Уильям Сароян

Что-то смешное

Серьёзная повесть

1

— Хочу пить, — сказал мальчик.

— И я, — сказала девочка.

— Ну что ж, мы уже почти пришли, — сказал мужчина. — Скоро дойдем, и тогда вы сможете пить сколько захотите.

— А этот дом разве не наш?

— Нет, наш чуть подальше.

Они двинулись дальше по пыльной дороге, вдоль узкого канала, заросшего травой. Стоял жаркий полдень, и воздух был полон мошкары и запаха листьев, воды и плодов.

Дом был старый, белый, но уже поблекший и какой-то нелепый на вид, но тут, видно, у всех дома были такие.

— А ключ ты захватил? — сказала женщина.

— Конечно, захватил.

— Может, ты дашь нам взглянуть на него?

— Даже если у меня его нет, — сказал мужчина, — мы все равно войдем, так что ты не волнуйся, все будет в порядке.

Он показал ключ.

— Иначе как пешком, я думаю, мы прийти не могли?

— А разве для тебя такая прогулка не удовольствие? — сказал мужчина. — Для меня — удовольствие. Что же хорошего в жизни за городом, если ты и погулять не хочешь?

— После пяти часов тряски в поезде?

— Почему бы и нет? Ну, вы устраивайтесь, а я пойду обратно за чемоданами.

— И конечно, пешком?

— Да.

— С двумя тяжелыми чемоданами?

— Они не тяжелые.

— Ох, возьми такси!

— Я хочу пройтись. Нравится тебе дом?

— Не очень уж он симпатичный снаружи, — сказала женщина.

— Я не с тобой, — сказал мужчина. — Рэд. Тебе он нравится?

— Он будто разрывается на части, а? — сказал мальчик.

— Да, от смеха.

Они поднялись по ступенькам на крыльцо, мужчина вложил ключ в замочную скважину, повернул его, потом толкнул дверь. Мальчик отвернулся, чтобы еще раз посмотреть на виноградные лозы. Он последним вошел в дом. В комнатах было сумрачно и прохладно.

— Где тут вода? — сказал мальчик.

— Ты можешь попить из крана, — сказал мужчина. — Но если ты потерпишь минутку, пока я запущу насос, то сможешь попить воду из самой земли.

— Я подожду, — сказал мальчик.

Скоро они спустились во двор; там был насос, а возле него стояла бочка. Мужчина взялся за дело, и вода потекла в бочку, потом переполнила ее до краев и стала литься на землю.

— Ну давай, — сказал он. — Побудем здесь немного. Скинь ботинки и походи по воде.

Мальчик скинул ботинки и зашлепал по луже.

— Хорошо! — сказал мужчина. — Теперь подставь-ка лицо сюда, под струю и пей сколько захочешь.

— Без чашки?

— Без. Смотри, вот так.

Мужчина наклонился к воде и напился; мальчик сделал то же самое — и все лицо у него стало мокрым. Девочка и женщина вышли из дома, девочка попробовала попить, и лицо у нее тоже стало мокрым.

Девочка сняла туфли и зашлепала по луже вместе с мальчиком. Мужчина подошел к дереву инжира, ухватился за ветку, пригнул ее, потянулся выше. Женщина следила за ним, а мальчик и девочка разгуливали по луже. Мужчина поискал глазами и нашел на ветке четыре спелых инжира; один из них он съел сам, вместе с кожурой и всем прочим, потом очистил второй и протянул его женщине, потом очистил два других для мальчика и девочки.

— Что это такое? — сказала девочка.

— Инжир, — сказал мужчина. — Ну ладно, я пошел за чемоданами. А вы тут пока поболтайте.

Он повернулся и зашагал к дороге. Мальчик очутился рядом с ним.

— Я иду с тобой.

— Это целая миля. И столько же обратно.

— Мы ведь на то же место?

— Да. На железнодорожную станцию.

2

На станции какой-то человек улыбнулся мальчику и сказал мужчине:

— Вы брат Дейда, не так ли? Я — Уоррен Уолз. А это, конечно, ваш сын; очень уж похож на вас.

Отец мальчика стоял на платформе, возле путей, и разговаривал с Уорреном Уолзом. Уолз был в негнущейся соломенной шляпе, и когда он снял ее, Рэд увидел, что на макушке у него совсем нет волос.

В нескольких шагах от них стоял локомотив. Человек, высунувшийся из него, смотрел прямо на Рэда.

— Эй! — сказал Рэд.

— Это твой отец? — спросил тот.

— Вот этот, — сказал Рэд.

— Его-то я и имел в виду, — сказал машинист. — У того, другого три дочки.

— Ну и нахал, — сказал Уолз Коди Боуну, машинисту. — Коди, это брат Дейда, Ивен.

— Вы, кажется, профессор?

— Да, я в общем при университете.

— А по какой именно части вы профессор?

— По части английского.

— У них и по этой части профессора есть?

— У них есть профессора по чему угодно.

— А профессора по паровозам есть у них?

— Нет, но, пожалуй им следовало бы быть.

— Возьмите меня туда, — сказал Коди, — где бы это ни было.

— В Стэнфорде.

— В Стэнфорде? Такой молодой парень, как вы?

— Сорок четыре.

— Вы вовсе не похожи на сорокачетырехлетнего. Дейду ни за что не дашь пятидесяти или сколько бы там ему ни было, и вам ни за что не дашь сорока четырех.

Коди Боун перевел взгляд вниз, на Рэда, который подошел к паровозу и теперь смотрел на него в упор.

— Отчего он такой горячий и черный?

— Это один из старых «малышей», — сказал Коди. — Сам я гоняю его здесь, в Кловисе, уже лет двадцать пять. Ты что, тоже собираешься стать профессором, вроде отца?

— Да.

— Надеюсь, вы побудете здесь несколько денечков?

— Неделю.

— Хорошо, ты непременно приходи сюда покататься вместе со мной, прежде чем уедешь с отцом обратно в Стэнфорд.

Машинист посмотрел сверху на мужчин, помахал им рукой и пустил в ход машину. Рэд смотрел, как идет паровоз. Он увидел, как уже далеко, на путях, огромный черный «малыш» подкатил к трем товарным вагонам и толкнул их. Потом он увидел, как паровоз, протолкнув вагоны ярдов на сто вперед, перешел на другую колею и умчался вдаль. Он смотрел до тех пор, пока смотреть уже стало не на что, кроме виноградников, раскинувшихся по обе стороны железной дороги.

— Рэд, — позвал его отец. — Хочешь поехать домой в машине мистера Уолза?

— А ты?

— Видишь ли, нам предлагают поехать, а зависит это от тебя.

— Мне все равно.

— Он хочет прогуляться, — сказал мужчина Уолзу. — Большое вам спасибо.

— Хорошо. Но давайте я хоть чемоданы отвезу.

— Отлично, и еще раз спасибо. Я еще увижу вас, когда мы доберемся.

— Нет, — сказал Уолз. — Мне нужно домой, но я знаю, что Мэй захочется прийти как-нибудь вечерком повидать миссис Назаренус и детишек. Я хочу сказать, ей будет приятно, если все мы встретимся. И мне, конечно, тоже.

— И нам, — сказал отец Рэда, — так что давайте сделаем это сегодня же вечером.

— Я оставлю их на крыльце. — Уолз поднял оба чемодана и быстро зашагал через станцию к своей машине.

— Ну как, плиты не очень горячие? — сказал Ивен мальчику.

— Они не холодные.

— Хорошо ногам?

— Да. Посмотри-ка туда, на рельсы. Там тоже трава.

— О, да.

— Почему трава всюду?

Они пошли назад, к дому, неторопливо, с ленцой.

— Трава — это сильная штука, — сказал мужчина. — Я как-то ехал на поезде во Франции, и он остановился возле какого-то замка. Замок был из твердейшей горной породы. Один из камней его дал трещину. И прямо из трещины росла трава.

— Как она попала туда?

— Ветер.

— Ветер вдул траву в треснувший камень?

— Нет, он занес туда пыль, песок и тому подобное, — сказал мужчина, — и семена травы. Дождь проник в эту смесь, к семенам и очень скоро из камня стала расти трава. И она была зеленая.

— По-настоящему зеленая?

— Да. Тебе нравится все это вокруг?

— Да. Особенно трава.

— А инжир тебе понравился?

— Я и раньше ел его.

— Но не с дерева. Разве это одно и то же?

— Нет. С дерева лучше.

— А ты хочешь покататься как-нибудь с Коди на паровозе?

— Куда мы поедем?

— Ну, скажем, объедете железнодорожный парк.

— Я подумаю.

Теперь они шли через город, который назывался Кловис. В коляске, запряженной лошадью, проехали мимо старик и старушка.

— Как поживаете? — сказал Ивен и кивнул старой чете, а те улыбнулись и проехали мимо.

— Кто они такие? — сказал Рэд.

— Не знаю.

— Разве не все люди знают друг друга?

— Ничего подобного. Но в минуту, когда встречаются, они почти знают друг друга, кто бы они ни были. В этом и смысл встречи.

— Я их знаю, когда я вижу их.

— Ты любишь их?

— Люблю?

— Да.

— Не знаю, — сказал Рэд. — Я вижу их. Я знаю их. Но я не знаю, люблю их или нет. Ты хочешь сказать, люблю ли я их, как маму и тебя?

— А как же насчет твоей сестры?

— И ее? Ты хочешь сказать, люблю ли я их так или как-нибудь еще?

— Нравятся ли они тебе вообще, так или иначе?

— Мне нравится видеть их.

— Но ведь тебе понравился Коди Боун?

— Да.

— А почему?

— Ну, он… Ну, разве ты не видишь, я не знаю, почему он мне понравился. Мне нравится трава, но почему — не знаю. Тебе обязательно знать, почему?

— Нет. Нравятся тебе деревья?

— О, да.

— Виноградники?

— Конечно.

— А что скажешь о солнце?

— Я люблю солнце.

— Это сильное слово.

— Я люблю солнце больше всего.

Полдень прошел давно, и солнце уже начало спускаться. Оно было ближе, чем мальчику приходилось видеть когда-нибудь, и жарче. И даже ступнями ног он любил это солнце в мягкой пыли на дороге.

— Посмотри-ка туда, папа, — сказал он. — Вон мама и Ева босиком идут встречать нас. Ты хорошо выглядишь, мама, — сказал он, когда они все четверо сошлись на дороге.

— Правда? — сказала женщина.

— Ты выглядишь очень хорошо.

— А ты как думаешь? — сказала женщина мужчине.

— Он сказал это и за меня, — ответил мужчина.

3

В доме пахло кофе, кожей и камнем. Кофе Рэд нашел: он был молотый и оказался не на кухне, как этого следовало бы ожидать, а в гостиной, в открытой баночке на книжной полке.

— Что понадобилось этому кофе на книжной полке? — сказал Рэд.

— Дейд не любит держать вещи в полном порядке, — сказал мужчина. — Если вещи вокруг него в полном порядке, он делается от этого несчастнее, чем когда-либо.

— Разве он несчастен?

— Ты ведь помнишь брата своего отца?

— Да, но разве он несчастен?

— Может быть и нет.

— Он несчастен? Скажи мне.

— Во всяком случае, он не придает этому значения, так что, может, и не несчастен.

— Если он несчастен, то почему?

— Так уж бывает.

Тут есть что-то такое, что надо узнать, — подумал Рэд. — Всегда есть что-то такое, что нужно узнать о каждой мельчайшей вещи вокруг. Сначала ты видишь вещь, потом узнаешь о ней что-то, и тогда появляется что-то еще, что ты должен узнать о ней, и если ты не можешь найти, что же это такое, ты чувствуешь себя несчастным.

— Где розы? — сказал он.

— Розы? — сказала женщина. — Какие розы?

— Розы, которыми здесь пахнет. Разве ты не чувствуешь, как пахнет розами, мама?

— Ты чувствуешь запах роз? — спросила женщина мужчину.

Мужчина понюхал воздух.

— Что-то вроде, — сказал он.

Женщина тоже понюхала воздух.

— Я не чувствую запаха роз, — сказала она. — Впрочем, я ни черта не смыслю в запахах. Никогда не смыслила. — Она обернулась к девочке. — Как по-твоему, здесь пахнет розами, Сэкси?

— Ева, — сказала девочка.

— Как по-твоему, здесь пахнет розами, Ева? — сказал мужчина.

— Нет, папа, — сказала она. — И спасибо, что ты так хорошо говоришь со мной.

— Ладно, — сказал мужчина.

Девочка повернулась к матери:

— Меня зовут Ева Назаренус, — сказала она.

— Я сама дала тебе имя, — сказала женщина. — И я должна знать его.

— Тогда почему ты сказала Сэкси?

— Это твое прозвище, так же как Рэд — прозвище твоего брата.

— Его имя Рэкс.

— Ладно, — сказала женщина. — В наши дни каждый хочет быть кем-то. Никто больше не желает быть никем. Ты — Ева Назаренус. Твой брат — Рэкс Назаренус. Твой отец — Ивен Назаренус.

— И моя мать Суон Назаренус.

— Правильно, — сказала женщина. — Ну, а теперь пойди посмотри, сможешь ли ты найти розы.

— Не хочу я их.

— А что ты хочешь?

— Ничего.

— А мальчика, который бы полюбил тебя, не хочешь? Принца?

— Ничего я не хочу.

— А немного лимонада?

— Нет.

— А печенья? Я приготовлю сама, а ты можешь помочь мне.

— Печенья?

— Да, Сэкси.

— Ничего не хочу.

— Почему?

— Ты снова сказала «то».

— Я прошу прощения.

— Что значит это слово? — сказала девочка.

— Оно значит «красивая», — сказала женщина. — Разве нет? — обратилась она к мужчине.

Мужчина посмотрел на маленькую девочку, сидящую на полу с тремя книгами, которые ей уже надоели.

— Да, — сказал он, — правильно.

Девочка поднялась, взяла мать за руку, и они вместе пошли на кухню. У двери девочка остановилась, чтоб сказать что-то отцу.

— Мы — девочки, — сказала она.

Женщина засмеялась, и «девочки» ушли на кухню.

— Весь дом хорошо пахнет, — сказал Рэд. — Но я не могу найти розы.

— Они должны быть где-то тут, — сказал мужчина.

— Я знаю. Я чувствую их запах.

Он как рыжий сеттер, — подумала женщина. Он улавливает все запахи.

— Вы не почистите для нас орехов? — позвала она из кухни.

— Нет, — сказал мужчина.

— А ты, Рэд?

— Нет, мама. Я должен найти розы.

— Почему, Ивен? Почему он должен найти розы?

— Потому что они где-то здесь, и он хочет узнать, где именно.

— Ох, — сказала женщина.

— Я найду их, мама, — сказал мальчик. — Они, наверно, старые и засохшие и заложены в какую-нибудь книгу.

С миской в руках женщина вошла в комнату, и девочка стала рядом с ней, крепко держа деревянную ложку.

— Неужели он прав?

— Вполне возможно.

— Да, но откуда ему в голову могло прийти такое?

— Он видел розы, заложенные в книгу.

— Ты видел, Рэд?

— Конечно, мама.

— Где?

— Дома. Две белые розы, заложенные в словарь, и четыре маленькие красные — в библию.

— Кто положил их туда?

— Ты! Ты не помнишь того, что сделала сама? Ты не помнишь, как однажды я нашел их и спросил тебя об этом?

— Для чего ты сделала это, мама? — сказала девочка.

— Ох, не знаю. Наверно, я когда-нибудь обнаружила заложенные в книгу розы и решила, что в один прекрасный день сделаю так и сама.

Они ушли обратно на кухню, но мужчине было слышно, как они там хлопотали и разговаривали, и мальчику — тоже. Время от времени мужчина и мальчик оставляли все, чтобы только слушать. Они знали, что девочки говорят для того, чтобы их слушали, а девочки знали, что к ним прислушиваются. Девочки знали, что мальчики прислушиваются к ним. Они забавлялись. Было так прекрасно — находиться в деревне, в доме среди виноградников, в доме, который был стар, но чист и прохладен.

— Вот они, — сказал Рэд. — Не в книге. Вот маленький букетик роз, перевязанный и брошенный в эту серебряную вазу на камине. Они были красные, наверно. Я хочу сказать, очень красные, не такого цвета, как сейчас. — Он направился к кухне. — Хочешь понюхать их, мама?

Женщина посмотрела на розы.

— Я сейчас заплачу, — сказала она.

— Нет!

— Да, заплачу.

Она подошла к пианино в гостиной, опустилась на скамеечку и — заплакала; мальчик не отрывал от нее взгляда, он изучал ее лицо; девочка стояла рядом с мальчиком, мужчина поднялся со стула.

— Ты не плачешь, мама, ведь ты не плачешь? — сказал Рэд. — Мама не плачет, ведь нет, папа? — Он обвил руками мать и сказал: — Мама, ради бога, ведь ты не плачешь?

Девочка обняла своего брата.

— Мама, — сказала она, — не плачь. О чем она плачет, Рэд?

— В чем дело, Суон? — сказал мужчина.

— Я не могу смотреть на прекрасные вещи, которым пришел конец, вот и все, — сказала женщина. — Один только вид их пугает меня до смерти.

— Перестань, Суон, — засмеялся мужчина.

— Я хочу инжир с дерева, — сказала женщина, — как это было сегодня днем. Я хочу, чтоб так было все. И навсегда.

— Навсегда? — сказал Рэд. — Что это значит?

— Ах, Суон, — засмеялся мужчина, — перестань, пожалуйста.

— Нет, — заплакала женщина.

Мужчина широко раскинул руки и обнял всех троих. Женщина перестала плакать и начала вдруг смеяться, обнимая и целуя каждого из них.

— Мои малышки, — смеялась она. — Мой муж и мои малышки.

Она быстро встала и вернулась на кухню, словно ничего не произошло. Что было на уме у матери? Почему она плакала, а потом смеялась и обнимала всех? Рэд взял розы, отнес их назад и положил в серебряную вазу на каминной плите. Потом, не слезая со стула, он повернулся лицом к своему отцу, который стоял в открытых дверях и глядел на дорогу.

— Папа?

— Да, Рэд.

— Почему мама плакала?

— Не знаю. Суон, — позвал он вдруг. — Я пойду погуляю.

Она выбежала из кухни.

— Подожди меня!

— Хорошо, Суон.

— К черту это печенье! — сказала она. — Кому оно только нужно? Не знаю, почему это я в первую очередь взялась за такую чушь, как печенье? Куда мы пойдем?

— Ну, скажем, в город.

— Правда?

— До станции и обратно.

— Обратно на такси?

— Конечно.

4

Почти всю дорогу до города Ивен нес девочку на руках. Но когда они пришли в город, она слезла, чтобы хорошенько осмотреться вокруг. Что-то особенное было здесь, но что именно, она не могла объяснить, пока не увидела над собой неба, похожего на вспышку фейерверка.

— Я сейчас схвачу их, — сказала девочка. — Я сейчас схвачу звезды.

— Ивен, — сказала женщина. — Взгляни на небо. Взгляни на звезды в небе.

— Да.

Пока они все четверо, стоя на улице, смотрели прямо вверх на звезды, из кинотеатра вышла женщина с тремя девочками и, щурясь, от света, со смехом в голосе сказала:

— Я — Мэй Уолз.

Рэд и Ева оторвали взгляд от звезд, чтоб посмотреть на трех девочек. Вскоре они все вместе играли, скакали и прыгали по тротуару, Мэй и Суон беседовали, а Ивен стоял рядом и слушал. Потом их новая знакомая, полная и крепкая и, как видно, очень сердечная женщина, предложила своим дочкам поймать ее, и они легко и быстро сделали это, взявшись за руки.

— Приходите к нам, — сказала Суон.

— А не слишком ли поздно?

— Нет. Приходите к нам, посидим на крылечке, поболтаем.

Мэй Уолз и ее девочки попрощались и ушли.

— Они все — девочки, — сказала Ева. — Где же их мальчик?

— Их папа не захотел пойти в кино, — сказала женщина. — Он остался дома.

— А где другой их мальчик?

— Другого у них нет. Только отец.

— Почему он не захотел пойти?

— Не знаю. Наверно, он уже видел картину.

В Кловисе, помимо звезд, были и огни, мерцающие огни. Освещение улиц и магазинов было не очень яркое, и все-таки город выглядел весело.

Рэд услышал, как несколько человек смеются в баре. Мужчина, проходивший по улице, попросил у Ивена мелкую монету, а Ивен дал ему четверть доллара.

— Удивить хочешь? — сказала женщина.

— Нет, мама, — сказала Ева. — Человек потерял свою маму. Папа дал ему деньги, чтоб он смог найти ее.

В такси, уже почти засыпая, девочка сказала:

— Папа, когда он найдет ее?

— Завтра.

Она заснула, прежде чем такси довезло их до дому. Он отнес девочку в ее комнату, раздел и уложил спать.

Рэд стоял один в гостиной. Женщина была на веранде, в качалке.

— Может, запах камня от воды? — сказал Рэд. — Как ты думаешь? А может, он идет снаружи? Ведь весь дом из дерева. Откуда же запах камня? Здесь есть стулья, обитые кожей — гладкой черной кожей, — но здесь, в доме, нет камня.

— Запах может быть и снаружи, — сказал мужчина. — Это может быть вовсе не камень, не скала и даже не вода или, во всяком случае, не только вода. Может быть, это и вода, и трава, и листья, и земля — все, что есть вокруг живого. Ты не устал?

— Устал, папа.

Он посмотрел на отца, и глаза его улыбались, но лицо было печально.

— Мама была смешная в Кловисе. И когда она сказала, что ты удивить хочешь, и когда разговаривала с Мэй и ее девочками. Она была как-то странно смешная все время.

— Неужели?

— Она была очень смешная. Она любила там все. И она была очень грустная. Когда ты любишь все вокруг и в то же время грустен, ты от этого делаешься смешным, разве нет?

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, когда ты видишь кого-нибудь таким печальным и любящим все, тебе или вообще тому, кто видит, делается смешно. Грустный делает тебя веселым.

— Ох!

— Теперь о завтра, папа, — сказал он. — Я собираюсь найти этот камень или же выяснить, что здесь пахнет камнем. Холодным, сухим камнем.

— Хорошо, Рэд.

— Мама, — сказал мальчик.

— Да, Рэд.

— Ты была очень смешная в Кловисе.

Мальчик вышел на веранду, наклонился над качалкой, взял руку матери и поцеловал ее в ладонь, потому что он не раз видел, как это делал мужчина и потому что это было приятно делать. Женщина сжала руками его голову, посмотрела на него, и он увидел в ее глазах печаль.

— Ты тоже был смешным, Рэд.

— Значит, я тоже любил там все?

— Любил все?

— Да, так, как и ты в Кловисе.

— Разве в Кловисе я любила все?

— Да, мама, я это видел. Но скажи, я тоже любил там все?

— Да, Рэд, да, любил.

— Спокойной ночи, мама. — Он поцеловал ее в обе ладони, но не посмотрел на нее, и медленно, неохотно как-то, прошел в дом. Она услышала, как он сказал в гостиной:

— Спокойной ночи, папа.

— Ты сумеешь сам о себе позаботиться? — спросил мужчина.

— Мне шесть лет, почти шесть с половиной!

— Ладно, Рэд.

Ивен мыл на кухне, под краном, персики и черный виноград, оставленные Дейдом в холодильнике.

С Дейдом было так: у него была семья, и он потерял ее, и все, что осталось, был дом, построенный для многих, дом, который Дейд построил сам, когда ему было двадцать девять, — две большие спальни и три маленькие, три маленькие для малышей, для тех, кого он едва успел увидеть, одна из больших — для него и его жены, другая — для его брата Ивена и жены Ивена на случай, если им захочется навестить его.

Ну вот, вот она, тарелка винограда с виноградника Дейда. Он уже собирался пойти с этим виноградом к Суон, когда Рэд зашел на кухню и сказал:

— Папа, а может быть, это сам Дейд и вовсе не камень? Как ты думаешь? Случаются такие вещи?

— Да, Рэд, — сказал мужчина, — это вполне возможно. В этом, может быть, если и не вся правда, то хоть часть ее. Хочешь персик?

— Нет, папа, спасибо.

Мужчина вышел на веранду, неся в одной руке тарелку с фруктами, а в другой — маленький столик. Он поставил столик возле женщины и опустил на него тарелку.

— Может, ты предпочитаешь выпить, Суон?

— Я бы с удовольствием напилась.

— Хорошо. Тогда на фрукты мы будем смотреть.

Он пошел назад на кухню, открыл бутылку, наполнил серебряное ведерко льдом из холодильника, достал высокие бокалы, очистил лимон и налил в стеклянный кувшин холодной воды. Вернувшись к жене, он налил ей и себе, и они выпили. Он зажег сигарету, и Суон потянулась за ней. Он дал ей сигарету и зажег другую. Они пили и курили молча. Мужчина сел на перила, не прямо перед женой, а чуть в стороне. В молчании они прислушивались друг к другу, прислушивались к дыханию друг друга, потом наконец женщина произнесла его имя, очень тихо. Она не прошептала, она сказала, но так тихо, как могла бы только Ева Назаренус, и то не сейчас, а год назад, — самая тихая, самая мягкая речь, какую каждый из них когда-либо слыхал.

— Да, Суон?

— Мне страшно.

— Отчего?

— Я до смерти боюсь.

— Не надо.

— Я сама не хочу, но боюсь. Я знаю, какой у тебя характер и какой характер у Дейда, и какого склада человек был твой отец, и каким будет Рэд.

Мужчина соскочил с перил, наполнил свой бокал, потом налил ей, так как знал, что она хочет сказать что-то еще. Он весь как-то внутренне сжался, чувствуя, до чего трудно ей сказать это. Он протянул ей полный бокал и заглянул в глаза. Потом отставил бокалы в сторону, поднял ее из кресла и обнял, не целуя в губы, а просто крепко держа. Он еле подавил в себе ярость, когда услышал ее рыдание. Он отпустил ее, взял свой бокал и сошел по ступенькам вниз.

— В чем дело, Суон?

— О господи, Ивен.

— В чем дело?

— Я хотела бы умереть.

— Почему, Суон?

— Дай мне чуточку выпить, — сказала женщина. — Пожалуйста, дай мне сначала чуточку выпить.

Он взбежал на веранду, схватил бутылку и стал лить из нее виски в свой бокал и, когда наполнил до краев, поднял его и осушил до дна.

— Выпей немного, Суон, — сказал он и наполнил ее наполовину пустой бокал, и она выпила так же, как он.

— Я знаю, что ты за человек.

— Что я за человек, Суон?

Он почти знал теперь, что именно она никак не могла сказать ему. Он бросил кусочки льда в бокал, снова налил виски, снова выпил и — отказался поверить.

— Послушай, — начал он. — Может, будет лучше, если ты не скажешь мне?

— Нет. Я должна сказать тебе.

Она кончила пить и пристально смотрела на него.

— Мальчик сказал, что в Кловисе ты любила всех. Он сказал, что в Кловисе ты была особенно красивая. Он сказал, что ты была смешная, потому что ты любила всех и все.

— Да, — сказала женщина.

— В чем же дело, Суон?

— Можно мне еще выпить? Пожалуйста!

— Нет! — закричал он. — В чем дело? Скорее! Кончай с этим. Хватит морочить голову. Скажи, в чем дело.

— Я жду ребенка, — сказала женщина быстро, решившись. — Он не твой.

Мужчина схватился за горлышко бутылки. Женщина сжалась от страха, подумав, что он хочет ударить ее. Он налил свой бокал на четверть, добавил воды и протянул его женщине. Потом взял ее бокал, налил его почти до краев и выпил.

Он снова сел на перила, с бокалом в руке, и начал тихо плакать. Женщина встала с места, подошла к нему.

Он соскочил с перил и ушел вниз, швырнул бокал далеко в виноградник и зашагал прочь. Выйдя на дорогу, он остановился, обернулся и увидел, что женщина спускается по ступенькам.

Он бросился бежать по той же дороге, по которой всего час назад они вчетвером возвращались с прогулки. Пробежав ярдов пятьдесят, снова остановился и обернулся и увидел, что женщина упала и лежит на нижней ступеньке лестницы.

Навстречу ему быстро приближалась машина. Она замедлила ход, стала. Он увидел, что это Уоррен Уолз и его жена Мэй, но отвернулся и отошел. Машина медленно поехала дальше, остановилась на повороте, и он увидел, как Уолз выскочил и поспешил к женщине.

Тогда он бросился бегом через дорогу в виноградники.

5

Рэд услышал крик своего отца, но ему приходилось слышать его и раньше, много раз. Раньше крик отца вызывал в нем страх и смутное раздражение. Однажды он даже исполнился внезапной ненавистью к отцу и бросился на него, но тот только поднял его на руки и сказал:

— Ты не понимаешь.

Ивен опустил Рэда, и мальчику стало стыдно, потому что он понял. И все же он хотел бы, чтоб Ивен не сердился на нее так. Когда Суон сердилась на Ивена, это было довольно-таки плохо, но в то же время в этом было что-то смешное. Рэду было досадно видеть разозленным Ивена, а вот гнев Суон никогда не представлялся ему серьезным: за ним всегда крылось что-то еще, во всяком случае, так Рэду казалось.

Мальчик вдруг поднялся и сел на постели, потом слез с нее, подошел к двери и остановился. Он почувствовал странную слабость и задрожал. Наконец он выбрался в темный холл, потом в гостиную.

Когда подоспел Уоррен Уолз, он увидел, как мальчик силится поднять свою мать, то хватая ее за руку, то поддерживая за голову.

— Я — Уоррен Уолз, — сказал он мальчику, — мы виделись на станции.

— Что с моей мамой?

— А ну-ка, — сказал Уоррен. — Дай-ка мне поднять ее.

Подбежала и Мэй Уолз, муж и жена подняли женщину на ноги и медленно повели по лестнице. Она увидела Рэда, распахнувшего перед ней дверь, высвободилась, кинулась к нему, схватила на руки и вошла в дом. Она захлопнула дверь и с мальчиком на руках двинулась через темный дом. Где-то ударилась о стол, потеряла равновесие и упала. Рэд вырвался из ее объятий и помог ей встать.

— Мама, — сказал он. — Включи свет.

— Нет, — прошептала она. — Нет. Я не хочу света.

Оставшиеся за дверью муж и жена переглянулись.

— Это он был на дороге? — спросила жена.

— Конечно, он.

— Не лучше ли тебе пойти за ним?

— Не знаю. Не наше это дело.

— Тебе, пожалуй, надо пойти за ним, — сказала жена. — Мы просто не имеем права вернуться сейчас в машину и уехать домой. Я останусь здесь, на веранде, пока она не почувствует, что снова может выйти, или пока ты не вернешься назад.

— Поедем домой, — сказал мужчина. — Я думаю, нам лучше не встревать в это.

— Что-то произошло, — сказала женщина. — Почему она не включает свет?

— Позволь мне отвезти тебя домой.

— Иди за ним. Я останусь здесь.

— Ох этот мне чертов пыл! — сказал мужчина. — У них была маленькая стычка. Им обоим стыдно, и они хотят побыть одни.

— Иди за ним, Уоррен.

— О, господи, — сказал мужчина.

— Его брат — твой друг, — сказала женщина.

— Ничей он не друг — его брат, — сказал мужчина. — Не наше это дело.

— Заткнись ты, ради бога, и иди за ним, — сказала женщина.

— А ну тебя к дьяволу! — сказал мужчина и пошел к машине.

Он описал круг и поехал назад по дороге. Женщина посмотрела вслед машине, потом, испуганная донельзя, на цыпочках поднялась по лестнице на крыльцо, к двери. Из дома не слышно было ни звука.

Мальчик снова лег в постель, и женщина была где-то рядом, во тьме.

— Не плачь, — сказал он.

— Он твой отец, — всхлипнула женщина. — Он любит тебя. Он любит Еву.

— А тебя он любит, мама?

— Да, меня он тоже любит.

— Тогда почему ты плачешь?

— Я не могу сказать тебе, Рэд. Я не могу сказать тебе этого, но я люблю тебя.

Теперь она рыдала, и на этот раз это было страшно, страшнее, чем раньше. В чем же было дело? В чем было дело и на этот раз и всегда? Почему все не могло быть так, как должно было быть? Почему все и всегда было странно, таинственно, опасно, хрупко, готово вдруг разбиться вдребезги?

— Я люблю тебя и я люблю его, Рэд, — сказала женщина. — Я не люблю Еву, потому что она такая же, как я. Я ненавижу Еву.

— Мама!

— Я люблю ее. Я ее тоже люблю, Рэд.

— Она нашла звезды, мама.

— Да, я люблю ее.

— Никто не замечал их, и только она заметила. Разве нет?

— Да, она нашла их, Рэд.

— Что случилось, мама?

— Я не могу сказать тебе, Рэд.

— Ты не знаешь, мама?

— Знаю.

— Тогда скажи мне.

— Я не могу сказать тебе, Рэд.

— Что же мы будем делать?

— Я не знаю, — заплакала женщина.

6

Когда он пересек виноградник и выбрался на другую дорогу, он перестал бежать и пошел медленно, весь горя в огне, чувствуя, как захлестывает его теперь опьянение и смертельная усталость. Вдруг он споткнулся обо что-то — «моя гнусная жизнь!» — мелькнуло в голове, — и больно упал. Он остался лежать как упал, вдыхая поднявшуюся от падения пыль, чувствуя ее привкус. Он потянулся вперед, вцепился пальцами в землю, поднялся на ноги.

Он поплелся дальше, снова споткнулся обо что-то, снова больно упал и на этот раз вскричал: «О, Рэд, мой сын! О, Ева, моя дочь!» — и заплакал, не стыдясь своих слез, и слезы смешались с кровью на его разбитом лице.

Рядом остановилась машина, кто-то подошел и наклонился над ним.

— Я еду во Фрезно. Если хотите, подвезу.

Он поднялся, не дожидаясь помощи. Ему хотелось поблагодарить, но он просто был не в состоянии смотреть сейчас на кого бы то ни было. В машине он вытер с лица кровь и слезы.

— За городом не часто попадаются пьяные.

— Я страшно благодарен вам, — сказал он шепотом. — Мне не хочется разговаривать.

— Но вы не против, если буду говорить я?

— Нет.

— Так вот, я увидел вас не только что, а еще раньше, когда вы вышли из виноградника. Я решил, что должен подойти и справиться, каково вам тут. Не знаю почему. Это ведь не мое дело. В другой раз я проехал бы мимо. Вот и все.

Водитель замолчал и не разговаривал уже до самого города. Они приехали в центр, он поставил машину на стоянку, и мужчина повернулся посмотреть на него — в первый раз — и поразился, увидев совсем молодого человека, почти юношу.

— Ивен Назаренус, — сказал мужчина.

— Знаю, — кивнул юноша. — Я сын Коди Боуна. Я знаю Дейда. Вы очень похожи. Коди сказал мне, что видел вас на станции. — Он улыбнулся и вылез из машины.

Мужчина тоже вышел и зашагал прочь. Он достиг угла, вошел в бар, окинул взглядом пьющих у стойки, потом снова вышел на улицу. Подъехало такси, из него высадились молодой человек и девушка, и Ивен занял их место.

— В аэропорт, — сказал он.

В аэропорту попросил билет до Сан-Франциско, потом зашел в телефонную будку и попробовал дозвониться к своему брату. В отеле сказали, что брат его вышел. За пять минут до отлета он сделал еще одну попытку, и брат подошел к телефону.

— Можешь ты встретить меня в аэропорту Сан-Франциско?

— Конечно. Когда?

— Через час, я думаю.

— Я буду там. — И через мгновение: — Ивен?

— Я расскажу тебе, когда встретимся.

— Хорошо.

Мужчина вышел и направился к самолету.

7

Он увидел своего брата, мужчину лет пятидесяти, — тот стоял у выхода, чуть в стороне от группы человек в семь-восемь, в которой были мальчик лет четырех и девочка лет шести. Подойдя к выходу, Ивен Назаренус взглянул на этих малышей и почувствовал, что любит их и страшно жалеет.

Братья сразу увидели друг друга. Ивен предложил:

— Может, пройдемся?

— Конечно.

Они молча пошли по шоссе в сторону Сан-Франциско. Он рассказал брату тихо, вдруг.

— Как Рэд? — сказал его брат.

— Он надрывает мне сердце, но она его мать, Дейд.

— Как Ева?

— Она тоже надрывает мне сердце.

— Как Суон?

— Что?

— Суон?

Младший брат остановился. Он не был уверен, что не повернется сейчас и не уйдет.

— Ты, может, шутить вздумал, а, Дейд?

— Как мать твоих детей, Ивен?

— Ты не слышал, что я рассказал тебе? Или я рассказывал самому себе?

— Я слушал тебя. Как Суон?

Они молча зашагали дальше, свернули на другую дорогу.

— Куда ведет эта дорога? — сказал Ивен.

— В Сан Бруно.

Младший брат шел быстро, старший держался вплотную рядом с ним.

— О чем же мне спросить тебя? — сказал Дейд.

— О чем угодно. Спроси, почему я не убил ее.

— Ладно.

— Потому что я люблю ее. Что это такое с нами?

— Как она?

— Не знаю. Я думаю, она умирает. Что это такое с нами, Дейд?

— Дети знают?

— Рэд не может докопаться, отчего в твоем доме пахнет камнем. Что это такое с Рэдом, Дейд?

— Он знает?

— Знает. Сейчас он уже знает. Запах кожи от стульев в гостиной. Кофе он нашел на книжной полке, а букет засохших роз в серебряной вазе на камине. Он хотел узнать, не исходит ли запах камня от тебя, от одинокой жизни в доме, в котором не так давно были два маленьких сына и маленькая дочь. Сейчас он уже знает. Что-то знает. Он очень привязан к ней. Он любит ее так же, как я, и вдобавок еще как-то по-своему, больше, сильнее. Что это такое с нами, Дейд?

— Я не знаю, откуда запах камня, — сказал Дейд.

— А что это за букет?

— Ее.

— Как она? Как твоя жена?

— Не знаю, Ивен.

— Меня ты мог спрашивать, — сказал младший брат. — Меня ты мог спрашивать, но когда я спрашиваю тебя, ты говоришь — не знаю. И это все? Мне уже жаль ее. Не из-за нашей ли гордости все это? Ты не знаешь. И это все?

— Это все, Ивен.

— Спустя столько времени? Спустя девять лет?

— Да.

— Почему? Кто мы такие, в конце концов? Кем себя мним?

— Все это так или иначе скверно, — сказал старший брат, — но если у человека нет гордости, все это еще сквернее.

— Ладно, Дейд, — сказал он. — О господи, ладно. Но неужели нам нельзя быть посквернее? Неужели нам нельзя быть сквернейшими?

— Не знаю. Можно ли нам? Нельзя ли нам?

— Я сказал тебе, что уже жалею ее. Что же это такое с нами, Дейд? Ты хочешь, чтобы я жалел и дальше, раз уж проснулось во мне это чувство. Ты не принимаешь всего, но хочешь, чтоб я все принял.

Они вышли к домам, к тротуарам, миновали три квартала, потом младший брат повернулся, и они зашагали назад. В аэропорту Ивен направился к кассе и взял билет во Фрезно.

Было около пяти часов утра, когда он добрался до дома в Кловисе. Вошел, сначала к дочке: она лежала на кровати, голенькая, крепко спала — раскинувшись в покое, которому, казалось, не будет конца. Он подумал, что теперь нужно взглянуть на мальчика, но мальчик и мать были вместе. Мальчик лежал свободно, безмятежно, почти как его сестра, но в позе женщины была напряженность. Он долго стоял, не отводя от них взгляда, и наконец женщина открыла глаза. В первое мгновение она не помнила ни о чем, потом вспомнила, быстро привстала. Лицо ее исказилось, она начала тихо плакать, голова бессильно поникла, волосы упали на голую грудь. Она соскочила с постели, обняла его и прошептала что-то, не похожее ни на какое слово. Он повел ее в их собственную комнату, откинул покрывало с кровати. Она легла, все еще всхлипывая, а он сел рядом и стал ждать, хотя и не мог вообразить, чего ему теперь еще ждать.

