре, тогда как существует его письмо к Дюпону из Эра: он поздравляет адресата с его речью, которую прочитал в газетах, потому что, к сожалению, нездоровье помешало ему присутствовать на банкете лично (Béranger P.‐J. de. Lettres inédites à Dupont de l’Eure / P. Hacquart, P. Forthuny éd. Paris, 1908. P. 345–346). Председателем руанского банкета она называет Маре, тогда как в действительности там председательствовал Сенар. Хуже того, сама мысль, что к свидетельству, от кого бы оно ни исходило, следует подходить критически, ей глубоко чужда, равно как, впрочем, и любые правила исторического исследования. Поэтому ее рассуждения о причинах Февральской революции ни на чем не основаны и приниматься всерьез не могут.

572

Vigier Ph. La monarchie de Juillet. Paris, 1962. P. 123.

573

Girard L. La Deuxième République (1848–1851). Paris, 1968. P. 34.

574

Tudesq A. La France des notables. Paris, 1973. T. 1. P. 246.

575

Charléty S. La Monarchie de Juillet (1830–1848) // Lavisse E. Histoire de France contemporaine depuis la Révolution jusqu’à la paix de 1919. T. 5. Paris, 1921. P. 376.

576

Thureau-Dangin P. Histoire de la monarchie de Juillet. Paris, 1892. T. 7. P. 113.

577

Напротив, обвинять современников в преувеличениях и объяснять это их принадлежностью к культуре романтизма, как это делал Ж. Видаленк, кажется мне решением весьма спорным: для романтика естественно воспевать роль восставшего в феврале народа, но не прославлять банкет (мелких) нотаблей.

578

M. R. D. Campagne réformiste de 1847 (BN LB 51 4403). Эта брошюра, например, послужила единственным источником для Ж. Видаленка. О личности автора см.: Du Camp M. Souvenirs de l’année 1848: la révolution de février, le 15 mai, l’insurrection de juin. Paris, 1876. P. 22, note 1.

579

AN papiers Barrot, 271 AP4, C15–1. О Сент-Аман-Монтроне см.: Pauquet A. La société et les relations sociales en Berry au milieu du XIXe siècle. Paris, 1998. P. 69.

580

Le Censeur. 5.02.1848; цит. по: Le National. 6.02.1848.

581

AN papiers Barrot, 271AP4, C15–4 (письмо от 1 ноября 1847 года).

582

La Réforme. 10.01.1848.

583

AN BB 18 1414 (ответ реннскому генеральному прокурору 23 декабря 1847 года).

584

AN papiers Pagnerre, 671P2, № 2, 3.

585

«Каждое утро газеты извещают о новых банкетах как в самых больших городах, так и в самых маленьких. Дело дошло и до Бордо, даже в Бордо устраивают реформистский банкет» (Le Siècle. 27.08.1847).

586

Sers H. Mémoires de baron Sers (1786–1862). Souvenirs d’un préfét de la monarchie / R. Guyot éd. Paris, 1906. P. 314–316.

587

Правда, генеральный прокурор Меца сообщил о проведенном 27 ноября реформистском банкете с участием одних лишь рабочих. Однако 120 или 130 простонародных гостей могли довольствоваться и пригородной генгетой (AN BB 18 1414; получено 13 декабря 1847 года).

588

AN 271AP4, C15–1 (Дювержье де Оран к Барро 7 октября 1847 года); Le Siècle. 20.10.1847, 21.10.1847.

589

Le National. 23.09.1847.

590

Rude F. L’ arrondissement de Vienne en 1848 // La révolution de 1848 dans le département de l’Isère. Grenoble, 1949. P. 246–252.

591

Gouache J. Banquets démocratiques, Lille, Dijon, Chalon. Paris, 1848. P. 4.

592

Histoire de Cambrai / L. Trenard dir. Lille, 1982. P. 222.

593

AN BB 18 1414 (генеральный прокурор Экса 3 февраля 1848 года). Одного этого обстоятельства, разумеется, недостаточно, чтобы объяснить отсутствие реформистского банкета в Марселе, ибо очень странно, что газеты более солидные, чем маргинальный и непрочно стоящий на ногах «Социальный прогресс», не взяли инициативу на себя.

594

Барон де Витроль пишет аббату Ламенне 15 ноября 1847 года из своего нормандского поместья: «Вести о политических банкетах сюда едва доходят. Банкеты эти — большая удача для рестораторов, которые берут за них немалые деньги, и для газет, которые не знают, чем заполнить свои страницы» (Lamennais F.-R. de. Correspondance générale. Paris, 1981. T. 8. P. 1040).

595

AN papiers Pagnerre, 67AP2, № 29. Организаторы банкета в Шартре также объявляют, что им нужен стенограф (Ibid. № 12, письмо от 17 октября к Ластери, председателю Центрального комитета).

596

AN BB 18 1414 (генеральный прокурор Рьома 28 августа 1847 года).

597

Du Camp M. Souvenirs de l’année 1848. P. 40–44.

598

Le National. 24.12.1847.

599

Archives Départementales du Rhône, 4M94, 23 ноября 1847 года.

600

Chambolle A. Retours sur la vie. P. 130. Шамболь оставался депутатом от Вандеи до 1848 года; действие процитированного эпизода происходит, по-видимому, в 1842 году.

601

Белый цвет, в отличие от синего республиканского, указывал на монархические симпатии, которыми со времен Великой французской революции отличались жители Вандеи. — Примеч. пер.

602

AN BB 18 1414 (генеральный прокурор Безансона, 29 августа 1847 года).

603

AN BB 18 1414 (генеральный прокурор Ренна, 24 и 31 июля 1847 года); papiers Pagnierre, 67AP2. P. 11.

604

См. письма Дювержье к Барро от конца ноября и начала декабря (AN 167AP4, C15–4, C14–5): «Если наша реформистская кампания окончилась хорошо, мы этим обязаны вам и только вам одному. Без вас ею бы завладели Ледрю-Роллен и компания. Теперь осталось только устроить хороший финал в Руане».

605

Le National. 17.09.1847.

