Вяха Нина

Завещание

Завещание

© Nina Waha first published by Norstedts, Sweden, in 2019

© Савина Е.Ю., перевод на русский язык, 2020

© Cover design Sara R. Acedo

© Издание на русском языке, оформление ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2020

* * *

Перед вами не что иное, как история одного убийства. Впрочем, не совсем. Кроме этого здесь есть много чего другого.

В любом случае, я не хочу никого соблазнить подобным началом, но и утаить нечто настолько важное тоже не входит в мои планы.

Кто-то умрет. И кто-то будет в этом виноват. Но кто и почему – в этом нам еще предстоит разобраться.

К сожалению, вам придется познакомиться с ними со всеми, потому что так или иначе, но все они имеют отношение к нашему повествованию. Точь-в-точь как голоса в хоре, все они разные, кого-то слышно, кого-то не очень, но все равно все они есть.

Возможно, по мере прочтения вы будете несколько раз останавливаться, раздумывая «как бы поступить здесь лучше всего», но наберитесь терпения. Вверьте мне свою судьбу, и я проведу вас сквозь тьму и свет.

Ну да начнем.

Это рассказ о семье Тойми и тех событиях, что оказали ключевое влияние на судьбу ее членов. Говоря о семье Тойми, я имею в виду мать и отца, Сири и Пентти, а также их детей, которые жили во время описываемых событий.

И детей, которых уже не было на тот момент в живых.

И даже тех детей, которые еще не родились.

И тех, кому еще предстояло родиться.

* * *

Пару фактов для начала.

Тойми – довольно забавная фамилия одной семьи. В переводе с финского означает «занятие» или «дело». Многие семьи носят эту смешную фамилию. Особенно здесь. Или даже здесь.

Большую часть времени мы проведем в глухомани. В финском Торнедалене, если быть точным.

На самом деле для начала вам хватит знать и этого. А еще того, что Тойми – фермеры, и что сейчас начало 1980-х, а еще близится Рождество, и в этой семье много детей, я бы даже сказала, слишком много, чтобы стоило писать про них всех, но так уж получилось.

Ну что ж! Nous allons, mes amis[1]!Ключевые персонажи

АННИ – старшая из живущих сестер, обосновалась в Стокгольме, беременная.

АЛЕКС – отец еще не родившегося ребенка Анни.

ЛАУРИ – брат Анни, гей, вслед за сестрой переехал жить в Стокгольм, впоследствии перебрался в Копенгаген.

ЭСКО – старший из живущих братьев, покупает родительскую усадьбу.

СЕЙЯ – жена Эско.

ТАТУ/РИННЕ – пятый сын со следом старого ожога на лице, только что выпущен из тюрьмы.

СИНИККА – жена Тату. Беременна?

ХЕЛМИ – средняя сестра. Ее имя означает «жемчужина». Постоянно нуждается в деньгах.

ПАСИ – муж Хелми.

МАЛЫШ ПАСИ – сын Хелми.

ОННИ – самый младший сын в семье. Его имя означает «счастье».

АРТО – следующий по старшинству сын после Онни, здорово ошпарился, угодив в медный чан с кипятком. (Но вы еще ничего об этом не знаете.)

СИРИ – мать семейства.

ПЕНТТИ – отец семейства.

ТАРМО – их сын-гей, который уехал учиться в Хельсинки.

ЛАХЬЯ – самая младшая дочь. Ее имя означает «дар».

МАИРЕ – подруга Лахьи.

ВАЛО – брат-красавец. Его имя означает «свет».

ХИРВО – брат, который умеет разговаривать с животными. Его имя не означает ни «лось» (Хирви), ни «чудовище» (Хирвеэ), как вы могли бы подумать, но что-то в этом все равно есть.

ВОИТТО – брат, чье имя означает «выгода». Интересно, чья?

РИИКО – первый сын, умер в возрасте двух лет.

ЭЛИНА – первенец, умерла в возрасте пяти лет.Часть 1. The cast, the scenery[2] Анни едет домой

Анни приезжает в отчий дом. Драма начинает разворачиваться. Мы знакомимся с местом действия и персонажами, его населяющими. Персонажами? Нет, людьми! Один оказывается в больнице. Второй блистает своим отсутствием. Но ведь еще ничего не произошло?

Возвращение в отчий дом штука особая. Кому-то это нравится, кому-то не очень, но равнодушным не остается никто. В Анни подобные поездки всегда будили множество эмоций.

Негативных – потому что она всегда чуть-чуть, самую малость, боялась, что дом вцепится в нее, как только она вернется, и уже не отпустит, никогда. Просто физически не даст сбежать. Прочь. Обратно. То самое чувство, которое она испытывала еще подростком, что надо спешить, надо торопиться, иначе ее ноги пустят корни, и она намертво врастет в эту землю. Именно поэтому уже в шестнадцать она покинула родную усадьбу.

Позитивных, потому что здесь остались жить многие из ее сестер (можно сказать почти все). А они были настолько близки друг другу, что их родственная связь порой казалась практически осязаемой. Словно они были соединены, пусть не пуповиной, но чем-то другим, невидимыми, но прочными узами. Так они и жили бок о бок, никогда в одиночку, всегда вместе.

Но на этот раз причина тревоги Анни крылась совсем в другом, нежели в скором возвращении в родные пенаты. Вся одежда внезапно стала мала, и ей пришлось купить новое зимнее пальто, потому что старое стало тесным. Она провела руками по животу, животу, который теперь довольно заметно начал выпирать на ее худенькой фигурке, и где каждый вечер трепыхалась и билась жизнь, вначале слабая и отчасти лишь воображаемая, но со временем – и это все знают – становящаяся все сильнее и реальнее. Ребенок, которого Анни не хотела, но которому не могла сказать «нет».

Она уже делала аборт, ей тогда было всего двадцать, на дворе стоял 1981 год, а аборты такая вещь, что их лучше вообще не делать, ни тогда, ни потом, ни когда-либо еще. Для Анни все закончилось болезненным скоблением и оставшимися на матке шрамами, и врачи посоветовали ей больше не делать абортов, если она хочет в будущем иметь детей, и теперь, когда в ней зародилась и принялась расти новая жизнь, кто она такая, чтобы сказать этому ребенку «нет», когда он, возможно, ее последний (и единственный) шанс?

Она избавилась от первого ребенка, потому что у нее не было средств его содержать. Ее мужчина, отец ребенка (его звали Хассан) был просто-напросто билетом в никуда. Тупиком. Перебивался случайными заработками, совсем как она, да к тому же родом не из европейской страны. Страны, в которую он, помимо всего прочего, хотел вернуться, страны, где борьба за права женщин продвинулась не настолько далеко, как на севере Европы. Страны, в которой Анни никогда бы не смогла и не захотела бы жить. На сей счет у Анни имелись куда более интересные планы.

Отец этого ребенка… Ну, что ни говори, а какое-то время он им все же являлся, верно? Так вот, Анни его не любила, это она знала точно. Возможно, она вообще никогда и ни в кого не влюблялась. Временами она думала о себе как об эмоционально сдержанной натуре: результат трудной юности, годов, проведенных без любви и – порой это ощущалось весьма сильно – без родителей, но Анни относилась к этому довольно легко и не заостряла внимания. Как говорится, сказал и забыл, живи дальше.

Ее собственная жизнь принадлежала ей и только ей, и она не собиралась растрачивать ее попусту на кого-то или что-то еще.

А теперь вот ребенок.

От Алекса. С которым она познакомилась на работе. Алекс с опасно-темными глазами. Вьющимися волосами. Волосатой грудью. Хриплым низким голосом. Кривоватой улыбкой. Он просто был и продолжал оставаться, задавал вопросы, поздравлял с праздниками и доставал своей болтовней. Алекс, который показал ей свои картины маслом поздно ночью на Лаппкеррсбергет, после того как они распили на двоих бутылочку «Кьянти». Который показал ей, как смешивать краски. Который слушал, когда она рассказывала о своей мечте поехать в Помпеи и выкапывать древний город из лавы. Осторожно прохаживаться кисточкой по искаженным от ужаса лицам и архивировать, документировать, тщательно роясь в черепках и собирая их в одно целое.

Было что-то притягательное в попытке навести порядок в катастрофе, которая произошло давным-давно. Да, пожалуй, слова «давным-давно» были здесь ключевыми. В этом случае Анни могла спокойно обойтись без чувств: все, что от нее потребовалось бы – лишь скрупулезное изучение мира. Да, это был тот раздел археологии, который ей нравился.

И Алекс ее понял, пусть не все, но что-то из того, что она рассказывала, уж точно. И он обхватил ее лицо своими большими ладонями и поцеловал несколько раз, снова и снова, пока она, сперва неохотно, а потом все активнее, не принялась целовать его в ответ. А теперь она носит его ребенка. И у него большие планы, даже мечты, об их будущей совместной жизни. Жизни, где они стали бы частью богемы, рисовали бы по ночам (теперь уже наплевать, хотела бы Анни рисовать или нет), до обеда ходили на выставки, после обеда занимались любовью, а по вечерам пили бы вино.

– А как же ребенок? – спрашивала Анни.

– Ребенок? О, наш ребенок! Он станет гением. В моей семье было полно гениев и этот ребенок, мой сын – настанет день и он покорит мир, – отвечал Алекс.

– Это ребенок станет третьей частью нашего единства, – отвечал Алекс.

– Никаких проблем, – отвечал Алекс.

И Анни очень хотелось в это верить.

Мальчика будут звать Оскар. Они вместе так решили.

Более или менее вместе. Оскар Второй – словно один из королей древности, правителей той страны, в которой они сейчас жили. Король, который стал бы поэтом, и писателем, и обладателем литературных и прочих премий и при этом разделял бы скептическое отношение Алекса к национальной гордости страны, Августу Стриндбергу.

Анни очень хотела верить Алексу. Верить, когда он пел ей «Алекс – настоящий мужик, Алекс все понимает». Но в глубине души – снедающая тревога: все эти мечты и планы, они действительно наши, мои? Или, во всяком случае, какое место уготовано в них мне?

Поэтому она уедет.

Или даже так.

Она ДОЛЖНА уехать.

Других вариантов нет.

Очень может быть, что маленький человечек у нее в животе вмешается в ее планы или перенесет их на более поздние сроки, но едва сын станет достаточно большим, она сбежит от него. Оскар останется со своим отцом. А если не с ним, то с Сири.

Бабушкой Сири.

Пятьдесят четыре года, а у нее уже несколько внуков, и совсем скоро она узнает, что ее старшая дочь ждет своего первенца. К лету. Ее старшая из ныне живущих дочерей. Анни.

Она могла бы позвонить. Могла бы рассказать все по телефону, они ведь перезванивались всю осень – Анни болтала то с Сири, то с кем-нибудь из братьев или сестер, – с тем, кто раньше возьмет трубку. Почти все они остались жить в родительском доме или неподалеку от него – в Торнио, Карунки, Кеминмаа или еще какой-нибудь дыре – в общем, достаточно близко, чтобы сошло за родной дом.

Но она не смогла этого сделать. Потому что ведь ясно, что одними словами дело не ограничится. Прорвется огромная плотина, рекой польются вопросы, а у Анни не было абсолютно никакого желания отчитываться перед кем-либо. Ни перед Сири, ни уж тем более перед Пентти (если отцу вообще будет это интересно), и когда она так думала, то ей вообще не хотелось никому об этом говорить. Больше всего ей хотелось сделать вид, что с ней ровным счетом ничего не случилось, и все дела, но – как все мы уже знаем – вот-вот должен родиться ребенок.

Поездка домой. Уехать от этих тротуаров, от всех этих мостов, асфальта, голых, без деревьев, улиц и набережных, смотреть, как меняется пейзаж за окном, как вырастают леса, как природа берет свое. На севере природу уважают, она та часть жизни, с которой считаются. Деревья растут там, где им хочется, и ни у кого не спрашивают на это разрешения. Летний лес завораживает, на белые березки в бликах солнечного света здесь смотрят почти с благоговением, даже те, кто не верит в Бога. А потом приходит середина лета, а вместе с ним и гнус, а с гнусом – намек на увядание этой самой природы, и снова приближаются длинные темные ночи, когда даже белая кожа берез не в силах защитить нас от непроглядной тьмы.

Сейчас 18 декабря, за окном абсолютный мрак, темнее уже просто некуда. Совсем скоро свет начнет снова бороться за свои права, и пусть даже это долгий процесс, но значит, так надо, согласно какому-то плану свыше, потому что во мраке люди приходят в себя и начинают ценить свет.

Было все еще темно, когда автобус «Тапанис», курсирующий между Стокгольмом и Хапарандой, въехал на автовокзал в Торнио. На морозе изо рта выходящих пассажиров вырывался пар.

Автобус прибыл чуть раньше, и Анни придется прождать как минимум четверть часа, прежде чем ее встретят.

Кто ее встретит? Этого она еще не знает. Время всего шесть часов утра, вряд ли найдутся желающие вставать в такую рань и ни свет ни заря тащиться за десять миль в город, да еще в субботу.

Анни пошарила по карманам в поисках сигарет.

Врачи сказали ей, что курение вредно сказывается на здоровье ребенка, и она почти бросила курить.

Но иногда могло приспичить. А если ей будет хорошо, то и ребенку в животе тоже будет хорошо, верно? Две-три затяжки погоды не сделают, а Оскару будет куда лучше с довольной мамой, чем с сердитой.

Мама. Как странно думать о себе в подобном роде.

Анни закурила и выпустила вверх струйку дыма.

Мама, она станет мамой, возможно ли такое?

Ведь настоящей мамой была Сири. У мамы был фартук и шершавые руки, мама таскала за волосы, если напроказишь, мама ухаживала и присматривала, брала за руку, мама растапливала баню, чистила картошку, один карапуз вечно висит на бедрах, еще несколько штук вертятся под ногами. Мама, которая никогда не ходила в школу, никогда не делала ничего такого, о чем мечтала, – да что там! – вообще не умела мечтать. Мама – это было так много и ничего из этого нельзя было сказать про Анни.

I'm going places[3], хотя прямо сейчас я еду домой. Обратно, туда, где все началось.

В Стокгольме ноль градусов, все ходят нервные и красиво одетые, скользкие каблуки, длинные волосы. Здесь, на севере, уже лежит толстый слой снега, мужчины и женщины выглядят куда старше своего возраста, некоторые словно вообще выпали из другого времени, устаревшие модели машин, грязные, побитые, погнутые и ржавые – разве не выглядят эти люди даже куда более несчастными, чем те, что живут в столице? Может, они стали несчастными из-за того, что в их жизни нет ни цели, ни смысла? Есть ли вообще какой-нибудь смысл в здешней жизни? Без метро, ресторанов, торговых центров, без квартир, уединения, отгороженности? Да что там, здесь даже самой жизни и той не наблюдается, есть ли она вообще? Ау, люди, вы здесь? Отзовитесь! Есть ли вы, существуете ли на самом деле?

Анни увидела, как на стоянку для автобусов на полной скорости влетел черный «мерс». Машину занесло на развороте, и следом, визжа покрышками, «мерс» резко затормозил рядом с ней. И пусть она не признала тачку, зато сразу же узнала манеру вождения. Это как отпечатки пальцев – ни с чем не перепутаешь.

Анни отказывалась верить своим глазам. Тату? Его что, уже освободили? В последний раз, когда она о нем слышала, ему предстояло отсидеть двенадцать месяцев в исправительно-трудовой колонии в Кеминмаас. Говоря его словами, он ступил на чересчур узкую дорожку, и она слишком быстро повела его не туда, куда надо, и надо ж было такому случиться, что ни с того ни с сего на его пути оказались эти две клуши. А так у него и в мыслях не было ничего плохого. (Ну да, так ему и поверили.)

Но смерть не обращает внимания на такие вещи.

И вот теперь на переднем сиденье старой колымаги сидел ее младший брат, один из девяти, с сигаретой в углу рта и этой своей кривоватой, но по-прежнему чарующей улыбкой, которая, по счастью, не утратила зубов после нескольких месяцев отсидки.

Вся левая сторона лица испещрена следами от старых шрамов, отчего и прозвище – Ринне, Косогор. Лаури рассказывал, что когда брат решил придумать себе кличку, то у него не возникло с этим проблем, потому что после пожара в гараже в 1979 году его лицо навсегда изменило свой профиль и теперь походило на изрытый кочками неровный косогор (но об этом позже). Анни до сих пор не привыкла к этому новому прозвищу, ей было нелегко его произносить, ей вообще невыносима была сама мысль, что кому-то настолько хорошо живется в своих семьях, что они с легкостью преодолевают прошлое, свою боль, и превращают все в шутку, забавный случай на потеху друзьям.

– Ты что, сбежал?

Он рассмеялся, смех получился странным – нечто среднее между кашлем и икотой.

– Меня недавно отпустили. За хорошее поведение.

Должно быть, на ее лице отразилось удивление, потому что он продолжил.

– Остальные удивлены не меньше твоего. Разве что кроме мамки.

Мамка, ну конечно. Сири никогда и мысли не могла допустить, что ее малыш Тату способен на что-то плохое.

В доме Сири не жаловали ни прозвищ, ни ругательств. Интересно, подумала Анни, остальные матери тоже по-разному любят своих детей – одних сильно, других не очень, а если даже и так, то неужели они делают это настолько же явно?

– Зато, я смотрю, кое-кто здесь очень сильно растолстел, – заметил Тату, когда Анни опустилась рядом с ним на переднее сиденье. – Что, раздобрела на стокгольмских булочках?

Анни не хотелось об этом говорить ни со своим младшим братом, ни с кем-либо еще, но она отлично понимала, что он далеко не единственный, кто начнет задавать подобные вопросы, поэтому надо просто привыкнуть. Она пожала плечами.

– Сейчас у меня здесь только одна булочка, – она похлопала себя по животу. – Роды будут приблизительно в середине лета. А ты сейчас дома живешь или как?

Она постаралась, чтобы ее голос звучал как можно более нейтрально, все-таки он ее брат. Стоит родственникам почуять хоть малейшую тревогу, как они тут же в нее вцепятся – не отдерешь. Анни и так чувствовала на себя внимательный взгляд Тату, пока тот говорил.

– Ну да, у меня дома много дел, но ночую я теперь в другом месте.

И он прибавил скорость, Анни почувствовала, что опасность миновала. Тату между тем несло дальше.

– Я тоже встретил кое-кого. Ее зовут Синикка. Она младшая сестра Вели-Пекки, помнишь его? У него еще была такая красная колымага, переделанная под трактор. Они живут в Карунки.

Анни кивнула, она помнила. Не младшую сестру, конечно, а трактор.

Как это похоже на Тату, он постоянно читал между строк, видел только то, что хотел видеть, а больше ему и не надо было. Оставшуюся часть пути он трепался о своем. Об этой своей девушке, к которой уже почти переехал жить, о том, какое хозяйство у ее родителей, о болезни ее отца, о тюремных камерах, в которых ему довелось побывать, пока он сидел, о своих планах на будущее, о том, как обстоят дела дома, о нарастающей неприязни между родителями, и, слушая его, Анни наконец смогла с облегчением выдохнуть и расслабиться.

Она была счастлива, что именно Тату вызвался ее встретить. Он был одним из немногих ее сестер и братьев, которые всегда были готовы трепаться о себе, забывая об остальных, так что в их присутствии можно было забыть об изучающих взглядах, а так же об осуждающих, вопрошающих и задумчивых тоже.

Остаток пути она провела в легкой полудреме, вполуха слушая своего брата, как иные слушают радио. Глаз радовался лесу за окном, всем этим дорожкам и тропинкам, по которым она бегала в детстве, протоптанным ногами, наезженным велосипедами и мопедами, проложенными машинами и тракторами.

Но это было тогда, а сейчас она просто гость, случайный путник, забредший в эту глухомань. Она слышал, как лес шепчет ее имя, зовет ее домой, но она притворялась, что не слышит его, не хочет слышать.

Анни смотрела на свое отражение в стекле: серьезные глаза, светлые, финские, водянистые. Недавно выкрашенные в темный цвет волосы обрамляли ее лицо, подчеркивали бледный узкий рот, прямой нос. Анни была красива не кричащей красотой, не так, чтобы оборачивались на улицах, но все же в ней что-то было. Заостренные скулы, прямой взгляд – она все еще достаточно молода, чтобы быть красивой. Через несколько лет, пять, десять, двадцать – кто знает? – у нее пока нет никаких серьезных причин, чтобы постареть, как некоторые люди, как Алекс, который был красив на свой манер – вот бы все так красиво старели, как он, или даже Тату, думала она, глядя на младшего брата – со стороны, где на сидела, не было видно его шрамов. Он стал теперь уже совсем взрослым, во всяком случае, балансировал на грани взросления, темноволосый от текущей в его жилах валлийской крови или саамской или все вместе, в общем, темноволосый, как еще несколько ее братьев и сестер. Но не Анни. Она была светловолосой, а вот Тату с годами должен был стать красивее, благодаря уцелевшей половинке лица уж точно – в любом случае, у него была к этому склонность. Совсем как у Пентти.

Об отце можно было сказать многое, но в первую очередь, что он всегда выглядел здоровым, диким и красивым.

Забавно, что большинство детей унаследовали внешность либо отца, либо матери. Пожалуй, один лишь Лаури был исключением с его темными волосами и словно выцветшими глазами. Конечно никто не знал, как бы выглядели Элина или Риико, живи они сейчас. Первые из длинного выводка детей, которым не удалось пережить свои первые годы: одной – по причине воспаления легких, второму – из-за врожденного порока сердца.

Анни погладила рукой свой живот. Умершие брат и сестра вспоминались ей как расплывчатые неясные образы на пожелтевших от времени фотографиях. Ей всегда было не по себе от самого факта существования этих снимков. Фотокарточки висели пришпиленные на стене спальни родителей. Первый семейный портрет. Совсем другая семья. Семья, которая, возможно, еще была настоящей. Недолгое время.

Могли ли ее братья и сестры унаследовать нрав родителей? Один легкий, светлый, необидчивый. Второй горячий, тяжелый, непредсказуемый. Кажется, всем досталось всего понемножку. Большинство унаследовало черты обоих родителей и, возможно, лишь несколько имели свой собственный неповторимый характер.

Неправдоподобная смесь – крутой неистовый нрав отца и почти русский оптимизм и вера в будущее матери.

Интересно, в кого пойдет малыш Анни? Унаследует ее черты и Алекса, или станет кем-то совершенно иным, ни на кого непохожим, человеком с заранее предопределенной судьбой, независящим от своих родителей и тех ошибок, что им доведется совершить? А какими они были сами, Анни и Алекс?

Разными, ужасно разными. Он – темноволосый внешне и светлый внутри, потому что с легкостью вышагивал по жизни, словно танцор. Он был словно жизнерадостный младший братишка, один из двух в веренице ее собственных. Анни была не такой как Алекс. Ни внешне, ни внутренне.

Некоторые люди красивы на свой манер, словно бриллианты или, может быть, мрамор. Их чертам лица требуется время, чтобы оформиться, они сопротивляются полировке и окончательной доводке. В случае Анни нельзя было сказать наверняка, но сама она подозревала, для нее этот процесс подошел к концу. Скоро ее черты поблекнут, лицо опухнет и станет как у утопленника. Но она никогда не придавала особого значения своей внешности. Она, конечно, ценила красоту, но, как говорится, свет клином на ней не сошелся. В отличие от некоторых ее сестер, заворожено взиравших на собственные отражения в зеркале, или других женщин.

Уже начинало светать, когда час спустя машина въехала во двор усадьбы. В доме и коровнике горел свет, и прежде чем выйти из машины, Анни сделала глубокий вдох.

– Уверен, мамка ужасно обрадуется, когда тебя увидит. Ну, конечно, когда уляжется первый шок.

Тату обнял ее на прощание за плечи и, закурив новую сигарету, поплелся к гаражу, совершенно безразличный к тому переполоху, который Анни совсем скоро устроит в доме своим появлением. Голова вжата в худые узкие плечи, обтянутые тонкой, совсем не по погоде, кожаной курткой, и эта его походка – казалось, Тату парит в паре сантиметров над землей, легкий как бабочка, идет себе, пританцовывая через двор и вообще по жизни.

Сири, кажется, больше всего была обеспокоена тем, что Анни до сих пор не вышла замуж и даже не собирается этого делать. В остальном же для нее не было ничего удивительного в том, чтобы заявиться в родной дом на четвертом месяце беременности. Мама была родом из другого времени, и редко когда разница между поколениями оказывалась настолько большой, как тогда и сейчас.

Потому что для Сири никогда не существовало свободы выбора – она была вынуждена выйти замуж, чтобы выжить. Но юность, проведенная в Карелии в 40-е, и юность в Стокгольме в 80-е – трудно найти два более непохожих мира. Анни ничего не сказала, просто пожала плечами. Сири все равно ничего не поймет. Да мать и сама, наверное, чувствовала, что есть вещи, которые ей не дано понять, поэтому больше не стала приставать с расспросами.

Все младшие братья и сестры, как обычно, сгрудились стайкой вокруг Анни, раскрасневшиеся, сгорающие от любопытства, с восторгом взирающие не только на роскошные и экзотичные рождественские подарки в ее сумке, но даже на необычный кулон на груди сестры. И довольно скоро Анни почувствовала, как ее плечи расслабляются, и только тогда поняла, насколько она была напряжена.

Она дремала на кухонном диванчике, утомленная после сытного завтрака, состоящего из ржаного хлеба с маслом и сыром и свежесваренного кофе – окруженная близкими родными ароматами, которые словно были частью ее генетического кода, тем, на чем она выросла, ее «Я». Все вкусы и запахи были настолько знакомыми, что она поняла, насколько же ей их не хватало в большом городе, лишь когда снова их ощутила. В Стокгольме можно найти что угодно – кроме свежего ржаного хлеба, испеченного руками Сири, это точно.

Анни лежала на кухонном диванчике и разглядывала комнату, дом, который все еще оставался частью ее: она знала все половицы, ей была знакома каждая ступенька на скрипучей лестнице, ведущей на второй этаж, которую построили в тот год, когда родился Хирво, а Анни исполнилось девять.

Она помнила, как пробралась наверх, к родительской спальне, где лежала Сири с новорожденным Хирво на груди – волосы растрепанные, а глаза счастливые. Да, счастливые. Большинство воспоминаний были окрашены грустью или даже кое-чем похуже, но в те моменты после родов мать выглядела всегда такой недоступной. Словно в первые годы жизни ребенка ее жизнь внезапно ускоряла свой темп. И таких первых лет в жизни семьи Тойми было ой как много.

Самые младшие братья, Арто и Онни, играли на полу. Они были единственными, кто еще не начал ходить в школу, остальные, позавтракав, повыскакивали из-за стола, уже готовые жить своей собственной жизнью – Хирво в лес (что он там делал, не знал никто), Лахья по делам, чтобы после отправиться в библиотеку, Вало в Торнио, и теперь в доме было тихо, молчаливо.

В печке трещали поленья, Онни и Арто играли в машинки, а в остальном было тихо.

Слишком тихо.

Тише, чем обычно.

Анни потребовалось время, чтобы понять, в чем же дело.

Ее мама.

Ее мама молчала. Вот в чем была разница. Обычно ее постоянно было слышно: она разговаривала с дикторами из радио, то ругалась на них, то комментировала, то шутила над их словами, и с детьми то же самое, она их поощряла, бранила, сюсюкалась, пела, подпевала, наполняя дом звуками и жизнью.

А теперь тишина.

Когда Сири молчала, она словно бы казалась лучше.

Прежде нашлось бы сто причин, почему она вдруг замолчала, но сейчас Анни поняла, что мать просто постарела.

И когда это успело произойти?

Этого она не знала.

Когда Анни была дома в последний раз?

Время бежит повсюду, а не только там, где ты сейчас находишься.

Сири стояла у стола, склонившись над квашней, и, ритмично двигая руками, замешивала тесто. Выкрашенные в рыжий цвет волосы повязаны косынкой, отчего лицо матери выглядело каким-то голым. Сири. Она никогда не была красавицей, словно ее лицо повзрослело раньше, чем все остальное. Типично карельская внешность, та самая, которую некоторые называют русской, с водянистыми глазами, влажными и бесцветными, высокие скулы обтянуты прозрачной кожей – все это Анни унаследовала от матери. Но черты лица не та вещь, которой можно постоянно гордиться. Теперь Анни видела, как начала провисать на лице Сири кожа, как старость постепенно брала над ней верх. Морщинки вокруг глаз, бескровные, почти белые губы, превратившиеся в тонкую полоску. В общем и целом лицо походило на проколотую покрышку.

Анни захотелось протянуть руку и коснуться матери, похлопать ее по щекам, пока не поздно, но она не стала этого делать.

Вместо этого она осталась лежать на кухонном диванчике, поглаживая себя по животу, как это во все времена делали беременные женщины, бессознательно и чисто рефлекторно, словно пытаясь защитить еще не родившееся дитя или утешить его. Заранее попросить у него прощение за все.

Своего отца Анни еще не видела. Никто даже ни разу его не упомянул. Не было слышно шуток в его адрес, как оно обычно бывало, когда хотелось смягчить тьму за окном, тьму, которая причиняла боль, пугала и давила.

– Как дела на ферме? – спросила она наконец.

Сири замерла, но почти тут же снова продолжила месить тесто. Пауза получилась совсем коротенькой, но Анни все равно ее заметила.

– Хорошо.

Прошлой весной, когда Анни приезжала навестить родных, тогда еще Тармо, ее жутко умный младший брат закончил неполную среднюю школу на год раньше положенного (но это совсем другая история, о которой речь пойдет дальше), так вот, в то время родители очень много ссорились, в основном из-за денег. Экономическая ситуация в стране была крайне нестабильной, государство повысило требования к качеству производимого молока и молочной продукции, и перед фермерами встала необходимость вкладываться в еще более дорогостоящее оборудование, в чем Пентти не просто не был заинтересован, а воспринял буквально в штыки, и еще много лет старший брат Анни, Эско, пытался повлиять на папашу и заставить того понять, что современный фермер выживет, только если займется развитием и модернизацией всего хозяйства. Сири поддержала сына и осудила упрямство мужа, из-за чего и разгорелся весь сыр-бор. Анни прекрасно знала, как Пентти умеет мастерски терроризировать близких. Террор все длился и длился нескончаемо долго, медленно ломая сопротивление.

Должно быть, какая-то часть его натуры получала от всего этого наслаждение. Иначе чем еще можно объяснить упрямство отца?

– Почему бы вам не продать часть своей фермы Эско? Раз он так действительно этого хочет? Чтобы он смог воплотить в свет свои модернизаторские замыслы.

Старший брат Анни хоть и покинул отчий дом, все равно остался жить неподалеку, всего в каких-то десяти километрах от родной деревушки. Он теперь женился, обзавелся своим собственным ребенком и мечтал, чтобы ферма, на которой он вырос, снова начала процветать и смогла дать его жене и детям обеспеченное будущее. Он говорил иногда об этом, так, мимоходом, что он единственный ребенок в семье, кто по-настоящему любит эту ферму, само это место.

Сири пожала плечами, продолжая стоять спиной к Анни, всем своим видом показывая, что этот разговор – просто ерунда по сравнению с самой жизнью, которой она сыта уже по горло.

– Ты же знаешь, будь моя воля, я бы давно продала ему всю ферму целиком. Перестань мусолить одно и то же. В жизни не всегда получается делать только то, что тебе нравится.

– Есть такая штука как развод, слышала?

– В Стокгольме, может быть.

И разговор покатился дальше, как это всегда бывало, стоило вырваться одному случайному слову. Анни хотела, чтобы ее мать получила в жизни второй шанс, пусть даже она знала, что этого не произойдет.

Но это должно было произойти.

Она заслужила покой и отдых. Отдых от настороженных взглядов, которые никогда не дремлют.

* * *

Эффект снежного кома.

Наша жизнь отчетливо проступает перед нами лишь спустя какое-то время. Когда живешь сейчас, в данный момент, кажется, что все события, слова и поступки просто происходят одно за другим или параллельно, и сложно понять, как они все друг с другом увязаны. Но то, что мучительно и тяжело сейчас, очень быстро станет тогда, превратится в отдаленное прошлое, которое уже больше не давит и не причиняет боль, и лишь когда ты все это уже пережил, только тогда ты можешь понять, как все связано друг с другом. То, что раньше казалось таким мелким и незначительным или вообще посторонним, все-таки сыграло значительную роль в чем-то большем, о чем мы тогда еще не знали.

Сейчас утро понедельника 21 декабря 1981 года, в четверг – Рождество. Анни проснулась рано, во всяком случае, ей самой так показалось, но, когда она бросила взгляд на наручные часы, которые она перед сном положила на тумбочку рядом с кроватью, то увидела, что скоро уже половина восьмого. Все уже давно встали. А об ее отце по-прежнему ни слуху, ни духу.

Она любила Стокгольм, свою городскую квартиру, но так и не привыкла к жизни в многосемейном доме, ко всем этим чужим шагам на лестнице и внизу, на асфальте. В городе она спала очень чутко и просыпалась от каждого шороха, а здесь… Здесь ей стоило коснуться головой подушки, как она проваливалась в глубокий здоровый сон без всяких сновидений.

Именно такой сон, каким спят люди дома.

На кухне звякала посуда, все хлопотали, чтобы успеть вовремя на школьный автобус, завтракали, причесывались, и, казалось, этому не будет конца. А мама Сири помимо своих вечных ежедневных обязанностей и всех тех дел, которые сколько ни делай, все равно все не переделаешь, в придачу имела свой собственный распорядок дня и на сегодня запланировала большую предрождественскую стирку. Поэтому уже с раннего утра она была во дворе и растапливала баню, которую обычно топили только по вечерам или в праздничные дни, но никак не в обычный понедельник, но сегодня все было иначе, и во дворе среди сугробов с гиканьем носился Онни. Арто, балансируя, катался на финских санях и то и дело падал, стоило ему оттолкнуться несколько раз ногой. Анни смотрела на них в окно, попивая свой утренний кофе. Теперь ее почти не тошнило, разве что изредка изредка.

Из кладовки достали здоровенный чан для воды, тот самый, в котором купали детей летом и который Сири использовала для стирки в декабре.

Она начала с занавесок, затем последовало белье, последними шли ковры. Все это происходило из года в год, по раз и навсегда установленному порядку: первым делом то, на что мы смотрим, следом то, что осязаем и, наконец, основа всех основ, то, на чем все сидят и отдыхают.

Из чана в центре двора поднимался пар – Сири кипятила воду и таскала ведра из бани одно за другим; так было всегда, и Анни считала, что это прекрасно – знать, что некоторые вещи никогда не изменятся.

Какое странное удивительное чувство: вот так спокойно сидеть на кухонном диванчике, нежась в тепле и уюте, и наблюдать за жизнью на ферме, смотреть, как мама заливает в котел еще две бадьи с исходящей паром водой, как играют младшие братья, как Сири поворачивается спиной и идет обратно к бане, как Арто чересчур сильно разгоняется на финских санях, как его заносит и он теряет управление, но не спрыгивает, – почему он просто не спрыгнул на ходу, ведь ему уже шесть, должен же он иметь хоть какие-то понятия о последствиях? Но сани врезались в котел, и крохотное тельце ее младшего брата взлетело в воздух, перелетело через край и приземлилось в кипящую воду. Анни видела, как все это случилось, и пусть это было уже неважно, но она знала, что так будет еще за мгновение до того, как все случилось, и она смотрела на происходящее, словно в замедленной съемке. Онни поскользнулся, – он был всего лишь маленьким ребенком, который не понял, что именно сейчас произошло, – но его крик, когда он ударился локтем и коленкой заставил Сири, уже стоящую в дверях бани, повернуть голову, и тут она заметила Арто и все поняла.

Когда Анни увидела реакцию матери, то и сама словно бы очнулась от дремоты. До нее вдруг дошло, что все это действительно случилось, прямо сейчас, на самом деле. Анни распахнула входную дверь, и на нее обрушился шквал звуков: плач Онни, крики Сири. Анни пролетела через двор, увидела плавающее в кипятке маленькое безжизненное тельце, вытащила Арто из воды и принялась срывать с него одежду, зовя младшего брата по имени.

– Звони в «скорую», мама! Сейчас же звони!

Анни не знала, что следует делать в таких случаях, но надеялась, что инстинкты подскажут ей правильное решение. Сири вбежала в дом, прихватив с собой Онни и оставив Анни с безжизненным тельцем младшего братика на руках. Она качала его, баюкала, и внезапно мысль, что у нее самой скоро будет малыш и она вот так же будет его качать, показалась ей отнюдь не странной, а, наоборот, очень даже правильной. Худенькое тельце, бледная кожа которого теперь на глазах приобретала болезненно красный цвет, темные волосы и длинные ресницы, которые Арто унаследовал у своего отца, даже темные глаза – и те его. Сейчас их не было видно под закрытыми веками, на шее, под тонкой кожей, едва бился пульс. Анни бросилась лихорадочно сгребать снег со ступенек крыльца вниз и купать в нем тело братика, отрешенно наблюдая, как тает белое на его покрытых красной кожей ребрах, животе, руках и ногах.

Она не знала, сколько она так просидела, но внезапно дверь в дом распахнулась и наружу выглянул Онни. Анни махнула ему рукой. Два брата были почти погодками, и Онни жил, глядя в рот старшему брату, всегда желая быть там, где был он. Анни показала ему, как купать в снегу, и Онни отнеся к заданию с большой ответственностью.

– Гляди-ка, ты прямо как настоящая медсестра. Как же повезло твоему брату, что у него есть ты.

Тень улыбки промелькнула на лице Онни, пока он продолжал старательно купать тело Арто в снегу.

– Только не трогайте мою пипиську – больно.

Голос Арто прозвучал едва слышно, но очень отчетливо.

Крупные снежные хлопья словно замерли в воздухе, на мгновение стало так тихо, словно само время замерзло и остановилось. Анни и Онни дружно разразились смехом, их смех все нарастал, и тут они увидели, что Арто тоже слабо улыбается, и его веки едва заметно подергиваются. Анни почувствовала, как слезы жгут ей глаза, и аккуратно смахнула их, чтобы младшие братья ничего не видели. За все то время, пока они ждали «скорую», с полчаса, наверное, (а может и больше. У нее не было с собой наручных часов, а если бы даже и были, то стали бы последней вещью, на которую она сейчас стала бы смотреть), она так и не увидела Пентти. Сири она тоже не увидела, но про мать она и так знала, что та звонит по телефону и вообще делает все, что только можно сделать в такой ситуации. А вот Пентти…

Анни сидела на крылечке возле бани с Онни и Арто и знала, что отец был в коровнике, находившемся на противоположной стороне двора, и должен был слышать крики снаружи. Но так и не появился.

Анни сидела с одним младшим братишкой на руках и другим, примостившимся рядышком, и рассказывала им сказку, ту самую, о трех королевичах, которые отправились странствовать по свету в поисках смысла жизни. Арто больше не терял сознания, но его глаза подозрительно блестели и взгляд постоянно куда-то ускользал. Внезапно он дернулся и замер, все его тельце словно парализовало, но почти тут же оно снова расслабилось. Анни сидела как на иголках, изо всех сил стараясь не выдать своего волнения, у нее было такое чувство, словно она лишилась всех своих костей и теперь лишь кожа не давала ей рассыпаться на части. Кожа и плод внутри нее, ребенок.

Из леса со стороны коровника появился Хирво – снова где-то гулял. Никто толком не знал, что он делает в лесу, сам он ничего не говорил, даже когда его об этом спрашивали, поэтому все уже давно махнули на него рукой. Совершенно ни на кого непохожий брат, которому всего месяц назад исполнилось восемнадцать и единственное, чем он занимался целыми днями, это пропадал в лесу. Он продолжал жить дома, но ни с кем не общался, плыл в своей лодке по своему собственному морю, а куда и зачем – кто его знает.

Хирво покосился на сестру с братьями, и пусть Анни знала, что он уже ни чем не сможет ей помочь, ее все же больно кольнула мысль, что он даже не попытался. Она не заметила, чтобы он хоть на мгновение заколебался, да и никто бы не смог заметить. Но она знала, что Хирво больно смотреть на такое. Из всех братьев и сестер Арто был ему ближе всех, о нем он больше всего заботился. Он вперил в них нечитаемый взгляд, постоял немного, все такой же замкнутый и невозмутимый как обычно, после чего повернулся и быстрым шагом направился к коровнику, где исчез, но вскоре появился снова и зашагал обратно к лесу, из которого вышел, сперва медленно, потом все быстрее, пока совсем не перешел на бег, и вскоре деревья скрыли его из виду. Похоже на бегство. И по-прежнему не видать ни Сири, ни Пентти.

Эско приехал раньше «скорой». Должно быть, это мать позвонила ему. Еще бы, ведь он жил так близко. А лесопилка, на которой он работал, находилась всего в четырех километрах от их усадьбы, и в хорошую погоду можно было услышать жужжание бензопилы. Он въехал во двор и затормозил машину прямо перед баней, сразу определив по взгляду Анни, что все серьезно.

Ничего хорошего.

Каким беспомощным казался он сейчас, ее старший брат, который всегда и на все знал ответ, который всегда хотел и умел чинить сломанное.

– Он катался на финских санях, поскользнулся и его занесло.

Эско кивнул, стиснув зубы. Он всегда так делал, когда грустил или сердился, а так как это было его обычным состоянием, то чаще всего именно так он и выглядел.

– Где Пентти?

Анни кивнула на коровник и пожала плечами.

Эско выудил из кармана куртки сигарету и решительно зашагал туда.

Эско. С этими своими светлыми волосами, они малость отрасли в последнее время, и еще… он что, отпустил усы? Все такой же импозантный. Старше ее, но все равно. Такой большой и надежный – в общем, настоящий старший брат. Что ни попросишь, он все делал хорошо и правильно. И, несмотря на это, не был любим ни своей женой, ни матерью, разве что лишь отцом, если, конечно, нынешний Пентти был способен испытывать такое чувство, как любовь.

А если не любовь, так уважение.

Остальные братья и сестры насмехались над Эско. В нем не было того, что было почти у всех остальных, этакой чертовщинки, плутовства. Зато был прямой и ясный взгляд и прочно укоренившаяся привычка в любой ситуации делать все возможное для достижения цели. Демонам не было места в его душе. Порой кажется, что некоторые люди идут по жизни, оставаясь незамеченные злом. Они словно парят над землей, оберегаемые светом свыше, совершенно голые и беззащитные перед миром. Им чужда ненависть. Они грустят, возможно, даже сердятся, но в них нет и тени зла. Таким был Эско.

Должно быть, родная семья не понимала его из-за того самого, что они чувствовали, да только не могли выразить словами – отсутствия в нем злобы. Той самой злобы, которую они так явственно ощущали в самих себе, в своем роду, да что там, в своем генетическом коде.

Когда Эско вернулся из коровника, а вернулся он довольно быстро, его взгляд изменился и стал совсем другим, и стоило Анни увидеть его глаза, как у нее сразу же пропало всякое желание спрашивать, что он там увидел. Она просто отгородилась от этого, не желая знать, что там опять сказал или сделал ее отец. Пытаться понять Пентти было бесполезно. Их разлюбезный папаша, как всегда, маршировал по жизни под свой собственный барабанный бой, и все понятия, каким должен быть человек, в его случае выеденного яйца не стоили.

Быть людьми их научила Сири.

Чему научил их Пентти, было сложно сказать, может быть, наоборот, как перестать быть человеком?

В некоторых из ее братьев и сестер больше ощущалось влияние отца, чем матери.

Или, может быть, они унаследовали это от рождения?

А может, все дело просто в обстоятельствах – шутка ли, расти в доме, где столько ртов, чтобы кормить столько сердец, чтобы любить или наоборот (не любить)? Неумение выражать свои чувства и в то же время ненасытная тяга к ласке, нежности, вниманию. Во многих отношениях их отец был самым настоящим ходячим парадоксом. Но, так или иначе, влиял он на них всегда.

* * *

Она правильно сделала, что сняла с него одежду. Снег тоже оказался очень кстати. Самое лучшее, что можно было сделать в этом случае, это окатить его холодной водой. Но, в общем и целом, она поступила правильно. Инстинкт ее не подвел. Родительский инстинкт, любовь.

Эско позвонил из больницы, куда он уехал вслед за «скорой» на своей машине. Самой Сири разрешили ехать в «скорой». Бледные щеки матери теперь побелели еще больше, хотя, казалось, больше было некуда. Она сидела, вцепившись в сумку. Остекленевший взгляд. Платок она сняла, и Анни увидела, что мать пыталась зачесать волосы назад – на макушке торчало несколько выбившихся прядей. Сири понимала, что ей предстоит встреча с внешним миром, с городом, и поэтому была напряжена. Переодеваться она не стала, лишь накинула свое парадное пальто поверх джинсов, от нее по-прежнему пахло дымом из бани, но это было уже неважно.

Анни осталась на ферме – кто-то же должен был остаться. Кое-как ступая на дрожащих ногах, она продолжила брошенную матерью стирку, не спуская глаз с Онни, не потому, что это требовалось, он и так все время держался за ее юбку, когда она таскала воду и полоскала белье, а просто так, на всякий случай. Анни совала снег в горячую воду – чище она от этого не становилась, ну да неважно – для непривыкшей к подобной работе Анни вода все равно оставалась горячей. Руки Сири огрубели за долгую жизнь – шутка ли, выстирать столько ковриков и занавесок.

Она трудилась все утро и часть дня, а после, когда у нее от усталости уже кружилась голова и перед глазами мельтешили черные мушки, увела младшего брата в дом и накормила его оставшейся от ужина жареной картошкой с отварной колбасой, разрешив ему при этом положить столько горчицы, сколько он пожелает. В итоге Онни умял полбанки, пока она пила свой черный кофе и курила. Потом позвонил Эско и сказал, что Анни в основном все сделала правильно.

– Как он сейчас?

Анни даже дышать перестала в ожидании ответа, ей хотелось знать, знать все и в то же время остаться в неведении, потому как она понимала, что именно ей придется ставить в известность всю остальную родню. Вечное балансирование между потребностью защитить свою семью от потрясений и необходимостью вовлечь ее туда.

– Ему было так больно и он так кричал, что они его усыпили, а еще ему пришлось пересаживать кожу.

– Пересаживать кожу?

– Ох, Анни, я не знаю, но что-то такое они говорили, а Сири была так потрясена… В общем, я не мог толком сосредоточиться.

Анни слышала голос старшего брата в трубке, слышала, как он затягивается сигаретой, его прерывистое дыхание. Мысленно представляла себе пересаженную кожу, ровную, гладкую, неизвестно откуда взятую, словно неизведанный материк на карте. Словно свежевыпавший снег без следов.

– Я еще никогда ее такой не видел. Даже тогда.

Эско замолчал, и Анни не стала ничего говорить. Оба одновременно подумали об одном и том же – смерти их брата Риико. Они единственные помнили о ней, потому что оказались единственными, кто застал те события или, точнее, последующий за ними год. После чего их мысли как по накатанной перекинулись на пожар в гараже и Тату: в тот раз их мать дневала и ночевала возле больничной койки сына, не давая никому себя оттуда увести.

– Даже тогда.

В трубке раздалось шипение – Эско тушил сигарету слюной.

– Пентти показывался?

– Нет.

– Нам нужно многое обсудить, но мать отказывается ехать домой. Она собирается оставаться в больнице, пока Арто не выпишут.

– Что ж, как она решит, так и будет.

После того, как разговор закончился, Анни осталась сидеть с трубкой, зажатой в руке. Она смотрела на стоящий в отдалении укрытый снегом коровник – снежный ком, за которым покатится вся лавина, уже пришел в движение, но она об этом еще не знала.

Вечером вернулись из школы братья и сестры и узнали о том, что случилось. Лахья качала своей коротко остриженной головой, пока Анни рассказывала ей, и ее рот на протяжении рассказа открывался и закрывался несколько раз. Анни поразило, как всерьез и надолго притихла после этого сестра, и какой потерянной выглядела она в этом доме теперь, когда рядом с ней больше не было Тармо.

Словно чужая птица в родном гнезде.

Ну а как же, ведь они всегда были вместе, на свой манер. Лахья ничего не сказала, но Анни видела, что она сильно расстроилась. Арто в семье все любили. Однако ее сестра была не из тех, кто подолгу предается эмоциям, она лишь опустила голову и, пожав плечами, принялась чистить картошку. Вало и Онни вышли на темный двор, в сгущающихся сумерках старший брат катал младшего на санках по кругу, и Анни теперь могла спокойно позвонить остальным братьям и сестрам и рассказать, что случилось.

Приплелся из своего леса Хирво. По обеим сторонам его лица, словно две воронки, горели два красных глаза, торчащие ежиком волосы еще больше подчеркивали его внешность аутиста. Оттопыренные уши, близко посаженные глаза, для полноты картины не хватало только лишних пальцев на руках, и все же, несмотря на это, глупым он не был, может быть, другим, непохожим на остальных, но уж точно не глупым. Он продолжал жить дома, но никто не считался с ним по-настоящему, никто не знал даже, что он думает о мире и о том, что происходит вокруг. Его взгляд постоянно был обращен куда-то внутрь, отчего его никогда не удавалось поймать и вытянуть на откровенный разговор. Прежде Хирво заикался, что также служило причиной его нервозности, но со временем этот дефект почти сошел на нет или, может, он просто говорить стал меньше, – как бы то ни было, он плыл в своей собственной лодке, в стороне от остальных. Прошлой весной он закончил двухгодичную гимназию и сейчас подрабатывал на договорной основе, в лесоперерабатывающей отрасли, но зимой с работой было туго, разве что продавать рождественские елки в Торнио, чем он и занимался по выходным. Его шведский был слишком плох, чтобы доехать хотя бы до Лулео, а так как финны покупают куда меньше рождественских елок, чем шведы, то вполне понятно, что работы у него было немного. Хирво приходил и уходил без всякого предупреждения и порой пропадал в лесу на целые сутки.