8

Он сидел в мертвом оцепенении, уставившись в пол, — глаза его были широко открыты, но слепы, — слушал бедную женщину, ни о чем не думая. Так прошло больше часа. И вдруг в комнату вбежала их дочь, бросилась ему на руки — так, словно это была не она, а ее мать, но уже прощенная. Он обнял дочь, прильнул губами к ее шее, прижался к ней в том же мертвом оцепенении, все еще неспособный думать, понимать, говорить. Женщина перестала плакать, потому что она знала, что при дочери этого нельзя.

— Ты встал раньше меня, папа, — сказала девочка, — а я всегда встаю первая. — Она обернулась к женщине. — Мама! — сказала. — И ты проснулась!

Женщина попыталась улыбнуться. Девочка забралась к ней в постель и мигом устроилась так, чтоб быть как можно ближе к матери.

— Папа, — сказала она, — что с твоим лицом?

— Я споткнулся.

— Папа! — сказала девочка, ничуть не поверив. — Ты не мог споткнуться! Это Рэд спотыкается! Это я спотыкаюсь! Ты никогда не спотыкаешься, папа.

— Я споткнулся.

— Ты упал, папа?

— Лицом вниз.

— О, папа! — сказала девочка, слезая с кровати.

Она подбежала поцеловать его. Он следил за женщиной и по ее исказившемуся лицу увидел, что она вот-вот расплачется. Он покачал головой, и она сдержалась.

— Бедный папа, — сказала девочка. — Ты споткнулся, как маленький мальчик?

— Нет, — сказал он. — Я споткнулся как муж, как отец. — Он внезапно обнял девочку, ожесточенный, злой на себя, и потом сказал почти со смехом: — Каждый может споткнуться.

— А это больно, папа?

— Нет.

— Мама, — сказала девочка, — если папа когда-нибудь еще вздумает споткнуться, ты помоги ему, не дай упасть.

— Хорошо.

— Можно я пойду скажу Рэду, папа?

— Конечно.

Девочка выбежала из комнаты, и тогда женщина снова прошептала его имя — так тихо, как могла бы только их дочь.

— Ты лучше встань, — сказал мужчина. — Дай им позавтракать. Поспишь, когда они будут во дворе.

Женщина спрыгнула с кровати и побежала в ванную. Девочка вернулась вместе с мальчиком.

— А ну, покажи мне.

Рэд внимательно изучал лицо своего отца.

— Папа?

— Да, Рэд.

— Я слышал тебя ночью.

— Мы поговорим об этом в другой раз, Рэд. А теперь ступай одеваться.

— Ты мне поможешь одеться, папа? — сказала девочка.

— Конечно.

Он встал — вдруг, резко — и отправился вместе с девочкой в ее комнату; через минуту туда прибежал и мальчик, прихватив свою одежду, чтоб одеться тут, с ними.

— Ночью я слышал, как поют птицы, множество птиц, — сказал он.

— И я, — сказала девочка.

— Я не слез с постели, чтобы посмотреть на них, — сказал он. — Я даже не проснулся как следует, чтобы послушать их, но все равно я их слышал. Они пели долго и до сих пор поют. А одна птичка — по-моему, это была одна и та же — пела в темноте, в ночи, все время, пока мама плакала, плакала и ждала, когда ты придешь домой.

— Рэд!

Мужчина посмотрел на сына и покачал головой.

— Да, папа, — сказал мальчик. И потом: — Что такое птица?

— Видишь ли, — сказал мужчина, — чем бы она ни была, она существует на свете по воле случая, так же, как и все живое.

— Случай? — сказал мальчик. — Это как тот несчастный случай на шоссе, который мы с тобой видели: когда две машины наехали друг на друга и перевернулись, так что колеса их были наверху, а не внизу?

— Нет, — сказал он. — Это как случай, по воле которого ты встречаешь ту, кого никогда раньше не видел, и любишь ее так сильно, что вы вместе создаете семью. Твоя встреча с ней — случай, и твои дети, когда они рождаются и ты не знаешь, кто они, — тоже случай.

— Я не понимаю.

— А я понимаю! — сказала девочка.

— Нет, — сказал мальчик. — Ты только говоришь, что понимаешь.

— Я понимаю! — сказала девочка. — Да!

— Тогда объясни, — сказал мальчик.

— Ну, ну… — сказала девочка.

— Ну…

Мальчик рассмеялся.

— Она ничего не сказала, папа.

— Не смейся, — сказала девочка. — Я все-таки что-то сказала. Разве нет, папа?

Женщина вошла в комнату, умытая, чистая, аккуратно причесанная, в голубом ситцевом платье.

— Я приготовлю вам роскошный завтрак, — сказала она, изо всех сил стараясь вести себя так, словно ничего не произошло. — Сорву несколько инжиров с дерева, очищу их, разрежу и полью кремом. А еще у вас будет жареная свинина, хлеб, яйца и молоко.

Выходя, она бросила взгляд на мужчину, но Ивен не смотрел на нее.

Он пошел в ванную, принял душ, и когда оделся, дети уже были во дворе; мальчик взобрался на дерево, а девочка стояла под ветками и ловила спелые плоды, которые он отыскивал для нее. Они разговаривали — громко, громче, чем когда-либо прежде, потому что они были за городом, в таком счастливом месте, где все росло и созревало и где солнце было близким и горячим.

Он подошел к телефону и попросил соединить его с Уорреном Уолзом. Уоррену он сказал: «Приходите сегодня на обед. Приведите девочек. Приходите к шести, мы с вами выпьем».

Он вышел на крыльцо и постоял там на солнце. Подъехала машина, и из нее вылез Коди Боун.

— Я встретил ночью вашего сына, — сказал Ивен.

— Он говорил мне, — сказал Коди. — Я каждый день проезжаю здесь по пути на работу, вот и подумал: давай-ка остановлюсь — может, мальчик захочет покататься на паровозе.

— Куда вы поедете? Видите ли, он сам хочет это знать.

— Объедем железнодорожный парк.

Они подошли к дереву, и с высоты его мальчик увидел Коди. Вначале он не был уверен, что это Коди, потому что, когда он видел его в первый раз, Коди был частью паровоза, но мужчина улыбнулся, и, увидев его ровные зубы, Рэд узнал, кто это.

— Вот моя дочь, Ева, — сказал Ивен.

— Ева, — сказал Коди.

— Как вы поживаете? — сказала девочка.

Мальчик спустился с дерева, чтоб хорошенько посмотреть на человека с паровоза вдали от паровоза — такое вот действительно интересно понаблюдать! Разница была огромная, но Коди оставался тем же человеком, который понравился Рэду.

— Хотите инжир? — сказал Рэд.

— Хочу, конечно, — сказал Коди. И съел инжир целиком. — Я зашел пожелать вам доброго утра.

— Нет, — сказал Ивен. — Мистер Боун пришел узнать, не хочешь ли ты проехаться на паровозе. Вокруг парка.

— Когда? — сказал Рэд.

— Сейчас, если ты, конечно, согласен.

Мальчик перевел взгляд с отца на Коди, раздумывая над предложением. Он, кажется, был чуточку испуган.

— Хорошо, — согласился он. — А ты хочешь прийти посмотреть, Ева?

— Да, — сказала девочка.

Обойдя дом, они направились к машине Коди. Женщина перешла из кухни в гостиную, чтоб видеть их лучше. Машинист помог детям поместиться на переднем сиденье, а муж ее сел сзади. Когда они укатили, она горько заплакала. И все плакала, бродя по дому, прибирая и приводя в порядок вещи.

Она слышала, как муж ее говорил по телефону с Уорреном Уолзом, и знала, что к шести часам ей придется взять себя в руки. Но что ей делать? Что?

9

— Он точь-в-точь как его брат, — сказал Уоррен Уолз своей жене. — Ни слова об этой ночи. Ни слова о том, чего мы натерпелись, стараясь помочь им. Даже не спросил ради приличия, захотим ли мы прийти на обед. Приказ. Прийти на обед. Прийти в шесть. Привести девочек. Мы с вами выпьем и точка.

— Что-то необычное стряслось у них, — сказала Мэй Уолз. — Не могла она быть так груба, будь это что-нибудь обычное. Она хлопнула дверью прямо в лицо мне.

— Я объездил весь Кловис, разыскивая его, — сказал мужчина. — Побывал во всех заведениях, которые еще были открыты. Бары, парк, биллиардные, дом Сюзи.

— Сюзи? Ты этого не сказал мне.

— Я был слишком занят попытками успокоить тебя. Ты была напугана.

— Я не сомневалась, что она вернется и откроет дверь. Ссорятся ведь многие, но другие ухитряются все же сохранять вежливость. В конце концов, они сами пригласили нас. А ты… Ты был не настолько занят, чтоб не рассказать мне все. Как выглядит дом Сюзи?

— Мерзость.

— Был там кто-нибудь?

— Два мексиканских парня и какой-то старик.

— Что за старик?

— Не знаю.

— Как бы не разнеслось повсюду, что тебя там видели.

— Мне это и в голову не пришло.

— От таких вещей потом не оберешься неприятностей, — сказала женщина. — Это не большой город, как Фрезно, и не огромный город, как Сан-Франциско, где такие вещи проходят незамеченными. Ведь Дейд ездит в Сан-Франциско не за тем, чтобы музеи посещать, как ты думаешь, а?

— То есть?

— Каждые два месяца он уезжает на недельку или две, не так ли?

— Да.

— Он никогда не делает этого с кем-нибудь, кого мы все тут знаем.

— Ничего я о Дейде не знаю, — сказал мужчина. — И знать не желаю. Не мое дело, почему он ездит в Сан-Франциско. Я люблю его брата не больше, чем его самого. Я позвоню и скажу, что мы не можем прийти.

— Мы должны пойти.

— Почему?

— Чтоб помочь им соблюсти хотя бы видимость приличия, — сказала женщина. — В конце концов, если они не умеют вести себя, то мы умеем.

— Оба они поставили меня в неловкое положение, — сказал мужчина. — И даже в унизительное. Не пойду я.

— Мы должны пойти, — сказала женщина.

— Ну конечно, ты жаждешь выяснить, что у них стряслось, — сказал мужчина. — А мне это безразлично. Он сумасшедший, вроде своего брата. У них была стычка, и он ушел. Он вернулся, и этим все кончилось. Не желаю я идти. Не люблю, когда мне велят явиться на обед.

— По-моему, он старался быть настолько любезным, насколько возможно при таких обстоятельствах, — сказала женщина. — По-моему, он оказал нам доверие, дав тебе понять, что ему стыдно. По-моему, он надеялся, что ты поймешь, и потому пригласил так просто и коротко. В конце концов, он вспомнил и позвонил. Значит, не так уж ему безразлична наша причастность к этой истории. Он позвонил с утра. Мы оскорбим их, если не пойдем все вместе к шести.

— Не нравится он мне, — сказал мужчина.

— Даже если так, — сказала женщина. — Я думаю, у нас достанет вежливости пойти, как если бы ничего не произошло. У них милые ребятишки, и они так хорошо ладят с нашими. Они-то во всяком случае позабавятся.

— Мне эта идея вовсе не нравится, и точка, — сказал мужчина. — Я предпочитаю придумать какой-нибудь хоть наполовину приличный предлог, чтобы отделаться от этого.

— Отделаться от этого можно легко, — сказала женщина, — но отделаться от этого, не нарушая приличий, нет никакой возможности. Наш отказ скажет им слишком многое. Не проще ли будет забыть эту ночь и пойти?

— Разумеется, — сказал мужчина. — Но я не уверен, что хочу забыть ее. Мне нелегко пришлось из-за тебя. Да ты и сама мучилась. Какого черта ради? Ты пришла из кино и сказала, что они просят нас непременно зайти. Мы уложили спать детей, оставив с ними миссис Блотч, и поехали туда. И что же? На дороге мы встретили этого пьяного психа, который даже поздороваться с нами не соизволил. Жену его мы нашли в обмороке перед домом, а сына пытающимся поднять мать. Жена захлопнула дверь перед самым нашим носом. Я обыскал весь город, заглядывая в такие местечки, где вовсе не хотел быть увиденным. И все из-за него. Ты простояла там на веранде, у двери, полночи, напуганная до смерти. Да еще дома мы просидели до трех утра, потому что были взвинчены, потому что полагали, что так нужно, полагали, что они могут позвонить. Я не уверен, что хочу забыть эту ночь. Я охотнее забуду его заодно с братом.

Мэй Уолз никогда раньше не видела своего мужа таким разговорчивым и таким раздраженным.

— Я знаю, что мы сделаем, — продолжал он. — Мы сегодня же уложим вещи и уедем на неделю в Джоземайт. Мы же собирались поехать туда в конце лета. Почему не поехать сейчас? Я съезжу и скажу ему вместо того, чтобы звонить. Это будет достаточно вежливо. Он поймет. Ему же так лучше. Я скажу, что девочки давно мечтали попасть летом в Джоземайт, а теперь им уже невтерпеж стало, и мы решили на сей раз угодить своим детишкам.

— Мы так часто им угождаем, не правда ли? — сказала женщина.

— Это не важно, — сказал мужчина. — Я даже предложу им поехать вместе с нами. Он, конечно, откажется. Я хочу поскорее покончить с этой историей. Не нравится мне она. Поеду сейчас же. А ты пока собери вещи.

— И не подумаю, — сказала женщина. — Все это не так страшно, как ты расписываешь.

— Нет, Мэй. Я не желаю околачиваться здесь.

— Ты становишься глупым.

— Что ж, — сказал мужчина. — Пускай так, но можно ведь иногда и ради меня что-то сделать? Пожалуйста, собери вещи.

— Не понимаю, — сказала женщина. — Что случилось?

— Мы делаем из себя ужасных дураков.

— Мы?

— То есть, это они делают из нас дураков.

— Они?

— Мы растравляем себя из-за людей, которые не питают к нам ни малейшего интереса, которые считают нас тупыми и скучными, думают, что мы страшно забавны, и потешаются над нами.

— Вот что я тебе скажу. Давай не будем пока решать. Еще рано. До Джоземайта мы всегда доберемся за три часа. Можно мне взять машину? Я хочу съездить во Фрезно, сделать кое-какие покупки. Когда вернусь, мы все решим.

— Сколько ты там пробудешь?

— Пару часов.

— Не дольше. Я упакую вещи.

— Уоррен, — сказала женщина удивленно. — Давай решим, когда я вернусь.

— Ладно.

Она посмотрела на него холодно, как чужая, и он заметил это.

— Мэй, — сказал он. — Я просто не люблю унижаться.

— Мы решим, когда я вернусь, — сказала женщина.

Она надела желтую кофту с пуговицами и вышла. Уоррен последовал за ней; он отправился искать пилу — хотел поработать. Дети играли под старой оливой, ветки которой он собирался подрезать.

— Мама едет во Фрезно, хотите с ней? — сказал он им.

Вскоре он стоял один под деревом и высматривал мертвые ветки. Потом полез на дерево и принялся подрезать самую нижнюю из высохших ветвей, но вдруг бросил это дело, спустился, вошел в дом и позвонил другу в Мадеру, человеку, которого он знал больше двадцати лет, еще раньше, чем Дейда Назаренуса. Он позвонил этому человеку неспроста, но пока они болтали, он решил не раскрывать ему причину звонка. Вместо этого он попросил своего друга выбраться к ним как-нибудь на днях, чем скорее, тем лучше. Потом он снова пошел к оливе, — надо же было срезать хоть одну из этих самых мертвых веток.

В «Бьюике» выпуска 1948 года женщина не переставала удивляться: что могло так задеть и расстроить ее мужа? Щебет детей, — обычно она так любила его, — теперь раздражал. Шлепнув вдруг самую маленькую за то, что та не притихла, даже когда мать дважды попросила ее, Мэй Уолз свернула машину с шоссе и затормозила. Она молча заплакала вместе с ребенком, и спустя мгновение плакали уже все четверо, словно знали — о чем и почему.

10

Ева Назаренус сидела между Коди Боуном и Рэксом Назаренусом, с одного боку — машинист, с другого — мальчик. Третий мужчина, ее отец, сидел сзади.

Она была с тремя мужчинами, с тремя мальчиками, и ехала по жаркой дороге, по обе стороны которой тянулись узкие оросительные каналы, заросшие всякой травой. Позади каналов были виноградные кусты и деревья, посаженные в таком прекрасном порядке, что каждый раз, когда ты смотрел на них, проезжая мимо, перед тобой открывалась цельная большая картина, вобравшая в себя множество четких маленьких композиций.

Место здесь было совсем иное, совсем иною была и дорога. Солнце и птицы ранним утром — вот чем была здесь дорога. Не суматоха, не толпы людей, а спокойные ряды деревьев — вот чем была здесь дорога. Каждое дерево стояло на своем месте. Оно стояло так долго, что если бы какому-нибудь мальчику захотелось взобраться на него, то для этого понадобилось бы сделать только то, что сделал ее брат Рэкс: подняться по стволу вверх и потом подниматься все выше и выше и, добравшись до спелых инжиров, бросить их вниз, так чтобы они падали из рук в руки. Большую часть плодов она не поймала. Те, что поймала, помялись немного, но она их все равно съела — целых три. Остальные же припрятала для отца, для матери и для человека, потерявшего свою маму, на случай, если он пройдет мимо.

Она давно слышала о Кловисе, о Дейде Назаренусе и о Кловисе. И вот она была здесь и в машине, ехала смотреть, что будет делать Рэд.

Что собирался делать Рэд? Не иначе как что-нибудь особенное. Человек рядом с ней тоже был особенный. Она не знала его, но чувствовала, что он хороший. Рэд вначале сидел спокойно, но увидев вдруг зайца, перебегавшего дорогу, задвигался, заговорил.

— Заяц, папа! — сказал он. — Увидел ты зайца? Послушай, а почему он такой?

Ева слышала, как ее отец, прилагая все усилия, старался ответить на вопрос Рэда, — так он делал всегда, всегда старался ответить и Рэду, и ей, и маме, и к каждому вопросу относился серьезно, раздумывал над ним, искал правильный ответ. Ей захотелось помочь ему и утешить — она встала и перелезла через переднее сиденье, чтобы быть с отцом.

Ивен помог девочке перебраться через сиденье, все еще продолжая отвечать Рэду, но, отвечая, он заглянул ей в глаза и потом усадил рядом. Она обняла его и сжала со всей силой, потому что он был единственный, он был лучший, лучше, чем все они остальные вместе взятые, он был тот, кто действительно понимал и любил ее, тот, от кого пахло так, как — она знала — должно пахнуть от мужчины, тот, у кого были лицо, руки и облик ее собственного мужчины. Она сжала его со всей силой, а потом оторвалась и — села спокойно рядом, сложив руки на коленях, и всю дорогу оставалась на заднем сиденье, была тут, с ним.

Коди Боун знал Дейда Назаренуса уже двадцать лет, с тех пор, когда Дейд прикатил сюда в фордовском родстере с откинутым верхом и ездил по всему району, отыскивая себе виноградник. Наконец он выбрал превосходный виноградник Орвала Олби; свои шестьдесят акров Орвал приобрел почти задаром. Дейд приехал из города, из штата Нью-Джерси. Он ничего не знал о виноградниках, ничего о ценах на землю, он просто хотел места, где можно поставить дом, ему понравился Кловис, ему понравилось за городом, и ему понравились шестьдесят акров Олби. Он купил землю — его, конечно, надули, — построил себе прекрасный дом, поболтался тут пару лет, обрабатывая участок один и заводя помощников только при уборке урожая, а потом уехал куда-то на месяц. Вернулся Дейд с девушкой; она была невысокая, темноволосая и казалась очень влюбленной в него. Она была городская девушка с умными глазами и с горячей, нетерпеливой страстью добираться до сути вещей или просто забавляться, не вникая в суть, когда это неинтересно. При виде ее каждый чувствовал радость. Она умела быть милее и обходительнее любой другой женщины в Кловисе — но всего минуту, а потом ей становилось скучно, до смерти скучно с кем бы то ни было. Она любила цветы и уговорила Дейда вызвать садовода и разбить целый сад — там были все сорта роз, сирень, олеандры и еще много чего другого. Ее звали Беатрис, но Дейд называл ее Трикс. Коди слышал, что у Дейда есть младший брат, преподающий где-то в университете, но оба раза, когда этот брат приезжал (давно уже) к Дейду, Коди упустил его из виду. Из года в год он видел вместе Дейда и Трикс, двух мальчиков и маленькую девочку, и он верил, что ничего на свете не может разбить то, что соединяет Дейда и Трикс. Но в один прекрасный день до него дошла новость — Дейд живет на винограднике один, Трикс с детьми уехала, и Дейд не желает говорить об этом.

А потом Коди увидел наконец брата Дейда — тот стоял на станции с Уорреном Уолзом, и Коди сразу же узнал его, а рядом с ним был сын, очень похожий на отца и на дядю. Придя домой, Коди рассказал своему младшему, Барту, о брате Дейда и его сыне, которого зовут Рэд.

— Братья выглядят совсем одинаково, одинаково стоят, одинаково ходят, одинаково разговаривают, — сказал он. — Он профессор в Стэнфорде. Я собираюсь покатать его сына на паровозе. У этого мальчика очень умные глаза. Я знаю, он боится, но поездить ему все равно хочется, очень.

Барт вернулся из Фрезно, как раз когда Коди собирался лечь. Отец и сын вдвоем занимали весь дом; мать юноши умерла десять лет назад, а его братья и сестры уже обзавелись своими семьями и жили — кто в Лос-Анжелосе, кто в Сан-Франциско.

— Ну вот, — сказал юноша, — и я с ним повстречался.

— С кем? — сказал Коди.

— С братом Дейда, — сказал Барт. — Ехал я себе на машине и вдруг вижу: кто-то пересек дорогу и бегом — в виноградники. Я сделал круг, подрулил к виноградникам с другой стороны, смотрю: он выбежал, споткнулся и упал, потом поднялся, потом снова споткнулся и упал и больше уже не поднялся. Я и понятия не имел, кто это. Подъехал, подошел посмотреть. Отвез его во Фрезно. В скверном он был состоянии, по-моему.

— Пьяный, что ли?

— Не думаю, что в этом было дело. Хотя он и был выпивши.

— Где ты его оставил?

— Возле публичной библиотеки. Он вошел в бар на углу.

— Что он говорил?

— Ничего. Сказал, что ему неохота разговаривать.

— Днем он выглядел очень хорошо. Значит, так-таки ничего?

— Сказал свое имя, когда мы остановились; хотел этим отблагодарить меня.

— По всей вероятности, ссора, — сказал Коди. — Дейд и Трикс вечно ссорились. Скорые они на ссору. К утру все забудется.

— Никогда раньше не видел я человека в таком скверном состоянии, — сказал Барт. — Испугался даже.

— Ничего, — сказал Коди. — Больно скорые они, вот и все.

— Это само собой, — сказал Барт. — И все-таки, казалось, в этом есть что-то большее.

— Я утром поеду мимо и остановлюсь на минутку, — сказал Коди.

Утром Барт сказал:

— Что-то произошло там все-таки. Не знаю, что именно, но что-то там было. А испугался я, наверно, вот почему: я почувствовал, что он может упасть сейчас замертво или даже убить кого-нибудь, в припадке гнева.

— Гнева?

— Это было похоже скорее на ярость. Это была не шутка какая-нибудь, ничего смешного. Это была исступленная ярость убийцы.

Сейчас, катя в машине с Ивеном и его детишками на станцию, на товарно-сортировочную станцию Кловиса, Коди Боун прислушивался к разговору отца с сыном и по тому, как говорил отец, понял, что Барт был недалек от истины. Он не хотел вмешиваться не в свое дело, но когда его машина чуть было не ударилась о другую, не затормозившую у знака «стоп», и Коди пришлось свернуть и наехать на кусты, от чего их всех здорово подбросило, он сказал:

— Что поделаешь, жизнь полна неожиданностей, не так ли?

Он вовсе не предполагал затевать этим замечанием разговора, но после того, как он его сделал, а Ивен Назаренус не ответил тут же каким-нибудь пустяком — значит, вопрос этот для него не пустяковый, — Коди понял, что Ивен и вправду был в скверном состоянии и что ему до сих пор скверно.

— Я хочу сказать, — поспешно добавил Коди, — если что-то должно случиться, что-то неожиданное, то ничем тому не помешаешь. Вот хотя бы этот глупый мальчишка, который чуть было не врезался в нас. Но слава богу, он этого не сделал, так что мы целые и невредимые отправляемся все вместе дальше, к нашему паровозу.

Он повернулся посмотреть на мальчика рядом с собой. Глаза у Рэда были огромные, испытующие. Испуг уже исчез из них, но волнение осталось.

— Где я сяду? — сказал Рэд.

— Справа от меня.

— А можно будет мне посидеть на вашем месте и высунуться, как вы, из окна?

— Конечно.

— Ева, — сказал Рэд, — ты будешь смотреть снизу, будешь смотреть, как я поведу паровоз.

— Хорошо, — сказала девочка.

Коди Боун остановил машину перед станцией.

— Я надену рабочий костюм, — сказал он, — и минут через пять вернусь со своим большим черным малышом.

— Мы выйдем на платформу, — сказал Ивен.

11

В доме над биллиардной Гарри были шесть комнат, зал, кухня и две ванные. Дверь на улицу была заперта — с четырех часов утра. Сюзи, пожилая, дородная негритянка, и две ее «гёрлс» попивали кофе и курили сигареты. Они сидели в комнате, выходящей окнами на станцию, и смотрели, что там на станции происходит.

— Вон Коди Боун, — сказала Сюзи.

— Он когда-нибудь бывал здесь? — сказала «девочка», которую звали Пегги.

— Коди? — сказала негритянка. — О господи, нет! Мы с ним друзья с тех пор, как я нанимаю этот уголок. Он всегда помнит мой день рождения. Только потому, что я однажды сказала ему: «Коди, сегодня у меня день рождения». Я вся разоделась, да еще как! Но тот день был днем моего рождения не больше, чем сегодняшний. Смотрите, там есть еще кое-кто. Там этот мужчина с мальчиком и девочкой.

— А тот, что заходил прошлой ночью? — сказала «девочка», которую звали Той, нечто среднее между японкой и мексиканской индеанкой. — Уоррен Уолз? Он бывал здесь когда-нибудь прежде?

— Минуточку, — сказала Сюзи. — Мои девочки не знают, кто приходит сюда. Хорошо, что ты сболтнула здесь, а не где-нибудь еще. Мужчины бывают у нас не за тем, чтоб об этом прослышал весь свет.

— Я знаю, — сказала Той. — Мне только интересно, приходил ли он сюда когда-нибудь раньше.

— Вон они идут, — сказала Сюзи. — Остановились на платформе, мужчина держит за руки мальчика и девочку. — Она обернулась к девице. — Он никогда раньше не приходил. А что?

— Он плакал, как мальчик.

— Взгляните-ка туда, — сказала Сюзи. — Коди Боун подъехал на своем большом черном бэби. Так он называет машину. Но этим он вовсе не хочет обидеть черных. Он любит своего большого черного бэби. Посмотри-ка, Той. И ты, Пегги. Вот Коди спустился. Вот он поднимается обратно с мальчиком. Он был всегда моим другом. И в беде выручал. Вот он идет. Вон мальчик сидит на месте Коди. Посмотрите-ка.

Три женщины увидели, как паровоз выпустил пар и пошел, и маленький мальчик помахал рукой мужчине и девочке.

— Все они плачут. Не в этот, так в другой раз, — сказала Сюзи, когда паровоз исчез из виду, и мужчина с девочкой пошли вслед за ним. — Сначала они сдерживают слезы, потом дают им волю. Ты только не называй имен где-нибудь на людях. И ты, Пегги, тоже.

— Нужно мне очень его имя, — сказала Пегги.

Она всегда была чуточку склонна к самообороне, потому что, хоть она и блондинка была и фигуру имела получше Той, большинство мужчин, посещавших заведение, особенно которые поинтереснее, выбирали Той, а ей доставались мексиканцы, метисы, филиппинцы, негры, словом, все те, кто мало чем отличался от бессловесных тварей. Никогда ей не доставались такие, что умеют плакать. Такие, по крайней мере, люди, а не твари, — думала она.

— Отправляйтесь-ка вы обе к Доку Роха, — сказала Сюзи. — У вас есть час, пойдите сейчас выкупайтесь, приоденьтесь. В полдень я буду ждать вас обратно. На перерыв придут, наверно, эти рабочие парни.

12

Каждый раз, собираясь покинуть свой дом в Кловисе, Дейд Назаренус звонил брату и уговаривал его приехать со всей семьей и пожить там, пока он не вернется.

И раньше как-то, в начале декабря, Ивен собрался поехать в Кловис, но Суон слегла от гриппа. К тому времени, когда она поправилась, подоспели рождественские дни, и они не поехали, потому что хотели провести Рождество в собственном доме.

Дом был не бог весть какой. Они купили его в рассрочку под заклад облигаций фронтового займа, с обязательством внести всю сумму в течение двадцати лет, то есть за 240 месяцев. Пятнадцать месяцев из 240 уже прошли. И все-таки это был их дом. Во всяком случае, им нравилось думать, что это так. Дом стоял обособленно, но двор был маленький и до соседей — рукой подать. Что там ни говори, а он был неплохой, хотя, правда, не годился для большой семьи, которою — Ивен верил — они обязательно станут.

Университетского жалованья Ивена хватало только на взносы по дому и оплату счетов из бакалейной и других лавок — словом, на скромную жизнь.

О собственной машине они не могли и думать. Когда из университета Небраски Ивену предложили приехать летом на восемь недель к ним, он посоветовался с Суон и принял предложение, рассчитывая по возвращении сделать первый взнос за шевролет. Он привез домой 900 долларов и уже собирался купить машину, как вдруг Суон попросила его подождать с этим еще немного или потратиться пока на машину попроще. Вдобавок, в это самое время, в начале августа, всего через несколько дней после возвращения Ивена из Небраски, позвонил Дейд и снова пригласил их к себе.

— Приходила женщина, прибрала все, так что дом готов к приему, — сказал Дейд. — Ключ я послал по почте. Вы получите его сегодня. Тут у меня холодильник полон всякой всячины, и есть еще глубокий ледник. Вы найдете в нем мясо — какое захотите. Инжир поспел. Мне хотелось бы видеть вас всех, но как раз сейчас я не могу. Приезжайте и оставайтесь здесь сколько пожелаете. Я должен съездить в Сан-Франциско. По меньшей мере на неделю. Может, на две. А может, и на три. Когда тебе нужно обратно в университет?

— У меня есть месяц, — сказал Ивен, — но мы так долго не пробудем.

— Приезжайте пока, а там уж решите — надолго вы или ненадолго. Я знаю, Суон и детишкам будет весело. Здесь очень жарко.

— Ты не сможешь остановиться у нас по пути в Сан-Франциско?

— Я лечу, — сказал Дейд. — Машина моя в капитальном ремонте. Домой ее пригонят дня через три-четыре. Когда она будет дома, свези Суон и детей на пикник. Тут в окрестности есть несколько чудных уголков.

— Утром мы сядем на поезд, — сказал Ивен. — Все-таки хотелось бы, чтоб ты был там. Надо же детям повидать своего дядю.

— Мы как-нибудь устроим это, — сказал Дейд. — Может быть, на Рождество.

В Патерсоне, еще совсем молодым, Дейд перепробовал самые разные профессии, он нанимался куда попало, но каждый раз в конце недели, когда выручка была в кармане, надевал дорогой костюм и исчезал из вида. И куда его только не заносило! Он находил вещи, каких Ивену не найти было за целую жизнь. В семнадцать он знал такие закоулки в городах Джерси, о которых ни Ивен, ни старик и понятия не имели. Он стал предпринимать поездки и в перерыве между ними навещал Ивена и старика на недельку или две, иногда на месяц. Потом он снова уезжал на очередные пять-шесть месяцев.

— Он игрок, — говорил старик Ивену. — Он уезжает играть. Я хочу, чтоб мой сын зарабатывал деньги трудом. Азартная игра — штука недобрая. В молодости я сам был игроком. И я знаю своего Дейда.

Проходили годы. Когда Дейд приезжал на побывку, они со стариком разговаривали спокойно. Старик не сердился на Дейда, но Ивен знал, — ему хочется, чтобы Дейд взялся за работу, как все другие.

Когда Дейду было двадцать пять, а Ивен учился в Принстоне, старик как-то позвонил рано утром Ивену и на их собственном, родном языке попросил его сейчас же приехать домой.

Приехав домой, Ивен нашел Дейда в постели, старика же тщетно пытающимся сделать что-то с его левой рукой и плечом.

— Я вызову врача, — сказал Ивен.

— Нет, — сказал Дейд. — Я не хочу, чтоб об этом узнали. Покопайся тут и посмотри, можно ли достать пулю.

— Не могу я, Дейд, — сказал Ивен. — Это должен сделать хирург.

— Открой верхний ящик стола, там у меня есть кое-какие инструменты в коробке, — сказал Дейд. — Вскипяти их в воде. Потом покопайся тут ими и достань пулю. Достань ее и дай мне поспать. Я гнал машину всю ночь.

Ивен сделал так, как ему было сказано. Наконец брат его уснул. Он потерял очень много крови. Он пролежал в постели две недели. Потом, все еще слабый и неоправившийся, встал и уехал. А спустя пару дней вернулся назад на поезде и провел дома три месяца. Он оставил старику три тысячи долларов и тысячу Ивену на учебу.

— Ради бога, — сказал Ивен, — хоть изредка присылай ему какую-нибудь весточку о себе. Он знает, что у меня все в порядке, но тревожится за тебя. Он слишком горд, чтоб попросить самому. Звони, или телеграфируй, или пиши иногда.

— Не могу, — сказал Дейд. — Но это будет последний раз. Потом я приеду домой, и мы что-нибудь придумаем. Может, переберемся в Калифорнию. Многие из его друзей с родины живут там. Скажи ему это, если хочешь. Сам я не хочу говорить, — а вдруг ничего не выйдет. Но все-таки, я думаю, выйдет. Правда, на это потребуется немного времени. Ты не мог бы приезжать домой на уикенды?

— Я и так приезжаю при каждой возможности.

— Мы придумаем что-нибудь, как только я вернусь. Как у тебя с учебой, все в порядке?

— У меня все в порядке.

— Мы поедем в Калифорнию, — сказал старший брат. — Купим виноградник. У всех его друзей с родины там виноградники. Построим дом. Это будет его дом. Купим машину. Будем ездить на машине к его друзьям. Не знаю, чем ты намерен заняться, но, думаю, ты сможешь делать свое дело и там. Скажи ему все это. Я не сумею.

— Ладно, Дейд.

— Спасибо. Так чем же ты все-таки намерен заняться?

— Попробую писать.

— Книги?

— Да, Дейд.

— Ты знаешь, как это делается?

— Пока нет, но это то, что я хотел бы делать. А на жизнь буду зарабатывать преподаванием.

— Что ты будешь преподавать?

— Литературу, наверно.

— Неплохо, — сказал Дейд. — Назови мне какие-нибудь книги — почитать иногда.

— Возьми с собой вот эту, — сказал Ивен.

Он протянул брату маленькую книжку. Дейд опустил ее в карман пальто, не посмотрев даже, что это за книга.

— Спасибо, — сказал он. — Я прочту ее. Я прочту в ней каждое слово. Обещаю. Только присмотри за стариком, пока я вернусь.

Ивен присматривал за стариком как только мог, приезжал домой в конце каждой недели, беседовал с ним о том о сем, ел состряпанные стариком обеды — такие ели у них на родине. Но Дейд что-то очень задерживался с возвращением. Приехав однажды в конце недели, Ивен застал отца в постели — старик слег.

— Почему ты не позвонил? — сказал Ивен.

— А, — сказал старик. — Это ничего.

Однако «это» оказалось воспалением легких, и через шесть дней Петрус Назаренус умер. А еще через три месяца Дейд Назаренус вернулся домой, и Ивен впервые в жизни увидел своего брата плачущим.

Дейд стоял в комнате старика и плакал, как маленький мальчик. И Ивен услышал, как он сказал:

— Проклятая моя судьба!

Спустя годы, спустя более чем двадцать лет, подходя к самолету на обратном пути к Суон, Рэду и Еве, младший брат вернул старшему его же слова.

— Что же это такое, Дейд? Что я сделал? Что сделал ты? Что сделал наш старик? Он приезжает в Америку, трудится до седьмого пота, через три года посылает за женой и сыном. Они приезжают, рождается второй сын; он думает, что вот наконец будет у него семья, которой он всегда хотел, — эти мальчики и еще другие, и еще девочки, и все они здоровые, хорошие, и мать у них здорова, и отец, словом, порядок; но не прожив и двух лет в Америке, жена его умирает, и он после этого даже смотреть не желает на женщин. Он превращается в печального старика в глупой маленькой табачной лавчонке в Патерсоне, Нью-Джерси, и живет только для своих сыновей. Ты знаешь, что случилось с тобой, Дейд. И вот то же самое случается со мной. За что, Дейд? Что плохого сделал ты? И что — я? И что — он?

Он замолчал и вдруг заговорил снова, тихо, но быстро.

— Ты знаешь, Дейд, что ты хочешь увидеть своих детей. Ты знаешь, единственное, ради чего ты живешь, твои дети. Ты знаешь, единственное, о чем ты думаешь, твои дети. Ты знаешь, что ты здесь, в Сан-Франциско, чтоб достать побольше денег и послать им, твоим детям. Верно ли это — жить жизнью гордой и одинокой?

— Это верно, — сказал старший брат на их родном языке.

— Тебе сейчас пятьдесят, старина, — сказал Ивен. — Ты уже не проворный парнишка, изъездивший все вокруг Патерсона. Что ты собираешься делать? Неужели ты конченый человек, Дейд? Неужели все мы конченые?

Брат только посмотрел на него.

— И что прикажешь делать мне? — сказал младший. — Тоже кончиться?

Ивен снова замолчал, но ненадолго.

— Я не могу покинуть Рэда. Я не могу покинуть Еву. Я их не знаю. Я не имею ни малейшего понятия о том, кто они такие. В чем я провинился, Дейд? Я уехал на восемь недель работать, добывать деньги на машину, чтобы мы могли потом поездить немного и кое-что повидать. Два месяца всего, и она писала каждый день. Да, каждый день. И я отвечал ей. Что же это такое, Дейд? Что же это такое с нами?

И вдруг:

— Послушай. Я не вернусь обратно. Я не могу на нее больше смотреть. Я никогда больше не смогу на нее смотреть. Нет смысла возвращаться назад. Все в порядке. Рэд умер, Ева пропала. Все в порядке. Так оно и есть, и мне незачем возвращаться.

И все-таки он быстро зашагал дальше, к самолету.

Дейд видел, как он поднялся по трапу и вошел в самолет. Дейд видел, как самолет повернулся на колесах и медленно покатился к взлетной площадке. Когда он поднялся и полетел, Дейд пошел за такси.

Книга, «Оксфордский вестник», маленькая, с тонкими страничками, была при нем. Дейд еще не кончил читать ее, но каждый раз, когда он уезжал из дому, книга была при нем. Сейчас, возвращаясь в такси в Сан-Франциско, он достал ее из кармана, раскрыл и стал читать.