606

Le National. 4.12.1847. «По окончании банкета гости построились в шеренги по четыре человека в каждой и, торжественно пройдя через весь город, сопроводили депутатов, шедших во главе кортежа, на железнодорожную станцию».

607

Le National. 17.01.1848.

608

AN BB 30 296 (статистика реформистских банкетов).

609

См. о Реньо биографическую справку в «Большом универсальном словаре» Ларусса. Сын врача-эмигранта, он провел все свое детство в Лондоне. В 1839 году он перевел «Катехизис избирательной реформы» Иеремии Бентама и выпустил среди прочего «Историю Ирландии» и «Историю Англии с древнейших времен до 1845 года».

610

Единственный банкет, относительно которого оценки самих борцов за реформу полностью расходятся с министерской статистикой, — тот, что состоялся в Шалоне-сюр-Сон: подчиненные министра юстиции насчитали там девять сотен подписчиков, организаторы же называли цифру вдвое большую. Но тут дело либо в ошибке переписчика, либо в министерской подтасовке, потому что самые недружественные консервативные газеты Шалона говорили о тысяче ста и даже более участниках.

611

См., например: Le National. 26.09.1847. Парижская газета пишет, ссылаясь на «Эхо Везона»: «Судейские, мэры, адвокаты, нотариусы, стряпчие съехались со всех концов департамента, и число их было весьма внушительным». Между тем, по мнению правительственных чиновников, гостей набралось от силы полсотни.

612

Tocqueville A. de. De la Démocratie en Amérique. Souvenirs. P. 737.

613

Garnier-Pagès L.-A. Histoire de la révolution de 1848. Paris, 1861. T. 4. P. 102–103.

614

См.: Monin H. Lamartine et la campagne des banquets // La Révolution française. 1896. Juillet — décembre. T. 31. P. 548–559.

615

Comités de la gauche constitutionnelle et du centre gauche à leurs correspondants. 5.09.1846 (BN Le 54 2130). В этом письме сторонников оппозиции призывали оставаться в боевой готовности и после выборов, как это принято в Англии. Заметим кстати, что Леон де Мальвиль (1803–1879), выходец из монтобанской протестантской семьи, был племянником графа де Прессака (Rémusat Ch. de. Mémoires. T. 3. P. 307). Крайне маловероятно, чтобы в 1830 году он не принял участия в банкете в честь обожаемого дядюшки, из‐за которого разгорелись такие споры.

616

Он не оставил мемуаров, и, насколько мне известно, ему не посвящено ни одного исследования. П. Тюро-Данжен использовал его бумаги при написании своей «Истории Июльской монархии».

617

Tocqueville A. de. De la Démocratie en Amérique. Souvenirs. P. 738.

618

BN Lb 51 4293. Текст, подписанный Барро, Дювержье де Ораном, Бомоном, Мальвилем и Шамбароном.

619

Du Camp M. Souvenirs de l’année 1848. P. 40–44.

620

Tocqueville A. de. Souvenirs. P. 737. Токвиль говорит о восемнадцати годах, а следовательно, ведет отсчет как раз от 1829–1830 годов.

621

Bastiat F. Cobden et la Ligue, ou l’Agitation anglaise pour la liberté du commerce. Paris, 1845. P. 4. Ж. Гарнье, другой активный сотрудник книгопродавца Гийомена и видный представитель «секты экономистов», вскоре посвятил той же теме гораздо более дешевую брошюру (75 сантимов вместо 7 с половиной франков, что позволяло значительно расширить круг читателей): Garnier J. Richard Cobden, les ligueurs et la Ligue. Paris: Guillaumin et Ce, 1846. [Издательство Жильбера Гийомена (1801–1864) выпускало с начала 1840‐х годов труды либеральных экономистов, сторонников свободы торговли. — Примеч. пер.]

622

Зато установление не временно, а на постоянной основе налога на доход, ради компенсации потерь от ликвидации пошлин, сделало британскую налоговую систему после реформ Пиля образцом для всех французских демократов, поскольку налоговая ставка была прогрессивной и самым богатым приходилось платить больше всех.

623

Bastiat F. Op. cit. P. 71–72.

624

Barrot O. Mémoires posthumes. T. 1. P. 460.

625

Chambolle A. Retours sur la vie. P. 454. Ср. мысль, высказанную одним из корреспондентов Барро: этот депутат (чье имя я не сумел разобрать) просит прощения за то, что не смог приехать в Сен-Кантен, ибо «политическое положение с каждым днем делается все более сложным, и признаюсь вам, что не могу не испытывать самую сильную тревогу. С каждым днем все большие трудности грозят нам извне, анархические партии подстерегают нас внутри, а каковы наши силы и возможности? Сегодня важно как никогда, чтобы оппозиция действовала слаженно…» (AN, papiers Barrot, 271АР4, С15–19).

626

Токвиль «за два дня до Февральской революции» говорил Дювержье де Орану: «Берегитесь, друг мой, вы затеяли опасную игру», — на что тот «отвечал серьезно, но не выказывая ни малейшего страха: „Поверьте, все пройдет спокойно; впрочем, всегда нужно чем-то рисковать. Нет ни одного свободного правительства, которое бы не проходило через подобные испытания“» (Tocqueville A. de. Souvenirs. P. 738).

627

«Прогулкой трупов» называли эпизод Февральской революции 1848 года: вечером 23 февраля мятежная толпа отправилась к зданию Министерства иностранных дел на бульваре Капуцинок, чтобы выразить свое негодование главе кабинета и министру иностранных дел Гизо; солдаты, выставленные там для охраны министерства, решили, что им угрожают, и открыли стрельбу, результатом которой стали полсотни убитых и раненых. Несколько трупов погрузили на телегу и всю ночь при свете факелов возили по городу. На следующий день Июльский режим пал. — Примеч. пер.

628

La Presse. 2.08.1847; перепечатано в: Girardin E. de. Questions de mon temps. Paris, 1858. T. 2. P. 354. [Намек на скромность подаваемых на банкетах кушаний. — Примеч. пер.]

629

Tudesq A.-J. Les grands notables. T. 1. P. 910.

630

Le Siècle. 12.12.1847; перепечатка датированного 4 декабря 1847 года предисловия Дювержье де Орана к третьему изданию его брошюры «О парламентской реформе и о реформе избирательной».