Теперь, когда ему пришлось непосредственно услышать о том, что случилось, а не просто взирать на все со стороны, он казался почти бесстрастно-спокойным и, пробормотав что-то неразборчивое, шлепнулся на кухонный диванчик и с невозмутимой миной принялся точить свой нож, но Анни-то знала, что он был напуган, находился в ужасе от того, что могло произойти. В Арто Хирво ценил практический склад ума, такой же, как у него, и он частенько брал брата на свои прогулки по лесу. Теперь же он с немой мукой во взгляде молча глядел на свою старшую сестру, но вместо того, чтобы заговорить, отвел глаза и принялся точить нож дальше. Анни никогда не понимала Хирво, но уже давно перестала дразнить его и насмехаться над ним. Теперь они больше походили на две планеты, каждая из которых двигалась по своей орбите и их пути редко когда пересекались.

Хелми долго ревела в трубку, а потом сказала, что обязательно придет вместе с малышом Паси. Они с Анни до сих пор еще не увиделись, хотя Хелми, естественно, сразу же позвонила, едва узнав о беременности старшей сестры. Анни не стала у нее ничего выспрашивать о старшем Паси, справедливо рассудив, что одно из двух – либо он работает, либо снова в запое, третьего не дано. Сама Хелми разделяла любовь мужа к водке, пусть и не в такой мере. Как-никак, она отвечала за малыша Паси, и это с грехом пополам, но удерживало ее от продолжительных возлияний. Во всяком случае, так думала Анни. Но что она могла знать о жизни своей сестры, ведь обычно их разделяло сто двадцать миль.

Анни прекрасно знала о полном отсутствии чувства меры у младшей сестры и понимала, что это только вопрос времени, когда она скатится еще глубже, туда, где ее муж к своим двадцати пяти годам проводил большую часть своей сознательной жизни. А точнее, то время, которое он не тратил на… ну, работой это не назовешь, но ведь как-то же нужно назвать то, чем он занимался, поэтому слово «работа» подойдет сюда как нельзя лучше. Но, прямо скажем, отмывать шведские деньги на финской стороне и выписывать весьма сомнительного вида страховки на тачки – это все-таки не работа. Дело, конечно, нелегкое, но не работа.

Пожалуй, при желании Хелми могла бы поднапрячься и сделать что-нибудь со своей жизнью, но она никогда не видела дальше своего носа и всегда думала исключительно лишь тем местом, что находится у нее между ног, поэтому все получилось так, как получилось, и она залетела от такого, как этот Паси Аланива. Хелми и Анни выросли вместе, но из них двоих Хелми всегда первая мчалась на гулянки, никогда ничего не боялась и вечно пребывала в поисках того, кто заставлял ее сердце биться быстрее.

Заглянул Тату и предложил встретить и забрать Тармо, который собирался приехать в Торнио из Хельсинки. У него как раз начались рождественские каникулы, о чем Лахья не преминула сообщить Анни, а заодно поинтересоваться, нельзя ли ей поехать на станцию вместе с Ринне (для большинства имя Тату осталось в прошлом и теперь все звали его Ринне). Все знали, что на него можно положиться. Если дело шло о том, чтобы кого-то куда-то отвезти, он всегда предлагал свою помощь, как бы далеко ни пришлось ехать и сколько бы времени это ни заняло.

Анни позвонила к себе домой, чтобы сообщить о случившемся Лаури, но ей никто не ответил, и она поняла, что ее младший брат либо куда-то вышел, либо снова взял сверхурочное дежурство на судне, либо просто-напросто дрыхнет.

Алекс еще не переехал жить к ней, но не потому, что он этого не хотел, а потому, что Анни ждала. Чего именно она ждала, она не знала, но определенно чего-то ждала.

Слишком много всего поменялось, если бы они съехались и начали жить вместе. Лаури пришлось бы тогда искать себе новое жилье, а Анни больше не смогла бы оставаться наедине с самой собой. Жить с кем-то, а точнее, с отцом ее еще не родившегося ребенка, быть навечно прикованной к кому-то – нет, к этому она точно была не готова.

Понемногу семья начинала собираться, братья и сестры приезжали один за другим. Примчалась растрепанная Хелми со своим трехгодовалым малышом под мышкой – ох уж эта болтушка Хелми с ее удивительной способностью нести тепло всюду, где бы она ни появилась, а следом за ней явился Тармо.

Тармо, черная овца, младший брат с мозгами, которые слишком рано стали большими по меркам их маленькой фермы.

Последними появились Вало и Онни, и, когда все были в сборе, Лахья сказала, что не помешало бы немного перекусить, и что стол уже накрыт. Она раньше всех стала к плите, и все выстроились в очередь, пока Анни, как самая старшая, раскладывала по тарелкам мясной соус с картошкой. Тот самый мясной соус, на котором они все выросли, без малейших следов томатов, зато сдобренный хорошей порцией жира, маслянистыми лужицами расползающегося по поверхности. Лужицы, в которые можно было макать зачерствелые ломтики ржаного хлеба. После все уселись за кухонный стол и принялись есть.

Все до странности казалось таким хорошо знакомым и родным – звуки, вкусы, запахи. Все было совсем как всегда и в то же время совершенно по-иному.

Анни огляделась. Сейчас здесь были не все, но многие из ее сестер и братьев. Не хватало лишь четверых (или шестерых, это смотря как считать).

Королевский совет в сборе.

Все ели в тишине, переживая за Арто, но, в любом случае, смерть не была в новинку никому из присутствующих.

Самые старшие помнили своих умерших брата и сестру, самые младшие выросли, слушая их воспоминания, а еще на самой ферме, как и на всякой другой, то и дело умирали животные. И пусть даже смерть их пугала, но она не была для них чем-то чуждым, скорее, просто привычная часть их жизни. Словно старый дядюшка, с которым все так или иначе состоят в родстве.

После ужина все дружно помогли с посудой, затем под громкие крики протеста вымыли в раковине под краном сопротивлявшегося Онни и переодели его в пижамку, после чего тот уснул на кухонном диванчике рядом с малышом Паси, едва его голова коснулась колен Хелми.

Остаток вчера прошел вполне мирно, и на ферме после утренних встрясок воцарилось спокойствие, его даже можно было назвать рождественским покоем, подобное состояние бывает только после успешно предотвращенной катастрофы. В самом деле, ведь сегодня никто не умер (по крайней мере, пока). Кое-кто уселся в гостиной смотреть телевизор, остальные собрались на кухне, чтобы решить вопрос с рождественской выпечкой, которой Сири, если бы не была сейчас в больнице, обязательно занялась бы. Рождественские звезды, пирожки и булочки с шафраном. Все уже готовы были взяться за дело, когда дверь кухни внезапно отворилась, и вошел Пентти.

Атмосфера в доме мгновенно изменилась, похолодало не только потому, что он нараспашку открыл дверь во двор, где стояла минусовая температура – достаточно было того, что он одним своим видом наводил необъяснимый ужас, это было его неизменное качество.

– Полна коробочка, как я посмотрю, – это были первые слова Пентти, которые он произнес, разглядывая своих детей, разрумянившихся и перепачканных в муке. Они были счастливы, и его это раздражало.

Анни положила отцу мясного соуса с картошкой, и тот, не говоря ни слова, молча взял тарелку у нее из рук. После чего уселся на свое привычное место, откуда мог обозревать всю кухню, и еще раз обвел взглядом собравшихся.

– Ложку, – отрывисто скомандовал он, и Лахья, которая находилась ближе всех к нему, открыла ящик стола и достала ложку.

На кухне воцарилась тишина. Было слышно только, как ест Пентти, да еще из гостиной доносилось негромкое бормотание телевизора.

На самом деле он был довольно странным, этот мужчина. Такой низенький, не больше шестидесяти пяти лет от роду, непроницаемо-черные глаза и такие же черные, до сих пор нетронутые сединой, волосы. Подумать только, четырнадцать детей и ни одного седого волоска! Все дело, конечно, в генетике, но в каком-то смысле это было даже символично.

В роду у Пентти текла кровь саамов, никто не хотел этого признавать, а уж говорить об этом не любили и подавно, но все признаки были на лицо. Кровь саамов и нечто еще, более глубокое – священная ярость (и безумие), берущие свое начало в религии, других вариантов просто не было. В этих венах, без сомнения, текла кровь ярых католиков.

– Простоквашу, – произнес он в тишине. Анни заметила, как Хелми вздрогнула на своем диванчике при звуке этого голоса, – уж больно близко он прозвучал, – быстро наполнила стакан и подала отцу.

Ее движение было быстрым и точным, но все же Пентти успел схватить ее за запястье. Его рефлексы с годами остались на том же уровне, а скорости реакции по-прежнему можно было только позавидовать.

– Что, привезла с собой семью?

Он спросил, не глядя на нее. Вместо этого его взгляд почему-то был прикован к Анни.

– Только малыша Паси.

– Славно. Вы объедаете меня в моем собственном доме, но что я могу поделать, ведь вы моя плоть и кровь. Плоть и кровь. Но всему есть предел.

Подобное они уже от него слышали и не раз. Стоило кому-то привести свою семью или кого-то постороннего, как Пентти заводил свой занудный монолог о бережливости.

Но зная отца, все понимали, что уж лучше так.

Его мозги походили на минное поле. Для постороннего наблюдателя в словах и поступках Пентти не было никакой логики, но его дети, которые росли с ним бок о бок, точно знали, как следует реагировать в каждом конкретном случае. Впрочем, конечно, далеко не в каждом. И это как раз пугало. Только тебе показалось, что ты что-то понял, выявил алгоритм, так сказать, как все тут же менялось. Отец редко когда на них смотрел. Чаще всего его взгляд был устремлен в пространство, нежели на детей. Но сейчас он смотрел на свою старшую дочь, и Анни показалось, что Пентти очень весело. Можно было даже притвориться, что он пока ничего не знает о случившемся сегодня.

– Теперь вы еще и печете.

– Так ведь Рождество же скоро.

Анни чувствовала, что обязана ответить. Ведь она была самой старшей из присутствующих здесь детей и обычно неплохо ориентировалась в том черном хаосе, что царил в мозгах Пентти. В глубине ее души до сих пор жило воспоминание о том, как это было. Или, точнее, воспоминание о воспоминании, потому что она не помнила тех лет, когда она еще не боялась отца и его горячего темперамента. Но порой посреди всей этой злобы и прочих чувств, обуревавших ее, на нее накатывала нечто вроде нежности, и из ниоткуда рождался внезапный импульс протянуть руку и погладить по щеке этого мужчину, ее маленького папу. Того ребенка, каким он был когда-то сам. Но это желание быстро проходило, потому что в обычной жизни любить отца было ужасно сложно, если не сказать невозможно. Пентти фыркнул, возя ложкой по тарелке.

– Да, спасибо, можно было мне об этом и не напоминать. Только и делаете, что вовсю транжирите деньги на домашнее хозяйство, и я, кажется, единственный, кого это заботит. А с пацаном в реанимации и домохозяйкой при нем дела вообще встанут. Придется все делать самому.

Это был первый раз, когда отец заговорил об Арто. И на Анни он теперь больше не смотрел.

– Значит, ты знаешь об этом, – медленно проговорила Анни.

– Ну и денек выдался сегодня, пришлось здорово попотеть, чтобы хоть что-то было сделано как надо.

Пентти поглощал еду в полной тишине, не торопясь, словно бы оценивая ее, пару раз он даже шумно чавкнул. После допил последние капли соуса, и, когда с едой было покончено, оставил грязную посуду на столе, а сам отправился в гостиную и уселся в кресло перед телевизором. Дети с облегчением выдохнули – их еще больше подтянулось на кухню, привлеченных теплом от печки и прячущихся подальше от отца в гостиной.

– Ну что, Анни, – сказал Тату, – добро пожаловать домой, черт тебя дери.

Он произнес это, довольно ловко спародировав интонации Пентти, его мрачный голос со сдержанной вибрацией и с преувеличенной торнедальской напевностью. В такие моменты дети казались ближе друг к другу. Их объединял смех. Возможно, этот смех был весточкой того зла, что жило внутри них? Зла, которого начисто был лишен их брат, и, кто знает, быть может, именно их манера реагировать и делала его изгоем среди них? Расслабляющий, мигом снимающий все проблемы и разряжающий обстановку смех раздавался на кухне, эхом отскакивая от стен.

* * *

Анни не помнила, чтобы Сири когда-либо говорила с ней о родах. И уж тем более – о женском теле. Нет, она никогда не упоминала ни о чем таком, что могло породить смущение или неловкость – таким было ее поколение, но, прежде всего, ее собственный склад ума.

Анни точно знала, что матери ее подруг куда лучше готовили своих дочерей к взрослой жизни.

Анни никогда не забудет ту зиму, когда у нее начались первые месячные. Ей было одиннадцать, и на дворе стоял февраль. Зима выдалась во всех отношениях суровая: земля промерзла аж до самого Китая, а тьма упрямо не желала сдавать свои позиции. Только что родился Вало, и своими коликами отнимал у матери все время, и Анни приходилось очень много помогать ей по хозяйству. Она помнила, как уставала тогда – ни на минутку не присаживалась – все что-то делала, делала, а прошлым летом подросла еще на пять сантиметров, и это тоже давало о себе знать И вот однажды Анни проснулась очень рано от непонятной боли во всем теле: такое уже бывало, проблемы роста и все такое, но теперь к ней примешивалось что-то еще – глухое, почти звериное. И когда она отправилась в туалет, который как раз за год до этого оборудовали в доме, то увидела на трусах кровь.

И окаменела.

Нервно огляделась по сторонам, испугавшись, что кто-нибудь увидит ее здесь, посреди ночи, посреди зимы.

Что-то случилось. На белой керамике унитаза отчетливо выделялись красные разводы, отчего они казались еще более реальными. Ей пришлось смыть за собой, хотя Пентти этого не одобрял: он вообще не понимал, зачем нужно писать в туалете – только зря транжирить воду, но она все-таки спустила воду в унитазе, наплевав, что звук льющейся воды может кого-нибудь разбудить.

Для нее это был вопрос жизни и смерти.

Анни встала. Голова кружилась, в глазах почернело, мерзкий привкус крови во рту. Она не знала, за что ей такое наказание, но чувствовала себя так, словно это действительно было наказание за ее грехи. Их семья не была верующей в отличие от семей братьев Пентти, но, возможно, именно поэтому ей доводилось довольно часто ощущать странное чувство, словно Бог наблюдает за ней, и его руки то оберегают, то, наоборот, отворачиваются от людей.

И теперь он определенно отвернулся от нее.

Не зажигая света, она в панике напялила свою одежду (не разбудив при этом никого из братьев и сестер, которые спали с ней в одной комнате (Хелми, Лаури, Воитто), беззвучно сбежала по лестнице и вылетела наружу, в сумерки февральского рассвета. Натянула ботинки и лыжи, и, даже не подумав прихватить с собой чего-нибудь съестного – все равно у нее не будет времени на еду, – в быстром темпе направилась на северо-восток. Анни успела бросить последний взгляд на усадьбу, двор, коровник, на все то, что она считала своим домом, и при этом в ней не было ни тени грусти.

Только злость.

Неужели это все? Неужели это жалкое убожество – это все, что ей довелось увидеть в своей жизни?

Анни быстро скользила между стволами, пока по спине не потек пот, она чувствовала его в пустотах, промежутках между ее телом и шерстяным свитером. Тогда она скинула с себя лыжи и опустилась на поваленное бурей дерево. Сердце тяжело ухало в груди, гулко стучала кровь в ушах, и она ощущала во рту ее металлический привкус, словно в горле у нее внезапно открылась рана. Анни просидела так довольно долго, пока совсем не рассвело. Пока не прошло ощущение, что ее тело вот-вот взорвется, и она не почувствовала себя вконец замерзшей и проголодавшейся.

Она была жива.

Часов у нее, конечно, не было, но по ощущениям прошло часа два, не больше. Она была так уверена, что умрет, что уже почти распрощалась с жизнью. А теперь оказалось, что ей суждено выжить. Анни потребовалось время, чтобы полностью осознать это новое для нее чувство, что жизнь еще не закончилась. Она по-прежнему не понимала, что с ней произошло, но страх прошел. Остались только голод и холод.

Она встала и на полусогнутых ногах медленно двинулась на лыжах обратно к дому. Ее нижнее белье замерзло и отвердело от застывшей крови, и с каждым взмахом лыжной пали она чувствовала, как та потихоньку начинает просачиваться наружу.

Было девять часов утра, когда Анни вернулась домой. Все уже позавтракали и отправились в школу. Малыши остались дома, на тот момент это были Лаури, Тату и Хирво. Ну и Вало, конечно.

Пентти был в коровнике. Сири мыла посуду. Она поглядела на появившуюся Анни с удивлением, но без особой тревоги. Наверное, родив столько детей, уже перестаешь так сильно за них волноваться. Или волнение остается на прежнем уровне, но если распределить его на всех, то каждому достанется совсем по чуть-чуть.

– Явилась, значит.

Анни с вызовом посмотрела на мать, не совсем понимая, почему она все еще преисполнена той злобы, которая обрушилась на нее чуть раньше, в сумерках.

– Я заболела, поэтому сегодня останусь дома.

Мать даже головы не подняла в ответ на это заявление, продолжая и дальше вытирать оставшиеся после завтрака тарелки с ложками и убирать их в шкафчик.

– И чем же ты заболела?

– Я не знаю, но у меня идет кровь.

– Кровь, говоришь?

Анни не ответила, и Сири какое-то время тоже молча вытирала стол, а потом рассмеялась.

– А, так это не болезнь, моя дорогая, это лишь означает, что ты стала женщиной.

И она улыбнулась Анни улыбкой, которая могла означать очень многое. Может, быть, это была радость, что ее первая (из ныне живущих) дочерей выжила и пересекла опасный рубеж, что она, Сири, полностью исполнила свой долг матери, или, быть может, ей показалось забавным, что ее дочка до сих пор не знает о том, как девочки становятся женщинами, – как же это она так упустила, не рассказав ей, что происходит со всеми представительницами женского пола. Впрочем, возможно, в этой улыбке таилось нечто третье, неизвестное, но одиннадцатилетнее тело Анни не почувствовало в ней ни намека на материнскую любовь, только обман – она вновь ощутила себя брошенной в чужом мире, в своем новом теле, и не было никого рядом, кто бы мог помочь ей или предупредить.

Анни пожала плечами.

– Вот как? Я пойду лягу.

– Сегодня ты можешь отдохнуть, потому что это первый раз, но теперь такое станет происходить с тобой каждый месяц, пока не постареешь, поэтому все время разлеживаться не получится.

Анни поднялась наверх и легла в постель, натянула на голову одеяло и зажмурилась. Спустя какое-то время пришла Сири.

– Вот, – сказала она и бросила что-то в ногах. – Будешь стирать их в перерывах.

Это были старые носовые платки – потрепанные, местами рванные, из тех, что бережно собирают, а потом протирают ими все подряд, начиная от чашек и заканчивая оконными стеклами. Небольшая кучка тряпья.

И это был единственный разговор о месячных, который когда-либо состоялся между Анни и ее матерью.

На следующий день в школе она расспросила своих подруг, у многих из них были старшие сестры, и с их помощью ей удалось собрать достаточно информации, так что к концу дня ее уже забавляло то, что накануне она как безумная мчалась по лесу в кромешной тьме, уверенная, что должна умереть. Но зрелище родительского дома в предрассветных сумерках больше не покидало ее никогда, висело над ней, словно мокрое одеяло и будило тоску в груди, вполне конкретную убежденность, что она должна как можно скорее убраться отсюда прочь. Чтобы не остаться здесь и не стать такой, как мама. Все что угодно, но только не это.

После этого случая Анни перестала задумываться о Боге и его каре за грехи, и отныне, если когда-либо видение большой отеческой руки высоко в небесах и возникало перед ее внутренним взором, она тут же гнала его прочь. Все это сказочки для детей, а не для настоящих женщин.

Стирать старые окровавленные носовые платки не было никакого желания ни у Анни, ни у Хелми (у которой месячные начались два года спустя, уже в девятилетнем возрасте), куда проще было рвать старые страницы из газет и, скомкав, запихивать их в трусы, когда приходило время. В маленькой прихожей, совсем рядом с комнатой сестер, была щель, зазор между лестницей и стеной, куда собирались сунуть теплоизоляцию, но, как это часто бывает в жизни, за другими делами вылетело из головы, и сестры засовывали туда свои выпачканные в высохшей крови импровизированные прокладки.

Этот самый зазор, забитый старыми окровавленными газетами, сыграл решающую роль в стремительном обрушении дома во время пожара. Но об этом позже.

Многие мало задумываются о том, что у них есть, и мечтают о том, чего нет. А еще говорят, что люди жалуются, когда у них совсем нет детей, и Анни частенько спрашивала себя, что чувствовала Сири, когда смотрела на своих. Про Пентти она даже не думала. Разумеется, все они были его детьми, но в то же время не были. Он не брал на себя ровным счетом никакой ответственности ни за кого из них. Но Сири, жалела ли она о ком-нибудь и о ком в таком случае?

Анни очень любила своих братьев и сестер, она это точно знала, а еще она знала, что у Сири есть любимчики, дети, которым, в отличие от других, все сходило с рук. Сколько раз бывало – одного могли оттаскать за вихры, второго отшлепать, третьему залепить пощечину, а кто-то мог просто ограничиться строгим выговором. Но ей сложно было представить материнскую любовь как нечто безусловное. И она не жалела о своем аборте. Ничего такого. Она даже не думала об этом, пока снова не забеременела.

Когда внутри нее зародилась и принялась расти новая жизнь, Анни почти сразу почувствовала это, физическое изменение, причем не в лучшую сторону. Словно кто-то чужой вторгся в нее и частично одержал над ней верх: ее начали посещать чувства и мысли, которые она не узнавала, словно они были и не ее вовсе, стала часто плакать без причины, боролась с то и дело накатывающимися приступами тошноты и мучилась от иррациональных всплесков эмоций – в общем, все то чисто женское, с чем прежде ей не доводилось сталкиваться, отчасти благодаря генетике, отчасти благодаря тому, что она активно боролась с этим всю жизнь, но теперь оно взяло над ней верх.

Она видела своего отца, узнавала его в своих поступках – нелогичных, совершенных под влиянием эмоций (впрочем, не всегда, временами в них присутствовала также холодная расчетливость), – и в то же время она не была им и никогда не хотела им стать, не должна была. Очнувшись после операции, Анни много чего перечувствовала, как оно обычно и бывает после наркоза, но только не печаль и сожаление. У нее было такое ощущение, что с ее глаз сорвали шоры, она снова могла запереть свои чувства и опять начать думать холодным трезвым умом, да еще если учесть, кто был отцом ребенка – в общем, все это лишь прибавило ей уверенности в правильности принятого решения.

Теперь же все было иначе. Во время этой беременности она чувствовала себя куда лучше, не испытывала сильных эмоциональных всплесков и довольно рано приняла решение, что она должна сохранить этого ребенка, но сделать это на своих условиях. Захочет Алекс быть участником – пожалуйста. Но она сможет все сделать и без него. Анни никогда не мечтала о жизни вдвоем, и она никогда не влюблялась в кого-то настолько сильно, чтобы ставить потребности мужчины выше своих собственных или даже просто идти на компромисс.

Вот почему она продолжала курить и делала это почти без малейших угрызений совести.

Вот почему ей было так сложно съехаться и жить вместе с Алексом. Пусть даже это было единственное, что он сейчас хотел.

Когда Алекс узнал, что Анни беременна, то тут же сделал ей предложение. Грохнулся на колени прямо посреди кафе и, пока Анни сгорала от стыда и смущения под обращенными на них взглядами, предложил ей свою руку и сердце.

– Нет, нет, – запротестовала она, – ты с ума сошел, я вовсе не собираюсь выходить замуж. Никогда в жизни. Встань сейчас же.

Поначалу он здорово расстроился, но когда понял, что она все-таки хочет оставить ребенка, то поднял ее на руки и закружил. Все вокруг смотрели, а он смеялся и кричал:

– Я скоро стану папой! Папой! Папа!

После чего повернулся к Анни и сказал ей с кривоватой улыбкой:

– Значит, еще ничего не решено. Ну ничего, я терпеливый. Моя любовь сломит все преграды. Вот увидишь.

И Анни рассмеялась и поцеловала его в ответ, но в глубине души этот инцидент ее почти не взволновал, все было как обычно, ничего особенного.

Когда Хассан заявился к ней в больницу после операции, на него было страшно смотреть. Аборт – смертный грех. Только не это, только не так. Неужели она не понимает, что сотворила с собой и плодом?

В общем, он не смог этого принять, у него в голове просто не укладывалось. Он сидел рядом с ее постелью, весь багровый от возмущения и плакал, ревел в три ручья из-за того, что она наделала, оплакивал свое неродившееся дитя, их любовь, ее любовь, недостаточно сильную, при этом сама Анни в тот момент способна была лишь испытывать чувство дискомфорта и, возможно, чуть-чуть неловкости из-за его появления в таком месте, и она надеялась, что он скоро уйдет. Да любой поймет, что никто не строит отношения или семью, полагаясь на одни лишь чувства.

В остальном ей нравилось быть с ним. Нравилось его прямота и открытость, его оливковая кожа и черные волосы, которыми, словно мехом, было покрыто почти все его тело, нравилось, что он пускался с ней в приключения, на плавучих ресторанчиках и в ночные клубы, нравилась его манера заниматься с ней любовью – жестко и бескомпромиссно, не слишком волнуясь о ее потребностях. То, как он тянул ее за волосы во время совокупления – ощущать себя беспомощной и подчиняющейся.

Но она никогда не задумывалась о совместном будущем. В своем будущем Анни видела только одного человека – саму себя. И еще где-то там, на буксире, навечно привязанные к ней братья и сестры. Они всегда будут вместе, как иголка с ниткой.

Пока к ней не переехал Лаури, ее друзья и знакомые ничего не знали о прошлом Анни. Знали только, что она родом из северной Финляндии и что выросла на крестьянском хуторе в глуши, но не знали всего, что касалось ее братьев, сестер, Пентти, Сири, всего того, что было ее жизнью, – разговоров об этом она с ловкостью избегала.

Потому что большинство хочет, чтобы только их замечали и только их слушали. Ну и конечно, чтобы было весело. Анни старательно окружала себя людьми, разделявшими подобную жизненную философию. А уж если человек работал в ресторане, то он автоматически становился ее единомышленником. Люди, которым нравилось смеяться и получать удовольствие от жизни, которые не были склонны копаться в прошлом, жили здесь и сейчас, в данный момент, и могли закатить хорошую вечеринку в любой день недели.

С Хассаном она познакомилась поздно ночью, возвращаясь домой с вечеринки. Он был водителем такси, по дороге они разговорились, много смеялись. Все закончилось тем, что Анни пригласила его к себе на чашку чая, а рассвет они уже встретили вместе в одной постели. После чего стали более или менее регулярно встречаться, но всегда у нее дома, и Анни это вполне устраивало.

Никаких постоянных отношений.

Пока не эта маленькая беременность. И аборт, после которого он сидел у больничной койки и рыдал, а потом объявил, что порывает с нею. И Анни решила, что это совсем неплохо. Порой она, конечно, скучала по нему, когда спала с Алексом – тот всегда настаивал на том, чтобы удовлетворить ее первой, даже раньше, чем он входил в нее, – но это была всего лишь плотская тоска, ничего иного она бы просто не позволила себе почувствовать или, по крайне мере, признаться. Самой себе, ему, кому-то еще.

Однажды Анни увидела его вместе с семьей. Это произошло всего за несколько дней до ее отъезда домой. Она была в торговом центре, искала подарки на Рождество, пальто расстегнуто, сильно выпирающий на ее худом теле живот. Она ехала на эскалаторе вверх, а он спускался вниз. В компании толстой жены с усиками и двух детишек, на вид им было столько же лет, сколько и Онни с Арто, четыре и шесть годиков. Жена о чем-то болтала с детьми, Хассан стоял на пару ступенек позади них, и в какой-то момент их взгляды встретились. А потом они проехали мимо друг друга. Анни не стала оборачиваться, хотя была уверена, что он точно не удержался. Это был единственный раз, когда она видела Хассана в его второй жизни, его собственной. От волнения ей потом пришлось присесть прямо посреди игрушек в торговом зале, но персонал лишь улыбался, кто-то дал ей стакан воды и сказал что-то дежурное о растущих животиках, а Анни им подыгрывала и спустя короткое время вновь почувствовала себя как обычно.

Порванные брюки

Анни (или Эско) пытается собрать семью. На сцену выходит брат Анни – Лаури, и с ним драма набирает еще больший оборот. Но по-прежнему ничего не происходит.

Тот, кто растет на крестьянском хуторе, постоянно ощущает присутствие смерти. Хотя, конечно, не только смерти, но и жизни. И времен года. Их смена вообще приобретает особое значение. Короче говоря, жизнь на крестьянском хуторе – штука особая и подходит далеко не всем.

Анни всегда знала, что должна отсюда уехать. Многие из ее братьев и сестер должны были уехать, они знали об этом, всегда знали. В школе на детей фермеров быстро начинали смотреть как на неуклюжих, заросших грязью поросят. И это несмотря на то, что большинство детей в классе были именно детьми фермеров, а, может быть, как раз поэтому.

Анни никогда особо не стремилась к знаниям, но она рано поняла, что самый короткий путь вырваться с фермы лежит через школу. Поэтому, когда аттестат о получении среднего образования был получен, она поступила в профучилище в Торнио на специальность «работник в сфере гостиничного и ресторанного обслуживания». Целый год она ходила на занятия и вскоре смогла получить работу в Городском отеле.

В день экзаменов ее приехали поддержать родители (им нужно было в город по каким-то делам, в противном случае они бы ни за что не приехали, да еще в будний день, ха-ха-ха!). Пентти нервничал, переминался с ноги на ногу и то и дело косился на часы, а Сири с уложенными волосами выглядела одновременно радостной и печальной, когда Анни получала свой диплом, стоя на маленькой, продуваемой сквозняками, сцене.

После чего она пригласила родителей на обед прямо в этот самый Городской отель (в его самую шикарную часть, не в Укколу), где пыталась общаться с ними так, словно они были ее гостями. Родители с недоумением взирали на нее. Какое им было дело до того, что происходило в большом городе?

– Дерьмо это все, – в конце концов припечатал Пентти.

Сири пыталась приструнить его – она не хотела, чтобы его ругательства выдали то, что они были обычными фермерами (как будто это было единственное, что могло их выдать в этом прохладном тихом зале, наполненном мелодичным звяканьем фарфора), но Пентти не собирался замолкать.

– Вся эта система только и делает, что ставит палки колеса мелким хозяйствам и, прежде всего, нам, фермерам. Политикам и дела нет до наших нужд, им вообще на нас плевать.

Анни, которая с недавних пор начала читать газеты, знала, что отец неправ. Знала, что правительство во главе с обожаемым Кекконеном за время прошлого мандатного периода провело несколько сельскохозяйственных реформ, и еще она знала, что отец всегда хвалил и идеализировал всеми любимого президента и отца народа, но здесь и сейчас решил озвучить другую точку зрения, потому что… ну да, потому что он был так устроен. Ему нравилось идти наперекор, нравилось всех провоцировать тогда, когда люди просто хотели расслабиться и получить удовольствие. Поэтому она ничего не сказала. Понадеялась, что, не встретив никакого сопротивления, отец в тишине позабудет обо всем.

– И сколько тут еще прикажете ждать, пока кто-нибудь к нам подойдет, – проворчал он вместо этого, и тут же рядом материализовался официант, готовый принять их заказ. Бесстрастный и неподвижный, именно такой, каким учат быть в школе ресторанного обслуживания. Клиент всегда прав, как говорится.

Сири все это казалось чрезвычайно захватывающим, Анни видела это по матери. Жутким, но захватывающим. Она боялась допустить ошибку, слишком рано или неправильно постелить на колени салфетку, взять не в ту руку вилку или нож, но при этом она подмигивала дочери при каждом удобном случае, одновременно продолжая восхищаться хрустальной люстрой на потолке и спокойным приглушенным говором людей в зале.

Пентти же, напротив, страшно раздражали накрахмаленные белые скатерти и все эти богатеи вокруг. Он повязал салфетку себе на шею и ел свой vichyssoisse[4], шумно чавкая и причмокивая, пока Сири сидела рядом с пунцовым лицом. Пожалуй, это было бы даже весьма трогательно, если бы самой Анни не было так стыдно за своего отца.

– Твой картофельный суп куда вкуснее, Сири, и к тому же не стоит четырнадцать марок.

Анни думала об этом, пока парковала пикап Пентти перед Городским Отелем. Она решила навестить Арто, несмотря на то, что тот все еще был под наркозом, и захватила сменную одежду для Сири, а потом собиралась прогуляться по городу. В общем, все как обычно, когда приезжаешь в родные места.

Но прежде она предприняла еще одну попытку дозвониться к себе на квартиру, в Стокгольм. Домой, младшему брату Лаури, который к тому моменту уже несколько месяцев жил у сестры. Анни не имела ничего против того, чтобы жить с братом, но она знала, что Алекс лишь терпеливо выжидает, готовый в любой момент переехать к ней. И еще она знала, что из комнаты, которую сейчас занимал Лаури, вышла бы отличная детская.

Все эти решения, все те слова, которые должны быть произнесены. Она так часто думала об этом, что теперь одна лишь мысль о чем-то подобном наводила на нее тоску.

Анни стояла в телефонной будке перед Городским Отелем и дрожала от холода, слушая гудки в трубке. Сквозь стекло она видела украшенный к Рождеству фасад отеля. Еловые венки, перевязанные красными шелковыми лентами.

Никто не брал трубку.

Она ждала, представляя себе младшего брата, как он возвращается рано утром домой, уставший, да и, честно сказать, все еще пьяный. Она выждала еще немного. Когда ей не ответили, она набрала номер Алекса. Тот, напротив, почти сразу же поднял трубку.

– Принцесса!

По телефону Алекс всегда говорил чуть громче, чем требовалось. У Анни моментально возникло желание сказать ему, что не надо так кричать, она и так его прекрасно слышит, но сейчас не была к этому расположена. Ведь не скажешь же маленькому щенку «Перестань махать хвостом!», всему свое время. То же самое испытывала Анни и к Алексу. Всему свое время.

Она не сказала ему о том, что произошло с Арто, она вообще не стала ничего ему рассказывать, и довольно скоро разговор между ними иссяк.

– Ну что, пока… – неуверенно произнес Алекс.

– Да… – ответила Анни. – Я просто хотела узнать, как у тебя дела.

Она рисовала указательным пальчиком на запотевшем стекле крошечные прямоугольнички.

– А, ну, со мной все в порядке. Ты сама-то как?

По его голосу было слышно, что он улыбается. Как он обычно и делал. Улыбался и улыбался.

– Ну-у… ничего так.

– А живот?

– Растет.

Тишина в трубке.

– Окей, тогда я побегу, mi amore, но ты мне вскоре еще позвони, bella donna.

– Обещаю.

Клик. И трубку положили на рычаг. А она снова попыталась дозвониться до своей квартиры. Ну, ответь же, Лаури, ответь. Но Лаури не отвечал.

* * *

Сколько Лаури себя помнил, он всегда был гомосексуалистом.

Ну, или, во всяком случае, знал об этом. Понял еще подростком. Что он не такой, как остальные мальчики. Братья или друзья по школе. Или сам папа Пентти.

Ему больше нравилось проводить время с сестрами. Расчесывать им волосы, смотреть, как они накладывают макияж, выступать в роли живой куклы для их косметических фантазий. Его старшие сестры были для него идолами, образцами для подражания. Он с детства постоянно делил с ними одну комнату, когда же его лишили этой возможности, и было решено, что Анни и Хелми должны иметь свою собственную отдельную комнату, то он все равно старался проводить все время у них.

И когда Анни покинула их, какая-то часть его словно умерла. А если и не умерла, то взяла паузу. Впала в спячку. Едва окончив гимназию и выучившись на работника в сфере ресторанного обслуживания, он переехал жить к ней. На автобусе «Тапанис», в джинсах в обтяжку и в старой кожаной куртке Хелми. Ему было восемнадцать: гладкие мягкие щечки, каштановые локоны и голод во взгляде, в теле, жадный до любви, красоты, приключений, самой жизни, с твердым ощущением, что вот только теперь все и начинается.

Каждую неделю он звонил Анни. (Тайком, потому что Пентти был помешан на телефонных счетах). Накручивал телефонный провод на палец, пока тот не посинеет, и слушал, слушал, слушал… Ее рассказы о каблуках и длинных волосах, о танцах, дискотеках, метро, шведском языке, о ее квартире, друзьях на работе. Когда она звала его, говорила: приезжай и живи у меня сколько захочешь, пока не найдешь что-нибудь свое, да, ты только приезжай, но сперва ты должен закончить школу, пообещай, что закончишь, и он обещал, знал, что в этом вопросе Анни непреклонна, это было тем непременным условием, от которого не отвертишься. Оставалось два года, потом год, потом месяцы, дни, часы, минуты.

Еще несколько дней спустя после этого разговора он не ходил, а летал. Сразу стало легче сносить насмешки Пентти, издевательства одноклассников, ничто не трогало его, покуда голос Анни свежим воспоминанием звучал в голове.

Ну, погодите, билась одна единственная мысль.

Ну, погодите…

Однажды я уеду отсюда, куда-нибудь туда, где кипит жизнь, а вы останетесь здесь. Здесь, на клочке земли, провонявшем коровьими лепешками. В Богом забытом месте.

Так он думал, сидя на полу школьного туалета и дожидаясь, пока подсохнут волосы и свитер, чтобы можно было вернуться на урок или домой, не вызывая лишних вопросов. Это было их любимой забавой – обливать его водой, а еще заставлять его выкрикивать разные непристойности: про хуй во рту или о том, каким он был омерзительным ничтожеством. В итоге Лаури настолько наловчился уходить в себя, что когда над ним издевались, он ощущал себя далеко, за много-много километров отсюда, и лишь его тело оставалось здесь, в плену этого ледяного ада. И поскольку он никогда ничего не говорил и молча сносил все унижения, издевательства продолжались все девять классов и потом, в гимназии, несмотря на то, что его мучители давно выросли и стали почти взрослыми людьми. Но часть вины лежала на самом Лаури, потому что он никогда не возражал и не сопротивлялся. Как бы то ни было, тут есть над чем порассуждать и о чем подумать, если хочешь найти этому объяснение.

Он уехал на следующий день после окончания школы. Собранная сумка уже несколько недель пылилась под кроватью. У него было не так уж много вещей, которые он хотел взять с собой на память. Лаури не читал книг, не собирал моделей самолетиков и кораблей, не играл в оловянных солдатиков. В сумке лежало несколько предметов одежды, из той, что не стыдно надеть, пара солнечных очков, которые он за год до этого получил на Рождество от Анни и ополовиненная бутылка «Коскенкорвы»[5], оставшаяся после выпускного.

Пентти даже слова не сказал ему на прощание, зато Сири самолично отвезла его в Торнио. Мать садилась за руль лишь в случае крайней необходимости. Остальных детей она бы ни за что не отпустила в дорогу и уж подавно не стала бы никого подвозить, но Лаури – другое дело. Ведь он сам был другим.

Лаури был одним из ее наиболее горячо любимых детей. Ей нравилось находиться с ним наедине – только они вдвоем, мать и сын. Они болтали всю дорогу до автовокзала, легко перескакивая с одного на другое, – о том, что теперь тот или иной сосед станет делать со своим участком земли, какой замечательный урожай клубники выдался в этом году, – о повседневных вещах, таких привычных, и ни слова о том, что он уезжает, да еще так далеко, и ни слова о том, другом, неназываемом, что он был геем и именно поэтому должен уехать. Лаури не мог измениться и стать другим, чтобы иметь возможность остаться, но он знал, что Сири любит его и принимает таким, какой он есть, – не все матери способны на такое, но она была именно такой, – и он понимал, что она знала: ему тут мало чего светит.

И все же Лаури пришлось вытирать ей слезы, когда они сидели и ждали автобус.

– Не плачь, мама. Все будет хорошо.

Она кивнула. После чего достала из своего кожаного портмоне купюру достоинством в пятьсот марок.

Лаури понимал, какие это большие деньги, и знал, что матери пришлось обмануть Пентти, поэтому он благодарно поцеловал ее в щеку и, ни говоря ни слова, молча взял купюру у нее из рук. И, хотя он ни на секунду не пожалел о своем решении уехать и ни разу не оглянулся назад, все равно, оказавшись в автобусе, плакал как маленький ребенок, пряча глаза за мокрыми стеклами черных очков, в своих узких тесных джинсах и старой кожаной куртке Хелми.

– Поехали со мной, мама, – хотел сказать Лаури матери, но не сказал. Вместо этого он спел ей, потому что просто ждать в тишине было невыносимо. Так они и стояли на автовокзале: он обнимал ее, ее голова покоилась у него на груди, его голос раздавался в ее ушах.

Он пел ей песню о Керенском. Мама очень любила эту песню: о том, как русские революционеры месили свое тесто, а Финляндию собирались использовать вместо соли. Сири нравился голос сына, и эта песня всегда приводила ее в хорошее расположение духа.

Но не сегодня.

– Kaleva kultani[6], – сказала она тихо и нежно погладила Лаури по щеке.

Калева было его имя, данное ему при крещении, в честь тогдашнего президента, выходца из простого народа, Урхо Калева Кекконен, – человека, который грудью стоял за госпожу Финляндию, защищая ее от русских. А Лаури назвали так в честь другого героя, воевавшего за Карелию, точь-в-точь как Пентти. Вот бы знать наперед, когда они давали ему имя, кем он станет. Или, наоборот, не станет.

Потому что, кто знает, люди изначально такими рождаются или такими становятся?

Лаури всегда был гомосексуалистом, но старался соблюдать приличия и не переступать черту. В нем изначально жила тьма, но он не всегда обращал ее обратной стороной внутрь, в себя. Эта тьма порой ранила тех, кто был с ним рядом, людей, за которых он переживал и которых любил. Любил? Да, возможно.

Утерев слезы, Лаури сосредоточился на виде за окном. Он пытался запомнить, все, что видел: названия растений, ельники, «вольво», бензоколонки «Шелл». Хотел заменить свои ландшафты, свою родную Финляндию на то новое, что проносилось за окном. Вот она – Швеция, его новая родина. Он смотрел, как меняется пейзаж за стеклом, и вместе с ним менялся он сам, или хотел, пытался измениться.

Все это теперь мое. Я никогда не вернусь назад, думал он. Тихонько, почти шепотом, тренировал свое шведское произношение, бормоча себе под нос, пока дорожные мили проносились мимо одна за другой, все больше приближая его к месту назначения, где его жизнь сможет начаться заново.

Наступил вечер, стемнело, и автобус сделал остановку в Сундсвалле. Лаури купил чашку кофе, уселся с ней на стоянке для отдыха и, покуривая, разглядывал людей вокруг себя, жадно впитывая в себя шведскую речь.

Чуть поодаль устроилось несколько пожилых дам, он узнал их – они вместе ехали в одном автобусе. В платьях из полиэстера и с шалями на головах они пили свой прихваченный из дома кофе в термосах и перекусывали карельскими пирогами с яйцом. Отныне ему плевать на этих финских куриц, они больше не были частью его мира. Позади них сидела многодетная семья, сопливые детишки кричали и дрались, а потная мамаша пыталась их утихомирить. Отец семейства украдкой поглядывал на Лаури, или даже, скорее, изучал его.

Лаури исполнилось всего восемнадцать, и он имел мало опыта в таких делах, но он всегда точно знал, когда его кто-то хотел.

Папаше было лет тридцать. Швед. Бакенбарды и клетчатая рубашка.

У Лаури просто не было выбора, он поднялся и направился в туалет.

Он потратил много времени, приводя в себя порядок, понимая, что мужчина глядел на него и боролся со своими демонами. Так всегда бывает с теми, кто проживает свою жизнь в тайне, постоянно обуреваемый внутренней борьбой, в попытке решить нерешаемое.

В мужском туалете было пусто. Лаури заглянул во все кабинки, после чего прислонился к стене и принялся ждать, осознавая, насколько хорошо он выглядит. Расстегнул верхнюю пуговицу на джинсах и когда тот мужчина наконец появился, облизнул губы и спросил его на своем ломаном шведском, нравится ли ему то, что он видит.

Не в силах ничего сказать, мужчина лишь молча кивнул в ответ.

Лаури втянул его в самую дальнюю кабинку и запер дверь. Медленно-медленно, не сводя с него глаз, расстегнул на мужчине ширинку. Под ней обнаружился хороших размеров полностью эрегированный член. Лаури спустил с мужчины джинсы до самого пола и сам опустился перед ним на корточки. Прежде он уже брал пару раз член в рот и знал, что у него прямо-таки талант к этому делу. И неудивительно – ведь он столько раз мечтал и фантазировал о чем-то подобном, мысленно прокручивая в голове все возможные сценарии. Казалось, мужчина тоже был больше, чем просто доволен, он стонал, глубоко запуская свои пальцы в кудри Лаури.

– Да-а-а, вот так, – повторял он тихо, снова и снова.

Словно утешал или поощрял зверя.

Внезапно дверь в туалет открылась, и кто-то вошел в кабинку рядом с ними. Мужчина замер и следом ускорил темп. Его пальцы, запутавшиеся в волосах Лаури, усилили хватку, он быстро и грубо вбивался в юношу и наконец беззвучно излился ему в рот.

В соседней кабинке спустили воду, дверь открылась и закрылась.

Взгляд мужчины, еще совсем недавно вязкий и похотливый, теперь стал суровым и замкнутым, но прежде, чем исчезнуть, он бросил под ноги Лаури сотню шведских крон.

Какое-то время Лаури просидел на холодном кафеле туалета, после чего поднял сотенную купюру с пола и отправился в ресторан, где купил себе стейк с перцем. Поедая его, он ощупывал себя везде, где только можно, пока наконец не сказал сам себе: да, конечно, я чувствую себя грязным, но это только тогда, когда я думаю о том, что произошло, но если я не буду об этом думать, то ничего и не почувствую, да и к тому же этот стейк с перцем чертовски вкусный. Тот же самый способ отвлечься и переключиться на другое он применял в черные моменты в школе и теперь собирался развивать и совершенствовать его дальше.

Когда Лаури снова садился в автобус, стейк с перцем горячим камнем лежал в его животе, и он чувствовал себя так, словно уже начал свое победное шествие, призванное сделать Швецию его собственностью, причем на совершенно особый манер.

Анни знала о приезде Лаури и приехала встретить его на вокзале. Для нее этот день был самым обычным, ничего не значащим деньком. Стояла жара, четыре часа дня – самое жаркое время суток, и на сестре было легкое цветастое платье коричнево-красной расцветки, которого он прежде у нее не видел. Лаури поразило, с какой уверенностью она держится, знает куда идти, не боится движущихся эскалаторов – все вместе это создавало настолько разительный контраст с его собственной неуверенностью, что он поклялся самому себе постараться как можно быстрее обвыкнуться в этом городе. Изгнать из себя того прежнего провинциала, каким он был раньше.

Он следил за сестрой, за всеми ее движениями и бережно откладывал их в памяти, чтобы позже иметь возможность воспроизвести все самому. По натуре Лауре был хамелеоном и имел большой опыт в подражании своим сестрам, сперва Анни, а потом, когда она уехала, Хелми. Пусть даже Хелми была несколько вульгарна, на его взгляд.

Чтобы добраться до их нового дома, пришлось проехаться на метро, потом на автобусе и следом совершить короткую прогулку по залитому палящим солнцем жилому микрорайону на юге столицы с драматическим названием Брандберген[7].

Брандберген, хотя здесь и жило много финнов, вовсе не походил на гетто. Большинство жителей были родом из куда более цивилизованных мест, чем Анни и Лаури, многие приехали с юга Финляндии, но все равно слышать родную речь, когда идешь в «Темпо» за безвкусным шведским кофе с хрустящими хлебцами, было куда как приятно, пусть даже на других диалектах, неважно.

Квартира Анни оказалась уютной, светлой и очень чистенькой: симпатичные обои в мелкий цветочек и светлый линолеум во всех комнатах, который так легко мыть, черный кожаный диван в гостиной и большая стереосистема на стеллаже из красного дерева. На кухне лежал один из домотканых ковриков Сири, но в остальном – ни малейшего напоминания об отчем доме. Если не считать, что все было чисто и прибрано, как и там.

Анни сварила кофе и накрыла столик на балконе, после чего с заговорщицкой улыбкой выудила откуда-то припрятанную бутылку коньяку и плеснула по чуть-чуть в их чашки.

Они сидели, смотрели на заходящее вечернее солнце, курили и болтали, и Лаури ощущал себя таким свободным, что даже голова кружилась. Наконец-то он оказался там, куда так настойчиво стремился. Анни рассказала ему об одной своей подруге, живущей в том же районе, всего в паре домов отсюда, та работала на пароме и вела там себя настолько по-хозяйски, что запросто могла организовать собеседование для Лаури, если он этого хочет, конечно.