13

Рэд был слишком занят, чтобы бояться, но вообще-то это была опасная штука. В этой штуке пылал громадный огонь и нагнеталась масса жару. Эта штука была на громадных колесах. Она была слишком тяжелая, чтобы двигаться, потому что движение — это сама легкость, но она все-таки двинулась, и именно он привел ее в движение. Коди Боун опустил руку Рэда на рычаг управления, помог потянуть его книзу, и тогда машина зашипела, засвистела и поехала. Отец и сестра Рэда помахали ему рукой и теперь наблюдали за ним, стоя далеко внизу.

Он дернул ручку гудка, только раз, — этого с него хватит. Он потянул за шнурок звонка, тоже только раз, — и этого с него хватит. И вот они замедлили ход и стали возле паровоза, отдыхавшего на другом пути.

— Эй, — сказал Рэд машинисту, высунувшемуся из окна соседнего паровоза.

— Эй, парень, — сказал машинист. Он был моложе Коди Боуна, жевал табак и сплевывал, лицо его было сплошь в саже, и улыбался он одними глазами.

Два машиниста поговорили о чем-то с минуту, потом новый сказал:

— Это твой внук, Коди?

— Да, — сказал Коди. — Сынишка Пэта. Мы зовем его Рэд.

Когда их машина отъехала, Рэд сказал:

— Разве я ваш внук?

Рэд подумал, что, может, он и внук Коди, но только не слыхал об этом.

— Ну, не в самом деле, конечно, Рэд, — сказал Коди. — Я сказал это только потому… ну, я… видишь ли, я хотел бы, чтоб ты был моим внуком.

— А если я буду, — сказал Рэд, — я потеряю моего отца?

— О нет, — сказал Коди. — Ивен твой отец. Ты никогда не потеряешь его. Твой отец всегда останется твоим отцом и твой дедушка тоже.

— А кто мой дедушка? — сказал Рэд.

— Отец Ивена.

— Но он умер.

— Отец твоей мамы. Он тоже твой дедушка.

— Почему дедушек у меня двое, а отец — один?

— И бабушки у тебя две. Мать твоего отца и мать твоей матери. Сейчас мы должны проехать чуть дальше, подцепить три товарных вагона и подтащить их к станции. Ты там снова увидишь своего папу. Это и будет вся твоя поездка на большом черном бэби. Какого ты о нем мнения?

— Он ужасно большой, — сказал Рэд. — И горячий. И мрачный. Вы его не боитесь?

— Да, — сказал Коди. — Боюсь.

— Я тоже боюсь, — сказал Рэд. — Если вам хочется быть моим дедушкой, я согласен.

— Хорошо, — сказал Коди. — Я твой дедушка и ты мой внук, но называй меня Коди. Будь ты сынишкой Пэта, я бы обязательно попросил тебя называть меня так.

— А сын Пэта называет вас Коди?

— У Пэта нет мальчика. У него две девочки, но когда у него появится мальчик, он будет называть меня Коди. Теперь смотри, Рэд, мы будем толкать эти три товарных вагона до самой станции. Ты готов?

— Готов, — сказал мальчик.

Они зацепили три товарных вагона. Человек, стоявший возле путей, быстро прошел туда, где произошла сцепка, повозился там с чем-то, потом просигналил Коди, и тогда только паровоз стал толкать вагоны вперед.

Через несколько минут показалась станция, и там были его сестра Ева и его отец Ивен Назаренус.

Спустившись вместе с Коди с паровоза, Рэд подбежал к Ивену, обнял его и молча прижался к нему лицом, так как — и это была правда — в последнюю минуту его поразило странное чувство, что он может не увидеть больше своего отца.

14

Вернувшись домой, Ивен нашел жену лежащей на диване в гостиной и увидел, что она плачет. Он увидел, что она в отчаянии и что ей нужна помощь. Он увидел, что глаза ее просят: «Помоги мне, ты мой муж, ты отец моих детей, какая бы я ни была, что бы я ни сделала и что бы я ни стала делать, если ты поможешь мне, — помоги, это не грех помочь тем, кто предал тебя, они тоже одиноки, они тоже преданы, помоги мне, Ивен!»

— Я управлял паровозом, — сказал Рэд. — Сам. Коди Боун сидел рядом со мной, но управлял паровозом я. Правда, папа?

— Да, ты.

— Да, он, — сказала Ева. — Я видела. Он поднялся вместе с Коди, и это он повел паровоз, мама. Да, он. Правда, Рэд?

— Ах, Ева, — отмахнулся Рэд, — я же только что сказал. — Он отвернулся от Евы к женщине, которая теперь уже встала. — Если б ты видела, мама! Папа видел меня. Но если б и ты увидела!

— Звонил мужчина, — сказала Суон, и в голосе ее было: помоги мне!

— Какой мужчина?

— Я забыла его имя. Сказал, что ему очень жаль, но дети хотят уехать.

— Не понимаю.

— Тот, которого ты пригласил на обед. Он сказал, что они не смогут прийти.

— Кто это, папа? — сказал Рэд.

— Уоррен Уолз, — сказал Ивен.

— Да, он самый. Сказал, что они будут рады, если мы как-нибудь навестим их. — Она посмотрела на него взглядом, просящим о помощи, но он не смотрел на нее, не мог. Он посмотрел на нее, когда вошел, а после уже снова не мог. — Завтрак для детей на столе, — сказала она. — А после завтрака, по-моему, им хорошо бы соснуть. Такой жаркий день и столько происшествий… Вам не хочется полежать немного и отдохнуть после завтрака, Рэд?

— Хорошо, — сказал Рэд. — Хорошо, мама. Я не думал об этом, но я могу уйти в свою комнату, закрыть дверь и побыть там немного. Я могу даже и лечь. А засну или нет, я не знаю.

— Может… — сказала она мужчине, — может, нам удастся поговорить спокойно, пока они будут отдыхать?

Мальчик наблюдал за ними, чувствуя что-то неладное. Запах паровоза был все еще с ним — запах угля, огня, пара и стали, — и к нему примешался запах камня, хотя в доме Рэд так и не нашел никаких камней. И теперь здесь запахло чем-то еще, чем-то скрытым не в вещах, а в людях, чем-то совсем не веселым.

— Я думала… — сказала она.

— Тебе, пожалуй, надо умыться, Рэд, — сказал мужчина. — И тебе, Ева.

Рэд и Ева вместе ушли в ванную.

Они остались одни в гостиной, и женщина ждала, чтоб он посмотрел на нее, но он был не в силах. Все, что он мог сделать, это оставаться в комнате. Ни уйти, ни говорить он не мог.

— Я думала… — сказала она снова.

— Ничего ты не думала, — сказал он. Он сказал это спокойно, может быть потому, что сейчас с ней нельзя было разговаривать иначе, а может, он просто не хотел, чтоб слышали дети. — Ничего ты не думала, так что помолчи.

Она ушла на кухню, а он на веранду, но это было то самое место, где она призналась ему, так что он спустился по ступенькам вниз, пересек зеленую лужайку и вошел в виноградник. Листья на лозах стали жестче и темнее. Виноград поспеет через пару недель. Уже и сейчас попадались спелые грозди. Это был великолепный виноград — крупный и черный. Ивен отвел в сторону листья, чтоб поглядеть на притаившиеся среди них грозди, и нашел несколько совсем готовых, совсем безупречных. Листья сейчас высыхали, но те, что оставались в тени, были еще очень зеленые.

Пожалей ее, подумал он. Что хорошего в безжалостности?

Я попрошу Дейда найти человека, который поможет ей, подумал он. Он, наверно, знает кого-нибудь такого. Кого-нибудь в Сан-Франциско. Я возьму ее туда. Сам я не могу ей помочь. А тот, кто поможет ей, кто бы он ни был, не будет знать, кто она такая, не будет знать, кто такой я, и не будет знать, почему он помогает ей. Он только поможет и все. Он помогал и другим. Он делает это каждый день. Такие вещи случаются каждый день. Такие вещи случаются со всякого рода людьми.

Он побродил среди виноградных кустов и незаметно для себя дошел до конца виноградника, окаймленного ровной полосой деревьев — гранатовых и оливковых вперемешку. Гранаты были еще маленькие, и оболочка их — еще целая и гладкая, а не в трещинах, которые появятся позже, когда они созреют. Они были красные, маленькие и аккуратные, и копьеца у них на макушке еще прямые, а не изогнутые, как у созревших. Маслины тоже были маленькие и зеленые, и ветки гнулись под их тяжестью. Он брел вдоль деревьев, пока не пришел к другому краю шестидесяти акров. Здесь границей служил оросительный канал, воды в нем было лишь на одну пятую, и текла она очень медленно. Он сел на краю канала, стал смотреть на сорняки, растущие на дне, растущие в самой воде и чуть сгибаемые ее медленным течением.

Мы не могли дождаться, когда у нас появится третий, подумал он. Ну вот и он, третий. Если он и не мой, то он ее, это по крайней мере наполовину Рэд, наполовину Ева. Что мне делать с ним? Что мне делать с ней? Уехать? Вернуться в Патерсон? Пойти в трущобы, где мы когда-то жили, снять меблированную комнату и начать писать историю моей смерти и писать ее до тех пор, пока не умру? Что мне делать? Взять Рэда и Еву и уехать в наш дом в Пало-Альто, а ей сказать, чтоб убиралась к своему любовнику? Попросить ее представить меня этому самому любовнику, так чтоб я мог поговорить с ним о случившемся? Сказать ему: «Что ты намерен делать? Создать с ней семью? Так ли это?» Побеседовать с ним тихо и мирно и потом вдруг прервать его дыхание?

Он поднялся и зашагал обратно к дому, по пути остановился, сорвал десяток спелых инжиров и взял с собой. Он положил их на изразцовый стол на кухне, потом пошел в гостиную. Женщина снова лежала на кушетке. Он увидел, что она встала, и отвернулся.

— Что мне делать? — сказал он.

— Только что звонила Мэй Уолз, — сказала она, — была очень любезна, сообщила что они все-таки придут. Младшая девочка слегка простужена, поэтому они решили, что лучше пока не выезжать. Они будут у нас в шесть. Простуда у крошки не сильная, просто они подумали, что поездка будет не на пользу ей.

— Это должно значить очень многое для тебя, — сказал он. — Это должно значить для тебя больше, чем что-нибудь еще на свете, больше, чем Рэд, больше, чем Ева, больше, чем…

— Раз уж они приезжают, — сказала она, — то нам, я думаю, лучше попытаться поговорить до обеда. Я не хочу, чтобы повторилось что-нибудь вроде случившегося ночью. Я хлопнула дверью ей в лицо. Я не хочу быть грубой с людьми, которые обращаются с нами так мило.

— Не хочешь?

— Попытаемся поговорить сейчас. Чем раньше, тем лучше. Я знаю, ты не можешь смотреть на меня.

— Знаешь?

— Я нашла средство. Я слышала о нем еще в школе. Но я не могла это сделать. Слишком жестоко это и противно. Не могу.

— Не можешь?

— Я так надеялась, что скажу тебе и… Я так надеялась, что ты сумеешь…

— Что сумею?

— Понять.

— Нет, — сказал он. — Нет. Я не понимаю. Ты можешь говорить мне об этом, но я не пойму. Я буду слушать, если тебе так легче, но не пойму. Я уехал на два месяца. Ты чувствовала себя неважно. Я думал, что для тебя же лучше побыть немного одной. Судя по твоим письмам, ты стала чувствовать себя лучше. Это не шутка. Ты его любишь? Он любит тебя?

— Не знаю, — сказала женщина.

Мужчина рванулся к ней, толкнул, ударил в голову. Он и в этом своем бессильном гневе не ударил ее по лицу… Он очень хотел перестать и все-таки не мог. Даже помня о Рэде, — не мог.

Женщина упала на кушетку, потом на пол. Он набросился на нее снова не в силах остановиться.

Он не мог остановиться даже и тогда, когда услышал крик Рэда: «Перестань, папа! Будь ты проклят, папа! Перестань!»

Он не мог остановиться даже и тогда, когда Рэд колотил его по спине и рыдал: «Будь ты проклят, папа! Я убью тебя, папа!».

15 [1]

Старшую из девочек звали Фэй. Ей было двенадцать, и она уже походила на женщину. Рэд понравился ей. Тому же она показалась напуганной, и он хотел сказать ей, чтоб она не боялась. Еве она тоже нравилась, потому что, оставаясь девочкой, она уже походила на женщину.

Среднюю звали Фанни. Ей было девять, и в ней было что-то мальчишеское. Рэду она понравилась, потому что интересно было смотреть, как она ведет себя по-мальчишески. Еве не очень понравилась Фанни, потому что от нее можно было ожидать чего угодно, и потому что она была горластой и бесшабашной.

Самую младшую девочку звали Флора. Ей было почти семь, и она была красива. Даже когда она улыбнулась и Рэд заметил дырку на месте того же переднего зуба, что и у него, он признал ее красивой. Она была смирной, но не боязливой, и, казалось, могла оставаться красивой несмотря ни на что. Рэду не просто нравилась Флора: он ее полюбил. Всякий раз, глядя на нее, ему хотелось смеяться.

Еве Флора тоже была симпатична.

— Она моя лучшая подруга, — сообщила Ева Рэду.

Первой в прятках Рэд нашел Еву и привел ее обратно к смоковнице. Теперь он вернется и найдет еще кого-то из трех сестер, или двух из них в одном месте, или всех их.

— Теперь водить тебе, — сказал Рэд. — Так что оставайся здесь, пока я буду искать других.

— Тут темно, — пожаловалась Ева.

— Не темно, — возразил Рэд. — Просто ты стоишь в тени дерева. Постой вон там, возле водяного насоса.

— Не хочу стоять одна, — заявила Ева. — Приведи Флору, мою лучшую подругу. Я не хочу оставаться одна.

Ева перешла к водяному насосу, а Рэд ушел искать. Они могли прятаться где угодно — за этой стеной или за другой, и перед домом, где были родители, и в винограднике, и за гаражом, и за сараем.

Сначала он быстро обошел гараж, затем сарай. Из-за сарая он появился вместе с Фанни; оба они мчались к дереву. Казалось, что Фанни добежит первой, но она споткнулась и упала. Рэд остановился, чтобы помочь ей подняться. Однако, встав на ноги, Фанни понеслась к дереву и первой добралась до него, смеясь над помощником.

— Ну-ну, — сказал Рэд, — я думал, что тебе больно. Разве нет?

— Я никогда не жалуюсь, — отрезала Фанни.

— У тебя губа в крови, — сказала Ева.

Фанни отсосала кровь, а потом сплюнула, как человек, выплевывающий табачную жвачку.

— Ну и пусть, — сказала она.

Рэд ушел искать еще одну из сестер.

— Если ты разобьешь себе голову, — спросила Ева, — тоже будешь смеяться?

— Да, — сказала Фанни. — Я ее разбила, в прошлом году.

— Где? — заинтересовалась Ева. — Дай посмотреть.

Фанни наклонилась, чтобы показать место на макушке.

— Вот, — сказала она. — Видишь, где доктор зашил?

— Вижу, — сказала Ева. — И ты смеялась?

— Ну да, — сказала Фанни. — Мне не бывает больно.

— А мне бывает, — призналась Ева.

— Это потому что ты маленькая.

— Но я становлюсь все больше, — сказала Ева. — От еды. От инжира, значит. Я съела шесть штук после сна. Рэд влез на дерево и достал их для меня. Если есть инжир, становишься большой.

— Не инжир, — возразила Фанни. — Картофель, мясо и всякое такое делают тебя большой.

— А ты не ешь инжир? — спросила Ева.

— Ненавижу инжир, — отрубила Фанни. Она пососала порез и снова сплюнула.

— Хотела бы и я так сделать.

— Разве ты не умеешь плевать?

— Нет, — призналась Ева. — И еще не умею курить.

— Курить? — переспросила Фанни.

— Сигареты, — пояснила Ева. — Раз я попробовала. Папа дал мне, потому что я захотела. Я не умею курить сигареты.

— Ну… — Фанни задумалась. — А пить ты умеешь?

— Только не виски, — сказала Ева. — Это я тоже пробовала. Папа давал мне. Пить-то я могу, с водой, но не люблю.

— Ну да, — сказала Фанни, — без воды лучше, правда?

— Не знаю, — ответила Ева. — Мне и без воды не нравится.

Они увидели Рэда, выбравшегося из виноградника и намного опережающего Фэй, которая бежала, но не очень-то стремилась добраться до дерева первой.

— Так, — сказал Рэд. — Это трое из вас. Остается одна.

— Ты не застукал за меня по дереву, — сказала Фанни.

— Я бы это сделал, если б не остановился поднять тебя, — сказал Рэд.

— Нет, не сделал бы, — возразила Фанни. — Я бы побила тебя за милю.

— А-а, — протянул Рэд. Фанни была просто смешной [2].

Он остановился поразмыслить, куда идти искать Флору. Где бы ей спрятаться? Он был рад, что она была последней, кого надо искать. Наверное, она теперь далеко, чтобы затруднить ему охоту. Он решил перебраться на другую сторону виноградника.

Он быстро бежал, поглядывая по сторонам. Два перепела расправили крылья и неторопливо взлетели, наблюдая за ним. Потом он увидел, как удирает большой кролик, и остановился, чтобы обернуться и посмотреть на него, а затем снова стал понемногу отбегать дальше, время от времени приостанавливаясь.

Раз уж он остановился, то сорвал гроздь черного винограда, которую заметил на лозе, и стал есть ягоды, продолжая следить за кроликом. В ягодах были большие косточки, которые он собрал во рту языком и выплюнул.

Он вспомнил одного из друзей своего отца, смуглого человека, посещавшего дом в Пало-Альто. Дейд прислал им коробку с таким же черным виноградом. Его мать принесла тарелку винограда этому человеку, и тот стал есть его, только он не выплевывал косточки — он их жевал. Рэд слышал, как он их жевал. Гость знал отца его отца на старой родине. Он не очень хорошо говорил по-английски. Он разговаривал с Ивеном на непонятном языке, — языке, который Рэду хотелось бы знать. Рэд спросил его, почему он не выплевывает косточки. Тот сказал: «Они слишком маленькие, сынок. Мне некогда». Рэду он понравился: понравилось, как он говорил, как смачно ел ягоды, с хрустом разжевывал косточки и глотал их. Человек съел всю гроздь без остатка, как будто это было обязательно. Затем он положил голый стебель на тарелку, передал его матери Рэда и сказал: «Спасибо, Суон Назаренус».

Рэд съел с десяток ягод. Кролик исчез из виду, и Рэд вспомнил, что ему еще нужно найти Флору. Он продрался сквозь лозы справа и увидел вдали вал оросительного канала. Стоит пойти искать Флору туда, потому что если он не найдет ее, то сможет немного побыть один. Он посмотрел бы на траву и водоросли в канале. Дойдя до канала, он увидел сидящую на берегу Флору. Рядом с ней лежали ее туфли и чулки, а ноги были в воде.

— Ты не прячешься, — сказал Рэд.

— Ну да, — ответила Флора.

— Ну, во-первых, ты ушла слишком далеко от дерева. Во-вторых, когда я найду тебя, по правилам мы должны наперегонки возвращаться к дереву.

— Я знаю.

— Разве ты не хочешь играть?

— Да, но не все время. Я не сразу спряталась здесь. Я была во многих других местах. Мне надоело прятаться, и когда я нашла это славное местечко, села отдохнуть и охладить ноги.

— О, — сказал Рэд. Он не мог придумать, что бы еще такого добавить: настолько рассудительно она говорила.

— Разве мы не должны сейчас вернуться? — сказал он наконец. — Разве мы не должны продолжать игру?

— Верно, — сказала Флора. — Мы действительно должны вернуться, но мне не хочется, потому что здесь мне нравится намного больше.

— Тебе нравится вот так сидеть одной?

— Да, а тебе?

— Иногда.

— Быть одной все время мне не нравится , — сказала Флора, — но иногда хочется.

— Когда?

— О, я не знаю. А тебе когда тебе нравится быть одному?

— Когда я злюсь.

— Ты злишься на кого-то?

— Да.

— Кто это?

— Мой отец.

— Твой отец? За что ты на него злишься?

— Он ударил маму.

— Ударил ее?

— Да.

— Почему?

— Мой отец разозлился, — сказал Рэд. Он немного подумал. — Он очень разозлился.

— Это она его разозлила? — спросила Флора.

— Я не знаю, — сказал Рэд, — но когда он злится, он еле-еле сдерживается, чтобы не ударить ее. Я знаю, когда он пытается. Иногда он сдерживается долго, а потом все-таки бьет ее. Она плачет, и он бьет ее еще. И я ударил его за то, что он ударил ее. Вот когда я хочу быть один. А ты?

— Ну… — задумалась Флора. — Мой отец никогда не бьет мою маму, но иногда мама дает ему пощечину.

— Твоя мать дает пощечины твоему отцу?

— Да. Она ударила его сегодня днем.

— И что он потом сделал?

— Вышел из дома. Пошел к оливковому дереву во дворе и работал там. Обрезал дерево. Убирал мертвые ветки. Потом он пошел в виноградник. Он долго с ней не разговаривал.

— Почему она ударила его? Почему они так делают?

— Я не знаю. Я думала об этом, но просто не знаю. А ты знаешь?

— Ну, — сказал Рэд, — я знаю, что мой отец бывает разозлен. Я думаю, моя мама злит его. Иногда она и меня злит. Иногда она очень злит меня.

— И ты тоже бьешь ее ?

— О, нет, — сказал Рэд. Он замолк, задумался, а затем сказал: — Но я бы хотел верить в то, что она говорит мне. Я никогда не знаю, во что верить.

Девочка выслушала его и тоже призадумалась, затем повернулась и взглянула на Рэда. Он увидел, что нравится ей, чего никак не ожидал. Но он был рад этому и понимал, что она ему нравится, что она мила ему.

— Нам лучше вернуться, — неожиданно сказал он.

— Хорошо, — сказала Флора. Она вытащила ноги из воды, надела носки и туфельки. Она протянула руку Рэду и сказала: — Помоги мне встать, пожалуйста.

Рэд взял ее за руку и помог ей подняться, чувствуя небывалое воодушевление. Так хорошо было держать ее руку. Она поднялась на ноги и глухо проговорила:

— На самом деле мне не хочется возвращаться.

Они побрели по винограднику.

— Почему? — спросил Рэд.

— Ох, — сказала Флора. — Если бы ты только знал, как ужасно я себя чувствую, когда вижу, что мои мать и отец несчастливы друг с другом.

— Они несчастливы друг с другом?

— Очень. А твои?

— Не знаю, — сказал Рэд. — Думаю, да. Но они и счастливы тоже. Обычно они все-таки счастливы. А твои?

— Никогда, — сказала Флора. — Они только притворяются. Думаю, они ненавидят друг друга. Они думают, что мы не знаем. Думают, что мы не понимаем, но каждая из нас понимает, особенно Фанни. Она понимает больше всех. Фэй тоже понимает, но скрывает это. А Фанни рассказывает мне все, что она понимает. «Они ненавидят друг друга, — говорит Фанни. — Они друг друга просто не выносят. Я думаю, что они даже не сознают этого — настолько они привыкли друг к другу». Фанни знает больше всех. Они действительно ненавидят друг друга!

— Не может быть, чтоб они не знали, — сказал Рэд.

— Ох, знают, — сказала Флора. — А мы всегда делаем вид, что не знаем, особенно Фанни. Только она одна за маму. Мы за папу, Фэй и я, а Фанни за маму. А ты на чьей стороне?

— Ни на чьей, — сказал Рэд. — Ведь они не ненавидят друг друга!

Никогда в жизни, ни с кем он так не говорил. Ему было очень больно, что мать и отец этой чудесной девочки не любят друг друга, что, по ее словам, они даже ненавидят друг друга.

— Фанни сказала тебе это просто в шутку, да? — спросил он.

— Нет, не в шутку, — сказала Флора. — Это правда. Ну, мы почти дошли. Думаю, нам лучше побежать наперегонки к дереву.

— Давай, — сказал Рэд.

Он немного пропустил ее вперед, затем развернулся, дал себе волю и вскоре обогнал ее. Он видел во дворе остальных детей, разговаривающих возле насоса, и мчался к дереву. Поравнявшись с ним, Рэд не остановился, не присоединился к остальным, и не стал дожидаться Флоры. Он продолжал бег. Он услышал, как Фанни кричит ему вслед: «Эй, Рэд, куда ты?» Он бежал по винограднику, пока совсем не устал, и тогда перешел на шаг. Когда он был уже далеко, когда подошел к гранатовым и оливковым деревьям, он остановился, чтобы побыть одному.

Он сорвал с ветки маленький красный гранат и изо всех сил швырнул его в ствол дерева. Гранат разбился вдрызг.

— Черт тебя возьми, папа! — закричал он. — Черт тебя возьми, мама! Черт возьми вас обоих!

16

Их было четверо, двое мужчин и две женщины, сидящих и стоящих на веранде, выясняя, что они предпочитают пить, привыкая к взаимному сближению, к странности того, что они вместе, чтобы говорить, и пить, и коротать время. Но уже через пять-десять минут мужчины вместе стояли на лужайке, а женщины остались вдвоем на веранде. Так каждая пара оставалась в поле зрения друг у друга, но разговора уже не слышала. В первые минуты, когда дети еще были рядом, взрослые обменивались любезными улыбками, отзывчивыми и доброжелательными взглядами, а чуть позже временами уже раздавался смех.

Первым рассмеялся Ивен Назаренус.

Средняя девочка Уолзов вдруг громко обратилась к старшим:

— Ну, вы, детвора, играйте тут, а мы — детишки — поиграем за домом.

Ивен засмеялся и, обратившись к Мэй Уолз, сказал:

— Ну, какова?! Она у вас всегда такая?

Мэй Уолз ответила на вопрос добродушным мягким жестом, и с теплотой сказала — не для Фанни, а для Суон и Ивена:

— Бог знает, но, во всяком случае, зовут ее — Фанни.

Эти слова, сами по себе так мало значащие, были крайне важны для Суон, которая еще минуту назад чувствовала, что не в силах ни смотреть на Уоррена и Мэй, ни говорить, ни даже двигаться.

— Она такая славная, — сказала Суон. И, обернувшись к Уоррену Уолзу, но не поднимая на него глаз, добавила. — Вы можете гордиться своими дочерьми.

Уоррен Уолз, не глядя на свою жену, сказал с усмешкой:

— Несмотря на то, что они дочери. Но я надеюсь, что когда-нибудь у нас появится и сын.

— Мартини, скотч, бурбон? — спросил Ивен. — Я буду скотч.

После этого все уже пошло так, словно ничего плохого на свете не существует и раньше не бывало и никогда не будет.

У Ивена и Суон были душевые. Они намылили свои тела; теплая вода смыла с них пену, пот и грязь, а заодно — пусть и не надолго — недоверие, гнев, ярость, стыд, отчаяние. Они надели свежую одежду. То же самое сделали у себя дома Уоррен и Мэй.

Жаркий день понемногу шел на убыль. Скоро наступит вечер — самое лучшее время. Опустится прохлада, все примолкнет и потемнеет, и будут недолгие сумерки, с рдеющей полоской неба — там, где закатится солнце.

И тогда они — еще вчера незнакомые, в общем-то, еще совсем чужие друг другу люди, мужья и жены — сойдутся между собой. Они сойдутся, сблизятся, будут добры друг к другу. Им будет приятно видеть друг друга. Их голоса живо откликнутся один другому. Они припомнят что-то хорошее — каждый свое, — и, припомнив, порадуются тому, что это было. Они будут занятны, милы, заботливы, остроумны. Будут выпивать снова и снова. Они даже смогут смеяться. Один из них придумает и отмочит что-то такое, от чего всем станет смешно, и они будут так заливаться смехом, что даже слегка засмущаются. И сами сумерки покажутся им смешными. Будет багровеющий закат, тишина виноградника, дети, играющие на заднем дворе; внезапно подумается об огромном милосердии, доброте и беспокойстве детей о них, вспышкой промелькнут воспоминания об их шалостях и безобразиях, как если бы их детство уже осталось позади.

Они пока что остаются вместе, и плохое отодвинуто в сторону. Почти забыто. Почти, но не совсем. Неизбежно — и вскоре — проснется ноющая боль воспоминаний и будет терзать их, снова и снова.

И все-таки какое-то время они бы благоденствовали. Да, они знали бы, что это благоденствие — химера. Они знали бы, что будущее беспросветно и печально, но не стали бы из-за этого тужить. Они будут держать стаканы, пить, и говорить, говорить, говорить — без умолку, взахлеб, бессвязно.

— Не знаю, не знаю, что вы скажете о Дейде, — сказал Ивен.

— Он ваш брат, — ответил Уолз.

— Я имею в виду, как о фермере.

— Ну, худшим в мире я считал себя, — сказал Уолз, — но думаю, что по этой части Дейд меня превзошел. Прок нам от этого невелик. У Дейда дела идут неплохо, и у меня тоже. У нас было три гнилых года подряд, но если мы и не разбогатели, то и не разорились. Если твой участок оплачен — как у Дейда или у меня — то, даже урожай плох, ты не будешь в убытке. Выплатить за участок — непростая вещь. Но когда с этим покончено, жизнь налаживается. Скучновато, конечно, но где не так?

— А чем занимается здесь Дейд?

— В каком смысле?

— На винограднике своем работает?

— А как же, — сказал Уолз. — Подрезает кусты. — Шестьдесят акров виноградника — это значит четверым работы на шесть недель. Дейд нанимает троих и работает с ними. Я имею в виду, что он не укладывается днем вздремнуть или что-то в этом роде только потому, что он хозяин. Он становится за работу вместе с ними, вместе с ними делает перерыв на обед, садится за стол вместе с ними, и заканчивает работу, когда заканчивают они. Я знаю, что он любит обрезать лозу. Обрезку делают с начала декабря до конца февраля. Он каждый год начинает первого января. В этот день он работает один, а на следующий день к нему присоединяются трое работников.

— Значит, он взаправду работает на винограднике? — спросил Ивен.

— О да, — сказал Уолз. — Когда я сказал, что он худший в мире, я имел в виду, что он обходится без всего того, чему научены юнцы из сельскохозяйственного колледжа. Однажды я спросил его, почему он не убирает водоросли из своих оросительных каналов, так он ответил, что они ему нравятся. Не кажется ли вам, что Дейд никогда не работал?

— Работа его и впрямь никогда не привлекала, — сказал Ивен. — Устраивался, еще мальчишкой, подработать ненадолго, вот и все.

— На винограднике все по-другому, — сказал Уолз. — Тут он сам себе хозяин. Что может быть лучше?

— Это верно, — согласился Ивен. — А как насчет сбыта?

— Этот рынок исчез, — сказал Уолз. — Его разрушали годами. У нас нет виноделов. Есть химики. Они делают вино так же, как шампунь.

— Нет, я имел в виду, делает ли Дейд вино? И вы?

— Я — делаю, несколько галлонов в год, просто для удовольствия, — сказал Уолз. — Не знаю, делает Дейд или нет. — Помолчав, он спросил: — Как думаете? Подходящая это жизнь?

— Не знаю, — коротко ответил Ивен и после паузы добавил: — Быть может. Думаю, кому-то подходит. Не знаю. Это всегда зависит от какой-то другой вещи, и проблема в том, что или вы не знаете, что это за вещь, или, если все же знаете, то знаете и то, что это касается кого-то еще, кто должен помочь, но не хочет или не может.

— Дейд читал какие-нибудь ваши книги? — спросил Уолз. — Я почему спрашиваю: я с ним заговаривал о них пару раз, но ничего не добился. Он что, не читал их?

— Их всего три, — сказал Ивен. — А отмолчался он не потому, что не читал их, а как раз наоборот.

— По-моему, они очень хороши, — сказал Уолз, — особенно первая. Не то чтобы мне не нравились две других.

— Они плохи, — сказал Ивен, — но были лучшим из того, что я знал на то время. Великую книгу вообще написать невозможно. Люди, которые могли бы написать такую, не знают, как писать, вот в чем фокус. Любой дурак, который умеет писать, при желании работать может добиться успеха. Дейд забыл больше, чем я когда-либо узнаю. Он одиночка. Никто никогда не узнает того, что изведал Дейд. Того, что он знает обо всем на свете. О каждом из нас. О нашей лжи и притворстве, о нашем плохом и хорошем. Я знаю, как надо писать, ну и что из этого? Я бросил писать, потому что писательство —это всего лишь сноровка. Обман, трюк.

— Вот уж не думал, — сказал Уолз. — Это на самом деле трюк? Я имею в виду — технически?

— Трюк, — подтвердил Ивен.

Он взял стакан Уоррена и поднялся на крыльцо, чтобы принести ему и себе еще по глотку. Он выбросил лед и осадок из стаканов на лужайку, быстренько налил, сказал Мэй Уолз несколько слов, — не глядя на Суон и даже не глядя на Мэй, и вернулся к Уолзу, который взял свой стакан и сказал:

— Что же такое одиночка? Не вполне понимаю, что вы имеете ввиду.

Ивен Назаренус рассмеялся — не над этим вопросом, а над собой.

— Все одиночки, — сказал он. — Этому не следует придавать особого значения. Я рад, что Дейд любит подрезать виноградные лозы. Думаю, что и мне это понравилось бы. Это неплохая мысль — приехать и поработать с Дейдом нынешней зимой. На Рождество и Новый год у меня будут довольно большие каникулы.

— Интересно, пришлась ли бы вам по душе эта работа, — сказал Уолз. — Уж очень она однообразная. Я пытаюсь делать это каждый год. Обработаю с дюжину кустов — а это час работы, — и с меня довольно.

Женщины спустились на лужайку — не с тем, чтобы непременно присоединиться к мужчинам, но чтобы все-таки быть поблизости. Поначалу они держались в стороне, но вскоре все четверо уже стояли вместе и вели общий разговор.

— Я думаю, мы могли бы поужинать на лужайке, — предложила Суон, обращаясь как бы только к Уолзу. — Нужно только перенести сюда стол с заднего двора.

— Я согласен. А вы? — спросил Ивен у Мэй Уолз.

— По мне, это было бы чудесно, — ответила Мэй.

— Раз так, переносим стол, — предложил Уолз Ивену.

Они ушли и принесли вдвоем длинный стол. Суон и Мэй отправились в дом за скатертью и посудой. Когда они вернулись и принялись накрывать на стол, Суон сказала:

— На обед будут стейки и салат. Ваши девочки любят стейки?

— Еще бы, — ответил Уолз. — Стейки — это замечательно!

— Средне прожаренные? — спросила Суон.

— Думаю, да, — сказал Уолз.

Женщины без дела похаживали около стола, то заходили в дом, то возвращались. Мужчины бродили подле дома, мало-помалу приближаясь к заднему двору. Ивена Назаренуса безотчетно влекло туда — чтобы еще раз взглянуть на Рэда и Еву.

17

К концу обеда подъехал Коди Боун со своим сыном Бартом. Ивен сам их позвал; он хотел, чтобы все, кто столкнулся с ним прошлой ночью, поскорее увидели его снова. Для него было важно поскорее уладить это; тогда можно будет перейти к другому делу. Когда Рэд ехал в локомотиве с Коди Боуном, Ивен позвонил из депо в Сан-Франциско, Дейду.

— Сделаешь мне одолжение? — сказал он. — Прилети сегодня вечером. Хотя бы на пару часов.

— Попытаюсь, — сказал Дейд. — Возможно, вечером не успею. Ты дождешься?

— Дождусь.

— Я постараюсь. Буду в полночь, в час, два, или, может быть, даже в три ночи, если это не слишком поздно.

— В любое время, Дейд.

— Я постараюсь.

Вскоре со стола убрали, дети играли на лужайке перед домом, остальные сидели за столом с напитками или стояли возле него.

Ивен стоял рядом с Бартом; тот пил пиво. Отец и сын привели себя в порядок, надели свежую одежду: открытые белые рубахи, белые брюки, мокасины. Паренек, как и Уоррен Уолз, обходил молчанием случившееся прошлой ночью. Его интересовал Стэнфорд.

— Когда доберешься туда, — наставлял его Ивен, — позвони мне. Я сведу тебя с нужными людьми. Долго тебе еще учиться в колледже во Фресно?

— Год, — сказал Барт, — но уже пора обдумывать будущее. Может быть, в последний момент решусь пойти в одну из Восточных школ. Может быть, так будет лучше, но не для Коди. Выбрать профессию я пока затрудняюсь, а если идти в школу, то мне кажется, что лучше где-нибудь подальше отсюда.

— Скорее всего, — сказал Ивен. — А как насчет юриспруденции?

— Нет, я думаю, нет, — сказал Барт. — Ненавижу судебные тяжбы и все такое. Я имею в виду, идея должна быть в том, чтобы добиваться правды и… — скажем, справедливости. Но на деле этого нет. Адвокаты хвалятся тем, что скрывают правду, искажают ее, препятствуют ей. Я не исключаю, что кто-то может стать честным адвокатом и добиться успеха, но сомневаюсь, что он долго продержится или далеко продвинется.

— А медицина?

— Не для меня. Я ощущаю боль другого, как свою.

— А как насчет преподавания?

— Ну, это подошло бы, если придумать, чему учить. Я не могу. — Он немного подумал, затем сказал: —Больше всего я хотел бы путешествовать, но это не профессия. Кроме того, для этого нужны деньги, а единственный способ их получить — это работать.

— А не думал ли ты ходить в море? Например, побывать в кругосветном путешествии? Я знаю человека в «Президент Лайн», который мог бы помочь тебе стать умелым моряком. Придется немного подучиться, но эта наука не сложная.

Он увидел, как глаза юноши заблестели.

— Всю жизнь я мечтал о чем-то таком, — сказал Барт. — Это именно то, чем я хотел бы заниматься. И мне не пришлось бы возвращаться в колледж только потому, что больше нечего делать. Наверное, этим даже можно зарабатывать?

— Да, конечно.

— И я мог бы сходить на берег в разных городах?

— Почему бы нет?

— Вы бы не поговорили с тем человеком? — попросил юноша. — Я готов. Готов пройти необходимое обучение. Я не стал бы ждать определенного места или что-нибудь подобное. Меня устроит любая работа на судне. — Он вынул из заднего кармана конверт, достал из него письмо и передал конверт Ивену. — Здесь мое имя и адрес. Телефон Кловис 121, но, если вы забудете, оператор соединит вас. Как вы думаете, есть шанс? Это именно то, чего я хотел бы.

— Думаю, что шанс имеется, — сказал Ивен. — Поговоришь об этом с отцом?

— Пока не получу приглашения — не стану, — ответил Барт. — Не хочу, чтобы он зря беспокоился, если дело не выгорит. Скажу ему, когда все прояснится, когда буду знать время отплытия и возвращения. Когда буду знать места, где побываю, порты, откуда буду посылать ему письма. Он меньше будет волноваться, если все будет ясно. Сколько продлится рейс?

— Около трех месяцев, я думаю. Возможно, четыре или даже пять.

— Что такое пять месяцев? — сказал юноша. — Что такое шесть? Что год? Я имею в виду, для чего-то подобного. Я хочу уйти. Я не могу ждать, чтобы отправиться в путь. Я имею в виду — не только вокруг света. Я имею в виду, чтобы уйти. Я был здесь всю свою жизнь, почти восемнадцать лет. Мне это точно не надоело, но, знаете что? Я никогда не встречал здесь девушки, на которой хотел бы жениться. Мне понравились те, которых я знал, но я хочу увидеть других. Я хочу повидать разных, в других странах. Я хочу узнать, какие они бывают. Может быть, я вернусь домой и женюсь на одной из здешних, но прежде хочу повидать других. Я хочу увидеть их. Я хочу знать, что я делаю и почему. Я имею в виду, я не хочу, чтобы то, что я делаю, произошло, потому что я оказался там в то время, и все остальное. Я уверен, вы понимаете, о чем я.