631

Beecher J. Victor Considerant and the Rise and Fall of French Romantic Socialism. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 2001. P. 167–187 («Toward a Radical Politics»); Fouriérisme, révolution, république, autour de 1848 / Th. Bouchet dir. // Cahiers Charles Fourier. 1999, décembre.

632

Тома-Робер Бюжо (1784–1849) — генерал, командовавший французскими войсками в Алжире и неоднократно навлекавший на себя обвинения в излишней жестокости. — Примеч. пер.

633

Цит. по: Riot-Sarcey M. À propos de Victor Considerant en 1848. Victor Considerant en quête d’une «vérité politique» par «l’utopie» réalisée // Cahiers Charles Fourier. 1999, décembre. P. 119.

634

Например, «Курьер Соны и Луары», типичный орган орлеанистской префектуры, в конце осени 1847 года отзывался о фурьеристах с большой снисходительностью: из всех тостов, произнесенных на демократическом банкете в Шалоне, его одобрения (в номере от 29 декабря 1847 года) удостоился только их тост. Зато католики относились к фурьеристам резко отрицательно.

635

Компания объединенной промышленности — созданное в 1846 году коммандитное товарищество (или товарищество на вере), ставившее своей целью избавить рабочих от эксплуатации капиталистами, гарантировать им достойную оплату и уберечь их от безработицы. — Примеч. пер.

636

Cuvillier A. Hommes et idéologies de 1840. Paris, 1956. P. 117; Almanach des corporations nouvelles pour 1852. P. 115; переизд.: EDHIS, 1848, la révolution démocratique et sociale. T. 5.

637

О сентябрьских законах см. примеч. к с. 286. — Примеч. пер.

638

Le Réforme. 13.07.1847.

639

Béranger P.-J. de. Lettres inédites à Dupont de l’Eure. P. 341–343.

640

Lamennais F. de. Correspondance générale / Éd. L. Le Guillou. Paris, 1981. T. 8. P. 518–519 (письмо к барону де Витролю от 28 октября 1847 года).

641

La Réforme. 2.12.1847.

642

Ibid. 22.09.1847.

643

Ibid. 1.10.1847.

644

La Réforme. 12.10.1847, со ссылкой на тулузскую газету «Освобождение».

645

Не случайно банкет в Ле-Мане 10 августа, на котором собралось не больше двух сотен человек, был упомянут Дюшателем в ходе февральского обсуждения 1848 года. Не случайно также консервативная пресса подняла шум по поводу банкета в Отене, где якобы «коммунистическую» речь произнес некий Улисс Пик, которого многие люди, информированные куда лучше местных патриотов (и Дювержье де Оран, и Ледрю-Роллен), считали штатным провокатором.

646

См. брошюру одного из редакторов «Реформы», Ж. Гуаша, «Демократические банкеты».

647

Seurre J. La dernière République, ou Paris et le département de Saône-et-Loire pendant la révolution de 1848. Paris, 1860. P. 34.

648

La Réforme. 24.11.1847.

649

Об этом между прочим упоминает Альтон-Ше (Alton-Shée E. Souvenirs de 1847 et 1848. Paris, 1879. P. 70). По такому случаю Луи Блана даже увенчали дубовой короной; «Национальная» и «Век» не скупились на насмешки по поводу этого проявления энтузиазма (с 1829 года времена сильно изменились!). Что же касается Прудона, его явное недоброжелательство проистекало, по всей вероятности, не столько из его легендарной нелюбви к «господам якобинцам», сколько из того обстоятельства, что ему выступить не предложили.

650

«Мы прекрасно знаем, что, гонясь за количеством участников, устроители не гнушались приглашением людей из самых сомнительных социальных слоев, не обходили стороной людей самых обездоленных; им, как мы уже сказали, было важно количество, а потому они вербовали под свои знамена всех подряд: несовершеннолетних, которые не отвечают за себя, подмастерьев, которые пребывают под опекой, рабочих, чье жалованье — единственный источник существования молодой многодетной семьи. И разве что-то меняется от присутствия на этом банкете нескольких муниципальных советников, если большинство проголосовало против этой комической манифестации своим отсутствием? Разве что-то меняется от присутствия нескольких офицеров нашей национальной гвардии, если граждане, состоящие в гвардии под их началом, остались дома? <…> Наконец, разве что-то меняется от присутствия одного-двух капиталистов за столом с черной похлебкой, которое, конечно, доказывает бессмыслицу происходящего, но не свидетельствует о поддержке банкета большинством?» (Le Courrier de Saône-et-Loire. 15.12.1847).

651

AN 167AP4, C15–7 (письмо Дювержье к Барро от 13 декабря).

652

Hirschman A. O. Les passions et les intérêts. Justifications politiques du capitalisme avant son apogée. Paris, 1980.

653

Газета «Век» в номере от 28 ноября 1847 года возмущается тем, что написала двумя днями раньше официозная «Газета прений»: подобные собрания нимало не пугают консерваторов, но «если прежде правительство смотрело на них сквозь пальцы, теперь оно могло бы их и запретить, не производя государственного переворота».

654

Нам она известна из брошюры-отчета «Банкет в Сен-Дени под председательством г-на де Ластери, депутата от XIV округа департамента Сена» (BN Lb 51 4386; p. 14–15).

655

Lamennais F. de. Correspondance générale. T. 8. P. 536.

656

Письмо это было прочитано вслух на банкете 9 января 1848 года (Le National. 16.01.1848).

657

AB BB 30 296. Р. 2153 (материалы судебного следствия по поводу февральских событий, показания Мартине).

658

Lefebvre G. La naissance de l’historiograpie moderne. Paris, 1971. P. 209 [курс лекций, прочтенных в 1945–1946 годах].

659

В коллективном труде под редакцией Франсуа Фюре и Моны Озуф «Жиронда и жирондисты» (La Gironde et les Girondins / F. Furet et M. Ozouf dir. Paris, 1991) банкет жирондистов упоминается лишь в цитате из Ламартина, приведенной во вступлении к статье Антуана де Бека «Жиронда и Сорбонна, жирондисты в университетской историографии (1886–1989)». Университетской историографии последний банкет жирондистов оказался неинтересен: мы скоро увидим почему.