– Я могла бы поднатаскать тебя в шведском и все такое, но на самом деле это не так уж и важно. Достаточно быть просто милым, симпатичным, вежливым и обаятельно улыбаться. Все остальное придет само. Но вот обаяние – с этим надо родиться.

И вслед за этим она чокнулась с ним чашкой с кофе и разразилась смехом.

Лаури нравилось видеть сестру такой. Такой светской и такой счастливой. Он помнил ее замкнутой, постоянно погруженной в себя, но теперь она, казалось, расслабилась, приспустила вожжи, пусть не до конца, но все же.

Он был счастлив, что сестра подпустила его к себе. Пусть и не совсем, но они стали чуть ближе. Это придавало ему ощущение собственной значимости.

Лаури получил работу на судне. Как и говорила Анни, им действительно было неважно, умеешь ли ты что-то делать. Главным было не умение носить тарелки, сервировать блюда, подавать вино и убирать со стола, а то чувство, с которым ты это делал, умение быть в меру дерзким и ловким и при этом радостным и обходительным с гостями. И для Лаури не существовало никаких проблем в том, чтобы быть обходительным с гостями, – да что там, со всеми, кто попадался ему на пути, потому что он еще никогда не чувствовал себя настолько счастливым. Все встреченные им люди казались ему такими интересными и захватывающими только потому, что не походили на него, и он усердно трудился над тем, чтобы перестать быть самим собой.

Он твердо решил стать кем-то другим: не таким, каким был раньше, не таким, каким ему пришлось вырасти. Сын своего отца, но при этом постоянно вызывающий у всех разочарование, – у Пентти уж точно, – с ним никогда не считались, потому что он был не такой, какой был им нужен. Работая же на судах, Лаури никого не разочаровывал.

Он вовремя являлся на работу и делал то, что должен был делать, всем своим видом излучая радость, да и почему бы ему не радоваться? Чаевые потоком лились в его карманы, он впервые зарабатывал сам себе на жизнь и ощущал себя, по меньшей мере, королем или поп-звездой со всеми этими устремленными на него взглядами, когда он ловко лавировал между столиками в своих черных брючках в обтяжку и белоснежной рубашке.

Лаури не брезговал случайными связями и частенько уединялся с кем-нибудь поздними вечерами в каюте – разумеется, лишь после того, как отработает свою смену. Он умел пить почти в неограниченном количестве, а наутро вскочить и отправиться на работу разносить завтраки, причем пару раз ему доводилось так делать даже не приняв душ и явственно ощущая, как нечто мокрое течет из его ануса в трусы, пока он сервировал свежесваренный кофе для ставших спозаранку туристов.

На судах работали по графику семь через семь, что означало, что семь дней подряд следовало находиться на борту, после чего семь дней можно было отдыхать. Лаури поднимался на борт в Хельсинки, чаще всего он работал на «Викинге Изабелла», – пароме, курсировавшем по маршруту «Стадсгорден – Хельсинки», после чего целую неделю бесцельно слонялся по городу, ощущая собственное превосходство над своими соотечественниками.

Он больше никогда не будет жить в этом краю, пусть даже Финляндия и не везде такая, как у него дома, но Хельсинки явно чего-то недоставало, – некоего ритма, биения жизни. В этой финской столице не было никакого ощущения диско, здесь все было прочно устоявшимся, коричневым и унылым, и он понимал, почему его младшему брату Тармо будет так хорошо здесь несколько лет спустя.

Хельсинки казался бесполым и стерильным, и Лаури попросту не мог, да и не хотел иметь с ним что-то общее. Куда спокойней и надежней было подняться на борт парома под вечер и заняться обустройством мест для вечерних посиделок пассажиров.

Лаури обожал все, что было связано с его работой в ресторане, начиная от полировки бокалов и складывания накрахмаленных салфеток и заканчивая приветствием гостей и умением помочь им почувствовать себя как дома, и при всем этом он и себя ощущал частью высшего света. Такой роскошный, элегантный, драгоценный. И когда по окончании смены он сходил дома на причале в Стокгольме, ему нравилось, не спеша брести домой, заходя по пути на крытый рынок Хёторге, чтобы купить себе пару головок остро пахнущего сыра и виноград с мармеладом, а потом нести все это вместе со своей порцией вина из дьюти-фри домой на Брандберген.

Анни чаще всего работала на «Салли», – пароме, курсировавшем по маршруту «Стадсгорден – Обо», и ей пришлись по нраву посиделки с вином, которые ее младший брат устраивал, чтобы отметить приближение свободной недели. Многие из тех, с кем они работали на судах, любили ходить друг другу в гости, и каждый день где-нибудь обязательно утраивалась какая-нибудь вечеринка, на которую можно было пойти. Со временем Анни, по мере того, как ее шведский становился все лучше и лучше, стала работать даже больше на суше, чем на воде. Теперь все выходные она трудилась в отеле «Хассельбакен» в Зоологическом саду, что немного огорчало Лаури и несколько засоряло его чашу радости, когда он слишком много думал об этом. Поэтому он старался этого не делать, – ну, в смысле, думать.

* * *

Анни попробовала еще разок дозвониться домой и по-прежнему безуспешно. Сколько же можно, подумала она. От стояния в холодной телефонной будке у нее закоченели все пальцы, поэтому она решила отложить попытки дозвониться на потом, – может, попробует из дома Хелми.

Повесив трубку, Анни немного прогулялась по городу. Город как город, смотря на чей вкус, но ее удивляло, как же съежился Торнио по сравнению с ее расширившимся миром, по сравнению со Стокгольмом, ставшем теперь ее городом.

Она повсюду видела знакомые лица, – одноклассников или их сестер с братьями, из тех, кто остался здесь жить. Анни важно кивала им при встрече, но ни с кем не остановилась поболтать. Она прошла вдоль Пуутархакату (Садовая улица) и свернула на Халлитускату (Правительственная улица), центральную улицу города, по пути заглянув в крошечный бутик фру Каунио, куда она отправилась, едва получив свою первую зарплату в Городском отеле. В тот раз она купила там свою первую знаковую вещь – лиловый комбинезон с добавлением шерсти. Тело в нем чесалось так, что не приведи Господь, но она все равно носила его, пока не изорвала вконец так, что починить уже не представлялось возможным, – настолько много значил он для нее, словно символ, словно трофей. Целый месяц после этой покупки она прожила, питаясь одной лишь жареной картошкой, но оно того стоило.

Через витрину она сразу увидела фру Каунио, с дружелюбной улыбкой сопровождавшую какую-то покупательницу, а еще там была дочь фру Каунио, Леена, которая училась с Анни в параллельном классе в профучилище, теперь же она стояла за кассой и пробивала чек другой покупательнице.

Анни кольнула жалость к стоящей за прилавком Леене, но тут же ее мысли переключились на себя, заставив ее вздрогнуть: а что, если бы на ее месте оказалась я, если бы это я осталась в этом городе, вышла замуж за Йармо или Йаако или Йукку, и работала бы здесь или в каком-нибудь другом бутике или ресторане или бы просто… просто осталась. Для Анни не было наказания хуже, чем остаться здесь. Хелми, к примеру, никогда об этом не задумывалась. И Эско. И Сири. И даже Тату, который преспокойно жил среди всех этих людей, имея две погубленные жизни на своей совести.

Нет, почти никто из них не задумывался о том страшном наказании – ежедневно, ежеминутно страдать от того, что приходится оставаться в этой дыре, где нечем дышать, нечего смотреть, где нет никакой возможности нормально отдохнуть, побыть одному. Что, разве не так? А может, в глубине души они и мечтали о том, чтобы вырваться, сбежать прочь из этого ада?

Стоя снаружи, она разглядывала Леену через стекло витрины – наверняка та завидует Анни, у которой хватило духу бросить все и уехать. Леена словно почувствовала на себе взгляд Анни и подняла голову. Взгляды двух старых школьных подруг встретились, и Леена радостно улыбнулась ей и махнула рукой, приглашая зайти. Анни пришлось по-быстрому изобразить жестами, что она страшно торопится и ей срочно надо бежать, может быть, в другой раз, скажем, завтра?

Она шагала по заснеженным тротуарам в своих дорогих кожаных сапогах, слишком холодных и скользких для северных зим, – ну и что, зато выглядят круто, – и, шагая, Анни думала о Лаури. Он разделял ее тоску. Анни знала, как плохо обращались с ее младшим братом в школе, и что это еще больше усиливало его тоску и желание свалить отсюда, но еще она знала, что он всегда держал все свои устремления в себе, как дело давно решенное, словно он был чуточку лучше, чем все эти бедолаги, изолированные от остального мира и привязанные к этой Богом забытой дыре. Если бы брату нравилось учиться, он бы наверняка стал ветеринаром. Но работа официантом подходила ему лучше. Гораздо лучше, чем ей, но ведь она не собиралась всю жизнь вкалывать официанткой.

* * *

Лаури вспомнилась весна, когда его любимая корова Култа родила теленка. Ему тогда было лет восемь или десять, не больше.

Из всех времен года Лаури больше всего любил весну и всегда с нетерпение ждал ее прихода. Ему нравилось помогать при родах. У него были длинные худые руки с ловкими пальцами, и он засовывал их в коров, чтобы нащупать теленка и проверить положение плода. Ему нравилось это занятие по двум причинам: из-за большой ответственности, возложенной на него, и из-за той ни с чем несравнимой ауры спокойствия, которая царила вокруг рожающих коров. Ему нравился сам момент рождения. Это было как Рождество, при этом подарок, который к нему полагался, превосходил все мыслимые ожидания. Он никогда не чувствовал себя настолько любимым своим отцом, как в те моменты, когда Пентти знал, что он может помочь, что он нужен.

Лаури рос тоненьким, слабым и пугливым мальчиком, – в общем, мало к чему пригодным. Во всяком случае, так думал его отец, и охотно сообщал ему об этом при каждом удобном случае, но здесь и сейчас, когда приходилось принимать роды, он на время становился самым лучшим папиным помощником, – больше никто из детей не был на это способен, некоторых даже мутило при одной лишь мысли участвовать в чем-то подобном.

Но для маленького Лаури это было одно из немногих дел, которое он умел и любил делать.

Он мечтал стать ветеринаром, когда вырастет, и, к его удивлению, Пентти не возражал и не говорил ему:

– Да ладно, ты че, на зубрилку похож?

или:

– У тебя ничего не выйдет – шутка ли, столько лет проучиться в школе!

или:

– Чтоб такой идиот, как ты, стал ветеринаром? Даже думать об этом забудь.

Ни одной гадости или колкости, которыми он обычно награждал своих детей, когда те озвучивали вслух свои планы на будущее, не прозвучало в адрес Лаури и его стремления стать ветеринаром. Отчего Лаури еще больше поверил в свою мечту, в то, что она сбудется. И он осмеливался мечтать.

За неделю разродилось четыре коровы, и пока все шло хорошо. Оживленные и радостные возвращались они домой после каждых родов, и не только Лаури, но даже Пентти казался очарованный чудом появления на свет новой жизни, – во всяком случае, когда дело касалось его скотины или его собственных детей.

Они вместе пили кофе, поставив кофейник на бочку, и Лаури чувствовал себя спокойным и умиротворенным под улыбающимся взглядом отца, – в такие моменты между ними царило полное взаимопонимание, ощущение, что они были вместе, заодно, с общей верой в будущее.

И вот пришла очередь разродиться Култе.

Сам Лаури дал корове это имя, когда она появилась у них на хуторе четыре года назад. Она была коричневой, с белыми пятнами и узором в форме сердечка на одном боку, и он настоял, чтобы ее назвали Култой[8], хотя старшие братья и сестры дразнили его, спрашивая: почему бы тебе, черт подери, не назвать ее Шведским Маслом, и даже на лицах родителей читалось сомнение. Култа была чуть меньше остальных коров, но это не мешало ей давать много молока; зачастую ее удои превосходили удои остальных коров, но опять-таки, из-за ее размеров роды могли оказаться трудными.

Был поздний вечер, когда Лаури пришлось бросить чистку картошки к ужину (он сделал это с видом триумфатора и прошествовал мимо братьев и сестер, ощущая собственную важность, хотя на тот момент так оно и было), потому что пришел Пентти и забрал его с собой, сказав, что теперь пришла очередь Култы родить теленка.

Корова лежала в глубине стойла и выглядела крайне измученной.

– С ней что-то не так, – сказал Пентти.

Он похлопал Лаури по плечу, и они вместе приблизились к лежащей телке.

– Осмотри ее и скажи, что с ней. Должно быть, теленок лежит ногами вперед и головой назад, потому что схватки начались у нее еще в обед, но до сих пор ничего не произошло. Наверное, нам нужно попытаться развернуть его.

Это была работа Лаури, но он, странное дело, почти совсем не нервничал, ощущая в себе полную готовность выполнить поручение. Лаури закатал рукава и в успокаивающем жесте положил одну руку на бок Култы, а вторую ввел внутрь нее. Корова едва отреагировала, и Лаури принялся сосредоточенно ощупывать внутренности своей любимицы.

– Да, там что-то есть. Морда, я нащупал морду!

Он взглянул на своего отца, тот тоже заразился его волнением. Они были так близки в этот момент, почти как друзья, единомышленники.

– Проверь, не перекрутилась ли пуповина вокруг шеи!

– Нет, не получается, я не достаю!

– Постарайся, ты сможешь.

Пентти ободряюще похлопал его по спине, и Лаури буквально кожей ощутил возбуждение отца, он и сам чувствовал нечто похожее внутри себя, это странное состояние, словно на грани между жизнью и смертью. Их взгляды встретились, отец ободряюще смотрел на него, но теперь в этом взгляде было что-то еще, похожее на удивление, словно это Лаури теперь был авторитетом и знал куда больше, чем Пентти.

Рубашка со свитером могли помешать ему. Лаури снял их и засунул в Култу всю руку по самое плечо. Он ощупал нос теленка, прошелся мимо его глаз и наконец добрался до его горла.

Все верно, там что-то было, пуповина, как и сказал Пентти. Скользкая и мягкая на ощупь она походила на поливочный шланг, вроде того, из темно-зеленого пластика, что лежал у них в саду.

– Я нащупал пуповину! Она обмоталась вокруг его шеи, папа!

– Просто размотай ее! Ну же!

Лаури осторожно потянул за пуповину и, когда почувствовал, что та поддается, рискнул дернуть чуть посильнее. Ему удалось поднять ее и стянуть вверх, через морду. Должно быть, для Култы все это было очень болезненно или неприятно, потому что она дернулась и инстинктивно отреагировала, лягнув копытами в паре сантиметров от лица Лаури, но промахнулась и задела плечо, оставив на память синяк величиной с куриное яйцо, который он позже имел возможность лицезреть, но в остальном больше никаких повреждений. Он с облечением выдохнул, довольный, что справился с заданием.

– Думаю, у меня получилось, – сказал Лаури.

– Тогда помоги ей вытянуть его наружу, у нее больше не осталось сил на схватки, так что придется нам.

Под руководством Пентти Лаури ухватил теленка за шею и тянул, тянул изо всех сил, но Култа совершенно ему не помогала, просто лежала, совершенно неподвижная и медленно дышала. Очень трудно появиться теленку на свет, когда корова ему в этом не помогает, и лишь спустя какое-то время, с полчаса, наверное, Лаури удалось сдвинуть теленка настолько, что до него сумел добраться Пентти и перехватить у сына инициативу. Благодаря сильным рукам отца дело пошло быстрее, и спустя несколько секунд тело теленка целиком оказалось на полу коровника. Пентти сильно хлопнул его по спине, чтобы активизировать дыхательные рефлексы, как это делают с новорожденными. Лаури прежде уже видел такое, но на этот раз ничего не произошло.

Пентти продолжал хлопать теленка. Удары не прекращались, и Лаури попытался отпихнуть отца, чтобы тот перестал стучать.

– Перестань, ты же делаешь ему больно! – закричал он.

Пентти оттолкнул его. Его глаза потемнели и стали такими же, как у Лаури, совершенно черными из-за расширившихся в ужасе зрачков.

– Теленок ничего не чувствует, – наконец произнес Пентти и покачал головой. – Больше ничего не сделаешь.

У Лаури задрожала нижняя губа, – да что там! – он сам весь дрожал как осиновый лист.

– Но ведь я же спас его! Я размотал пуповину!

Пентти пожал плечами.

– Слишком поздно. Там внутри счет идет на секунды, знаешь ли.

Лаури опустился на колени рядом с мертвым теленком. Ему было ужасно стыдно. Какой из него, к черту, ветеринар? Ишь, размечтался! И откуда только взялось в его голове это бредовое стремление?

Он всхлипнул и внезапно почувствовал, что джинсы его промокли. По полу расползалась темная лужа. Кровь. Это была кровь.

– Папа, у нее кровь! У Култы идет кровь! Мы должны ей помочь!

Но Пентти почти не отреагировал, лишь снова пожал плечами. Лаури увидел, что у отца дрожат руки.

– Нам не спасти ее. Пусть природа доделывает свою работу без нас.

– Но она же истекает кровью!

– Этой корове вообще не полагалось рожать. Она физически для этого не приспособлена. Просто оставь ее в покое, и она скоро уснет навсегда.

И с этими словами отец покинул коровник.

Лаури положил голову Култы себе на колени и нежно гладил ее по носу, проводил рукой по лбу. Так он просидел довольно долго. Солнечный летний день сменился вечером, снаружи стемнело. Никто так и не появился, никто не искал его и не звал по имени. Он долго сидел так, чувствуя, как из его любимой коровы вместе с кровью вытекает жизнь, и при этом никто ничего не делал, чтобы спасти ее. И сам он не мог ничего сделать, чтобы помочь ей. Он мог только гладить ее по морде и тихо плакать.

Уже поздно вечером Лаури услышал, как дверь в коровник отворилась. Пентти, кажется, удивился, обнаружив его в стойле. Чувство взаимопонимания, воспоминания о том, что им только что пришлось вместе пережить, все это куда-то делось, и теперь лицо отца ровным счетом ничего не выражало. Он появился, неся в обеих руках по лопате.

– Вот как, сидишь, значит. Ну что, она умерла?

Лаури покачал головой. Кожу на щеках стянуло от высохших слез, взгляд помутнел.

– Тогда пошел вон отсюда, – велел отец.

Когда Лаури не пошевельнулся, Пентти разозлился и вышвырнул сына вон из стойла. После чего взял одну из лопат и занес ее над головой коровы. Так замахиваются, когда готовятся, к примеру, закладывать фундамент под гараж. Но вместо этого лопата опустилась на голову Култы, и Лаури увидел, как ноги коровы дернулись и замерли, теперь уже навсегда. Он продолжал плакать, от всех этих рыданий у него уже раскалывалась голова, одежда грязными лохмотьями свисала с него, и из-за слез все вокруг было как в тумане.

Пентти бросил ему одну из лопат.

– Пошли, нужно их закопать, пока совсем не стемнело. Иначе налетят мухи и начнется черт знает что.

Но Лаури не смог пошевельнуться и остался сидеть в той же позе, не в силах успокоиться и перестать плакать.

Отец вздохнул, но больше его трогать не стал.

– Сходи в баню и хорошенько вымойся, прежде чем соваться в дом. Сири с ума сойдет, если ты перепачкаешь ей полы, она только что выбила все половики.

И с этими словами он ушел, прихватив лопаты. Лаури слышал, как отец во дворе зовет Воитто, одного из старших сыновей, который уж точно не станет рыдать над умершей коровой, не имея даже сил похоронить ее. Лаури утер слезы и попытался проглотить сопли, а те ни в какую не желали глотаться, и он все сглатывал и сглатывал. Наконец спустя какое-то время он, пошатываясь, выбрался из коровника и поплелся в баню.

Внутри никого не было. Лаури разделся и побросал всю одежду в печку, где яростно трещали поленья, после чего лег на самую нижнюю полку и зажмурил глаза.

Я только немножко вздремну, подумал он.

Он резко проснулся от того, что в лицо ему плеснули холодной водой. Над ним, нависая, стоял Пентти, багровый лицом, должно быть из-за жара, подумал сначала Лаури, от гнева, подумал он следом, и вдруг обнаружил, что лежит на траве перед баней.

– Какого дьявола ты творишь? – заорал отец. – Своими выкрутасами ты до смерти перепугал мать.

Позже вечером, когда Лаури лежал укрытый в своей постели, и Анни присела на краешек его кровати, чтобы пожелать спокойной ночи, весь день показался ему одним длинным и кошмарным сном. Ему было совсем не жаль сожженной рубашки, но вот потерять джинсы, да еще самые красивые, было очень обидно.

– Можешь взять мою старую велюровую куртку.

Лаури посмотрел на свою старшую сестру. Это была ее самая красивая куртка, и он частенько с мечтательным видом проводил пальцами по ткани, наслаждаясь мягкостью ворса. А теперь Анни сидела рядом и гладила его по голове, как она часто делала, когда он был еще совсем маленьким и ей приходилось сидеть рядом с ним, чтобы он не боялся уснуть, провалиться во тьму ночи. Сестра только что вернулась из бани, ее волосы были еще влажными, и эти разрумянившиеся щеки – она выглядела такой живой в тусклом свете ночника, такой красивой. Прямо как мой ангел-хранитель, подумал Лаури.

– Я все равно ее не ношу. И, кстати, я по натуре – осень. Мне больше идет винно-красный. А ты – лето, тебе ярко-красный будет в самый раз. Он тебе лучше подходит.

С этими словами она оставила его и отправилась в их общую с Хелми спальню, но на следующее утро, когда Лаури проснулся, на стуле у изножья кровати висела красная летняя куртка.

После того случая он больше не ходил в коровник. Он знал, где были похоронены Култа и ее теленок – в углу участка, где хоронили всех умерших на ферме животных, но сам никогда туда не ходил.

* * *

Отказавшись от мечты стать ветеринаром, Лаури перенес все свое внимание на сестер.

Он обожал сиживать на одной из кроватей в их комнате и наблюдать, как они приводят себя в порядок. Анни как самая старшая и опытная учила Хелми причесываться и накладывать макияж. Иногда они разрешали ему присоединиться к ним, в шутку разрисовывая его лицо помадой и тушью для ресниц, но чаще всего он просто наблюдал. Потому что Пентти просто свирепел, если видел сына накрашенным, и потом еще несколько дней оплеухи отца звоном отзывались в его ушах.

Свой первый сексуальный опыт Лаури получил, несмотря на свои детские воспоминания, именно в коровнике. Он гостил у Олли, одного из братьев отца со шведской стороны, помогал тому приглядывать за детьми, пока его жена лежала в больнице, где ей должны были прооперировать злокачественную опухоль. Лаури тогда было четырнадцать. В качестве подарка на день рождения он получил в тот год коричневые брюки. Они были сшиты из вельвета в крупный рубчик, расклешенные к низу. Облегающие, словно вторая кожа, его попу и член. Лаури ощущал себя в них неописуемо… взрослым, как ему казалось, или, скорее, сексуальным, хотя тогда он еще не понимал до конца значения этого слова.

Обычно в таких случаях посылали Хелми, ведь она была девочкой да к тому же на два года старше, но Сири на тот момент была беременна Арто и ей требовалась помощь по дому. Кроме того речь шла всего о трех, максимум четырех днях, а Лаури привык приглядывать за детьми. К тому же, поскольку он больше не помогал отцу со скотиной, то ему приходилось много трудиться, помогая матери по хозяйству, и он быстро выучился печь, готовить еду, убираться и следить за порядком в доме. В последний раз Лаури видел Олли и его жену Ееву, когда отмечали пятьдесят лет Пентти, и почти их не помнил – еще бы, почти пять лет прошло, – но с нетерпением ожидал момента, когда, путь на короткое время, но все же сможет отсюда уехать, подальше от всех этих криков и ссор. И потом – Швеция. Оказаться в Швеция – что может быть лучше?..

Сколько Лаури себя помнил, соседняя страна всегда была окутана в его глазах волшебным ореолом романтики. Были рассказы о Второй мировой, о детях, которым повезло, что их эвакуировали туда во время войны и которым не было нужды возвращаться назад (во всяком случае, Лаури считал именно так – что им неслыханно повезло, потому что они отделались от перспективы прозябать на суровой финской земле. Тот факт, что они оставались без семьи и родных, наедине со своими страхами, ему как-то не приходил в голову), и он рано начал мечтать о том дне, когда станет достаточно взрослым, чтобы покинуть Торнедален и больше уже никогда сюда не возвращаться.

Я подготовлюсь, думал он. Я выучу язык и стану таким же, как они.

У Олли и Еевы было четверо детей в возрасте от двух до десяти лет, имелся небольшой коровник на пятнадцать коров и пара акров земли. Они были лестадианцами, как и все братья и сестры Пентти, и Лаури знал, что это означает, что у них в доме нет ни алкоголя, ни радио, ни телевизора. Больше он ничего не знал ни о них, ни об их религии. Но кое-какие воспоминания у него все же остались, и он запомнил, что они были добры к нему и Ринне, и еще помнил их немного смешную манеру говорить по-фински – не так, как говорят в Хельсинки, а еще смешнее, словно им было непривычно произносить все эти звуки, – и его немного удивляло, когда они приглашали их к себе в гости. Приезжайте к нам на летние каникулы, мальчишки, говорили они. По мнению Лаури это звучало крайне заманчиво, но ведь лето – пора сенокосов, и тут уж никак нельзя отлынивать от работы, – неважно, сколько тебе лет. Так что все приглашения остались в прошлом. Но теперь-то ему разрешили поехать! В общем, все складывалось просто замечательно. Воитто, которому как раз исполнилось восемнадцать и он неделю назад получил водительские права, всю дорогу смешил брата. Лаури даже успел застать Ееву, прежде чем Олли отвез ее в больницу, и та объяснила ему все, что он должен знать, глядя на него своими влажными светло-голубыми глазами, и дети – те вели себя так послушно, не шалили, не капризничали, не то, что его собственные братья и сестры, совсем наоборот, – такие тихие и воспитанные, вот только ни слова не знали по-фински.

Впрочем, Лаури даже обрадовался такому повороту событий, углядев в нем прекрасную возможность попрактиковать свой шведский, о беглом владении которым он мечтал каждый божий день.

Олли тоже был добр к нему – не то, что Пентти, хоть внешне они и сильно походили друг на друга. Только Олли почти на двадцать лет младше своего брата, и у него более вытянутое лицо, но в остальном те же черные волосы, черные глаза и такой же смех. С той лишь маленькой разницей, что смех Олли никогда не вызывал у Лаури тревогу или смущение.

Шел последний день перед его возвращением домой, он провел у дяди целых две недели, и назавтра рано утром Олли намеревался забрать Ееву из больницы и по их возвращении, примерно в районе обеда, должен был приехать Воитто и отвезти Лаури домой. Больше он не мог там оставаться, если хотел, чтобы его подвезли, поскольку Воитто получил повестку из военкомата, и на следующий день ему надо было отправляться служить в армию.

Лаури уложил детей и вымыл посуду, оставшуюся после ужина. После чего отправился в коровник, где Олли чистил цедилку, встал там у окна и замер, глядя наружу. На дворе стоял январь, было холодно и темно, но в доме весело трещали поленья в печке. На Лаури были его коричневые брюки из вельвета, которые он носил все время, и вязаный оранжево-коричневый свитер, который он наполовину унаследовал, наполовину стащил у Анни. Его темные волосы успели немного отрасти и теперь локонами спадали вдоль шеи, доходя до самых плеч, и он чувствовал себя просто замечательно, стоя вот так возле окна и глядя на запорошенные снегом шведские поля. И тут он ощутил на себе взгляд Олли.

– Ты нам здорово помог, Лаури Калева, – сказал тот.

– Спасибо, но мне это только в радость. И отличная возможность попрактиковаться в шведском.

– Ты был почти таким же прилежным, как моя жена, а ведь тебе всего четырнадцать лет. Это просто невероятно. Пути Господни неисповедимы.

Лаури кивнул. Олли смотрел на него своими мягкими, добрыми глазами.

– Я бы хотел тебя как-нибудь отблагодарить.

– Мне ничего не нужно, я уже просто рад тому, что смог помочь. И потом, ваши дети такие воспитанные!

Лаури рассмеялся.

– Не то, что мои дикари.

– Подойди и сядь сюда, Лаури Калева, – сказал вдруг Олли и похлопал себя по коленям.

Лаури уставился на него, внезапно засомневавшись. Чего это он такое удумал? Сидеть на коленях, словно маленький ребенок, скажут тоже. Да еще в холодном хлеву, со всеми этими коровами вокруг.

– Ну же, просто подойди.

Олли снова похлопал по своим коленкам, большим и широким, под стать рукам. Глаза добрые, улыбающиеся.

Лаури медленно приблизился. Олли взял его и посадил к себе на колени. Стало страшно и волнительно одновременно. Заныло в паху, и Олли притянул его к себе поближе, так близко, что Лаури совершенно отчетливо почувствовал, как что-то напряглось в брюках у дяди.

– Вот так, Лаури Калева, – сказал дядя и довольно вздохнул, когда попа Лаури прижалась к его выпуклости. – Совсем не страшно.

А потом он поднял Лаури перед собой и прижал его к стене коровника теми же самыми руками, которые еще вчера складывались в воскресной молитве и брали чашку с церковным кофе.

– Нет, – попытался вырваться Лаури, но его лицо оказалось прижато к шершавому дереву, и слова остались без внимания.

Олли не собирался останавливаться.

Лаури услышал, как он одной рукой возится со своим ремнем, а второй в это время нежно надавливает и гладит его по спине и попе.

Дядя попытался расстегнуть вельветовые брюки Лаури, но был настолько возбужден, что ему не удалось этого сделать, и все закончилось тем, что в своем яростном желании оттрахать тело четырнадцатилетнего племянника он просто сорвал с того штаны, и кнопки разлетелись во все стороны.

Лаури помнил боль, потому что дядя грубо вторгся в него без всякой смазки, и охвативший его ужас, но где-то позади всего этого крылось и удовольствие, которым он на тот момент не смог сполна насладиться, но к которому потом возвращался всю свою взрослую жизнь, как к неистощимому источнику фантазий и наслаждений.

После того, как все закончилось, Олли даже боялся поднять на Лаури глаза. Казалось, ему было очень неловко за то, что он сделал, и он ни слова не сказал своему племяннику.

Ни тогда, ни после.

Пробормотав что-то похожее на извинения, Олли исчез в доме, а Лаури опустился на колени и долго сидел так в темноте, с голой задницей и с жующими сено коровами вокруг. Он не плакал. Несмотря на боль, он ощущал в себе странный душевный подъем, словно то, что с ним сейчас произошло, стало окончательным доказательством того, что он полностью справился со своим заданием. Причем так же хорошо, как Еева. Лаури смог почти полностью заменить ее. Коровы окутывали его своим теплым дыханием, и боль понемногу проходила.

Когда он вернулся, в доме было темно и тихо. Лаури неслышно проскользнул в туалет и вымылся, стараясь не шуметь и каждый раз задерживая дыхание, чтобы не дать боли прорваться наружу случайным криком, всхлипом или стоном.

После случившегося у Лаури еще несколько недель болела задница и кровоточил анус, когда он ходил в туалет. Но выбросить коричневые вельветовые брюки у него рука не поднималась, поэтому он просто запихнул их подальше в шкаф.

(В тот раз рак пощадил Ееву, но она все равно скончалась от него спустя пятнадцать лет.)

* * *

Уже начинало смеркаться, когда Анни добралась до дома Хелми. Ей пришлось провести в больнице больше времени, чем она рассчитывала. Эско пытался поговорить с ней, но она слишком устала и с трудом воспринимала его бессвязную болтовню о Пентти и том дне, когда произошло несчастье. Помимо всего прочего он рассказал Анни о том, что видел в коровнике, но она особо не прислушивалась к его словам. Потому что понимала: если Пентти действительно так болен, как утверждает Эско, то этот снежный ком уже не остановить. И все это выльется в проблему. Которую обязан будет кто-то решить. А Анни не хотел быть этим кем-то. Не сейчас.

– Не знаю, о чем он думает, и к чему все это ведет, но он всецело за маму, если та вздумает разводиться.

Хелми рассмеялась. Смех у нее вышел какой-то удивленный.

– Он серьезно?

– Серьезнее некуда.

Анни пожала плечами. Ей не хотелось об этом думать, вот почему она поехала к Хелми, несмотря на поздний час и то, что ей до смерти хотелось обратно в Аапаярви. Она просто хотела хоть ненадолго отвлечься и ни о чем не думать. Анни прихлебывала кофе, он был горячим и пах так же вкусно, каким она запомнила его еще ребенком, до того как сама начала его пить.

– Они никогда не разведутся.

Хелми помешивала кофе ложечкой – перед этим она сыпанула в него чуть ли не полпачки сахара и теперь пыталась его растворить. Кофе выплескивался наружу и стекал по бокам чашки, оставляя светло-коричневые подтеки, но Хелми, казалось, ничего не замечала. На кухне, неуклюже ступая своими ножками и позевывая, появился Малыш Паси, и Анни откинулась на спинку кухонного диванчика, радуясь возможности ненадолго отвлечься и выкинуть все мысли из головы. Или хотя бы сделать вид, что выкинула.

* * *

То, что произошло в туалете во время стоянки автобуса, сильно повлияло на Лаури и его сексуальные отношения. Это была торопливая анонимная встреча, и после нее часто или почти всегда именно Лаури принимал любовь, которую ему давал кто-то другой, чаще всего – более зрелые мужчины.

Он примечал их, этих солидных отцов семейств, и пытался все про них разнюхать. Для него это было как спорт. Чаще всего он зависал вместе с Анни и ее приятелями, но иногда отправлялся кутить со своими коллегами с парома, ведь они были такими же, как и он сам: молодые парни без предрассудков и тормозов – так же, как и он, предпочитали большие города, любили места, где можно быстро подзаработать и вечеринки допоздна. Именно на этих вечеринках Лаури обзавелся своими первыми сексуальными партнерами. При этом мужчин, с которыми он не спал, а просто оставался друзьями, все же было большинство.

Вот так – с друзьями, сестрой, работой, деньгами и свободным отношением к вопросам секса, – Лаури легко и беззаботно проживал свою жизнь-мечту. Узнав о беременности Анни, он ощутил разочарование, но постарался скрыть его от сестры, а поскольку она сама не казалась особо заинтересованной в ребенке или в том, чтобы ее парень переехал к ней жить, то ему было сложно решить, то ли не обращать на это событие внимания, то ли, наоборот, отнестись к нему со всей серьезностью.

Парень у Анни был красивым. По-настоящему красивым. Лаури считал, что он даже слишком красивый для Анни. Но по непонятной причине Анни вела себя так, словно все наоборот – словно это не он, а она имела возможность выбирать. А такого быть не должно.

Его сестра казалось безразличной по отношению к другим людям и, в частности, к мужчинам. Не потому, что она предпочитала женщин, вовсе нет. Просто, по мнению Лаури, Анни вообще была неспособна на глубокие чувства. В ней почти отсутствовала сексуальность. Не знай он сестру, он бы подумал, что у нее между ног ничего нет – ни вагины, ни пениса. Ровное место, как у куклы.

Точно, она и напоминала ему куклу Барби. Высокая и стройная, с притворной улыбкой на тонких губах. Но с острыми локотками. Ее кожа почти всегда оставалась бледной – как будто кровь, текшая по ее венам, была почти прозрачной, словно разбавленное молоко.

Лаури нравилось жить с сестрой, но, не смотря на то, что он прожил в Стокгольме уже больше года и научился очень многому из того, чему собирался научиться, когда в первый раз приехал в город, – например, пользоваться эскалатором, делать заказы в ресторанах или размахивать волосами, – Анни все равно постоянно во всем была впереди него, отчего казалось, что этот город всегда будет больше принадлежать ей, чем Лаури. Многие из его приятелей-геев говорили о Копенгагене, утверждая, что это еще более свободный и декадентский город, чем Стокгольм, так что где-то там, на заднем плане, постепенно зрела мыслишка когда-нибудь перебраться туда.

Со временем Лаури начал презирать все финское, но из-за своей работы на паромах был вынужден и дальше ежедневно разговаривать с финнами, а потому, чем дальше он окажется от родины, тем более обновленным сможет стать.

А теперь Анни отправилась на Рождество домой.

Лаури накупил вина, сыра, мармелада и выбрал самый лучший сорт маринованных вишен, и теперь предвкушал, как будет расхаживать по пустой квартире в одних трусах и мягком шелковом халате Анни, слушать музыку и наслаждаться одиночеством.

Он собирался быть свободным всю неделю и не видеться ни с одной живой душой, чтобы потом, с началом нового года, снова взойти на паром. Но первый же день отдыха не оправдал его ожиданий: в районе обеда неожиданно раздался звонок в дверь. Не собираясь ни перед кем извиняться за свой вид, Лаури открыл, одетый в одни лишь трусы и халат сестры, и удивился, увидев стоящего на лестничной площадке Алекса.

– А Анни нет дома, – сказал Лаури и поджал губы – он выучился этой манере у одного своего старшего приятеля и находил ее весьма элегантной, даже решил включить ее в процесс работы над собственным обновлением.

– Да, я знаю, но я подумал, что…

Из внутреннего кармана пальто Алекс выудил бутылку вина. Его глаза блестели.

– Я тут подумал…

Алекс улыбнулся, и Лаури, которому прежде никогда не было дела до этой улыбки, внезапно почувствовал, как покраснели щеки, когда он нечаянно оказался в ее лучах.

– Заходи, раз ты знаешь волшебный пароль, – пригласил Лаури и рассмеялся притворным смехом, который тоже должен был стать частью его нового облика, лихорадочно пытаясь при этом понять, что же здесь делает Алекс.

Алекс и Лаури были знакомы, частенько выбирались куда-нибудь в город, но никогда вдвоем, а всегда только с Анни и ее приятелями по работе. Алекс работал в «Золотом мире» в старой части города, и они могли свободно разговаривать о чем угодно, получая даже некоторую долю удовольствия от такого общения.

– Ты, наверное, хочешь спросить, что я здесь делаю, – начал Алекс, когда они сели на диван и налили себе по первому бокалу «Кьянти». – Я бы тоже хотел это знать. Я вот тут подумал…

Он снова сделал паузу.

– Ты знаешь, что мы ждем ребенка?

Лаури кивнул.

– И что ты об этом думаешь? А впрочем, ладно, не отвечай. Но вот кто действительно должен ответить или, по крайней мере, высказать свое мнение, так это твоя сестра. Анни.

Только сейчас Лаури заметил, что у Алекса заплетается язык. Должно быть, он заявился к нему уже подвыпившим. Его темные волосы в беспорядке свешивались на лоб, а взгляд блуждал где-то очень далеко. Лаури промолчал.

– Она сама ничего не говорит. Молчит, словно в рот воды набрала. Я не знаю, чего она хочет. И потом она курит. Беременная и курит! Она хоть понимает, чем это грозит?

Он отпил большой глоток и прикурил новую сигарету от старой. Лаури смотрел на руки Алекса, они были ухоженными, с длинными гладкими пальцами. Руки, которые никогда не держали лопаты и не принимали роды у коров. Красивые руки.

– Она все знает, – сказал Лаури. – Просто моя сестра не слишком хорошо умеет выражать чувства.

– Но она хоть понимает, что я тоже в этом замешан? Что я отец!

И Алекс, всплеснув руками, откинулся на подушки. Лаури рассматривал мужчину, сидящего сейчас у него на диване. Он действительно был красив – с большими, почти круглыми, темными глазами и ямочкой на волевом подбородке. Темные волосы спускались чуть ниже плеч, и Лаури внезапно заметил, что на самом деле он уже начал лысеть. А еще у Алекса была красивая улыбка, но сейчас он не улыбался.

Он так трогательно смотрел на Лаури, что-то в его взгляде напомнило ему коров. Этот взгляд словно говорил: «Помоги мне».

– Просто это же Анни, ты должен понять, ее так воспитали. Если бы ты только знал, в каких условиях мы росли.

– В деревне? Ну, так многие люди родом из деревни.

– Да, но дело не только в этом. Нас же так много. В нашей семье так много братьев и сестер, и долгое время только мы были друг у друга. Если бы у тебя был брат или сестра, ты бы понимал, насколько можно помешаться друг на друге, но по-другому никак нельзя.

Алекс кивнул, но по нему нельзя было сказать, что он в самом деле понял или это что-то объяснило ему.

– Все люди ссорятся, кричат, дерутся, а потом как ни в чем ни бывало снова идут дальше. Мы с моим братом ссорились как сумасшедшие. Дрались даже! По нескольку раз в неделю!

– Но нас было очень много. И потом, наши родители, их не назовешь слишком умными. Особенно отца.

– Все родители безумны.

– Тебе просто сложно понять, что это значит, когда в семье очень много детей. А ведь Анни всегда была старшей. Я думаю, она много боролась, чтобы оставить прошлое позади, а теперь у нее самой вот-вот должен появиться ребенок, и тут уж волей-неволей начинаешь вспоминать собственное детство…

Алекс перебил его. Его глаза были полузакрыты, движения замедленны.

– Я тоже думаю о своем детстве. И мне бы хотелось, чтобы многое в нем оказалось иначе.

Он резко распахнул глаза и уставился на Лаури, словно только сейчас осознал, что тот был рядом с ним.

– Я и не знал, что вас так много.

– Точно. Нас двенадцать. Или четырнадцать. Это смотря как считать.

– Расскажи.

И Лаури рассказал. Обо всех. За все это время Алекс не проронил ни слова, лишь сидел, откинувшись на спинку дивана, и потягивал вино. Лаури несколько раз прерывал свой рассказ, чтобы убедиться, что он не уснул. Но каждый раз Алекс делал жест рукой – небольшое круговое движение пальцами, словно он держал сигарету – мол, продолжай, ради Бога, продолжай. Когда Лаури кончил рассказывать ему обо всех братьях и сестрах, живущих и умерших, о родителях и ферме, Алекс снова поднял на него взгляд.

– И что же мне теперь делать? Поехать туда?

– Нет! Я вовсе не думаю, что ты должен это делать. Это не поможет тебе завоевать ее сердце.

Лаури представил Алекса в кожаном пальто и замшевых ботинках на занесенных снегом проселочных дорогах. Его пробрал смех.

– Я думаю, ты должен дать ей немного личного пространства. Подожди, пока она сама не вернется к тебе.

Алекс погрустнел.

– Не знаю, смогу ли я.

Лаури что-то невнятно замычал, его утомил этот разговор, он устал, что вечно все всегда крутится вокруг Анни. Даже когда ее нет рядом – все равно, все только и говорят о ней. Он поднялся и поставил пластинку «Super Trouper». Сделал под музыку несколько танцевальных па, осторожно и стыдливо виляя бедрами. Алекс этого даже не заметил, все сидел и думал, о ней, об Анни. Лаури вздохнул и шмякнулся обратно на диван. Какое-то время они сидели в тишине, курили и пили вино, пока снаружи сгущались сумерки и фортепьянные аккорды плавали по комнате, навевая красивую меланхолию. Чистый женский голос неожиданно поразил Лаури прямо в сердце, он почувствовал себя нехорошо.

Tell те does she kiss, like I used to kiss you?

Does it feel the same when she calls your name?[9]

Лаури не знал, откуда взялся в нем этот внезапно проснувшийся инстинкт разрушать, уничтожать те красивые вещи, что попадались ему на пути. Быть может, это было что-то врожденное, что-то в крови? Он уже умел, несмотря на свой юный возраст, напиваться до частичных провалов в памяти, – состояние, в котором он время от времени оказывался, когда приходил в себя после черных снов, где он видел самого себя совершающим поступки, от которых волосы вставали дыбом, поступки, которые, он знал, были заложены в нем, но которые, будучи трезвым или менее пьяным, ему бы даже в голову не пришло совершить.

Этой ночью с ним творилось нечто подобное. Только не во сне, а наяву.

Лаури ощущал, как собственная аура привлекательности буквально обволакивает его, и он чувствовал, что Алекс хочет, пусть не его, но какую-то его часть точно – он хочет получить доступ к Анни, а у Лаури это было, и это заставляло его почувствовать себя желанным.

Алекс заснул на диване, не отдавая себе отчета в том, что обнаружил на краткий миг просветления затуманенного алкоголем сознания, как Лаури едва удержался, чтобы не заняться с ним оральным сексом, с ним, с Алексом, отцом ребенка его сестры. Лаури поднял голову, но голова мужчины лежала запрокинутой на спинке дивана и, хотя его тело отвечало на прикосновения, ничто не указывало на то, что он проснулся. Лаури тут же понял, что это было ошибкой, большой ошибкой, что он едва не совершил непоправимое. Перед глазами возник образ Анни, которая всегда заботилась о нем, позволила ему жить в своей квартире, дала ему все, идеальная Анни. Внезапно он почувствовал пальцы, запутавшиеся в его волосах, и воспринял это как знак согласия. Лаури продолжил начатое, пока не ощутил знакомую судорогу и не почувствовал во рту вкус, тоже знакомый. Вконец осмелев, он ожидал чего-то, пусть даже сам не зная чего, но только не того, что Алекс будет продолжать спать.

Алекс проспал весь половой акт.

Тошнота вновь накатила на Лаури, на этот раз сильнее, и он всхлипнул пару раз, чувствуя, как хорошо знакомый вкус спермы комом встает в горле, а слезы жгут глаза. Он ушел в свою спальню, где запер дверь и, упав в постель, провалился в черное небытие. Где-то вдалеке стучали и звонили в дверь, верещал телефон, но он продолжал спать. Он спал, пока на улице снова не стемнело, тогда он встал и напился молока прямо из пакета, чего ему не разрешалось делать, когда Анни была дома, и помочился в раковину на кухне, чего ему и подавно не разрешалось делать, после чего пошел и снова рухнул в постель.

Он знал, то, что он сделал, гораздо хуже всего того, что он делал раньше, потому как это словно совершить насилие над самим собой, оборвать ту ниточку, которая связывала их, но он не мог отмотать ленту назад, он мог только попытаться жить с этим дальше.

Когда Лаури, наконец, снял трубку, откуда-то издалека до него донесся голос Хелми.

– Где ты был? – накинулась на него сестра. – Мы тут уже все обзвонились.

Он пробормотал в ответ что-то уклончивое, но она кажется его не слушала.

– Ладно, плевать, лучше выслушай, что произошло.

Ее голос дрожал от возбуждения, словно она собиралась преподнести ему по-настоящему аппетитную сплетню, насквозь пропитанную бедой и злорадством. Хелми порой ведет себя как старая бабка на завалинке, подумал Лаури с отвращением. Не то, что он – big city boy. Мальчик Большого Города.

Когда она замолчала, Лаури немного устыдился своих мыслей. Ему стало ужасно жаль Арто. Он мысленно представил себе детское тельце и исходящий паром кипяток, и увиденное причинило ему почти физическую боль.

– Так когда ты приедешь?

– Зачем? Я не собираюсь…

Он был удивлен ее вопросом.

– Но Арто лежит в больнице!

– Так врачи же говорят, что он поправится…

– Да, но… Лаури!

– Я не могу приехать, у меня работа.

– Подожди, с тобой хочет поговорить Анни.

– Нет, не надо, я не хочу с ней разговаривать!

Но Хелми уже исчезла, и он услышал, как старшая сестра перехватила трубку. Он это даже скорее почувствовал, чем услышал, и тут же ощутил, как его горло сжалось в тонкую соломинку и ему стало трудно дышать.

– Лаури, сейчас же езжай домой.

Едва он услышал голос Анни в трубке, как события субботней ночи моментально всплыли у него в мозгу, и Лаури понял, что его битва проиграна, даже не успев начаться.

– Я не знаю, получится ли отпроситься, – промямлил он, уже понимая, что у него нет выбора – надо ехать.

– Речь идет не только об Арто. Есть еще кое-что, Лаури.

Анни внезапно понизила голос, словно не хотела, чтобы Хелми ее услышала.

– Вот как?

– Я чувствую, что должно произойти что-то ужасное.

Отпроситься было несложно, желающих работать в Рождество и на Новый Год хоть отбавляй: недавно приехавшие провинциалы и просто одиночки, которые оставались в городе, чьи улицы внезапно пустели. В такие дни больше платили, да и выпивка была куда лучше. Так что Лаури в тот же вечер сел на автобус до Хапаранды, отыскал себе местечко в самом конце салона и прислонился к окну.

Он чувствовал себя измученным. Стыд жег его изнутри. Он не знал, как будет теперь смотреть в глаза сестре.

* * *

Анни разбудил треск будильника Пентти в соседней комнате. Она сразу догадалась, что сейчас половина пятого утра, потому что в это время нужно доить коров – из года в год, все семь дней в неделю. Это было столь же неизменно, как молитва в церкви, и она поняла, что уже не сможет заснуть. Несмотря на то, что поздно легла и что Онни, который спал рядом с ней, кричал во сне, Анни уже и не помнила сколько раз, так что больше она спать не собиралась, во всяком случае, этой ночью уж точно.

Она лежала и прислушивалась к звукам в доме: как отец занимался своим утренним туалетом, одевался, варил кофе – все как обычно. Анни оставалась в постели, пока не услышала, как открылась и закрылась входная дверь и следом заскрипел мерзлый снег под резиновыми сапогами. После чего встала.