— Понимаю, — сказал Ивен. — Завтра же я позвоню этому человеку. Завтра воскресенье, поэтому он скорее всего будет дома. И перезвоню тебе сразу, как только переговорю с ним.

— Весь день я буду подле дома, — сказал юноша. — Надеюсь, это получится.

— И я надеюсь, — сказал Ивен. — Позволь мне принести тебе еще пива.

Открывая за столом новую банку и наполняя стакан, Ивен видел, что Коди Боун разговаривает с Рэдом. Рэд был немного в стороне от других и стоял перед Коди, сидящим спиной к столу со стаканом скотча со льдом в руке. Ивен не все расслышал, однако уловил, что его сын расспрашивает Коди о личном опыте Коди насчет гнева.

Через некоторое время к Ивену и Барту присоединился Уоррен Уолз, который без предисловий сказал:

— Что ж это происходит? Ты можешь сказать мне, Барт? А вы, Ивен?

Сын Коди смеялся, — быть может, потому, что был взволнован мыслью о кругосветном путешествии. Или потому, что вопрос этот был таким странным. Ему определенно еще не доводилось слышать подобное от Уоррена Уолза. Барт повернулся к Ивену, словно настаивая на ответе.

— Ну, Уоррен, — сказал Ивен, — думаю, я знаю, что вы имеете ввиду.

— То же, что и все, — поспешно сказал Уолз.

— Я знаю, — сказал Ивен. — И ответ вы знаете как никто другой.

— Я? — сказал Уолз. — Я знаю? Я не знаю. Не думаю, чтобы знал вообще. Я был уверен, что нет, но если поразмыслить, то, может, и знаю. Может, всегда знал. Может, в самом деле знаю.

— Ну, если знаете, — сказал Барт, — скажите мне, потому что я не знаю.

— О, нет, — сказал Уолз. — Я знаю для себя, а тебе придется выяснять это для себя самому.

— Ну, тогда скажите мне, что это такое для вас, — не унимался Барт.

— Почему я должен? — сказал Уолз. — Если бы тебе теперь был двадцать один год, я мог бы кое-что рассказать тебе об этом, но, поскольку это не так, я не могу сказать тебе ничего.

Барт разразился смехом. Уолз тоже засмеялся, но только он один продолжал смеяться взахлеб. Подошла Фанни и стала перед ним.

— Чему ты смеешься? — спросила она.

— Иди туда и играй, — сказал Уолз своей дочери с насмешливой строгостью, которая, возможно, вовсе не была насмешкой, а чем-то таким, что он давно хотел сделать.

— О, — сказала Фанни. — Хорошо. Я подумала, что это шутка, которую ты можешь мне рассказать.

И тотчас спокойно ушла.

— Заведи себе трех дочерей, и у тебя появятся еще три жены, — сказал Уолз Ивену. — Хочет знать, почему я смеюсь. Четыре жены — много для одного мужчины. — Он посмотрел на свой стакан, как будто видя его впервые. — Что это вообще такое? — неожиданно повторил он. Затем взглянул на Ивена — в его глазах были беспокойство, страдание и стыд — и сказал: — Я больше не могу пить, черт побери. Кажется, я пьян. — Он залпом опорожнил свой стакан и добавил: — Боже, ничего, что я слегка пьян?

— Если так, то я могу доставить домой вас и вашу семью, в полной сохранности, — сказал Барт.

— О, черт, — сказал Уолз. — Может, и вам налить заодно? — предложил он Ивену.

Ивен протянул ему свой стакан. Когда Уолз двинулся к столу, Барт заметил, что он и в самом деле пьян.

— Я никогда раньше не видел его таким, — сказал Барт. — Я имею в виду, таким веселым. Он всегда держался немного натянуто. Вы знаете, как это бывает в таком городке, как наш. Шесть-семь семей время от времени обмениваются визитами. Ну и каждый раз, когда Уоррен и Мэй посещали Коди, и я тоже был там, он всегда был… ну, немного не в настроении. Я думаю, что вы положительно на него повлияли. Я имею в виду…

Внезапно его смутило то, что он неучтиво говорит о человеке, который вдвое старше его.

— Должно быть, я сам немного пьян, — сказал он застенчиво. — И слишком разболтался от бокала пива. Или это потому, что я взволнован идеей этого путешествия.

Вернулся Уолз с выпивкой Ивена. Барт отошел поговорить с Фэй Уолз, словно показывая Ивену, что он отлично понимает: нужно умолкнуть и уйти.

— Хочу вот что сказать, — порывисто заговорил Уолз. — Надеюсь, ты не будешь возражать. Это так. Я знаю, у тебя тяжелое время. Знаю, потому что у меня тоже. Я понимаю все это дело. Я не хотел приходить. Я придумал оправдание, что дети хотят уехать. Ну, если я могу что-то сделать — и не думай, что я не знаю, каким дураком я должен казаться — ну, я не могу представить, что я мог бы сделать. Я бы не смог ничего сделать для себя, не говоря уже о ком-то другом. Что я имею в виду — ну, к черту это. Забудь это. Извини, что заговорил об этом. Посмотри на эту чертову девчонку, мою среднюю. Стоит себе на голове. Так может простоять целый час, если захочет.

— Она очаровательна, — сказал Ивен.

— Я без ума от нее, — откликнулся Уолз. — Думаю, я дам ей знать об этом.

Он подошел к девочке, стоящей на голове, поставил свой стакан на газон и попытался встать на голову рядом с ней. При первой попытке он вернулся на ноги. Он попытался еще раз, на мгновение это ему удалось, но он тут же опрокинулся на спину. Сосредоточился, снова попытался, однако чувствовалось, что он устал. Его жена и Суон с улыбкой наблюдали за ним. Девочка, все еще стоящая на голове, каждый раз, когда ее отец терпел неудачу, посмеивалась, а потом сказала:

— Ты не сможешь это сделать, папа. Ты слишком толстый.

— Не такой уж я толстый, — возразил Уолз.

Все собрались вокруг, и Ивен увидел стоящего на голове Рэда по другую сторону от Фанни. Рэд продержался на голове всего пять-шесть секунд. Уолз попытался снова, и у него получилось. Коди Боун зааплодировал, а вслед за ним и женщины. Затем Уолз упал на спину и погрузился в сон.

— Боже мой, — ахнула Мэй Уолз. — Он пьян!

Уолз открыл глаза.

— Не пьян я, — прошептал он. — Просто хочу лежать здесь и спать. Оставь меня в покое, Мэй.

Все еще стоя на голове, Фанни закричала:

— Кто не может стоять на голове — болван!

— Как? — спросил Рэд Коди Боуна. — Кто болван?

— Как бы там ни было, — сказал Коди, — я не буду пытаться стоять на голове.

— Разве вы не можете? — спросил Рэд. — Я могу. Вы видели, правда?

— Видел, — сказал Коди. — Думаю, и я смог бы, если бы захотел, но предпочитаю быть болваном.

— Тогда я бы тоже хотел бы быть им, — сказал Рэд.

Он подбежал к Фанни, наклонился к ее голове и сказал:

— Мы все болваны, кроме тебя, Фанни.

— Знаю, — сказала Фанни.

Все сидели на лужайке вокруг Фанни. Уолз встал попить, и все были очень признательны Фанни, которая все еще стояла на голове.

18

Он зашел в дом за еще одной бутылкой скотча, когда зазвонил телефон.

— Я в аэропорту, — сказал Дейд. — Как бы нам встретиться здесь? Я скажу тебе почему. Через полтора часа будет самолет, и я должен вернуться на нем. Моя машина уже пришла?

— Нет, Дейд.

— А одолжить машину ты можешь?

— Здесь Уоррен Уолз с семьей, — сказал Ивен, — и Коди Боун с сыном.

— Может, Барт одолжит тебе свою машину?

— Думаю, да. Буду как можно скорее.

Он взял бутылку, отнес ее к столу, открыл, освежил выпивку всем, кто пил скотч, и сказал:

— Мой друг будет в аэропорту через полтора часа. Сейчас половина десятого. Могу ли я взять чью-то машину? Ненадолго.

— Это кто? — спросил Рэд. Он стоял перед отцом.

— Милтон Швейцер, — сказал Ивен. — Ты помнишь его, Рэд. Он из Стэнфорда.

— Возьмите мою машину, — предложил Барт.

— Можно?

— Конечно.

— Я скоро, — сказал Ивен.

— Хочу с тобой, — заявил Рэд. Он был на грани паники и подбежал к Суон. — Я хочу поехать с отцом, — сказал он. — Мама, не говори «нельзя»!

— Ты можешь поехать, Рэд, — услышал он слова Суон.

— Я тоже хочу поехать, — сказала Ева, подбегая к Суон.

— Ты тоже можешь поехать, Ева.

— Нет, милая, — сказал Ивен. — Оставайся здесь. Я скоро вернусь.

— Нет, папа! — возразила девочка. — Я хочу поехать!

— Нет, милая.

— Папа! — Вслед ему раздался плач.

Барт пошел с ним к машине.

— Надеюсь, вы быстро освоитесь с этой старой погремушкой, — сказал он.

— Папа! Возьми меня. Возьми меня тоже! — Заводя машину, он слышал, как плачет Ева .

— Ивен, если хочешь, забирай и ее, — услышал он слова Суон.

Девочка стояла рядом с Бартом, глядя на отца. Когда машина тронулась, она побежала за ней, захлебываясь рыданиями.

— Чего он хочет? — спросил Рэд.

— Просто поговорить, — ответил Ивен.

— О чем? — спросил Рэд. — О чем он хочет поговорить?

— Мы работаем на одной кафедре в Стэнфорде. Мы старые друзья.

— Вы — друзья, папа?

— Конечно, мы друзья. Ты вроде как напуган. Чем?

— Не знаю, — сказал Рэд.

Он гнал машину, раздумывая о том, почему его сын так хотел ехать с ним и чем он так напуган. Они проехал две мили не раскрывая рта, но когда машина спустилась вниз, к шоссе, он начал размышлять о недавнем разговоре с Рэдом: о своей нелепой выдумке — назвать в ответ на вопрос сына первое же пришедшее в голову имя, о Милтоне Швейцере, приехавшем в Стэнфорд читать курс драматургии спустя семестр после того, как Ивен начал читать там лекции по новеллистике. Подобно Ивену, не снискавшему настоящего успеха в качестве прозаика, Швейцер не достиг его как драматург. Уроженец Нью-Йорка, он перебрался в Колумбию. У него шли две пьесы на Бродвее, обе провалились, и были еще две, которые не продвинулись дальше Бостона или Филадельфии. Он был ровесником Ивена, может быть, чуть старше.

Говорить Рэду о Милтоне Швейцере что-то еще вряд ли стоило; он побаивался этого. Теперь он всего побаивался: машины впереди, которую, он был уверен, сможет обогнать так же легко, как и все остальные по дороге, но все равно он немного боялся. Та шла очень медленно, а водитель медленно идущей машины может сделать неожиданный маневр. Он может внезапно повернуть налево перед быстро настигающей его машиной. Но этот не повернул, и Ивен быстро обогнал его. Ивен увидел старика с женой, которые ехали около двадцати пяти миль в час в машине, которой было около двадцати пяти лет; скорее всего, возвращались от друзей домой. Он побаивался встречной машины, но в стремительно нарастающем звуке, сопровождающем ее приближение, не было ничего необычного; так что все, чего следовало бояться, — это была машина Барта. Она далеко не нова; шины могут быть изношены. При скорости семьдесят миль в час шина могла лопнуть, а это не пустяк.

И еще он немного побаивался того, что у Рэда, как видно, есть потребность поговорить о Милтоне Швейцере.

— Это не Милтон Швейцер, — сказал он наконец.

— Что, папа?

— Я его назвал просто так. Не хотел, чтобы узнали, с кем я собираюсь встретиться на самом деле.

— С кем?

— С Дейдом. Моим братом.

— Тогда почему ты сказал — с Милтоном Швейцером?

— Я не хотел, чтобы узнали, что я еду повидаться со своим братом.

— Почему? — спросил Рэд. — Почему ты не хотел, чтобы узнали? Почему ты едешь так быстро?

Он сбросил скорость до шестидесяти, потом до пятидесяти, до сорока и, наконец, до тридцати. Он сделал это, потому что ему так было нужно. Он был слишком взвинчен, чтобы ехать так быстро. Внутри он тоже ехал слишком быстро. Ему нужно ехать как можно медленнее.

— Рэд, — начал Ивен. — Послушай меня. — (Он поймет, когда я скажу ему, что я не могу говорить кое о чем. Я знаю, что он поймет.) — Рэд, — еще раз начал он. (Нет, он не мог. Ему лучше привести себя в порядок. Сделать это для сына, сделать быстро.) — Рэд, — сказал он. — Твой отец немного выпил. Ты видел, как Уоррен Уолз пытался встать на голову? Это потому, что он немного выпил. Это ничего не значит. Все в порядке. Ничего не случилось. Просто когда человек в подпитии, ему кажется, что все вокруг как-то не так. Дейд тебе обрадуется.

— Почему ты сказал, что это Милтон Швейцер? Почему ты не сказал, что это Дейд?

— Я немного выпил, — ответил Ивен, стараясь говорить повеселее. — Это ничего. Ты ведь уже не боишься?

— Я не понимаю, — сказал Рэд. — Тебе что, нравится Милтон Швейцер?

— Конечно, мне нравится Милтон Швейцер.

— Я его ненавижу, — сказал Рэд.

— Почему? — спросил Ивен. (Бесполезно лукавить с Рэдом. Бесполезно делать вид, будто ничего не случилось. Он знает. Я не смогу оградить его.)

— Помнишь, ты спросил, нравится ли мне Уоррен Уолз?

— Да, Рэд. Это было вчера.

— И ты спросил, почему мне понравился Коди Боун.

— Да, Рэд.

— И я сказал, что мне просто нравится Коди Боун, но я не знаю почему. Ну, теперь мне даже нравится Уоррен Уолз. Мне он особенно понравился, когда пробовал встать на голову. Но мне не нравится Милтон Швейцер. Я ненавижу его. — После паузы он добавил: — И я знаю, почему.

— Почему, Рэд? — Напускная живость Ивена прошла; теперь его голос звучал глухо.

— Мама сказала, что отвезет нас с Евой в цирк, — начал рассказывать Рэд. — Мы собрались. Затем она позвонила Мейбл, и Мейбл взяла нас. Мы не хотели идти с Мейбл. Я не знаю, почему мама раздумала. Мне не понравилось в цирке с Мейбл.

Он замолк.

— И за это ненавидеть Милтона Швейцера? — спросил Ивен.

— Ну, папа, как ты не понимаешь? — сказал Рэд. — Когда мы вернулись из цирка, он был у нас дома. — Он немного помолчал, затем продолжил: — Потом, в другой раз мама пообещала отвезти нас на пикник в кампус. На то место, где мы когда-то устраивали пикник и было так весело. Она сделала всякие бутерброды, и мы все были готовы ехать, а потом она снова позвонила Мейбл, и Мейбл отвезла нас на пикник.

— Когда это было?

— Когда ты уехал зарабатывать деньги на машину, — сказал Рэд. — А когда она у нас будет?

— Не знаю, — сказал Ивен. Теперь он был беспомощен. Он должен был знать. — Когда вы вернулись домой с пикника, — спросил он, — как чувствовала себя мама?

— Похоже, хорошо, — ответил Рэд. — Но я был зол на нее. И на него тоже. Я тоже иногда злюсь. Когда я вошел в дом и увидел его, я там не остался. Пошел прямо на задний двор, так я был зол. Только сказал: «Почему бы вам не оставаться в своем собственном доме?» — и вышел на задний двор. Ева осталась с мамой и с ним.

— Почему ты не сказал мне об этом раньше, Рэд?

— Почему? — переспросил мальчик. — Не знаю. Забыл, наверно. После этого он больше не приходил к нам домой. Ты хотел, чтобы я признался тебе, что разваривал так? Мне было стыдно. Я не хотел так говорить. Я просто ничего не мог с этим поделать.

Ивен заехал на стоянку аэропорта и остановился.

— Твой дядя Дейд будет рад тебя видеть, — сказал он.

19

Дейд выглядел уставшим. Настолько уставшим, что Рэд даже спросил у отца: «Это — Дейд?» Дейд стоял, прислонившись к стойке, и читал книгу. Когда они подошли, он закрыл книгу и взглянул на мальчика.

— Привет, Рэд, — сказал он. — Ты хорошо выглядишь. Ты хорошо выглядишь, мальчик. — Он обернулся к своему брату: — Знаешь, на кого он похож? На старика. На твоего дедушку, Рэд, Петруса Назаренуса. Ты похож на него. — Дейд снова посмотрел на своего брата. — Я должен улететь обратно через час. Думаю, это лучше, чем ничего.

Дейд снова посмотрел на мальчика и на этот раз улыбнулся. Он говорил на том языке, на котором хотел бы говорить Рэд. Единственное понятное Рэду слово было «эй». Это было первое слово из того, что сказал Дейд. «Эй» и что-то на непонятном языке, слова живые, жесткие и сердитые, но в тоже время забавные.

Дейд посмотрел брату в глаза и очень тихо произнес еще несколько слов на этом языке. Рэд услышал, как его отец ответил на том же языке.

Они подошли к дальней скамье и сели. Дейд сел рядом с Рэдом и обнял его. Отец сел по другую сторону от Рэда.

Братья говорили на языке, который Рэд не понимал. Да ему это и не нужно было. Он понимал их голоса. Он понимал, что Дейд был братом Ивена.

— Говори медленнее, — сказал Дейд. — Говори медленнее ради твоего сына, который — мой собственный отец.

— Говорю медленно, — сказал Ивен. — Что мне делать, брат?

Дейд обратился к Рэду по-английски:

— Ты мой отец, Петрус Назаренус. — Он повернул голову мальчика к себе и поцеловал его в лоб. — Если тебе скучно, если хочешь прогуляться, посмотреть на людей или выйти на улицу и взглянуть на самолеты, мы посидим здесь, а потом ты найдешь нас на этой скамейке.

Рэд обернулся к отцу, и снова в его глазах было смятение.

— Я не хочу, — сказал он.

— Так я и думал, — сказал Дейд, — только не был до конца уверен.

Он снова перешел на родной язык.

— Нам нужна целая жизнь, чтобы понять простейшие вещи, — сказал Дейд. — Нам нужны две жизни, чтоб исправить хоть малую ошибку. Мы живем, совершая ошибки каждый день, и за всю жизнь не исправляем ни одной из них. Что тебе делать, мой брат? Что бы ты ни сделал, ты не сам это сделаешь. Ты сделаешь то, что тебе уготовано. Как ты ни поступи, все будет правильно. Если ты ненавидишь, — это правильно. Убиваешь, — правильно. Брат, если ты любишь, — это правильно. Если любишь ту, которая разрушает тебя, — это правильно. — Его усталые глаза искали ответного взгляда. — Брат, — сказал он, — делай, что должен, делай, что хочешь, — это правильно.

— Если я муж женщины другого мужчины… — начал Ивен.

— Это правильно, — не раздумывая, ответил Дейд. Его голос был бесконечно усталым.

— Если я отец чужого ребенка… — начал Ивен.

— Это правильно, — сказал Дейд.

— Что мне делать? — спросил Ивен.

— Может, выспаться? — сказал Дейд. — Так?

— Выспаться? — переспросил Ивен. — Я не могу спать. Мне больше не спится.

— Я скучаю по своим детям, — сказал Дейд. — Скучать правильно. Я хочу их увидеть. Хотеть видеть их — это правильно. Я не вижу их. Не видеть их правильно.

— Почему, Дейд?

— Это игра, — сказал Дейд. — Играть — это правильно. Игра такова. Играешь, как тебе выпало. Что выпадет мне? Как поступить? Быть гордым и потерять то, что я люблю, или быть мягким, смиренным и покорным, и этим сохранить любимое? И то, и другое правильно. Что же я выбираю? Быть гордым и потерять тех, кого я люблю. И даже если они любят меня и стремятся ко мне, что это будет? Это будет гордость и отстранение от них. И если они погибнут, потому что не будут со мной, что это будет? Будет гордость и осознание их гибели. Так? Так жить? Так, мой брат.

— Ты устал, — сказал Ивен. — Ты очень устал. Не надо бы тебе лететь.

— Это игра, — сказал Дейд. — Оно сидит в тебе, ждет. Оно всегда есть. Мне не нужно никакого возбуждения. Я никогда не нуждался в нем. Возбуждения от денег, от того, что они приходят или уходят, мне никогда не было нужно. Игре сопутствуют волнение, изумление, ожидание награды или унижения. Меня это никогда не волновало, не удивляло, не поощряло и не унижало. Ты понимаешь, мой брат?

— Нет, Дейд.

— Тогда вот что, — сказал Дейд. — Вот. — Он полез в карман, вынул скрутку банкнот и протянул ее брату. Рэд увидел ее. Он знал, что это деньги, но не понимал языка. — Это выигрыш, — сказал Дейд. — Я не спал, потому что пока другие игроки не сдаются, я остаюсь в игре. Это дурацкая игра, с дурацким призом, но это правильно. Что поделать? Возвращайся домой, мой брат.

Он снова повернул голову мальчика к себе и снова прижал свои сухие губы ко лбу Рэда.

— Рэд, — сказал он, — разве не странно и не замечательно, что сын брата — это отец этого самого человека? — Он улыбнулся мальчику, сжав пальцами его подбородок. — Разве это не странно, Рэд? Разве это не странно? Я был плохим сыном. Возможно, именно поэтому я никогда не был отцом. О чем ты думаешь, Рэд? Скажи мне.

— Я хочу говорить на этом языке, — сказал Рэд.

— Да, — сказал Дейд. Он посмотрел через голову мальчика на его отца. Тот не притронулся к деньгам, и Дейд заметил это. Затем сказал по-английски: — Надо его научить.

— Кто будет меня учить? — спросил Рэд.

— Твой отец, — ответил Дейд. Он снова обратился к своему брату: — Научи его мыслить на языке, а не словам, — сказал он по-английски. — Мысль за мыслью. Когда тебе будет девять, — сказал он мальчику, — ты будешь говорить на этом языке так же хорошо, как на английском, даже лучше. Положи в карман, — сказал он своему брату по-английски, а затем на их языке: — Есть еще, бери и поезжай. Если ты хочешь кого то убить, найдешь в моей комнате оружие. Почему бы и нет? Это правильно. Если ты хочешь кого-то простить, понять, любить, ты найдешь оружие в своем сердце.

— Рэд! — сказал Ивен сыну. — Прогуляйся немного снаружи, посмотри на самолеты.

Мальчик взглянул на отца. В его глазах все еще была тревога, но через мгновение она исчезла, и Ивен увидел, что его сын действительно похож на его отца.

Рэд соскользнул со скамейки — его ноги не касались пола, — затем подошел к большой стеклянной двери. Он открыл ее, вышел на лестницу, спустился по ступенькам и скрылся из виду.

— Ради бога, Дейд, — торопливо сказал Ивен по-английски. — Она разбивает мне сердце. Мне жаль ее. Я не знаю, что делать, парень. Клянусь Богом, я боюсь, что убью ее. Может, ты не станешь возвращаться? Останься. Помоги мне. Не возвращайся, Дейд.

— Этим не поможешь, — сказал Дейд. — Если ты должен убить, я сказал тебе, где оружие. В любом случае, ты его легко найдешь. Впрочем, хватило бы и рук. Все сгодится. Мы никогда не безоружны. Никто из нас. И все мы беззащитны. Тут ничем не поможешь. Разве Петрус помог? А мы помогли Петрусу? Никто не поможет. Но и не помешает никто. — Внезапно он вынул из кармана серебряный доллар. — Вот жребий — сказал он. — Бросим монетку? И спроси ее: добрым быть или гордым? Вот к чему все это сводится. Объяви. — Он высоко подбросил монету, и, пока она летела, кружась в воздухе, повторил: — Ну же, объяви.

— Орел, — сказал Ивен.

Тяжелая монета ударилась о мраморный пол, подпрыгнула, закружилась волчком на ребре, постепенно замедляясь, чуть-чуть помедлила и наконец легла. Выпала решка.

— Будь добрым, — сказал Дейд. — Почему бы и нет, парень? Почему нет? Так тебе выпало. Будь добрым. Добрым ко всем. И к себе.

— То есть мягким, — так, Дейд?

— Почему нет? — сказал Дейд. — И мягким тоже. Будь добрым. Это правильно — быть добрым.

— Я сегодня чуть было не убил ее, — сказал Ивен. — Но ворвался Рэд и удержал меня.

— Будь добр к Рэду, — сказал Дейд. — Будь добр к матери Рэда. Мальчик любит свою мать.

— Ради Бога, Дейд, ты не понимаешь, что случилось?

— Я понимаю, — сказал Дейд.

— Нет, не понимаешь, — сказал Ивен. — Мы разговаривали с ней. Я думал: кто нам может помочь? Врач. Чтобы помочь ей. Помочь Рэду и Еве. Помочь мне. Помочь другим, тем, кто еще мог бы у нас появиться. Я спросил ее, любит ли она его. Она сказала, что не знает. Я бы убил ее, если бы Рэд не удержал меня. Я хотел быть добрым. Я хотел простить, хотел быть мягким, Дейд. Я хотел скрыться от этого, поверить, что смогу забыть сам, и что она сможет забыть его, и что Рэд и Ева никогда ничего об этом не узнают. Я спросил ее. Я подумал: может, это случайное помрачение, минутная слабость. Я спросил ее. Я надеялся, что она станет раскаиваться в этой слабости. Дейд, она сказала, что не знает. Оставайся здесь и помоги мне. Остановись в отеле во Фресно. Ты должен помочь мне, Дейд.

— Я прилечу как только смогу, — сказал Дейд. — Постараюсь помочь вам. Может быть, завтра утром. Может быть, завтра вечером.

— Ты уверен, что выигрываешь?

— Уверен.

— Сколько это ты мне дал?

— Не знаю. Посчитай.

— Я сохраню их для тебя.

— Нет, — сказал Дейд. — Мне они не нужны, и я хочу, чтобы они были твоими. Ты в игре так же, как и все остальные. — Он встал. — Я скучаю по мальчику. Выйду-ка я побыть с ним, пока не пришло время идти на посадку. — Ивен молча стоял рядом. — О чем ты говорил с ней? — спросил Дейд. — Поговорим об этом еще немного. Иногда рот открывается сам по себе. Ее ответ, возможно, ничего не значил. Поговорим об этом еще немного. Я могу помочь вам в этом.

Они вышли на лестницу, и Дейд увидел стоящего в стороне Рэда.

— Вот он, — сказал Дейд, — и он не плакал. Ты подумал, что он мог заплакать?

— Да.

— Почему?

— Он как Петрус Назаренус, и я видел, как плачет Петрус.

— Когда? — спросил Дейд. — Когда ты видел, как отец плачет?

— В последний раз, когда тебя не было, — сказал Ивен. — Он плакал не раз. Он считал, что никогда больше тебя не увидит. Рэд подумал, что, быть может, больше меня не увидит.

— Я должен был вернуться, — сказал Дейд. — Я понимал, что он стар, но думал, что он дождется.

Когда они подошли к мальчику, тот не обернулся к ним.

— Рэд! — позвал Ивен.

— Да, папа, — откликнулся мальчик, но и тут не обернулся. Дейд Назаренус посмотрел на брата. Его суровый взгляд был тверже обычного, но полон страдания. — Будь добр, — сказал он на родном языке. — Будь добр к нему, — он протянул руку ко лбу мальчика. Его пальцы коснулись глаз, носа и рта мальчика и ощутили высохшую влагу.

— Все в порядке, — сказал мальчик на их языке, по-прежнему не оборачиваясь. — Что это значит, Дейд? — сказал он по-английски. — Что ты повторил несколько раз?

— Это означает «Это — правильно», — сказал Дейд. — Это является правильным. Повтори.

Мальчик снова произнес слова на их языке, затем по-английски:

— Это правильно? Так это значит?

— Да, — сказал Дейд. — Теперь у тебя есть это. Ты сказал это отлично. Твой отец научит тебя говорить и друге вещи.

Мальчик повернулся к отцу:

— Научишь, папа?

— Да, Рэд, — сказал Ивен. — Да, научу.

— Я хочу говорить так же, как ты и Дейд, — сказал Рэд.

— Твой отец научит тебя, — сказал Дейд.

— Это может занять много времени, — сказал Рэд отцу.

— Я знаю, — ответил Ивен.

— Научишь?

— Да, Рэд.

Они двинулись; мальчик шел между ними. Неожиданно Дейд поднял его на руки, смеясь и обнимая, и наконец Рэд тоже рассмеялся. Дейд произнес эти слова, потом их повторил Рэд, а вслед за ним — и Ивен Назаренус.

— Это — правильно, — сказали все они на своем языке.

20

На обратном пути в Кловис мальчик сказал:

— Запах камней в доме — от Дейда. Я не был уверен, пока ты и Дейд не вышли ко мне. Внутри я подумал, что он от мраморного пола, а не от Дейда, но когда Дейд вышел на улицу, опять был этот запах. Дейд пахнет как камни. Ева пахнет сеном, медом и разными другими вещами, только я не знаю, какими. Флора Уолз пахнет холодной водой и зелеными листьями.

— Тебе нравится Флора? — спросил Ивен.

— Ну, она мне очень нравится, — сказал Рэд. — Фэй и Фанни мне тоже нравятся, но больше всех Флора.

— Почему?

Ивен хотел знать, почему его сыну нравилась Флора. Почему Ивену нравилась Суон? Почему он поверил, что среди всех женщин мира именно Суон была его женщиной — той, от которой у него будут сыновья и дочери, с которыми он смиренно покорится бессмысленности жизни? Почему ему все еще нравится Суон?

— Мне она нравится, — сказала Рэд, — потому что с ней мне хорошо.

— Почему? — спросил мужчина. — Почему тебе с ней хорошо?

Почему ему хорошо с Суон? Что такого она делала, от чего ему было хорошо с ней, от чего рядом с ней он не переставал радоваться жизни, такой горькой и нелепой? Как она это делала?

— Ну, папа… — начал Рэд, — я ей нравлюсь, и поэтому мне хорошо с ней. То есть мне приятно знать, что я нравлюсь Флоре. Раньше мне не встречались такие девочки, как она.

— Она другая?

— Она не похожа на других девочек, которых я знаю.

— Чем же она от них отличается?

— Ну, она симпатичная, правда?

— Это так.

— А многие девочки нет, — сказал Рэд. — И еще — когда она разговаривает, мне хочется смеяться. У нее смешные губы. И голос смешной. А еще она говорит такие вещи, каких не говорят другие девочки.

— Что же такое она говорит?

— О, она говорит про разные вещи, — сказала Рэд. — Я забыл, но она говорит про них так, как будто она их поняла. Но больше всего она отличается тем, что я ей нравлюсь.

— Ты уверен?

— Ну, я не уверен, — сказал Рэд, — но думаю, что нравлюсь ей.

Верил ли он, что Суон вообще любила его? Разве это не предположение? Не потому ли он чувствовал, что она любит его, что чувствовал, что сам любит ее? Ведь у каждого из них никогда не было уверенности в другом, хотя каждый из них строил догадки, предположения и рассчитывал, что предположения его — не беспочвенны. Он поверил в то, что она любит его, потому что разговаривать друг с другом им было радостно и, приглядываясь друг к другу, они подмечали одинаковость чувств и желаний. Но не могли ли эти одинаковые желания и чувства проснуться в каждом из них по отношению к кому-то другому? Конечно, могли бы. Тогда как же так случилось, что они решили для себя, что любят друг друга? Разве это — не их вера в то, что это продлится бесконечно, что это навсегда, и что из этого явятся сыновья и дочери, как из этого явились Рэд и Ева? Разве это не то, что сделало их любовь — сделало что-то — определенным и значимым?

— Ты был бы опечален, если бы не нравился Флоре? — спросил мужчина. — Или, если бы нравился ей не больше, чем какой-нибудь другой мальчик, с которым ей довелось встретиться? Это сделало бы тебя несчастным?

— Кто этот другой мальчик? — удивленно спросил Рэд.

Мужчина не просто засмеялся, — он взорвался смехом, потому что такой вопрос, в свои сорок четыре года, он мог бы задать себе самому.

— Не знаю, — сказал мужчина. — Любой мальчик, любой другой мальчик. Если бы ты нравился ей не больше, чем любой другой мальчик, с которым она случайно встретилась или познакомилась, это тебя расстроило бы?

— Ну, мне бы это не понравилось, — сказал Рэд. — Ей нравится другой мальчик? Ты знаешь это, папа?

— Нет-нет, — ответил мужчина. — Мне просто интересно, будешь ли ты из-за этого несчастным, вот и все.

— Ну да, буду, — сказал Рэд. — Если она моя любимица, — а это так — я хочу быть ее любимцем. Я не хочу, чтобы она была моей любимицей, а у нее был свой.

— А если бы ты был ее избранником, — сказал мужчина, — но при этом ей нравились бы и другие мальчики?

— Разве она могла бы так поступить?

— Не знаю, но предположим, что это случилось. Предположим, это правда.

— Я бы не хотел такой избранницы.

— Нет, возможно, нет, но предположим, что она все еще была твоей любимицей, хотя ты знал, что ей нравятся другие мальчики. Ты стал бы от этого несчастным?

— Очень несчастным, — сказал Рэд, — потому что я хочу нравиться моей избраннице так же, как она мне.

— Почему ты этого хочешь, Рэд?

— Не знаю, — сказал Рэд. — Просто хочу этого. До того как мы вернемся в Пало-Альто, я скажу ей, что она моя избранница, и спрошу ее, нравлюсь ли ей. Если она ответит «да», то, когда мы еще раз приедем в дом Дейда, я пойду к ней домой один, чтобы увидеть ее, потому что она моя любимица.

— Один?

— Да, — сказал Рэд. Он помолчал и затем добавил: — Она сказала, что ее отец ненавидит ее мать. Она сказала, что ее мать ненавидит ее отца. Почему они ненавидят друг друга? Они отец и мать Флоры. Как они могут ненавидеть друг друга?

— Видишь ли, — сказал мужчина, — она может ошибаться. Может быть, они ссорятся — бывает, что муж и жена ссорятся, отец и мать ссорятся, мужчина и женщина ссорятся, — даже мальчик и девочка ссорятся, — и когда они ссорятся, я думаю, что они ненавидят что-то друг в друге, но это не значит, что они не любят друг друга. Это не значит, что они не любят друг друга больше, чем что-то ненавидят.

— Я не люблю ненавидеть, — сказал Рэд.

— Почему?

— Мне это не нравится. С этим что-то не так. Почему люди ненавидят?

— Не знаю, — сказал мужчина. — Не знаю, почему они ненавидят. Почему, в самом деле?

— Думаю, потому что их пугают, — сказал мальчик. — Я не знаю, чего они боятся, но они чего-то боятся. Я боялся Милтона Швейцера. Не знаю почему.

— Люди действительно нас пугают, — сказал мужчина. — Некоторые люди действительно пугают.

Когда они подъехали и машина остановилась, он взглянул на часы. Было около половины двенадцатого; он отсутствовал два часа. Все выглядело почти так же — кроме того, что Флора была на руках у Мэй Уолз и, по-видимому, спала. Рэд сразу подошел к девочке и посмотрел на нее. Она открыла глаза, приподнялась, села, а затем встала с колен матери.

Ивен Назаренус поприветствовал всех, быстренько освежил напитки всем желающим, плеснул себе и со своим стаканом зашел в дом. Еву он нашел в кровати; она спала. Он сел возле нее на кровать, выпил; ему позарез нужно было выпить.

— Я не хотел, чтобы ты плакала, — сказал он спящей девочке.

Обернувшись, он увидел стоящую в дверях Суон.

— Они уходят, — сказала она.

— Сейчас выйду.

Он вышел и увидел, что Рэд и Флора стоят вместе и о чем-то разговаривают.

— Нет, — сказал он Уоррену Уолзу, Мэй, Коди Боуну, Барту. — Не уезжайте. Еще рано. Пожалуйста, не уезжайте.

— Дети устали, — сказал Уолз. Теперь он был трезв, и его жена, казалось, успокоилась.

— Мы замечательно провели время, — сказала Мэй. — Я очень рада, что вы нас пригласили. Суон и я так мило поговорили. Пожалуйста, приходите к нам домой как-нибудь вечером, до отъезда, только дай Бог, чтобы вы вообще не уезжали. Приезжайте в Кловис и живите на винограднике.

— Правильно, — сказал Коди Боун. — Приезжайте и оставайтесь, и я смогу присматривать за Рэдом. Это не худшее место в мире. Где еще найдешь такие вечера? Посмотрите на звезды. В других местах не увидеть такого рая.

Через пять минут их уже не было. Стало тихо, пустынно и безжизненно.

Рэд сидел на ступеньках крыльца, опираясь подбородком на ладони. Суон складывала на поднос посуду, чтобы унести вовнутрь.

— Они хорошо провели время, — сказала она, ни к кому не обращаясь. — Она очень мила. Умна и воспитана.

— Кто? — спросил Рэд.

— Мэй Уолз, — ответила Суон.

Ивен Назаренус подошел к столу, положил на поднос еще несколько тарелок и понес в дом.

21

Женщина пошла на кухню и поставила стаканы под кран горячей воды.

— Пока ты там, — сказал мужчина, — я бы хотел поговорить с тобой.

Он тихо говорил из гостиной, прислонившись к пианино, но знал, что она услышит его.

Она вышла из кухни в столовую.

— Вода текла, — сказала она.

— Я сказал, что хотел бы поговорить с тобой, пока ты там.

— Я боюсь говорить с тобой, — сказала она. — Я не знаю, что ты намерен сделать.

— Я тоже боюсь говорить с тобой, — сказал он, — но думаю, что нам лучше говорить так.

— Хорошо.

Она вернулась на кухню.

Он сел за пианино. Через мгновение он коснулся клавиши и услышал высокую ноту. Снова прикоснулся к ней и снова услышал ноту. Он положил голову на руку, закрыл глаза и мгновенно погрузился в дремоту.

Внезапно он проснулся, почувствовав, что она стоит рядом и ждет. Он перешел в зал, чтобы скрыться из виду, и оттуда сказал:

— Если в твоей душе есть милосердие к себе самой, знай, что в моей есть милосердие к нам обоим. Знай это и дай мне помочь моему сыну и моей дочери, дай мне помочь тебе, кем бы ты ни была, моей женой, матерью моих детей, посторонним человеком, кем бы ты ни хотела быть. Знай это и позволь мне не уничтожать нас, кем бы мы ни были. Знай, что в моей душе для каждого из нас, кем бы мы ни были, есть только милосердие и ничего больше. Знай, что я не знал, насколько мы были отдалены, как глубоко неизвестны друг другу.

Он вышел из зала и впервые за день посмотрел на нее.

— Что ты собираешься делать, Суон?

— Не знаю, Ивен.

— Сегодня днем, — сказал он, — услышав эти слова, я набросился на тебя, вот и все, потому что я тебя не знаю. Если я не могу любить кого-то, кого не знаю, то и я не могу ненавидеть. Если тебе есть что сказать, скажи это как посторонний постороннему.

— Не знаю, Ивен, — сказала она. — Иногда я думаю, что мне нужна помощь врача, какой бы грубой она ни была. Но иногда я думаю, что не нужна. Я не знаю.

— Я хочу помочь тебе.

— Не могу себе представить, — сказала она. — Я не знаю. Это не наше. Это не твое и мое. Но так ли это? Действительно ли это не наше?

— Ничто не наше, Суон.