660

Biré E. La légende des Girondins. Paris, 1881.

661

Об Историческом театре см.: Chauveau P. Les théâtres parisiens disparus, 1402–1986. Paris, 1999. P. 371–376; Hostein H. Historiettes et souvenirs d’homme de théâtre. Paris, 1898.

662

Секциями назывались округа, на которые делился Париж в 1790–1795 годах; во главе каждой секции стояли комитеты, которые решали политические вопросы, а также выявляли подозрительных и врагов Республики. — Примеч. пер.

663

AN F 21 995 (Исторический театр; рапорт цензора о пьесе «Шевалье де Мезон-Руж» от 16 июня 1847 года).

664

Об «Истории жирондистов» см. великолепную работу Антуана Кура (Court A. Les Girondins de Lamartine. Neyzac, 1988), где, однако, о последнем банкете говорится очень скупо.

665

Летом 1790 году была принята Учредительным собранием Гражданская конституция духовенства, основавшая новую, Конституционную церковь, которую в марте 1791 года осудил римский папа Пий VI, после чего французские священники разделились на тех, кто присягнул новой Церкви и, следовательно, новой власти, и тех, кто остался верным Церкви старой. — Примеч. пер.

666

«Глядя на вещи с исторической точки зрения, мы должны заметить, что банкеты жирондистов следуют один за другим и притом мало отличаются друг от друга. Мы не знаем, кому следует адресовать эту критику, Верньо или г-ну де Ламартину, чей проницательный взор по прошествии целого полувека разглядел во тьме времен красноречивого жирондиста и разгадал тайну его речей, но очевидно, что оратор повторяется» (Nettement A. Étude critique sur les Girondins. Paris, 1848. P. 431–432).

667

Poujoulat J.-J.-F. Histoire de la Révolution française. Paris, 1848. T. 2. P. 90–92.

668

Conny F. de. Histoire de la révolution de France. Paris, 1838. T. 5. P. 64.

669

Мишле часто дает в своем тексте личные оценки, но при этом всегда от первого лица единственного числа: «Я считаю, мне кажется…»

670

Правда, всю эту часть «Истории Французской революции» Мишле написал осенью 1852 года в Нанте, вдали от парижских архивов (см.: Viallaneix P. Michelet, les travaux et les jours, 1798–1874. Paris, 1998. P. 377).

671

Согласно каталогу Национальной библиотеки, с 1858 года до начала Первой мировой войны «История жирондистов» вышла одиннадцатью изданиями, причем семь из них (начиная с 1860 года) — в общедоступном формате in-16; второе издание книги Мишле (1868) выходило еще семь раз (в общедоступном формате всего один, но появлялись и публикации избранных фрагментов).

672

Vibert Th. Les Girondins, poème en douze chants. Paris, 1860; упомянем также сочинение, вдохновленное сыновней любовью, — резюме лекций Вибера-сына, прочтенных в связи с пятидесятилетием со дня выхода эпопеи отца: Théodore-Vibert P. Le cinquantenaire des Girondins. 1860–1910. Résumé des conférehncs faites à l’occasion des fêtes du cinquantenaire à la Mairie du XVIIe arrondissement sur la Grande Épopée Nationale de Théodore Vibert. Paris, 1913. В это время появилось четвертое и последнее издание эпопеи Вибера-старшего.

673

Hallays-Dabot V. Histoire de la censure théâtrale en France. Paris, 1862. P. 321.

674

После столетнего забвения сегодня Деларош известен больше, в частности благодаря работам Н. Д. Зиффа (см.: Ziff N. D. A Study in Nineteenth-Century French History Painting. N. Y., 1977) и каталогу выставки (Allemand-Cosneau Cl., Julia I. Paul Delaroche, un peintre dans l’histoire. Nantes; Paris; Montpellier, 1999).

675

Деларош, стремившийся к исторической достоверности, тщательно изучал документы и старался изобразить каждого из персонажей в соответствии с портретами и гравюрами революционных времен.

676

Достаточно перечислить портреты, написанные Деларошем до 1848 года; помимо крупных финансистов-протестантов (Малле, Деллесер, Пурталес-Горжье), его герои — будущий Луи-Филипп (1829), а также видные государственные мужи Июльской монархии Франсуа Гизо (1837), Шарль де Ремюза (1845), Сальванди (1846).

677

Можно, конечно, предположить вслед за Н. Зиффом (Ziff N. Op. cit. P. 241), что картина эта носит автобиографический характер; но тем не менее ее политический смысл не ускользнул ни от приобретшей ее королевы Виктории, ни от приближенных Луи-Наполеона Бонапарта, ни от противников нового режима.

678

Н. Зифф для объяснения этого отсутствия на Всемирной выставке полотен Делароша, а также и Ари Шеффера (тоже, как известно, очень близкого к Орлеанскому семейству) ссылается на статью в газете «Художник», утверждающую, что эти художники благодаря своей огромной известности могут продавать свои картины и не участвуя в выставках (Ziff N. Op. cit. P. 247). Это совершенно верно (Деларош не выставлялся в Салоне уже два десятка лет), однако не исключает и другой причины, о которой газета, выходящая при имперском режиме, упомянуть не могла.

679

Reynaud E. Charles Jalabert, l’homme, l’artiste. Paris, 1903. P. 94.

680

См. статью о Делароше в «Большом универсальном словаре» Ларусса.

681

Цветные репродукции большого размера стоили 160 франков, черно-белые — 80 франков; люди менее состоятельные могли купить фотографии формата 18 × 33 за 10 франков или совсем маленькие, размера визитной карточки, за 50 сантимов. См. замечательную статью: Renié P.-L. Delaroche par Goupil: portrait du peintre en artiste populaire // Allemand-Cosneau Cl., Julia I. Paul Delaroche, un peintre dans l’histoire.

682

Granier de Cassagnac A. Histoire des Girondins et des massacres de Septembre. Paris, 1860. T. 1. P. 29–75.

683

«Папаша Дюшен» — одна из самых радикальных и грубых газет времен Французской революции, которую выпускал Жак-Рене Эбер (1757–1794). — Примеч. пер.