Анни бросила взгляд на себя в зеркало. Выглядела она уставшей. Она и была уставшей. С тех пор, как она приехала домой, усталость постоянно одолевала ее. Точила как жук-короед. Она ни с кем не могла поделиться с тем, что рассказал ей Эско, потому что знала, что тогда будет, знала, чего от нее все ждут.

Эско был почти на четыре года старше Анни, но во многом они были как близнецы – настолько близки они были когда-то. И пусть даже они больше не были близки сейчас, связь между ними все равно осталась, равно как и то чувство ответственности, которое они делили. Именно они всегда вместе выступали третейскими судьями в спорах братьев и сестер. Имели право хвалить и наказывать, и Анни понимала, что в связи с той информацией, которую Эско обрушил на нее, на ней теперь лежит обязанность собрать вместе всех сестер и братьев, изложить факты и помочь им сделать то, что нужно.

Анни все это знала, но делать не хотела. Не могла. Она смотрела на свою кожу, такую тонкую, что та, казалось, едва прикрывала ее щеки, ноги и грудь, будто последний оставшийся слой, который в любой момент может испариться, бесследно исчезнуть, оставив ее уязвимой и беззащитной перед окружающим миром. Я займусь этим потом, хотела она сказать. Как будто ей хотелось точно так же разобраться и со второй проблемой, которая росла и вынуждала ее покупать новую зимнюю одежду.

Потом, потом.

Но некоторые вещи нельзя отложить на потом. Их не вернуть обратно, если они уже успели набрать свой ход, А Анни была уже большой девочкой, а потому делала то, что следует делать, и не роптала. Поэтому она встала, разожгла плиту, сварила кофе, накрыла завтрак и разбудила сестер с братьями. И когда снаружи рассвело, и все дети поели и оделись, и вся посуда была вымыта, и обед приготовлен, и еще тысячи мелких дел были улажены именно так, как они и должны быть улажены, она села за руль пикапа и поехала в город. Чтобы собрать семью и привезти ее домой.

* * *

За ним приехали Анни и Хелми. На заднем сиденье машины сидел Малыш Паси, и смотреть в чьи-то глаза оказалось совсем нетрудно.

Для этого нужно было просто сделать пространство внутри себя достаточно маленьким и, как говорится, водонепроницаемым, чтобы ничего не выплыло наружу и не попало внутрь, и тогда все шло вполне неплохо. Если не думать о том, что причиняет тебе боль, то как будто ничего и нет. К тому же у него было достаточно времени обдумать все в автобусе и выработать план.

Он продолжит работать на паромах еще пару месяцев. Максимум. После чего уедет. Лаури собирался оставить Стокгольм и перебраться на юг. Он слышал о паромах, курсирующих между Мальмё и Копенгагеном. Путешествия эти были короче, да и сами суда куда меньше и сновали туда и обратно целыми днями. То есть жить подолгу на борту не требовалось. Его приятели на все лады расхваливали Копенгаген, называя его раем на земле. Там даже селиться необязательно: если хочешь, можешь преспокойно жить в Мальмё. И датский язык не такой уж трудный: главное – помнить, что все датчане говорят так, словно у них хуй во рту, как выразился один его друг Джимми.

Но сейчас Лаури сидел на заднем сиденье рядом с Малышом Паси и своими старшими сестрами впереди и прислушивался к их разговору.

Время пришло, говорили они.

Близится полномасштабный развод, считала Хелми.

Анни была убеждена, что Сири никогда не бросит Пентти – для матери нет ничего такого, чего бы она не смогла ему простить.

– Всегда есть что-то, – настаивала Хелми. – В конце концов, есть предел и ее терпению.

Анни пожала плечами – увидим. Лаури чувствовал на себе ее взгляды в зеркальце заднего вида и старательно их избегал. Но краем глаза продолжал следить за сестрами, понимая, что они что-то задумали.

Но что за драма приключилось на этот раз?

Все дело в том, что у Лаури была довольно интересная особенность: с тех пор, как он перестал ходить под стол, он научился интуитивно понимать, о чем стоит беспокоиться, а что пройдет само. На это раз ему хотелось нырнуть и залечь на дно, переждать, пока все не уляжется, после чего он сможет снова выбраться на свободу и поплыть куда угодно, главное – подальше от этой чертовой родни.

В деревушке Аапярви все было по-прежнему. Он даже глазам своим не поверил. Все так же холодно и хреново. Анни взяла Лаури под руку, когда они зашагали к дому, – это чтобы не поскользнуться, понял он, – но, казалось, это она его поддерживает, а не он ее, что она делает это ради него, и что он, если бы действительно захотел, то смог бы вообразить, будто она этим жестом прощает его, пусть даже не знает, за что, но прощает, просто так, на интуитивно-инстинктивном уровне.

Все братья и сестры были в сборе. Арто тоже должны были скоро привезти домой из больницы. Близился Сочельник и все братья и сестры в этот день собирались быть дома, в первый раз за много лет.

Об ответственности, которая возлагается на старших

Лавину, которая тронулась с места, уже невозможно остановить. Ох уж эти непреложные истины – только и делают, что лежат и ждут случая вылезти наружу, проявиться, все испортить и помешать что-либо исправить. Но ведь еще ничего не случилось, правда?

– Анни, ты просто не поверишь!

– Если речь идет о том, о ком я думаю, то я поверю чему угодно.

– Окей, я расскажу, но только потом не говори, что я тебя не предупреждала.

Анни пожала плечами.

Был поздний вечер, и Арто вернулся домой.

Он пробыл в больнице всего три дня. На самом деле, можно было задержаться и на подольше, но персонал просто пожалел его, захотел, чтобы мальчик встретил Рождество дома. Или просто прослышали, какая большая у него родня и захотели освободить родственников от лишних беготни и волнений в праздники. Теперь Арто лежал в постели в спальне Сири и Пентти.

Эско все тянул и тянул, ковырял пол носком ботинка и чуть ли на стенку не лез. Анни видела, что старший брат мучительно хочет поговорить, облегчить свою душу, поделиться тем, чему он стал свидетелем и что теперь так сильно его терзало, но она устала. Слишком устала внутри.

Я не должна была сюда приезжать. Мне следовало остаться в Стокгольме – сказать Алексу, пусть переезжает ко мне, он ведь только этого и ждет, бедняжка, пора больше заботиться о себе и своем ребенке, думала Анни и вздыхала из-за всех этих возложенных на нее ожиданий, какой она должна быть и что должна делать. Но, в конце концов, она не глядя натянула на себя какое-то старое шерстяное пальто, висевшее в прихожей, напялила одну из меховых шапок, принадлежащих родителям, и вместе с Эско отправилась к гаражу.

Безостановочно пыхтя сигаретой, Эско рассказывал о том, что же он видел, сперва нерешительно, потом еще менее нерешительно. Несколько раз Анни разражалась оглушительным хохотом, но, заметив шокированное лицо Эско, тут же прикусывала себе язык. Неужели он не понимает, какая это все ерунда? Но Эско был серьезен. После того, как старший брат исторг из себя все, что хотел, Анни надолго замолчала. Эско ждал, и постепенно его лицо становилось все более разочарованным. Он явно ожидал совсем другую реакцию.

– Мы должны ей помочь.

Эско постарался поймать взгляд Анни, но сестра с таким видом разглядывала ноготь на своем большом пальце, словно в нем были сосредоточены все ответы мира.

– Нельзя помочь другому, только себе самому.

– Брось свои дурацкие нотации, Анни. Мы должны помочь маме.

Анни вздохнула. Почему это должно ее волновать? Ох, зачем она вообще приехала домой.

– Сири не захочет принять от нас помощь.

– Но так мы поможем и себе тоже. Я уже все обдумал. Должно сработать, но только если будем заодно. Ты и я, мы вместе должны помочь друг другу.

* * *

Вместе мы сила.

Все братья и сестры теперь дома.

Все, кроме Воитто.

Но он был недоступен, находясь на далеком острове в Средиземном море, да и по правде говоря, никто особо не горел желанием увидеть его здесь. Несмотря на то, что он почти не появлялся дома с тех пор, как его восемь лет назад призвали в армию и он так и остался там, и с тех пор его переводили все дальше и дальше, так что по нему уже никто не скучал, и все практически сбросили его со счетов. Поэтому ему больше не звонили, а сам он и подавно не давал о себе знать.

Но остальные… О, остальные выстроились в целую процессию, когда Эско перенес Арто через порог и осторожно усадил его на кухонный диванчик.

Убранный дом благоухал Рождеством и жидким мылом, в печке мирно потрескивали поленья, а на расстеленной на кухонном столе красной рождественской скатерти, сотканной руками Сири, дымился праздничный ужин. Все торжественно собрались вокруг стола, Лахья разливала кофе в красивые фарфоровые чашки из праздничного сервиза, а рядом на блюдах с выпечкой лежали булочки с вареньем, рождественские звезды со сливовым повидлом и имбирное печенье. В кухне слышались оживленные смешки и пофыркивания, и чувство их сплоченности на тот момент было настолько крепким, что его не могло поколебать даже внезапное появление Пентти, который возмущенно осведомился, почему его никто не позвал к столу. Он взъерошил волосы Арто и, ухватив пару печений, скрылся в гостиной, откуда вскоре донесся звук работающего радио.

* * *

Эско начал обдумывать свой план в тот же день, когда произошло несчастье с Арто. Он сидел на ступеньках больницы: исправить что-либо было уже поздно, и он мог только сидеть и плакать. Выплакав все, что он видел и знал, и что непомерной тяжестью давило ему на плечи, он решил поговорить с мамой и рассказать ей все. Он знал, что должен быть сильным, способным все уладить, но никогда таким не был – сильным, – только слабым, тем, кого используют и об кого вытирают ноги. В нем словно бы таилась какая-то ошибка, дефект. Который мешал ему быть надежным и уверенным в себе человеком.

Мать сидела у постели Арто, она хотела быть с сыном, когда тот проснется, и Эско пообещал отвезти их потом домой.

На Эско всегда можно положиться.

Эско – сама надежность.

По Эско впору сверять часы.

Он знал, какими шуточками перебрасывались братья и сестры у него за спиной. Но что он мог сделать? Он был такой, какой есть, и оставался таким всегда. Теперь же его мучили кое-какие воспоминания, которые постоянно возвращались к нему и которые он никак не мог изгнать, как ни старался. Да, как ни старался, а они все равно были первыми, что он видел, когда просыпался, и последними, когда засыпал.

Он видел своего отца. Он видел его.

Ему не хотелось об этом думать, воспоминания сами выплескивались наружу раз за разом, картинки и образы, от которых некуда деться. Он не испытывал злости, нет – его тело, само его существо было неспособно воспламеняться, – полная противоположность отцу, который всегда был наготове запалить фитили и дать залп из всех орудий. Эско ощущал себя кораблем, у которого вот-вот лопнут швартовые, и тогда его унесет прочь, а вместе с ним и то чувство долга, преданность и уважение, которые он испытывал по отношению к своему отцу и которые напрочь отсутствовали у его сестер и братьев, у большинства уж точно. Отец сам низложил себя, окончательно утратив свой моральный облик, и с этого момента Эско перестал чувствовать какие-либо обязательства перед ним. И теперь, именно в этом новом для себя ощущении вседозволенности он черпал силы, чтобы составить план действий.

Эско вытер слезы рукавом джинсовой куртки, смахнул с усов сопли, обтер руку о штанину и закурил.

То-то же.

Большой мальчик.

Ферма, в конце концов, отойдет ко мне, думал он. Этот момент всегда был для него крайне важен, и он терпеливо ждал, когда же это произойдет. Он ждал уже десять лет, он поверил Пентти, когда тот сказал ему, что он сможет купить усадьбу, когда самому Пентти исполнится пятьдесят два. Этот разговор произошел еще в те времена, когда отец отвечал за свои слова, в один из самых радостных дней в жизни Пентти, – да, прежде их выпадало пусть немного, но они все равно были, теперь-то с этим давно покончено, – должно быть, это было сразу после рождения Арто или Онни, Эско точно не помнил, потому что тогда уже не жил дома.

Как-то раз Пентти пришел к нему домой: это случилось в то самое лето, когда он впервые стал дедушкой и от этого чувствовал себя жутко счастливым, и ему нравилось заглядывать к ним по вечерам, чтобы выпить кофейку со старшим сыном.

Он выглядел таким сильным, его отец. Крепким и бодрым. Решимость во взоре, журчащее ликующее счастье в груди. Всего этого уже давно нет.

– Скоро ты сможешь купить у меня усадьбу. Но только, чур, за хорошую цену.

Они сидели на веранде, поглядывая на скотный двор, отец и сын, рядышком. Вечер выдался тихим настолько, насколько вообще могут быть тихими летние вечера в Торнедалене, не пели ни сверчки, ни цикады, не шумел город вдали, даже плеска речных порогов Кекколы и то не было слышно на ферме у Эско.

– Да-да, ты правильно меня понял. Само собой, я уступлю по рыночной цене. Я же не собираюсь тебя грабить. Ровно столько, чтобы позже они не прокляли тебя – я имею в виду твоих младших братьев и сестер.

И причмокнув языком, Пентти довольно покивал сам себе.

– И вы с Сейей построите себе новый дом возле большой сосны, где и станете жить в нем со всеми своими детьми. Их будет много, вот увидишь.

Отец прищурил глаза, с улыбкой глядя на сына. Потом снова стал серьезным.

– Под большой сосной. Запомни. Вот где следовало выстроить дом с самого начала. Но все мы крепки задним умом.

Эско слушал, как отец все говорит и говорит: было у него такое свойство, что Пентти в его присутствии чувствовал себя как дома, легко и непринужденно. Словно самого Эско здесь и не было.

– А мы с Сири останемся жить в старом доме. Но бразды правления фермой возьмешь ты, как только новый дом будет готов. На это ведь уйдет не больше полугода.

Эско посмотрел отцу в глаза, и они улыбнулись друг другу.

– Вот увидишь, все будет хорошо!

И Пентти, обнадеживающе похлопав Эско по плечу, уселся обратно в свой «мерс» и укатил.

Эско запомнил тот день. Очень хорошо запомнил. Это был последний раз, когда Пентти говорил о деле. Когда позже Эско вновь пытался поднять эту тему, то либо обстоятельства оказывались неподходящими, то времени не было, то одно, то другое. Все время возникали какие-то препятствия.

Но Эско продолжал верить отцу и ни разу не усомнился в его словах. Слепая вера в отца была постоянным источником ссор в его собственной семье. Единственным, из-за чего Эско ругался с женой, Сейей. Он уже десять лет ждет возможности купить усадьбу родителей. А конца и края этому ожиданию не видно.

Сейя говорила, что этот день никогда не наступит, что сегодняшний Пентти совсем не тот, что был десять лет назад, что он никогда не продаст ферму, скорее сам сдохнет на ней, одинокий и несчастный, и что он еще всех их переживет, а им нужно идти дальше, строить новые планы на будущее.

Деньги у них были – немного, правда, но были. Эско тщательно копил и откладывал все эти годы, а Сейе в приданое досталось небольшое наследство. Этого должно было хватить, чтобы взять займ и накупить строительных материалов, одновременно с этим Эско мечтал механизировать сам процесс обработки почвы – в этом ему должно было посодействовать государство, оказывающее поддержку фермерским хозяйствам. Он пытался донести все это до Пентти, но тот только фыркал и всем своим видом демонстрировал, что ему это совершенно неинтересно, и вообще – какой дурак станет верить правительству. Лично ему оно не сделало ничего хорошего. И так далее и тому подобное.

У них вполне хватило бы денег, чтобы начать все с нуля где-нибудь еще, гораздо южнее. Сейя была учительницей в сфере дошкольного образования, сейчас она не работала, но ведь могла бы начать, правда? А Эско трудился на лесопилке, был бригадиром и мог без проблем получить новую работу. Они могли бы переехать в Улеоборг или Таммерфорс или Хельсинки или… чем черт не шутит, под настроение Сейя могла возмечтать даже о Швеции. Но Эско всегда на все ее предложения отвечал «нет», не оставляя ни малейшей возможности для дискуссии – он знал, чего хотел и не собирался изменять самому себе. Нет, сейчас он ни как не мог свернуть в сторону. Его стремление сохранить собственную позицию в этом вопросе с годами приобретало все большую важность, словно это было то единственное, что у него еще оставалось, – так он думал порой в черные моменты отчаяния. Ему нужно просто подождать, еще немного, и скоро все свершится. Ферма станет его. И отчий дом тоже.

Но в глубине души он, конечно, сомневался. Эско видел, как жизнь проходит мимо него, а сам он стоит неподвижно, словно застывший монумент, и постепенно стареет, буквально вмерзает во время, совершенно беспомощный перед капризами своего отца, отца, который ни словом, ни делом не показал, что помнит тот разговор, состоявшийся июльским вечером 1972 года, и что он вообще воспринял его всерьез.

Эско поднялся со скамьи в коридоре больницы, мельком взглянув на свое отражение в одной из стеклянных стен. По его мнению, выглядел он точно так же, как и всегда, но вот глаза… Они показались ему испуганными, словно в них затаился ужас. Где-то попискивали электронные приборы, из палат доносились тихие голоса медперсонала.

Эско стоял совсем один, глядя в пустоту больничного коридора. И понимал, что от его любви к отцу больше ничего не осталось. Зато у него были деньги. Была его амуниция. Его оружие. Которым он сможет воспользоваться против Пентти. И придя к такому выводу, Эско впервые за много лет почувствовал себя свободным.

Я сокрушу этого человека, думал он. И сделаю это так, что он не поймет, что произошло, пока не станет слишком поздно.

Но прежде ему следовало заручиться поддержкой Анни, заставить ее подняться на борт своего корабля, чтобы дальше путешествовать вместе. Все братья и сестры, какими бы разными они ни были, всегда делали так, как хотела того Анни. Всегда. При этом вовсе необязательно посвящать ее во все подробности своего плана – главное, чтобы они обоюдно помогли друг другу уладить несколько моментов. Он скажет Анни только то, что потребуется сказать для дела, ничего лишнего.

* * *

Прямо из больницы он позвонил домой. В Аапаярви.

Усадьба Аапаярви, в которой они все родились и выросли.

Декорация всей их жизни.

Эско помнил все. Все минуты и года, что сформировали его. Он помнил, как они таскали воду из колодца, когда еще не было водопровода. Помнил времена, когда по дому еще не носилась, весело хохоча, вся эта малышня. Помнил, как когда-то он был самым младшим ребенком в семье. Это он-то, который теперь самый старший. Все это было так давно, что порой казалось сном.

Он помнил сарай для дров.

Старый гараж и новый.

Места, где были похоронены умершие дети.

Он помнил это, потому что помнил все, но помнил слабо, порой даже спрашивая себя, а не плод ли это его воображения.

Но Эско не был мечтателем. Он был реалистом. Всегда взвешивал за и против. Следил, чтобы во всем был порядок. Старался никому и никогда не быть должным. Пусть лучше другие будут ему должны.

Из-за этой своей расчетливости, буквально сквозившей во взгляде, Эско никогда не имел слишком много друзей. Или подруг. Большинство если и не боялись его, то как минимум чувствовали себя неловко рядом с ним.

Само его присутствие создавало некий дискомфорт. Словно его повсюду сопровождала слабая вонь, которую неспособен уловить нос, но которая подсознательно заполняла собой все помещение, в котором он оказывался. Этакий запах страха.

В молодости он был красавцем. С выразительно очерченной линией подбородка и золотисто-желтой гривой волос густыми, непослушными прядями падавшими ему на плечи. Со вздутыми бицепсами и безволосой грудью. Под одеждой перекатывались накачанные мускулы, хотя он и сам не знал, когда успел их накачать и зачем. В общем, все было при нем. Но ему никогда не нравились накрашенные, жующие жвачку, острые на язычок девушки в нейлоновых чулках, и вскоре они сами потеряли к нему интерес.

Эско знал, чего хочет. И был уверен, что когда встретит свою избранницу, то сразу же это поймет. И когда он повстречал Сейю, то не сомневался ни минуты. Она была не такая, как все: никаких коротких юбок и никакой косметики, всегда одета в обычные джинсы и вязаную кофту зимой или футболку летом, свежевымытые волосы до плеч. Она на все имела свое мнение, и было видна насквозь – вся целиком, никакой игры, никакого притворства, никакого хихиканья за спиной, и она не боялась Эско, и от нее пахло духами «Люкс». В общем, это была она.

Он просто знал это.

Сейя стала для него первой девчонкой, которую он захотел и получил. Он стал для нее первым парнем, который так смотрел на нее, и в начале их отношений она, бывало, подолгу лежала в темноте и смотрела, как он спит, ощупывая взглядом каждый сантиметр его кожи, его лица, волосы, губы, она отдавала ему себя всю, и, когда они стали парой, казалось, остальной мир перестал для них существовать.

Эско, сама надежность, продолжал поддерживать связь со своей семьей, – а как же иначе, так уж принято, – и одновременно он изо всех сил старался наладить отношения с семьей Сейи, но на самом деле они видели лишь друг друга и свою только что созданную семью. Но подобное зачастую происходит со многими молодыми мамами и папами, братьями и сестрами, и с годами расстояние между ними росло, медленно, но неумолимо.

Эско и Сейя повстречались в ноябре 1968, а поженились в мае 1970. В ратуше в Торнио состоялась скромная церемония, во время которой на Эско был золотисто-бежевый костюм, а на Сейе белое платье, которое за неимением других слов можно охарактеризовать как торжественное: с высоким воротником, длинными рукавами и пуговицами вдоль всей спины. Она была без макияжа, с тремя красными розами в качестве букетика невесты, – да, все это было очень торжественно, а потом был бутербродный торт в доме родителей Сейи для родни, друзей, соседей и для черт его знает кого еще.

Вечером состоялась вечеринка в специально арендованном по такому случаю доме, на которую пришли друзья, братья и сестры. Все пили коктейли из пластиковых стаканчиков, ели бутерброды с копченым лососем и танцевали шлягеры. Хелми в первый раз напилась, и Анни пришлось придерживать волосы сестры, когда ту рвало в туалете.

Два года спустя в мае родился их первый ребенок, Юханни. Он стал первым внуком в их роду, внуком, который заставил так сильно умилиться Пентти и, да что там – просто сделал его счастливым человеком. Ребенок, который одним своим появлением на свет уже предвещал покупку фермы. Само собой, Юханни и своих родителей сделал счастливыми, и было время, когда Эско верил, что все действительно наладится. Но годы шли, и он, конечно, по-прежнему оставался счастлив, но теперь к этому счастью примешивалось еще и горькое ощущение, будто он до сих пор ждет, когда же, наконец, начнется его жизнь.

Сейя тоже его чувствовала, это засевшее в муже сомнение, что жизнь толком еще и не начиналась, и ощущала, как они все больше отдаляются друг от друга. Дети пошли один за другим, и она отдавала им все свое время. Вы, верно, уже успели подумать, что она и любила их больше, чем Эско, и действительно, так оно и могло показаться, но на деле она просто перестала делиться с мужем своими мечтами, – можно сказать, сделала паузу в своей жизни, ожидая, когда же начнется его.

В их доме всегда царила тишина. Даже если шумели дети или работало радио, все равно стояла тишина – примерно такая же, какая бывает осенью, когда выпадет первый снег и ляжет белым покрывалом, приглушая все звуки. Не то чтобы полное безмолвие, но все равно тихо.

Чего нельзя было сказать о родительском доме Эско. Сколько он себя помнил, с самого детства его окружало множество звуков. Постоянно то какой-нибудь шум, то возня детей, то Пентти или Сири, все время что-то напевавшие, то радио или животные. Свои первые годы он помнил словно сквозь ширму – вроде той, что отгораживают друг от друга пациентов в больничной палате. Помнил, что была грусть и тихие молчаливые слезы, но едва мог отличить их ото сна. А, может, они и были всего лишь сном?

Пока Эско рос, у него была счастливая мама, пусть не всегда, но большую часть времени действительно очень счастливая. Конечно, порой она плакала горьким безутешным плачем, но ее слезы никогда не пугали, потому что уже ребенком он знал, что ему не удастся ее утешить или как-то помочь ее горю, – чаще всего она оплакивала свое умершее дитя или просто плакала оттого, что жизнь такая несправедливая, но тут уж ничего не поделаешь, и было утешительно знать, что от тебя в таких случаях ничего не требуется. Теперь же Сири больше не плакала. Он вдруг понял, что не заметил, когда она перестала это делать. Но в сердце матери продолжала жить тоска, еще более заметная, чем в его детстве, она тяготела над ней, словно глухое черное покрывало.

Вот оно, детство Эско – смеющаяся мама и слегка сварливый папа. Хотя правильнее сказать – отец, который много ругался и мама, которая смеялась, чтобы хоть как-то сгладить его ругань, и примерно в половине случаев так оно и было. В остальном отец сам прекращал ворчать, и тогда в доме воцарялся порядок. Но со временем что-то изменилось или они сами стали другими, но Пентти больше не слушался Сири, а Сири – да плевать она хотела на выходки Пентти! Она больше не пыталась погасить вспышки его гнева и теперь воспринимала их с полным равнодушием, как шторм на море – лучше просто переждать, пока само не утихнет.

Эско полагал, что во многих отношениях развод родителей вовсе не был таким уж сложным шагом, как то представлялось остальным. Потому что единственное, что продолжало их связывать, было семейное предприятие, и если бы он выкупил ферму, Сири и Пентти могли бы воспользоваться этим и разойтись. Потому что любви между ними больше не было.

Ее и не могло быть, думал он. Разве что давным-давно, в его детстве, но не потом и уж точно не сейчас.

Может быть, они так изменились из-за детей и всей той работы, которую им приходилось постоянно выполнять? Эско не понаслышке знал, как могут испортиться отношения между людьми из-за банального недосыпа, из-за постоянного присмотра за ребенком, который в любой момент может бесшумно выскользнуть из дома и пиши пропало, из-за рассерженных жен, которые ждут от своих мужей невозможного, из-за трудностей в общении, которые появляются, когда один любит говорить много, а второй слишком мало, из-за всего того, что случается, когда двое людей меняются, превращаясь из просто влюбленной пары в стремительно растущую семью.

А может быть, есть что-то еще, что не под силу понять и осмыслить ребенку, и что он сам смог осознать только сейчас, будучи взрослым и женатым? Нечто такое, происходящее только между мужем и женой, но никогда не затрагивающее детей. В том, что такое бывает, он не сомневался, пусть даже сам еще не пережил подобное. Он даже мысли такой не допускал, чтобы их с Сейей любви мог настать конец. Хотя на самом деле это, наверное, так просто, когда любви настает конец.

Как бы ни складывались наши отношения, всегда бывают такие моменты, которые можно даже сперва и не заметить, когда с ними столкнешься, но со временем, вспоминая прошлое, начинаешь понимать, что с нашей любви мало-помалу состругивали по крошечной частичке – все точили ее и точили, пока от нее не осталось ничего И любовь двух сердец превращается в рухлядь, в никуда не годную деревяшку.

В любой момент на совместном пути двух людей может возникнуть нечто такое, несчастливое, что повлияет на их брак и сделает его таким же несчастливым. Быть может, их союз с самого начала был обречен на провал, и они шли тупиковой дорогой, не имея возможности с нее свернуть. Возможно, так оно и было для них, для всех? Может, так вообще у всех?

От подобных мыслей Эско становилось нехорошо, волосы на затылке вставали дыбом, и на лбу выступал пот. Ничего он так не боялся, как оказаться в плену у своей участи без надежды что-либо изменить. Эско не хотелось в это верить. Больше всего на свете он хотел сам распоряжаться своей жизнью и судьбой. Не наступать на те же грабли, что и его родители. Впервые в жизни его переполнял спокойный праведный гнев, ощущение, что нужно торопиться, нужно действовать сейчас, и пусть только кто-нибудь попробует встать у него на пути.

Эско знал, что правда на его стороне. И если где-то там, наверху, есть судья, который будет решать в Судный день, кто прав, кто виноват, то он рассудит в пользу Эско. Пожалуй, нельзя сказать, что он имел моральное право на задуманное, но понятие нравственности оправдывало его в высшей степени. При этом Эско действовал совершенно самостоятельно, можно даже сказать, автономно, словно был один-одинешенек, и это ощущение было ему непривычно. Оно порождало новые, неизведанные чувства, но это были приятные чувства.

Отныне Эско – человек, который действует.

* * *

Сири вышла к нему в коридор. В стенах больницы, где все было таким стерильным и незнакомым, она казалось такой маленькой и потерянной, не то что дома, да и сама ситуация, в которой они оказались – сложная, нереальная. Движения матери были замедленными, словно она еще не полностью отошла от шока.

– Врачи говорят, что он проспит всю ночь. Они что-то такое дали ему, отчего он просто будет спать, но я все равно собираюсь остаться с ним – вдруг он проснется. Ты пока езжай домой.

Сири забрала сигарету у Эско и поднесла ее к своим губам. Это выглядело так непривычно – обычно мать никогда не курила.

Как же мне сказать ей, думал он. Ведь должен же я ей все рассказать.

Он протянул матери свою карманную фляжку, предлагая попробовать, но та лишь покачала головой.

– Мама, я должен тебе кое-что рассказать.

Она помахала сигаретой, избегая смотреть на него. Ее взгляд блуждал где-то очень далеко.

– Эско, Эско, это может подождать.

– Нет, я так не думаю.

Он уставился сверху вниз на свою маму, такую маленькую, такую… использованную, пришло ему на ум.

Поэтому он просто взял и сказал.

Сделал пару больших глотков из фляжки и рассказал о том, что он видел, что он слышал, и поведал ей о Пентти. Мать все так же слушала его с безразличным видом, будто пребывая где-то очень далеко. Словно это ее совсем не трогало. Только кивала и хмыкала в ответ.

Наконец Сири потушила сигарету, несколько раз ткнув окурком в пепельницу – словно маленькая птичка клюнула червячка.

Потом подняла голову и посмотрела на сына.

– Значит, теперь ты все знаешь, – сказала она и фыркнула, – ей-богу фыркнула едва слышно, но ему точно не послышалось, – и пожала плечами.

– Что ты хочешь этим сказать? Что ты все это время знала? И как долго это продолжается? Как ты вообще можешь с этим жить?

Слова вылетали из него как пули, и он не мог их остановить. Вопросы. Вопросы, пропитанные злостью.

Но она не хотела ему ничего рассказывать, это он сразу понял. Не хотела впускать его туда, в самую интимную сферу своей жизни, и он понял, что в тот же миг, как она решила так сделать, отношения между ними навсегда изменились. Он больше не сможет и дальше просто быть ее сыном, теперь они в каком-то роде стали ровней друг другу – друзьями, ну ладно, пусть не друзьями, но в любом случае их отношения теперь станут другими. Перейдут из категории «мать и дитя» в нечто иное. Но Сири ничего не сказала. Просто протянула руку к его фляжке и сделала пару глотков. После чего замолчала и молчала так долго, что Эско уже и не надеялся, что мать еще что-то скажет.

– Я уже давно знаю, – произнесла она тихо.

Ее взгляд вновь мерил пустоту больничного коридора, словно она видела там нечто, чего не могут увидеть другие.

– Я рано поняла, что мужчина, за которого я вышла замуж, был ненастоящим. Да, ненастоящим. Что с ним что-то было не так. Что он не был таким как я, как мы, как вся наша семья, что он действительно был совсем не такой, как парни из той деревни, откуда я родом. Но вначале именно эта его инаковость пусть и не будила во мне любви, но уж точно очаровывала и притягивала.

Сири снова рассмеялась, и Эско протянул руку, чтобы коснуться матери, но что-то заставило его остановиться.

– Я думала, именно эта его непохожесть на других спасет меня. Спасет от того существования, которое мне приходилось влачить. Но я ошиблась. Просто на смену одной тюрьме пришла другая. Но тут стали появляться вы. Один за другим, и я поняла, что именно вы и есть самое важное. Чтобы у вас были еда, крыша над головой и те возможности, которых никогда не было у меня.

Прежде Эско никогда не слышал, чтобы мать говорила в таком духе. Казалось, она сама не знала, какие слова сорвутся с ее губ в следующий момент.

– Люди говорят, что для ребенка гораздо важнее дом, полный любви, и счастливые родители.

Мать подняла на него взгляд, удивленная его словами, и улыбнувшись, ответила:

– Должно быть, эти люди никогда по-настоящему не знали, что такое голод. Я до сих пор помню, каково это – расти, постоянно недоедая. В те времена я, не задумываясь, обменяла бы все счастье мира на добрую миску похлебки.

Она нежно погладила его по щеке.

– Мой дорогой Эско, мне пятьдесят четыре года. В таком возрасте уже не разводятся.

С этими словами она вернулась к Арто, забралась в стоявшее у койки кресло и, накинув на плечи пальто, смежила веки.

Какое-то время Эско просто стоял и смотрел на мать и перебинтованного младшего брата. После чего отправился на поиски телефонной будки и, дозвонившись до Анни, сказал, что им нужно встретиться для серьезного разговора.

– Давай попозже, Эско, – попросила сестра, – когда выпишут Арто из больницы. Я сейчас пока ни о чем не могу думать.

И вот, когда Арто вернулся домой, Анни наконец-то отправилась с ним к гаражу и выслушала его. Она выглядела такой утомленной, его сестра. Беременность не идет ей, подумал Эско. Не то, что Сейе. Та с каждой беременностью – а их было уже три – буквально расцветала и выглядела такой возвышенной, почти святой. Щеки горели румянцем, и все ее тело, казалось, обволакивал некий защитный слой, придававший мягкость ее очертаниям и самым умиротворяющим образом действуя на ее настроение, от чего все девять месяцев с ее уст не сходила улыбка, нежная и загадочная, как у Моны Лизы.

Анни же ни капельки не растолстела. Скорее наоборот, выглядела еще более похудевшей, чем обычно. Словно ребенок, который поселился у нее в животе, глодал и высасывал из нее всю энергию, пожирая ее тело изнутри, будто чужеродный паразит. Эско сразу понял, что его сестра нуждается в отдыхе и на мгновение почувствовал укол совести: в конце концов, что может быть проще – отложить все обсуждения на потом. И пусть его открытие, сделанное им в коровнике, отправляется туда, куда ему и дорога, в какой-нибудь жестяной ящик в кладовке памяти откуда в любой момент можно было вытянуть анекдот или байку об отце и вместе посмеяться над его очередной глупой выходкой. А жизнь пускай идет себе дальше, не требуя никаких ответных действий взамен, и это был бы самый удобный выход из положения для всех, кто замешан в этом деле. Но что-то с ним случилось, что-то изменилось. Он больше не мог притворяться. Не хотел.

* * *

В оставшиеся до Рождества дни Анни продолжала приводить дом в порядок, готовить его к празднику. Она стряпала рождественские блюда, наготовила вдоволь морковки, капусты, печенки. Лахья помогала ей и, когда Сири с Арто вернулись домой, привычный порядок вещей, казалось, был восстановлен.

Братья взяли Арто с собою в лес. Перед этим они осторожно обмотали его веревками и накрепко привязали к саням, а потом в лесу позволили самому выбрать елку, которую срубили и потащили домой. Это было за день до Рождества. Дома они достали ящик с рождественскими игрушками и гирляндами и принялись наряжать елку. По радио передавали церковный звон колоколов и рождественские псалмы, – знакомые с детства звуки, ставшие уже ритуальными. Пришел Тату, он был один и принес с собой бутылку «Коскенкорвы». Братья и сестры пустили ее по кругу, не пили только Онни с Арто и Анни.

С тех пор, как Анни забеременела, она почти бросила пить, ее мутило от одного только запаха спиртного. К тому же ей никогда не нравился этот горячечный, вызывающий головокружение род опьянения, которой наступал после водки. Нет, куда лучше неспешно смаковать коньяк или выпить немного вина вместо того, чтобы заливать в себя чистый спирт, которого она чаще всего избегала, независимо от состояния здоровья.

Эско остался недоволен их первым разговором у гаража. Поэтому продолжал названивать. Снова и снова. Хотел еще поговорить. Он упорно домогался ее в оставшиеся до Рождества дни, и все это время Анни только молча качала головой, когда братья и сестры пытались заставить ее взять трубку – они же не знали, почему она не хочет разговаривать со старшим братом, но все же оставались ей верны и добросовестно придумывали различные причины, почему она не может подойти к телефону именно сейчас. И Эско, вздыхая, клал трубку.

Обстоятельства требовали от него повторного визита в Аапаярви. Поэтому за день до сочельника, поздним вечером, когда Сири с детьми уже легли спать, он в очередной раз заявился на ферму. Анни еще сидела на диванчике, когда увидела в кухонном окне машину Эско.

Она вздохнула, понимая, что брат не отвяжется от нее, пока не получит того, что хочет. Анни всегда считала: как идут дела (неважно какие, да какие угодно), так пускай они себе и идут. Значит так надо. И пусть ей нравилось дразнить Сири, заводя с ней разговоры о разводе и новой жизни, она все равно знала, что матери ничего не светит, – в ее понимании это было попусту невозможно, и произойти никак не могло.

И тут, откуда ни возьмись, является Эско. Эско, который внезапно уверовал в перемены. Вот только его здесь не хватало.

Он привез с собой пакет рождественских крендельков Сейи. Знал, мерзавец, что Анни просто обожает эти крендельки. Он остался стоять во дворе и зазывно помахал пакетом с выпечкой, словно наживкой перед окунем. Анни скорчила гримаску, но все же оделась и вышла к нему.

В гараже было холодно, и Анни намотала на себя еще пару одеял, пока ела крендельки прямо из пакета. Ее пальцы мгновенно стали липкими от сахара, и она тщательно их облизывала, лишь бы не смотреть на Эско, ожидая, когда тот заговорит с ней.

– Сири продаст мне ферму. Или они оба это сделают. Сири и Пентти. Ведь каждому принадлежит половина, и они, если захотят, могут продать свои доли мне.

– А деньги у тебя есть?

Анни уставилась на брата, все еще не до конца убежденная его доводами. Эско кивнул.

– Есть.

Однако это было неправдой. После проверки кадастрового плана Эско понял, что у него хватит средств только на то, чтобы выкупить долю матери. Но если его план выгорит, то этого окажется вполне достаточно.

Он продолжил спокойно говорить, стараясь ничем не выдать своих чувств.

– После чего я приступлю к постройке дома. Я решил последовать совету отца и выстроить его под большой сосной. Помнишь, он приходил ко мне домой, когда Юха был еще маленьким? Вот как он сказал, так теперь все и будет.

– А Пентти останется жить там же, где и жил?

– Ну, естественно, куда он денется, но сам я больше не желаю делить с ним крышу над головой и не хочу, чтобы мои дети росли здесь, в этом проклятом доме.

Это тем более было неправдой. Эско вполне мог остаться жить в доме, где родился и вырос, но он знал, что Сейя будет против. А для того, чтобы как можно быстрее построить новый дом, ему придется откладывать намного больше, чем он рассчитывал вначале.

– А потом, когда мать увидит, сколько у нее теперь денег, я помогу ей купить новый дом. И тогда она разведется с ним, Анни, я уверен.

Анни смотрела прямо перед собой. Воображение рисовало заманчивую картинку: их мать в своем собственном доме. Это могло бы сделать ее такой счастливой.

И Анни сдалась, капитулировала перед напором брата, хотя тот изо всех сил старался его скрыть. Анни вдруг поняла, что так действительно будет правильнее. Она посчитала, что если поможет Эско осуществить его план (хотя она не совсем понимала, почему для Эско так важно выкупить ферму, если отец все равно останется на ней жить), то потом сможет с полным правом отдохнуть и расслабиться. Вернется к себе домой, в стокгольмскую квартиру, и будет сидеть там, пока не родится ребенок. И когда она сама станет мамой и у нее будет своя семья, о которой нужно заботиться, тогда она наконец освободится от обязанности вести эти семейные разговоры, все время что-то улаживать и разгребать проблемы, созданные другими.

И Эско почувствовал, как рыбка, которая до этого лишь покусывала наживку, теперь заглотила ее всю целиком. Он всегда знал, что может рассчитывать на Анни.

– И я думаю, будет лучше, если я сам с ним поговорю. Именно я, ну и разве что мама – должны же они обсудить все друг с другом, – но вы, остальные, не суйтесь. Он поймет, что это для него ничем не хуже, чем проживание в отеле. Бесплатная еда и жилье на всю оставшуюся жизнь.

– А что думает обо всем этом Сейя?

– Она полностью со мной согласна.

И Эско кивнул, глядя сестре прямо в глаза.

– Что ж, это может сработать, – решила Анни. – Но для этого мы должны собраться все вместе.

Мальчик, который пожимал плечами, или пятый сын

Анни пытается принять решение, которое станет окончательным и бесповоротным. Мы познакомимся с пятым сыном, Тату, или Ринне, и ужаснемся, узнав на его примере, какие порой коленца выкидывает жизнь. Неожиданный визит. Скоро, очень скоро что-нибудь да случится.

Странная вещь время. Наступило и миновало Рождество, оно выдалось даже… ну, пусть и не слишком безоблачным, но, по крайней мере, прошло без больших встрясок и сюрпризов.

Рождественские праздники показались одним долгим тихим выдохом.

Наступил Новый Год. Мороз еще крепче взялся за деревья, зверье и людей. Температура не поднималась выше пяти градусов с того самого дня, когда Арто угодил в чан с кипятком.

Да, Арто. Теперь он чувствовал себя лучше. Ведь ему было всего шесть лет, а на малышах все быстро заживает, как сказал доктор Виисенмаа, когда навещал их, чтобы выписать лекарства, поменять бинты и осмотреть рубцы и шрамы.

– Ну что, воробышек, вот увидишь, скоро их совсем почти не будет видно.

Лаури, которого вытащили из Стокгольма в самое Рождество, взял на себя уход за младшим братом. Каждый день он брал Арто с собой на короткую прогулку на санках, потом что Арто полезно было бывать на улице в светлое время суток. По словам доктора (не Лаури) это ускоряло заживление ран, но главное, что Лаури нашел чем себя занять, и это помогало ему скрашивать дни и заставляло их идти быстрее.

Анни все это время безвылазно находилась в Аапаярви, хотя с большим удовольствием ночевала бы у Хелми в городе. Но что-то все же заставляло ее оставаться в отчем доме, несмотря на то, что вскоре ей стало в нем тесно, – да что там, теперь, когда все братья и сестры были в сборе, ее состояние граничило с клаустрофобией. Она сначала даже не поняла, что с ней такое, и только потом к ней медленно пришло осознание происходящего.

Анни выжидала. Сперва неосознанно, потом осознанно.

Пентти большую часть времени проводил в коровнике. Что он там делал, никто не знал, потому что больше к нему туда никто не ходил. Он появлялся к обеду и ужину, но в остальное время его никто не видел. Бывая дома, он вел себя как обычно, возможно даже еще более оживленно, чем обычно, а может, и нет. Может, Анни так просто казалось.

В первый день нового года Пентти взял свой старый пикап и отправился на нем к одному из своих братьев, к тому, что жил на шведской стороне к северу от Аапаярви, в Лайнио. Уезжая, он ни с кем не попрощался, а остальным и подавно не было до него дела.

Обычная поездка, ничего особенного. В начале января они всегда ездили навещать своих родственников, и Сири сопровождала мужа вместе с маленькими детьми, но в этом году это даже не обсуждалось. Пентти просто собрал сумку и уехал прежде, чем кто-либо успел проснуться. Никто из детей так и не узнал, что он и Сири сказали друг другу на прощание. Возможно, что ничего. А может быть, все.

Анни приглядывалась к матери, пытаясь понять, не начали ли в ней проклевываться ростки чего-то нового, но, во всяком случае, внешне, мать никаких таких признаков не подавала. И они с Эско только и ждали подходящего случая, чтобы приступить к осуществлению задуманного. Очевидно, отъезд Пентти оказался именно таким случаем.

Когда Пентти уехал, казалось, сам дом вздохнул с облегчением. В нем и без того было тесно с Анни, Лаури, Тармо плюс Тату появлялся каждую ночь.

Но когда уехал Пентти, все сразу ощутили, что в доме стало свободнее и легче дышать.

И уже нет такой клаустрофобии.

И куда менее тягостно.

Они во всем помогали друг другу. Тармо, Лахья и Вало доили коров, а Анни и Хелми частично взяли на себя бремя забот по дому. Хелми вместе с Малышом Паси почти все время проводили в Аапаярви, пока Паси снова пребывал в загуле. Анни не спрашивала, а Хелми и не рассказывала, но Анни замечала в глазах сестры тень чего-то большего, чем обычная усталость. Однако у нее никогда не было времени поговорить с сестрой, и зачастую у Анни даже возникало чувство, что, может, это все пустяки, просто померещилось. Каждый раз, когда у нее возникало желание остановить сестру, дотронуться до ее руки и спросить, как у нее на самом деле обстоят дела, Анни говорила себе, не лучше ли просто взять и плюнуть на все, что это не ее проблемы и, вообще, какое ее дело. Между тем Малыш Паси был очень живым ребенком, еще более живым, чем его дяди и тети в том же возрасте: он повсюду лазил, невзирая на свои юные лета, и Хелми приходилось постоянно за ним присматривать.

Арто не умрет. Во всяком случае, не от ожогов, это точно. Маленькие дети, на них так быстро все заживает. И они так легко забывают.

Казалось, случившееся почти не повлияло на него. Он все еще страдал от боли, но в основном только по ночам. Куда больше его радовало то, что почти все его старшие братья и сестры собрались вокруг него и уделяли ему столько внимания, сколько ему в жизни и не снилось.

Даже Онни, который был на два года младше брата, понемногу начало утомлять, что все носились с Арто как с писаной торбой, нянчились с ним, постоянно при этом интересуясь его самочувствием. Пора было положить этому конец.

Как-то раз днем Онни примчался, истошно вопя, словно начался пожар. Он орал, что получил ожоги четвертой степени. Кожа по всему его телу отслаивалась большими кусками, и он выл как безумный, когда кто-нибудь порывался ему помочь. Оказалось, он подслушал доктора Виисенмаа, когда тот навещал Арто, и уяснил себе, что то, что случилось с его братом, очень больно, но бывает и похуже, когда человек за раз теряет всю кожу, отчего становится похожим на сосиску без шкурки.

Не пожелав мириться с тем, что ему, как самому младшему, больше не уделяют столько внимания, как раньше, и памятуя о том, как выглядели ожоги Арто, Онни содрал со всех сосисок шкурки и с помощью древесного клея приклеил их на свое тело, чтобы потом внезапно влететь и напугать всех кожей, отваливающейся большими кусками.

Шкурки от сосисок отвалились, но взамен Онни заработал сильнейшую аллергическую реакцию на клей. При этом выглядел он просто ужасно: весь красный и с невыносимым зудом по всему телу, но к счастью (или к несчастью, это как посмотреть) невредимый.

Братья и сестры смеялись над ним, и Сири смеялась вместе со всеми, когда улегся первый шок.

– Повезло, что Пентти рядом нет – его бы удар хватил, если бы он увидел, все эти пригодные для дела колбасные шкурки, которые нам теперь придется выбросить.

У Анни было как-то странно на душе. Поскольку Арто вернулся домой как раз накануне Сочельника, они с Эско успели утрясти все детали своего грандиозного замысла. Эско имел с сестрой повторный разговор вечером перед Сочельником, после чего вернулся обратно, к жене и детям. На этот раз они с Анни отправились не в гараж, а в баню, чтобы спокойно все обсудить без свидетелей. Все уже вымылись перед Рождеством, но в предбаннике до сих пор ощущалось приятное тепло, поэтому там можно было спокойно сидеть, не боясь замерзнуть.

То, что Эско рассказал о Пентти, не казалось чем-то из разряда вон выходящим. Словно этого вполне можно было ожидать. Конечно, слушать о таких вещах неприятно, но и ничего удивительного в этом тоже не было. А Эско, кажется, твердо решил купить ферму.

Анни полагала, что это неплохо. Потому как сама была не в том состоянии, чтобы всерьез заниматься делами. Именно поэтому Эско и обратился к ней. Она жила в доме, ступала по тому же полу, по той же земле, по тем же дорогам, по которым ходила всю свою жизнь, и все-таки ощущала себя здесь чужой. Словно ее мысли постоянно перескакивали на что-то иное, на жизнь ее будущих детей, к примеру.

Эско хотел, чтобы они составили план и выработали порядок действий: что, как и когда они будут делать.

Чтобы поговорить, наконец, с Сири.

Они были вынуждены это сделать. Она была вынуждена это сделать. Донести до матери, что вместе они сильнее. Вдохнуть в нее смелость мечтать о другой жизни.

Вместе у них должно получиться. И все-таки происходящее казалось Анни таким… неважным. Да, пожалуй, это было самое подходящее слово из всех, какие пришли ей на ум.

Все, что происходит здесь и сейчас, в один прекрасный день тоже будет забыто. Равно как и все остальное.

Никто ни о чем не вспомнит, не запишет и не расскажет об этом в книжке. Эти мысли ее утомляли. Анни устала. Больше, чем обычно. Во время беременности такое бывает.

Она не знала, откуда берутся у нее эти мысли. Может, от ребенка, что растет у нее в животе? Может это тьма внутри плода отравляет ее изнутри? А может, это все началось, когда она приехала в Аапаярви.

Или когда Арто упал в кипяток.

Или когда приехал Лаури.

Анни так привыкла к свободе, что теперь, когда вокруг нее было столько народу, родной дом начинал вызывать у нее чувство клаустрофобии.