— Я живу незатейливо, — сказала она. — Я живу даже глупо. Я живу своим телом. Я не могу понять. Я не знаю, Ивен. Когда ты уезжал с Рэдом и Ева тоже хотела уехать, я решила, ты ее тоже возьмешь и не вернешься. Я ждала этого и почувствовала облегчение. Я думала, что уеду одна, без никого и без ничего, кроме меня самой, и почувствовала облегчение, Ивен, я была рада. Но ты отказался взять Еву. Она никогда так горько не плакала, и я испугалась. Я боюсь любви. Я больше боюсь любви, чем ненависти. Я больше боюсь милосердия, нежели презрения.

— Что ты собираешься делать, Суон?

— Я женщина. Я не знаю. Я страшусь, что буду либо обманута любовником, либо погублена ненавистником. Я не знаю, чего я хочу, Ивен. А ты?

— Спать, — сказал он.

Он пошел в свою комнату и сел на кровать. Женщина последовала за ним.

— Мне нужно быть или любимой, или ненавистной, — сказала она.

Изумленный, он повернулся к ней.

— Ты, должно быть, свихнулась, — сказал он.

— Ты устал? — спросила она.

— Суон, — сказал он, — я не хочу делать тебе больно. Я не хочу крика. Ты в беде. Все мы в беде.

— От этого ты устал?

— Ты не можешь быть жестокой с Рэдом и Евой, — сказал он. — Ты не можешь заставить меня быть жестоким с ними. Они не должны быть втянуты в это, слышишь?

Она внезапно схватила его, рыдая и стоная.

— Помоги мне, — прошептала она.

— Я помогаю тебе.

Он поднял ее и положил на кровать. Она схватила его за руку.

— Перестань, — сказал он.

Он повернулся, чтобы уйти назад в гостиную, чтобы оказаться подальше от нее.

— Не бросай меня, — сказала она. — Пожалуйста, не оставляй меня. Ни в коем случае не оставляй меня, Ивен.

— Я не оставлю тебя.

— Никогда не оставляй меня. Никогда не оставляй меня одну, ни на минуту. Никогда больше не оставляй меня одну, Ивен.

— Иди спать, ладно?

— Ты не оставишь меня?

— Нет.

Он стоял в гостиной, пытаясь собраться с мыслями.

22

Пение птиц разбудило маленькую девочку.

Ева Назаренус, пели они. Так называл ее отец. Отец не взял ее с собой, он взял Рэда, и она заплакала. Она была сердита на своего отца. Если он мог взять Рэда, то почему не взял ее? Она хотела поехать, она была уверена, что он возьмет ее, а он не взял. Он уехал с Рэдом, но без нее. Он оставил ее стоять на дороге, одну и в слезах. Она была очень сердита на отца. Это было вовсе не хорошо, то, что он сделал. Она считала, что всегда может положиться на него, что он всегда будет хорошим. Он был единственный, на кого она всегда могла положиться. Ее мать умела быть хорошей, но только тогда, когда ей самой этого хотелось, а не тогда, когда этого хотелось Еве. Иногда матери захочется быть хорошей, а для Евы это все равно не хорошо. Но чуть погодя это становилось хорошо и для Евы. Просто ей нужно было немного времени, чтобы привыкнуть, что ее мать бывает хорошей, когда сама того хочет, не заботясь о том, чего хочет Ева. Ее мать была ужасно хорошая. Но она умела быть плохой тоже. Иногда ее голос делался таким жестоким, что пугал Еву. Иногда ее глаза делались такими сердитыми, что Еве не хотелось смотреть в них. Но в следующую минуту ее мать была снова хорошая. Она была самая хорошая мать на свете, лучше, чем мать Флоры, и это было так чудесно, что из всех матерей на свете Еве Назаренус досталась самая лучшая, и это было такое счастье, что будучи самой лучшей, она была еще вдобавок ее собственной матерью, собственной матерью Евы. Ева чувствовала жалость ко всем тем, у кого не было собственной матери. До чего это, наверно, тоскливо — иметь мать, которая не твоя. У Евы был также собственный отец. Некоторые девочки, имеющие своих собственных матерей, не имеют собственных отцов. У нее были оба. У нее был и свой собственный брат. И теперь здесь, в доме Дейда, в целой спальне — только для нее, у Евы были еще и свои собственные птицы. Каждое утро они пели ее имя, как пропели его только что.

Она послушала птиц, потом спустилась с постели и подошла к окну посмотреть: какая это птичка называет ее имя яснее остальных. За окном, на кусте сирени, она увидела не одну птичку, а пять. Они резвились, радуясь утру, перепархивали с ветки на ветку, гонялись друг за дружкой и распевали, улетали и снова прилетали обратно — словом, подняли невероятную суматоху.

Но скоро они наскучили девочке, и ей стало очень, очень грустно. Почему отец не взял ее с собой? Почему он оказался недобрым к ней именно тогда, когда она нисколечко не сомневалась, что он будет добрым, хорошим, когда ей особенно сильно хотелось, чтоб он был хорошим? Почему он оттолкнул ее, оставил, покинул совсем одну, пристыженную и плачущую?

Она подумала: интересно, проснулся ли Рэд? Было ужасно рано. Она это знала точно. Она всегда просыпалась первая. И все-таки, может быть, Рэд уже проснулся?

Она отправилась в комнату Рэда и увидела, что он лежит с открытыми глазами.

— А ну иди обратно в постель, — сказал он.

— Давай оденемся, выйдем и нарвем инжиров.

— Еще слишком рано. Иди спать.

— Уже светло, — сказала Ева. — Давай постоим около насоса и поговорим.

— Нет, — сказал Рэд. — Дай маме поспать. Дай папе поспать. Мы разбудим их.

— Почему?

— Потому что будем одеваться, разговаривать и ходить по дому и вокруг. Иди обратно в постель.

— Давай выйдем на лужайку и постоим на голове.

— Нет. Еще слишком рано. Пусть они поспят. И ты иди спать. А когда снова проснешься, приходи, и мы вместе оденемся.

— И выйдем поесть инжиров или постоять на голове?

— Поесть инжиров. Еще очень рано, чтобы стоять на голове.

— Да, — сказала Ева. — Еще очень рано.

— Ну, идешь ты обратно или нет?

— Почему папа взял с собой тебя, а меня не взял?

— Ты — девочка, — сказал Рэд.

— Я мальчик, — сказала Ева.

— Ты — девочка, — сказал Рэд.

— Я девочка, — сказала Ева, — но и мальчик тоже. Я лучше, чем мальчик. Я лучше всех.

— Ты не лучше меня, — сказал Рэд.

— Лучше, — сказала Ева.

— Не говори этого, — сказал Рэд.

— Я лучше, — сказала Ева.

— Ну ладно, иди обратно и поспи еще, — сказал Рэд. — Когда проснешься, приходи, и тогда мы оденемся. Но только смотри, шума не поднимай. Дай им поспать.

Она ушла. Рэд вспомнил слова, которым он выучился вчера: это правильно. Он обрадовался, что вспомнил их, что сумел их произнести и что отец собирается научить его всему языку вообще. Потребуется куча времени для того, чтобы усвоить такой язык целиком и уметь говорить на нем так, как говорили Дейд и отец. Он вспомнил отдельные звуки и как их произносили Дейд и Ивен, разговаривая друг с другом. Рэду понравились эти звуки, и он хотел бы знать, что они означают. Он хотел бы, чтоб его отцу было сейчас хорошо. Он хотел бы, чтоб его матери было сейчас хорошо.

Сестра снова заглянула к нему в приоткрытую дверь.

— Ева, — сказал он. — Иди спать.

— Я пошла, — сказала Ева. — Я пошла обратно, забралась в постель и поспала. Теперь уже не рано. Уже поздно.

— Ты не спала.

— Спала.

— Почему ты говоришь неправду?

— Я говорю правду. Я спала.

— Ты обманываешь, Ева.

— Совсем и не обманываю. Давай одеваться.

— Нет, — сказал Рэд. — Пусть они еще поспят. Иди к себе и подожди немного, скоро мы оденемся.

— Я не могу пойти к себе.

— Почему?

— Там кто-то есть.

— Никого там нет.

— Есть.

— Нет, Ева. Опять ты обманываешь.

— Кто-то мертвый, — сказала Ева.

— Кто? — сказал Рэд, потому что трудно было угадать точно, когда она обманывает, а когда — нет. Все, что она сказала, звучало как правда.

— Не знаю кто, но он мертвый.

— Ты не обманываешь, Ева? Только честно.

— Нет, это правда.

Рэд посмотрел на нее, силясь угадать, действительно ли то, что она говорит, правда.

— Мне страшно, — сказала она.

Рэду тоже стало страшно. Он соскочил с постели. Он направился вдоль коридора к комнате сестры, и Ева — за ним, и оба они шли медленно, неохотно, через силу, словно их подстерегала величайшая опасность. Ред был здорово испуган. И Ева теперь уже и сама не сказала бы со всей уверенностью, что там, в ее комнате, нет мертвого человека. Дойдя до двери, Рэд ринулся в нее напролом, почти ослепший от отчаянного страха. Когда же глаза его снова обрели способность видеть, он убедился, что в комнате никого нет.

— Он исчез, — сказала Ева.

— А где он был?

— Вот тут, — сказала Ева. Она ткнула пальцем в самую середину пустой фруктовой вазы.

— Вечно ты выдумываешь, — сказал Рэд. — Ну ладно, одевайся.

— Тебе придется помочь мне с туфлями.

— Хорошо.

Он ушел обратно в свою комнату и справился с одеждой за какие-нибудь две минуты. Вернувшись к Еве, он нашел ее почти одетой. Он помог ей застегнуть туфли, и они выбрались в гостиную, а оттуда, очень тихо, через входную дверь — из дому. Они обогнули дом и вышли на задний двор, к инжиру. Рэд сорвал с нижней ветки спелый плод и дал Еве; Ева очистила его, только не весь, и съела. Потом он взобрался на дерево и нашел на нем множество плодов; он срывал их и один съедал сам, а другой бросал сестре.

С полчасика они поговорили про обманы и про мертвых людей, а потом, когда наелись инжиров, Рэд спустился с дерева и повел Еву к тому месту, где нашел вчера Флору Уолз. И здесь они провели с полчасика. Но когда вернулись к дому, родители их все еще спали. Дом все еще молчал.

— Давай разбудим их, — сказала Ева.

— Не надо, — сказал Рэд. — Пускай спят.

— Уже поздно, Рэд. Ужасно поздно.

— Вовсе и не поздно. Пускай они поспят.

Они постояли у насоса и снова поговорили; но их голоса могли разбудить спящих, и поэтому Рэд взял Еву посмотреть на гранатовые и оливковые деревья.

— Мы совсем одни в этом мире, — сказала Ева. — Только ты и я, Рэд.

— Нет, мы не одни.

— Да, одни. Ни отца, ни матери. Только брат и сестра, совсем одни в целом мире. Ты убьешь их, если они придут за мной?

— Кого, их?

— Тех, кто приходит за нами.

— Кто они такие?

— Не знаю. Ты убьешь их?

— Да, — сказал Рэд.

Девочка подумала о тех, кто приходит за нами, и о том, как ее брат убьет их, одного за другим, а затем ее глаза обратились к гранатовым деревьям.

— Дай мне один из этих гранатов, — сказала она.

— Они еще не спелые, — сказал Рэд.

— Все равно, дай мне один.

Рэд прыгнул, чтоб поймать нижнюю ветку, но поймал только пару листьев; листья оторвались от ветки, а сама она распрямилась и задрожала, и гранаты заплясали на ней, но вниз не упали. Рэд прыгнул снова, поймал веточку, одной рукой пригнул ее как можно ближе к себе, другой — потянулся за гранатом. Он сорвал самый большой, отпустил ветку и протянул гранат Еве. Она внимательно рассмотрела его со всех сторон и сказала:

— Я сохраню это навсегда.

— Почему?

— Чтобы вспоминать о тебе, когда ты умрешь.

— А что ты дашь мне, чтобы и я вспоминал тебя, когда ты умрешь? — сказал Рэд.

— Я дам тебе что-нибудь, — сказала Ева. — Ты мой маленький брат.

— Я твой большой брат.

— Да, мой большой брат. Я дам тебе что-нибудь.

— Когда же?

— Когда достану, — сказала Ева.

Они побрели назад к дому, все еще беседуя о любви и смерти и надеясь, что их отец и мать проснутся к тому времени, когда они дойдут до дому, потому что и Рэд, и Ева уже тосковали по ним и хотели снова увидеть, услышать их и ощутить их запах и, может быть, даже помочь им немного относительно любви и смерти.

23

Он спал, так что она могла говорить с ним и в то же время с собой, говорить сквозь сон, потому что и сама она еще не совсем проснулась, и тело ее было охвачено дремой, оно было оцепенелое и бесчувственное, и голос ее был медленный, сонный шепот, и сон то отпускал ее, то снова сковывал.

— Ивен? — говорила она. — Я не знаю, что произошло, но и знаю тоже. Я знаю, что произошло. Я не хотела этого, но и хотела. Это произошло по моей вине. Это произошло по моему желанию, а не как-нибудь случайно. Я сделала это, потому что хотела, Ивен. И не раздумывала о том, с кем я, потому что мне было безразлично, потому что я не люблю раздумывать да и незачем мне это, потому что все раздумывают слишком много, я же не раздумываю вовсе.

Ивен все еще спал, лежа спиной к ней. Дети были во дворе или в винограднике: она слышала их шаги и голоса.

Она привстала, оперлась на локоть, придвинулась ближе к кровати рядом, к мужу.

— Ивен? — сказала она.

Мужчина пошевелился.

— Ты не спишь, Ивен?

Он наконец повернул к ней лицо, непонимающее, сонное.

— Я одинока, Ивен, — сказала она. — Я очень одинока.

Она следила за его глазами, едва открывшимися и закрывшимися снова.

— Я умираю, Ивен.

Сначала мужчина чуть приоткрыл глаза, потом раскрыл их — во всю ширь. В одно мгновение он вспомнил все и вскочил, словно пораженный безумием.

— Я одинока, — сказала женщина. — Я больна и одинока, Ивен. Сжалься над больным животным. Я вся где-то вне. Вне жизни. Вне всего. Я не могу жить где-то вне. И не могу дышать. Сжалься над умирающим животным, Ивен.

Она бросилась к нему на постель, ее руки обхватили и сжали его. Она прильнула к Ивену всем телом в отчаянном порыве — вернуть его себе, вернуть ему себя. Ее отчаяние причинило ему боль. Ее животное великолепие в стремлении во что бы то ни стало добиться любви и продолжения жизни привело его в изумление, и ее тело, теплое от сна, белое и мягкое, даже и сейчас, после всего, заразило тело Ивена желанием, словно дух был не властен над ним.

— Мне жаль, — сказал он. — Мне жаль, что ты так испугана. Мне жаль, что ты одинока и больна. Я жалею тебя, да, я люблю тебя, да, но я не могу быть больше добрым. Тебе придется встать и уйти. Уйти к своей жизни.

— Нет, Ивен, нет. Как ты можешь просить меня об этом?

— Я не прошу.

— Нет. Я мать Рэда. Он любит меня. Я мать Евы. Она нуждается во мне.

— Я требую.

— Нет. Это убьет их. Ты же знаешь. Это не принесет добра никому из нас. Это убьет меня. Это может убить и тебя, Ивен.

— Ты должна уйти, — сказал он. — Мне безразлично, кого это убьет. Твое присутствие тоже убьет нас всех. А раз уж так, то лучше умереть благопристойно.

— Нет, — сказала она, силясь сдержать слезы. — Ты никогда не был недобрым. Не будь же недобрым сейчас, когда твоя доброта всего нужнее. Пойми, это не сулит нам ничего хорошего.

— Я не могу жить в одном доме с тобой, — сказал он. — Есть вещи, на которые даже добрый человек не способен.

— Нет, — заплакала она. — Мы преодолеем это. Мы все начнем сначала. Я стану совсем другой. Я стану жить для тебя. Я стану женщиной, которую ты никогда не знал. Я и есть эта женщина. Я всегда была этой женщиной. Но только теперь поняла. И никогда больше у нас не будет так, как сейчас, или так, как раньше, не будет всех тех неприятностей, которые я доставляла тебе каждый день. Я буду жить не для себя. Мне опротивело это. Я для тебя буду жить.

— Я не могу оставаться в одном доме с тобой, — сказал он. — Твоя близость внушает мне отвращение.

— Нет, — сказала она. — Мы сумеем помочь друг другу хоть немного. Разве нет? В нас есть доброта друг к другу. Мы бы не смогли быть родителями Рэда и Евы, не имея в себе этой доброты.

— Будь доброй сама, — сказал он.

— Буду, — сказала она. — Буду, Ивен.

— Будь доброй и уходи.

Он оттолкнул ее от себя. Она упала на спину, перевернулась, зарылась лицом в подушку, снова и снова повторяя свое «нет».

— Ладно, — сказал он наконец. — Встань. Надень свое лучшее платье. Приготовь завтрак. Мы сядем и позавтракаем вместе. — Она подавила рыдание, чтобы слушать его. Она подняла голову, чтобы смотреть на него. — Мы вместе пойдем в Кловис. Мы возьмем наших детей в церковь. Будь их матерью, а я буду отцом. Ладно. Встань и будь их матерью.

Она встала и ушла в ванную, оставив дверь открытой, чтоб он мог ее слышать.

— Да, — сказала она. — Я буду им матерью. Теперь я буду им настоящей матерью. Мы забудем все. Сколько у нас времени?

— Времени хватит.

— Я мигом оденусь, — сказала она. — Я мигом приготовлю завтрак. Мы выкупаем их и возьмем в церковь. Мы будем их родителями, Ивен.

Он пошел в комнату Дейда и побрился. Потом он принял душ и надел свой лучший костюм. Суон была на кухне. Она надела платье, которое он купил ей год назад у Рэнсхоффа, а поверх платья повязала фартук, который кто-то прислал ей к Рождеству года два назад. Она готовила завтрак — кофе, гренки по-французски и бараньи отбивные. Он вышел во двор и увидел Рэда и Еву, возвращающихся с виноградника. Они обрадованно закричали и бросились к отцу. Суон оставила все и поспешила во двор, чтоб встретить их рядом с Ивеном. Они подхватили детей на руки и сказали им, что собираются пойти все вместе в церковь.

24

Они сели завтракать. Глаза детей наполнились радостью — от всей застольной церемонии, оттого что их отец и мать были здесь, рядом, и держались так непринужденно и сердечно и с ними, и друг с другом. Глаза детей наполнились и удивлением — оттого, что их отец и мать разговаривали оживленно и шутливо. И даже в глазах мужчины и женщины появилось удивление и почти слезы, так как они знали, каждый из них знал, до чего нелепо и ненужно — всего мгновение настаивать на том, что между ними мир и согласие — лишь бы видели дети, — тогда как согласие это было ложью. Каждый из них знал, как это нелепо — стараться поддержать приличия в несчастье. И все же они старались изо всех сил и даже с радостью, и ни один из них в разговоре с детьми не сказал ничего такого, что было бы обидным для другого.

Они старались. Ради своих детей, ради себя самих — они старались. И казалось, провала тут не может быть.

Достигнутая гармония была настоящей, несмотря на причину, заставившую достичь ее. Они действительно были единой семьей. Они действительно любили друг друга. Для них была надежда. Ничто не могло затронуть или расстроить их единство. Больно и удивительно было сознавать это, но это было действительно так. Каждый из них все еще оставался самим собой, таким, каким был всегда, каким был давно, но в то же время они были вместе, в согласованности друг с другом, и все прочее не имело значения. Это было почти невероятно, что вследствие несчастья семья могла стать еще более истинной семьей, из позора и муки выйти еще более гордо и неодолимо — семьей.

После завтрака Суон занялась девочкой — нужно было выкупать ее и одеть, а Ивен приготовил воду для мальчика в ванной комнате Дейда. Пока мальчик купался, Ивен Назаренус привел в порядок деньги, которые прошлой ночью дал ему Дейд. Среди них было довольно много пятидесяти- и стодолларовых бумажек, шесть или семь бумажек по десять долларов, целое множество — по двадцать. Он не стал считать деньги. Он сложил их аккуратно в две стопки, открыл бюро Дейда, выдвинул ящик и увидел в нем три пистолета. Он положил самый большой из пистолетов на стопки денег и задвинул ящик. Потом он достал свой бумажник и пересчитал имевшиеся в нем деньги: две бумажки по двадцать долларов, две по десять, две по пять и еще три доллара.

Мальчик выкупался и надел свой лучший костюм — из серой фланели. Когда они с отцом вышли в гостиную, Суон с девочкой уже ждали их там. На девочке было желтое платьице с вышитыми голубыми цветочками. Ее, как видно, сильно волновали и платье, и все это приключение, которое называлось «пойти в церковь».

На них на всех была новая и чистая одежда, и в том, как они вышли из дому и зашагали по дороге, была воскресная чинность. Но девочка вскоре устала, и мужчина взял ее на руки. Мальчик шел чуть впереди и все разглядывал траву. Женщина двигалась и говорила, как молоденькая девушка, и мужчина не позволил бы сейчас ни единой мысли, ни единому воспоминанию проскользнуть между ним и ритуалом, состоявшим в том, что они, вся семья, вместе. Он и с женой и с детьми разговаривал с радостью в голосе.

Они пришли в Кловис как раз вовремя, чтоб успеть поглядеть сначала на все три церкви, подумать и обсудить, какая им больше подойдет, и наконец выбрать и войти. Они остановили выбор на пресвитерианской, потому что хоть эта церковь и не была такой большой и красивой, как католическая, и не выглядела так трогательно одиноко, как методистская, но зато у нее были огромные окна с цветными стеклами, на которые Рэду и Еве захотелось посмотреть изнутри, и вообще всем им показалось, что с виду она как раз такая, какой должна быть церковь, — вся из дерева, белая, с чудной колокольней. И когда они были уже у самого входа, колокол зазвонил.

Они вошли и, пройдя через центральный придел, сели на скамейку в первом ряду справа, потому что Рэду и Еве хотелось сесть как можно ближе. Народу в церкви было на треть. Какая-то женщина играла на органе. Окон было четыре, и каждое из них — красивая картина, одна — голубая, другая — красная, третья — зеленая и четвертая — желтая. Свет, наполнявший церковь, сочетал в себе все эти цвета. Это было ослепительно великолепное и в то же время спокойное место.

Приключение началось с человека, появившегося из-за двери и остановившегося перед кафедрой, на которой лежала книга. Человек этот сказал несколько слов, потом все встали с мест, раскрыли книги и запели. Рэд с удивлением оглянулся вокруг. Пели все. Он услышал, как поет его отец, потом запел и сам, без слов, потому что в словах он пока не разобрался. Мать Евы пела тоже, и Ева запела вместе с ней. Она исподтишка кинула взгляд на Рэда, прыснула и прикрыла рот рукой. Глаза Рэда посмотрели на нее сердито, и она тотчас же приняла серьезный вид. Но только на минуту. Потом она снова прыснула и снова прикрыла рот рукой. Ее мать тоже чуть было не рассмеялась и тоже прижала руку ко рту. Глаза Рэда посмотрели сердито на них обеих.

Когда пение кончилось, они сели, и священник сказал еще несколько слов. Люди вокруг раскрыли на этот раз другие книги, священник снова сказал что-то, и тогда люди заговорили все вместе и что-то ответили ему. Священник выглядел очень величественно, и то, что он сказал, и то, что все вместе ответили ему люди, прозвучало тоже величественно.

Какой-то мужчина запел соло. Восемь женщин и восемь мужчин, стоявших позади него, пропели вместе с ним часть песни.

Потом священник молился и говорил много разных вещей.

А потом четверо мужчин в белых перчатках прошли туда, где стояли стопкой четыре деревянные тарелки, взяли их и протянули людям. Ивен Назаренус принял тарелку, положил на нее полдоллара и передал Рэду, стоявшему рядом. Рэд положил четверть доллара и передал тарелку Еве, Ева положила еще четверть доллара и передала ее Суон, и Суон положила свои полдоллара и держала тарелку до тех пор, пока мужчина в белых перчатках подошел забрать ее. А Рэд повернулся и наблюдал, как все это делалось.

Священник поднялся и заговорил снова. Он говорил долго, но все равно здесь было очень хорошо, потому что цветные окна оставались на месте и Рэд мог без конца смотреть на них и на людей тоже. Ева заснула. Суон опустила ее голову к себе на колени.

Немного погодя все кончилось. Они поднялись с мест и, стоя, смотрели, как народ покидает церковь. И наконец вышли сами и зашагали по направлению к дому.

25

Возвращение из церкви домой тоже прошло весело, если не считать жары, которая к этому времени усилилась. Было так жарко, что Рэд попросил разрешения снять куртку, носки и ботинки, а Еву пришлось почти всю дорогу нести на руках. Дома дети получили легкий завтрак — по чашке холодной каши с молоком и, поев, оба ушли вздремнуть.

Когда они уже заснули, мужчина сказал женщине:

— Спасибо за то, что ты сделала сегодня.

— Я могу делать это каждый день, — сказала женщина.

— Мне нужно позвонить другу в Сан-Франциско насчет сына Коди Боуна, а потом я хотел бы полежать тут на диване и тоже подремать немного.

— Я и сама охотно посплю, — сказала женщина.

Он подошел к телефону, позвонил своему другу, поговорил с ним, а потом позвонил Барту и рассказал ему, как дела. Нужно подождать всего день, завтра все выяснится, и тогда Гарольд Трейбинг позвонит Ивену, а Ивен сразу сообщит Барту.

— О господи, — сказал юноша. — Я весь изнервничаюсь, дожидаясь вашего звонка.

— Я позвоню сразу же, как только поговорю с Трейбингом, — сказал Ивен.

— А вы не почувствовали по разговору, есть у меня шансы?

— Есть, — сказал Ивен. — Ты непременно отправишься в плавание, но постарайся забыть обо всем этом до завтра.

— Ладно, — сказал юноша. — Я сию минуту заберусь в свою машину и проезжу на ней остаток дня и ночь. — Он замолчал. И вдруг: — Послушайте, а что если я пригоню машину к вам и оставлю на дороге? Вы сможете взять семью на воскресную прогулку. Свезите их к реке, в Пиедру. Мне машина не нужна. Я пойду в Кловис и посижу в кино.

Повесив трубку, Ивен лег на диван и уже собрался спать, как вдруг раздался телефонный звонок. Это был Дейд.

— Они только что сдались, — сказал он. — Игра окончена.

— Ты хочешь сказать, что до сих пор не спал?

— Сейчас пойду спать.

— А что ты будешь делать, когда проснешься?

— Снова засну.

— Когда окончательно выспишься, прилетай сюда, а?

— Хорошо.

— Мы вместе позавтракали, потом ходили в церковь. Через часок я возьму их на пикник в Пиедру.

— Моя машина вернулась?

— Нет еще. Сын Коди одолжил мне свою. Когда ты прилетишь?

— Мне нужно хорошенько отоспаться, — сказал Дейд. — Так что в лучшем случае — завтра ночью, а может, послезавтра.

— Я положил деньги в верхний ящик бюро, — сказал Ивен.

— Они твои, — сказал Дейд. — И вообще это чепуха. Переложи их к себе в чемодан. Я позвоню тебе из аэропорта, когда буду во Фрезно. — И перейдя на родной язык, он попросил брата: — Расскажи мне.

— Я стараюсь, — сказал Ивен на том же языке.

— Это правильно. — И снова по-английски: — Научи Рэда сегодня говорить: «Мое имя Рэд Назаренус». Учи его чему-нибудь новому каждый день.

— Хорошо, — сказал Ивен.

Он пошел обратно к дивану, растянулся на нем и скоро заснул глубоким сном, но не настолько глубоким, чтоб быть свободным от всего. Он умолял свой сон не мучить его больше, дать ему отдохнуть, дать ему забыть, так чтобы в нужную минуту у него стало сил решить, что ему делать — в эту ночь и все следующие дни и ночи, что ему делать и как это делать, решить что и как — на весь остаток своей жизни.

Проснувшись, он вышел на крыльцо и увидел на дороге машину Барта. Он зашел к Суон, она еще спала. Потом он зашел к Рэду, разбудил его и сказал о пикнике. Рэд соскочил с постели, и через минуту весь дом был поднят на ноги, и Суон уже готовила сэндвичи, а дети торопили ее, потому что им не терпелось поскорее отправиться.

— Я тоже еду, — сказала Ева. — Папа берет и меня.

26

Мужчина отвел Рэда в сторонку и сказал:

— Мне хочется, чтоб ты сел сзади с мамой, потому что вчера вечером я обидел Еву, не взяв ее с собой. Мне хочется, чтоб она одна сидела со мной впереди. Я уверен, что ты поймешь.

А когда они были уже совсем готовы, мужчина сказал:

— Теперь давайте разберемся. Мама и Рэд — сзади, папа и Ева — впереди.

Он следил за лицом девочки. Она даже слова не смогла выговорить, до того была изумлена и обрадована. Она вскарабкалась на свое место, села, сложила руки на коленях и несколько раз оглянулась на мать и брата. Наконец она сказала:

— Я впереди с папой.

Они были одеты легко. Они вдыхали чистый воздух, струившийся в окна машины. Мужчина ехал медленно, то и дело останавливаясь полюбоваться на какой-нибудь виноградник, на какой-нибудь тихий, покинутый дом или просто на дерево. Раз он даже вылез из машины сорвать несколько спелых персиков, и Рэд вышел вместе с ним. Персики были теплые от солнца, но зато сочные и сладкие. Они поели по одному, и еще три он захватил для Суон и детей. Доехав наконец до реки в Пиедре, Ивен повел машину вдоль прибрежной дороги, пока они не выбрали себе зеленый уголочек с тремя ивами. Они расстелили под ивами свое одеяло и сели.

— Какое бы это было блаженство — жить здесь! — сказала женщина.

— Сейчас лучшая пора года, — сказал мужчина. — Все созревает, и воздух полон запахом созревания. Послушай-ка, что я хочу сделать. Я хочу воспользоваться этим прекрасным валуном вместо подушки, вытянуться на земле, положить на него голову и вдыхать хороший воздух. — Он пристроил как раз у края одеяла гладкий валун, лег на землю и положил на него голову.

— Посмотри на папу, — сказала девочка. — Он сделал подушку из камня.

— Я хочу в воду, — сказал Рэд.

— И я, — сказала Ева.

— Отлично, — сказал мужчина. — Разденьтесь и полезайте. Но камни в реке скользкие, так что старайтесь не упасть.

— А купальные костюмы надевать нам не нужно? — сказал Рэд. — Все их надевают.

— Купайтесь в трусах, — сказал мужчина.

Дети скинули с себя одежду и вошли в реку; она была совсем неглубокая на расстоянии десяти-пятнадцати шагов от берега — фута два глубины, а то и меньше, — и чистая вода быстро бежала по гальке, среди которой было много больших, ровных камней и даже несколько таких больших, как валун под головой их отца. Ивен слышал, как часто и прерывисто им дышалось, оттого что вода была студеная; слышал, как они кричали и смеялись, и увидел, как Рэд поскользнулся и шлепнулся в воду, а потом встал и сказал: «Будь проклят этот камень!»

Порезвившись в реке минут пять, они вышли и уселись на белый горячий песок как раз там, где кончалась тень от деревьев. Они зарыли ноги в песок, а руками стали сгребать его в кучки. Время от времени они посматривали на отца и мать, отдыхавших в тени деревьев. Женщина сидела возле мужчины, почти касаясь его, скрестив ноги, — так она сидела всегда, если не было стула.

— Ивен? — сказала она тихо.

— Мне не хочется говорить об этом, Суон. Мне даже думать об этом не хочется. Один хороший день может стать для них решающим. Это их день. Я хочу, чтобы это был всецело их день.

— Я тоже хочу, Ивен. Можно мне сказать одну-единственную вещь?

— Пусть это будет всецело их день, Суон.

— Я хочу сказать…

— Не говори этого, Суон.

— Ты же не знаешь, что я хочу сказать.

— Что бы это ни было, не говори. Не надо сейчас. Давай просто подышим хорошим воздухом, которым дышат наши дети.

— Я люблю тебя. Это все, что я хотела сказать.

— Я знаю, Суон. Не говори больше ничего. Пусть это будет их день. Когда они проголодаются, мы будем есть сэндвичи.

— Я захватила для тебя бутылку вина.

Она порылась в корзине и достала вино. Он сел, вытащил пробку и отхлебнул глоток прямо из бутылки.

— Спасибо, что вспомнила, — сказал он.

Женщина тоже отпила из бутылки и, отставив ее в сторону, тоже легла, не очень близко к нему, но все-таки достаточно близко, чтобы они могли слышать друг друга, как бы ни говорили — тихо или громко.

— Боже мой, какие мы дураки! — сказала она.

— Да, Суон.

— Я думаю, люди все немного сумасшедшие, а почему — не могу понять.

— Давай не будем стараться понять это именно сейчас. Я хочу слушать Рэда и Еву, вот и все.

Они стали вместе слушать Рэда и Еву. Они не слышали слов — только голоса. Они долго прислушивались к детям, и их собственные голоса затихли, успокоенные голосами детей. Мужчина привстал — посмотреть на Рэда и Еву, на их тела. Через мгновение он снова опустил голову на камень и закрыл глаза, продолжая прислушиваться к их голосам, к летним голосам своего сына и своей дочери. Он лежал так, не открывая глаз, не спал, но и не бодрствовал.

— Что ты делаешь, Рэд? — сказала Ева.

— Смотрю на этот песок, — сказал Рэд.

— Дай и мне посмотреть.

— Вот, смотри. Одна песчинка.

— Где она?

— У меня на ладони. Неужели ты не видишь?

— Где?

— Вот здесь. — И он показал на песчинку пальцем.

— Вижу, — сказала девочка. — А зачем ты смотришь на нее?

— Это частичка песка.

— Покажи мне еще раз. Какая она маленькая!

— Но ведь ты ее видишь, разве нет?

— Я вижу ее, — сказала Ева. — Я вижу ее и еще много других. — Она посмотрела на свои ладони, сплошь облепленные песком. Она смахнула песок с ладоней, но несколько песчинок все равно осталось. Она внимательно посмотрела на них. — Рэд, — сказала она, — а ну взгляни, сколько их у меня?

Рэд посмотрел на песок, прилипший к ее ладоням.

— Так, — сказал он. — У тебя их много.

— Сколько?

— Раз, две, три, — сказал Рэд. — Четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать и еще очень много.

Ева снова отряхнула ладони, потом сказала:

— Сколько теперь?

— Три.

— Сколько их вообще?

— Где?

— Во всем мире.

— Ну, — сказал Рэд, — есть сотни мест, таких, как это, и в каждом, наверно, миллион песчинок.

— Что они там делают?

— Ничего.

— А сколько в мире частичек неба?

— Небо не песок, Ева.

— А что?

— Что-то совсем другое.

— А сколько в мире частичек воды?

— Вода тоже не песок.

— Вода — это дождь, — сказала Ева. Она посмотрела на свою ладонь, снова покрывшуюся песком. — А сколько в мире частичек людей?

— Ты, видно, думаешь, что все в мире — песок? — сказал Рэд.

— Нет, не думаю, — сказала Ева. — А теперь посмотри на песок, который у меня в руке. Каждая песчинка — человек. Вот это — мужчина, вот это — женщина, вот это — мальчик, вот это — девочка. А вот это… А кто вот это, Рэд?

— Другой мужчина?

— Нет, собака, — сказала Ева. — А вот это… — Она показала на большую черную крупинку песка. — Это — мой отец, — сказала она.

— Покажи, — сказал Рэд. Он посмотрел на крупинку песка в ее руке, потом на своего отца, который лежал на одеяле, положив голову на камень. Девочка тоже посмотрела на отца. — Да, — сказал Рэд. Потом он нашел в ее руке очень светлую, блестящую крупинку. — Кто это?

— Моя мать, — сказала Ева. — Это — мой отец. А это — моя мать. Вот они — здесь, в моей руке. Но они и там — под деревьями. Мой отец посадил меня в машину рядом с собой, впереди. Правда, Рэд?

— Да, — сказал Рэд.

— Мой отец — хороший человек, — сказала Ева. — Мой отец — печальный человек.

— Печальный?

— О да, — сказала Ева. — Я знаю. Когда он нес меня, я смотрела в его лицо. Оно было печальное. — Она задумалась, и Рэд увидел, как на глаза ее набежала тень. — Что такое «печальный», Рэд? Что это такое?

— Ты же знаешь, что такое «веселый», — сказал Рэд. — Ну вот, «печальный» это значит не веселый.

— Почему мой отец — печальный?

— Он не всегда печальный.

— Сейчас он печальный, — сказала Ева. — Посмотри на него.

Они оба посмотрели на Ивена, и Рэд сказал:

— Нет. Он просто отдыхает, вот и все.

— Мне надоело сидеть, — сказала девочка. — Пошли обратно в воду.

Они встали и снова вошли в реку.

Когда мужчина приподнялся, чтобы глотнуть еще вина, он увидел, что жена его, закрепив платье повыше колен и держа детей за руки, спускается вместе с ними вниз по реке.

Она старалась. И это делало ее прекрасной. Он никогда не видел ее тело таким светлым, будто излучающим свет. Он отпил долгий глоток холодного вина и продолжал наблюдать за Суон с ее детьми, с ее собственным сыном и ее собственной дочерью — плоть от плоти ее, кровь от крови. Они были прекрасны, они все трое были так прекрасны, как только могут быть — когда-либо и где-либо — мать, сын и дочь. Их тела были прекрасны. Никогда раньше он не видел таких живых и сладостно волнующих, таких до боли, до восторга прекрасных тел. Это не только их я люблю, подумал он. Я люблю и ее. Я все еще люблю ее.

А потом они все вместе сидели на одеяле и ели сэндвичи. Суон прихватила для детей по бутылке содовой шипучки, которую им нравилось пить на пикниках, и они пили ее прямо из бутылок, как Ивен — свое вино. Сэндвичи были тонкие, и есть их было легко. Когда с едой было покончено, Ева растянулась на одеяле рядом с отцом. Он обнял ее за плечи и взял ее руку в свою. Рэд тоже лег рядом с матерью, и она взяла в свою его руку. Вскоре и мальчик, и девочка заснули, и женщина сказала снова — на этот раз совсем, совсем тихо:

— Ивен?

— Нет, Суон, — сказал он. — Слушай их дыхание. Это все, что нам остается теперь делать.

27

Они слушали дыхание уснувших детей. Они слушали свое прошлое и настоящее. Они услышали, как вздохнуло их прошлое, и в этом вздохе было — раскаяние. Они услышали, как вздохнуло их настоящее, и в этом вздохе было — прощание.

— Ивен? — сказала женщина.

— Что, Суон?

— Если ты любишь меня, Ивен, я буду жить. Если же ты не любишь меня, я не буду жить. Сможешь ты любить меня? Сможешь ты любить меня теперь, Ивен?

— Не знаю, Суон. Но я хочу любить.

— Всякий человек умеет любить то, что принадлежит ему одному, но лишь человек любви умеет любить то, что принадлежит не только ему. Разве мужчина, неспособный любить не своего или не только своего ребенка, разве такой мужчина — отец?

Он слушал ее тихий голос. Он слушал, то готовый поддаться искушению, то снова охваченный смятением и муками.

— Суон?

— Да, Ивен.

— Не своих, из которых можно выбирать, множество. Но те, кого я выберу, пусть будут моими, моими собственными. Пусть они будут мои и твои, а кто они — неважно. А этот пусть уйдет. Я хотел бы полюбить его, Суон, но это не удастся мне. Это не должно удаться мне. Времени еще много. Для таких, как он, есть средство, есть помощь.