684

Речь идет о бывшем мэре той коммуны, где аббат Ламбер (умерший за несколько недель до Февральской революции) провел последние годы жизни. А. Кур доказал, что Ламартин исказил его письмо, оригинал которого сохранился в архиве Сен-Пуана; если верить Ламартину, человек этот подтвердил правдивость приведенных речей жирондистов, на самом же деле он подтвердил лишь одно: что Ламартин виделся с аббатом Ламбером (Court A. Les Girondins de Lamartine. T. 2. P. 179–180).

685

О Гранье де Кассаньяке и вызываемой им ненависти дает представление статья из «Большого универсального словаря XIX века» — разумеется, очень пристрастная; так же язвительна статья из «Словаря современников» Гюстава Вапро, хотя вообще этот автор в своих биографических очерках всегда сохраняет подчеркнуто нейтральный тон.

686

Vatel Ch. Recherches historiques sur les Girondins. Vergniaud, manuscrits, lettres et papiers. Paris, 1873. T. 2. P. 327–331.

687

Granier de Cassagnac A. Histoire des Girondins. T. 1. P. 39–41.

688

См.: Vatel Ch. Op. cit. P. 173; Ватель отсылает к «Мемуарам» Бюзо, опубликованным в 1823 году (Buzot F.-N. Mémoires sur la Révolution française / Publiés par J. Guadet. Paris, 1823).

689

Buchez P.-J.-B., Roux P.-C. Histoire parlementaire de la Révolution française. Paris, 1837. T. 31. P. 77–80.

690

La Revue de Paris. 1832. T. 36. P. 206. T. 41. P. 131.

691

Так, в 1836 году он опубликовал обстоятельную «Историю Революции в бретонских департаментах».

692

«Им мы обязаны Хартией и двумя палатами парламента; в еще большей степени мы обязаны им первыми понятиями о политической экономии; <…> наконец, мы обязаны им доктринами и принципами, которые новая Жиронда стараниями таких людей, как Камиль Жордан, Фуа, Ланжюине, Коллар, Готье, Констан, воскресила в последние десять лет в наших законодательных собраниях, где с парламентской трибуны депутаты стараются оправдать и возвысить все то, что террористы всех времен компрометируют и своими успехами, и своими поражениями. <…> Им же мы обязаны умеренностью, на которой, как напоминает их самоотречение и их смерть, должен зиждиться порядок, должно строиться правление».

693

Первыми историками Революции, которые ввели в обиход систематическое использование подстрочных примечаний, стали Гранье де Кассаньяк и Луи Блан; ни Тьер, ни Мишле, ни, разумеется, Ламартин к ним не прибегают (хотя последний снабдил примечаниями свою поэму 1823 года «Смерть Сократа»).

694

О стиле можно судить по первым строкам: «Дюко. Вот и наша последняя трапеза!.. (Никто не отвечает. После продолжительного молчания.) Господа, возьмите приборы; пускай эта трапеза и последняя, надобно все же в ней поучаствовать» (Du Chatellier A. La mort des Girondins. Paris, 1829. P. 316).

695

У Бартелеми Верньо говорит так: «Настанет завтра наш последний, смертный час, / Но преступлений нет на совести у нас».

696

Эти размышления о самоубийстве появляются в тексте не случайно: известно, что в то время добровольные уходы из жизни очень участились, и католики считали это гибельным следствием безрелигиозности. Противореча им, либералы обязаны были одновременно и заявить о благородстве некоторых самоубийств, и, из солидарности с живыми, постараться их не восхвалять.

697

Совсем недавно автор книги о Нодье посвятила ему десяток страниц, написанных как будто по обязанности (см.: Lowe-Dupas H. La poétique de la coupure chez Charles Nodier. Amsterdam, 1995). Мишель Делон в давней статье (Delon M. Charles Nodier et les mythes révolutionnaires // Europe. 1980, juin. P. 31–42) признает наличие у сочинений Нодье чисто исторического измерения, но на теме последнего банкета специально не останавливается.

698

Проспер Мериме, например, в тот самый момент, когда готовился занять место Нодье во Французской академии, высказался о нем в частном письме следующим образом: «Это был малый очень ненадежный, всегда притворявшийся добрячком и готовый расплакаться. Я обязан сказать в самом начале своей речи, что он был подлый лгун. Выразить это в академическом стиле было совсем не просто» (цит. по: Zaragosa G. Charles Nodier, le dériseur sensé. Paris, 1992. P. 16).

699

Nodier Ch. Correspondance inédite, 1796–1844. Paris, 1876. P. 269.

700

В заметке о Нодье во «Всемирной биографии» Мишо дата публикации «Последнего банкета» перепутана с датой публикации «Воспоминаний и портретов из времен Революции и Империи», которые вышли впервые в 1831 году. Все дальнейшие ссылки на «Последний банкет жирондистов» даны по семьмому тому Полного собрания сочинений Нодье, факсимильно переизданному в 1968 году в издательстве «Слаткин» (Nodier Ch. Œuvres complètes. Genève, 1968).

701

См. весьма показательную заметку на этот счет, где два события: выход «Последнего банкета» и голосование в Академии — сопоставлены напрямую (Revue de Paris. 1833. T. 50. P. 271).

702

Этому утверждению можно верить, хотя сделано оно ради того, чтобы защититься от возможного обвинения в плагиате; Нодье еще 8 марта 1828 года сообщал Шарлю Вейссу, что «Жирондисты» находятся в печати.

703

Сочинение, которым восхищался Ламартин; см.: Laisney V. L’ Arsenal romantique. Le salon de Charles Nodier, 1824–1834. Paris, 2002. P. 284.

704

Таково примечание XXIII, где в связи с упомянутым в основном тексте именем Лафайета говорится: «Да уберегут новые революции благородного старца, о котором говорит здесь Лазурс, от неблагодарности и несправедливости республик!», или примечание XL, где Нодье сравнивает жирондистов с двумястами двадцатью одним депутатом, проголосовавшим за адрес королю в 1830 году.