В дорожной сумке Анни, хранившейся под кроватью, лежал ее обратный билет с неуклонно приближавшейся датой отъезда. Никто не знал, когда она уедет. Она даже сама толком не знала – уедет, или ей придется задержаться здесь на подольше. Чтобы разобраться со всем этим беспорядком, как обычно. Хотя на этот раз, наверное, не так, как обычно.

Анни и Эско еще долго разглагольствовали на тему, как лучше преподнести суть дела, чтобы Сири их выслушала. Само собой, присутствие Пентти при этом вовсе необязательно. Хорошо бы, если бы этот разговор состоялся не здесь, а у кого-нибудь дома. На нейтральной территории. Но что тогда сказать братьям и сестрам? Анни переговорила с Хелми и Лаури, но остальные тоже имели право знать, о чем будет идти речь на этой семейной встрече. Кроме Онни и Арто, конечно. В итоге они договорились о дне, когда соберутся все вместе, и оказалось, что это был тот самый день, когда Анни собиралась отправиться обратно домой в Стокгольм. Эско она по этому поводу ничего не сказала, потому что до сих пор не знала, как ей следует поступить: остаться или уехать. Сделать то, что от нее ждут, или пускай сами разбираются. Позволить кому-нибудь другому сделать ее работу.

Конечно, она могла поменять билет и уехать на день позже. В конце концов, ресторан, в котором она работала, был закрыт до конца января, так что ее никто не хватится, если только Алекс, но ничего, переживет. Днем раньше, днем позже – какая разница? Он хотел, чтобы она ему позвонила, он сам ей об этом сказал, но когда она набрала его номер, оказалось, что они не могут ни о чем говорить. На обоих концах провода царила тишина. У них так много было сказать друг другу и так много всего, что следовало обсудить, принять решение о будущем, – об их совместном будущем, между прочим, – а Анни по-прежнему не могла об этом говорить, ну а Алекс… Алекс просто ждал.

Так что денек-другой он может еще подождать.

Между ними не было той страстной любви, о которой так мечтал Алекс. Была у него такая способность – любить горячо и страстно, как в кино.

На что была способна Анни – этого она и сама не знала.

Она видела, как люди повсюду любят друг друга, словно это было самое большое и важное, что только может случиться в жизни. Видела не только в кино, но и в реальной жизни, и порой ей казалось, что все вокруг буквально пропитано этим чувством. Она видела перед собой своих братьев и сестер, во всяком случае, некоторых из них, переполняемых чувствами, изголодавшихся, мечтающих жить в водовороте страстей, но ей самой подобная ситуация казалось тягостной и немного неловкой. Запутанной и беспорядочной, липкой и грязной.

Просто у некоторых людей потребность жить вместе выражена гораздо сильнее. Быть может, они даже сам смысл своей жизни видят в том, чтобы разделить ее с другими, словно только это оправдывает их право на существование, которую их собственная коротенькая жизнь оправдать не в силах. Но Анни явно была не из таких.

Она была островом, и ее саму это вполне устраивало.

И вот знаменательный день настал, третье января – дата ее отъезда в Стокгольм. Пентти уже три дня как был в отъезде. У всех и каждого за время его отсутствия успели расслабиться плечи. А еще это был день, когда они собирались поговорить с Сири. Для этого они решили встретиться дома у Хелми, все вместе, кроме Онни и Арто.

Воитто они тоже не стали привлекать, хотя и сделали слабую попытку связаться с ним. (Но именно что слабую). Все знали, что брат сейчас на Кипре, где служит в войсках особого назначения.

Тату, который в последнее время регулярно ночевал в родительском доме, был единственным из сестер и братьев, кто разделял привычку Анни к здоровому сну или, правильнее сказать, пока все остальные гуляли где-то вне дома и решали какие-то свои вопросы, Анни и Тату предпочитали оставаться в родных стенах.

Анни плохо спала по ночам, зато утром подолгу оставалась в постели, выжидая, пока не опустеет дом. После этого она могла спокойно прошмыгнуть на кухню, чтобы сделать себе бутерброд с маслом и приготовить чашку черного кофе, который потом подолгу стоял на столе, отчего становился смольно-черным и густым как патока с тем самым характерным привкусом горелого, который обычно вызывал у нее отвращение, а сейчас казался вполне терпимым, потому что напоминал ей о доме.

В этот день Анни принесла свой завтрак к себе в спальню и вытащила дорожную сумку из-под кровати.

Она сидела на краю постели, пытаясь упаковать вещи и одновременно что-нибудь съесть, когда в дверном проеме внезапно вырос ухмыляющийся Тату.

– Что, сестренка, решила сбежать, когда настала пора действовать?

Он стоял на пороге в поношенных трусах до колен и майке, нечесаный и с этой своей всегдашней кривой улыбочкой, и пытался удержать на ладони чашку с кофе. Он взял одну из маленьких, в цветочек, чашечек из дорогого фарфора, которые доставали только по большим праздникам, но это так похоже на Тату – не знать таких вещей, или он просто не смотрел, что берет. Так же похоже, как и эта его всегдашняя дурацкая ухмылка, стянутая рубцами и шрамами.

Анни не знала, что сказать. Это было все, о чем она могла думать в последние дни. И в итоге инстинкт бежать куда подальше одержал над ней верх. Она с легкой покорностью улыбнулась ему. Тату, казалось, забавлялся ее растерянностью, но так, немножко.

– Ой, не смотри на меня так серьезно. Я могу тебя подвезти. Когда у тебя автобус?

* * *

Порой судьбы некоторых людей кажутся нам куда более предопределенными, чем все остальные. Словно смотришь на них в ретроспективе, на то, какими они были в прошлом, и понимаешь, что оказаться в ином месте или поступить по-другому они просто не могли. Тату был именно таким ребенком. Про таких говорят «в рубашке родился»: весь такой солнечный, жизнерадостный и всеми любимый, и все-таки, а быть может, как раз поэтому, на его долю выпало куда больше бед и неурядиц, чем отмерено обычному человеку.

Что же вырастает из таких детей?

Тату Олави был восьмым ребенком в семье Тойми, но сам он, кажется, никогда особо над этим не задумывался. Во всем, что касалось его, он был первым и единственным.

И таким он был даже для Сири. Она бы никому не сумела объяснить, почему так, скорее всего, она бы в этом даже не призналась, спроси у нее напрямую, но все и так было видно невооруженным глазом. Что бы ни вытворял Тату, ничто не могло вывести его мать из душевного равновесия.

Разве что растрогать до слез (он вызывал у нее слезы и радости, и печали).

А еще он был страшно избалован.

Но ее любовь к восьмому ребенку, пятому сыну была как скала – вечная и незыблемая.

Возможно, именно из-за любви матери он был начисто лишен отцовской любви?

С того самого апрельского дня, когда родился Тату, он вызывал у Пентти плохо скрываемое раздражение, которое отец прежде редко испытывал. Неприязнь с самого начала, отчего эти двое никогда не могли стать ровней.

Возможно, все дело в том, что Тату был Овном по знаку зодиака, совсем как Пентти?

И он на интуитивном уровне инстинктивно чувствовал, что этому ребенку суждено его сменить?

Овен – огненный знак, лидер по натуре и довольно агрессивная личность. Овен никогда не оглядывается назад и не смотрит по сторонам. Разумеется, между представителями одного и того же знака может быть большая разница, все зависит от положения луны по отношению к планетам, когда именно человек родился и от того, какие у него в роду были предки. У Пентти налицо были два главных качества – агрессивность и взгляд, устремленный четко вперед, но он нес в себе тьму, – нечто, что медленно двигалось в нем, словно густое вязкое масло или простоявший слишком долго черный кофе, и все, чего касалась эта чернота, тоже становилось черным, почти несмываемым.

Тату одновременно был похож и непохож на своего отца. В основном, непохож. Потому что Тату шел по жизни смеясь, а если, не смеясь, так улыбаясь. Он словно в каждую секунду готов был пожать плечами и, беззаботно насвистывая, пойти дальше. Сам Тату никогда особо не задумывался над чувствами, которые он испытывал к окружающим, – ни к матери, ни к отцу, ни к сестрам с братьями. Он не зацикливался на несправедливостях, не питал злобы, и если сердился на что-то, то говорил прямо, все как есть, громко и четко, но сердился он редко. Тату мог дразнить своих сестер и братьев, и те пытались дразнить его в ответ, но их слова его не трогали, в то время как они, напротив, могли разъяриться от его способности подмечать любую, мало-мальски заметную слабость.

Это было его даром, или проклятием, тут уж как посмотреть, но он не умел этим пользоваться – просто владел и все. Сама жизнь представлялась ему даром, которым он с рождения был наделен – не то чтобы он высказывался в подобном духе, но так оно и было.

Он всегда был стройным и подтянутым, хорошо выглядел (если не брать в расчет шрамы). Темные волосы и карие миндалевидные глаза. Из всех детей он больше всего походил на Пентти, но Пентти был низеньким, а Тату – высоким, почти метр девяносто. Его худощавое тело и размашистая походка смягчали его рост, словно он все время приседал, но уж если он вытягивался и замирал неподвижно, то выглядел статным и величественным Его отношение к жизни, уверенность в том, что она принадлежит ему, позволяли ему идти по ней, как местная торнедаленская кинозвезда, израненная на своей собственной войне, во время которой он и проделывал свои трюки. В тюрьме, кстати, были обязательны занятия физкультурой, и Тату, который за свою жизнь не пробежал ни метра, окреп и впервые обзавелся какими-никакими мускулами, и ему это шло.

Тату обожал машины. С самого детства ему нравилось с ними возиться, сидеть в них, водить, рисовать, рассматривать в газетах и через окно, да все что угодно!

Свой первый автомобиль он купил уже в двенадцать лет. Он все лето помогал соседу с трактором, водил его, смазывал и даже пару раз чинил. В итоге в качестве платы он получил старую «Ладу» рвотно-зеленого цвета, ржавевшую у соседа во дворе. Тату сам назначил такую цену с условием, что ему разрешат делать с машиной все, что только его душе захочется.

Ему понадобилось три месяца, чтобы починить «Ладу», и она наконец смогла проехать тот несчастный километр, отделявший двор соседа от его собственного. Когда Тату, рыча и газуя, въехал во двор родной усадьбы, в его глазах был триумф. К неудовольствию Пентти он закатил колымагу в гараж. Выходило, что пикап Пентти лишился своего законного места, но тут вмешалась Сири и заметила мужу, что он все равно никогда не ставит машину в гараж, и это было правдой, поэтому Пентти не стал ничего делать, а только ворчал и жаловался каждый раз, когда в разговоре всплывала автомобильная тема, а такое происходило часто, ведь его сын в основном только об этом и говорил. Причем Тату явно был не из тех, кто способен просекать настроение окружающих, он просто не понимал или же ему было наплевать, что остальные не желают слушать его долгие разглагольствования о карданном вале, цилиндрах, поршнях или рассуждения о преимуществах «Мерседеса» перед остальными брендами, и что тот, у кого есть хоть какое-то подобие мозгов в черепной коробке, ни за что не купит машины иной марки. (Впрочем, последнее заявление в той или иной степени повлияло на всех членов семьи Тойми, потому что после него уже никто не водил других автомобилей, кроме «Мерседеса».)

Гараж был маленьким, и Тату проводил в нем все свое свободное время. Он даже спал в нем: забирался на заднее сиденье «Лады», когда уже начинало светать, и дремал, укрывшись курткой.

Ранним утром, поздним вечером и даже ночью его можно было найти в гараже склонившимся над двигателем или лежащим под капотом. Заработавшись, он забывал о времени и пространстве и, кажется, даже не замечал смены времен года. При этом он мерз и потел куда меньше остальных в этом гараже с плохой теплоизоляцией.

Для всех остальных возиться в гараже в студеную январскую ночь было сродни безумию, но не для Тату. Казалось, он вообще был невосприимчив к низким температурам.

Сухой мороз иссушил дерево, сделав его легковоспламенимым. Включенное в машине радио заглушало все звуки, и Тату не слышал характерного потрескивания, пока не стало слишком поздно.

Плохо, что Тату не чувствовал мороза, хотя температура была минус двадцать градусов, иначе бы он остался сидеть дома в ту январскую ночь 1976 года, когда внезапно загорелся гараж. Тату пытался выбраться наружу, но его здорово приложило обрушавшейся балкой. От удара он потерял сознание, но в самый последний момент его спасла мать, которая вытащила его из объятой пламенем рухляди. Словом, все могло закончиться очень плохо, еще хуже, чем на самом деле кончилось. В итоге Тату (и Сири тоже) отделался длительным пребыванием в больнице, после которого на его теле навсегда остались отметины – большой коричневый шрам на спине и та самая холмистая горка на левой щеке. Но Тату больше оплакивал гараж, чем свое лицо.

Да, пожалуй, он был единственным, кто взаправду горевал о потере гаража, потому что вместе с ним сгорела «Лада» и бо́льшая часть его инструментов. Пентти же, напротив, был доволен случившимся, потому что полученные по страховке деньги полностью покрыли все расходы на постройку нового гаража. Сири очень переживала из-за несчастья, постигшего ее сына, и оплакивала его изуродованное лицо.

Пентти частенько шутил о сгоревшем гараже, но никто не находил его шутки смешными, кроме разве что Вало, да и то лишь потому, что ему было всего одиннадцать лет от роду и он еще не понимал всего. Все это постоянно приводило к ссорам между родителями, возможно, это были единственные моменты, когда Пентти удавалось довести Сири, которая в обычном случае лишь пожимала плечами в ответ на его глупости.

Со временем пожар в гараже превратился в забавную историю даже для Тату, потому что новый гараж был в два раза больше старого, имел хорошую теплоизоляцию, и в нем было не страшно проводить холодные зимы, даже когда температура опускалась ниже тридцати градусов, как порой бывало. В гараж провели даже электричество, так что теперь в моторе можно было копаться сутками напролет.

Пентти не считал, что делает сыну подарок, предоставляя Тату свое личное пространство, где тот мог проводить все свое время. А он даже став взрослым, продолжал сбегать туда, когда окружающие становились слишком назойливыми или требовательными к нему. И теперь, когда ему в первые в жизни пришлось столкнуться с тяготами любовных отношений и нести ответственность за кого-то еще, кроме себя, он снова оказался в гараже. Только здесь он мог обрести покой. И ему было все равно, какими прозвищами награждали его братья и сестры, он лишь ухмылялся, когда их слышал, но сам себя он всегда представлял как Тату и никогда как Ринне.

Тату рано утратил всякое уважение к скорости и правилам дорожного движения. Он умел хорошо водить, если того хотел, но чаще всего он этого не хотел. К спиртному он подавно относился безалаберно и, несмотря на свои юные лета, имел порядочный опыт возлияний, спасибо генетике и, в не меньшей степени, широким взглядам на жизнь. Так что нетрудно было догадаться, какие последствия подобного отношения к алкоголю ожидали его, если он не пересмотрит свои позиции.

Короче говоря, Тату ни к чему не имел уважения и, по его словам, у него не было на это ровным счетом никаких причин. Зачем он должен меняться? Могут ли люди вообще меняться? Не лучше ли просто постараться жить бок о бок, а когда не получается, просто разойтись в разные стороны, пожелав друг другу долгой и счастливой жизни?

Благодаря своему стилю вождения он уже успел забрать две человеческие жизни. Слава Господу, что он был трезвым, когда это случилось, иначе наказание было бы куда серьезнее.

Все произошло на известном всей округе крутом повороте на окраине Рованиеми. Как раз ударили первые осенние заморозки, и дороги покрыло льдом, но Тату прошел поворот чересчур стремительно, вдобавок дело происходило в сумерках, и горе-водитель совершенно не заметил двух старушек, направлявшихся домой с церковного благотворительного базара.

Бум. Шмяк. Одна скончалась на месте, вторая – чуть позже в больнице, у нее открылось обширное внутреннее кровотечение, и ее, к сожалению, не сумели спасти.

Две женщины, шестидесяти и шестидесяти двух лет – их больше не было в живых из-за небрежной манеры Тату входить в крутые повороты и отсутствия уважения к правилам и вообще, к жизни. Ведь не скажешь же людям: просто держитесь подальше от Тату, и тогда все будет в порядке.

Это случилось в ноябре 1979, Тату всего несколько месяцев как получил свои первые водительские права. Прежде ему уже случалось улетать в кювет, ломая себе ребра и набивая синяки, но при этом никто больше не страдал, кроме него самого.

Заседание суда состоялось в апреле, спустя две недели, как Тату исполнилось двадцать. Его приговорили к тюремному заключению сроком всего на один год, но даже этот год показался вечностью и слишком суровым наказанием для Тату, но для семей погибших старушек это было слабое утешение. Позже братья и сестры дискутировали на тему, повлияло ли на решение судьи безнадежно изуродованное лицо Ринне.

Сири присутствовала на суде, а Пентти нет. Слишком много хлопот и слишком мало интереса к пятому сыну. На Тату это никак не повлияло, ему вообще было все равно, что говорил или делала его отец. Ни сейчас, ни тогда, ни потом.

Ему, конечно, было жаль этих двух престарелых теток, но в жизни Тату все было простым и понятным. Пока что-то на виду, значит, оно есть, но стоит ему исчезнуть, как его словно бы никогда и не существовало.

Проще говоря, хороша память, да коротка.

Как это ни странно, но в тюрьме Тату понравилось.

Четкий ясный распорядок дня и, пусть он скучал по гонкам на трассе и пьянству, он еще никогда не чувствовал себя так хорошо, как в кеминмааской тюрьме.

Тату был себе на уме, ни с кем не ссорился, следил за собой и добросовестно выполнял ту работу, которая была ему поручена, а предоставляемую ему свободу тратил на отжимания, подтягивания и курение, а еще на разборку и починку всего, у чего есть мотор.

За решеткой было лучше, чем дома.

Но всему хорошему когда-нибудь приходит конец, и Тату за примерное поведение досрочно освободили из тюрьмы, где он отсидел всего шесть месяцев вместо двенадцати.

У ворот тюрьмы его встречали Хелми и Вало. Они приехали на черном «Мерседесе» брата, потому что после той рвотно-зеленой «Лады» он – и вся родня, кстати, тоже – раскатывали исключительно на «мерсах», и ныне и присно, и во веки веков, аминь. Брат и сестра обняли Тату, вручили ему сигареты, бутылку «Коскенкорвы» с брусничным морсом и они все вместе отправились в Рованиеми, чтобы отпраздновать освобождение. Они отправились в Городской Отель не потому, что он был самым крутым, просто это было единственное открытое в этот поздний час заведение. И по дороге к нему Тату впервые увидел Ее. С большой буквы «Е».

Ее звали Синикка, и она была младшей сестрой Вели-Пекки Виртунен, школьного приятеля Воитто, рокера, которого Тату порой встречал на сходках байкеров, саму Синикку он в упор не помнил, но ей только исполнилось восемнадцать, так что это было вполне объяснимо.

Она была красива на торнедальско-финский манер, с примесью саамской крови. Ее кожа казалось почти прозрачной, высокие скулы, кошачьи глаза, такие яркие, что они ослепляли каждого, кто всматривался в них. В придачу у Синикки был хриплый смех, россыпь веснушек на носу и светлые волосы. Она носила узкие джинсы, выросла среди старых колымаг и знала о запчастях почти столько же, сколько сам Тату.

Синикка, кажется, искала причину неисправности в двигателе, когда откуда ни возьмись появился он, только что выпущенный из тюрьмы, со своими угольно-черными волосами, кривоватой улыбкой и худыми пальцами в пятнах от масла, которые не отмыть, сколько ни старайся.

Это была любовь с первого взгляда.

Они завершили свое воссоединение сперва в туалете Городского Отеля, а потом несколько часов спустя уже у нее дома. Они почти не спали и проболтали всю ночь напролет, в промежутках между поцелуями узнавая о жизни и мечтах друг друга.

По большей части они хотели одного и того же. Или, точнее, им нужно было-то всего ничего, ну, может вкалывать на небольшом участочке земли или просто ремонтировать тачки и красить ногти – наверное, это был не самый худший вариант для каждого из них. Но вот любовь, их любовь, она была важна. Важнее всего. Настолько, насколько любовь вообще может быть важна для людей. Казалось, для них всегда будет сиять солнце, пока они будут видеть свое отражение в глазах друг у друга. Тату покинул ее на рассвете, и они оба знали, что это оно, то самое.

Тату вернулся домой как раз в тот момент, когда Сири собиралась идти доить коров, но при виде сына она уронила ведро и, подбежав к нему, бросилась ему на шею.

– Мой дорогой мальчик, где ты был?

– В тюрьме, мама, ты же знаешь.

Она оба рассмеялись, а потом Тату подхватил свою маму и закружил. Сири еще никогда не приходилось разлучаться со своими детьми на столь долгий срок, особенно с самым любимым из них, пятым сыном. Наконец, он поставил ее на землю, и они оба сразу сделались серьезными. Сири отстранила его от себя и оглядела сверху донизу критическим взглядом.

– Дай-ка я взгляну на тебя. Как же ты отощал!

И Сири стиснула руки сына и ущипнула его за бок, сама недовольная тем, что сказала.

– Ой.

Тату обхватил своими длинными худыми пальцами лицо матери.

– Матушка, это случилось. Я встретил ее.

– Кого?

– Ее с большой буквы Е. Ту, на которой я женюсь. Ты не знаешь ее матушка. Но я люблю ее. Синикку.

Мать никак не отреагировала на данное заявление. Тату даже засомневался, слышала ли она, что он сказал, несмотря на то, что знал – слышала. Сири посмотрела на него, а потом взяла его руки в свои и поцеловала их, точно так же, как она целовала их, когда он еще только родился и лежал в корзинке рядом с ней на одеяле, или когда они косили сено или в коровнике, когда она доила коров. После чего подмигнула ему.

– Поторопись, пока Пентти не проснулся, – сказала Сири и нежно погладила сына по щеке.

– На завтрак будет твоя любимая запеканка из печени[10].

Тату улыбнулся матери и отправился в дом. Сири же осталась стоять во дворе и смотрела ему вслед, словно прежде чем снова вернуться к своим каждодневным обязанностям, хотела сперва убедиться, что сын действительно теперь дома.

Тату вошел на кухню, на которой не был целых полгода. Даже не зажигая света, он понял – нет, даже почувствовал – что здесь все осталось, как было, и останется таким же до скончания веков.

В кухне царил полумрак, в печке трещали поленья. Прежде чем отправиться доить коров, Сири всегда сначала растапливала печку. Тату потребовалось время, чтобы глаза привыкли к темноте. Но когда это случилось, он увидел, что Пентти уже был там, на своем привычном месте. Он сидел в тишине и молча разглядывал своего пятого сына, держа в руках чашку с кофе. Тату рассмеялся, пожалуй, немного нервно.

– Voi vittu[11], ты меня напугал отец.

Пентти вздернул одну бровь и отхлебнул кофе. Чашка в его руке казалась совсем крошечной.

– Да что ты? Странно. Я сижу здесь довольно часто. Впрочем, откуда тебе знать.

Тату уже успел позабыть это чувство. Смутную, неприятную дурноту, которую порождал отец. Она просто исчезла на время, стоило Пентти пропасть из виду, а теперь вновь появилась, и Тату только сейчас вдруг осенило, что она вполне походила на то состояние, какое возникает, когда тебя укачает. Сам Тату подобного никогда не испытывал, но интуитивно чувствовал, что по ощущениям похоже.

– Я женюсь, пап, – сказал Тату, которого ничуть не задел тон отца.

Он рано этому научился – не показывать отцу, что тот хоть как-то его задевает. Для таких он пах как барсук. И никогда не давал спуску.

В ответ Пентти лишь кивнул, словно уже заранее об этом знал.

– Значит, ты уедешь отсюда, – заметил он.

– Да, вероятно, – отозвался Тату и налил себе чашку кофе.

Он встал у кухонного окна и уставился вдаль, на горизонт, где в туманной дымке таилось его будущее, которое мог увидеть только он. Он больше не слышал, что говорил отец, если тот вообще что-либо говорил. В глубине души, в своей маленькой коробочке в форме сердца, он хранил улыбающееся лицо Синикки, оберегая его от ехидных взглядов отца.

* * *

И благодаря Тату решилась и Анни.

Она поедет домой. В Стокгольм. В свою квартиру, которая станет ее новым домом.

И попросит Алекса переехать жить к ней. А Лаури пусть съезжает. Ладно, пусть не сразу, пускай сначала найдет себе новое жилье, но все равно как можно скорее. В ближайшее время. И потом, брат стал таким угрюмым и резким с тех пор, как Анни вынудила его сюда приехать, что она посчитала, что будет неплохо отделаться от него и его капризов.

Она сделает ремонт и обставит детскую. Думая об этом теперь, Анни чувствовала себя такой радостной, почти возбужденной. Усыпляющая усталость, которая тяготела над ней, словно грозовая туча, слегка развеялась, и она мысленно понеслась дальше, планируя и придумывая. В ее мечтах комната была уже обклеена симпатичными обоями в мелкий колокольчик, а вот белые занавески можно оставить. Кровать, которую она обязательно купит… Или они. Тут Анни вскользь, слегка, ощутила все то, что лежало сейчас перед ней, их совместная жизнь, их будущее под одной крышей, зарождающаяся семья, возможно, все так оно и будет, как в кино, с Анни в главной роли. Мягкий ковер, удобное кресло, чтобы сидеть и кормить грудью, что-нибудь милое и жизнерадостное на стенах, на что будет падать глаз ребенка каждый раз, когда он проснется. Сбежать с одной неприятной сцены на другую, поменьше, но уже не кажущейся такой неуютной по сравнению с первой. Тут Анни подумала, что это беременность сделала ее такой склонной к бегству. Ей просто очень хотелось уехать, и при мысли, что чуть позже, но уже сегодня, им предстоит собраться и выступить перед матерью, ей становилось почти дурно. Она мысленно видела перед собой лицо Сири, представляла, как будет выглядеть мать, как она из всех сил будет стараться удержать маску перед своими детьми – удастся ли ей это? А если не удастся, если она сломается, тогда они все сгрудятся вокруг нее и станут утешать, будут гладить ее по волосам, шептать «ну-ну, что ты?». Оба варианта развития событий казались Анни невыносимыми. Поэтому ей внезапно показалось возможным ехать в Стокгольм и начать жить и строить дом для толкающегося крохи в животе.

– Тебе больно?

Тату улыбнулся, качнув головой. Это не было ответом на вопрос – скорее, способ избежать его.

Анни вгляделась в младшего брата. Только теперь она заметила царапины на его предплечье, увидела темные круги под глазами и поняла, что понятия не имеет о том, что происходит в его жизни. Его частые ночевки дома она сначала приписывала беспокойству за Арто и тому всеобщему настроению, царившему в доме родителей, но внезапно Анни с ясно осознала, что на самом деле у Тату был другой дом, и пока он был здесь, кто-то ждал его там.

– Что, черная кошка пробежала?

– Чего?

– Так говорят в Швеции. Кошка пробежала. Это значит… размолвка вышла.

– Кошка, говоришь?

Тату засмеялся. Он смеялся все громче и громче. А, отсмеявшись, кивнул.

– Ну да, кошка, пожалуй, что и так.

– И ты ничего не можешь сделать?

– Нет, ничего. Ну что, едем?

И навесив на лицо свою дурацкую ухмылку, брат взял ее сумку и начал спускаться по лестнице. Только теперь Анни увидела, что он слегка прихрамывает. Чаще всего брату удавалось избегать неприятностей, но, по-видимому, они все таки изредка настигали его, но если он не хотел об этом говорить, то Анни и не собиралась настаивать. Как ни крути, а хорошо когда рядом есть кто-то, у кого хватает ума порой просто помолчать.

Тату помог Анни дотащить сумку до машины. Он сделал это как бы между прочим, мимоходом. И никто не стал задавать им вопросов, потому что со стороны казалось, что они просто отправились в город по делам. Был морозный январский день, на голубом небе ярким белым светом сияло солнце, пригревая на свой зимний манер, несильно и поверхностно, но все равно хотелось подставить ему свое лицо – так сильно все уже соскучились по солнышку, теплу, свету. Все братья и сестры были на улице, кто-то играл во дворе, дверь в коровник была распахнута и изнутри доносился смех Сири, к которому примешивался смех Лаури.

Анни огляделась по сторонам, прежде чем покинуть дом. Бросила последний взгляд на постель, на лестницу, на кухню, кухонный диванчик, коврики, занавески. В немилосердно-ярком зимнем свете все детали интерьера выглядели резкими, словно вырезанные ножом. Она оглядела двор. И пусть она знала, понимала умом, у нее все равно было такое чувство, словно она в последний раз видит это место. А вместе с ним и свою семью. Ее внезапно охватило – впрочем, тут же задушенное на корню – нестерпимое желание обнять их всех, одного за другим. Это действительно казалось подозрительным, ничего подобного она никогда раньше не испытывала.

Когда Анни села в машину, и Тату, смеясь, газанул с места, ей пришлось приложить все свои силы, чтобы не разрыдаться. И это Анни, которая никогда не плакала. Теперь же слезы постоянно подкарауливали ее.

– Выше нос, – улыбнулся Тату и по-дружески ущипнул ее за бок. – Ведь ты наконец сбежала из этого дурдома.

Анни не знала, что сказать, она боролась со слезами, которые жгли ей глаза, но она взяла брата за руку, переплела его холодные длинные пальцы со своими и крепко держала их, пока машина стремительно неслась на юг, к автовокзалу, навстречу ее будущему.

* * *

Уже с самого начала можно было легко предположить, какими окажутся отношения Тату и Синикки – счастливыми или не очень.

Когда они были счастливы, то пьянствовали вместе.

Когда несчастны (или в ссоре), то в одиночку, а потом сходились, чтобы поругаться.

Синикка отличалась огненным темпераментом, а Тату – отсутствием тормозов и полной неспособностью понять, когда он переходил все границы или заходил слишком далеко.

В их отношениях рано начались ссоры, сопровождавшиеся страстными примирениями и быстро появившимся у Синикки разочарованием по поводу неумения Тату проявлять к ней свои симпатии и чувства.

В первый раз она поколотила его всего три недели спустя, как его выпустили из-за решетки. Три недели спустя после их первой совместной ночи. Все началось довольно невинно – с оплеухи. Было поздно, как оно обычно и бывало, когда начинались их ссоры, и он дразнил ее, сознательно, но без злого умысла. Он не хотел ее злить, даже не предполагал, что такое может произойти. Впрочем, Тату никогда не видел дальше своего носа и не умел предугадывать последствия своих поступков. Он просто давил на газ и потом его было уже трудно остановить, и в прямом и переносном смысле. И тут уже ничего не поделаешь – таким уж он уродился.

Будь на его месте другой человек или если бы все происходило днем, она, возможно, и не вышла бы из себя, но было похоже, что Тату никогда не доводилось всерьез почувствовать на своей шкуре последствия своих поступков. Он скользил по жизни, как конькобежец по отдельной дорожке, недоступный и недосягаемый.

Он удивился. Вышел из себя. Щеку как обожгло, в ухе звенело. Когда Синикка посмотрела на него, в ее взгляде в читались страх и злость. Словно она была готова получить сдачи. Но Тату не стал давать сдачи. Отчасти потому, что Синикка была почти на полметра короче его, такая же маленькая, как и Сири. А отчасти потому, что он не бил девчонок, ну нет у него такой привычки, и никогда не было. Вместо этого он хихикнул и протянул ей руку.

Это был первый раз, когда он сказал ей, что любит ее, после чего они страстно мирились на ее крохотной кухоньке, перетекая со стола на мойку, с мойки на пол, пока вконец обессиленные не упали в постель и не заснули.

На утро на щеке Тату было заметно слабое покраснение, но никто из них ничего не сказал, ни в это раз, ни в следующие. Синикка делала, что могла, чтобы добраться до него, в трезвом состоянии это получалось у нее всегда лучше, и когда слов уже не хватало, а Тату продолжал доводить ее до белого каления, то в ход шли кулаки. Легко ляпнуть что-нибудь умное, например, про токсичные отношения, и при этом всегда найдутся те, кто скажут, что рукоприкладство это не выход, или что одного раза вполне достаточно. Впрочем, не разбирая, кто прав кто виноват, скажем сразу – когда у обоих характер не сахар, ожидать от них идеальных отношений было бы, по меньшей мере, глупо.

Интересная вещь человеческие отношения: можно прожить вместе много лет, вместе состариться и умереть, а можно разрушить их на корню и начать все с чистого листа. Некоторые люди проживают свою жизнь, что твоя кашка на плите, которая знай томится в своем горшочке, ей нужно время чтобы дозреть и обрести всю сложную гамму вкусов и запахов. Такие люди не выкипают и не пригорают. Они просто живут, неторопливо, уютно, обстоятельно. В то время как другие мчатся на всех парах и зачастую проживают не одну, а сразу несколько жизней и даже эпох.

Тату и Синикка принадлежали к последней категории людей. Что ни возьми, все происходило у них стремительно. Возможно, их отношения могли закончиться уже через пару недель или пару месяцев. Но не закончились. Они боролись, сражались, и в итоге это сблизило их, но плохо это или хорошо – вопрос.

А спустя пару месяцев Синикка забеременела, и это еще круче повлияло на их отношения, но далеко не в лучшую сторону. Бушующие гормоны сделали Синикку еще более неуравновешенной и скорой на расправу. И это привело к тому, что Тату все чаще старался держаться от нее подальше, и когда они все же виделись, то он обычно был пьян, она тоже, и это становилось еще хуже, чем всегда.

Она жила рядом со своими родителями, в маленькой квартирке над гаражом, со своим отдельным входом и мини-кухней. Тату подрабатывал автомехаником в Торнио, а Синикка помогала родителям по хозяйству в обмен на свою крохотную квартирку и небольшие суммы денег на карманные расходы.

В общем, это были далеко не идеальные родители, и бедному ребенку в полной мере пришлось ощутить это на себе, равно как и Тату, потому что однажды поздно ночью в середине ноября, когда он пришел и разбудил Синикку, у нее словно сорвало какой-то рычажок, и она принялась колотить его, и тут случилось то, чего прежде никогда не случалось, был ли это несчастный случай или он совершил это сознательно, здесь мы не беремся судить, но кое-что произошло. У Тату, наконец, лопнуло терпение, и он столкнул Синикку с лестницы. Или она просто споткнулась и упала. Или что-то вроде того. В любом случае, последствия были бы одинаковыми. Раз – и она пролетела через четырнадцать ступенек, для выкидыша этого было достаточно.

Срок беременности был еще совсем небольшим, так что это едва ли считается, но при падении Синикка сломала себе ключицу, и врач выписал ей обезболивающие таблетки, содержащие кодеин и, пребывая в этом пьяном угаре, они наутро отправились в город и там поженились – без свидетелей, в ратуше в Торнио. Она – с рукой на перевязи и в его кожаном пальто, наброшенном ей на плечи. Он – дрожащий от холода в одной рубашке, перепачканной кровью Синикки, и с вонью застарелого перегара.

Родным они не стали ничего рассказывать. Им было почти что стыдно. Они чувствовали, какую реакцию вызовут их признания и, не сговариваясь, решили никому ничего не говорить.

Когда Тату пришел домой после бракосочетания и увидел Сири, то немного устыдился своей выходки. Он знал, что Сири всегда будет любить его, но ему была нестерпима сама мысль о том полном разочарования взгляде, которым мать посмотрит на него, если он придет и скажет ей, что женился, причем на девушке, которую она даже в глаза не видела, и что он пошел на этот шаг, проведя перед этим ночь в неотложке по причине их ссоры, которая закончилась потерей их народившегося ребенка, и что он едва запомнил саму церемонию, потому что в тот момент его мозги были совершенно одурманены опиатами.

Нет, дома он ничего об этом не сказал. Затем последовал период, когда он вообще не мог проводить слишком много времени в Аапаярви. Потому что всего через пару дней после выкидыша и женитьбы, у отца Синикки приключился инсульт. Он не умер, но остался парализованным, и его поместили в больницу в надежде на улучшение или окончательное сохранение, это как посмотреть.

Он, как это принято говорить, превратился в овощ. Стал не функционирующим членом общества.

Мама Синикки, которая в семнадцать лет выскочила за папу Синикки, чтобы вырваться из-под опеки своего отца и переметнуться под опеку мужа, и которая ни одного своего дня не прожила без мужского надежного плеча рядом, очень тяжело восприняла случившееся. Она просиживала рядом с мужем с утра до вечера. И плевать она хотела на специальные часы, отведенные для посещений. Впрочем, в больнице быстро поняли, что нет смысла пытаться ей об этом говорить. Но по вечерам медсестры выпроваживали ее из палаты, и ей приходилось возвращаться в пустой дом, по которому гуляло эхо, ложиться на свою половину супружеской постели и напрасно пытаться уснуть, и бедная женщина пялилась в стенку, пока не наступало утро и она могла снова одеться и поехать в больницу, чтобы сидеть у постели мужа.

Сразу становится понятно, что если два человека всю жизнь прожили в таком взаимопонимании и согласии, то когда один из них уходит, то вместе с его уходом второй теряет почву под ногами, и это не просто случайность, а встречается сплошь и рядом. Похоже на ампутацию – настолько бескомпромиссно горе. После такого невозможно прийти в себя, человеческий организм уже не подлежит восстановлению.

Инсульт изменил ситуацию для юных новобрачных. Причем в лучшую сторону, потому что они внезапно обнаружили, что есть кое-что поважнее их собственных отношений, о чем действительно стоит переживат ь. Конечно, нельзя сказать, что в инсульте любимого отца и тестя есть что-то положительное. Однако факт оставался фактом, взваленная на Синикку и Тату ответственность за ферму ненадолго вынудила их взяться за ум. Старший брат Синикки к тому времени уже не жил на севере, он переехал в Нюстад, получив работу на тамошнем заводе выпускающем «Саабы», и у него абсолютно не было ни средств, ни времени взять отпуск и приехать ухаживать за парой-тройкой старых коров. Тату слышал, как Синикка кричала в трубку на старшего брата, видел, как она плакала, обвешавшись соплями, словно маленький ребенок, и был не в силах ничего сделать, чтобы утешить ее.

Этот их брак с самого начала был плохой идеей. Но Тату старался, на свой манер конечно, исполнять возложенные на себя обязанности ради своей жены. Он помогал ей, сколько мог, но это забирало у него все силы, и он чувствовал, как они оба тосковали по прежней, более беспечной жизни. В конце концов, Тату нашел себе утешение там же, где и всегда – в механизмах. В одиночестве, в гараже, после того как все дневные дела были сделаны. А Синикка, она и в обычной-то жизни была не из тех, кто сидит на диване и терпеливо ждет супруга, тут уж и подавно, понимая, что в этот вечер Тату снова не явится домой, зависала у ближайшей соседки, которую она знала как саму себя, как и многих в округе, только лишь затем, чтобы найти повод свинтить пробку на новой бутылке. Но теперь, с фермой на шее, она не могла себе этого позволить. Вечер за вечером она засыпала на диване со сжатыми кулаками, а на следующее утро вставала, чтобы снова приняться за дела, от которых не получится отлынивать. Подобное тяжело даже для опытного, привыкшего ко всему фермера, что уж говорить про Синикку, которая выполняла работу только потому, что больше некому было ее за нее выполнить.

Ведь мама Синикки не могла ничего делать, – она могла только сидеть на больничном стуле днем и лежать в постели, таращась в стенку ночью, – поэтому, пока Тату целыми днями возился с машинами и на свой манер пытался в свободное время приглядывать за фермой, Синикке приходилось присматривать за домом и семью коровами, которые жили пусть в небольшом, но хорошо обустроенном хлеву. После этого времени у нее на то, чтобы ругаться или пьянствовать просто не оставалось.

(Но на потрахаться время всегда есть, и вскоре Синикка опять забеременела.)

Она сообщила ему об этом за день до Рождества 1981 года, всего несколько дней спустя после того, что случилось с Арто. Тату обрадовался, но, по мнению Синикки, недостаточно сильно.

На одних женщин беременность влияет в физическом плане, на других – в психологическом.

На некоторых она вообще никак не влияет, но Синикка определенно изменилась психологически.

Ее тело могло вынести все, что угодно, благо она была еще очень молода, но вот ее психика явно не справлялась. Она была как пистолет, снятый с предохранителя – стала еще более непредсказуемой и сварливой. И ревнивой к тому же.

Тату имел много недостатков, но ловеласом он точно не был. Он никогда по-настоящему не испытывал интереса к женскому полу, это его как-то не вдохновляло. В своей жизни он любил только две вещи: машины и водку. И теперь, когда он внезапно заделался фермером, у него стало оставаться крайне мало времени на его увлечения. С каждым днем он чувствовал себя все хуже и хуже, и в итоге Синикка и Тату, оба сорвались и за довольно короткое время запустили и без того маленькую ферму.

Дело было уже в июне, когда Эско, услыхав, что его младший брат обзавелся хозяйством, решил заглянуть к нему в гости, но увидев, в каком запущенном состоянии пребывают коровы, не нашел ничего лучшего, чем сообщить об этом властям. Грязные, заросшие собственным дерьмом, недоенные коровы бродили по загону и жалобно мычали. Пришел проверяющий, увидел представившуюся ему картину и выписал штраф, но ничего не изменилось, и Синикке с Тату за рекордно короткий срок удалось обратить маленькое семейное предприятие в руины.

Они никогда не мечтали стать фермерами. Они вообще мало о чем мечтали. Но так уж сложилась жизнь. И тут уже ничего не попишешь.

Последние из оставшихся в живых коровы ушли с аукциона в ноябре, и Тату смог вновь вернуться к починке автомобилей и пьянству. Синикка жила на пенсию отца по болезни, но та была настолько мала, что едва покрывала расходы на больницу. Тогда она решила переехать обратно в родительский дом, а свою бывшую квартирку над гаражом сдавать в аренду. И тут ей невероятно повезло с жильцом: одним мужиком, который был приговорен к пяти годам тюрьмы за ограбление, но получил досрочное освобождение. Мужику было лет пятьдесят. Он хромал, и каждый день было слышно как он ковыляя поднимался и спускался по лестнице. По утрам он уходил по дороге в город, может, искал работу, а может, чего еще, – Тату точно не знал, – а ближе к вечеру возвращался домой, чаще всего с магазинным пакетом в руках, при этом из пакета доносилось дребезжание бутылок, которое ни с чем не спутаешь.

Если бы не опасения Тату, что бывший зэк может изнасиловать Синикку, он бы уже давно оттуда съехал. А так он продолжал примерно половину ночей в неделю проводить у жены. При этом он старался наведываться нерегулярно, чтобы никто не смог запланировать что-то нехорошее в его отсутствие. Но спать дома у Синикки было сущим мучением. Их ссоры начали утомлять даже Тату.

Однажды вечером они принялись скандалить, как обычно, и дело дошло до рукоприкладства, тоже обычного в их отношении дела. На это раз Синикка демонстративно покидала одежду в сумку и сказала, что теперь она это сделает – бросит его и отправится на попутке к своей кузине, которая жила всего-то в паре миль отсюда. Тату, который обычно сохранял спокойствие – во всяком случае, по сравнению с Синиккой, он всегда был куда спокойнее – в свою очередь взбесился в этот вечер, потому что знал, чем она займется дома у кузины: сперва пропустит несколько стаканчиков (а точнее, очень много стаканчиков), потом примется болтать о нем гадости (в основном неправду) и в итоге найдет себе утешение в лице того хлыща, что жил в соседнем доме. Тату надоело, что после таких посиделок Синикка возвращалась домой на рассвете или даже поздно вечером и от нее пахло чужим телом, и он попросил ее, сперва ласково, а когда это не возымело никакого эффекта, то уже менее ласково – остаться дома.

Синикка отказалась. Он смотрел, как раздувались у нее ноздри, в этот момент она походила на взбелененившуюся кобылку, готовую в любой момент подняться на дыбы и лягнуть копытом. Казалось, еще чуть-чуть, и у нее повалит пена изо рта. Тату решительно встал перед дверью, перегородив Синикке дорогу. Он был гораздо выше и шире ее, так что ей ни за что не удалось бы проскочить мимо него, решись он ее не пускать. Но когда ее кулачки не возымели на него никакого действия, Синикка прибегла к тому единственно-верному средству, что всегда есть у женщины, а именно – что есть силы двинула мужу коленом в пах.

Против лома нет приема. Тату согнулся пополам, перед глазами вспыхнула молния, резкая боль тут же вывела его из строя и заставила покачнуться, но он все же услышал, как Синикка заводит двигатель, и, спотыкаясь и со все еще мелькающими белыми звездочками перед глазами, бросился к машине, готовый рвануть дверцу и вырвать ее с водительского места.

Это была машина Синикки – золотисто-желтый «Мерседес» со свалки, который Тату в свое время подговорил ее купить относительно недорого, потому что собирался помочь ей починить его. И починил – после нескольких месяцев изматывающих сборок и разборок машина снова была на ходу.

Единственное, что требовалось доделать – дверцы.

Дверца со стороны пассажира была гнутая, часто не желала открываться, и тот день не стал исключением. Тату рванул ее, но та не приоткрылась ни на дюйм. Однако, при этом его пальцы застряли на ручке дверцы, чего Синикка не заметила или не посчитала нужным заметить, и, газанув, выехала на припорошенный снегом проселок за скотным двором. Тату повис на ручке. Сначала он пытался бежать рядом с машиной, потом заорал, но Синикка не услышала, в салоне на полную мощь работала стереомагнитола, отстукивая ритмы группы «AC/DC» – единственную кассету, которая была у Синикки в машине. В общем, Тату ничего не смог сделать и потерял сознание от боли еще раньше, чем она выехала на дорогу.

Синикка успела проехать почти с километр, прежде чем заметила, как что-то отвалилось от ее автомобиля и осталось лежать на дороге. Словно красный штрих на белой от снега обочине. Когда же Синикка увидела следы крови, она внезапно пришла в себя и успокоилась. Тату ободрал себе всю кожу с одного бока, и пока она возилась с ним, пытаясь высвободить его руку, он то приходил в себя, то снова терял сознание. Синикке пришлось отвезти его в больницу, где она постаралась объяснить, что произошло, после чего Тату поместили в стационар и сделали перевязку.

Сам он мало чего запомнил из случившегося. Накачанный морфием он проспал всю ночь, а Синикка сидела рядом с ним. Как это обычно бывало после их ссор, пусть даже чаще всего они не приводили в больничную палату (хотя тут как посмотреть, может, один раз и не считается?), они были мучимы раскаянием (и похмельем). Подобное состояние казалось им настолько возвышенным и прекрасным, что спустя какое-то время они оба начинали скучать по нему настолько сильно, что желали повторить все сначала.

Первое, что увидел Тату, очнувшись на следующее утро, было лицо Синикки. Она сидела на стуле для посетителей и спала, подтянув к груди коленки и обхватив их руками.

Он любил ее. К сожалению, это было правдой. Он вздохнул. Что же ему делать? Эти ссоры больше не могут продолжаться. Иначе все закончится его смертью. Или ее. Или смертью обоих.

– Синикка, – шепотом позвал он ее.

Она распахнула глаза, на мгновение показалась, что она не понимает, где оказалась, и не помнит вчерашнего. Потом вспомнила. Он увидел в ее глазах слезы. Она бросилась ему на шею. Тату дернулся от боли, но продолжил ее держать, пока слезы и сопли ручьями текли по его шее и плечам.

– Прости, – шептала она, снова и снова.

– Ничего страшного, – прошептал он в ответ. – Бывает.

Но они оба понимали, что это неправда. И когда Тату сказал, что он хочет на пару дней съездить домой в Аапаярви и отдохнуть, Синикка не протестовала. Она только кивала, из глаз ее продолжали литься слезы, а она все кивала и обнимала его.

Тату отказался подавать заявление в полицию на свою жену, хотя врач дружелюбно, но настойчиво советовал ему сперва все хорошенько взвесить. Он сказал что, несмотря на то, что раны кажутся незначительными, возможных последствий никогда нельзя предугадать, и с точки зрения страховки было бы куда разумнее все-таки сообщить о случившемся и создать протокол на тот случай, если Тату через двадцать лет окажется в инвалидной коляске или получит грыжу межпозвоночных дисков, которая прикует его к кровати. Но Тату не умел планировать свою жизнь даже на двадцать дней вперед, что уж тут говорить про такой долгий срок как двадцать лет. Это же целая жизнь, и, кто знает, будет ли он вообще жив к тому времени?

Поэтому Тату не стал никуда заявлять. Синикка плакала и раскаивалась у его постели. Несмотря ни на что, раны оказались не таким уж и ужасными, больше всего пострадало бедро, – мясо было содрано с него до самых костей, – но в остальном Тату чувствовал себя вполне неплохо. Он немного прихрамывал, когда выписался из больницы, но принимать сильные болеутоляющие отказался, справедливо опасаясь того, что может произойти, если они окажутся в плохих руках – его или ее.

Их любовь была смесью из двух несмешивающихся эмульсий. Мчащимся поездом, галопирующей лошадью, разлитым маслом на волнах – никогда ничего хорошего, только плохое, то, что быстро проходит, и тогда становится только хуже. Даже сама природа, казалась, поняла, насколько плохой идей было поддерживать и дальше этот огненный коктейль, и, несмотря еще на несколько беременностей, ни один из плодов, так сказать, не задержался.

* * *

Они сидели рядышком на скамейке в зале ожидания. Тату со своей вечно подпрыгивающей коленкой. Неизлечимая непоседливость тела и души. Температура в помещении была всего на пару градусов выше нуля, но он, казалось, не замечал холода. А вот Анни дрожала. К вокзалу как раз подъехал автобус из Стокгольма, на котором ей вскорости предстояло вернуться домой. Но прежде, чем пассажиры поднимутся в салон, автобус приберут, соберут весь мусор в большой мусорный мешок и поместят в специальные держатели новые пепельницы.