— Но для таких, как я, нет иной помощи, кроме любви.

— Суон?

— Да, Ивен.

— Я знаю его отца.

— Нет, Ивен, — сказала она. — Ты не знаешь. И я не знаю. И он не знает. Он не может этого знать. Он не узнает. Он — мой. И я не могу быть жестокой. Я должна любить его. Он и твой, если ты любишь меня. Мы не знаем. Не знаем ни ты, ни я. Не знают ни Рэд, ни Ева. Не знает и он. В мире нет иной правды, кроме правды, которая создается из любви. Правда — это любовь. Твой народ старый и добрый. Люди твоего народа — отцы. Они отцы всех народов. Они могут быть отцами и большего. Они могут быть отцами всего, Ивен.

— Я хотел бы любить, — сказал он. — И я любил бы его. Я любил бы его не из жалости, не из великодушия, я любил бы его без затаенной обиды, без затаенной ненависти. Я любил бы, не чувствуя себя униженным. Я любил бы. Но где порука тому, что и в сердце моих детей жива природа такой любви? [3] Где этому порука, Суон?

— В моем собственном сердце, Ивен.

— Я хотел бы, Суон…

— Люби меня, Ивен. Люби меня без жалости. Люби меня без презрения. Без ненависти люби меня. Пусть те, кто любит с легкостью, любят друг друга, когда это легко. Люби меня за этот вот миг моей любви к тебе. И даже за то, что я предала тебя. Смотри на меня, Ивен, и люби меня с гордостью, со страшной гордостью, с одинокой гордостью, с исступленной гордостью безумца. Разве не быть безумцем — это лучше, Ивен? [4]

— Пусть этот незнакомец уйдет, — сказал он. — Пусть придет наш собственный незнакомец. Пусть он будет родным Рэду и Еве.

28

Я не смогу быть добрым к ней все время, думал он. Это настроение — на миг, оно от лета и реки и скоро пройдет. Потом будут другие мгновения. И в эти другие мгновения появление незнакомца покажется ей не тем, что сейчас.

Она повернулась наконец и посмотрела на него.

— Любовь — ложь, — сказала она. — Но мне все равно. Теперь мне уже все равно. Я верила, что ты умеешь любить, но ты не умеешь. Раз это так, Ивен, то это так, и ничего тут не поделаешь. Так ли это, Ивен?

— Да, Суон.

— Ты не можешь любить меня безобразную, безумную, больную, обманчивую, полную страха?

— Любовь к тому, что несет смерть, не есть любовь, Суон.

— Любовь — ложь, Ивен.

— Время — неторопливо, — сказал он, — но ошибка, совершенная женщиной по отношению к мужчине, к самой себе и к своим детям, торопит время к смерти. Я не хочу тебе зла, Суон. Я восстановлю неторопливое течение времени для нас обоих. Любовь не ложь. Я хочу, чтобы ты жила. Я хочу, чтоб жил Рэд. Я хочу, чтоб жила Ева. Я хочу жить сам в каждом из вас. Больше мне негде жить, больше мне некуда уйти. Я в каждом из вас. Я — это вы. И это не ложь. Так давай постараемся сейчас, пока они спят, подумать и уяснить для себя хоть немного, кто мы и что можем сделать?

— Хорошо, Ивен.

— Вчера вечером я ездил в аэропорт повидать своего брата, а вовсе не того человека, чье имя я назвал. Я не хотел говорить, что еду повидаться с братом, и назвал это имя только потому, что оно первым пришло мне в голову. О случившемся знаешь ты, знаю я, знает мой брат. Никто больше не знает. И никому никогда не придется узнать. Забыть, что один из нас зашел дальше, чем другой, — невозможно. Но я забуду, который из нас это сделал. Я забуду это. Я знаю, что смогу. Сможешь ли ты, Суон?

— Да, Ивен.

— Ты хочешь забыть?

— Да, Ивен.

— Ты боишься того, что нужно сделать?

— Да.

— Ты считаешь, что это будет неправильно?

— Да, но это нужно сделать. Я боюсь, но это нужно сделать.

— Хочешь подумать об этом еще немного?

— Нет. Чем раньше, тем лучше.

— Это правильно, Суон.

— Да, Ивен. Это правильно.

Мальчик во сне произнес эти же слова — на языке Ивена и Дейда.

— Что он сказал? — спросила женщина.

— Он сказал: это — правильно. Его научил этим словам Дейд, вчера вечером. А я обещал научить его всему языку. Не дай я такого обещания, сегодняшний день мог бы оказаться невозможным. Время — неторопливо. И ему нет конца. Было бы ошибкой — кончить время, Суон. Твой сын попросил меня не делать этого, и я не в силах отказать твоему сыну.

— Мой прекрасный сын! — сказала женщина.

Мальчик проснулся первым. Он открыл глаза и увидел над собой печальное, тревожное и светлое лицо — лицо женщины, которая была его мать. Он обнял ее порывисто и, смеясь, прошептал ей на ухо:

— Это — правильно. — Он обернулся к отцу: — Мама не понимает меня больше, папа. — Он повторил эти слова на незнакомом ей языке. — Что я сказал, мама?

— Это правильно.

— Разве и ты знаешь их язык?

— Я учусь ему, — ответила женщина.

Девочка проснулась и внимательно посмотрела на отца.

— Хочу в воду, — сказала она. — Хочу опять в воду.

— Нет, Ева, — сказала женщина.

— Да, да, да, да, да, да, — сказала девочка.

— Нет, нет, нет, нет, нет, нет, — сказала женщина.

Они собрали вещи, сели в машину и поехали домой. На этот раз они все вместе сидели впереди — мальчик возле отца, а девочка на коленях у матери.

29

Как только они добрались до дому, Рэд сказал, что хочет позвонить Флоре Уолз. Ивен набрал для него номер.

— Флора? — сказал Рэд.

— Это Фанни, — ответил ему телефон.

— Это Рэд. Приезжайте сюда поиграть.

— Не можем, — сказала Фанни. — Папа и мама уехали на машине во Фрезно. Мы здесь с миссис Блотч.

— Можно мне поговорить с Флорой?

Ему просто не терпелось услышать ее голос. Услышав же его, он лишился собственного голоса.

— Приезжайте сюда поиграть, — выдавил он из себя.

— Рэд?

— Да.

— Рэд Назаренус?

— Да. Приезжайте к нам, Флора.

— Не можем. У нас нет машины.

— А вы далеко?

— Очень далеко.

— Фэй, наверно, знает дорогу. Приходите пешком.

— Не можем.

— Пожалуйста, приходите, — сказал Рэд. — Ну, пожалуйста. — Он обратился к отцу: — Папа, ты не возьмешь меня к ним на машине?

— Конечно, возьму, — сказал Ивен.

— Я сейчас приеду, — сказал Рэд в трубку.

— Чудесно, — сказала Флора.

Вошла Ева.

‹ [5]— Я тоже хочу поехать, Рэд. Папа, я тоже хочу поехать.

— Ты можешь поехать, — сказал Рэд.

— Он мой брат, — сказала Ева отцу.

Рэд выбежал в гостиную.

— До свидания, мама, — сказал он. — Я еду к Флоре домой. Это очень далеко. Их папа и мама уехали на машине во Фресно. Флора осталась с миссис Блотч. Ева тоже едет.

Все это он проговорил, пританцовывая, а потом кинулся к входной двери и крикнул:

— Давай, Ева!

Ева сказала:

— Вчера, когда я хотела уехать, мама, меня не пустили. Помнишь? Но сегодня я еду. Я еду с моим братом в дом Флоры. Хотя, разве это дом Флоры? Я думаю, что это дом Фанни. Я иду, Рэд. До свидания, мама.

С крыльца Ивен сказал:

— Давай, Суон. Поезжай с нами.

— Отвези их и возвращайся, — сказала Суон. — Они так хорошо попрощались. Если я соглашусь поехать, все испорчу.

— Я задержусь там всего на несколько минут, — сказал мужчина.

Как только они уехали, она подошла к телефону и позвонила в Пало-Альто.

После недолгого молчания в трубке раздалось:

— Я возвращаюсь в Нью-Йорк. Я купил билет. С тобой все в порядке?

— Да, — ответила она.

— Я имею ввиду… — начал он. — Я ужасно беспокоился за тебя. Ты уверена, что с тобой все в порядке?

— Да. Да! — сказала она.

— Ну, береги себя, — помолчав, проговорил он. — Береги своих детей.

— До свидания, — сказала она и повесила трубку.

Это был он самый.

Она знала, что этого не должно было случиться. Это произошло потому, что она сама, неизвестно зачем, настояла на этом. Быть может, она просто торопила неизбежное?

Ее успокаивало то, что он оставался в неведении и ничего не подозревал.

Внезапно ее поразила абсурдность произошедшего. И в то же время она страстно желала снова быть с ним — еще один, последний раз, чтобы познать что-то еще, доселе неведомое.

Она проливала слезы по нему, оплакивала его тайного сына.

Едва сдерживая подкатывающийся к горлу ком, она кинулась в ванную. Ее вырвало. Она почувствовала облегчение, умылась и ополоснула руки.

30

Мужчина неспешно ехал по проселочной дороге. Машина еле-еле плелась и вихляла, будто бы катилась сама по себе.

— Ты знаешь, где это? — спросил Рэд.

— Папа знает, где все, — сказала Ева. — Правда, папа?

— Я, Ева?

— Конечно, папа.

— Ты знаешь, где дом Флоры? — спросил Рэд.

— Это где-то здесь, — ответил Ивен.

— Вот видишь, Рэд, — с торжеством сказала Ева. — Он знает.

— Нет, — сказал Рэд. — Он будет искать его. Где-то здесь, папа?

— Вниз по этой дороге, — сказал мужчина, — или по следующей, или по какой-то другой.

— Вниз по этой дороге, — повторил со смешком Ред. — Или по следующей, или вниз по какой-то другой. Где же?

— Папа знает, — убежденно заявила Ева. — Папа знает все.

— Папа знает все, — повторил Рэд с улыбкой.

— Папа даже знает, когда я родилась, — строго сказала Ева. — Правда, папа? ›

— По-моему, это знает и Рэд, — сказал мужчина.

— Ты знаешь, Рэд?

— Конечно.

— А я не знаю, — сказала Ева.

— И не можешь, — сказал Рэд. — Ведь ты тогда только родилась.

— И это была я, — сказала Ева.

— И это была я, — сказал Рэд со смешком.

Рэд сейчас во всем находил смешное, потому что он ехал повидаться с Флорой Уолз. Его сестра сейчас во всем находила любовь, потому что они не оставили ее, потому что они взяли ее с собой, потому что во всем была — во всем могла быть — любовь.

Ивен Назаренус любил их, и они это чувствовали. Они чувствовали это по его старанию снова быть им отцом. Смятение и слезы ушли от них, потому что они вновь узнавали в Ивене своего собственного отца — худощавого, чуть сутулого мужчину, у которого руки и даже пальцы сплошь покрыты волосами, не черными, как на голове, а порыжелыми, выгоревшими от солнца. Его дети любили сейчас друг друга, потому что в течение целого дня они видели мать и отца такими, какими те бывали в свои лучшие дни: мать — любящая, отец — любящий, оба они спокойные и терпеливые, оба не шумные, не сердитые, а если и шумные, то нарочно, ради забавы, ради игры, если и сердитые, опять же ради игры, ради того, чтобы сделать ее занятнее. Так Рэд, переняв это у отца, прикидывался рассерженным, когда повторял странные вещи, которые говорила его сестра, и добродушно-веселые вещи, которые говорил его отец, подшучивая над пылким желанием Рэда добраться поскорей до Флоры: по этой дороге, или по следующей, или еще по другой.

Рэду предстояло поговорить как-нибудь с отцом, потому что отец сказал ему, что они поговорят. Им предстояло поговорить о сердитом голосе его отца, разбудившем Рэда позапрошлой ночью. Бывало, Ева сердила Рэда. Бывало, он толкнет ее легонько, а она говорит, что он ее ударил, тогда как он всего лишь толкнул. Но бывало, что он и ударял ее. Он ударял ее довольно часто, но не так часто, как она сердила его. Иногда он просто не обращал внимания.

— Смотри, какой славный дом, папа, — сказал Рэд. — Может, это и есть дом Флоры?

— Дом Фанни, — сказала Ева. — Это дом Фанни. Фанни не плачет, когда разбивает себе голову.

— Фанни не плачет, когда разбивает себе голову, — повторил Рэд со смешком. — Фанни, наверно, не плачет и тогда, когда плачет. Фанни, наверно, смеется, когда плачет.

— Фанни смеется, когда плачет! — сказала Ева. — Ну разве это не глупо, папа?

Дом этот был не Флоры и не Фанни. На почтовом ящике Ивен прочел — Амос Блотч. Значит, мы уже где-то рядом, подумал он. Если это его жена, та самая, что остается с девочками, — значит, они соседи. Он хотел использовать эту счастливую подсказку и, вовремя подметив на почтовом ящике имя Уолзов, подъехать именно туда, куда нужно, подъехать точно и уверенно, сделать это так, чтоб детям показалось, будто он с самого начала знал. Он хотел удивить их. Он не сомневался, что это обрадует девочку и доставит удовольствие мальчику. Это доставит ему большое удовольствие, потому что до сих пор они ехали прямо, по одной дороге, не плутая, не останавливаясь, не возвращаясь обратно и не пробуя различные направления.

Впереди, ярдах в пятидесяти от дороги, показался белый дом, белый и чистый. Возле дома было разбито множество газонов и стояли два громадных эвкалипта. Ивен решил, что это, наверно, и есть дом Уоррена и Мэй Уолз. Имя на ящике он не разобрал, так как буквы стерлись, но все же подъехал, и тогда на просторном дворе он увидел трех девочек, очень старое оливковое дерево и женщину в очках, сидящую с книгой в плетеном кресле.

— Видишь, Рэд? — сказала Ева. — Папа знает все.

— Ты знал, где это, папа? — сказал Рад.

— Ну вот, мы и приехали, — сказал мужчина. — Вон Фэй, Фанни и Флора.

Он остановил машину. Рэд и Ева соскочили на землю и кинулись к девочкам, бежавшим им навстречу.

Женщина встала, заложив книгу на прерванной странице, и улыбнулась.

Ивен поздоровался с ней и сказал:

— Надеюсь, они не причинят вам слишком много хлопот. А когда придет время возвращаться, вы позвоните — и я заеду за ними.

— Вы хотите, чтоб они остались дотемна? — спросила женщина.

— До тех пор, пока девочкам не надоест с ними, — сказал он.

— Хорошо, — сказала женщина.

Дети, собравшись под оливой, уже договаривались насчет первой игры. Ивен сел в машину и поехал обратно.

31

После того как она вымыла лицо, рвота подступила снова, а вместе с рвотой на нее нашла такая лютая ненависть к собственной беде, какой она никогда прежде не испытывала. И в то же время ее страшило то, что необходимо было сделать, то, что она теперь сама хотела сделать.

В тот день, когда у нее появились первые подозрения, она приготовила себе горячую ванну и просидела в ней около часа, теряя голову от тревоги и надежды, — но ничего не случилось. Потом она пошла в сарай, открыла старый бидон с краской, нагнулась лицом к нему и до одури вдыхала сильный запах краски, — но и тут ничего не случилось. Тогда она отправилась к врачу в Сан-Матео, назвавшись ему как миссис Морган. Два дня спустя он позвонил и попросил ее зайти еще раз. Но к этому времени она уже убедилась; телефонный звонок врача только подтвердил то, что она уже знала.

— Я не хочу, я боюсь, — сказала она врачу. — Мы не можем позволить себе это. Дайте мне, пожалуйста, какие-нибудь пилюли.

Врач рассмеялся и сказал:

— Миссис Морган, самочувствие у вас вполне нормальное и бояться вам нечего.

— Нет. Я не совсем здорова, я не могу иметь ребенка, — сказала она. — Я ужасно боюсь. Пожалуйста, дайте мне что-нибудь.

— Подумайте хорошенько, — сказал врач. — Обсудите это с мистером Морганом. Приходите ко мне с ним, и мы вместе разберемся во всем и решим, как быть. Я уверен, что смогу уговорить вас обоих не предпринимать ничего. А то, знаете, от таких вещей бывают иногда последствия потяжелее, чем сами роды.

Она верила, что пилюли помогут делу, и в отчаянии почти умоляла врача выписать ей что-нибудь такое.

— Вы непременно хотите попробовать их? — сказал врач. — Я бы не советовал. Вы лучше не делайте этого. Вы лучше поговорите сначала с мистером Морганом.

— Он в отъезде. Его не будет здесь еще две недели. И я бы предпочла, чтоб он не знал об этом. — Она вдруг осеклась, лицо ее покраснело. — Мы в долгах, — сказала она.

Мужчина сразу понял.

— Ну что же, моя милая, — сказал он. Потом выписал рецепт и протянул ей: — Надеюсь, это подействует.

Но это не подействовало.

Ивен вернулся домой из Небраски, изголодавшийся по ней донельзя. Она придумала отговорку и попросила его подождать. Он расхохотался над собственной нетерпеливостью и сказал:

— И долго мне придется ждать?

— До пятницы, — сказала она.

В пятницу они приехали в Кловис на виноградник Дейда. Весь этот день она провела в тревоге, силясь решить, что ей делать. В конце концов она решила сказать ему.

И она сказала ему.

И в ту минуту, когда она увидела его обезумевшим (а она знала, что так с ним будет), и после, посреди его ненависти и презрения, посреди своего собственного одиночества, страха, стыда и раскаяния, она нуждалась в нем сильнее, чем раньше.

Потом она все говорила и говорила, отчаянно надеясь найти такую правду, которую он сможет признать, пусть даже неохотно. Но то, что он отказался признать какую-либо такую правду, доставило ей радость.

Она боялась того, что предстояло сделать, но она была благодарна Ивену за его решение.

И все же она спорила с ним. Спорила, потому что в тот самый миг, когда она увидела букетик красных роз, который Рэд обнаружил в доме Дейда, она почувствовала, что умирает. Ей не хотелось ни умирать, ни убивать. Ей не хотелось, чтобы настал конец ежедневной тяжкой пытке любви и продолжения жизни, ей не хотелось, чтоб настал конец их любви, ее и Ивена, — их веселой шутке. Но когда она увидела своего сына, и как он держал этот букет, и как смотрел на него, и как он смотрел на все вообще, и его лицо, печальное от раздумий, и особенно глаза, пронизывающие и в то же время несчастные, — тогда она увидела себя и всех их мертвыми. Она заплакала, так как знала, что расскажет Ивену. Она не могла быть подле него, оставляя это невысказанным. Все остальное могло оставаться невысказанным, но только не это. И она знала, что ее признание убьет его или сведет с ума, или сделает и то, и другое. Знала: что бы он ни решил, что бы он ни счел необходимым сделать — она все равно умрет. Она всегда была глупенькой девочкой. И еще она всегда была немножко больной, немножко слабой, немножко сумасшедшей, но с Ивеном эти вещи отстранились от нее. Он спас ее от них, даже сам того не сознавая.

Сейчас она подошла к серебряной вазе на камине и вынула букет, в котором были четыре засохшие розы. Ее взгляд был прикован к розам, когда в комнату вошел Ивен.

— Они вернутся домой нескоро, — сказал он. — Может, прогуляемся по винограднику?

Она обернулась к нему, не в силах удержаться от еще одной, последней попытки.

— Ивен?

— Да, Суон.

— Я не хочу быть искромсанной. Я знаю, это убьет меня.

— Почему ты думаешь, что что-то обязательно должно убить тебя?

— Я думала, что ты убьешь меня, — сказала она. — Я почти надеялась, что ты это сделаешь.

— Я отец, — сказал он. — У меня двое детей. Я обязан думать о них. Я обязан думать о них каждую минуту. Я обязан думать об их матери каждую минуту. Я обязан быть терпеливым ради моих детей. Я не могу убить тебя, Суон. Я не могу убить мать своих детей. Будь ты просто Суон, а я просто Ивен, и предай Суон Ивена, Ивен не был бы предан, потому что ни один мужчина не может быть предан женщиной, и ни одна женщина не может быть предана мужчиной; только дети могут быть преданы.

Он умолк, потом взял ее за плечи и заглянул в глаза.

— Я не изменю тому, что мое, Суон. Я обезумел. Теперь я уже не безумен. Если ты боишься, Суон, то знай, что и я боюсь вместе с тобой, но моя цель — прогнать наш страх. Я не стану навязывать тебе свою волю, но я хочу, чтобы моя воля стала твоей. Пойдем прогуляемся по винограднику. И будем благодарны Богу за день, в который Рэд и Ева Назаренус жили так, словно жизнь это не боль, не страх, не предательство, не вечная угроза и негаданная опасность. Это летнее воскресенье возвратило им смех. Они снова верят в своего отца и в свою мать. Если они не смогут верить в нас двоих, они не смогут верить ни во что. Или смогут верить только в себя, как одинокие, замкнутые и недоверчивые люди. Пойдем прогуляемся по винограднику, Суон. Я твой муж и их отец. Ты моя жена и их мать. Ничего лучшего для нас нет. Ничего лучшего даже теперь, Суон. Ничего лучшего даже при том тяжелом испытании, которое предстоит нам обоим. Ничего лучшего, потому что у этих детей должна быть ты, Суон, и должен быть я.

Он быстрыми шагами вышел из комнаты на веранду, потом вниз. Она положила букет обратно в серебряную вазу и поспешила за ним. Ивен был уже в винограднике, а она еще только у инжира. Она бросилась догонять его бегом, подумав: «если я побегу, споткнусь и упаду, может быть, тогда это кончится». Она бежала и молилась о том, чтобы упасть, потом упала и вскрикнула. Он остановился, обернулся, но не подошел к ней. Она поднялась на ноги, зная, что ничего хорошего от падения не последовало.

32

— Мы ходили в церковь, — сказала Ева Фанни. — А вы что делали?

— Мы тоже ходили в церковь, — сказала Фанни.

Они играли в ту же самую игру, прятались за сложенными кучей сухими виноградными лозами. Каждая лоза, если приглядеться внимательно, напоминала маленькое тело со множеством рук.

— Я пела, — сказала Ева. — Потом я засмеялась, и Рэд рассердился на меня. Он рассердился, потому что в церкви смеяться нельзя. Я не знала этого. Мама моя тоже смеялась. Рэд рассердился и на нее.

— В какой вы были церкви?

— В белой.

— Это пресвитерианская, — сказала Фанни. — Мы были в методистской. Мы — методисты.

— Мы — пресвитерианцы, — сказала Ева. — Почему мы пресвитерианцы? И почему вы методисты?

— Откуда мне знать? — сказала Фанни. — Мы, видно, останемся здесь до ночи, потому что ищет Фэй, а она никогда никого не умеет найти. Что говорил человек в церкви?

— Какой человек?

— Священник.

— Он сказал: «Бог есть любовь. Бог любит всех, и все должны любить друг друга». А потом я заснула. Что говорил ваш?

— Про то, что бог есть любовь, он сказал две недели назад. А сегодня он говорил что-то другое. Я не слушала.

— Ты тоже заснула?

— Нет, мне просто надоело слушать. Я уже привыкла к этому. Я привыкла к каждому слову. Я привыкла верить каждому слову.

— Я верю каждому слову, — сказала Ева. — А ты нет?

— Еще бы не верить! — сказала Фанни. — Бог есть любовь!

— Да, — сказала Ева. — Бог есть Отец, а мой отец и есть тот, кто любит.

— Сказал кто?

— Сказал кто? Что это значит?

— Кто сказал, что твой отец — любит?

— Я говорю. А твой отец разве не такой? Разве он не любит?

— Любит кого?

— Тебя.

— Ах ладно, — сказала Фанни. — Наверное, любит. Конечно, любит. Ну и что?

— Ну и что? — сказала Ева. — Разве это не приятно?

Они услышали крадущиеся шаги, замолчали и стали уходить от приближающихся шагов. Фэй шла вокруг кучи виноградных лоз, но она была такая нерасторопная и недогадливая, что обойдя кучу, так и не обнаружила там никого и ушла искать куда-то еще.

— Она никогда не найдет нас здесь, — сказала Фанни. — Так что давай уйдем и спрячемся в другом месте.

— Пойдем в виноградник и поедим винограду, — сказала Ева.

— Пойдем лучше туда, где арбузы, и посмотрим, попадется ли нам спелый, — сказала Фанни. — Арбузы уже собрали, сезон их кончился, но может быть, нам попадется подходящий.

— Хорошо, — сказала Ева. — Я люблю арбузы. — И они пошли тихонько, не разговаривая. Потом Ева сказала:

— Я люблю мою маму. Я люблю моего брата, но больше всех я люблю моего папу.

— Почему? — сказала Фанни.

— Такого, как он, нет, — сказала Ева. — Он несет меня на руках. Он разговаривает со мной. Он рассказывает мне сказки. Он рассказывает мне смешные вещи, чтобы я смеялась. Он смотрит на меня, и это — самое лучшее. Он смотрит на меня, и я вижу, что он меня любит.

Они пришли к арбузным грядкам возле оросительного канала. Арбузов было всего несколько, и те маленькие, неуклюжие и какие-то грустные на вид.

— Вот этот годится? — сказала Ева.

— Для свиней, — сказала Фанни. — Это — брак.

— Как, разве это не арбуз?

— Арбуз, но забракованный, то есть с самого начала негодный. Он маленький, кривобокий и внутри не красный и не сладкий. Он бледный и почти без аромата. Но мы найдем хороший. Когда был сезон, мы собрали сотни хороших. Но всегда бывают еще несколько запоздалых.

Они пробродили среди грядок, и Фанни то и дело ударяла ногой по негодным арбузам и разбивала их, не смеясь при этом. Ева наблюдала за ней и дивилась, почему это Фанни не смеется, делая такие забавные вещи. Ева попробовала ударить по арбузу, но у нее это вышло не так, как у Фанни. Арбуз даже не треснул. Ева не тронула его больше, но посмотрела на него так, словно сознавала свою грубость и теперь раскаивалась. Бедный маленький «брак».

— Вот, — сказала Фанни. И нагнулась над довольно большим, длинным и гладеньким арбузом. Она постучала по нему костяшками пальцев, потом сказала: — Он спелый, очень. Мы сейчас разломаем его и съедим сердцевину. — Она оторвала арбуз от плети, взяла его в обе руки и направилась к оросительному каналу. Она подняла арбуз над травой, потом уронила его. Он треснул. Фанни просунула руку в трещину, разломала арбуз на две половинки, и вот он был перед Евой — весь красный с рядами мелких черных косточек. — Это твоя половинка, — сказала Фанни, — а это моя. Давай есть сердцевину.

— Хорошо, — сказала Ева. — И большое тебе спасибо, Фанни Уолз.

— Ах, — сказала Фанни, — до чего ты воспитанная. Ешь арбуз — и все. Дня через два он бы сгнил. Мы набрели на него как раз вовремя. — Она запустила пальцы в самое сердце арбуза и вырвала целую горсть его без единой косточки внутри. — Вот как надо это делать, — сказала она. — Вот как надо есть арбуз. Сердцевина — лучшая часть. — Она жадно съела все, что было у нее в руке, до последней крошки. Ева сделала то же, что и Фанни, и стала так же жадно есть сердцевину своей половинки.

Было сладко и вкусно, и сидеть там, где они сидели, было приятно: медленно текла вода по каналу, повсюду вокруг росла трава, и солнце уже зашло, но свет его еще оставался и сохранял цвет травы зеленым, а очертания листьев — четкими.

И хоть Ева и чувствовала, что живот ее набит до отказа и даже вздулся, ей всё же хотелось продолжать. К тому времени, когда она доела последнюю крошку сердцевины и еще немного от остатка арбуза, Фанни уже кончила и стояла в ожидании, так что Ева тоже встала, и они пошли доигрывать игру.

— Ох, эта Фэй! — сказала Фанни. — Она просто ни во что не умеет играть. Ведь мы были как раз там, за этой самой кучей, и только потому, что мы двигались вокруг нее, у Фэй не хватило чутья догадаться и поймать нас. Держу пари, что она до сих пор никого не нашла. Я на ее месте застукала бы всех за две секунды.

— Я знаю, — сказала Ева, ибо она не сомневалась, что Фанни так бы и сделала.

Было уже почти темно. Они медленно подошли сначала к оливе, потом к миссис Блотч.

— Где Фэй? — сказала Фанни.

— Кажется, где-то во дворе, ищет вас, — сказала миссис Блотч.

— Где Флора?

— Наверное, прячется.

— Где Рэд? — сказала Ева.

— Тоже, наверное, прячется где-нибудь.

— Фэй никого не может найти, — сказала Фанни. — Мы набрели на спелый арбуз и съели его сердцевину.

— Да, — сказала Ева.

Когда уже совсем стемнело, они увидели Рэда и Флору, медленно бредущих к оливе. А спустя минуту они увидели и Фэй. Сойдясь у дерева, они все посмотрели друг на друга и не сказали ни слова. Потому что игре пришел конец и потому что был уже вечер.

33

После того как они вернулись из церкви и пообедали, Уоррен Уолз рассказал жене всю правду о той ночи, когда он побывал у Сюзи.

— Я знаю, — сказала Мэй Уолз.

— Как ты можешь знать?

— Я просто догадалась.

— Когда?

— Когда ты приехал за мной в дом Дейда. И все-таки я отказалась поверить в это тогда.

— Мне жаль, Мэй, но я должен был сказать тебе.

— Я знала, что ты скажешь, но думала, что тебе понадобится больше времени.

— Мне было ужасно стыдно, — сказал мужчина.

— Забудь об этом, — сказала женщина. — И мне дай забыть об этом.

— Ты уверена, что все будет в порядке? — сказал мужчина. — Я полагал, что мое признание вконец расстроит наш брак.

— Ты говоришь так, словно предпочел бы, чтоб он расстроился.

— Ничего подобного. Я просто удивлен немного, вот и все. Пять лет назад у Хантингтонов, когда я напился и приставал к их кузине из Сент-Люиса, ты реагировала не так. Ты и прежде, бывало, пугала меня, но то, что произошло тогда, по-настоящему вогнало меня в страх. Мужчине неприятно чувствовать, что любовь к жене для него — как повинность. А для меня это стало ужасной повинностью.

— Знаю, — сказала женщина.

— Не понимаю, — сказал мужчина. — Что же с тобой все-таки случилось сейчас?

— Если они смогли пригласить нас к себе, — сказала Мэй, — без единого намека на то, что уже перенесли и мы, и они, нам непременно следовало пойти к ним и в том же духе. Я считала, что это очень важно — пойти к ним.

— Мне жаль, что я был таким дураком и не понимал тебя, — сказал мужчина.

— Ни о чем не жалей, — сказала женщина. — Я решилась в то утро на поездку во Фрезно и обратно, чтоб довести до конца наш спор. Я решила заставить тебя помочь мне. Я была уверена, что ты захочешь уйти, убежать, и я почти верила, что такой выход будет самым легким. Для меня, во всяком случае. Наш брак кончился бы. Как того требуют приличия, разводом. Он ведь уже кончился очень давно, то есть, насколько мы с тобой могли понять, насколько мы понимаем, вскоре после рождения Флоры. Ты хотел сына. Я тоже хотела сына. Мы много тогда разговаривали об этом. С тех пор прошло шесть лет, а то и больше. Конечно, со мной что-то случилось; и с тобой тоже. Мы встретили другую семью с разногласиями похуже наших. Вот что с нами случилось. Было бы легче не пойти — безусловно, легче; тем более ты позвонил и сказал про Джоземайт. Меня ничто никогда не обижало так, как твое предположение, будто я жажду вмешаться в их дела. Я не могла затаить на нее злобу, даже из-за того, что она хлопнула дверью мне в лицо. Мы с ней поговорили. Мы долго разговаривали с ней. Вот что случилось, Уоррен. Мы разговаривали, и словно не о себе самих, а о женщинах, о том, что значит быть замужем, иметь детей, быть матерью и человеком вообще — все это трудные вещи и, чтобы быть ими, нужно стараться все время. Видишь ли, мне тридцать три года, Уоррен, и я хочу сына. Я все еще хочу сына.

— Я тоже, — сказал мужчина. — А мне казалось, что для нас все кончено.

Они позвонили миссис Блотч и сказали ей, что, может быть, не вернутся допоздна, так что не проведет ли она у них ночь? Она сказала, что проведет. Уолз сходил за миссис Блотч. Они сказали детям, что собираются во Фрезно и вернутся домой очень поздно, и уехали. Дети переглянулись, и Фанни сказала:

— Они стараются снова любить друг друга.

34

В понедельник механик из гаража пригнал домой машину Дейда. Дети в это время спали, но когда Ивен попросил механика опустить верх, Рэд услышал шум, проснулся и выбежал из дому.

— Сегодня самый жаркий день в этом году, — сказал человек из гаража. Он поднял, капот, чтоб показать Ивену, в каком отличном порядке мотор и все остальное, а Рэд вскарабкался на амортизатор и тоже посмотрел. Это был «Линкольн» лет десяти, проездивший сотню тысяч миль, но механик сказал, что он сейчас хорош по меньшей мере для тысяч пятидесяти.

— Хотите знать, во сколько этот ремонт обошелся Дейду? — сказал он. — В пятьсот долларов, но практически мы сделали ему новенькую машину. Во всяком случае, на мой взгляд, она выглядит лучше, чем самые новые модели. Хотите сесть за руль и подвезти меня к гаражу? А я по пути расскажу вам кое-что о машине.

Теперь и Ева выбежала из дому.

— Давай, Суон, — сказал Ивен. — Прокатимся в город на машине Дейда. А потом вернемся и отправимся в настоящую поездку. Давай и ты, Ева.

Они уселись на гладкие черные кожаные сиденья. Машина была темно-голубая. Она была заново покрыта лаком и отполирована.

— Это машина Дейда, — сказала Ева. — Она не наша, мама. Она Дейда.

Ивен правил с наслаждением. Мотор был почти неслышный, но огромной мощности.

Когда они высадили механика возле гаража, Ивен попросил всех пересесть вперед.

— Не очень жарко, Суон? — сказал он. — Поднять верх?

— Нет, папа, — сказала Ева. — Так мне видно все вокруг.

— Не надо, — сказала Суон. — Все равно, и с поднятым будет жарко.

— Куда мы поедем? — сказала Ева. — Мне придется надеть платье? Нельзя будет поехать вот так? В одних трусах?

— Можешь ехать в трусах, — сказал Ивен. — А платье мы захватим с собой, потом пригодится. Солнце будет полезно тебе. Ты, Рэд, если хочешь, тоже можешь в трусах.

— А не заехать нам и за девочками Уолза? — сказала Суон.

— Мы можем взять их всех, — сказал Ивен. — Места в машине много. Поедем куда-нибудь покупаться.

— Куда? — сказал Рэд. — В Пиедру? Там трудно ходить по камням.

— Может быть, Уолзы знают место получше, — сказал Ивен. — Что если мы сейчас остановимся и предупредим их, а потом поедем домой, приготовимся, соберем корзину и вернемся за ними?

— Они тебе нравятся? — сказала Суон.

— Очень, — сказал Ивен.

— Мне тоже, — сказал Рэд.

— И мне, — сказала Ева. — Особенно Фанни. Сначала она мне не понравилась. Сначала мне понравилась Флора, но сейчас Фанни мне нравится больше, чем Флора и Фэй.

— Я никогда не встречала такой милой женщины, — сказала Суон. — Первое впечатление, которое мы получаем от людей, может быть страшно неверным, не правда ли? Мы с ней провели вместе всего день и уже стали лучшими подругами.

— Коди Боун мой лучший друг, — сказал Рэд.

— Нет, — сказала Ева. — Твой лучший друг — Флора.

— Я совсем позабыл про Барта, — сказал Ивен. — Человек из Сан-Франциско обещал позвонить сегодня до обеда. Я должен дождаться его звонка. Я должен позвонить Барту сразу же, как только поговорю с Трейбингом.

— Может, он позвонит, пока мы будем собирать корзину для пикника, — сказала Суон.

— А если он не позвонит, — сказал Рэд, — ты позвони ему сам, папа.

— Я могу, конечно, — сказал Ивен, — хотя я предпочел бы не делать этого. Но в крайнем случае я могу.

Они подкатили к дому Уолза и нашли все их семейство во дворе.

— Поедем с нами купаться? Устроим заодно и пикник, — сказал Ивен. — Как вы на это смотрите?

— Что скажешь, Мэй? — спросил Уолз.

— И мы? — спросила Фанни.

— Да, Фанни, — сказала Ева.

— Едем в машине Дейда, — сказал Ивен. — Места в ней много. Сейчас мы отправимся домой собирать корзину. И вернемся сюда через час или полтора. Подумайте, куда бы нам лучше съездить? Пусть это будет где-нибудь далеко.

— Да, — сказал Рэд, — давайте на этот раз поедем далеко. В Пиедру не стоит, она не далеко.

— Но в Пиедре так славно, — сказала Мэй. — Нельзя ли нам поехать туда еще раз, Рэд?

— О, пожалуйста, — сказал Рэд. — Конечно, можно, миссис Уолз… если вам хочется.

— Это самое хорошее место, разве нет, Уоррен? — сказала Мэй.

— Как будто бы, — сказал Уолз. — Но река у Скэггс Бридж тоже неплохая и без камней и до самой середины течения мелкая — как раз для детей. Костюмы у вас есть? У нас есть какие угодно. Мы возьмем с собой несколько лишних. Словом, решим все, когда вы вернетесь обратно.

— Мы тем временем тоже приготовим корзину, — сказала Мэй Суон. — Я хочу узнать, что у вас есть, так чтобы нам дополнить друг друга?

— У нас, — сказала Суон, — ветчина, жареная и тушеная, и сэндвичи с сыром.

— Прекрасно, — сказала Мэй. — Мы сделаем сэндвичи с крутыми яйцами, студнем и сливками. Еще захватим штук двадцать сосисок, чтоб пожарить, и кой-какие фрукты. Подходяще как будто?

— Я забыла про вино и содовую шипучку для детей, — сказала Суон. — Мы останемся там до захода солнца. Ладно?

— Конечно, — сказала Мэй.

Дома Суон сразу же принялась за сэндвичи. Когда она уже кончала, Ивен позвонил в Сан-Франциско.

— Я как раз собирался звонить, — сказал Трейбинг. — Дело устроено. Передай парню, пусть придет ко мне в учреждение в пятницу утром, в половине двенадцатого. Я расскажу ему как и что, а потом мы поедем с ним завтракать. После завтрака я сведу его с нашим человеком, который присмотрит за ним, пока они отправятся в плавание.

— Когда они отправятся? — сказал Ивен.

— В следующую пятницу, — сказал человек.

— Когда он вернется обратно в Сан-Франциско?

— Дней через сто двадцать или сто пятьдесят, то есть через четыре или пять месяцев.

— Он тебе понравится, — сказал Ивен. — Я сию минуту позвоню ему. Я знаю, он сейчас сидит там и дожидается. Он будет отличным моряком, верно?

— Да, верно, — сказал Трейбинг. — И не беспокойся. У нас нужда в них. Он вернется назад с деньжатами. Это хорошее судно, и первым помощником капитана на нем мой друг. Он присмотрит за парнем.

Ивен позвонил Барту и доложил ему о делах. Юноша какое-то мгновение молчал, словно лишился дара речи, потом разразился громкими восклицаниями.

— Спасибо, мистер Назаренус, — сказал он, чуть успокоившись. — Можно приехать к вам вечерком? Или, может, вы приедете сюда?

— Мы через несколько минут отправляемся на пикник вместе с Уолзами, — сказал Ивен. — И по всей вероятности вернемся поздно. Почему бы вам с Коди не присоединиться? Мы берем с собой массу еды. Я позвоню от Уоррена и скажу тебе точно, где нас найти — либо Пиедра, либо Скэггс Бридж.