705

Приведем, например, примечание VII: «У этого эпизода любви в темнице два недостатка: во-первых, он слишком романический, что в тщательно выполненном историческом труде решительно недопустимо <…>, во-вторых, он слишком банален для жанра, в котором банальному места нет. Я могу оправдать его включение только тем, что слышал рассказ об этом несколько раз с самыми незначительными изменениями».

706

Насколько мне известно, этому интереснейшему персонажу посвящено специально всего одно исследование — машинописная дипломная работа Л. Лемаршан (Lemarchand L. J.-Ch. Bailleul (1762–1843): de la Convention à la monarchie de Juillet, un acteur et témoin de la Révoution), защищенная в 1987 году в Руанском университете под руководством Клода Мазорика (Claude Mazauric). Сердечно благодарю за возможность познакомиться с ней Франсуазу Брюнель.

707

Пужула (Poujoulat J.-J.-F. Histoire de la Révolution française. Tours, 1848. T. 2. P. 94) уточняет, что этот священник, «один из викариев Гобеля, позже раскаявшийся», «суровый с виду, но по сути весьма безнравственный», «получил от госпожи герцогини Орлеанской пенсию в благодарность за духовное окормление ее супруга, и удалился в Эльзас, где и умер». Поскольку известно, что Нодье был тесно связан с Орлеанским семейством, его утверждение, что он ничего не знает об аббате Лотренже, звучит довольно странно.

[Жан-Батист Гобель (1727–1794) — священник, который принес присягу на верность Гражданской конституции духовенства и был назначен епископом Парижским, но два года спустя вместе со своими викариями вышел из духовного звания; занимал политическую позицию левее Робеспьера и был гильотинирован. — Примеч. пер.]

708

Fonfrède H. Œuvres / Recueillies et mises en ordre par Ch.-Al. Campan, son collaborateur. T. 9. Mélanges politiques, philosophiques et littéraires. Bordeaux, 1846. P. 74–89. Анри Фонфред (1788–1841), либеральный журналист из Бордо, в последние годы эпохи Реставрации входил в число активных оппозиционеров, а с самого начала Июльской монархии сделался один из вождей партии Сопротивления.

709

Верньо отсылал к эпизоду афинской истории из времен правления Тридцати тиранов, как он рассказан у Ксенофонта: Ферамену, который считался умеренным и с которым Верньо себя отождествляет, пришлось выпить цикуту по приговору Крития (Робеспьера?), который и сам вскоре погиб в гражданской войне между олигархами и демократами.

[В «Греческой истории» Ксенофонта (II, 3, 1) реплика Ферамена звучит так: «Когда же Ферамена, осужденного на смерть, заставили выпить кубок цикуты, он выплеснул оставшееся на дне и приговорил при этом <…>: „Дарю это моему ненаглядному Критию“» (перевод С. Лурье). — Примеч. пер.]

710

Фонфред представляет текст Нодье следующим образом: «Эти двадцать Сократов, собравшиеся за роковой трапезой, провели свою последнюю ночь в спорах о бессмертии души и, верные своим трибунским привычкам, поставили на голосование этот неразрешимый вопрос, который для них должен был разрешиться не позднее завтрашего утра». Между тем Нодье упоминает об этом удивительном голосовании лишь для того, чтобы сказать, что в него не верит; см. его историческое примечание XXXII (Nodier Ch. Œuvres complètes. T. 7. P. 203).

711

См. историческое примечание IX (Ibid. P. 181).

712

Guadet J. Les Girondins. Leur vie privée et publique, leur proscription et leur mort. Paris, 1861. T. 2. P. 431. Заметим кстати, что Ламартину хватило дерзости переписывать десятки страниц из этой книги в своей «Защите жирондистов», но, разумеется, этот фрагмент он опустил.

713

Nodier Ch. Œuvres complètes. Т. 7. P. 54.

714

«Героические насмешки, выходки, достойные Сократа» (Ibid. P. 126).

715

См. историческое примечание XXХII (Ibid. P. 201–204).

716

Nodier Ch. Œuvres complètes. Т. 7. P. 91.

717

Ibid. P. 123, 152.

718

Nodier Ch. Œuvres complètes. Т. 7. P. 107.

719

Примечание XXVIII, касающееся смерти Казота, говорит об этом совершенно прямо.

720

Одним из первых декретов, изданных правительством Второй республики сразу после февальской революции 1848 года, стал декрет об отмене смертной казни за политические преступления. — Примеч. пер.

721

При жизни автора «Последний банкет» был переиздан всего один раз, в 1841 году, как дополнение к «Воспоминаниям и портретам из времен Революции и Империи». Зато после того, как издатель Шарпантье переиздал его в дешевой серии, он, согласно каталогу Национальной библиотеки, за десять лет выдержал еще семь изданий. Быть может, именно этим успехом объясняется неприязненный тон, в каком говорит о нем Пьер Ларусс.

722

Оппозиционные газеты и даже «Пресса», скорее враждебная если не реформе, то банкетам, не без удовольствия напоминали членам правительства об их прошлом. Так, газета «Век» 19 ноября 1847 года цитирует речь Гизо в защиту свободы ассоциаций, произнесенную в палате депутатов 31 марта 1831 года.

723

1 июля 1800 года, когда во Франции действовал режим Консульства, было принято постановление, определяющее функции префекта полиции; статья Х давала ему право предупреждать или разгонять скопления людей, угрожающие общественному порядку. — Примеч. пер.

724

Дюшатель, пишет он в мемуарах, «позволил увлечь себя на юридический путь, который показался ему более спокойным. Он уверял, что по закону может запрещать банкеты, даже проходящие в пространстве непубличном. Доказать это безоговорочно, основываясь на писаных законах, оказалось довольно затруднительно» (Rémusat Ch. de. Mémoires de ma vie. T. 4. P. 183).

725

«Друг народа» (1789–1793) — газета Марата, крайне левая и ожесточенная. О «Папаше Дюшене» см. примеч. на с. 552. — Примеч. пер.

726

«Мирная демократия» 11 февраля 1848 года воспроизвела пассаж из проповеди Лакордера, имеющий непосредственное отношение к животрепещущим вопросам того времени: «В свободных христианских странах есть пять орудий, пять гарантий, принадлежащих всем гражданам: слово, пресса, петиции, ассоциации и выборы. У кого имеются эти пять политических прав, тому нет нужды прибегать к насилию; прогресс происходит мирно, совершается сам собой».