Тату настоял, что дождется и посадит ее на автобус. Может, тоже прочувствовал всю серьезность момента? Неужели действительно было что-то окончательное в этом отъезде? И в той манере, в которой они оставили Аапаярви.

Молча, ни с кем не попрощавшись.

Анни смотрела на своего младшего брата. Его лицо как всегда было искажено навсегда приклеившейся к нему полуулыбкой, взгляд невозможно поймать. Она снова спросила себя, какие тревоги его терзают. Должна ли она спросить его? Попытаться выудить из него что-нибудь? Брат был не из тех, кто любит болтать попусту, точнее, он не любил говорить о том, что причиняло ему боль.

Тату был заперт и никому не открывал свои двери. Но он действительно был красив. Чуть изнуренный, пусть не настолько, чтобы это бросалось глаза, но достаточно, чтобы создавать контраст с выразительными чертами его лица, заостряя на них внимание. Локоны темных волос, черные глаза, прямая линия носа, широкие плечи. Сейчас Анни сидела по правую руку от Тату, и она заметила, что даже изуродованная половинка лица не делала его некрасивым, словно его красота была выше всего земного.

– Приезжай ко мне как-нибудь в гости в Стокгольм.

Он кивнул.

– Что, уже рассматриваешь меня в роли няньки? Пока птенец не оперится и не вылетит из гнезда?

– Приезжай когда хочешь. Я имею в виду только это.

После этого они не проронили больше ни слова. Анни подавила в себе желание сказать брату, что ему вовсе не обязательно ее ждать. Это было бесполезно. Потому что если Тату решит подождать, то он будет ждать.

Здание автовокзала было маленьким и обшарпанным, деревянные скамьи блестящими и потертыми, каменные плиты пола перед билетным окошечком и возле двери испещрены выбоинами. Брат совсем сюда не вписывался, но кто здесь вообще вписывался? И если не тут, то где тогда? Есть ли на свете место для него?

И есть ли где-то место для каждого из нас?

Приехавшие пассажиры все еще выходили из автобуса, и Анни с Тату, сидя на скамейке, молча разглядывали их лица. Лица людей, которые вернулись домой.

Они выглядели такими счастливыми, когда встречали своих родных. Полными предвкушения. Словно вся жизнь принадлежала только им и что именно сумма всех прожитых ими дней в итоге привела их к этому мгновению и к следующему, и к последующему за ними.

Среди всех пассажиров Анни вдруг увидала одно знакомое лицо.

Сперва она не узнала его, потому что привыкла видеть его совсем в другой обстановке. Ей потребовалось время, чтобы осознать, что сюда, без всякого предупреждения, в один из первых дней наступившего нового года приехал отец ее ребенка и сейчас выходил из рейсового автобуса, вступая в ее Торнио, ее Финляндию, ее мир.

Алекс.

Чтобы быть всегда счастливой

Что происходит, когда мы откладываем принятие решений или перекладываем их на других? Можно ли жить и радоваться жизни, когда что-то не так? Если в лесу упало дерево, можно ли притвориться, что ничего не случилось только потому, что мы не видели, как это случилось? Несмотря на то, что оно там лежит и это факт? Происходит ли вообще когда-нибудь что-нибудь? И скоро ли произойдет хоть что-нибудь у нас?

Первая половина января 1982 года прошла в атмосфере таинственности. Было много закулисных разговоров, противоречивых слов и меняющихся мнений. И как это бывает со всеми секретами в семье, ничто не удалось утаить. По намекам и отрывочным, произнесенным мимоходом фразам все всё равно узнали правду, один за другим. Возможно ли такое и сколько оно еще будет продолжаться? Вот что было на повестке дня.

Информация расходилась, распространялась, словно вирус, хотя при этом почти никто ничего не говорил вслух. По своей форме и содержанию все это немножечко смахивало на игру в испорченный телефон. Ты поймешь, о чем речь, но сама суть все равно окажется расплывчатой или не до конца понятной.

Впервые все собрались дома у Хелми, чтобы в официальной обстановке произнести слова, которые уже не вернуть обратно. Это было третье января. (В то самое утро, когда Анни предприняла попытку уехать домой.) Анни и Эско все быстро распланировали потому, что… ну, в общем, потому, что сама ситуация требовала этого. Самая старшая сестра и самый старший брат после своих встреч тайком в самых разных теплых и холодных помещениях фермы сообщили остальным и Сири, что им нужно кое-что обсудить и что отложить этот разговор никак нельзя, потому как он в некоторой степени затрагивает интересы некоторых членов семьи, которые находятся сейчас в отъезде, а, значит, не смогут принять в нем участия.

– Чего? – обескуражено переспросила Хелми, когда Анни позвонила сестре и выпалила все на одном дыхании.

Анни вздохнула.

– Нам надо собраться у тебя дома. Пришло время серьезно поговорить с матерью.

– Ага, что ж ты сразу-то не сказала?

Пентти вернется домой через пару дней, и к его возвращению все уже должно быть срежиссировано и готово к исполнению.

Лаури с большой неохотой остался дома. Анни тоже осталась (и теперь еще более неохотно по причине своего нежданного визитера), в общем, собрались все, кроме Онни и Арто, которые остались дома с Сейей. Воитто, как уже было сказано, был далеко, и, насколько было известно остальным, все еще находился на одном из островов где-то в Средиземном море.

Даже Хирво был в этот день с ними – скорее всего, тоже неохотно, но все же (сам он ничего по этому поводу не говорил, поэтому на его счет решить было трудно, впрочем, он всегда чувствовал себя неуютно, когда они вот так собирались все вместе). В общем, собрались почти все, кто был уже достаточно взрослым, чтобы понять, о чем пойдет речь. Онни и Арто, разумеется, не в счет.

Возможно, Лахье и Тармо было бы простительно не участвовать в предстоящем разговоре, но они были уже достаточно большими, чтобы оценивать последствия и, кроме того, они сами решили, что это очень важно, чтобы они в такой знаменательный день были вместе со всеми. Они сами этого потребовали, когда Анни предложила им посидеть с младшими братьями. При этом оба выглядели почти оскорбленными – Лахья покачала головой, Тармо же посмотрел Анни прямо в глаза и заявил, что они не собираются брать на себя роль нянек. Они должны быть вместе со всеми и слышать все, что будет сказано. И точка.

Все это казалось таким торжественным. Это и было торжественно. Анни оглядела своих сестер и братьев. Она почувствовала, что они вот-вот придут к общему заключению, или что, скорее, она сама уже на финальной стадии и вот-вот вычеркнет себя из истории своей семьи.

Главной задачей дня было дать понять Сири, что для нее самое лучшее, и заставить ее измениться. Или самим изменить все настолько, чтобы мать, наконец, поняла, что должна развестись. И Сири наверняка поняла, зачем они здесь сегодня собрались, пусть даже делала все возможное, чтобы казаться собранной и непонимающей. Анни смотрела на мать, на то место, где она сидела. Сири выглядела такой хрупкой, примостившись в глубине комнаты на самом краешке кресла Паси, в котором он смотрел телевизор. Можно было вытащить мать из ее дома, но, покидая его, она оставляла в нем большую часть самой себя и без своего привычного окружения казалась потерянной, почти безликой. Словно зверь в зоопарке, одна оболочка. Как она сможет прожить в этом мире без своего Аапаярви? Кем она станет, если перестанет быть той, какой она была всю жизнь? Ладно, пусть не всю жизнь, но уж большую-то ее часть, это точно. Осталось ли в ней что-то еще? И есть ли у этого что-то возможность как-то проявить себя?

* * *

Хелми заботливо накрыла стол, принесла кофе и имбирное печенье, она всегда заботилась о них и ей это нравилось. Для нее это было естественно, the natural born hostess[12]. Постоянно следить за тем, чтобы всем было хорошо, чтобы царило хорошее настроение и чтобы никто не почувствовал себя обиженным, оскорбленным или забытым.

Хелми жила вместе со своей семьей в маленькой квартирке вахтера на нижнем этаже многоквартирного дома в Рованиеми, – одна комната и кухня, сорок четыре квадратных метра. Они снимали ее совсем задешево, а Паси в обмен на это выполнял обязанности консьержа по дому. Он был консьержем в трехэтажном доме с тремя подъездами и шестью небольшими квартирками в каждом, в большинстве из которых жили одинокие старики и старухи, – люди, которые когда-то или еще совсем недавно были фермерами со своими собственными усадьбами, но которые в силу различных обстоятельств оказались вынуждены покинуть свои дома. Одни по причине стремительно приближающейся старости, другие из-за различных сельскохозяйственных реформ и нехватки средств продолжать и дальше вести свои дела, а остальные попросту были неспособны и – честно сказать, всегда такими были – тянуть на себе ферму вместе ос всем ее содержимым. Почти во всех случаях переезд происходил из-за того, что вторая половинка покидала первую, а проще говоря, умирала. И лишь в очень редких случаях причиной служил развод. Таковы реалии нынешнего мира, такова жизнь тех, кто утратил всякую связь с деревней.

Как бы то ни было, теперь эти одинокие люди ютились здесь, в маленьких ящичках, поставленных в ряд друг на друга, – люди, которые привыкли сами заботиться о себе, всегда имея возможность выйти на простор, в поля.

Работы у Паси было выше крыши. Приходилось предотвращать множество мелких несчастных случаев и даже небольшие катастрофы – последствия внезапно свалившегося комфорта и ужесточающихся жилищных стандартов. Еще бы, ведь им теперь приходилось жить в городе, где хочешь не хочешь, а нужно научиться споласкивать унитаз. В городе, где не выставляют мусор за дверь или возле подъезда. И уж тем более не выбрасывают в окно. Что вы, никаких окон! Нет, даже через форточку в ванной! В городе, где нельзя всю ночь наполет громко слушать пластинку с танго. В общем, много чего еще нельзя делать в городе. При этом с большей частью возникавших проблем жильцы таких домов могли спокойно справиться сами, как то – поменять перегоревшую лампочку, ткнуть обратно выскочивший из розетки провод или разморозить холодильник. Но так как многие из них были очень одиноки, а признаваться в этом им не хотелось, то они выискивали малейший повод, чтобы пообщаться, и, утверждая, что им позарез нужна помощь то с одним, то с другим, шли со своими делами к вахтеру, чтобы потом стоять у него в дверях и болтать о том, что они прочли в газетах или услышали по радио или что просто пришло им в голову. Паси считал их жутко утомительными, всех этих стариков и старух, которые мешали ему нормально жить. Но Хелми всегда старалась уделить им время. Она любила стариков, они напоминали ей о чем-то хорошем, дарили ей ощущение покоя, стабильности и неизменности.

Хелми оглядела свой скворечник. Обвела взглядом братьев, сестер и маму. Ко всем ним она испытывала сейчас большую любовь, нежность и радость от того, что все они сейчас здесь, у нее. Некоторые из ее сестер и братьев выглядели так, будто из них выпустили весь воздух. Словно то обстоятельство, что их собралось сразу так много, высосало из них все соки, и, возможно, так оно и было, потому что Хелми, видя их всех вокруг себя, напротив, чувствовала себя до краев заправленной.

Они собрались, чтобы поговорить с Сири. Чтобы заставить ее понять. Что есть другая жизнь. И иные возможности.

– Ох, я так рада, что мы все здесь сегодня вместе, – раз за разом повторяла Хелми.

Она действительно была рада. Рада тому, что теперь положение дел изменится.

Она посмотрела на Сири и попыталась представить свою мать в роли квартиросъемщицы. Нет, невозможно. Она не справится. Но ей придется справиться, подумала Хелми. И потом с ней останутся двое маленьких детей. Или даже больше, потому что Лахья продолжала жить дома и Вало тоже. И к тому же мать была моложе тех теток и дядек, что жили здесь, в этом доме. Так что все уладится. В этом Хелми не сомневалась. Обычно все всегда улаживается. Если того хочешь. Это была ее жизненная позиция. Врожденное позитивное мышление, словно постоянный спутник по жизни и оберегающая длань. Самый простой способ изменить свою жизнь – нагрубить полицейскому патрулю, но в конечном счете перед каждым может появиться открытая дверь и весь смысл в том, чтобы не упустить момент и войти в нее, – так Хелми смотрела на все это.

В квартире стало быстро накурено, потому что Тату и Лаури оба были заядлыми курильщиками, но такие вещи не трогали Хелми. Она только открыла балконную дверь и больше уже не волновалась по этому поводу. Таким вот образом она улаживала все жизненные трудности, возникавшие у нее на пути. Большую их часть.

Хелми перевела взгляд на свою старшую сестру, сидевшую на кухонном стуле рядом с выходом. Анни и Хелми всегда были полными противоположностями друг другу, но теперь, когда сестра вернулась, казалось, то, что объединяло их, – та дверь, которая прежде была между ними открыта, теперь закрылась, и Хелми спрашивала себя, неужели она что-то не то сказала или сделала или все дело в переменах, произошедших с ее сестрой. Или она просто вообразила себе черт знает что, накрутила, как говорил Паси, когда возвращался домой после своего очередного запоя. И теперь должна немножко успокоиться.

Но Хелми не знала, как это делается. Как запереть в себе чувства и жить дальше, притворяясь, словно ничего не произошло? Или, хочется сказать, что однажды ей все-таки это удалось, и та дверь в ее душу, которую она прежде придерживала, резко захлопнулась. Возможно, это она стала другой, а не Анни? Хелми покачала головой, подобные мысли ни к чему не приведут, лучше думать о том, на что ты можешь повлиять или что может поднять тебе настроение.

– Кто-нибудь хочет вишневой наливки? – спросила она и жизнерадостно улыбнулась собравшимся.

* * *

Все негромко переговаривались между собой, но когда Эско несколько раз откашлялся и поскреб носком ботинка пол, а никто так и не отреагировал, слово взяла Анни.

Все тут же замолчали, словно по команде.

Анни оглядела своих братьев и сестер. Все такие серьезные, сосредоточенные. Хелми одарила старшую сестру ободряющей улыбкой.

– Ну что ж, все вы, наверное, примерно знаете, зачем мы здесь сегодня собрались.

Ответом ей стало общее хмыканье.

– Не знаю как вам, но для меня все довольно просто. Я устала, что мне все время нужно обо всем волноваться.

Она знала, что многие из ее сестер и братьев испытывали угрызения совести, когда переезжали и покидали родительский дом, где в любой момент могло что-нибудь рвануть. Бросали свою мать и, прежде всего, своих младших братьев. Тех, у кого еще был шанс вырасти нетронутыми тем, что сформировало их самих. Анни продолжила:

– Мне надоело постоянно жить в тени этого коротышки и его демонов.

И Анни всплеснула руками:

– Ведь всему этому можно положить конец. Я хочу сказать, что возможна и другая жизнь!

Все молчали. За рощей неподалеку от дома шумела трасса. Громыхали грузовики.

– И в первую очередь для тебя, мама, – добавила она уже мягче.

Все дружно посмотрели на Сири. А Сири посмотрела прямо в глаза Анни. Ее лицо было белым. Словно от него отхлынула вся кровь. Если она попробует сейчас встать, то грохнется в обморок, подумала Анни.

Эско тоже решил выступить. Откашлялся и тут же покраснел. Он терпеть не мог выступать на людях. Даже перед своей собственной родней. Он сказал, что все это продолжается уже долгое время, но на определенные мысли его натолкнул именно несчастный случай постигший Арто.

И отсутствие Пентти.

И тут Эско рассказал о том, что же он увидел в коровнике в тот день.

Ему было сложно это сделать. Постоянно приходилось подыскивать нужные слова, поминутно собираться с духом, терять нить рассказа и находить ее вновь. Трудно говорить о вещах, которые настолько неправильные, что складывается впечатление, что рассказчику все просто приснилось или привиделось. Когда такие события все еще свежи в памяти, сложно о них рассказывать. Потому что стыдно.

Потом, через несколько лет, а, может, даже месяцев, все только посмеются над случившимся. Но сейчас – это сейчас, и в данный момент никто не смеялся.

Когда Эско вывалил из себя все, что хотел, то создалось такое ощущение, словно кто-то проткнул большой воздушный баллон. Воздух с шипением выходил наружу, а они все сидели такие тихие и примолкшие. Все ждали, что скажет Сири. Но она ничего не говорила. Просто молча сидела, и все. Наконец она сказала:

– Я знаю, чего вы от меня хотите. И знаю, что вы переживаете за меня. Но вам не нужно бояться. Ведь я-то не боюсь.

Хелми ободряюще улыбнулась матери. Эско стоял красный как рак.

– Но другого выхода нет!

– Эско, выход есть всегда, – мягко возразила Хелми.

Анни извинилась и исчезла в туалете. Из-за двери доносились возбужденные голоса, словно назревала ссора и кто-нибудь (скорее всего, Тату) вот-вот примется размахивать кулаками, а другой (может, Эско?) тоже не останется в стороне. Но, откровенно говоря, ей было плевать на все это. Они попробовали. Не вышло. Tough luck[13]. Теперь пусть сами расхлебывают, винят во всем себя и родителей. Она открыла кран в надежде, что шум воды заглушит голоса снаружи.

Анни думала об Алексе. О том, как он настоял отправиться вместе с ней в Рованиеми, сообщив, что с удовольствием погуляет по городу, пока она будет здесь. Он собирался осмотреть все, что удастся, так он ей сказал. Потому что не хочет оставаться один в Аапаярви.

– Меня интересует архитектура.

Да какая там, к лешему, архитектура, подумала Анни. Этот городишка был построен без всяких там грандиозных идей, дома возводились как попало, людьми и для людей достаточно глупых, чтобы селиться в подобном месте.

Но в итоге они расстались с ним в городе, договорившись, что заберут его в шесть часов вечера возле кинотеатра.

* * *

Всем вместе им было немного неловко. Анни и Тату даже почувствовали себя слегка ошарашенными, но довольно быстро пришли в себя и разрулили ситуацию.

Приезд чужака, да еще жителя Стокгольма, не прошел незамеченным, и все братья и сестры устремились домой, чтобы взглянуть на него, на новую пассию Анни.

Они были милы и приветливы с ним, но постоянно хихикали и нервничали, совсем как дети, впервые увидевшие слона.

Или стая изголодавшихся собак, радостно облизывающихся при виде сочной косточки.

Они едва могли поверить, что им выпала такая удача.

Анни была смущена присутствием Алекса, но вместе с тем и тронута его приездом.

Алекс включил все свое обаяние, и даже Сири, казалось, одобрила его. Больше всех, пожалуй, радовалась Хелми. Как человека поверхностного, ее всегда больше привлекали поверхностные вещи, вроде красоты.

Она делала за его спиной большие глаза и непристойные жесты, так что младшие братья покатывались со смеху, а Алекс удивленно оглядывался, пока Анни усиленно краснела. Впрочем, Хелми всегда была такой, расточала вокруг себя радость, куда бы ни пошла. А если не радость, то смех.

Пентти, который все еще гостил у своего брата, не довелось встретиться с парнем своей дочери, чему Анни была несказанно рада. Ей не хотелось делиться темными сторонами своей жизни с Алексом, да и вообще с кем-либо, и она старалась держать его в стороне от тех перешептываний, что поминутно возникали украдкой в доме. Но он и сам был не дурак, во всяком случае, не такой дурак, чтобы не понимать, что что-то назревает и сам старался держаться в стороне.

– У нас после обеда будет встреча, – пробормотала Анни ему в шею.

Алекс в ответ лишь кивнул и никаких вопросов задавать не стал.

– Я понял, вы ведете себя как секретные агенты.

И подмигнул ей.

С кухни донесся голос Хелми. Она кричала, что кофе готов и что нужно поторапливаться, если они хотят успеть все сделать вовремя. Алекс поцеловал Анни и играючи преодолел лестницу за пару больших шагов, как он это делал везде и всегда, где бы ни оказывался, словно весь мир принадлежал ему, а не наоборот. Звук, с которым он приземлился на пол нижнего этажа, отбросил Анни обратно в то время, когда она еще жила дома, но тогда это была Хелми, которая преодолевала лестницу так же, вприпрыжку, перескакивая через ступеньки.

* * *

Хелми была счастливым ребенком.

Солнечным ребенком.

Ребенком, всегда готовым рассмеяться и который смеялся часто и охотно.

С ней всегда было уютно, и все братья и сестры ее любили.

Ее вообще все любили.

Ее глаза излучали свет.

Она была доброй, услужливой и очень общительной. Ей было интересно знакомиться с новыми людьми. У нее были карие глаза и густые светлые волосы, совершенно не подчиняющиеся расческам. Постоянно со свалявшимся колтуном на затылке, вечно растрепанная, словно только что ото сна. В детстве это происходило от того, что ей снились живые яркие сны, и она никогда не могла спокойно лежать и спать в кроватке и вечно крутилась и барахталась в одеялках, переживая свои ночные приключения. Ну а став взрослой, она переживала эти же приключения уже наяву.

Хелми была красивым ребенком и выросла в красивую женщину. У нее была способность обращать любые свои недостатки в достоинства. Ее некогда непослушные волосы теперь лежали в пышной прическе, которую она не забывала каждый день сбрызгивать лаком.

Ее приветливая манера поведения дополняла ее красоту, еще больше усиливая. Хелми всегда напрямую говорила то, что думает или чувствует – черта, совсем не свойственная жительницам Торнедалена. Ребенком она рано научилась говорить, умела подобрать нужные слова, чтобы выразить чувства и переживания без всякого страха быть осмеянной. У нее был настоящий дар свободно, от самого сердца, изливать свои мысли. Свобода на грани дозволенного.

Из-за того, что Хелми спокойно говорила все, что думает и не боялась выражать свои чувства, с ней всегда было приятно находиться рядом. Она казалась такой простушкой и вызывала в людях желание о ней заботиться. С таким характером недолго прослыть наивной дурочкой с ветром в голове или даже идиоткой. Вещи, которые для большинства кажутся сложными, для нее казались простыми и понятными, отчего многие смотрели на нее, как на умственно отсталую, но добрую и веселую девушку. Очень добрую! И очень веселую!

Быть может, она унаследовала свой жизнерадостный карельский нрав от Сири?

Первый фильм, который Хелми увидела в кинотеатре, был «Звуки музыки»[14]. Она пошла на него вместе с Анни, а так как английский Хелми знала плохо, то весь фильм просидела, шепотом спрашивая сестру, что там сейчас сказали да что все это значит. Анни же была далеко не святой и долготерпением не отличалась, она не собиралась быть нянькой для младшей сестренки и переводить ей весь фильм, поэтому самое яркое переживание Хелми было связано с торжественным музыкальным оформлением картины. Кроме замечательной музыки, единственное, что она вынесла из этого фильма, был эпизод, в котором монахиня говорит Марии, что когда Господь закрывает перед человеком дверь, то где-то обязательно открывается окно. И Хелми накрепко запомнила эту фразу, которая стала для нее самым большим личным откровением о силе добра и наших жизненных возможностях.

Когда Хелми стала старше, в ней пробудилось пламя. Обжигающее пламя любви запылало в ней ярко и сильно, и на фоне его все остальное померкло, превратившись в посторонний шум.

Хелми никогда особо не тянулась к знаниям, а тут вдруг начала запоем читать. Пусть любовные романы, но все же. Она валялась на кровати и глотала одну книжку за другой и порой, прочтя какой-нибудь особо выразительный пассаж, переворачивалась на спину и, пялясь в потолок, вздыхала, думая о том, какой же все-таки сильной штукой может быть любовь.

Ее самой большой целью в жизни стало однажды испытать нечто подобное.

Влюбиться в кого-нибудь, и чтобы этот кто-то в ответ полюбил бы ее так же горячо, безумно и страстно, как она сама.

Когда же наконец любовь пришла к ней и она впервые испытала ее наяву, а не на страницах романов, книги стали ей уже неинтересны. Ей было скучно познавать мир из первого рядя партера, куда более захватывающим оказалось самой находиться на сцене, жить там, играть главную роль в своей собственной жизни.

Хелми рано потеряла невинность – на заднем сиденье машины, как и многие до и после нее. Она преподнесла ее в дар своей первой влюбленности, одной из многих влюбленностей, которые она пережила, будучи еще подростком. Она потеряла невинность на три года раньше своей старшей сестры Анни, но Анни никогда не испытывала подобной страсти или желания, а если и испытывала, то они были похоронены в ней очень глубоко.

Хелми хорошо помнила, как она в первый раз испытала оргазм. Ей тогда, должно быть, было лет шесть, потому что Сири в ту пору вынашивала Вало. И вот как-то раз мать отправилась во двор за дровами, а Хелми после обеда улеглась на кухонном диванчике. Она лежала и слушала умиротворяющее потрескивание поленьев в печке и ощущала, как одна из подушек давит ей на бедро и в пах, и когда она шевельнулась, то почувствовала что-то похожее на ощущение, когда хочется в туалет, но она продолжила двигаться, прижимаясь к тому, что давило, все быстрее и быстрее, и когда она уже испугалась, что сейчас точно описается, ее вдруг охватило одно из самых прекрасных чувств, какие она только знала – пульсирование между ног и ощущение, что она куда-то катится, падает, но только это было очень приятно и не страшно.

Она тут же интуитивно поняла, что о таком не говорят вслух. Что если это даже и не запрещено, то в высшей степени секретно. Но это не мешало ей проделывать подобные штуки перед сном каждый вечер.

Опыт Хелми в мастурбации помог ей в изучении собственной сексуальности. Честно сказать, когда она в первый раз занималась сексом, то ничего приятного в этом не нашла, но во второй раз было уже немножко лучше, а вскоре стало именно так, как нужно – хорошо и приятно.

Хелми не стеснялась рассказывать партнеру о том, что она чувствует во время полового акта, на что многие взрослые люди не отваживаются даже после десятка лет совместной жизни. А она это спокойно делала в свои пятнадцать. А принимая во внимание ее легкий характер, было неудивительно, что парни легко влюблялись в Хелми Тойми из Рованиеми. А Хелми нравилось переживать это чувство снова и снова – ту самую первую любовную щекотку.

Имя Хелми означает «жемчужина», и сама она была маленькой, как жемчужина, которая лежит и сверкает на морском дне в ожидании, когда окажется в руках ловца за жемчугом. Вопрос был только в том, кто завоюет ее сердце, и куда заведет ее столь редкая любвеобильность или, точнее, насколько далеко.

К тому моменту, когда ей исполнилось восемнадцать, она уже успела расстаться с пятью и переспать с восемью парнями и молодыми мужчинами. Но лишь в день своего совершеннолетия, когда они вместе с Анни отправились в Городской Отель в Торнио на танцы, она встретила там своего избранника, того, о ком мечтала. Его звали Паси, и он был ужасно красивым. Просто до дрожи. Он выглядел как Харрисон Форд, только без чувства юмора. У него были большие бакенбарды и шикарный костюм из полиэстера с брюками клеш и широким обшлагами. Расстегнутая на груди рубашка с плиссировкой обнажала растущие на груди золотистые волосы. Густая сбрызнутая водой и расчесанная шевелюра и золотистая змейка усов над верхней губой. Он выглядел точь-в-точь, как принц из ее любовных романов, которыми Хелми зачитывалась еще ребенком.

– Да он ничто, пустышка, – яростно шептала Анни сестре на ухо, пока Паси приглашал Хелми на танец, но та, по-прежнему не отрывая от него глаз, вложила свою ручку в его ладонь, и они плавно заскользила вместе по танцполу.

Первый танец, следом второй, а потом появилась Анни, чтобы забрать сестру домой, но та не могла оторваться от своего нового знакомого. Позже вечером они вышли подышать свежим воздухом, и Паси угостил Хелми сигаретой и обхватил своими руками ее ладошки, когда она закуривала, и было что-то такое в этом жесте, отчего она немедленно и безоговорочно в него влюбилась – что-то такое рыцарское, она не могла подобрать подходящих слов, – но когда она была с Паси, то ей казалось, словно она очутилась в самом центре большого приключения, которое может даже стать весьма опасным, но рядом с ним ей ничего не будет страшно, и все уладится, и это чувство продолжало теплиться в ее руке, и благодаря ему Паси стал ее первой и единственной большой любовью, благодаря ему она сказала «да», когда он полгода спустя сделал ей предложение, и именно благодаря этому чувству она продолжала говорить «да» всем его выходкам.

Потому что, как оказалось, Паси был большим мастером по части выходок. И не настолько уж лишен чувства юмора, как это казалось вначале. Сын фермера, но при этом не лишенный амбиций столяра, он, спустя две недели после их знакомства, выстругал для Хелми красивейшую деревянную ложечку.

Она лишь намного позже поняла, как долго он возился с этой ложкой, должно быть, со дня их встречи в Городском Отеле, и постоянно, раз за разом возвращалась к романтике, заключенной в этом жесте. Из него он черпала бензин для своего пламени, чтобы оно никогда не переставало гореть ярко и сильно. (Ей даже в голову не приходило, что возможно он начал выстругивать эту ложку задолго до того, как они встретились, и что изначально она предназначалась не ей, а кому-то другому).

Через год после их встречи, в день девятнадцатилетия Хелми, они поженились в церкви в Карунки. На Хелми было длинное платье до пят, все в белых кружевах, и венок из веточек черники в пышных распущенных волосах. В животе у нее уже подрастал их первый ребенок – Паси, или Малыш Паси, как его все станут звать. На церемонии присутствовали почти все братья и сестры и даже Сири с Пентти.

Во время бракосочетания Хелми так много плакала, что потом ей пришлось срочно заново накладывать макияж, прежде чем делать свадебное фото на память – из-за подтеков туши ее лицо было полосатым как зебра. Анни помогала сестре поправлять макияж, сидя на заднем сиденье зеленого «трабанта» отца Пентти, при этом ей приходилось молчать как рыба, иначе Хелми снова разразилась бы рыданиями, и тогда им пришлось бы начинать все сначала.

Такое, наверное, не сразу бросается в глаза, но Торнедален был полярным обществом. С одной стороны на него накладывали свой отпечаток лестадианцы, их суровая вера, их борьба за трезвость, и с другой – «обычные люди», а обычные люди в Торнедалене лучше всего умели делать две вещи: рожать детей и пьянствовать. Рождение детей, кстати, касалось обеих сторон общества.

Хелми и Паси были обычными людьми, а потому любили выпить. Хелми, которая и без того всегда была веселым человеком, от алкоголя становилась еще веселее, при этом в ней не было никакой агрессии или злости, а вот Паси, напротив, была присуща мрачная угрюмость, которая со временем становилась все сильнее из-за рано возлегших на него обязанностей кормильца всей семьи. Эско устроил его на работу на лесопилке, где тот проработал короткое время и, несмотря на свои юные годы, успел почувствовать себя неудачником. Паси словно наперед видел, что он будет привязан к одному месту, где ему придется провести ближайшие тридцать лет, и от этой истины ему становилось горько за свое будущее. Но ничто из этого не могло повлиять на настроение Хелми или ее любовь к своему мужу. Она смеялась, когда он выдавал вещи вроде, что он уже ничто, пустое место, не злорадно и ехидно, а с восторгом, словно все, что вылетало из его рта, было самым поразительным из всего, что ей приходилось слышать.

После работы Паси никогда не шел сразу к себе. Сперва он обделывал свои делишки и нередко возвращался домой поздно, часто навеселе. Однажды вечером он повстречал своего старого приятеля, который рассказал ему, как он с помощью найденных шведских водительских прав обналичивал чеки в шведском банке, а потом занялся скупкой и продажей поддержанных автомобилей, и что теперь ему нужен кто-то, кто помог бы ему отмывать деньги на финской стороне. Когда Паси вернулся домой и рассказал обо всем Хелми, у нее не заржавело сказать ему «да».

– Поднакопим деньжат и сможем купить себе дом! – размечтался Паси.

– С белым кожаным диваном! – поддержала его Хелми.

Они лежали в постели, курили и мечтали о своем совместном будущем и скором богатстве. Ведь фантазии куда важнее, чем все остальное. Вот они и фантазировали. Это было тем, что роднило их, не считая того, что они оба не отличались особой щепетильностью в морально-нравственной стороне работы. Если бы все зависело только от них, они целыми днями лежали бы вот так на диване и предавались бы мечтам. Ведь для этого не нужно прикладывать особых усилий.

Наверное, такое бывает, когда человек проживает свою жизнь без ощущения, что он в чем-то хорошо разбирается и к чему-то пригоден. Что ему особо не к чему стремиться.

Поначалу это были действительно легкие деньги. И им даже не казалось, что они занимаются чем-то противозаконным. Хелми с Паси довольно быстро сообразили, что с помощью придуманных личных гражданских номеров можно заводить счета в шведских банках, делать небольшие вклады на каждый из них и получать чековые книжки, после чего можно было обналичивать чеки на финской стороне без проверки остатка на счете. Когда человек преступает черту того, что является законным, и вступает в «серую зону», как говорится, с каждым шагом ему становится все легче идти дальше. После мошенничества с обналиченными чеками последовали махинации со страховками, а затем продажа автомобилей.

Хороший дом стоит много денег, и они делали все возможное, чтобы скопить нужную сумму. Часто именно Хелми откладывала деньги, но потом, когда какое-нибудь дело не выгорало, им приходилось заимствовать часть из сбережений, так что те не слишком быстро росли, но, с другой стороны, у них был небольшой капиталец. А Хелми в конце концов заполучила свой белый кожаный диван.

Когда Хелми забеременела во второй раз, они решили сделать передышку. Так они выразились. Передышку от трансскандинавских махинаций, и Паси подумывал вновь вернуться на лесопилку, где Эско работал бригадиром. Однако этому не суждено было сбыться, и они переехали в жилой многоквартирный дом, где теперь и жили. Но когда Хелми отправилась в районную женскую консультацию, чтобы ее поставили на учет, оказалось, что никакого ребенка у нее в животе нет. Хелми ужасно удивилась, она редко чувствовала себя настолько беременной, как сейчас. Ее постоянная усталость, головокружения, онемение рук вплоть до того, что ей постоянно хотелось в туалет, привели к тому, что она не слишком поверила словам акушерки и настояла на личной встрече с врачом.

Ее отправили к специалисту, который взял у нее кровь на анализ и провел другие лабораторные исследования, и в конечном итоге все это привело к тому, что осенью 1981 года Хелми вызвали в кабинет врача и рассказали о возможном присутствии в ее теле болезни, связанной с нервной системой, которая медленно, но уверенно ведет к угасанию функций всего организма и может превратить ее в инвалида.

Подозревают.

Думают.

Для окончательной уверенности следует сдать еще несколько анализов.

Полноценные шансы на полноценную жизнь.

Это были обрывки тех фраз, что сказал ей врач. Полностью она всего не услышала. Не запомнила. Но вот термин «рассеянный склероз» она запомнила. Два слова, которым отныне суждено было стать ее частью. Хотела она того или нет, подходили они ей или нет.

После приема у врача она прямиком отправилась в бар и принялась там капать на мозги бармена, чтобы тот налил ей, и плевать, что сейчас только без четверти одиннадцать, а спиртные напитки начинают продавать не позже одиннадцати. Но Хелми настаивала и, получив, наконец, свое пиво, уселась за барную стойку и уставилась прямо перед собой неподвижным взглядом. Малыш Паси был у Сири, сам Паси был на работе, одной ей никуда было не нужно. Она напрочь выпала из общества, из семьи. Потеряла все, что связывало ее с жизнью.

Но ведь это еще не точно. Окончательной уверенности пока нет. Вот о чем она думала после визита к врачу. Ни в чем нельзя быть уверенным, пока не будут сделаны дополнительные анализы. А если их не делать?

Хелми не ходила больше к доктору, хотя онемение все равно осталось. Когда она увидела свою старшую сестру с ее округлившимся животом, то почувствовала, как в районе солнечного сплетения что-то мучительно заныло, засосало под ложечкой, но она стряхнула с себя тревогу и снова сунула пальцы под кран, пока они не стали красными – тепло частично помогало снять онемение рук, которых она на самом деле уже почти совсем не чувствовала. Кроме того, Хелми прочла статью в журнале «Улыбка» об одном американце, которому было сделано полное переливание крови, благодаря чему он излечился от рассеянного склероза и алкоголизма, и в ней зародилось и начало медленно прорастать зернышко надежды, что быть может, с достаточной суммой денег, найдется средство против этого, конечно, не факт, что у нее действительно то самое заболевание, но если все же оно, то да, возможно.

Но чаще всего она старалась вообще об этом не думать, а если о чем-то не думать, то его как бы и нету.

* * *

Анни хотелось навсегда остаться в туалете и никогда его не покидать. Но в итоге она поймала свой взгляд в заляпанном зеркале в ванной и заставила себя выйти. Когда она появилась на кухне, ее братья и сестры тихо сидели на диване. На полу. На стульях.

Вало внезапно шагнул и замер в центре комнаты. Все разговоры разом прекратились.

Вало покраснел. Казалось, он только сейчас осознал, что он наделал, когда резко остановился. И что пути назад нет.

– Да? – сказал Эско.

– Ну… – неохотно начал Вало. – Я тут подумал об одной вещи.

Его глаза и без того большие расширились еще больше. Длинные темные ресницы усиливали впечатление.

– Есть одна вещь, о которой я думаю уже довольно давно…

– Так-так?

Вало покосился на Тату.

– В общем, это касается гаража Ринне.

Тату поднял голову, внезапно обретя интерес к беседе, когда она затронула лично его.

– Вот как?

Вало заерзал.

– Ну же, ради Бога, не тяни!

Это Лаури надоело сидеть и чего-то ждать – заложник края, в котором прошло его детство. Его взвинченность достигла апогея, когда в город нагрянул Алекс, но, кажется, этого никто не заметил.

– Ладно, но ведь вы же знаете, что это вовсе не был несчастный случай?

Теперь встрепенулась Сири.

– Что ты имеешь в виду? – с недоумением воззрилась она на сына.

– А, да так, ничего.

Сири ухватила Вало за руку.

– Ну нет, мальчик, с этого места давай поподробнее.

Крайне неохотно Вало принялся рассказывать. Чтобы ускорить процесс Эско пришлось пихнуть братишку пару раз в бок. И вот вышло так, что Вало стоял в центре кухни и рассказывал собравшимся о событиях, произошедших в ту самую январскую ночь пять лет назад, когда чуть было не сгорел старый гараж и Тату вместе с ним. Говоря по правде, некоторые детали Вало опустил, но он не врал, сообщив, что это было идей Пентти, и что именно Пентти учинил пожар. И Воитто. Младший брат, который в тот момент не понимал, что делает. Говоря это, Вало смотрел на свои ноги. Словно обращался с речью к ним.

– Так что это не несчастный случай. Это все они подстроили, – подытожил он.

Пока Вало говорил, Сири все это время стояла рядом и держала сына за руку. Вало было шестнадцать, и за последнее время он очень резко подрос, и когда он закончил рассказывать, мать ослабила хватку. И в тот же миг его ноги подкосились. Вало упал и ударился головой об угол столика Хелми из дымчатого стекла (и как ей только в голову пришло иметь такой опасный предмет дома с Малышом Паси и всем таким прочим?) и у него пошла кровь (с Малышом Паси такого еще не случалось (пока что)). Хелми первой бросилась брату на помощь и принялась промывать ему лоб. Сири же, кажется, даже не заметила, что произошло. Она медленно опустилась обратно в кресло. Ее взгляд был устремлен внутрь.

У Сири все внутри похолодело. Она столько лет терпела этого человека. Много-много долгих лет. Словно зима, которая никогда не закончится.

Он ломал ее. Постоянно ломал ее.

Она училась жить с этим. Его поступки обернулись смертью ее первенца. И частично поспособствовали утрате второго ребенка.

Она слишком многое терпела. Слишком многое ему прощала. Его сексуальные извращения в коровнике. Его идиотский способ вести дела. Его полное нежелание разобраться в реалиях сегодняшней экономики.

Но это…

Это был уже предел. После такого больше нет пути назад.

На лбу Вало появился пластырь. Снаружи начинало смеркаться.

– Прости, мама, – всхлипывал он, сидя у Хелми на коленях.

Сейчас он выглядел таким маленьким. Все они вначале были маленькими. А потом вырастали. Мир пожирал их, развращал, портил и губил. Сири с жалостью посмотрела на сына. Покачала головой.

– Это не твоя вина.

Она обвела взглядом своих детей, тех, что еще были живы и которые собрались в этой комнате в это январское утро 1982 года.

– Думаю, мне понадобится ваша помощь, – вымолвила она наконец.

И все, кто был в комнате, дружно подались вперед, чтобы быть уверенными, что они расслышали правильно. Сири глубоко вздохнула.

– Я сделаю это.

– И ты не пожалеешь, мама, – сказала Анни.

– Мы поможем тебе, мама, – сказал Эско.

Хелми вскочила и обняла Сири.

Было уже почти семь вечера, когда «мерс» Тату подрулил к кинотеатру. С десяток человек толпилось перед афишей, на которой был изображен «Зверь из Бронкса» или «Как дикий зверь», гласило название фильма в финском варианте. Несмотря на то, что на Алексе были пальто и меховая шапка, Анни увидела, что он здорово замерз, пока стоял здесь, качаясь из стороны в сторону.

– Он остался ждать, Анни! Он прошел тест на выдержку!

Тату пихнул ее локтем в бок и многозначительно ухмыльнулся. Она же только закатила глаза в ответ. На заднем сиденье машины сидели Тармо и Лахья. Остальные отправились домой вместе с Эско. Алекс просиял, заметив их. Сердитым он не выглядел ничуточки.

– А я уж думал, вы меня бросили, – сказал он и потрепал Тармо по голове, когда тот вжался в заднее сиденье рядом с ним.

– Прости, пришлось задержаться.

– Ничего страшного, принцесса, зато я увидел Ровиними, и это было прекрасно.

У Анни не было желания поправлять его, вместо этого она включила радио, где транслировали популярную воскресную передачу и передавали музыкальное хиты, и, они молча, сидя в темном салоне, неслись по дороге, преодолевая больше сотни километров, разделявших их от Аапаярви. Олави Вирта так пронзительно пел об одиночестве, что хотелось повеситься, лишь бы только отделаться от его заунывного голоса.

Анни думала о Сири. О том, что в итоге заставило ее решиться. В багажнике Тату до сих пор лежала ее дорожная сумка. Сегодня утром, подумала она. С тех пор прошла целая жизнь.

Порой жизнь проходит просто так, день за днем, год за годом, и ничего особенного в ней не происходит. Ну, разумеется, сама жизнь это уже событие, но человек спокойно плывет по течению, он всем доволен, достаточно доволен, чтобы оставаться на месте. А потом вдруг – раз! – происходит все и сразу. Годы накопившейся тоски, гнева и разочарований, годы несбывшихся надежд и ожиданий в итоге набирают силу и готовы прорваться наружу, и в голове с трудом укладывается, что прошло всего двенадцать часов, а уже столько всего сказано, сделано, обдумано и произнесено, и все это уже не изменить и не повернуть назад.

Пейзаж за окном, чужой и черный. Анни чувствовала его, но ничего не видела, будто совершенно ослепла для всего того, что так хорошо знала, словно стрелка ее внутреннего компаса сломалась, и тот мир, каким она его помнила, стал теперь совершенно другим.

* * *

Свет в Аапаярви не горел, братья и сестры в полной темноте проскользнули в дом и легли спать. По дороге они забрали младших братьев. Алекс жаждал попариться в бане, и Тармо с Лахьей проводили его, натопили для него печь и все ему показали. После чего скрылись в своих комнатах.

На кухне остались Анни и Сири. Много слов, очень много непроизнесенных слов лежали сейчас между ними, словно беспорядочная куча пряжи, которую невозможно смотать в клубки.

Развод. Анни постоянно бросалась этим маленьким словом в свою маму. Словом, от которого ее мать с отвращением отворачивалась, отбрасывая его обратно к ней. И теперь оно лежало перед ними. В тусклом свете от кухонной лампы.

– Что же заставило тебя решиться? – спросила наконец Анни.

Сири зажмурилась. Перед ее мысленным взором возникло лицо Тату, его обожженная щека, опаленные волосы, как он чуть было сам не сгорел, его безвольное тело, которое она вытащила из гаража (боже, какое неслыханное счастье, что она успела вовремя!). Тот самый гараж, который он любил больше собственной жизни.

Потом всплыло лицо Арто, его ошпаренное кипятком крохотное тельце. А после него – еще один, куда более маленький ребенок, безжизненной куклой повисший у нее на руках. Сири покачала головой.

– Думаю, тут сыграли роль сразу несколько обстоятельств.

– Какие же?

Сколько может понять ребенок? Как много он способен перенять у взрослых?

– То, что Вало становится все больше похож на Пентти. Равно как и Воитто.

Они обе думали о Воитто и о том, каким облегчением для них стал его отъезд. Анни помнила склонность брата мучить животных, и как он все меньше пытался скрывать свои эксперименты от окружающего мира.

А Сири долго раздумывала и, в конце концов, пришла к выводу, что Эско, вопреки, всему, возможно, был прав, когда говорил о любви как о главной потребности ребенка. Она подумала об Арто, лежащем на раскладушке наверху. Об Онни. О том времени, когда она останется со своими детьми, своими последними детьми, пока они не вырастут и станут взрослыми и тогда разлетятся и оставят ее, чтобы уже никогда не вернуться. Должны ли они вернуться? Обязаны ли они даже просто навещать ее? Сама мысль об этом была ей нестерпима, и Сири старалась не думать, что она закончит свои дни в одиночестве, в пустом доме, наедине с растущим день ото дня безумием мужа. Вместо этого она просто сидели на кухне и молчала. Со всеми словами, сваленными в одну кучу.

Открылась входная дверь и на пороге появился Алекс. Щеки у него раскраснелись, с волос капала вода.

– Ох, сауна! – воскликнул он и всплеснул руками.

На нем болталось его кожаное пальто, из-под которого выглядывала лохматая грудь. Сири посмотрела на него. Анни посмотрела на него. Он показал им всем большой палец.

– Сауна! М-м-м, Анни почему ты никогда раньше не рассказывала мне, как это здорово? Я словно заново родился!

Анни поднялась и повела Алекса по лестнице наверх, подталкивая его перед собой, напоследок она обернулась и подмигнула матери.

– Мама, мы пойдем спать.

Сири кивнула, глядя, как они исчезают на лестнице. Потом опустила голову и уставилась на свои руки. На потемневшие от времени руки пятидесятилетней женщины. Она смотрела на них с неожиданной нежностью. Разве эти руки не заслужили любви? Неужели они больше никогда не будут ласкать чужое тело? Неужели она сама больше никогда не почувствует себя счастливой? Не будет больше петь? Теперь она четко понимала, что должна делать. Пора, время пришло, в череде серых будней появился просвет, и она должна выскользнуть через него на свободу, пока еще есть шанс. Она выберет себе новую жизнь, хотя бы в виде исключения.

Той ночью Сири долго лежала в постели не в силах уснуть. Луна висела на ночном небе, заливая спальню тусклым светом. Сири лежала и слушала дыхание Арто.

* * *

А в это же самое время в Рованиеми не спала Хелми и смотрела на ту же самую луну. По вечерам, точнее, по ночам ей приходилось хуже всего. Она всегда спала на боку, но теперь уже не успевала толком задремать как просыпалась от боли в пальцах, которая больше не давали ей уснуть.

Рядом с ней на постели лежал Малыш Паси. Он беспокойно сопел и почти каждую ночь ворочался в постели. У самого Паси была привычка спать на диване, особенно в такие вечера, как этот, когда он поздно возвращался домой и не хотел никого будить. Время было начало второго, и Хелми слышала доносящийся из спальни храп мужа. Но сейчас ее мысли были заняты Сири. И Ринне. Если бы это был ее ребенок. Если бы ее Паси каким-то образом навредил Малышу Паси.

Я бы тогда убила его, подумала она и вздрогнула.

* * *

В понедельник 4 января 1982 года в час послеобеденного кофе синий пикап въехал во двор фермы.

Хелми приехала в отчий дом, но Эско был еще на работе. Все остальные уже были в сборе. И все вместе ждали его. Ну, разве что кроме Онни и Арто.

То есть, я хочу сказать, что они, конечно же, тоже там были, но они еще слишком маленькие, а потому, пока это возможно, пусть остаются в стороне от нашего повествования. Алекс предложил мальчишкам прогуляться, прихватив с собой финские сани, и они с интересом следили, как он в своих скользких кожаных ботинках пытается управлять этим транспортным средством, которого прежде в глаза никогда не видел и раз за разом падал, пока Анни не сжалилась над ним и, накинув верхнюю одежду, отправилась учить его азам мастерства. Короткое время спустя они вдвоем унеслись по дороге, ведущей к соседям. Все остальные сидели на кухне. На столе дымился кофе, и при других обстоятельствах или, если не знать подробностей, можно было подумать, что это семейный праздник. Хелми сидела на кухонном диванчике, зуд в пальцах, начавшийся прошлой ночью, так и не прошел, хотя раньше к утру все проходило. Она положила руки на скатерть и принялась внимательно за ними следить, чтобы не пропустить момент, когда снова начнутся судороги.

Дверь распахнулась, и вошел Пентти. Он, кажется, совсем не удивился, увидав на кухне такое большое количество народа.