— Отлично, — сказал Барт. — Коди будет дома чуть позже пяти. А полчаса спустя мы присоединимся к вам, где бы это ни было. Вы как раз поможете мне сказать Коди о плавании. Он будет рад. Я знаю, что он будет рад, но если вы поможете мне сказать ему, то он, наверно, и вовсе не станет беспокоиться. Пятница! Вперед, Кловис!

Они сели в машину и уже собирались ехать, когда Ивен услышал телефонный звонок.

— Я, пожалуй, подойду, — сказал он.

— Кто это? — сказал Рэд. И снова, в первый раз за все эти часы в голосе его была паника.

— Должно быть, Дейд, — сказал Ивен.

Он вылез из машины и побежал в дом. К тому времени, когда он отозвался на звонок, на линии уже никого не было. Наконец заговорила телефонистка.

— Был вызов на имя миссис Назаренус из Пало-Альто, — сказала она, — но вызвавший дал отбой.

— Вызовите его, пожалуйста, снова, — сказал Ивен.

— Я попробую, — сказала телефонистка.

Она отсутствовала долго, потом вернулась и сказала:

— Номер не отвечает. Звонили, наверно, из автомата. Хотите, я попробую еще минут через двадцать?

— Нет, — сказал он, — попробуйте теперь вот этот номер. — Он дал ей номер, и через минуту она сказала: — И тут не отвечают, сэр.

— О’кэй, — сказал он. — Спасибо.

Он зашел в комнату Дейда, выдвинул ящик бюро, увидел, что все в нем на месте, поискал ключ от ящика, нашел его наверху бюро, запер ящик и спрятал ключ в карман. Выйдя из дома, он запер за собой дверь и поспешил к машине.

— Кто это был? — сказала Суон.

— Дейд, — сказал он просто и весело, и они тронулись в путь, но по безмолвному спокойствию детей и Суон он понял, что они ему не поверили.

— Что он говорил, папа? — сказал Рэд.

Ивен Назаренус рассмеялся.

— Дейд сказал: «Учишь ли ты Рэда нашему языку?», а я сказал: «Да, учу», — так что мы сейчас приступим к сегодняшнему уроку. А ну-ка скажи: это — правильно.

Рэд произнес эти слова.

— Еще раз, пожалуйста, — сказал Ивен. И через мгновение: — Еще раз.

— Ну ладно, папа, — сказал Рэд, — начинай сегодняшний урок.

— Слушай внимательно, — сказал Ивен Назаренус — И ты, Суон. И ты, Ева. Все вы слушайте внимательно.

— Да, папа, — сказала Ева.

— Я люблю тебя, — сказал Ивен на своем языке.

— Что это значит? — сказал Рэд.

— Я люблю тебя, — сказал Ивен по-английски. — Теперь слушайте внимательно. Я произношу это снова, очень медленно. Слушайте, как это звучит. И ты, Суон. Я люблю тебя, — сказал он на своем языке. — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Ты поняла это, Суон?

— Да, Ивен.

— Тогда скажи.

— Я люблю тебя, — сказала Суон на его языке.

— Еще, — попросил он. Она сказала. — Еще, Суон. — Она сказала. — Еще, пожалуйста.

— В чем дело, папа?

— В чем дело? — сказал Ивен. — Я учу ее нашему языку. Это хороший язык. И я намерен всех вас обучить ему. Теперь говори ты Рэд. — Рэд сказал эти слова. Он сказал их превосходно, словно язык этот был и его язык. — Заметь, как у него получается, Суон, — сказал Ивен. — Произнеси это так, как он. — Она произнесла снова, стараясь сделать это так, как Рэд и Ивен.

Она знала: что-то случилось. Она знала: он старается изо всех сил, — и хотела помочь ему.

— Ева? — сказал Ивен.

— Да, папа.

— Ты не хочешь попробовать, моя хорошая?

— Хочу, папа.

— Слушай внимательно, как я говорю, — сказал Ивен. — А потом повтори это точно так же. С первого же раза. Я люблю тебя, — сказал он на своем языке. — Повтори, моя хорошая.

— Я люблю тебя, — сказала девочка на его языке, и с первого же раза — отлично.

— Еще, — попросил он. Она повторила.

— Теперь я скажу это каждому из вас и каждый из вас ответит мне тем же. Я скажу, потому что это правда и потому что лучше всего я могу сказать эту правду на моем собственном языке. Суон? Я люблю тебя.

— Я люблю тебя, Ивен.

— Рэд? Я люблю тебя.

— Я люблю тебя, папа.

— Ева? Я люблю тебя.

— Я люблю тебя, папа. Я люблю тебя, мама. Я люблю тебя, Рэд.

— Вот и весь сегодняшний урок, — сказал Ивен.

Когда они подъехали к дому Уолзов, те уже были готовы.

— Вы полезайте в машину, а я пока позвоню Барту, — сказал Ивен. — Я попросил его привезти на пикник Коди и должен сообщить, где мы будем.

— По-моему, на Скэггс Бридж, — сказал Уолз. — Я отопру тебе и заодно налью нам чего-нибудь выпить.

Поговорив с Бартом, он велел телефонистке еще раз попробовать номер в Пало-Альто. Уолз был в кухне — возился с выпивкой. Ивен услышал телефонный звонок, потом — мужской голос. Он не стал называть имен.

— Слушай меня внимательно, — сказал он.

— Ивен? — спросил Милтон Швейцер.

— Ты только слушай меня внимательно, — повторил Ивен. — У тебя нет детей. У меня есть. Ты понимаешь, надеюсь. Если я когда-нибудь увижу тебя снова, я не убью тебя — из-за моих детей, но я почти захочу это сделать — и собственными руками.

Он бросил трубку и выругался на своем языке.

Все это было слышно на кухне, но Уоррен вышел оттуда так, словно ничего не слыхал. Он протянул Ивену полный стакан.

— Давай поскорей проглотим это, — сказал Ивен. — Я не люблю заставлять детей ждать.

Он выпил свой стакан до дна, Уолз — тоже.

— Спасибо, — сказал Ивен.

Он вышел из дому, и Уолз быстро последовал за ним.

35

Человек в Пало-Альто повесил трубку и принялся шагать из одного конца комнаты в другой, говоря самому себе: «Вдобавок ко всему — еще и это».

Ивен был его другом. Единственным другом. Швейцер принадлежал к тому типу людей, которые не внушают симпатии окружающим. С ним бывало неловко и стесненно.

Сегодня он почувствовал, что должен еще раз поговорить с ней. Прежде чем уехать в Нью-Йорк, он хотел освободиться от всякого чувства вины. Чемоданы его были уложены, он зашел в аптеку на углу перекусить и выпить кофе и решил, что должен позвонить ей. Он услышал в трубке гудки и почувствовал облегчение и благодарность, когда никто не ответил. Он устал.

Вернувшись к себе на квартиру за чемоданами, он заказал по телефону такси, и девушка сказала ему, что шофер подъедет минут через пять-десять.

Потом раздался телефонный звонок — и он выслушал Ивена Назаренуса.

И вот теперь раздался стук в дверь.

— Такси, — сказал шофер.

Он открыл дверь и протянул шоферу доллар.

— Я еще не совсем готов, — сказал он. — Не можете ли вы заехать через полчаса?

— Пожалуйста, — сказал шофер.

Он закрыл дверь и подсел к столу. В ящике он обнаружил забытый блокнот, достал авторучку и начал писать. Когда шофер такси снова постучался в дверь, он открыл ее, и взяв чемоданы, они спустились на улицу.

— На станцию, — сказал он шоферу. А когда они прибыли на станцию, спросил:

— Можете вы отвезти меня в Сан-Франциско?

— Конечно, — сказал шофер. — Но это будет стоить долларов пятнадцать.

— О’кей.

В Сан-Франциско он сдал чемоданы на хранение — в два запирающихся шкафчика по десять центов за каждый и положил ключи в карман. Надо было убить еще час. Он зашел в бар, выпил стаканчик, потом другой, потом еще один. Поезд его был пропущен. Он вышел и сел в такси.

— Гостиница Сент Фрэнсиз, — сказал он.

— Мои чемоданы на станции, — сказал он портье. — Я заберу их завтра.

Он бросил письмо в почтовый ящик, поднялся в свою комнату и упал ничком на кровать.

— Слушай меня, — не отпускал его голос Ивена, — слушай меня внимательно.

И он слушал, все слушал и слушал сквозь пьяный сон.

36 [6]

Пикник близ Скэггс Бридж был лучшим, на котором когда-либо бывал Рэд. Все пошли в реку бродить по воде, плескаться и плавать. Дно реки было песчаное — ровное, гладкое. Перед заходом солнца подъехали Коди и Барт. Они надели плавки и тоже вошли в реку. Когда начало темнеть, все вышли из воды и оделись, развели костер и поджарили хот-доги. Запах горящих листьев, веток и поленьев был очень хорош. Все ели и пили, а затем Ивен, Уоррен, Коди и Барт пели старые песни, пока не стало совсем темно.

Рэд с Флорой стояли у костра, глядя на угасающий огонь.

— Мы собираемся домой в пятницу, — сказал Рэд.

— Да, я знаю, — сказала Флора.

— К Рождеству, я думаю, мы вернемся.

— Вы собираетесь остаться у Дейда?

— Да. Мой отец хочет работать на винограднике со своим братом. У него будет долгий отпуск.

— Как долго?

— До Нового года, — сказал Рэд. — Я тоже приеду.

— Тогда будет все по-другому, — сказала Флора. — Деревья и лозы тогда будут голыми. Будет холодно. Зима.

— Зимой тоже хорошо, — сказал Рэд.

— У нас не бывает снега, — сказала Флора, — но становится ужасно холодно.

Они разговаривали, пока не пришло время садиться в машину Дейда и ехать домой.

— Мы будем сожалеть о вашем отъезде, — сказал Уоррен Уолз.

— Почему бы вам не перебраться жить в Кловис? — спросила Мэй.

— Почему бы нет, Суон? — сказал Ивен.

— Чтобы зарабатывать на жизнь, — сказал Уолз, — нужно по крайней мере тридцать акров, но виноградники сейчас не так дороги, как раньше. Десять акров неплохого участка можно купить, я думаю, тысячи за три наличными. Итак, участок станет тебе тысяч в девять, но, при удачной сделке, ты будешь выплачивать их четыре-пять лет. Это неплохая жизнь.

— Пожалуй, я бы хотел иметь виноградник, если Суон, Рэд и Ева тоже захотят, — сказал Ивен.

— Я не против, — сказала Суон.

Рэд и Ева сказали, что они тоже хотят.

— Дом может оказаться не ахти каким, — сказал Уолз, — но вместо того, чтобы переезжать сразу, вы могли бы пока вернуться — на один или два семестра. Тем временем мы с Дейдом привели бы дом в порядок. Когда все будет готово, вы сможете переехать, а за год-два построите новый дом, настоящее ранчо. У нас просто старый дом, который мы сохранили. Ему сорок лет.

— Неужели так стар? — сказала Суон. — А кажется таким новым и славным.

— Этот дом всегда был хорош, — сказала Мэй. — Только не мы его строили. Мы поселились в нем, когда Фэй еще не родилась. Сначала снимали его, потом купили. Я покажу его вам, когда мы туда доберемся.

— Я могу выяснить, — сказал Уоррен, — что продается в Кловисе, и если захотите, мы съездим и посмотрим пару-тройку мест.

— Сможешь? — сказал Ивен. — Суон, мне нравится эта идея. Ты уверена, что тебе это нравится?

— Я бы хотела жить здесь, — сказала Суон. — В конце концов, ты проработал в университете почти шесть лет.

— Я им сыт по горло, — сказал Ивен. — И хотел бы жить на винограднике.

— Я тоже, — сказала Суон.

— А ты, Ева? — спросил Ивен.

— Да, папа, — ответила Ева. — Особенно, если бы у нас была грядочка арбузов.

— Может, и будет, — сказал Ивен. Он обернулся к Уолзу. — Разузнаешь, что продается?

— Я буду иметь представление об этом к полудню завтра, — сказал Уолз. — Почему бы тебе не пообедать с нами? После обеда мы можем пойти и осмотреть места. Если найдем что-нибудь подходящее, ты можешь взять Суон и детей, чтобы они тоже взглянули на них.

— Хорошо, Суон? — спросил Ивен.

— Отлично, — ответила она.

Мэй Уолз провела их по дому; все следовали за ней. Это был прекрасный двухэтажный дом с четырьмя спальнями наверху, благоустроенный, прохладный, чистый и красиво обставленный.

Когда они вернулись домой, было около десяти. Суон уложила детей спать и оставалась одна в сумраке гостиной, пока Ивен, просидев с полчаса на перилах веранды, наконец не вошел в дом.

— Тебе действительно нравится идея с виноградником? — спросил он.

— Это будет идеальное место для тебя и детей, — ответила Суон.

— Что ты имеешь ввиду?

— Я хочу быть там с тобой, — сказала Суон. — Больше всего на свете я хочу этого. Я хочу, чтобы все больше и больше нас были вместе, Ивен, но я знаю, что меня с вами не будет.

— Почему?

— Ты ничего не сделаешь во вред детям, — сказала Суон, — и я тоже не сделаю, Ивен.

— Не понимаю.

— Я знаю, что случилось сегодня днем, — сказала Суон. — И я знаю, как сильно ты старался скрыть то, что чувствовал, от детей. Но ты не смог скрыть это от меня. Ты не смог скрывать это от меня весь день, не можешь и сейчас. Я знаю, ты пытаешься, Ивен, — ради детей. Я верю в эти попытки. Я думаю, что это правильно — попробовать. Но как я могу оставаться женщиной, матерью, если каждый раз, вспоминая о случившемся, ты теряешь голову, а твои попытки сплотить семью так отчаянны, что переполняют меня страхом?

— Я сожалею об этом, — сказал Ивен. — Но ничего не могу с этим поделать.

— Я глубоко ранила тебя, — сказала Суон. — Я сделала тебе очень больно. Было бы ужасно требовать твоей любви только ради детей. Это уничтожило бы тебя. Я ужасно напугана. Я никогда не видела тебя в бешенстве, — как безумного, Ивен, каким ты был сегодня днем. Ты настаивал — да, ты настаивал, Ивен — что любишь меня, потому что если бы ты не настаивал, тебе пришлось бы сделать что-то, что означало бы потерю детьми отца, или матери, или обоих. Или, может быть, еще хуже. Я неимоверно напугана. До нынешнего дня я боялась за себя. Теперь я боюсь и за тебя, и за них. Ты никогда не забудешь того, что случилось. Я никогда не смогу быть такой же, как ты. Если бы ты был человеком другого склада — например, таким, как Уоррен Уолз, — я снова стала бы для тебя такой же, или даже лучшей. Что будет с нами, Ивен? Мне нравится идея виноградника, но как насчет тебя и меня?

— Начать сначала, — сказал Ивен, — вот что нам нужно. Будем терпеливы друг к другу. Ты поможешь мне, как помогла сегодня днем, и я помогу тебе. Я все еще злюсь, но не настолько, чтобы не продолжать пытаться. Виноградник — идея виноградника — дает мне надежду. Мы начнем сначала, Суон, потому что должны. Правильно, Суон? Начать сначала — правильно, не так ли?

— Не знаю, Ивен.

— Теперь ты знаешь, что это так, — сказал Ивен. — Не усложняй жизнь нам обоим, говоря, что не знаешь. Ты знаешь. Ты очень хорошо знаешь, что это правильно. У нас нет выбора. Начать сначала — правильно. Начинать сначала всегда сложно. Это самое сложное на свете. Это многого требует от нас. Но что мы такое, Суон, если не можем выполнить эти сложные требования? Будем ли мы жить час за часом в одиночестве? Не думай, что я жажду жить ответственной жизнью. Я должен попытаться жить ею. Я должен верить, что так можно жить. Заслужить любовь сложно — сложно, как ни что другое на свете. Как я стремлюсь заслужить твою любовь, так и ты должна стремиться рассчитывать на мою. Ты должна помочь мне. Помочь может виноградник и наша жизнь на нем. Это будет с тобой, Суон. Это не может быть без тебя. Это будет для тебя, Суон. Ты не отрицаешь, что хочешь быть там, но думаешь, что тебя там не будет. И где же ты будешь, Суон?

— Одинока, Ивен, или мертва.

— Почему? Пожалуйста, объясни.

— Не знаю. Да, тебя бесит, когда я снова и снова говорю, что не знаю, но — не знаю, Ивен. Действительно не знаю. Я чувствую, что буду одинока или мертва, и это меня пугает. Я чувствую это. Это все, что я знаю. Я чувствовала это всю свою жизнь, но особенно с вечера пятницы. Я хочу сделать то, что должно быть сделано, но я напугана.

— Ну, — сказал он, — предположим, напугана. Предположим, я тоже. Ну и что? Мы продолжим. Мы начнем снова. Скажем, мы оба испугались, но мы продолжим. Может статься, что мы будем все больше и больше напуганы, но мы продолжим. Я говорю о худшем, Суон. — На мгновение он остановился. — Да, это трудно. Но для нас это не преодолимо. Подумай, как трудно это будет для Рэда и Евы, которых, кроме нас, некому направить. Предположим, это трудно, когда мы думаем только о себе самих, мерзких. И что, Суон?

— Мне все равно, насколько это трудно, — сказала Суон. — Я хочу быть там же, где и ты. Хочу начать как можно скорее. Без промедления. Хочу, чтобы все решилось прямо сейчас. Сегодня, Ивен.

— Это то, чего ты больше всего боишься, Суон?

— Я так думаю, Ивен, но мне уже все равно. Это ничего, что я боюсь. Я хочу завести виноградник.

Она изо всех сил старалась не зарыдать, пыталась сдержать слезы, как Ева.

— Я была одинока, Ивен, — сказала она. — Как ты думаешь, случится что-нибудь с женщиной, если она не хочет этого? Я сделала это, потому что мне было интересно, потому что глупа и безответственна, потому что хотела жить одной минутой, хотела сразу всего, чего я когда-либо хотела. Я совсем забыла о тебе, Ивен, совсем забыла о Рэде и Еве. Мне было все равно, и я не хотела заботиться ни о чем. Теперь я устала от себя. Я хочу, чтобы все это прекратилось. Этим же вечером. Звони Дейду. Говори на вашем родном языке. В любом случае я не засну. Сделай это для меня, Ивен. Это должно быть сделано, и я хочу, чтобы это было сделано, но я не могу ждать. Я просто не могу ждать. После того, как все это закончится, я буду готова к чему угодно. Я буду в состоянии ждать.

— Хорошо, Суон.

Он подошел к телефону и уже через мгновение говорил с Дейдом на родном языке.

— Пожалуйста, не задавай вопросов, — сказал он. — Если ты знаешь кого-нибудь по этой части, прилетай сюда с ним сегодня вечером. Я встречу вас в аэропорту и привезу сюда, когда бы вы ни прилетели. Это должно быть сделано сегодня. Сейчас половина одиннадцатого. До завтра все должно быть окончено. Я останусь рядом с ней. Ты возьмешь детей на прогулку. Ты можешь сделать это, Дейд? Ты можешь найти кого-нибудь? Мне нужно о многом поговорить с тобой, но потом, завтра. Это не моя просьба, а Суон. Найди кого-нибудь, Дейд.

— Я найду кого-нибудь, — сказал Дейд. — И перезвоню.

Он увидел, что она стоит в гостиной и ждет его, и лицо ее дрожит.

Он обнял ее.

— Моя замечательная Суон, — сказал он. — Моя прекрасная Суон.

— Твоя ужасная Суон! — Она зарыдала. — Твой сумасшедшая Суон.

Она внезапно перестала рыдать и засмеялась, как маленькая.

— Если бы ты только знал, чего я хочу, — смеясь, говорила она. — Если бы ты только знал, чего я хочу именно сейчас, Ивен. Боже, это так странно! Если бы ты только знал, Ивен!

— Я знаю, Суон. Все хорошо.

— Все в порядке, но так не должно быть, правда, Ивен?

— Нет, Суон.

— Почему, Ивен?

— Потому что это то, чего я тоже хочу, и этого не произойдет, потому что это перенесет нас в прошлое, но не доставит утешения. Вот и все, Суон.

— Кто-нибудь приедет?

— Он перезвонит мне.

— Тогда можно мне выпить?

— Конечно.

Когда он налил и они сделали по глотку, она сказала:

— Знаешь, это хорошо, что у нас не станется того, чего мы оба хотим. Как я рада, что ты стараешься так сильно любить меня.

37

Через час позвонил Дейд и сказал на их родном языке:

— Со мной двое. Они друг друга не знают. Мы будем в аэропорту Фресно в два. Все займет меньше часа. Я отвезу их обратно в аэропорт, и они вернутся пятичасовым самолетом. По пути я поговорю с ними и выясню, кто это сделает. Другой будет наготове. Через пару дней она встанет на ноги, через месяц вообще все будет позади.

— Буду в аэропорту в два, — сказал Ивен.

Одним из них оказался невысокий смуглый мужчина лет шестидесяти. Другой был высок и худ, моложе лет на десять, а может и больше. Ивен надеялся, что основным будет смуглый, поскольку другой, на его взгляд, смахивал на алкоголика. У каждого из них были обычные чемоданы, Дейд тоже был с багажом. Все это было уложено в багажник автомобиля, и Ивен не мешкая тронулся, но поехал не слишком быстро. Не хватало, чтобы сейчас его остановили за превышение скорости. Разговоров в течение получаса езды почти не было.

Все заняло чуть больше часа. Тем самым человеком был смуглый. Второй занимался стерилизацией инструментов и держался в стороне, оставаясь на кухне.

— Она будет спать, — сказал невысокий. — Иногда может просыпаться, но ненадолго. Она должна оставаться в постели до утра четверга. После этого она может вставать на пару часов — в течение трех-четырех дней. Напрягаться ей можно будет через месяц.

Дейд отвез их обратно в аэропорт. Была половина шестого, когда он снова вошел в дом.

— Нужно было вернуть их обратно, к самолету, — сказал он. — Как она? Ты ее видел?

— Да, — ответил Ивен. Он помедлил. — Дейд!

— Все в порядке, — сказал Дейд. — Он самый лучший из здешних. Другой был для подстраховки. Ты ведь не беспокоишься?

— Она ни звука не издала, Дейд. А ведь она совершенно не выносит боли. Я был с ней, когда появлялись на свет Рэд и Ева, и я знаю это.

— Он дал ей наркотик для обезболивания.

— Мог ли он дать ей слишком много?

— Нет. Он самый лучший.

— Прошло почти три часа.

— Возможно, она еще долго не захочет просыпаться, — сказал Дейд.

— Если это поможет мне обрести Суон, — сказал Ивен, — я буду знать, как позаботиться о ней впредь. Я буду знать, что сделать для нее. Это ничего, это ничего не значит. У нас много планов. Мы знаем, что делать. Она немного безрассудная, такая же, как я и как ты. Раньше я этого не знал, Дейд. Она ожидает моей помощи. Моя помощь стала частью этого, началом этого. Она безответственна. Она порывиста. Она считает, что жизнь не стоит тревог и раздумий. Она немного сумасшедшая, вот и все, но она не хочет быть такой. Думаю, что любая красивая девушка может стать немного безрассудной, если кто-то не остановит ее. И она хочет, чтобы ее остановили. Знаешь ли, жизнь не так уж полна неприятностей. Скорее она полна обмана. Все, чего я хочу, это чтобы она прошла через это, а затем я хочу выправить нас обоих. Знаешь, я помог ей стать немного безрассудной. Она считала себя одинокой, но я помог ей. Мужчина может многого не знать, Дейд, пока не станет слишком поздно. Но я не допустил такой ошибки, правда?

— Нет, — сказал Дейд.

Они пошли на кухню, и Дейд поставил варить кофе. В ожидании они присели за кухонный стол.

— Нет ничего легче, — сказал Ивен, — чем перевернуть все вверх дном под первым же предлогом.

— Конечно, — ответил Дейд и, помолчав, спросил: — Если она позовет, мы услышим, не так ли?

— У меня дверь приоткрыта, — ответил Ивен и вернулся к своей мысли: — Дейд, когда все это останется позади — когда Суон снова будет в порядке… ты увидишь семью, настоящую семью. Когда все будет позади…

— Все уже позади, — сказал Дейд.

— Она не издала ни звука, — сказал Ивен.

— Он не хотел, чтобы она что-то чувствовала, — сказал Дейд. — Может быть, Суон просто не хочет подавать голос.

— Бедное дитя, — вздохнул Ивен.

— С ней все в порядке, — сказал Дейд.

Ивен бесшумно вошел в комнату и обогнул кровать, чтобы взглянуть в ее лицо.

Затем он вернулся на кухню.

Дейд пил кофе. Он налил чашку Ивену.

— Успокойся, — сказал он.

— Мне не нравится, как она выглядит, — сказал Ивен.

— С ней все в порядке.

— Я обдумывал это, — сказал Ивен. — Обдумывал все, что можно было бы сделать. Ничто другое не имело смысла. Ничто другое не дало бы никому ни малейшего шанса. Я боюсь, Дейд. Взгляни на нее, ладно?

Они зашли в комнату. Дейд посмотрел на нее, и они вышли в гостиную.

— Не знаю, — сказал Дейд. — Дай мне подумать. Мне тоже не нравится, как она выглядит. Давай хоть немного подождем.

— Что ты имеешь в виду, Дейд?

— С ней все в порядке, — неожиданно сказал Дейд. — Конечно же, все в порядке.

— Ты уверен, Дейд?

— Она скоро проснется, — сказал Дейд. — И ты убедишься, что с ней все в порядке.

— Я пойду посижу возле нее, — сказал Ивен.

— Вот это правильно.

— Если дети проснутся, скажи им, что мы спим. Принеси им хлопьев с молоком или еще чего-нибудь. Пусть выйдут поиграть в виноградник, но сам далеко не уходи.

— Я буду здесь, — сказал Дейд.

Ивен вошел в комнату, где спала его жена, и сел на кровать. Он сидел, смотрел ей в лицо и ждал, пока она она пошевелится и проснется.

— Прости, Суон, — прошептал он. — Мне страшно жаль. Не заставляй меня так терзаться. Я заблуждался. Знаю, заблуждался. Помоги мне, Суон. Не дай этому обернуться самой страшной ошибкой, которую может совершить мужчина.

Он долго сидел так, не отрывая взгляда от ее лица. Наконец он вышел на кухню, к Дейду.

— Она умирает, Дейд.

— Ради бога, возьми себя в руки, ладно?

— Дейд, она умирает! Что делать? Нам надо найти кого-нибудь. Давай поскорее кого-нибудь вызовем.

— Взгляну-ка на нее еще раз, — сказал Дейд.

Они вошли и снова посмотрели на нее. Смотрели они недолго. Дейд побежал к телефону, набрал номер и разбудил своего друга, доктора Элтуна. Он говорил с ним на родном языке. Его друг сказал, что выедет, как только оденется. Пока он разговаривал, в зал вбежали Рэд и Ева, зовя Дейда. Дейд поймал обоих и обнял.

— Мы должны вести себя тихо, — сказал он.

Он помог им одеться, принес сухие хлопья и молоко и отправил играть. Рэд взобрался на смоковницу, а Ева стояла под ней и ловила спелые плоды. Дейд вернулся к Ивену, стоявшему над спящей женщиной. Они вышли из комнаты.

— Он будет здесь как можно скорее, — сказал Дейд.

— Что ты ему сказал?

— Правду.

— Это хорошо, — сказал Ивен. — Было бы с Суон все в порядке. Мне плевать, кто знает правду. В любом случае это ничего не значит. Просто пусть с ней все будет в порядке. Я рад, что ты сказал ему.

— Он будет держать это при себе, — сказал Дейд, — но я должен был сказать ему. Он должен знать. Мы не говорили по-английски.

— Я рад, что он приедет, — сказал Ивен. — Не могли же мы и дальше просто стоять с открытыми ртами, как пара дураков.

Доктор Элтун был стройным молодым человеком, не старше тридцати пяти лет, чистопородным, с голубыми глазами. Наедине с женщиной он пробыл пятнадцать минут.

— Лучше нам отвезти ее в больницу, — сказал он. — В Мадере есть подходящая. Я позвоню в скорую помощь.

— С ней все будет хорошо? — спросил Ивен.

— Надеюсь на это, — сказал Элтун.

Он направился к телефону. Ивен последовал за ним.

— Что, нельзя отвезти ее машиной Дейда?

— Нет.

— В чем дело? Что с ней случилось?

— Много чего, — сказал доктор. — Я сделал все, что можно сделать прямо сейчас.

Он позвонил и вернулся к спящей женщине. Ивена и Дейда он попросил в комнату не входить.

— Я не хочу, чтобы дети были напуганы, — сказал Ивен. — Ты можешь усадить их в машину и увезти куда-нибудь, Дейд, чтобы они не видели скорую?

— Конечно, — сказал Дейд. — Мы прокатимся куда-нибудь подальше.

— Нет, — сказал Ивен. — Отвези их в дом Уолзов. Скажи Уоррену и Мэй, чтобы они провели там утро. Им нравятся дети Уолзов. А сам возвращайся. Я поеду в машине скорой помощи. Ты — следом своей машиной. Я не могу собраться с мыслями. Тебе лучше быть рядом, Дейд.

— Конечно, — сказал Дейд. — Сейчас заберу их. Я скоро вернусь.

— Если мы уедем до того, как ты вернешься, ты ведь знаешь, где это?

— Да, — сказал Дейд. — Я буду там.

Дейд вернулся до прибытия машины скорой помощи. Он увидел своего брата, сидящего на перилах веранды. Машина доктора отсутствовала.

— Ивен?! — окликнул он брата.

Дейд выждал целую минуту, а затем пошел туда, где лежала женщина. Когда он вышел на веранду, Ивен спрыгнул с перил, ударил брата по голове и сбил его с ног. Дейд вскочил и в мгновение стиснул брата, перехватив его руки.

— Я убью тебя, — прохрипел Ивен.

— Что он сказал? — спросил Дейд. — Куда он делся?

— Сказал, что она мертва, — ответил Ивен. — Я не знаю, куда он поехал.

Ивен попытался освободиться, но Дейд не отпускал его.

— Надо было ему дождаться меня, чтоб поговорить, — сказал Дейд. — Теперь мне надо застать его в приемной. Ему придется сообщить об этом. Что-то же должен он сообщить?!

— Пусть скажет правду, — сказал Ивен. — Пусть сообщит, что я убил свою жену, мать моих детей. Пусть он сообщит это.

— Ты никого не убивал, — возразил Дейд.

— Я убил ее, — сказал Ивен. — А ты мне помог.

— Бога ради, возьми себя в руки, — сказал Дейд.

Дейд ждал новой вспышки, но ее не последовало. Затем он ждал, что брат заплачет и можно будет наконец-то отпустить его. Но брат не заплакал и все так же готов был убить — себя, Дейда, кого угодно, лишь бы убить. На дороге показалась карета скорой помощи. Когда она была уже почти у дома, Дейд отпустил брата, нанес ему короткий удар по челюсти, поднял его, втащил в дом, в свою комнату, и уложил там на кровать.

Потом он вышел к двери, чтобы встретить приехавших. Пока они ходили за носилками, он позвонил в приемную доктора Элтуна.

— Я сообщу об этом как о сердечном приступе, — сказал мужчина на их родном языке. — Очень сожалею, и мой вам совет: присмотрите за братом.

Санитары вынесли Суон на носилках. У двери Дейд велел им отвезти ее в морг при похоронном бюро в Мадере. Затем он позвонил в похоронное бюро и попросил служащего, чтоб ее не трогали, пока он не позвонит снова.

Ивен Назаренус вышел из комнаты Дейда, когда тот вешал трубку. Дейд прыгнул на него, сбил его с ног и укусил за запястье; пальцы Ивена ослабли, и пистолет выскользнул из его руки. Дейд поднял пистолет и ударил Ивена рукоятью в висок. Он встал и сорвал рубашку, чтобы увидеть рану. Она была там же, где и много лет назад. Он побежал в свою комнату с пистолетом, достал два других и положил все их туда, где брат их никогда бы не нашел. Затем он вернулся к брату, плеснул чашку холодной воды ему в лицо, и через мгновение Ивен Назаренус открыл глаза.

— Поможешь мне снова вытащить пулю? — спросил он.

Ивен медленно поднялся на ноги.

— Прости, Дейд, — сказал он. — Мне жаль. — И тут наконец он заплакал. — Моя гнусная судьба, — сказал он. — Моя гнусная жизнь. — Он посмотрел на брата. — Прости, Дейд.

Они пошли на кухню.

Здоровой рукой Дейд налил в кастрюлю воды и поставил ее кипятить. Потом вытряхнул в нее инструменты из коробки и снял с раны полотенце.

— Теперь порядок, — сказал он. — Заберись туда и вытащи ее.

— Лучше сначала я дам тебе выпить аспирина, — предложил брат.

— Нет, просто сделай это быстро, — сказал Дейд. — Она на месте в Мадере. Подремонтируешь меня, и мы поедем туда. И поразмысли, что нам делать дальше.

— Тебе лучше лечь в постель, — сказал Ивен.

— Доставай пулю, — сказал Дейд.

38

Ивен гнал машину в Мадеру. Дейд сидел рядом и курил одну сигарету за другой. Через некоторое время Ивен съехал на обочину и остановился.

— Я хочу пройтись по этому винограднику, — сказал он.

Дейд смотрел ему вслед. Он видел, как его брат останавливается то у одного, то у другого куста, как нагибается и отводит в сторону побеги и молодые листья, чтоб разглядеть самую лозу и созревающие на ней гроздья. Ивен углубился в виноградник еще дальше, снова склонился над лозой, потом выпрямился и долго стоял так, пристально глядя на дом. Вернулся он с гроздью сорта «красный император».

— Там прекрасный виноградник, — сказал Ивен. — И дом прекрасный. Мы хотели подыскать себе здесь участок. Суон понравилась эта идея. Уолз и я сегодня днем собирались осмотреть несколько участков. — Он отщипнул от грозди ягоду и съел ее, потом еще одну. — Кто знает, может, вот этот виноградник мы и выбрали бы… — Он сел за руль и протянул гроздь Дейду, который отломил верх стебля с дюжиной ягод и съел их по одной. Они поехали дальше, и Ивен все оглядывался на белеющий среди зелени виноградника дом.

— Она умоляла меня не принуждать ее делать к этому, — вновь заговорил он. — Она не раз говорила мне, и так и этак, что боится. Я ей не верил. Ни за что не хотел поверить. Ради бога, Дейд, что бы это изменило? Другие животные не беспокоятся о таких вещах. Почему должны беспокоиться мы? Или сойти с ума, или убить себя, или убить друг друга? В любом случае, кем мы себя считаем? Я убил свою жену, Дейд, я убил Суон, я убил мать Рэда, мать Евы. Она умоляла меня, но я не стал ее слушать. Я просто не слушал, вот и все. Кто — я? Ивен Назаренус? Нет. Просто не делай этого, вот и все. Ты мужчина, и ты этого не делаешь. Ты животное, которое живет по моральному закону, и ты этого не делаешь. По моральному закону ты сходишь с ума. По моральному закону ты убиваешь. Кто — ты? Чтобы подобное случилось с Ивеном Назаренусом? Никогда. Это нормально для животных, потому что они не знают ничего лучшего, но не для меня. Я живу по моральному закону. Я знаю, что правильно в неправильном, но этого мало, чтобы жить, давать жизнь, защищать жизнь. Это не совсем правильно. Мое должно быть только моим, ибо у меня есть гордость, и я потратил немало времени, чтобы понять: все, что ранит мою гордость, все это — зло. Просто зло, вот и все. Я не желаю мириться со злом. Я не потерплю его ни в ком, даже в жене моей, в матери моих детей. Скорее я убью ее. Скорее я убью себя. Скорее я убью своих детей. Я не дам отнять мою гордость. Пусть отцом этого ребенка был бы кто-то другой. Какая разница, кем оказался отец? Какая разница, Дейд?! Ведь матерью была бы Суон? Ведь Суон осталась бы в живых? Ведь Суон была бы Суон, да? Что это с нами, Дейд?

— Это был несчастный случай, — сказал Дейд. — Когда мы покончим с делами в Мадере, я поговорю с доктором Элтуном, чтобы он подтвердил это. Я скажу ему, что случайно выстрелил в себя. Позаботься о детях. Скажи им, что Суон уехала навестить свою семью.

— У нее нет семьи, — сказал Ивен. — У нее есть тетя в Филадельфии, с которой она жила до семнадцати лет. У нее никогда не было родителей и дома. Адреса тети и даже имени ее я не знаю. Только несколько дней назад я узнал, что она всю жизнь искала родителей и дом. В том-то и была идея виноградника — дать ей дом и семью; и если не родителей, то хотя бы детей — ведь они того же рода — и мужа, который мог бы любить ее такой, какова она есть. Что хорошего в любви, если она не беспредельна? Суон умоляла меня, но я не стал ее слушать. Мне жаль, Дейд. Я скажу детям, что она уехала в Филадельфию навестить тетю. Мы домчимся домой, к твоей постели, как можно быстрее. — Он прибавил скорость. — Еще полдня назад, — сказал он, — Суон и плакала, и смеялась. Смеялась, потому что хотела, чтобы мы были вместе. Еще раз. В последний раз. Мне следовало понимать, что этого не случится. Мне следовало понимать, что это не сработает. Это может случиться с кем-то другим, но не с ней. Суон не должна была умереть. Я убил ее, вот и все. Моя гордость убила ее, убила мать Рэда и Евы. Так что теперь у меня есть гордость.

— Так или иначе, это случилось бы, — сказал Дейд.

— Нет, — если бы я любил ее, — возразил Ивен. — Ну да, она была безрассудна, но кто из нас не таков? Прости, Дейд. Я мог убить тебя. Посмотри на моих детей. Они родились от Суон. Теперь они никогда не увидят своих братьев и сестер. Я убил их мать, их братьев и сестер, потому что не мог позволить ей иметь своего собственного сына.

— Она не хотела своего собственного сына, — сказал Дейд.

— Да, не хотела — из-за моего самолюбия, — сказал Ивен. — Она сделала это, надеясь вернуть мою маленькую, ничтожную любовь. Она могла бы жить и жить, если б не мои тщеславные и дешевые претензии. У нее мог бы быть один собственный сын среди наших общих сыновей и дочерей, ведь так?

— Нет, — сказал Дейд. — Нет, она не могла. Пойми это. Пойми это раз и навсегда. Пойми, что Суон убил несчастный случай. Случайность ее собственной природы, твоя катастрофа, та же самая катастрофа, которая рано или поздно калечит, сводит с ума и убивает всех. Взгляни правде в глаза и извлеки из случившегося урок. Твоя собственная катастрофа уже искалечила ее и свела с ума. Подумай, сможешь ли ты оградить от этой катастрофы Рэда и Еву.

— Как мне это сделать?

— Как? Займись приготовлениями к похоронам, вот как.

— Черт тебя побери, Дейд!

— Ты спросил меня, — сказал Дейд, — и я тебе ответил. Поразмысли, как быть с Рэдом и Евой — я имею в виду, в день похорон. Поразмысли, как быть с твоим лицом. На нем следы удара кулаком, удара пистолетом, следы понесенной утраты, следы крушения, гнев и безумие. Поразмысли насчет работы, которой ты собираешься заняться. Насчет будущей жизни. Если хочешь любить все целиком, — люби целиком; поразмысли, как любить все целиком. Люби Суон целиком.

— Она мертва, — сказал Ивен.