727

Я опираюсь прежде всего на свидетельство Л. Руанвиля (Roinville L. Histoire du banquet réformiste du douzième arrondissement depuis sa fondation, le 5 décembre 1847 jusqu’au 24 février 1848. Paris, 1848), которое, впрочем, следует, как заметил А. Кремьё, сопоставить с показаниями судебного следствия о февральских днях (AN BB 30 296).

728

Я имею в виду ее диссертацию (к сожалению, неопубликованную) и статьи; см., в частности: Larrère M. Ainsi paradait le roi des barricades. Les grandes revues de la garde nationale à Paris sous la monarchie de Juillet // Mouvement social. 1997. T. 179. P. 9–31.

729

Я основываюсь на цифрах, приведенных в кн.: Vigier Ph. Paris pendant la monarchie de Juillet. Paris, 1991. P. 134, 386.

730

Barrot O. Mémoires posthumes. T. 1. P. 510.

731

Aussel M. Nantes sous la monarchie de Juillet. P. 47–53; Aurian X. Histoire du plus ancien syndicat ouvrier français. Le syndicat du livre de Nantes. Un cent cinquantenaire, 1833–1983. Nantes, 1982. P. 18–33.

732

«Нужно было видеть, с каким ужасом он вытянул руки вперед, словно отгоняя жуткий кошмар, и воскликнул: „Нет-нет, не нужно, я даже дотрагиваться до него не хочу“» (Mairet J. Les Carnets. P. 55).

733

См. песню, сочиненную после неудачи с банкетом 1847 года (Mairet J. Les Carnets. P. 85–87).

734

В статье «Типографский банкет», опубликованной в газете «Иллюстрация» 11 октября 1845 года, можно прочесть: «На фоне отчаянной борьбы наемного труда и капитала утешительно видеть мирное согласие, долженствующее наступить между хозяевами и рабочими» (L’ Illustration. 11.10.1845. P. 89). Напомним, что «Иллюстрация», хотя и основанная бывшими республиканцами и сенсимонистами, не была газетой политической.

735

Основной источник информации об этих банкетах — «Дневник» Ж. Мере, тем более что современный публикатор включил в издание тексты брошюр с отчетами об этих мероприятиях.

736

Mairet J. Les Carnets. P. 84.

737

La Réforme. 20.09.1847; Le Siècle. 22.09.1847.

738

La Réforme. 23.11.1847.

739

La Réforme. 9.02.1848.

740

Mairet J. Les Carnets. Существование этого комитета подтверждается разными источниками, в частности «Альманахом новых корпораций на 1852 год» (Almanach des corporations nouvelles pour 1852. P. 21, 115).

741

Barrot O. Mémoires posthumes. T. 1. P. 508.

742

Как ни опасно опускаться до исторических анекдотов, все-таки напомню следом за Ж. Вейлем, что в начале февраля на собрании у Гудшо был набросан список временного правительства; узнав о том, что он включен в его состав, Мари (республиканец из круга газеты «Национальная», притом один из самых умеренных) с удивлением спросил, есть ли у присутствующих намерение совершить революцию. «Нет, об этом мне ничего не известно, — отвечал Мартен из Страсбурга, — но нынче такие времена, что возможно все, и нам надобно быть готовыми к любому исходу событий». Это не помешало будущему члену временного правительства сказать еще 23-го вечером, что Республику увидит лишь следующее поколение (Cherest A. La vie et les œuvres de A.-T. Marie, avocat, membre du gouvernement provisoire. Paris, 1873. P. 95, 98).

743

Цит. по: Dautry J. Histoire de la révolution de 1848 en France. Paris, 1948. P. 44; к сожалению, цитата дана без ссылки на источник.

744

Сходным образом следует напомнить, что отступление большей части депутатов-реформистов накануне банкета объяснялось, возможно, не пресловутой трусостью, но, например, чувством ответственности за человеческие жизни и нежеланием подвергать их смертельной опасности. Другое дело, что отменять манифестацию было уже поздно, и если бы депутаты в самом деле хотели избежать кровопролития, им следовало, напротив, ее возглавить.

745

Bezucha R. The Lyon Uprising of 1834. Cambridge, Mass., 1974.

746

См.: Johnson C. Utopian Communism in France: Cabet and the Icarian, 1839–1851. Ithaca, 1974.

747

См.: Le Populaire. 27.04.1847. Здесь говорится, что следует позволить икарийцам маленькие братские банкеты, раз уж их устраивают фурьеристы.

748

Le Populaire. 1.08.1847 (о коммунистическом празднике в Реймсе 18 июля), 17.10.1847 (об икарийском банкете в Альпах).

749

La Démocratie pacifique. 6.06.1847, 27.06.1847.

750

La Démocratie pacifique. 31.01.1847.

751

Письмо от 5 апреля 1838 года (Michaud S. Flora Tristan, trente-cinq lettres // International Review of Social History. 1979. T. 24. P. 83).

752

La Démocratie pacifique. 19.02.1848, 21–22.02.1848.

753

Faure Ph. Journal d’un combattant de février. Jersey, 1859. P. 109.

754

Об этом, например, говорили Кремьё, Сенар и Жюль Фавр в Национальном собрании в марте следующего года, когда протестовали против предложенного правительством проекта закона, который по видимости предписывал только закрытие клубов, а на самом деле позволил бы запретить любые политические собрания (Le Moniteur. 20.03.1849).

755

15 мая 1848 года республиканцы, недовольные политикой Национального собрания, избранного уже после Февральской революции, устроили уличную манифестацию и попытались захватить власть, однако их выступление было подавлено властями и привело к аресту республиканских лидеров и победе консервативной линии в политике. — Примеч. пер.

756

См.: Dalotel A., Faure A., Freiermuth J.-Cl. Aux origines de la Commune. Le mouvement des réunions publiques à Paris, 1868–1870. Paris, 1980. См. также в газете «Монитёр» за 12 и 25 марта 1868 года интереснейшее обсуждение, в ходе которого с пространными речами выступили Гарнье-Пажес и Олливье. Правые бонапартисты в Сенате, в частности Мопа и Сент-Арно на заседаниях 28 и 29 мая 1868 года, сопротивлялись до последнего.