Он поставил свою сумку возле двери, расстегнул зимнее пальто и налил чашку кофе. Затем отмерил себе сахару и сливок – все аккуратно, не торопясь, спешить было не в его стиле. Когда кофе был готов, он облокотился на столешницу возле мойки, закрыл глаза и сделал первый глоток, посмаковал его, после чего снова открыл глаза и оглядел собравшихся, одного за другим, – взгляд любопытный и в то же время настороженный, как у ребенка.

– Да у нас тут, я посмотрю, целая приветственная делегация, – изрек он.

Его слова были встречены тишиной. Настолько плотной, насколько может быть тишина, когда довольно большое число людей решает промолчать и ничего не говорить.

– Ну что, соскучились по мне?

Никто ничего не сказал. Все ждали. Хелми смотрела на свои руки. Поднять голову она не осмеливалась. Знала, что не сможет промолчать, если встретится с отцом взглядом.

Наконец заговорила Сири.

– Я собираюсь подать на развод, – сказала она.

Пентти молчал. Долго. Хелми нервно покосилась на него.

Он что, не слышал?

А потом отец начал смеяться, сначала его смех больше походил на фырканье, потом на кашель, а после разошелся и перерос в хохот. Хелми покосилась на Сири. Мать кивнула ей.

Сири понимала, что дочери будет трудно смолчать. Так уж она была устроена.

Пентти продолжал смеяться. Смеялся он долго. Минуту? Две? Он так хохотал, словно все это было веселой шуткой, при том довольно дерзкой, и он ребром ладони утирал выступившие от смеха слезы. Как предсказуемо – впрочем, на что еще можно было рассчитывать в подобной ситуации?

Как и ожидалось, Хелми первой нарушила молчание. Она помнила их уговор – дать матери возможность высказаться, а самой ни в коем случае не вмешиваться и не брать на себя роль посредника. Просто сидеть там, как безмолвный свидетель. Даже если станет совсем в тягость. Даже если будут произнесены слова, которые уже не вернуть обратно.

– Ты что, не слышал, что она сказала? – крикнула она, когда Пентти так и не перестал смеяться. – Плохо слышишь, да? Вот все и случилось. Ты будешь стареть в одиночестве и умрешь в одиночестве!

Смех тотчас оборвался. Пентти глядел на свою дочь до странности пустым и ничего не выражающим взглядом.

– Все умирают одинокими, Хелми, – сказал он тихо.

– Что?

Она покосилась на Сири. Но Сири пристально, в упор, смотрела на Пентти. Опасаясь даже на секунду выпустить его из поля зрения. Опасаясь того, что могло произойти или уже происходит, в нем самом, прямо сейчас. Пентти продолжил говорить, мягким и вкрадчивым тоном, как у священника.

– Я сказал, что все умирают одинокими. Скорее, вопрос в том, что мы делаем с отмеренной нам жизнью.

После чего он обвел взглядом всех собравшихся, одного за другим. Его указательный палец с толстыми коричневыми мозолями и слегка согнутый от долгой жизни и тяжелой работы, пересчитал всех, кто сидел за круглым обеденным столом.

– Этого, – сказал Пентти, – я вам вовек не забуду. И не прощу.

После чего опрокинул в себя оставшийся кофе и нетерпеливо отмахнулся от них, как от надоедливых мух в жаркий летний день.

– Ну все, хватит, оставьте нас в покое. Дайте взрослым поговорить.

Дети дружно посмотрели на Сири, та кивнула. И тогда все, один за другим, накинули свои куртки и вышли во двор. Снаружи Алекс и Анни с младшими братьями возвращались с прогулки. Сумерки затаились по углам, выжидая, когда смогут выползти наружу и затопить мир тьмою, как они всегда делали в это время года.

Некоторое время спустя из дома вышел Пентти, все такой же спокойный, и не спеша направился через двор к коровнику. Все уже сотни раз видели, как отец по нескольку раз на дню на протяжении многих лет совершает эти прогулки, и знали, что когда он злится, это видно сразу, от него в такие моменты практически валил дым, пока он вот так вышагивал. Но сегодня ничего не было. С убийственным спокойствием Пентти молча пересек двор и вошел в коровник, где было тепло и уютно от находящихся там животных.

Хелми стало жаль отца. Она знала, почему все предпочитают держаться от него подальше, и понимала, что это была единственная правильная манера поведения при данных обстоятельствах. Что в таких делах братьям и сестрам требуется быть заодно, но все же ей было тревожно за Пентти. Отец пугал ее, всегда, но почему-то ее сердце не думало о страхе, прямо сейчас его переполняла любовь.

* * *

Итак, немного обобщим.

Начало нового года ознаменовалось множеством брошенных в семье Тойми снежков, повлекших за собой схождение лавины. Внезапно возникшее ощущение, что жизнь, сама реальность дала трещину, привычный ход вещей, возможно, перестанет быть привычным и окажется нарушен, и человек теперь действительно в силах повлиять на свою судьбу.

Зимние сумерки подкрадывались все ближе, и с их наступлением на всех накатывала навевающая размышления медлительность.

На Тату или Ринне, который остался сидеть в машине со своим изуродованным лицом и теперь курил одну сигарету за другой и мерз, раздумывая, должен ли он выйти, подняться по лестнице и войти в дом к Синикке. Или лучше просто завести мотор и уехать, исчезнуть где-нибудь и больше никогда не возвращаться обратно.

На Хелми, которая в этот вечер легла спать рядом с Малышом Паси, пропустив перед этим пару стаканчиков, потому что так было легче заснуть, не чувствуя онемения, когда голова была горячей и тяжелой от водки и мысли о страшном диагнозе превращались всего лишь в один из многих голосов в хоре, который неясно пел где-то вдали, не доходя до сознания.

На Лаури, который, несмотря на нехватку денег, настаивал на отъезде домой. «I travel in style»[15]. Или, скорее, я готов убраться отсюда всеми мыслимыми способами, только бы избавиться от необходимости смотреть моей сестре в глаза после того, что я сделал с ее парнем.

На Эско, который в тот вечер долго рассматривал свое отражение перед зеркалом в ванной. Взгляд, которым следил за ним его двойник, когда он чистил зубы, выдавал в нем человека, полностью контролирующего свою судьбу. И это чувство настолько вдохновило его, что он прокрался к Сейе и занялся с ней любовью, нежно и одновременно грубо. Ночь любви, которая заронила в его жене семечко еще одного Тойми.

На Сири, которая в тот вечер мылась в той самой бане, в которой она парилась еще когда была совсем юной и нетронутой жизнью. Пар откупоривал поры ее кожи, как делал бесчисленное множество раз прежде, и ее светлые карельские глаза смотрели серьезно и внимательно, словно заглядывали далеко в будущее. Будущее, что лежало перед ней словно бескрайний горизонт, окутанный дымкой.

А еще были Анни и Алекс и их долгая молчаливая поездка на автобусе в Стокгольм. Анни закрыла глаза еще в Хапаранде и то притворялась спящей, то действительно спала, положив голову Алексу на плечо. Ее сердце громко пело о том «прощай», сказанном молча и незаметно, и она слышала внутри себя голос короля танго и чувство одиночества эхом отдавалось в ней, такое… такое сильное – возможно ли вообще пережить такое? Она ощущала себя одиноким спутником, летящим сквозь темные просторы Вселенной, оторванным от своего прошлого и не имеющим связи с будущим.

И все остальные тоже… Но не волнуйтесь, мы продолжим знакомство с ними чуть позже, если они будут важны для нашего повествования, а они действительно окажутся важны, все вместе, в чем мы позже убедимся сами.

Часть 2. Убийство Жизнь любой ценой

Где найти мужество, чтобы оказать сопротивление? Где найти силы, чтобы пойти против себя самого? Можно ли избежать собственной участи? Можно ли написать о таком? И как тогда начать?

Ребенок появляется на свет. Согласитесь, это чудо. Все те обстоятельства, которые привели к зарождению этой маленькой жизни, все те физико-химические компоненты, которые так удачно совпали, все это не что иное, как божественный промысел и, неважно, верующий вы человек или нет.

Родители не любят своих детей. Это довольно новомодное утверждение, что мы должны любить и ценить наших детей в умеренной степени. Достаточно вернуться назад в прошлое, скажем, лет этак на сто, и мы увидим, что в те времена существовал совершенно иной взгляд на вещи и в первой половине двадцатого столетия еще не появился обычай любить своих детей.

Так происходило вовсе не потому, что все родители в те времена были злыми или по уши погрязли в делах, хотя, конечно, такое тоже бывало, просто людям даже в голову не приходило делиться своими переживаниями, изливать кому-то свою душу. Никого не интересовало, что у тебя внутри, и даже для самих себя люди оставались чужими.

Чувства, все чувства, были постыдными. И в этом не было ничего удивительного. Есть Бог, Отец Наш истинный на небесах, и человеку не стоит плакать или сокрушаться попусту. На детей смотрели как на маленьких взрослых, только в несколько недоделанном варианте, еще не готовом к употреблению. И они охотно стремились стать готовыми. Чтобы выполнить свой долг по отношению к отцу, матери или, скажем, опекуну или же по отношению, нет, не к обществу, но к тем, кто оказался рядом, под рукой.

В это нет ничего революционного, но об этом стоит помнить, когда заводишь разговор о судьбах детей в начале двадцатого столетия.

Сири была четвертым и последним ребенком в семье с поэтически-звучной фамилией Аамувуори, но могу вас заверить, что в самой этой семье ничего поэтичного не было. Маленькая семья, довольно сытая по меркам того времени. Сири была в ней единственной девочкой. Она родилась в один из первых дней лета, когда в Карелии все цветет и благоухает, так что даже глазам становится больно от такого обилия красок после долгой и серой зимы.

Она сама была как цветок, – Сири, любимица своих братьев. Дети во все времена проявляли свое любопытство и интерес к жизни и братья Сири не были исключением. Они обожали свою малышку и охотно носились с ней как с писаной торбой.

Сири стала последним ребенком в своей семье, но не из-за трудных родов, вовсе нет – ее мать была не из тех женщин, что позволяют себе трудные роды. Причина, почему в семье Аамувуори родилось всего четверо детей, состояла в том, что родители слишком хорошо знали, каково это – не иметь возможности накормить голодные рты.

Оба они были простыми людьми, крестьянами, как и все в их роду, – сначала крепостными, потом, когда времена изменились и финны обрели свою независимость, стали свободными, но нищими.

Всю свою жизнь они практически безвылазно прожили на одном небольшом клочке земли радиусом в двести метров, как и все их предки, и как большинство людей в те времена. У них просто не было выбора. Они даже в мыслях не осмеливались мечтать о другой жизни. Да и не было у них никакой возможности узнать о чем-то еще, потому что это ведь так стыдно – делиться своими переживаниями с другим, к тому же Финляндии в отличие от Швеции не пришлось пережить столь интенсивного потока эмигрантов, но это вовсе не означало, что люди здесь жили в достатке.

Тот, кому довелось пережить голодное время, не забудет этого никогда. И чем дольше длится голод, тем больше накладывает он свой отпечаток на человека. Родители Сири, как уже было сказано, происходили из многодетных семей, и им доводилось видеть, как многие из их сестер и братьев погибали от голода или от недоедания. Можно сказать, что именно нежелание похоронить детей по одной из этих причин сплотило их. Так что это отнюдь не любовь свела их вместе, that's for sure[16].

Любовь – роскошь для богатых, которые могут себя прокормить. Для бедных людей от нее нет никакого проку, она лишь помеха на пути к тому, что важно, тому, что действительно имеет значение: еда на столе, потребность выжить любой ценой, и почему вообще так важно выжить любой ценой? Что может быть хорошего в такой дерьмовой жизни?

Люди так непроходимо тупы, а человеческое тело и его инстинкты настолько сильны, что не лучше ли нам рождаться на свет со встроенным механизмом самоуничтожения? И если условия жизни становятся настолько невыносимыми, что уже ломают тело, то не проще ли наплевать на попытку продолжать род дальше и просто закончить свои дни в страданиях?

Несмотря на заботу и постоянную бережливость родителей, дети все равно голодали. Мать с отцом делали все, что могли, но этого было недостаточно. Сири так толком и не выросла, и если бы в те времена уже существовали медсестры из Всемирной организации здравоохранения, они были бы чрезвычайно обеспокоены кривой, отображающей динамику роста девочки, потому что та совершенно не соответствовала стандарту! Сири была маленькой, с сероватым карельским оттенком кожи, – всю жизнь ее преследовал этот грязно-коричневый цвет, пока не наступало лето и не расцеловывало щеки и кончик носа и они не становились глубокого медового оттенка, – а еще ноги-палочки и костлявые бедра, и панталоны с нее вечно сваливались. Ее худоба и маленький рост стали несчастьем не только для нее, но и для ее родителей, и, должно быть, именно поэтому мать Сири так сильно невзлюбила дочь.

Возможно, причина крылась в том, что она родилась девочкой, а потому толку от нее было меньше, чем от мальчика. А может, все дело в неотвязной мысли, что, несмотря ни на что, у них всего четверо детей, и возможно, все-таки один ребенок лишний?

Первые воспоминания Сири были связаны с болью. Обжигающие оплеухи, таскание за волосы. Да, она была живым ребенком. Совсем как ее братья. И никогда не получала ничего из того, что получали другие девочки ее возраста. Только трепку и затрещины от матери, а еще чаще – от братьев. Но никакие трепки не могли погасить свет в ее глазах.

Она была точь-в-точь как то время года, в которое она родилась, с его буйством цветов и красок, и несла радость повсюду, куда бы ни пошла. Уже с ранних лет Сири помогала по дому и постоянно при этом напевала. Мать беспрестанно шикала на нее, но ей было трудно сдержаться – звуки так и лились из нее. Она была, как и многие люди в Карелии, маленькой, но очень живой, словно настоящий жаркий день, без тучек на небе.

* * *

Для тех, у кого нет скотины, о которой нужно заботиться, и земли, на которой нужно вкалывать, лето проходит совсем по-другому. Оно становится временем для ленивого копания в огороде, выращивания цветов и отдыха. Отдыхать, отдыхать и еще раз отдыхать – вот главный девиз большинства. Это лето стало первым для Онни и даже для Сири, пятилетнего и пятидесятипятилетней, которое они провели без работы. (Сири родила своего последнего ребенка в сорок девять. Газета «Вести Похьолы» прослышала об этом и даже хотела сделать репортаж о почти пятидесятилетней роженице, но Сири решительно отклонила их предложение).

Они проснулись поздно, без будильника, около девяти, после чего сварили себе утренний кофе. Сидя на бочке во дворе, Сири пила свой – черный с большим количеством сахара и сливок. Через распахнутое окно кухни доносились голоса радиодикторов и горько-сладкие мелодии шлягеров. Сири счастливо вздохнула и чуть прибавила громкость, когда нежный тенор проникновенно запел о глубокой тоске и о большой всеобъемлющей любви. Все закончилось тем, что она пустилась в пляс прямо там, на крылечке и, подняв Онни высоко в воздух, закружила его с восторгом пятидесятилетней женщины.

Впереди у них был целый день. Может быть, они немного пополят сорняки в огородике, а потом Онни немножко постолярничает в домике для игр или отправится гулять со своим псом по полям или пойдет ловить головастиков, а к обеду, когда они проголодаются, возьмут себе по бутерброду или карельский пирог с яйцом, маслом и салями, этой новомодной экзотикой, которую Сири обнаружила и начала покупать после развода и которая стала одним из многих новшеств в ее жизни. Солоноватый привкус колбасы удачно сочетался с жирным сливочным маслом и мягкой нежностью пирога.

А потом после обеда они выйдут в сад, будут сидеть в гамаке в тени деревьев и Сири спросит Онни, что он хочет на ужин.

Дни проплывали в ленивой дремоте. Дом в Куйваниеми был не таким большим, как тот, который они оставили в Аапаярви, и участок при нем тоже был куда меньше, зато во дворе, чистом и опрятном, царило умиротворение и спокойствие. Двор, на который никогда не ступит нога Пентти.

Сири сразу полюбила это место и по этой причине его полюбили и ее дети. Те, кто переехал вместе с ней сюда жить, и те, кто навещал ее.

И вот теперь она жила здесь – недавно разведенная мать с четырьмя детьми. Самые младшие – Онни и Арто. Арто осенью пойдет в школу. Лахье – четырнадцать, и она много времени проводила у своего приятеля в Торнио, а Вало доучивался последний год в старшей школе и уже заботился о себе сам. В целом все это походило на одни нескончаемые каникулы, если бы такие существовали.

Сири выручила приличную сумму за продажу дома, и вместе с алиментами, которые, согласно решению суда, должен был выплачивать ей Пентти, она могла спокойно жить и не работать.

Впрочем, это было неправдой, потому что работа есть всегда, но, во всяком случае, ей не нужно было искать оплачиваемую работу, и это только к лучшему, а то кто бы нанял ее, пятидесятипятилетнюю женщину без всякого образования и детьми, количество которых превышало число пальцев на обеих руках. Нет, ей спокойно хватало того небольшого участка земли, который теперь у нее был, а в свободное время она ткала половики соседям или знакомым или знакомым знакомых, которые прослыв об ее умении, были готовы платить за ее рукоделие. Начали приходить письма от дальних родственников или знакомых, которые переехали жить в Хельсинки и теперь считали, что было бы неплохо наладить отношения с кем-нибудь из дальних родственников, но все это перемежалось с новыми заботами, и она с удовольствием ткала много розовых и мятно-зеленых ковриков. Или черно-белых. Сири было все равно, каких цветов, и ее покупателям тоже. Она с благодарностью принимала плату, чувствуя себя при этом богатой как тролль, потому что знала – эти деньги были ее и только ее, и в такие моменты Сири казалось, словно ей в жизни выпал еще один шанс.

Чувство свободы опьяняло. Ее жизнь очень долго, а может, даже с самого начала или, по крайне мере, с тех пор, как она повзрослела, не принадлежала ей. Сначала она принадлежала отцу и матери, потом ее мужу, и Сири почти потеряла надежду на то чтобы стать полноправной хозяйкой своей судьбы, но теперь она здесь, и снова получила право распоряжаться своей жизнью. Сири не была верующей, но то, что кандалы ее брака наконец-то пали, воспринималось ею как некое священное событие.

Разумеется, все это пришло к ней не сразу. Она помнила свои первые нетвердые шаги только что разведенной женщины, – ощущение, словно она физически отделилась от чего-то, к чему, сколько она себя помнила, была накрепко привязана. Как ходила, чувствуя себя беглянкой, постоянно нервно озираясь – а вдруг он сейчас появится. Но постепенно, шаг за шагом, Сири стала все увереннее ступать по земле. Она никогда не колебалась и не сожалела. Скорее наоборот, ей казалось, что все это нужно было сделать гораздо раньше.

А увидев, какое благотворное влияние оказал развод на детей, ее детей, она еще больше уверилась в правильности своего решения. Конечно, все еще есть люди, которые искоса смотрят на тех, кто развелся, потому что сами-то они не боролись, терпели, думали о том, что скажут окружающие, или родня, или вся деревня. Но Сири никогда и дела не было до того, что скажут о ней люди.

* * *

Был жаркий летний день. Сири и ее старший брат Ило отправились пасти коров. Стоял самый разгар лета, во все окна влетали и вылетали с громким жужжанием мухи, а коровы лениво пережевывали густую сочную траву на лугах.

Ило был любимым братом Сири. И наоборот. (Но Сири любили все братья). Впереди у них был долгий-предолгий день, и у Сири внутри все буквально бурлило от радости, потому что она знала, что день обещает быть совершенно замечательным, и в узелке, который они несли вдвоем с братом, лежала ржаная коврига, вареная картошка и большой кусок сливочного масла. На опушке леса, между березами краснела земляника, и рот у Сири сам собой наполнялся слюной, когда она шла, радостно напевая, рядом со своим братом.

Дорога, по которой они гнали коров, была километра два длиною и проходила мимо пашен одного зажиточного фермера. Фермер этот был весьма устрашающей фигурой. До революции он владел всей землей в округе, однако и теперь ему принадлежала большая ее часть. Мужчины и женщины боялись его и ненавидели: они сжимали кулаки в карманах, только завидев его, но в глаза низко кланялись, как и полагалось.

Впереди послышались голоса, и вскоре за межевым знаком появились сыновья богатого фермера. Мальчишки были еще хуже своего отца: молодые и глупые, они любили показывать свою власть над бедными жителями деревушки. И теперь они перегородили дорогу Сири, Ило и их семи молочным коровам.

Они встали у них на пути – все трое рыжеволосые и в веснушках, солнечные лучи безжалостно опаляли их шеи, уши у них обгорели и стали красными. Сири живо представила себе, как у них, должно быть, жжет кожу по вечерам, когда они ложатся спать или парятся в бане. Сейчас они улыбались Сири и Ило белоснежными улыбками зубных протезов. У богатого фермера хватало денег, чтобы обеспечить всю свою семью красивыми искусственными зубами вместо того, чтобы позволить ей страдать с настоящими, которые могут причинять столько боли и неудобств, как они причиняли большинству жителей в округе. Все же зубные протезы оказались великоваты для мальчишек, ведь они еще не были взрослыми – самый старший приходился ровесником Ило, самый младший был всего на пару лет старше Сири. Улыбки мальчишек выглядели неестественными и, несмотря на то, что они изо всех сил старались выглядеть как всегда, Сири очень хорошо знала, что все это их хозяйство может выпасть из их ртов в любой момент.

– Хорошего дня! – весело крикнул самый младший из братьев.

Он успел подойти первым и теперь стоял всего в паре метров от них. В одной руке он держал маленькую корзинку, перепачканную красным соком, на дне которой лежала собранная клубника. Клубника! Сири еще не ела клубники в этом году, на их участке она еще не поспела, и сколько Сири ни пыталась, ей попадались одни лишь кислые несъедобные ягоды. Поэтому при виде корзинки в руках младшего из братьев она дружелюбно ему кивнула и улыбнулась. Мальчишка приподнял корзинку.

– Хочешь попробовать?

Сири покосилась на Ило. Тот предостерегающе покачал головой, но желание отведать первой клубники было слишком сильным. Сири кивнула и снова улыбнулась. Мальчишка протянул ей корзинку – на самом донышке лежали большие сочные ягоды, вызревшие на более плодородной земле, чем у них, и на более солнечном месте. Сири живо представила, насколько хороши они были на вкус еще раньше, чем успела отведать первую ягоду. Она протянула руку, но прежде, чем успела взять хоть одну, мальчишка отдернул корзинку.

– Сначала покажи свою пипиську, – сказал он и снова оскалился, продемонстрировав коллекцию фарфора у себя во рту.

Сири отдернула руку, тут же пожалев о своей глупости, но ведь мальчишка показался ей таким добрым (относительно, конечно), а ягоды клубники такими соблазнительными. Она увидела, как Ило покачал головой, почти незаметно, но она уловила движение.

– Вот еще!

Младший сын фермера пожал плечами. После чего у нее на глазах выбрал самую большую ягоду, слегка надкусил ее, а потом бросил на глинистую землю и растоптал. Сири молча смотрела на раздавленную клубнику и на клубничный сок, который стекал по подбородку мальчишки, пачкая его уже и без того всю в пятнах бежевую рубашку. Она сжала за спиной кулаки. Подошли старшие братья и встали всего в паре метров от Сири и Ило.

– Что это у нас тут за дерьмо? – спросил средний.

Ило бросил предостерегающий взгляд на сестру, и та поняла, что должна молчать и не вмешиваться – все равно не поможет. В свои семь лет она уже знала, что есть люди, которых нельзя победить. В таких случаях лучше просто убраться от них подальше. Сири была не из тех, кто предпочитает спасаться бегством, но она старалась быть такой ради семьи, а прямо сейчас – конкретно ради Ило. Поэтому она лишь кивнула брату в ответ и разжала кулаки – ничего, переживет, стерпит, не в первый раз.

– Ты чего киваешь, болванчик?

Средний брат пихнул ее в плечо. Толчок вышел не очень сильный, но от неожиданности Сири упала навзничь. Она почувствовала, как сквозь одежду просачивается влажная грязь и поняла, что сегодня вечером получит очередной нагоняй за испорченное платье. Поэтому осталась сидеть в луже. Хуже все равно уже не будет. День, который так хорошо начинался, теперь был испорчен, перепачкан и извазюкан в глине.

– Мы всего лишь идем пасти коров, пропустите нас, пожалуйста, – пробормотал Ило сквозь стиснутые зубы.

Сири увидела, как уши брата постепенно багровеют, приобретая интенсивно-красный оттенок, как всегда бывало, когда он злился, что случалось с ним крайне редко, в отличие от его младшей сестры. Ило слишком хорошо осознавал последствия. Но сейчас он был унижен и страшно зол. И сыновья зажиточного фермера тоже это видели.

– Прости, я не расслышал?

Это заговорил старший брат. Они с Ило ходили в один класс, но это было давно Ило проучился в школе всего четыре года, на большее у семьи Аамувуори не хватило средств. Детям фермера приходилось учиться сколько положено (но, разумеется, ни о каком университете и речи быть не могло. У них, как это говорится, не было к этому склонности.). Сейчас старший брат стоял на дороге, скрестив руки на груди, и противно ухмылялся.

– Пожалуйста, – повторил Ило, на это раз громче.

Вся троица оскалилась в ухмылках и обменялась победными взглядами. Этот день для них, в отличие от Сири, обещал стать куда более удачным, чем они рассчитывали, когда проснулись сегодня утром. Солнце стояло уже высоко на небе, и Сири видела, как с каждой минутой уши мальчишек становятся все краснее и вовсе не от злости или возбуждения. Да, сегодня вечером им точно будет трудно уснуть. Довольное слабое утешение, но все же.

– Вы слышали, что он сказал? – обратился старший к своим братьям.

Те покачали головами и довольно хрюкнули. По мнению Сири они хрюкали точь-в-точь как поросята, да и сами здорово смахивали на свиней. Грязь на дороге плохо пахла, как в свинарнике у соседей, и это еще больше усиливало впечатление. Злость разгоралась в ней, словно белый ослепительный свет. Но она ничего не делала. Просто сидела и ждала. Надеясь, что им наконец надоест и они уйдут.

Но им не надоело.

– Может, ему стоит встать на колени, – предложил младший, который перед этим долго и сосредоточенно пожирал клубнику.

Его рубашка еще больше перепачкалась. Сири задумалась: вот интересно, дети зажиточного фермера тоже получают трепку за испорченную одежду? Ей как-то слабо в это верилось. Но она надеялась, что, может, хоть сегодня они отведают немного ремня. Прямо по обгоревшим ушам, было бы неплохо.

– Да, отличная идея!

Средний брат выглядел довольным.

– Вставай на колени и проси, чтобы мы тебя пропустили.

Ило молчал, опустив голову, и только глаза выдавали, что он на самом деле чувствует.

Не делай этого, мысленно обратилась к брату Сири. Пожалуйста, только не это. Но когда она увидела, как Ило, несмотря на ее молчаливую мольбу, опустился в зловонную грязь на дороге, из ее глаз покатились слезы. Сири сердито замигала, не желая никому показывать, что плачет.

– Пожалуйста, пропустите нас… – начал Ило.

– Милостивые хозяева, – поправил его старший брат.

– … пожалуйста, милостивые хозяева, – повторил за ним Ило.

Они молча стояли и смотрели на Ило, стоящего на коленях в грязи. Жужжали мухи, и откуда-то издалека доносился стук топора.

– Ладно, сойдет, – сказал старший после долгой паузы.

Он протянул Ило руку, чтобы помочь тому подняться.

Ило ухватился за нее, но стоило ему сделать шаг, как средний брат выставил ногу и вместо того, чтобы встать Ило грохнулся обратно, прямо лицом в грязную лужу. Трое братьев издевательски расхохотались и зашагали дальше, а Сири смотрела, как ее брат неподвижно лежит в грязи с лицом совершенно коричневым от глины. Поднявшийся в ней гнев была такой силы, что потом она едва помнила, что сделала.

Но Ило помнил. И он рассказал ей, как она схватила с дороги камень, в меру большой, чтобы поместиться в ее маленькой костлявой руке, и метнула его в трех мальчишек.

Первый камень угодил младшему брату в спину, и этого хватило, чтобы он выпустил из рук корзинку и упал носом в жидкую грязь.

Второй и третий камни попали в среднего брата, сначала в затылок и следом, когда он удивленно обернулся, прямо в лоб, между бровей. По лицу побежала маленькая красная струйка. Мальчишка удивленно схватился за свой лоб и, увидав на пальцах кровь, тоже опустился в глину с совершенно белым веснушчатым лицом.

Остался только старший брат. Он стоял совершенно неподвижно, словно статуя, и во все глаза смотрел на Сири. Та решительно взвесила камень в руке.

– Проси прощения, – велела она.

И он попросил. Однако Сири осталась недовольна и сердито дернула подбородком. Краем глаза она видела, как Ило тянет к ней руку, словно хочет остановить ее. Но теперь уже было поздно. Сири было плевать на последствия, плевать, что подумают о ней люди. Она приблизилась к мальчишке на шаг и повторила свое требование.

– Прошу прощения! – почти выкрикнул старший брат, и теперь Сири осталась довольна. Вся белая от бешенства она смотрела на парня дикими глазами.

– А теперь быстро исчезли отсюда, чтобы мы могли спокойно пройти, – прошипела она всем троим и, взвесив в руке камень, легонько подбросила его в воздух перед собой.

И братьев тут же как ветром сдуло, издевательский смех сменился громкими всхлипами.

А Ило и Сири остались и еще долго смеялись над случившемся. Проходя мимо валявшейся на дороге корзинки с клубникой, Сири с такой силой пнула ее ногой, что та улетела в канаву. Они с братом решили пройти чуть дальше, чтобы добраться до воды и смыть с себя глину, и по дороге вспоминали случившееся. Ило шумно восхищался решительностью и талантами своей сестры.

– У тебя потрясающая меткость! Ты могла бы стать стрелком из лука! Участвовать в Олимпиаде!

И он изображал свою сестру, как та медленно приближается, взвешивает камень в руке, размахивается и швыряет. Сири чувствовала себя очень смущенной, она не привыкла к такому бурному проявлению эмоций. Но при этом она понимала, что ничем хорошим это все равно не закончится.

– Прости меня, Ило.

Брат взглянул на нее теперь уже серьезно.

– Все уладится, – сказал он и улыбнулся.

Но они оба знали, что это неправда.

Вопреки, а, может, именно благодаря случившемуся день выдался совершенно замечательным. Впрочем, перед бурей, которая вот-вот разразится, жизнь всегда кажется замечательной.

Коровы стояли в воде у берега и объедали сочную зелень, лениво отмахиваясь хвостами от мух и оводов. Сири и Ило выстирали одежду, вымылись сами и теперь сидели на бережке, наслаждаясь прохладой. Им удалось отстирать почти всю глину, и появился шанс избежать взбучки дома.

* * *

Последние денечки в Аапаярви выдались горячими. Для всех. Особенно для детей. Сири смогла увидеть это только теперь, когда множество других посторонних вещей больше не заслоняли ей обзор. Дети уже привыкли к отношениям между родителями, лишенным уважения и нежности, где муж пользовался каждым удобным случаем, чтобы унизить жену, но в последнее время все стало еще хуже – больше ссор, брани и ругани, пока Пентти наконец не понял, что все серьезно, и она действительно решила оставить его, и тогда стал еще злее по отношению к ней и детям. Он лгал детям, и этого она не могла ему простить. Сири прощала ему почти все на протяжении многих лет, но отныне пути назад не было, чаша ее терпения переполнилась, и она больше уже не могла простить ему ни малейшей провинности, и замечала все его мелкие пакости и указывала на них. Что в свою очередь приводило Пентти в еще большую ярость.

Он не хотел иметь детей. Сири это знала, и дети тоже знали, потому что он всегда с удовольствием сообщал им, что они ему уже не нужны теперь, когда он больше не хозяин земельных угодий. Следовательно, ему больше не нужны наемные работники. Само собой, дети никогда не получали деньги за свой труд, но теперь ему даже бесплатная рабочая сила была не нужна. Но он все еще мог угрожать ей и он мог угрожать им и, несмотря на то, что Пентти больше не мог испугать ее, он вполне мог напугать детей, во всяком случае, самых маленьких, что он охотно и делал. Сири приходилось постоянно находиться возле них, а если ей требовалось ненадолго отлучиться по какому-либо делу, то приходилось терпеливо объяснять им, куда и зачем, чтобы они не думали, что она их бросает, потому что иначе Пентти не преминет им об этом сообщить.

Когда Сири нашла дом в Куйваниеми, Тату отвез ее туда вместе с Онни, чтобы все хорошенько осмотреть. Дом она нашла по объявлению о продаже. Сири случайно на него наткнулась, когда собиралась растапливать баню старой газетой во второй половине дня в субботу. В понедельник она уже звонила маклеру и, запинаясь, объяснила ему, что ищет дом с небольшим участком земли, и может быть у них есть что-нибудь подходящее на примете.

– Не обязательно в Торнедалене, – торопливо добавила она.

Но маклер рассмеялся и сказал, что для бюджета самый лучший вариант – именно Торнедален, но, к сожалению, на данный момент на рынке нет ничего подходящего. Сири упала духом.

– А южнее ничего нет?

Маклер вздохнул и сказал, что он должен порасспрашивать коллегу, и пока Сири ждала, держа трубку возле уха, она слышала неразборчивые голоса на другом конце провода, и спустя какое-то время, которое показалось ей целой вечностью, в трубке снова прозвучал голос маклера.

– Вам крупно повезло. Есть один дом и даже не в Торнедалене.

– А моих денег хватит?

– Хватит, и даже еще останется. Когда вы сможете туда поехать, чтобы все осмотреть?

На следующий день после обеда они отправились в дорогу и, когда въехали во двор белого дома с растущими вокруг него пятью березами и садом, Сири поняла, что здесь-то она наконец сможет обрести свое счастье. Просто обязана.

Наконец-то она смогла вздохнуть спокойно. Сири взяла Онни за ладошку, и тот поднял на нее свои большие глаза и спросил:

– Что это, мама?

– Здесь мы будем жить, мой ангел, – ответила Сири, и у нее на глаза навернулись слезы – от счастья.

Вскоре появился маклер, и они все вместе осмотрели участок. Он был небольшим. Раньше здесь выращивали зерновые, но после размежевания и продажи по частям от участка осталось совсем немного. Здесь даже хлева не было, не то что выгона, и прямо за участком проходило шоссе, по которому на большой и малой скорости проносились тарахтящие тракторы и пыльные машины, но шоссе – это не страшно, ведь всегда можно поставить забор. Зато там были небольшая банька, дровяной сарай и детский домик для игр (Онни не знал, что это такое, прежде он никогда их не встречал), а еще псарня.

– Там мы сможем держать собак, – объяснила Сири Онни.

В самом доме было светло и чисто – совсем не то, что в темной и мрачной усадьбе в Аапаярви, где, казалось, даже сами стены пропитались страхом, и его невозможно оттуда смыть.

Кухня оказалась маленькой и относительно современной – никаких печей для выпечки хлеба или печек для растопки дровами. Зато в гостиной был камин, и оставалось еще достаточно места для большого обеденного стола и нескольких диванов. Бывшим хозяевам дома, бездетной семейной паре лет сорока, пришлось переехать на юг – женщина страдала от тяжелой астмы, и врачи посчитали, что, возможно, ей станет лучше в более теплом климате, поэтому они купили дом в Эстонии и уже успели туда перебраться.

Дом стоял пустой вместе со всей старой мебелью, которую пара не пожелала забрать с собой, и теперь та продавалась вместе с домом. В самой мебели не было ничего особенного, но Сири жадно разглядывала: выкрашенный белой краской кухонный диванчик, садовую мебель из липы и гамак, который бывший хозяин сплел сам, и ее охватывало ни с чем несравнимое чувство, что это все ее, что это ее сокровище, клад, почти трофей. Сири прошлась по дому, по двору, все внимательно разглядывая, осматривая, ощупывая, ощущая себя чуточку зверем, потому что чувствовала, что отныне это ее территория и территория ее детей.

Онни заинтересовали домик для игр и собаки, а Тату понравился сарай с просторной половиной без крыши, где прежде стояли газонокосилка и комбайн, а теперь нашлось бы место и для машины, и для инструментов. Они радостно обняли свою маму, и Сири обняла их в ответ, такая счастливая оттого, что может разделить этот момент со своими двумя мальчишками, своими солнечными лучиками.

– Я беру его, – сказала она маклеру, и они договорились.

Дальше события развивались в стремительном темпе.

Сири отправилась в банк в сопровождении Эско и там они сделали нечто, в чем Сири так и не была до конца уверена. Но она отписала свою часть Аапаярви старшему сыну, который в свою очередь купил ей дом в Куйваниеми. Кроме этого Сири открыла сберегательный счет на свое и только свое имя, куда впоследствии Эско собирался перечислить сумму денег, когда уладятся все формальности с разводом. (Что он и сделал в тот же самый день, когда пришло письмо от властей).

– Но Эско, – сказала Сири, – это же очень много денег. А ведь еще столько же ты будешь должен Пентти. Неужели у тебя действительно хватит средств на все это? А ведь еще нужно построить новый дом!

Но сын заверил ее, что у него все под контролем, и что у нее нет никаких причин ему не доверять своему большом мальчику, который наконец-то поступает так, как и положено старшему сыну. Дрожащей рукой Сири вывела свою подпись на договоре. Впервые в жизни она владела чем-то единолично – очень непривычное ощущение.

Был солнечный зимний день в середине марта. Они вышли из банка, и Эско пригласил Сири в кондитерскую, где они купили кофе и пирожных – такие красивые пирожные, украшенные консервированными фруктами и покрытые слоем желатина. Эско раскраснелся и говорил без умолку. Сири пыталась держать себя в руках, но тоже заразилась от сына его возбуждением. Сладкие фрукты и жирный нежный ванильный крем были очень вкусными, прежде ей редко доводилось пробовать подобные лакомства.

– Я буду выращивать овощи, – сказала она, с наслаждением смакуя пирожное.

Эско кивнул. Он был рад видеть свою маму такой оживленной.

– И цветы. Непременно цветы! Такие, на которые у меня никогда не было времени. И которые терпеть не мог Пентти. Бесполезные. Маки. И васильки.

– Это просто чудесно, мама, – сказал Эско и неловко погладил мать по руке.

– Когда вы переезжаете? – спросила Сири сына.

Дом переходил в ее собственность в конце этого – начале следующего месяца, то есть в течение двух недель после сделки, но переезд наверняка займет еще несколько недель. В любом случае, нужно покончить со всем до конца апреля, не позже.

Взгляд Эско блуждал по помещению кафе.

– Ну, мы посмотрим, что да как. Сейя уже начинает чуять неладное.

– Вот как?

– Да ты сама понимаешь, беременность и все такое. В общем, она не желает жить под одной крышей с таким как… как Пентти. Поэтому, скорее всего, мы останемся жить в старом доме, пока не выстроим новый, и тогда переедем только осенью, да и то если все будет хорошо с постройкой.

Эско пожал плечами и сделал глоток кофе из чашки.

– Такова жизнь.

– Тогда он останется совсем один.

– Я напишу Воитто.

Эско закурил. Сири подумала о Воитто – как он всегда вставал на сторону отца, единственный, кто по-настоящему любил Пентти, преданно и безгранично, не требуя ничего взамен.

– Тогда он, пожалуй, приедет.

– Ты думаешь? У него же служба. Он не может просто так ее оставить, когда ему приспичит.

– Если Воитто узнает, что Пентти остался совсем один, то он обязательно приедет. Я в этом уверена. Этот ребенок любит своего отца. Возможно, единственный из всех вас. Ну, разве что еще Онни, он тоже любит папу Пентти. Но только потому, что еще слишком мал и не понимает всего.

Так они сидели, болтая в кафе, а снаружи светило холодное белое солнце, какое бывает только в конце зимы.

* * *

Но Онни любил Пентти не потому, что был еще слишком мал. Онни был счастливым ребенком. Всегда им был. Он принадлежал к тем детям, которым многого не надо, самый младший среди своих четырнадцати братьев и сестер (или двенадцати, смотря как считать), рядом с ним всегда был кто-то, кто заботился о нем, кто-то, кому он мог задать вопрос или попросить о помощи, но при этом он рос самостоятельным и предпочитал отойти в сторону и идти своей дорогой, ощущая на себе взгляды других. Проще говоря, он любил внимание к своей особе, но прекрасно мог обойтись и без него.

Если бы не Онни, то развод, скорее всего, произошел бы еще раньше. Онни был маленьким кусочком счастья в семье, ведь не зря его имя означает счастье. Но теперь он неожиданно оказался здесь, в тридцати милях от своего прежнего дома или, точнее, от того места, где появился на свет, в первый раз встал на ножки и подрос, но даже это не имело для него ровным счетом никакого значения. Онни легко умел ко всему приспосабливаться. У него это получалось лучше всего. Порой это смущало и сбивало с толку, но ничуть не расстраивало. Ему было немножко жаль, что Пентти не поехал вместе с ними, потому что папа всегда был добр к нему. Хотя, скорее, отец просто никогда не злился на него настолько явно, как на других. Разве что в последнее время, когда он стал чуточку… странным. Онни казалось, что у папы стали другими глаза. Они всегда были темными, словно черные лесные озера, а в последнее время стали выглядеть такими… молочными, что ли. Словно кто-то плеснул отцу прямо в лицо прокисшего молока, а тот не стал его вытирать. Онни знал, что отец никогда не плакал, что он просто не умел плакать и вряд ли уже этому научится, но он спрашивал себя, может, это слезы изменили его глаза и добавили в них серого цвета. Больше, кажется, никто этого не заметил, и, казалось, больше никто не скучал по папе.

По поведению мамы, сестер и братьев, по обрывкам разговоров, которые ему удалось случайно подслушать, Онни понял, что развод – это самое лучшее, что только могло произойти с ними со всеми. Ну, разве что не с Пентти. Но чувства отца, по-видимому, никого не волновали. И тогда Онни тоже перестал о них думать.

Его мама стала теперь куда более счастливой.

Она стала другой.

Более счастливой, но другой.

Более счастливой и другой.

Она чаще плакала, и это его немножко тревожило. Однако, казалось, что она плакала не от горя, а от чего-то другого, чего именно – Онни не знал, и еще она теперь обнимала его куда чаще и крепче. Сири теперь казалась более сосредоточенной, словно постоянно вела внутри себя разговор, услышать который могла только она, рассуждения с самой собой, и от того возникало чувство, что мама рядом, но не совсем, или что у нее теперь были свои тайны и секреты.

Зато теперь Сири стала куда снисходительнее относиться к детским шалостям и капризам, и куда реже, чем раньше, говорила «нет». Дети пожелали жить в саду в палатке – что ж почему бы и нет, решили отправиться вместе со старшими братьями на рыбалку посреди ночи – пожалуйста, никаких проблем (если они пообещают не снимать с себя спасательный жилет), ужинать не на кухне за столом, а в садовом гамаке – да ради бога! Но бывало, Онни заставал свою маму, когда та смотрела на себя в зеркало, видел ее взгляд в отражении и то, как она отворачивалась, словно увидела куда больше, чем хотела увидеть. Он не понимал, что все это значит, но все равно продолжал наблюдать за ней.

Онни ходил во сне с тех самых пор, когда достаточно подрос, чтобы самостоятельно выбираться из кроватки. Больше всего ему нравилось спать под бочком у Сири. Однако в тесной супружеской постели в Аапаярви это было невозможно, зато теперь – пожалуйста, сколько угодно. Теперь рядом с мамой для него всегда было место. Ему так хорошо спалось рядом с теплым маминым телом – да что там! – вдвоем им было куда лучше, и, наверное, именно поэтому они проснулись так поздно.

Арто же, наоборот, после того несчастного случая стал просыпаться рано. Вначале он просыпался от боли, потом, когда раны зажили, он просыпался, потому что ему снились кошмары о случившемся, а теперь, когда кошмары прекратились, его тело должно быть успело привыкнуть к новому режиму, и еще он всегда дремал после обеда на диванчике, после чего чувствовал допоздна себя бодрым, почти до самого выпуска одиннадцатичасовых новостей, и ложась спать, просыпался около пяти, то есть в то самое время, когда Сири должна была отправляться доить коров, если бы они все еще жили в Аапаярви в своем старом доме.

В последнее время Арто часто просыпался в страхе. Больше всего он боялся, что Пентти войдет в дом с заряженным ружьем. Ружьем, из которого он целился в них, когда они забирали с собой последние вещи. Арто тогда сидел на заднем сиденье машины Тату и смотрел на все происходящее из окна. Вот Сири тащит какие-то узлы, пару половичков, медный котелок, подушку, сумку для холодных продуктов.

И вдруг следом за ней появляется Пентти, он что-то говорит ей, но в машине не слышно, Онни и Арто сидели на заднем сиденье черного «Мерседеса», втиснутые между свернутыми одеялами и мешков с одеждой. Онни оторвался от разноцветного кубика, а Арто с замиранием сердца следил, как Пентти широким шагом вышел из дома с ружьем в руках.

Сири не остановилась, и Арто увидел написанную на лице матери решимость, которую он никогда не видел прежде, да и само лицо ее уже не было таким суровым и полностью лишенным эмоций, каким он привык его видеть. Этой весной что-то случилось с чертами ее лица – они начали расплываться. На суровом, словно высеченном из камня лице матери внезапно появилась прежде несвойственная ему мягкость. Сири стала чаще отрываться от дел, начала по-другому проводить время с детьми, и для Арто это было непривычно. Могла ни с того ни с сего нежно провести рукой по его волосам, устремив при этом взгляд куда-то вдаль. Многие дети боятся нового или незнакомого, и Арто не был исключением. Ему было трудно понять, что его мама может измениться, пусть даже эта новая мама, возможно, была лучше старой. Каждый привыкает к тому, что у него под носом, и находит в постоянстве ни с чем несравнимое чувство покоя и надежности, даже вполне отдавая себе отчет в том, насколько скотская у него жизнь – да, даже так.

Сири устремилась к машине, Ринне прихрамывая бежал от гаража, крича что-то через весь двор, и оба, Пентти и Сири, обернулись к нему. Пентти вопросительно уставился на сына, и Ринне повторил. Он быстро и судорожно жестикулировал, словно в безумном танце, и еще эта его кривая улыбка, пока он одновременно пытался прикурить. Пентти, казалось, не придал значения словам сына, потому что снова, еще яростнее взмахнул ружьем, и Сири на всех парах понеслась к машине. И тогда Пентти оставил ее в покое и вместо этого прицелился в пятого сына, приблизился к нему широким шагом и пихнул его дулом в грудь.

У Арто так сильно стучало сердце, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди, но Ринне, казалось, ничуть не испугался. Трудно понять, почему отец так по-разному влиял на своих детей. Ринне позволял Пентти держать его на мушке и толкать, его длинное худое тело раскачивалось из стороны в сторону, и все это еще больше походило на странный танец. Сири распахнула дверцу со стороны пассажира и крикнула Ринне:

– Тату, мы уезжаем! Пошевеливайся!

Тем все и закончилось. Никаких долгих прощаний. Никакой сентиментальщины. Так совместная жизнь родителей подошла к концу.

По радио бархатный тенор пел о вечной любви, за стеклами автомобиля начинали сгущаться сумерки. Ринне барабанил по рулю, и Арто видел, как он похлопал маму по коленке, и как мама улыбнулась ему в ответ. Но ее глаза были полны слез.

Лахья и Вало собирались приехать в Куйваниеми на выходные, а пока что они жили в городе. Лахья – у Хелми, Вало – у Эско. Постепенно дом опустел. Тармо не знал, приедет ли он теперь на летние каникулы. За окнами все еще лежал снег, но днем жарко пригревало солнце, так что теперь уже недолго осталось ждать до лета. Арто закрыл глаза, изо всех сил понадеявшись, что это было лишь сном. А если нет, то в любом случае время летит достаточно быстро, чтобы все произошедшее очень скоро стало ощущаться как далекий сон, как чья-то жизнь, не его, а кого-то другого.

* * *

Арто забыл взять велосипед, и его это тревожило. Прежде он не раз видел, как Пентти ломал детские вещи, то немногое, что у них было, пока они росли, и теперь спрашивал себя, что же случится с его оставленным велосипедом. Это был совсем старенький велосипед, на котором катались еще его братья и сестры, и, по правде говоря, он даже начинал становиться мал, но Арто все равно переживал за него.

Он часто представлял себе, что с велосипедом плохо обращаются – отец доламывает его самыми изощренными способами. Арто вместе с велосипедом переживал его страдания, и в такие моменты страх полностью овладевал им.

Когда Лахья была дома, то часто просыпалась от ночных истерик Арто. Тогда она на цыпочках пробиралась к его постели, на которой он сидел, раскачиваясь из стороны в сторону и ударяя себя по голове, ложилась с ним рядом, крепко обнимала и пела ему песни или рассказывала сказку, утешая и успокаивая его. Но Лахье было четырнадцать, и у нее был парень чуть старше ее, которого Арто находил довольно неприятным типом. И вот, в связи с переездом, отношения сестры с Матти (так звали парня) перешли в новую фазу, и она стала много вечеров проводить вне дома, так что Арто все чаще оказывался предоставленным на растерзание своим личным демонам.