— Люби ее целиком, — сказал Дейд. — Рэд и Ева — это Суон. Люби их. Люби их целиком. Ты уже оплакал Суон. Мне это еще предстоит. Помни это. Ты уже обвинил себя в ее убийстве. Мне еще предстоит это. Ты должен теперь помочь мне. Приготовься к похоронам. Я буду там с тобой.

Остаток пути они проехали молча. Дейд всегда был немногословен, но все еще кровоточившая рана побуждала его говорить. Ему мало что было сказать с тех пор, как он промышлял на улицах Патерсона, и еще меньше — после того как он утратил жену и детей, — все они живы и здоровы, но не с ним; они перестали быть его семьей, теми немногими людьми, которых он мог любить целиком.

39

Похоронное бюро называлось «Глэддинг и Старч»; встретивший их человек был одним из младших Глэддингов. У него было что сказать обо всем, с чем фирма имела дело, включая одежду для погребения и косметику.

— Послушайте, — наконец перебил его Дейд. — Вот этот гроб.

— Это не самая популярная модель, — ответил Гладдинг-младший. — Это самое простое, что у нас есть.

— Вот этот гроб, — устало повторил Дейд, — ночная рубашка, которая на ней. Никакого грима. Вообще, не трогать ее. В четверг днем, в два. — Он вытащил деньги из кармана и вручил человеку. — Подберите место возле дерева.

— Какие услуги?

— Никаких. Мы будем здесь в четверг в два. Отсюда мы отправимся на кладбище.

— Вы хотите сейчас побыть с покойницей?

— Да, — сказал Ивен. — Наедине.

Ивена отвели в маленькую комнату, в которой горел синий неоновый свет. В комнате были раковины, краны, шланги, бутылки и разные инструменты. Суон лежала на белой койке на колесах. Он взял ее голову в руки и попытался заглянуть ей в глаза. Он разгладил ее рыжие волосы — рыжие, как у Рэда. Он зажег сигарету и выкурил ее, стоя над ней, затем вышел и сказал мужчине:

— Увезите ее из этой комнаты в отдельную.

Когда это было сделано, Ивен сказал:

— Не возвращайте ее обратно в ту комнату.

Он вернулся к машине. Дейд уже был в ней — он сидел, согнувшись, почти скрючившись.

— Вези-ка ты меня домой, — сказал Дейд.

— Хочешь, я позвоню доктору Элтуну и попрошу, чтоб он приехал?

— Он был здесь не более получаса назад со свидетельством о смерти, — сказал Дейд. — Его нет в офисе. Позвоним из дома.

— Разве нельзя обратиться к кому-нибудь здесь, в городе?

— Нет.

Ивен быстро тронулся.

— Прости, Дейд.

— Насчет машины. Чего ты все же хочешь?

— Что, Дейд?

— Ты уехал и оставил ее на два месяца, чтобы заработать денег на машину, так ведь?

— Так, — сказал Ивен. — Уже несколько месяцев она была в дурном расположении духа. Я считал, что нам пойдет на пользу побыть врозь. Она тоже.

— Ну да, она считала, — сказал Дейд. — И ты тоже. Я не раз говорил тебе: все, что у меня есть, — твое. Ты мог бы попросить у меня машину. Я бы купил тебе машину. Я бы прислал тебе деньги. Люди думают, что живут своей жизнью. Это не так. Они живут для других. Мужчина не может покинуть женщину — мать его детей, какой бы она ни была, — и думать, что ее жизнь будет такой же, как прежде. Не будет она такой же, как прежде. Он должен оставаться с ней. Если он останется с ней, их жизнь будет по-прежнему несчастной, или даже станет еще несчастнее, но, как бы там ни было, это будет их общая жизнь, жизнь их общей семьи. Семья — это все, что есть. Напортачил в семье — и всему конец. Нельзя было тебе уезжать. Уехал — вот она и наломала дров.

— И что же, по-твоему, мужчина не должен доверять своей жене? — возразил Ивен. — А жена — не доверять мужу?

— Нет, — сказал Дейд. — Вот оно, извращенное новое мышление. Это чушь. Человек не должен доверять себе. Он не должен доверять Богу. Он должен любить свою семью, обустраивать семейную жизнь. Если тебе понадобилось обзавестись машиной, ты мог сказать мне?

— Я не хотел беспокоить тебя насчет машины, — сказал младший брат.

— Если бы мне нужно было что-то, что ты мог мне дать, — сказал Дейд, — я бы тебя попросил, не так ли? Нельзя быть членом семьи и вести себя, как чужак. Если ты так поступаешь, ты разрываешь отношения с семьей, и сам ты — чужак. Если ты ведешь себя с Суон как с чужой — ты делаешь все для того, чтобы она заинтересовалась чужими. Нельзя обходиться с ней, как будто ты ей чужой. Иначе твое житье будет либо лишено чувства достоинства — хоть небольшого,— либо смысла. А ты уехал зарабатывать на машину.

Он умолк, закурил и глубоко затянулся.

— У меня жар, — сказал он. — Я любил Суон. Она вошла в нашу семью, лучезарная девушка с рыжими волосами из какой-то призрачной жизни, смешливая и веселая. Дети, которых она дала тебе, были нашими. Это были ее дети, но и наши тоже, и мне больно, что ее несчастная жизнь прикончила ее. Ты мог взять ее с собой. Ты мог бы попросить меня приехать в Пало-Альто и остаться с детьми или привести их сюда, в Кловис.

Он снова умолк.

— Я несу чушь, — сказал он. — Ты ничего не мог сделать. Все, что ты сделал, было правильно. Это случилось, вот и все. Мне просто это не нравится. Я не ожидал, что доктор уедет, не поговорив со мной. Я не могу этого понять.

— Я доставил ему неприятности, Дейд.

— Что ты сделал?

— Он вышел и сказал, что Суон мертва. Я сказал ему, что он лжец, и вернул его в комнату. Сказал, что убью его, если он ее не разбудит. Держал его в комнате полчаса. Почему она должна умереть? Другие девушки, другие жены, другие матери переживают и не такое, но не умирают. Почему же Суон? Не мог я выпустить его из комнаты.

— А он что?

— Он говорил со мной на нашем языке.

— Он один из нас, — сказал Дейд. — Ты свалял дурака с этим пистолетом. Ты не умеешь обращаться с оружием. Окажись рядом Рэд, ты мог бы застрелить его.

— Я собирался так и сделать, — сказал Ивен. — И ты должен был это знать.

— Знаю, — сказал Дейд. — Знаю потому, что однажды сам хотел сделать то же самое.

— Я собирался прикончить всех нас, одного за другим, — сказал Ивен. — Рэда, Еву и себя.

— Знаю, — сказал Дейд. — Ты спросил меня вчера вечером, что делать, и я сказал: что бы ты ни сделал — все будет правильно. То, что ты сделал, правильно. Ты думал, что ей не хватает твоей любви. Не хватает ребенка — ее собственного ребенка, а не твоего, не вашего общего. Но это оказалось непросто. Хотя иногда бывает проще. Но не в этом случае, вот и все. Если бы этот врач не был одним из нас, если бы он был одним из чужих, кому я думал позвонить, ты, возможно, уже был бы покойником, и тогда у Рэда и Евы не было бы не только матери, но и отца. Ты должен пойти к этому человеку, кем бы он тебе ни казался, где бы он ни был, и поговорить с ним, поговорить с ним о его проклятом детстве. Он ничем не отличается других, пойми это. У меня есть женщина, Мэри Коури, одна из нас. Ее дети выросли, теперь она моя домохозяйка. Она позаботится о детях, пока я не приду в порядок. После того как ты поговоришь с этим человеком, поезжай-ка в Патерсон. Поброди по улицам. Держись подальше с месячишко. Когда вернешься, мы поговорим. Ты меня слушаешь?

— Да, Дейд.

— Я поищу пристанища здесь. Ты — в Патерсоне. Если найдешь и захочешь там жить, я привезу детей поездом. Я тоже мог бы остаться там, хотя вряд ли. Мои дети родились в доме на винограднике. Я надеюсь когда-нибудь увидеть их там снова. Думаю, года через три-четыре. Я посадил деревья и виноградные лозы для них. Я хочу им показать их собственные деревья и виноградные лозы. Мы потеряли Суон, Ивен. И ту, другую, мы тоже потеряли. Поезжай поговорить с тем человеком.

— Я поговорю с ним, — сказал Ивен.

Когда они добрались до дома, Ивен позвонил доктору Элтуну.

— С моим братом произошел несчастный случай, — сказал он на их языке. — У него серьезное пулевое ранение в плечо. Я удалил пулю, но думаю, что надо бы вам осмотреть его.

— Понятно, — ответил мужчина. — Еду.

Пока доктор Элтун занимался Дейдом, Ивен сидел на перилах веранды.

— Вы серьезно больны, — сказал доктор Дейду, — но, как старшему брату, вам следовало бы прочитать эту записку. Сообщать о ней брату или нет — дело ваше.

Дейд взял записку и прочитал:

«Мой милый Ивен, пожалуйста, не проклинай меня. Я обещала тебе, что сделаю все для Рэда и Евы. И я делаю это для них, потому что очень люблю их, мой милый. Это легко. Я давно хотела сделать это. По крайней мере, я дала тебе Рэда и Еву. Это уже хоть что-то, правда, милый? Я ничего больше тебе не скажу, и ты больше ничего не скажешь Рэду и Еве. Не жалей меня. Будь хорошим отцом Рэду и Еве. Пусть они меня любят. Пусть они думают обо мне хорошо. Я люблю тебя, мой дорогой. Никогда не забывай меня. Суон».

— Большое спасибо, — сказал Дейд мужчине. — Вы поняли смысл этой записки?

— Как я понимаю, прошлой ночью она приняла смертельную дозу снотворного, — сказал доктор.

— Зачем? — спросил Дейд.

— Я ничего не знаю о ней, — сказал доктор, — но я бы сказал, что физически она была вполне здорова.

— Физически здорова?

— Да.

— Что вы имеете в виду?

— Бывают странные личности, — сказал доктор, — которые при определенных обстоятельствах, таких как брак и семья, могут многие годы скрывать свое истинное лицо. Подобная персона может быть чрезвычайно привлекательной, блестящей, производить впечатление человека разумного, рассудительного.

— Вы хотите сказать, что она сумасшедшая?

— Не совсем так, — сказал доктор. — Я внимательно изучил записку в офисе. Заметьте: она скомкана. Это не я сделал. Такой я нашел ее под ее кроватью. Возможно, за время замужества она не раз писала такие записки, но в последнюю минуту уничтожала их. Весьма вероятно, что у вашего брата сложный брак, поскольку нелегко обрести спокойствие рядом с такой личностью. Рано или поздно оба становятся — ну, скажем, неуравновешенными — и все заканчивается насилием, либо брак расторгается. Некоторым, чтобы решиться на разрыв, могут понадобиться большие усилия. Должно быть, она решила пощадить мужа и детей, понимая, что если она не избавит их от себя, все это рано или поздно закончится насилием, потому что ваш брат не тот человек, который лишит своих детей матери, какова бы ни была причина. Ей придется уйти с детьми, но она не сможет вырастить их без его помощи. Или ей придется покончить с этим. Она выбрала последнее. Такие люди способны на все. Умерла она не от операции. Я сообщил об этом как о сердечном приступе, и в некотором роде это так и было.

— Бедная Суон, — сказал Дейд.

— Вы скажете своему брату?

— Нет.

— Оставить вам записку?

— Не надо.

— Вы узнаете почерк?

— Да.

— Могу ли я сохранить записку в своем архиве? Никто никогда не узнает об этом.

— Конечно.

— Сейчас я дам вам кое-что, и вы уснете глубоким сном, — сказал доктор Элтун. — Я должен попросить вас оставаться в постели до моего разрешения встать. Сегодня вечером я снова загляну к вам и буду приходить два раза в день в течение недели или около того. Вы ведь чистили свой пистолет, верно?

— Да, — сказал Дейд. — Я должен встать к полудню четверга. По крайней мере, на несколько часов. Я должен пойти с моим братом на похороны.

— Посмотрим, — сказал доктор, — но в любом случае после этого вы должны немедленно вернуться и лечь в постель.

— Хорошо, — сказал Дейд.

— Вы говорите во сне?

— Нет. Почему вы спрашиваете?

— Вы забыли о записке?

— Ах, да, — сказал Дейд. — Пожалуйста, попросите моего брата прийти сюда.

Доктор вышел на веранду.

— Ваш брат хотел бы увидеть вас до того как уснет, — сказал он.

Ивен и доктор Элтун вошли в комнату Дейда.

— Теперь я должен спать, Ивен, — сказал Дейд. — В телефонной книге есть номер Мэри Коури и ее адрес. Она не очень хорошо понимает по-английски. Скажи ей, что я прошу ее приехать и остаться здесь на несколько дней. Чтобы по пути она забрала детей. Скажи Уоррену и Мэй, что Суон умерла от сердечного приступа. Скажи им, что я попал в небольшое дурацкое происшествие и должен оставаться в постели. Позаботься обо всех, пока я снова не встану на ноги, ладно?

— Конечно, Дейд. — Ивен обернулся к доктору и утвердительно кивнул ему.

— Я приеду около девяти вечера, — сказал доктор Элтун Дейду. — Тогда вы проснетесь. Мы выясним насчет того, можно ли вам поесть, а потом я снова усыплю вас. Он повернулся к Ивену: — Вот такая неприятность свалилась на вашу голову. — Он вынул из своей сумки какой-то тюбик и дал Ивену. — Втирайте это понемногу.

Они вышли из комнаты, и доктор закрыл за собой дверь.

— Он не знает, насколько серьезно его положение, — сказал доктор Элтун. — Пожалуйста, дайте ему отдохнуть. Да и вам тоже нужен отдых. Хотите снотворное?

— Нет, — сказал Ивен. — Я его не принимаю. Лягу спать вечером, когда уснут дети.

— Хорошо, — ответил доктор.

Доктор Элтун вышел к своей машине и уехал. Проехав около мили, он остановил машину и перечитал записку. Затем снова принялся рассматривать пузырек. В ней было две таблетки, одну из которых он внимательно осмотрел и узнал. Таких в пузырьке могло быть десятка два с лишним. Чтобы сердце остановилось, многим достало бы трех таких; большинству — пяти; семи-восьми — любому. Он сунул все это назад в карман и поехал дальше.

40

В четверг к полдню доктор Элтун был у них в доме. С полчаса он занимался раной Дейда, затем сказал:

— Вам нельзя вставать.

— Я должен встать, — возразил Дейд. — Дайте мне что-нибудь, чтобы я мог продержаться на ногах часа три-четыре.

— Послушайте меня, — сказал доктор на их языке. — Ваше состояние серьезно.

— Знаю, — сказал Дейд.

— Речи не может быть даже о часе.

— Я все понимаю, — сказал Дейд. — Но мы одна семья. Мы — мой брат и я — потеряли члена этой семьи. Дети не могут пойти. Они не должны знать. Мой брат не может пойти один. Его семья должна быть с ним. Я все понимаю, но я должен пойти с моим братом на похороны его жены, матери его детей. Сами знаете, что я должен идти.

— Если с вами что-нибудь случится, будет проведено расследование, — сказал доктор. — Смерть от пулевого ранения не может быть не расследована. Я думаю не о себе. Я думаю о детях. В лучшем случае вы окажетесь в больнице. Вам решать, но я должен сказать вам правду. Я уже сделал вам три переливания.

— Я должен быть с моим братом.

— Хорошо, — сказал доктор. — Сейчас сделаю вам еще одно переливание, потом вы оденетесь и поедете. Будете там в два. Вы должны вернуться не позже четырех. Я буду ждать здесь. Быть может, мне придется продежурить здесь ночь.

— Спасибо, — сказал Дейд.

В половине второго Дейд был одет. Дети были на заднем дворе с Мэри Коури, которая на закусочном столике замешивала тесто для хлеба, показывала Рэду и Еве, как это делается, позволяла им помогать, рассказывала о своих четверых сыновьях и двух дочерях.

Приехал Ивен.

— Как Рэд? — спросил Дейд.

— В порядке.

— А Ева?

— Она тоже.

— А ты-то как?

— Что тебе сказать, Дейд…

— Ты каждый день учишь Рэда чему-то новому в языке?

— Да.

— Что он уже выучил?

— «Это — правильно», — сказал Ивен. — «Я люблю тебя». «Меня зовут Рэкс Назаренус». «Мою маму зовут Суон Назаренус». «Моего отца зовут Ивен Назаренус». «Мою сестру зовут Ева Назаренус». И еще, «брата моего отца зовут Дейд Назаренус».

— Когда ты научил его всему этому?

— В субботу ты научил его говорить «это — правильно», — сказал Ивен. — В воскресенье я научил его говорить «я люблю тебя». В понедельник я научил его говорить «мою маму зовут Суон Назаренус». Во вторник и вчера я научил его всему остальному. Он многому учится у Мэри. Как и Ева.

— Дети Уолза знают о Суон?

— Нет. Но Мэй не сдержалась и расплакалась.

— Потом ты с ними еще разговаривал?

— Я взял детей вчера днем на пару часов. Рэд хотел увидеть Флору. Мэй не выдержала и снова расплакалась. Мы выпили в их гостиной. Я хотел сказать ей правду, Дейд. Хотел, но не сказал.

— Ты уже сказал ей правду. Суон умерла от сердечного приступа.

— Они знают, что это нечто большее, Дейд.

— Всегда есть нечто большее. Всегда есть что-то большее, чем мы знаем.

— Что ты имеешь в виду, Дейд?

Он собирался сказать своему брату правду, но вспомнил, что этого говорить нельзя: нельзя ради Суон, и ради Ивена, и ради Рэда и Евы.

— Как ты думаешь, для чего я поместил тебя в своей комнате? — сказал вместо этого Дейд. — Я хотел, чтобы ты привел в порядок дела с оружием, пока дети не вернулись.

— Я сожалею об этом, Дейд.

— Завтра поезжай и поговори с этим человеком. А потом отправляйся в Патерсон.

— Я поеду и поговорю с этим человеком, — сказал Ивен, — но я не могу поехать в Патерсон. Я не могу оставить детей.

— Ты можешь снова сорваться, — сказал Дейд, — а у меня нет сил. Пусть это случится в Патерсоне. Побудь там, пока не станешь уверен, что нервный срыв миновал. Сделай это ради Рэда и Евы.

— Я не могу оставить детей, Дейд.

— Сделай это для меня, парень. У меня нет сил.

— Ладно, Дейд.

— Оставайся в Патерсоне, пока не станешь уверен в себе, — сказал Дейд. — Вернись под кров, который Петрус дал тебе и мне, в его дом, если он все еще там. Непременно вернись туда, где все это было. Вернись на фабрику, на которой он так долго работал, зарабатывая деньги, чтобы поддерживать нас, туда, где он открыл свое небольшое дело. Вернись на наши улицы. Нервная разрядка там. Прогуляйся по грязному Пассейику и разрядись там. Оставайся там, пока не станешь уверен в себе. Когда ты вернешься, твои дети будут в порядке, дети Суон будут в порядке, наша семья будет в порядке.

— Хорошо, Дейд.

— Вернешься, и мы поговорим, — сказал Дейд. — Если захочешь, мы станем вместе подрезать виноградные лозы. Я никого не найму в этом году. Эту работу сделаем ты и я. Ты встаешь впотьмах, в холоде. Выходишь к виноградным лозам и обрезаешь их до предела. Весной и летом хорошая лоза дает побеги. Это нужно для куста. Зимой, в холоде и ненастье, куст, чтобы оставаться крепким, должен быть обрезан. Иначе следующим летом виноград становится неполноценным и не вызревает. Лоза станет годной разве что на дрова. Мы с тобой подрежем каждый куст виноградника. Затем ты решишь, что делать дальше — вернуться в университет, уехать в Патерсон или жить на собственном винограднике.

— Да, Дейд.

— Когда будешь в Патерсоне, — сказал Дейд, — и когда снова окрепнет ствол твоей лозы, вспомни этот виноградник, вспомни семью, вспомни Суон, вспомни Рэда и Еву.

— Она умоляла меня, Дейд.

— Да, знаю, — сказал Дейд. — Если хочешь взять с собой пистолет, — возьми его. Я думаю, стоит. Если что-то тебя беспокоит, возьми пистолет. Если нет, забудь о нем и возьми книгу.

— Какую книгу? — не понял Ивен.

— Которую ты дал мне, — сказал Дейд. — Вот эту. — Он вытащил книгу из кармана пальто. — Ты забыл? — сказал он на их родном языке. Из того же кармана он достал самый маленький пистолет. — Вот пистолет, — сказал он. — Если это тебя беспокоит — если ты думаешь, что убил мать своих детей и должен убить себя, возьми пистолет, вези его с собой в Патерсон. Суон была прекрасной матерью прекрасных детей. Мне искренне больно, что она ушла, что мы едем на ее бедные похороны, но я бы хотел, чтобы Суон оставалась красивой, я бы хотел, чтобы ее дети оставались красивы. Вот они, пистолет и книга. Возьми то или другое.

— Я хотел бы взять и то и другое, — сказал Ивен.

— Верно, — ответил Дейд.

Ивен Назаренус взял книгу и сунул ее в карман. В другой он положил пистолет.

41

Они вошли в бюро «Глэддинг и Старч» и подошли к Суон, чтобы взглянуть на нее еще раз. Не было ни музыки, ни цветов — только открытый гроб в отдельной комнате.

— Кем бы она ни была, — сказал Дейд, — она была прекрасна.

— Она мертва, — сказал Ивен.

— Да, — сказал Дейд. — Лучшее, что может сделать человек, это найти мать своим детям. Ты нашел своим самую лучшую.

Он повернулся к Глэддингу-младшему и кивнул ему. Тот положил крышку на гроб. Гроб был доставлен к катафалку, и Ивен последовал за катафалком на кладбище.

Гроб был опущен в могилу, и все ушли.

Его брат, стоявший рядом с ним, внезапно осел на него так тяжело, что Ивен тоже чуть не упал. Он обнял брата, поднял его на руки и быстро понес к машине.

— Ради Бога, Дейд!

Он уложил его на заднее сиденье и поехал обратно.

На подъезде к дому он увидел доктора Элтуна, сидящего на ступеньках веранды.

Доктор поспешил к машине.

Они занесли Дейда в дом и уложили на кровать. Доктор действовал молниеносно. Он достал шприц, вставил в него иглу, вонзил ее чуть ли не в самое сердце Дейда и выдавил всю жидкость из ампулы в тело. Потом он приложил щеку ко рту Дейда.

— Зря вы так бьетесь, — сказал наконец Ивен на их языке. — Он мертв. Он умер на кладбище.

Мужчина выпрямился и посмотрел на Ивена. На его глаза навернулись слезы, но он быстро взял себя в руки.

— Это я стрелял в него, — сказал Ивен.

— Знаю, — сказал мужчина. — Дайте-ка, я соображу… Вот что, — сказал он наконец. Вам нужно явиться на расследование. Да, вы стреляли в него. Но это был несчастный случай. Ведь вы не стали бы убивать собственного брата. Вы сидели и разговаривали с ним, а заодно чистили пистолет. Он выстрелил. Это был несчастный случай.

— Я стрелял в него, — сказал Ивен. — Это не было несчастным случаем. Еще я убил свою жену. Мой брат помог мне убить ее. Я был не в своем уме. Я застрелил его, он мертв. И незачем мне идти на допрос.

— Вы должны идти, — сказал доктор, — ради своих детей.

— Мои дети мертвы, — сказал Ивен. — Я ничего не могу сделать для мертвых.

— Они на заднем дворе с Мэри Коури, — сказал доктор. — Пожалуйста, подумайте о них. Если вы скроетесь, это будет воспринято как неопровержимое свидетельство вины. Я помогу вам. Я из вашего племени.

— Не надо мне никакой помощи, — сказал Ивен. Он взял руки брата и долго не отпускал их. — Прости, Дейд, — сказал он.

Он достал деньги из верхнего ящика бюро Дейда и протянул их Элтуну.

— Это для вас, доктор, — сказал он. — Для Мэри Коури. Для моего сына и моей дочери.

Он вышел из дому, сел в машину своего брата и уехал, оставив доктора на крыльце.

Доктор Элтун вернулся в комнату и долго сидел в задумчивости. Наконец он встал, пошел на задний двор и обратился к женщине:

— Надо, чтобы они ни о чем не догадывались, — сказал он. — Их мать похоронена. Внушим им, что она в гостях у матери и отца. Брат их отца мертв. Внушим им, что он спит. Я закрою дверь его комнаты на ночь. Их отец обезумел от горя. Он покинул их. Он не может помочь. И ему никто не поможет. Пусть они не догадываются, что их мать мертва, их отец обезумел, брат их отца мертв. Я останусь на ночь и буду ждать возвращения их отца. Если он не вернется к утру, отвезите их к себе домой и оставьте там; я помогу вам. Если их отец вернется, я помогу ему. Сейчас они играют в винограднике. Пусть они не догадываются о смерти и безумии. Вы мать. Вы сделаете это.

— Да, — сказала женщина.

Доктор Элтун медленно шел вдоль ряда лоз туда, где, в тени кустов, сидели дети.

— Привет, — сказал Рэд.

— Это кто? — спросила Ева.

— Доктор Элтун, Ева.

Мужчина сорвал с лозы гроздь «красного императора» и стал есть ягоды, глядя на детей. Каждый из них был энергичным, живым, таким одиноким и таким непритворным, что трогал душу даже человеку, который каждый день сталкивается с болью и смертью.

— Вы пришли поговорить с нами? — спросила Ева.

— Я пришел повидаться с вами, — ответил мужчина.

— Вы видите нас?

— Да.

— Что вы видите?

— Брата и сестру.

— Нет, — сказала Ева. — Короля и королеву.

(«Король Любовь, королева Красота?» — подумал он.)

— Какого короля, какую королеву? — спросил доктор.

— Король он, а королева я, — сказала Ева. — Разве вы не знали? Он король, а я королева. Правда, Рэд?

— Да, — сказал Рэд. Он серьезно посмотрел на человека, так серьезно, что сердце кольнуло. —Это на самом деле, — Король Рэд [7], Королева Ева. Вы верите нам, правда?

— Да, — ответил мужчина.

— Король виноградника, — сказал Рэд. Он дотянулся до грозди винограда, сорвал, протянул Еве, затем сорвал гроздь себе, и они начали есть. — Король виноградника, королева винограда, — сказал Рэд.

— Нет, Рэд, — сказала девочка. — Король виноградника, королева короля. — Она обернулась к мужчине. — Разве не так?

— Правильно? — настойчиво переспросил Рэд.

— А вы как думаете? — спросил мужчина в ответ.

— Кажется, правильно, — сказал Рэд.

— Это правильно, — сказала Ева. — Разве не так? — сказала она мужчине.

— Да, это так, — сказал он и повернулся, чтобы уйти.

— Не уходите, — сказал Рэд.

— Да, не уходите, — поддержала его Ева. — Давайте поговорим еще немного.

— Я бы с удовольствием, — сказал мужчина, — но у меня есть кое-какие дела. Поговорим в другой раз.

Он повернулся и пошел обратно к дому.

Мальчик сорвал зеленый лист с лозы и протянул его девочке.

Он просеял землю сквозь пальцы, потом вытащил за хвост из коробки из-под сигар пойманную час назад рогатую ящерицу, спрятанную там вместе с виноградной гроздью. Он поднял ее, и маленькие ноги ящерицы задергались, как будто она загребала воду, а затем посадил ее обратно в коробку.

— Она жива, — сказал Рэд. — Она жива, и она моя. — Он заглянул в коробку с ящерицей. — Но она не будет есть виноград.

— Почему? — спросила Ева.

— Вряд ли ей нравится «красный император».

— А что ей нравится? Мускат? Малага?

— Нет, — рассмеялся Рэд. — Она не любит виноград. Она любит грязюку.

— Тогда дай ей немного, — сказала Ева. — Бедная маленькая… Как ее зовут, Рэд?

— Рогатка.

— Бедная маленькая рогатка, — сказала Ева. — Дай ей немного грязюки.

Рэд положил в коробку из-под сигар щепотку земли.

— Хочешь ее? — спросил он сестру.

— Да, Рэд, очень.

Рэд взял коробку и протянул ей.

— Ладно, — сказал он. — Она твоя.

— Насовсем, Рэд?

— Я не знаю, сколько они живут, — сказал Рэд, — но она будет твоей столько же.

Девочка приоткрыла крышку коробки, посмотрела на ящерицу и сказала:

— Бедная маленькая… Как ее зовут?

— Рогатка, Ева!

— Рогатка, — повторила Ева. — Что мне с ней делать? Расколошматить? — Она несколько раз кивнула с улыбкой.

— Нет, — сказал Рэд. — У нее все… У нее все устроено как надо. Ты же не хочешь ее испортить, переломать ее замечательные рога?

— Что же? — спросила Ева. — Может, устроить ей купальню? — Она немного подумала, затем сказала: — Нет, я знаю что.

— Что?

— Я подарю ее маме. На ее день рождения.

— Когда у мамы день рождения? — спросил Рэд.

— Послезавтра?

— Нет.

— Позавчера?

— Нет!

— Так когда же?

— В тот день, когда она родилась, Ева. Ты даже не знаешь, что значит день рождения?

— Что это значит?

— Это значит день, когда ты родилась.

— А потом, — спросила Ева, — ты рождаешься заново каждый раз, когда у тебя день рождения?

— Нет.

— Тогда ты умираешь каждый раз, когда у тебя день рождения?

— Нет, Ева! День! Рождения! День, когда ты родилась. Ты не умрешь в твой день рождения!

— Тогда когда? — спросила Ева. — В твой мертвый день?

— Мертвый день? — Рэд рассмеялся.

Женщина, которая была для них чем-то вроде приключения, спускалась по ряду лоз и негромко пела на том самом языке.

Она смотрела на них с высоты, и ее глаза излучали любовь.

— Ну-ка, король Рэд! — сказала она. — Ну-ка, королева Ева! Теперь у нас будет славное купанье. Потом у нас будет славный ужин. Потом я расскажу вам замечательную историю.

— Что за история? — спросила Ева.

— Я расскажу правдивую историю, королева Ева.

— Это случилось с тобой, Мэри? — поинтересовался Рэд.

— Эта история случилась — с кем вы думаете?

— С кем? — спросил Рэд.

— С тобой, король Рэд! С тобой, королева Ева!

— Но про нас-то мы все знаем, — возразил Рэд. — Правда, Ева?

— Мы знаем все-все про нас, — сказала Ева. — Я была здесь, Мэри. И Рэд был здесь. Нас все видели. И мы их всех видели. Вот что случилось.

— Это будет другая история, — сказала Мэри. — Это будет история любви. А теперь вставайте.

Они встали и пошли с ней к дому.

— Она грустная? — спросил Рэд.

— Да, — сказала женщина.

— Почему? — спросил Рэд.

— Это правдивая история, король Рэд, а правдивая история всегда грустная, — ответила она.

— Что такое история? — спросила Ева. — Что это такое?

— История — это правда, королева Ева, — ответила женщина.

Она взяла их руки, сжала с любовью, и дети прониклись этой любовью.

42

Он объяснится с этим типом. Будет держать себя в руках… Эх, взять бы его за горло, придушить, но не до смерти… Потом он рванет в Патерсон, будет гнать машину днем и ночью. Войдет в дом, который Петрус оставил своим сыновьям. Они вместе пройдутся по улицам детства. Вместе с Дейдом пройдутся по Пассайику, как тридцать лет тому назад.

На закате он миновал перевал Пачеко — между Лос-Баньос и Гилроем. Автомобиль плавно спускался по серпантину, глубоко в долине виднелся Холлистер. Всегда заманчивый, сейчас он казался каким-то блеклым, невыразительным.

Он остановил машину невдалеке от его дома и поднялся наверх. Тихонько — ведь у него нет ненависти к нему, нет ярости, — постучал в дверь. Дверь открыла девушка лет девятнадцати, — ясно, его ученица.

Он назвал его имя.

— О, — сказала девушка. — Минутку. — Она ушла в квартиру, через мгновение вернулась к двери и протянула ему местную газету. Он взял ее и прочитал заметку.

— Бедняга, — сказала девушка. — Вы его знали?

— Да, — сказал он, возвращая газету.

— Мы въехали сюда только что, сегодня утром, — сказала девушка. — Когда прошлой ночью нашли его тело, он уже был мертв некоторое время. Должно быть, он был болен, или псих, или что-то еще. В статье говорится, что он был благополучным человеком. Он не оставил записки. Надеюсь, вы тут ни при чем.

Он спустился на улицу, где за углом оставил машину, и поехал домой — в дом, который они собирались купить. Свернув за угол, он увидел его. У двери валялись четыре свернутые газеты, а почтовый ящик был забит. Он открыл дверь и вошел. В холле он увидел игрушечного слона Евы, давно уже заброшенного, и двухколесный велосипед Рэда, с которого тот не раз падал, зарабатывая синяки, приходил в ярость и все же не оставлял попыток ездить. Да, давно это было. Велосипед стал маловат для него, и теперь на нем пыталась кататься Ева. Он прошелся по всем комнатам, вышел и запер за собой дверь. Он уже собрался уходить, но напоследок заглянул в почтовый ящик и достал из него все, что там было. В основном это были счета; среди них оказался конверт. Он вскрыл его. В нем было письмо на шести листах линованной бумаги, без заголовка или обращения.

«У человека был друг, — читал он. — Однажды ночью жена его друга позвонила ему и сказала, что она приняла смертельную дозу снотворного. Он приехал к ней, и она сказала, что хотела умереть, но теперь не хочет. Она не вызвала доктора, потому что не хотела, чтобы кто-нибудь узнал об этом. Кое-как она пришла в себя. Она взяла с него обещание не рассказывать об этом мужу. Она сказала, что теперь все в порядке. Несколько дней спустя она снова позвала его ночью. Он решил, что должен позвонить своему другу, но она плакала и умоляла его не губить жизнь ее детей. Он не мог ее понять. Он хотел помочь своему другу, но боялся рассказать ему. Он не мог уснуть, и на следующий день позвонил, чтобы узнать, все ли в порядке с ней и с детьми. Она попросила его прийти. Несколько часов, пока дети были в цирке с соседкой, они беседовали. Неделю спустя соседка взяла детей на пикник. Когда она привела их обратно, мальчик спросил его, почему он не остался в своем собственном доме. Он вернулся домой, упаковал чемодан и уехал в другой город, так что она не могла связаться с ним. Через месяц он вернулся домой, а несколько дней спустя она позвонила из другого города и сказала, что теперь все в порядке. Он попросил ее позаботиться о себе, позаботиться о своей семье. Он решил вернуться в родные места. Он уложил вещи и готов был сесть на поезд, но посчитал, что нужно позвонить ей и убедить ее рассказать мужу о себе. Номер не ответил. Когда он вернулся домой, чтобы забрать свои вещи, позвонил его друг. У него было много чего сказать своему другу, но он не знал, с чего начать, а его друг не захотел его слушать. Он решил попытаться рассказать все в письменном виде, с благопристойной любовью к ней, к своему другу, к детям. Он написал и пожелал всем достойной жизни, достойной любви, достойной правды, достойной надежды».

Он не спеша прочитал письмо, затем сел в машину и почти час сидел, не в силах даже повернуть ключ зажигания и запустить двигатель. Он не прочитал письмо заново, но помнил в нем все. Затем он вышел из машины и вернулся в дом к телефону.

В трубке раздался голос доктора Элтуна.

— Послушайте, — сказал он на их языке. — Я звоню из своего дома. Я немедленно выезжаю на машине моего брата. Это четыре часа езды. Я хочу явиться на расследование.

— Мы отправимся утром, — сказал доктор Элтун.

— Сейчас уже почти десять, — сказал он. — Я буду в два.

— Буду ждать, — сказал доктор.

— Хочу спросить, — сказал он, — как там мой сын?

— Он в порядке.

— Будьте любезны, я могу поговорить с ним?

— Он спит, — сказал мужчина. — Разбудить его?

— Нет, — сказал он. — Пусть спит. Как моя дочь?

— С ней тоже все хорошо.

— Спасибо.

— При расследовании не будет трудностей, — сказал доктор. — Вам нужно поверить в то, что это был несчастный случай.

— Я буду в два, — сказал Ивен. — Я должен видеть лица моих спящих детей.

— Да, — сказал доктор.

Он вышел из дома, сел в машину и отправился в путь. Он мчался через перевал Пачеко в направлении Лос-Баньос, когда лопнула шина переднего колеса. Машина съехала с шоссе, врезалась в дорожное ограждение и протаранила его, нырнула с обрыва, упала, ударилась о склон горы, снова упала и наконец замерла на месте.

Лицо и вся голова мужчины были изувечены, он был на грани потери сознания, но шевельнулся, — ведь утром ему надо было явиться на расследование. Он перевернулся на живот, чуть-чуть прополз и уткнулся во что-то металлическое. Стало ясно: он — в западне под автомобилем, весь в переломах и в крови, глубокой ночью, вдали от шоссе. Конечно, никто не заметит места аварии в четверти мили вниз по склону горы. Он снова пошевелился, пытаясь выбраться из-под обломков и подняться, чтобы увидеть лицо спящего Рэда, лицо спящей Евы, но не смог, и вдруг что-то рассмешило его. Он никак не мог взять в толк, был ли это он сам, его жизнь, жизнь его отца, жизнь его жены Суон, жизнь его брата, обломки автомобиля или он сам, разбитый вдребезги, смешной.

Неизвестно, как это случилось, но смех обернулся огнем. Увидеть этого он не смог. Он вообще ничего не видел, но чувствовал запах, и затем он услышал это, — сначала как взрыв, будто легкие, лишенные воздуха, внезапно наполнились им, затем как отдаленный гул. И, наконец, подкатился смех. Это был несчастный случай. За одной катастрофой последовала другая, заканчивающаяся смехом.

— Суон? — позвал он. — Рэд? Ева?

Пять часов спустя, в доме у виноградника в Кловисе, доктор Элтун, спавший в гостиной, рывком встал с дивана, услышав рыдания.

Он встал и пошел впотьмах к двери комнаты мальчика.

Мальчик плакал во сне. Доктор Элтун включил свет в зале и прислушался.

— Папа? — звал мальчик. — Мама?

Мальчик рыдал и рыдал, а потом опять уснул. Мужчина посмотрел на часы и задумался: что же задержало отца мальчика? Он вернулся на диван, но не лег, а сел и стал ждать.

Конец

Примечания верстальщика

(Libens)

1

Главы 15—21 переведены мною. Этот фрагмент, а также другие, оговоренные ниже пропуски текста, которые имеются в растиражированной в Интернете электронной версии журнального варианта повести, переведены по электронному изданию Bloomsbury 2014 г., сверенному с первым бумажным изданием повести (Garden City, N. Y. : Doubleday & Company, 1953) — Libens.

2

В оригинале игра слов: funny — смешная.

3

В оригинале: «…where is there in my own stranger’s heart the means and nature of such love?» Более точный перевод: «Но где порука тому, что и в его сердце будет жива природа такой любви?»

4

В более поздней редакции перевода Н. Гончар последняя фраза четче: «Разве не лучше, Ивен, когда живешь безрассудно?» (Сароян У. Армянин и Армянин : Рассказы, повесть, пьеса, эссе. Ереван: Наири, 1994. С. 158).

5

Начиная отсюда, и до слов в гл. 30: «— По-моему, это знает и Рэд, — сказал мужчина», перевод мой. — L.

6

Главы 36—42 переведены мною. — L.

7

Король Рэд. — Полное имя Рэда — Рэкс (Rex) дословно означает лат. «Король».

Content

Уильям Сароян
Что-то смешное
Серьёзная повесть

Примечания верстальщика (Libens)