757

Griffiths D. A. Jean Reynaud, encyclopédiste de l’époque romantique. P. 197.

758

Цит. по: Marec Y. 1848 à Rouen: mémoires du citoyen Cord’homme, oncle de Maupassant. Luneray, 1988. P. 50.

759

Chaline J.-P. Deux bourgeois en leur temps: documents sur la société rouennaise du XIXe siècle. Rouen, 1977. P. 154. Доктор Элли родился в 1794 году.

760

Жорж Дюво в своей посмертно изданной книге называет первого из них «церемонным, многословным, но влиятельным адвокатом», с чем можно согласиться, — но чего недостаточно для того, чтобы опровергнуть слова Маркса о «надутом ничтожестве» (Duveau G. 1848. Paris, 1965. Р. 13). Но второго Дюво называет «парламентским оратором с пышными речами, но посредственным умом», а это кажется куда менее справедливым.

761

«Силлабус, или Список важнейших заблуждений нашего времени» был выпущен папой Пием IX в 1864 году; в число заблуждений папа включил социализм и коммунизм. Созванный тем же папой Первый Ватиканский собор утвердил догматическое учение о непогрешимости римского первосвященника. — Примеч. пер.

762

Pierre V. Histoire de la République de 1848. Paris, 1873. T. 1. P. 28–29. Краткое содержание первой книги автор формулирует так: «Банкеты 1830 года возрождаются в году 1847‐м. Ослепление и самоуверенность династической партии».

763

Esdrès A. Meaux et les événements de 1848. Le banquet de la Réforme // Actes du 77e congrès des Sociétés savants. Grenoble, 1952. P. 383.

764

Vassas Cl., Leduc Cl. Introduction // Clio. Festins de femmes. 2001. Т. 14. P. 13.

765

Ronsin F. Les femmes «saucialistes» // Corbin A., Lalouette J., Riot-Sarcey M. Femmes dans la cité, 1815–1871. Paris, 1997. P. 515–529.

766

Об этом эпизоде см.: Agulhon M. Préface // Renouvier Ch. Catéchisme républicain de l’homme et du citoyen. Paris, 1981.

Content

Венсан Робер
ВРЕМЯ БАНКЕТОВ
Политика и символика одного поколения (1818–1848)

ОТ ПЕРЕВОДЧИКА

БЛАГОДАРНОСТИ

ВВЕДЕНИЕ

Банкет государя (1818–1831)

Глава 1. ЗНАМЕНИТЫЙ БАНКЕТ В «БУРГУНДСКОМ ВИНОГРАДНИКЕ»

Глава 2.ВРЕМЯ МОЛЧАНИЯ (1818–1820)

Обед в «Радуге» и его отзвуки в провинции

Депутат и его избиратели

Интерпретация молчания

Чествование депутата

Выбор даты

Выбор меню

Обрести голос

Глава 3. ФИЗИОЛОГИЯ БАНКЕТА ЭПОХИ РЕСТАВРАЦИИ

Банкет и обыденная общежительность

Банкет — это праздник

Время праздника

Приготовления к пиру

Тосты и песни

Глава 4. ОБОРОТНАЯ СТОРОНА КАРБОНАРИЗМА (1818–1824)

Терпимость поневоле

Цели банкетов

Банкет как матрица политической ассоциации

Ассоциация пунктиром

Ценности либеральной общежительности

Смысл либеральных манифестаций

Эльзасское чествование генерала Фуа

Лион и воспоминания

Эпилог: дерзости Жака Лаффита

Глава 5. МОБИЛИЗАЦИЯ ОБЩЕСТВЕННОГО МНЕНИЯ (1827–1830)

Рост числа банкетов

Первая кампания банкетов

Возвращаемся в предместье Тампля

Ораторы: Одилон Барро и Матье Дюма

Глава 6. СИМВОЛИКА И ДРАМАТУРГИЯ БАНКЕТА

Символика оформления

Король-Христос и отец-кормилец

«Большой стол»

Церемония омовения ног

Иконоборчество и провокации

Разбить стаканы

Разбить бюсты

Тост Эвариста Галуа за короля

Банкет реформистов (1832–1848)

Глава 7. ФУНКЦИИ ПОЛИТИЧЕСКОГО БАНКЕТА ПРИ ИЮЛЬСКОЙ МОНАРХИИ

Единение и примирение

Штатские и военные

Еще о примирении

Привычное и неожиданное

Рождение демократического банкета (Лион, 1832–1833)

Последствия лионского эксперимента

Оратор и нация

Банкеты в Лизьё

Банкеты в Маконе

Глава 8. ПРИЧАСТИЕ РАВНЫХ

Предвидение Мишле: «причастность к божественному дару»

Пьер Леру: Причастие равных

Реформа и черная похлебка (1840)

Глава 9. НА ВЕЛИКОМ ПИРУ ПРИРОДЫ

Мальтус и великий пир природы

Лакордер, Пьер Леру, Франсуа Видаль

Эжен Сю и евангелие графа Дюриво

Брошюра Прудона «Мальтузианцы»

Глава 10. КАМПАНИЯ БАНКЕТОВ 1847 ГОДА

Кампания: масштабы и трудности

Династическая оппозиция и радикалы: две параллельные стратегии

Стратегия демократов

Глава 11. МЕТАМОРФОЗЫ ЛЕГЕНДЫ: ПОСЛЕДНИЙ БАНКЕТ ЖИРОНДИСТОВ

Дюма

Ламартин и Мишле

Деларош

Гранье де Кассаньяк

Тьер, Дю Шателье, Бартелеми

Нодье

Глава 12. ЗАПРЕТИТЬ БАНКЕТ — ЗНАЧИТ РАЗВЯЗАТЬ РЕВОЛЮЦИЮ (ПАРИЖ, ФЕВРАЛЬ 1848)

Неразрешимая юридическая коллизия

Голос национальных гвардейцев

Народная мобилизация

Как начинается революция?

Социалисты и будущее

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Исчезновение банкета

Политические метафоры

Над книгой работали

Примечания