Для многих людей раннее утро – это что-то волшебное. Смотреть, как встает солнце – сродни сокровенной молитве, моменту возвышенного просветления. На людей же обуреваемых тревогами и страхами свет оказывает прямо противоположное действие. Особенно на севере, когда день постепенно начинает нарастать, и тьма не успевает по-настоящему завладеть миром, как ей уже снова приходится отступать. И ничто не поможет избежать этого давящего чувства, нет никакой возможности забраться обратно во тьму и забыться сном, отгородиться от всего, чтобы потом, несколько часов спустя, проснуться и если повезет, убедить себя, что это, наверное, был плохой сон, но теперь снова все хорошо. Если живешь в этом беспощадном режущем глаза белом свете, то уже нет никакой возможности уговорить себя, что все это надуманно, стряхнуть с себя обуревающую тревогу. И тогда страх и отчаяние принимаются преследовать тебя еще настойчивее.

Арто никогда ничего не говорил маме. По-своему, как думают только дети, он считал, что у нее и без того полно забот, и не осмеливался мешать ей своими тревогами.

Но пусть дети порой понимают даже больше, чем думают взрослые, во многих ситуациях они частенько разбираются куда меньше, чем ждут от них все те же взрослые (ох уж эта эгоцентричность! Они думают, что весь мир вращается только вокруг них! Как бы не так!).

Когда же Арто наконец пересилил себя и признался Лахье, что переживает за свой велосипед, та в ответ лишь рассмеялась – но не злобным смехом, заслышав который он всегда ощущал себя меньше, чем был на самом деле и от того ужасно сердился, а очень нежно, от чего он сразу почувствовал себя любимым.

После этого разговора Лахья позвонила Сейе, и спустя всего несколько дней велосипед уже стоял, прислоненный к крылечку в Куйваниеми, целый и невредимый. Арто был страшно доволен, что им удалось спасти велосипед из когтей Пентти, чего нельзя было сказать о самом велосипеде. Но после этого новые демоны взялись за Арто, ночь за ночью доставая его, и пусть даже сны теперь стали другими, и в них больше не было велосипеда, но страх остался, и он ничего не мог с ним поделать.

Арто больше не нужен был велосипед. По правде говоря, тот уже стал мал для него. И тогда велосипед перешел к Онни. Он научился кататься на нем и стал первым ребенком, который сделал это на глазах у Сири – раньше у нее на это просто не было времени, зато теперь она сидела на крылечке и с удовольствием наблюдала, как Лахья и Арто толкали и поддерживали за руль своего младшего брата, а Сири смеялась и хлопала в ладоши со слезами на глазах. Блеск его глаз, восторг, читавшийся у него на лице, когда он ощущал ногами, всем телом волшебное чувство равновесия – эти моменты она будет бережно хранить в своем сердце всю оставшуюся жизнь. Сири думала о всех тех моментах в прошлом, что прошли мимо нее, а у нее не было либо времени, либо просто сил присутствовать при этом, и тогда она на свой карельский манер решила не жалеть у том, что ушло, а вместо этого постараться не упустить тех мгновений, которые ждут ее впереди.

* * *

Какой бы серой и тусклой ни казалась жизнь, Сири всегда умела находить в ней светлые моменты. Злые люди говорят, что народ в Карелии всегда был таким – сплошные идиоты; те же, кто подобрее, называли их доверчивыми простаками, которым ежели пошлет Бог несчастье, то они только спасибо скажут да еще добавки попросят. Конечно, такими были не все, но все же их было достаточно, чтобы эта черта характера стала национальной и вошла в поговорки.

Ох уж это всегдашнее стремление все обобщать! Но так устроены люди: постоянно стремятся понять и объяснить то, что объяснить невозможно, а потому охотно воспринимают простые объяснения – проще говоря, стереотипы.

Разумеется, та встреча Сири и Ило с детьми зажиточного фермера так просто не закончилась. Когда они вечером вернулись домой, родители встретили их с суровыми лицами и поджатыми губами, а это был плохой знак. Когда прямо с порога вместо затрещин и ругани тебя встречает гробовое молчание, это значит, что на самом деле все гораздо хуже, чем ты думаешь, и самое плохое ждет тебя впереди.

Отца Сири вызвали к богатому фермеру. Тому уже успели нажаловаться на невоспитанную девчонку, которая бросалась камнями в его бедных невинных мальчиков, которые всего-то и хотели, что угостить ее свежесобранными ягодами клубники, и фермер решил разобраться в этом деле. Отец стоял там, как оплеванный, склонив голову и елозя по полу носком ботинка, и униженно просил прощения, а фермер не придумал ничего лучшего, кроме как обязать отца Сири подарить ему одну из своих молочных коров, потому что у того не было иного способа сгладить вину – да, вину, потому что зажиточный фермер посчитал, что вся семья Аамувуори была виновна в случившемся. И такова плата за то, что они опозорили его бедных мальчиков. Одна потерянная корова из семи в уже и без того тяжелой ситуации. Призрак голода подкрался к семье еще ближе.

Отец нечасто бил свою дочь. Чаще всего этим занималась мать. Поэтому Сири страшно побледнела, когда отец вытащил ремень из штанов и приказал отправляться ей на кухню. По характеру они были схожи с отцом, оба по-карельски жизнерадостные и солнечные, но теперь отца словно кто-то подменил, и он хлестал ее, пока не начала кровоточить ее костлявая задница. А после Сири пришел черед Ило, и когда они столкнулись в дверях кухни, она не осмелилась поднять на брата глаза.

Сири спряталась в бане и, лежа там на одной из полок, горько плакала из-за того, что родители не поверили ей, и что некоторые могут безнаказанно вытворять все, что угодно. А еще потому, что в глубине души она знала: это случится снова, и не была уверена, что должна действовать как-то иначе, чем в тот раз.

Должна же быть другая жизнь, думала она. А иначе зачем тогда это все? Нет, лучше умереть.

Вечером вся семья собралась за ужином в подавленном настроении, за исключением матери, которая, казалось, пребывала в непривычно хорошем расположении духа. (Что еще ничего не значило). Она приготовила летний суп, который так любила Сири, жидкий молочный суп с первыми свежими овощами и зеленью. Морковка, горох, молодой картофель. Вкус такой свежий и легкий, что, кажется, что в нем все еще можно различить вкус земли. Мать разливала суп, но когда подошла очередь Сири (та всегда получала еду последней, потому что родилась последней), мать плеснула ей лишь немного бульона на дно тарелки, после чего уселась и принялась за еду.

Сири боялась поднять голову. Ее зад все еще болел от ремня. Она спрашивала себя, каково пришлось Ило – она-то знала, что отец чаще бил его по спине, чем по заднице, и надеялась, что он хотя бы может спокойно сидеть за столом без ощущения боли, которая, стоило ей только вздохнуть, тут же начинала пульсировать.

Никто ничего не сказал. В кастрюле еще оставалось немного, так что она не получила своей порции вовсе не потому, что суп закончился.

– Отныне мы должны еще больше экономить, особенно теперь, когда остались без нашей Розы, – сказала мать.

– Анники, – тихо поправил отец.

Мать уставилась на него. Все молчали, и, казалось, даже стены их маленькой избушки затаили дыхание. Слышно было только, как жужжат мухи.

– Ребенок должен есть, – сказал отец, – иначе он умрет.

Мать пожала плечами. Но потом все же встала и налила немного супа Сири. Та все еще побаивалась поднять глаза на мать, но она видела, как Ило подмигнул ей. Несмотря на мокрые глаза, брат улыбался, и тогда Сири осмелела настолько, что хотя бы смогла съесть свой суп.

* * *

После переезда в Куйваниеми братья и сестры стали навещать их гораздо чаще, и Онни это очень нравилось. Он плакал, когда они уезжали, но наступавшая после их отъезда тишина больше не мучила его – здесь, в Куйваниеми, она не была такой пугающей по сравнению с той, что была в старом доме. И Сири снова запела. Соседи оказались хорошими людьми, и у них же Сири купила первого пса – того самого, которого обещала Онни еще в марте, когда они в первый раз поехали смотреть дом.

– Я буду звать его Кива, – решил Онни.

Арто и Лахья дружно рассмеялись.

Кива по-фински значит «круто, классно, здорово». Довольно необычная кличка для собаки, если это вообще можно назвать кличкой.

– Кто ж так собак называет, глупенький?

– Неважно. Я его буду называть именно так, – не сдавался Онни.

Так что пса назвали Кивой – малыш-шпиц, который появился у них в самый разгар лета. Имя очень подходило песику, потому что он действительно был классным, всегда таким радостным, и еще он прыгал на Онни и постоянно хотел лизнуть его в лицо. Очень быстро Онни и Кива стали неразлучными друзьями. Песик повсюду сопровождал мальчика, и когда его по той или иной причине приходилось запирать на псарне, то выглядел он глубоко несчастным и подолгу выл и плакал, успокаиваясь лишь перед самым рассветом, когда наконец сдавался и шел спать.

Сири спрашивала у Арто, не хочет ли он тоже завести собаку, но тот все никак не решался, и не потому, что не любил животных – он любил их больше, чем кто-либо, почти так же сильно как его брат Хирво, который жил в лесу и работал бригадиром на лесопилке, – но Арто было трудно найти себе место в этой новой жизни, и ему требовалось время, чтобы привыкнуть, прежде чем он сможет завести домашнего питомца. Когда он просыпался по ночам или на рассвете, то долго приходил в себя, вспоминая, где он сейчас находится и в какой реальности теперь живет.

Развод родителей иногда наносит ребенку очень серьезную психологическую травму. В семье Тойми почти все дети уже выросли, и на них это никак не сказалось, но для Онни и Арто мир буквально перевернулся, и пусть им обоим было ясно, что жизнь теперь станет лучше, но само ожидание этого «лучше» превратилось для них в сложную пору. Арто часто плакал, тосковал по дому и скучал по своей прежней комнате, по саду и всей живности во дворе – да и что уж там кривить душой, по папе он тоже порой скучал. Ему не хватало ощущения, что он твердо стоит на земле, и Арто скучал по всему знакомому. Есть люди, которые, куда больше прочих нуждаются в надежности и стабильности – той самой стабильности, которая проявляется в каждодневных буднях, в рутине. А поскольку сама Сири в этом не нуждалась, то ей было сложно понять своих детей.

Онни напомнил Арто про один случай весной, всего за неделю до их окончательного переезда в Куйваниеми, когда Пентти выбранил их за какую-то шалость, – Онни уже не помнил за какую именно, – и как Арто, когда отец покинул комнату, подобрал с пола шило, на которое он крепил парус свой самодельной лодки, и воткнул его в буханку хлеба, лежавшую на кухонном столе.

– Вот что я с ним сделаю, – прошипел он сквозь стиснутые зубы, – я проткну ему задницу и живот, и буду рубить его до тех пор, пока от него ничего не останется.

И сразу же после этих слов они захохотали как безумные – так, что даже слезы выступили у них на глазах, и тут вдруг Пентти резко распахнул дверь – он не вернулся, как они думали, в коровник, а стоял и подслушивал под дверью. И вот он вошел – черный взгляд из-под косматых бровей, лицо красное, в правой руке зажат ремень, – так что Арто даже порадовался несчастью, что приключилось с ним на Рождество и наградило его целой коллекцией рубцов и шрамов, которые теперь защищали его и делали порку менее болезненной.

Арто очень хорошо все помнил, и теперь, сидя в безопасности, в уютном новом доме, они снова могли смеяться над проткнутой буханкой и разочарованием Пентти, когда тот понял, что его порка больше не приносит желаемого результата.

* * *

Сири знала точно, когда они забеременела Онни. Знала потому, что за последние десять лет можно было по пальцам пересчитать те разы, когда Пентти брал ее. А моментов, когда она на это соглашалась, было и того меньше – хватило бы пальцев на одной руке. Но зачатие Онни в январе 1976 года стало последним разом, когда Пентти трогал ее. Это произошло после пожара в гараже и ее дежурства в больнице возле койки сына. Был еще даже не вечер, когда он повалил ее на постель, наверху были дети и в любой момент кто-нибудь из них мог войти в комнату.

Сири не верила, что он сделал это только потому, что его обуяло желание. Пентти давным-давно охладел к ней. Последние десять лет их совместной жизни все их постельные отношения сводились к власти – он хотел ощущать власть над ней. Вынуждать ее уступать и прогибаться перед ним по его желанию.

Но на самом деле уже давно прошли те времена, когда у него действительно была над ней какая-либо власть. Даже тем ранним вечером, когда он вжал ее лицом в подушку так сильно, что у нее почернело в глазах, когда крепко держал ее руки сцепленными за спиной, пока трахал ее, словно какое-то животное, словно одну из своих коров, которых он тоже трахал и в которых изливал свое семя. Даже тогда он не смог добраться до нее. До ее сердцевины, того самого сокровенного, что принадлежало ей и только ей, – он никогда не мог туда добраться или даже просто прикоснуться к этому. Сири помнила, как испугалась, что умрет, вдавленная лицом в подушку, но мысль о смерти, какой бы пугающей она ни казалась, все же не была лишена своего очарования.

Она помнила свои ощущения из детства, как она лежала в бане после того, как отец отхлестал ее ремнем, и какой привлекательной в тот момент казалась смерть – такой приятной, обволакивающей и вечной, и что стоит только сдаться и уступить и тогда она, наверное, придет и спасет ее, заберет с собою и уведет далеко-далеко – туда, где всегда светит солнце и можно собирать столько клубники, сколько захочешь.

Но потом инстинкт самосохранения взял над ней верх – Сири начала бороться, и ей удалось вдохнуть немного воздуха, но ее сопротивление в итоге еще больше возбудило Пентти, потому что он сразу излился в нее, и от этого семени зачат был ее последний ребенок – ее солнышко, что носит имя «счастье», – и Онни действительно, вопреки всем опасениям, подарил ей так много счастья и продолжал дарить его дальше.

Сири очень хорошо запомнила свой последний день в Аапаярви, и знала, что уже никогда его не позабудет. Он накрепко отпечатался у нее в памяти, стал частью нее вместе с другими такими же значимыми днями ее жизни, которые невозможно забыть. День, когда умер Риико. День, когда сыновья зажиточного фермера унизили ее брата. День, когда пришло известие о смерти одного из ее братьев, погибшего на войне.

Таких дней набралась уже целая пригоршня, и вот теперь среди них затесался этот – последний день в Аапаярви, – и, надо сказать, он оказался в неплохой компании.

Теперь, когда Сири больше не была заперта в тех старых четырех стенах, она думала о своем прежнем доме с нежностью, вспоминала первые года – счастливые и не очень, но полные надежд. Она с грустью думала о прежней жизни, и на краткий миг ей становилось даже жаль своего бывшего мужа – что-то с ним теперь будет, ведь теперь он действительно превратился в ее бывшего мужа, – письмо с подтверждением пришло чуть раньше на неделе, и теперь Сири была свободна и могла уйти. Юридически свободна. Но она слышала, каким молчаливым эхом отозвался дом, когда она покидала его, и не думала, что Пентти так просто все оставит, пусть даже он делал все возможное, чтобы притвориться, будто ничего не случилось, но она-то знала, что он будет лежать и ворочаться по ночам в пустой постели, и как будет трудно ему уснуть одному в большом, всеми покинутом доме, который Пентти выстроил своими собственными руками, заполонил своим потомством и который теперь опустел, потому что он распугал всех живущих в нем людей, ибо не умел любить и быть любимым.

Сири спрашивала саму себя, сможет ли он вообще пережить такое.

Но это длилось лишь краткий миг, после чего она тут же напоминала себе, что на самом деле ей плевать, как там обстоят дела у Пентти.

В день отъезда он достал ружье и принялся им махать, когда, наконец, понял, что она в самом деле собирается его покинуть. Но было уже поздно. Сири не поверила, что он выстрелит, хотя, конечно, абсолютной уверенности у нее в этом не было.

И он не выстрелил. Он запросто мог это сделать, его внутренний голос приказывал ему это сделать. Но он позволил ей жить, позволил ей уйти. Сири до сих пор не избавилась от привычки постоянно оглядываться через плечо и про себя бесконечно благодарила гравий, которым был усыпан ее нынешний двор, за то, что тот своим хрустом сразу давал знать о приближении посторонних – теперь никто не прокрадется незамеченным в ее новый дом. Потому что Сири прекрасно понимала, что сам по себе развод – лишь красивые слова на бумаге, а когда дело доходит до решающего момента, слова уже ничего не значат. Особенно если не все заинтересованные стороны их уважают, слова-то. И никто ведь не придет и не объяснит Пентти, как обстоят дела, что он, черт побери, сам это выбрал и сам же всего и добился.

О чем знают звери

Есть люди, которые обладают развитым чувством интуиции. Порой оно развито настолько сильно, что пугает окружающих и даже самих обладателей. Но если осмелеть и начать прислушиваться к своим чувствам, то происходят самые фантастические вещи. Фантастические или ужасные. Tomato, tomato.

Молодые люди мечтают о любви. Но так и должно быть, ведь они молодые. Им положено вести себя, как безрассудные безумцы. Для них жизнь – один сплошной радостный знак вопроса, так уж от природы в них заложено и ничего с этим не поделаешь. Гормоны бурлят в теле, а тело стремится ощутить близость других тел, соединиться с ними, стать единым целым.

Все это мы наблюдаем и у животных. Если нас терзает неуверенность, если мы стали слишком утонченными и думаем, полагаем, что мы куда выше простых зверей, гораздо лучше их, и что нас ведут куда более благородные цели, то мы заблуждаемся. Взгляните на зверей – вы увидите у них ту же самую бессмысленную тягу к размножению, и убедитесь насколько их инстинкты чище, чем у людей, которые не принимают рациональных решений для процветания своего вида, как это делают животные.

Сири знала, что ей будет трудно найти мужа. Она поняла это уже в десять лет. Это было сложно по нескольким причинам. Частично из-за ее внешности, ведь она была тощей как щепка. Некрасивые ребра у нее выпирали, как каркас у палатки, а еще эти костлявые ноги, длинные руки со вздутыми венами и мозолями на ладонях оттого, что ей постоянно приходилось таскать тяжелые бидоны с молоком, да еще эти жиденькие, прилипшие к голове волосенки, наполовину скрытые под косынкой, но только наполовину – все это отнюдь не добавляла ей шарма. Но Сири надеялась, что когда повзрослеет, то у нее вырастет пусть небольшая, но все же грудь, но наверняка у нее и этого не будет. Мать Сири не была красавицей, но, в любом случае, она оставалась женщиной со всеми присущими ей женскими формами и функциями. У нее были достаточно широкие бедра, чтобы рожать детей, и достаточно большая грудь, чтобы их вскармливать.

– В твоем возрасте у меня уже были и бедра, и грудь, и мальчишки уже вовсю заглядывались на меня, – сказала она как-то дочери в бане и тоскливо, почти обреченно, вздохнула.

Сири тогда сразу сообразила, что она была для матери одним сплошным разочарованием, пусть даже она еще не совсем понимала, причем здесь телесная красота.

Сири не знала, что ответить. Ей было не по себе, что она выросла такой худой и некрасивой и тем самым подвела своих родителей, но в то же время было в ней что-то такое, что, образно говоря, сердито мотало головой и совершенно не желало просить прощения за что-либо. (Сири потребовалось много лет, чтобы пусть и не полюбить, но хотя бы принять свое тело таким, какое оно есть). Ведь она была изначально создана такой, не могла же она родиться не доделанной до конца. А значит, где-то есть на свете место для нее, или хотя бы мужчина, который создан для нее.

– Кто захочет жениться на такой, как ты, – порой говорила ей мать, и не потому, что хотела сделать дочери больно, скорее, это была просто печальная констатация факта.

И Сири не могла дать ответа на этот вопрос.

Деревенька Соанлахти до войны находилась в двадцати километрах от русской границы, и всем всегда казалось, что это вполне безопасное расстояние. Но во время русско-финской войны неожиданно выяснилось, что это слишком близко. Но даже если бы не война, все равно деревушка эта была маленькая, и шансы Сири найти в ней мужа равнялись нулю.

Второй причиной, почему ей так трудно было обзавестись подходящей партией, заключалась в том, что сама Сири не слишком стремилась выйти замуж. У нее перед глазами был пример ее собственных родителей, много лет проживших в браке, и в свои десять лет она была полна мечтаний и надежд – мечтаний о том, что ее поцелует принц или если не принц, то, во всяком случае, молодой человек; и она надеялась, что он будет красивым и родом не из здешних мест, а это самое важное, поэтому, когда пришла война, Сири втайне радовалась, потому что знала: где-то здесь, в толпе грязных измученных солдат в потных гимнастерках, может оказаться ее счастливый билет, который вытащит ее отсюда.

* * *

Это чувство жило в ней, и в свои десять лет она ощущала его всем телом, словно инстинкт, который невозможно подавить. Точь-в-точь как у животных. Став старше, Сири научилась обуздывать и подавлять его, но он все равно постоянно был при ней. Она кожей ощущала, что есть на свете другое место, другая жизнь, другая «я», просто она еще не определилась, не увидела.

В общении с другими мы познаем себя, но вот умение чувствовать – этим мы в первую очередь обязаны своим детям. В каждом ребенке заложены качества, которые со временем усиливаются, становятся все ярче, и так, по кусочкам, Сири могла бы узнать что-то новое о себе, если бы только захотела, постаралась, прислушалась. Тогда она лучше понимала бы саму себя.

В 1963 году Сири родила своего девятого ребенка. Ребенка, который, в некотором отношении, был скорее зверем, чем человеком. Этакий дикарь без малейшего налета цивилизации. Словно, у него не было выбора, словно он и не мог стать другим. Но если бы Сири захотела, постаралась и прислушалась к себе, то поняла бы, что у нее с сыном одни и те же инстинкты, которые их роднили.

Она рано заметила, что Хирво не такой, как другие дети, но никаких явных отклонений в нем не наблюдалось. Сири узнавала в этом ребенке саму себя, ведь в нем жили те же самые инстинкты, что и в ней, – разница была лишь в том, что она научилась их подавлять, а Хирво не смог и так никогда и не научился. Он был другим, не таким как все, а подобное замечают даже люди-звери, и боятся того, чего не могут понять.

Несмотря на то, что Хирво рос в самом эпицентре бурлящей семьи Тойми, у него было одинокое детство. В доме никогда не было тишины, и все эти звуки, шум, производимый остальными людьми, которые все говорили и говорили не умолкая, мешали Хирво. Если бы Сири не была так замотана делами, она бы заметила, что окружающие нервировали его, и нужно научить его закрываться от них. Но ей и в голову никогда не приходило, что она может помочь сыну с чем-то подобным. Есть много вещей, которые может сделать мать для своего ребенка, но которые никогда не довелось сделать Сири для своих детей.

* * *

В лесу всегда было тихо и покойно.

Нет, тихо – неверное слово, потому что в лесу всегда много тех, кто любит поболтать, и тех, кто был не прочь поболтать с Хирво.

Лес был спокоен и по-дружески приветлив.

Никаких резких слов, никакой ругани – только чистый инстинкт и ни тени притворства. Никаких оттенков, колебаний, сомнений.

В лесу Хирво всегда был молчалив, нет, не молчалив, бессловесен, но именно в лесу он становился самым общительным. В лесу он открывался, открывался окружающему миру – чистый, свободный, без страха. Здесь его никто не дразнил, здесь ему не приходилось постоянно быть начеку.

В бессловесном общении невозможно заикаться. Мысли Хирво были четкими и кристально ясными. Лишь когда он сталкивался с другими людьми – людьми, которые все только пачкают и портят, в них наступал раскардаш.

Хирво помнил, как в первый раз убежал в лес. Ему хотелось только бежать прочь от всех этих братьев, сестер, родителей, пота, что капал у него с кончика носа, когда он пытался выдавить из себя слова – так, чтобы они стали понятны для остального мира.

Нет ничего хуже, чем томиться в темнице собственного тела.

Так он это чувствовал: в голове четкие, ясные, блестящие мысли, но вот слова, чувства – те словно в плену.

В первый раз это случилось в 1975 году. Хирво тогда исполнилось двенадцать. Казалось, то были самые худшие его времена – до той поры, во всяком случае. С каждым годом быть человеком становилось все более невыносимо. Хирво убежал так далеко, насколько хватило сил, но на самом деле не так уж и далеко – он рос пухленьким, замедленным и неуклюжим, да еще и с дефектом речи. Из-за этого дефекта складывалось впечатление, что он неповоротлив не только телом, но и умом. Тугодум, в общем. Остальные братья и сестры совсем не походили на него ни внешне, ни внутренне. В общем, он был не таким как все и знал это, и они это знали, а дети, как известно, бывают жестоки к тем, кто от них отличается.

Оказавшись в нескольких сотнях метрах от дома, он присел отдохнуть на корягу. С кончика носа капал пот, сердце больно колотилось о ребра, но теперь, когда он оказался вдалеке ото всех, наедине с самим собой, он чувствовал, как на него снисходит умиротворение – здесь, в лесу, он был на своем месте.

Хирво сидел, наклонившись вперед, и приходил в себя, когда краем глаза уловил сбоку какое-то движение. Что-то трепыхалось у самой земли. Рядом с корягой лежал маленький воробей. Он не чирикал, лишь молча глядел на Хирво своими крошечными бездонными глазенками.

Звери не боялись его, словно интуитивно понимали, что он был один из них. Они помогали Хирво и не мешали ему, когда он хотел побыть один, и он тоже помогал им в меру своих сил и не вмешивался без надобности в их жизнь.

Эта птица казалась другой, не такой, как все. Хирво знал, что умеет разговаривать с животными – не знал, правда, как именно это происходит, – но, честно говоря, никогда особо над этим и не задумывался. Он понимал, что рос не таким, как остальные люди, что другие не умели того, что умел делать он, и это понимание стало частью его натуры, такой же естественной и само собой разумеющейся, как волосы на голове, пальцы на ногах или воздух в легких. Тут он вдруг понял, что каждое живое существо излучает свой цвет, – понял это только сейчас, когда увидел рядом с собой такого необычного воробья.

Птицы были окрашены в различные оттенки синего. Все – от светло-бирюзовых ласточек до неприметно-серых галок. Этот воробей – бледно-синий, но его отличало от остальных птиц то, что он обладал примесью пронзительно-красного. Словно кто-то со всей силы черканул ярко-алой пастой прямо по мозгам.

И цвет птицы… он двигался… теперь Хирво это чувствовал. Он пульсировал – слабо, но все же стремился к нему, пытался достучаться до его сознания.

Хирво ощутил свой собственный цвет – светло-коричневый или слабо-оранжевый, – и напрягся, чтобы постараться уловить пульсацию красного своим собственным размытым коричневым.

Он совсем не испугался ни попытки птицы войти с ним в контакт, ни того факта, что оказался одинок в своих действиях, желаниях и возможностях. Это его только успокоило. Словно на свете действительно нашлось место для него, и сама его жизнь внезапно обрела смысл.

Когда красное свечение птицы объединилось с бледно-оранжевым Хирво, то показалось словно цвета завязли друг в друге. Это немножко напоминало единение тел, только глубже – да, гораздо глубже, потому что цвета смешались, и теперь Хирво мог видеть и чувствовать как птица – эти чувства нельзя было выразить словами, зато они были искренними. Он понял, что птица теперь тоже может заглянуть в него, и не испугался, потому что знал – звери не судят.

Перед его внутренним взором пронеслась вся птичья жизнь, от самого первого вздоха за пределами скорлупы. Он слышал дуновение крыльев ее родителей, когда те приносили в гнездо пищу, ощущал еканье в животе во время первого полета, – Хирво все видел и все чувствовал. И тут он увидел охоту. Кошку Сакари, которая жила у них на ферме: как она прыгает, и они вместе падают, как птица неловко приземляется и что-то ломается у нее в крыле. Птица забралась в дупло, а Сакари услышала, как ее зовет кто-то из детей, и умчалась, и некоторое время спустя через лес промчался сам Хирво.

Он почувствовал, как красный цвет меняет форму, снова становится единым целым, словно хочет что-то показать ему, он это чувствовал.

И когда он увидел то, что хотела показать ему птица, то сначала испугался. А потом понял, что бояться нечего.

Птица показала ему свою собственную смерть. И еще она показала Хирво, как ему следует позаботиться о крошечной жизни в его руках и как он должен свернуть ей шею – это следовало сделать очень быстро, одним движением. Хирво все понял и заглянул в черные глаза-бусины, черпая силы в этих темных колодцах. Он погладил птицу по головке указательным пальцем, осторожно поднял ее, ощущая трепыхание маленького сердечка, а потом сделал так, как хотела птица – свернул ей шею. И все, конец.

Красный цвет, который сплетался с его бледно-рыжим, истончился и вытек из него, птица опустела, ее покинул не только красный, но и синий цвета. И лишь когда у него в ладонях остался лежать воробей, бесцветный и неподвижный, только тогда Хирво понял, что птица умерла.

Когда все закончилось, он почувствовал в себе небывалый прилив сил, эмоции захлестывали его, в мыслях царила небывалая легкость, сам себе он казался почти пьяным. Потому что в первый раз Хирво узнал, что у его жизни есть смысл. В первый раз он понял, что действительно вошел в контакт с другим живым существом. После этого в Хирво что-то изменилось. Словно тот мир, который он знал прежде и к которому привык, – братья, сестры, родители, соседи, одноклассники, – больше не пугал его и не мог его обидеть. Довольно забавно, но эти внутренние перемены помогли ему даже справиться с дефектом речи. Он стал меньше заикаться, потому что теперь его стало меньше беспокоить, что скажут или подумают о нем другие. Каждый день после школы Хирво уходил гулять в лес. В любую погоду. Он искал в лесу общение и находил его.

Изменилось его тело, ведь теперь он, сам того не замечая, уходил все дальше и дальше, все больше углублялся в леса. Впервые Хирво ощущал себя сильным. Он по-прежнему оставался пухленьким, некрасивым и неуклюжим мальчиком, его уши все так же оттопыривались и близко посаженные глаза тоже никуда не делись, но внутри он ощущал уверенность, что может взять и поднять все, что угодно, и неосознанно тренировался, чтобы обрести ту силу, которую он подозревал в себе, потому что знал, что однажды она может ему понадобиться.

Хирво заметил, что все звери и птицы обладали способностью общаться с ним, но большинство предпочитали этого не делать. Они жили бок о бок, но каждый своей жизнью, и не испытывали ни малейшей потребности в том, чтобы общаться друг с другом. Если Хирво искал контакт, то он получал его, но это всегда происходило по-разному, потому что звери, как он обнаружил, были совсем как люди, такими же разными: одни застенчивые, другие общительные, третьи надутые, четвертые легкомысленные, причем сами виды животных не играли здесь ровным счетом никакой роли.

В семье ясно видели, что с Хирво творится что-то странное, но продолжали обходиться с ним так же, как прежде. Правда, теперь его больше не дразнили и не издевались, ведь они почувствовали, что он стал иным, не таким как они – вроде как человек, но в то же время и не человек вовсе, абсолютно неспособный играть по их правилам, и они все больше отходили в сторону, позволяя ему жить своей параллельной жизнью.

Хирво ощущал себя непомерно сильным. Школьные мучители оставили его в покое, потому что поняли, что их нападки больше не могли его задеть. В самом Хирво появилось что-то пугающее, что-то непостижимое. Он все больше отдалялся от людей, словно островок, который плыл в океане сам по себе, не приставая ни к чьей земле. И ему это нравилось.

Теперь он точно знал, что ему на роду написано быть другим, но зато он больше не был одинок.

На переменках он выходил в школьный сад, где выискивал насекомых, чтобы поизучать и послушать их разговоры (они были довольно незамысловатыми) или пообщаться с кошкой директора, капризной бедняжкой, пугающейся детских проказ, но при этом невероятно любимой своим хозяином – каждую пятницу она получала сырую рыбку на ужин, и еще ей подолгу вычесывали шерсть, пока та не заблестит. Кошка лежала у него на коленях, и Хирво гладил ее. В кошках, в отличие от птиц, преобладал черный цвет с различными нюансами. Кошка директора излучала глубокий матовый оттенок. Ее пятнистый мех был теплым и мягким, и кошка позволяла ему гладить себя и вообще делать с собой все, что ему заблагорассудится. Играя, она демонстрировала Хирво, как быстро она умеет бегать, взбираться по стволам деревьев, подкарауливать и ловить крыс, мышей и птиц, показывая тем самым свое животное удовольствие и удовлетворение от того, чтобы забрать у другого существа жизнь.

Хирво здорово пробрало, когда он в первый раз заглянул в сознание кошки и тут же попятился, испуганный царящими там тьмой и инстинктами, но, успокоившись, осторожно скользнул чуть дальше и со временем постепенно привык к тому, от чего люди столетиями пытаются дистанцироваться – он привык к смерти.

Смерть, этот водораздел, этот страж ужаса. Люди – такие рациональные существа, они так тщательно выстраивают свое общество, чтобы упорядочить свою жизнь, но оказавшись в конечном пункте назначения, стоят там, перепуганные и дрожащие, просящие и умоляющие, и даже пытающиеся торговаться. Дайте еще хоть чуточку жизни, всего чуточку. Что угодно, но только не смерть. Хирво совсем не боялся смерти. Он знал, что так и должно быть, и даже зачастую вообще забывал о ней, совсем как дикий зверь, ведь звери не думают о смерти.

Хирво продолжал жить дома, но все больше времени проводил в лесу. И единственным, кого не пугало, а лишь раздражало изменившееся поведение Хирво был, конечно, Пентти.

И без того недовольный, что у него сын не сын, а какое-то ходячее недоразумение, готовое в любой момент как моллюск закрыться в своей раковине, так еще теперь в придачу ко всему он начал ходить высоко задрав нос, словно гордился чем-то, – нет, на такое его отец просто не мог закрыть глаза. И Пентти продолжал унижать сына, а Хирво позволял ему это делать, но ни физические, ни вербальные издевательства на него уже больше не действовали, и это приводило отца в ярость. С каждым разом он орал все громче и все крепче его бил, но постепенно стал делать это все реже и реже. Вместо этого другие братья и сестры стали получать больше затрещин и побоев.

(Солидарность сестер и братьев – удивительная штука. Неважно, что ты сделал или, наоборот, не сделал, чтобы заслужить гнев отца, и пусть даже именно изменившееся поведение Хирво привело к тому, что остальные еще чаще стали становиться объектами проявления отцовских чувств, никто из сестер и братьев при этом не сваливал вину на другого, потому что знали, все может очень быстро поменяться. Как говорится, сегодня ты, а завтра я.)

Когда Арто был без сознания и лежал на коленях у Анни в ожидании «скорой помощи», в тот момент Хирво почувствовал его. Золотистый свет, слабо пульсирующий внутри его любимого младшего брата. Он и прежде видел его, когда Арто помогал ему со зверьем, ведь он был еще так мал, и животные льнули к нему, приходили, когда он их звал, хотели быть рядом с ним, и Хирво знал про Арто, что есть в нем что-то. Не то же самое, что у него, а гораздо лучше, потому что звери любили Арто, и люди тоже. Сам Хирво никогда не чувствовал их любви, они всего лишь принимали его за своего, не больше и не меньше. А что до людей, то нет, нет и еще раз нет.

Люди такие разные и все по-разному достойны любви. Есть те, которых можно любить. И те, которых любить нельзя.

В тот раз, когда стряслось несчастье с Арто, Хирво в первый раз осмелился проникнуть в сознание другого человека. Он не хотел знать слишком многого, просто не осмеливался, ему не надо было видеть, как все произошло, он лишь хотел убедиться, что в его брате все еще пульсирует жизнь и узнать, может ли он чем-нибудь ему помочь. В тот момент Хирво находился прямо за баней, достаточно близко, чтобы дотянуться до сознания брата, оставаясь при этом незамеченным для остальных. Он был очень осторожен в своей попытке, но Арто все равно его заметил. Младший брат вздрогнул и попытался сесть, встревоженный, возможно, даже напуганный вторжением в свое сознание, и Хирво как можно быстрее попятился назад, и физически, и ментально. Хирво понял, что Арто видел его, но ему на это было наплевать. Он просто не мог остановиться. Уж лучше лететь, чем сдерживать себя, пока не стихнет шторм.

Хирво развернулся и направился к коровнику, он был уже почти внутри, когда услышал голос. Это был крик, крик ужаса, беззвучный, но все равно заметный. Он звучал уже какое-то время, но в своей тревоге за Арто Хирво, должно быть, отодвинул его на задний план, этот крик о помощи. Но теперь он был почти на месте и отчетливо его слышал. Крик такой силы, что он ощущал его всем телом. Момент был решающий, и он вынужденно прислушался к ним, к животным, и тому, что они хотели ему сказать.

Хирво хотелось умчаться оттуда со всех ног, но вместо этого он заставил себя войти в коровник. Под его ногами скрипел снег, и все же он ощущал себя до странности легким, почти невидимым.

Внутри было тепло, и он был уже достаточно близко, чтобы различить голоса. Голоса коров или, скорее, их душ.

Они были напуганы. Это он понял сразу.

Он здесь, сказали они ему.

И Хирво не нужно было спрашивать кто именно.

Пентти.

Пентти, вот кого они боятся.

Почему вы так его боитесь? Что один человек может вам сделать?

Хирво спрашивал, а сам уже наперед знал ответ, что один человек может сделать очень многое, что он может испортить и испоганить все.

В коровнике снега не было, только мягкое сено на полу, и Хирво, высоко подняв голову, двинулся вперед, пока не приблизился к стойлу Розы. И там он увидел Пентти, и еще раньше, чем он его увидел, он услышал Розу. Нет, сказала она, нет, прокричала она, не трогай меня! но Пентти уже брал ее. Хирво увидел это ментально еще раньше, чем наяву, как его отец насиловал одну из коров, и тут он почувствовал всех коров вместе взятых, как они рассказывали ему обо всех прошлых разах.

Как они просили его положить этому конец, остановить Пентти.

Но Хирво не был готов к такому.

После он проклинал себя за то, что ничего не сделал в тот момент, но он был не готов. Ни к тому, что он увидел, ни к тому, какое впечатление это произвело на него. В тот момент он вновь ощутил себя ребенком, тем самым, непохожим на других ребенком, живущим в вечном страхе, что кто-нибудь заметит, чего он на самом деле стоит, готовый в любой момент уйти в себя, замкнуться.

Хирво попятился к выходу, кое-как выбрался во двор и дал стрекоча. Издалека донеслась сирена «скорой помощи» и одновременно он продолжал слышать крики коров, их призыв эхом отдавался в его ушах, пока он бежал. Бежал быстрее, чем когда-либо бегал, ноги увязали в снегу, но в конце концов он добрался до своего убежища, которое он соорудил в чаще леса несколько лет назад. Он заполз туда, улегся на овечьи шкуры, наброшенные на ельник, и застегнул свою шерстяную кофту. По спине стекал пот, во рту ощущался привкус крови от того, что он бежал слишком много и слишком быстро. Хирво крепко зажмурился и принялся ждать, пока не выровняется дыхание, после чего отключил свое сознание, полностью погасив его, и заснул.

Когда он проснулся, было уже темно. Он замерз, но домой идти не хотелось. Привычно, ни о чем не задумываясь, сосредоточившись только на том, что было у него под носом, он развел у входа огонь.

Но образы, доносящиеся из коровника, крики накрепко въелись в его сознание. Отныне он больше не мог смотреть своему отцу в глаза. Он больше не хотел, чтобы его глаза видели этого человека.

Мог ли он что-то сделать? Хирво мучил и изматывал себя, снова и снова мысленно проигрывая ту сцену. И каждый раз по разному сценарию, измышляя различные способы, благодаря которым он мог выступить вперед и защитить коров, но к чему теперь все это? Ведь он все равно ничего не сделал, и никогда не осмелится что-то сделать даже в самый решающий момент, когда это действительно от него потребуется.

Ему было стыдно за то, что он видел, стыдно перед коровами, которые просили его о помощи и умоляли его остановить то, что происходит, и происходит уже не в первый раз, – да, он не знал об этом, но на самом деле знал, что это происходило уже давно. И это происходящее тяжелым гнетом лежало на их существовании столько, сколько он себя помнил, делая мир вокруг меньше, чем он был на самом деле, пугающим и мрачным. Но это не навсегда. Пришло время положить этому конец. Хирво тяжело вздохнул, прежде чем выбраться из своего укрытия, забросал костер снегом и двинулся домой.

В этой жизни за все нужно платить. Пентти должен остановиться и заплатить за то, что сделал.

И он, Хирво, об этом позаботится.

Он еще не знал как, но впереди у него долгая дорога домой, и он обязательно что-нибудь придумает, сообразит.

И если не сегодня так завтра. Или послезавтра. Или послепослезавтра.

Дома собрались братья и сестры, они сидели на кухне и обедали, кто-то лежал на диване и смотрел новости. Сири и Арто там не было, но зато присутствовали почти все остальные. Анни бросила на него странный взгляд, вопрошающий, но в то же время без нажима. У сестры было все то, чего не было у него, и она пугала его своими словами и пустыми взглядами. Когда она спросила его, слышал ли он о том, что случилось, он лишь тупо кивнул и достал из кармана свой нож и точильный брусок – ему необходимо было на чем-то сосредоточиться, чтобы не возвращаться к тому, что он видел. Представить, будто это фильм или заевшая пластинка.

В коровнике горел свет, значит, Пентти все еще был там. Вот и славно. Хирво вдруг сообразил, что он даже не знал, заметил его Пентти или нет, но на самом деле это было неважно.

Его чувства к отцу, то немногое, что он когда-либо питал к нему (да и питал ли вообще?), улетучились, растаяли без следа. Он теперь не чувствовал к нему даже ненависти, только холодную решимость, которая росла в нем с каждым ударом сердца, с каждым вдохом. Пентти должен исчезнуть. Тук-тук, тук-тук. Хирво почувствовал, как мужество буквально переполняет его и ощутил свой внутренний свет: теперь он показался ему чище и насыщеннее, ярче, чем раньше. Но уже в следующую секунду мужество покинуло его, и он снова испугался, и его внутренний свет вновь приобрел те грязные, размытые оттенки, к которым он привык. И тут словно внутри него качнулся маятник. Вперед-назад.

Время пошло. Но Хирво проживал свою жизнь медленными циклами – кое-кто сказал бы, что он жил в соответствии с природными ритмами и временами года, и, возможно, так оно и было, но имелось кое-что еще, занимавшее куда больше времени, чем времена года. Жизненные циклы Хирво, если можно так выразиться, были астрономическими, и он до сих пор переживал последствия прошлого. Тот самый пожар в гараже морозной ночью и молчание после.

Хирво всегда был мастером на все руки. Умел стругать и строить, валить деревья и складывать их в штабеля, но, прежде всего, ему удавалось мастерски разводить огонь. Некоторые люди так устроены, что способны понимать сам огонь и его нрав. Хирво принадлежал к их числу. Он умел развести костер там, где это вообще казалось невозможным, даже из полусырых дров. И еще он знал, что нужно сделать для того, чтобы огонь выглядел случайным или естественным.

Чтобы никто не заподозрил поджог.

Хирво был из тех, на кого редко обращают внимание. Он умел скользить по жизни, оставаясь почти незаметным. Благодаря этому умению он зачастую знал об окружающих куда больше, чем окружающие знали о нем. Вольно или невольно, но он узнавал и хранил в себе все их тайны и секреты.

Он видел многое и мог бы рассказать о многом. Если бы его попросили.

В тот раз Хирво, как обычно, гулял по лесу – он очень много гулял вначале, когда только начал осознавать возможности своего дара. (Правда, после встречи с волком поздней ночью ему пришлось перенести свои вылазки на дневное время). Но он как раз вовремя вернулся в Аапаярви, чтобы увидеть, как начался пожар в гараже той январской ночью 1976 года. Спроси его, и он рассказал бы все. Если бы только кто-нибудь додумался его спросить.

Он знал, что это не Пентти поднес спичку, или, во всяком случае, сделал это не своими руками. Еще он знал, что понадобилось изрядно времени, чтобы поджечь эту старую рухлядь, но так бывает всегда, когда ребенка посылают делать работу взрослого. И странное дело – пусть даже Хирво испытал облегчение от того, что не был причастен к пожару и что Тату остался жив, он до сих пор помнил, нет, скорее даже ощущал укол зависти – почему никто не попросил его, ведь во всей усадьбе не нашлось бы никого, кто бы мог также быстро разжечь огонь, как он, Хирво. Никого, кто бы лучше него мог устроить так, чтобы со стороны все выглядело как несчастный случай.

И никого, кто бы мог сохранить эту тайну лучше, чем Хирво.

Впрочем, теперь это было уже неважно. Теперь, когда все карты оказались брошены на стол, и все шло так, как шло.

Хирво умеет очень хорошо притворяться странным, впрочем, он и есть странный, но нам придется задержаться с ним еще на некоторое время. С ним произойдет нечто, что напугает его и вынудит сбежать, и тут главное – не пропустить кое-какие детали, которые могут оказаться важными. Может быть, даже существенными. Так что нам придется еще немножко потерпеть.

После развода родителей Хирво решил переехать жить в другое место. Он принял участие во всех тех событиях, которые произошли под Рождество и в новогодние праздники 1981-1982 годов и которые подтолкнули его сестер и братьев к решительным действиям. Он видел, как расходятся родители, видел переезд Сири с младшими детьми, и при этом никто ни разу не поинтересовался у Хирво: а что он сам-то собирается делать. Впрочем, он давно привык к тому, что зачастую о нем просто забывали, что никто и никогда не спрашивал его, что он чувствует или думает. По правде сказать, он даже не был уверен – умеет ли он вообще чувствовать. Но, возможно, он попытался бы, если бы кто-нибудь его спросил. Если бы кто-нибудь дал ему повод попробовать.

Но теперь это было неважно.

С ростом температуры и увеличением светового дня он стал все больше задумываться о том, чтобы насовсем перебраться жить в лес. Он страшно мерз, но много тренировался, чтобы научиться преодолевать холод. Для этого он подолгу сидел в натопленной бане, а перед тем, как отправиться в лес, съедал что-нибудь горячее. В феврале на лесопилках всегда требовались люди, и Хирво воспользовался этим шансом, чтобы покинуть родительский дом. Он жил в сколоченных на скорую руку шалашиках, ел что придется и целыми днями так усердно работал пилой, что, возвращаясь под вечер, падал полумертвый от усталости на постель и ему уже было не до мыслей о том, как наказать Пентти.

Но ближе к весне условия для работы ухудшились, и когда в мае началось половодье, Хирво перебрался обратно в Аапаярви. Но он не оставил своей мечты хорошенько обустроить свое убежище в лесу. Иногда он пытался там ночевать, но через день или два неизменно возвращался домой. При этом чаще всего ему приходилось обедать вместе с отцом. Хирво попросили вносить свой заработок в семейную кассу, то есть в жестянку на кухне, в которую Сири всегда собирала чеки, и так продолжалось до тех пор, пока дискуссии по поводу денег не переросли в ссоры.

Хирво оказался разлучен с остальной частью семьи, равно как и его отец, и никто с ним не считался (как и с отцом), никто не спрашивал о нем, никто не скучал. Тишина, которая воцарилась в доме, когда все остальные уехали, тишина без жужжания бензопилы и звяканья посуды на кухне, ошеломила Хирво. Потому что теперь больше не осталось человеческих голосов, которые прежде мешали ему слушать иные голоса и звуки, и отныне он куда отчетливее слышал в первую очередь коров, слышал в доме, во всем дворе. Он слышал их, даже когда они паслись на лугах, но летом коровы наслаждались дневными часами и только по вечерам, когда Пентти загонял их в свои западни для дойки и кое-чего другого, их крики становились невыносимыми. Сколько раз Хирво готов был вскочить и отправиться в коровник! Мысленно он представлял, как вступает в противоборство с отцом, как толкает его, хватает за грудки, как одно действие ведет к следующему, и как он наконец останавливает отца, навсегда. Но в самый решающий момент мужество покидало его, и когда Пентти после коровника возвращался в дом, именно Хирво приходилось отводить и прятать глаза, словно это он натворил что-то нехорошее, из-за чего плачут ангелы на небесах.

Ему стало легче, когда Эско взялся за постройку нового дома и принялся заливать фундамент. Голоса и удары молотков вновь наполнили ферму жизнью, но по вечерам Эско чаще всего уезжал к себе домой, и тогда снова оставались только Хирво и Пентти.

И Хирво опять приходилось усаживаться с отцом за один стол и сидеть напротив него весь вечер. И с каждым разом это давалось ему все труднее, потому что он чувствовал, что отцовское нутро было готово вырваться наружу в любой момент. Тело Пентти было подобно кувшину с трещиной, чье содержимое вот-вот выльется наружу, Хирво видел это очень ясно, и пусть он больше не боялся людей, но его страх перед Пентти остался. Он страшился в него заглядывать. Отец излучал насыщенный глухой цвет, похожий на черный неон, и Хирво боялся заразиться им – да, так ему казалось инстинктивно, – словно это было тем, чего следует опасаться, чтобы не заразиться и не почернеть самому. Словно на него в любую секунду мог вылиться ушат мазута и запачкать, запятнать все, к чему найдет дорогу.

Временами Хирво подозревал: существует некто, кто пытается что-то поведать ему через всех этих зверей и их души. Но не раньше, чем после развода родителей, он начал задумываться, что этим некто на самом деле мог быть Бог. А если есть Бог, если есть в этом мире или где-то поблизости от него нечто, что несет добро, то должно быть также и нечто, что несет зло; кто знает, быть может, та тьма, готовая вырваться наружу из его отца, возможно, это и есть зло? И если Пентти был переполнен этим злом, то выходит, что оно сидит даже в нем, в Хирво, и не только в нем, но во всех его братьях и сестрах?

Последний вечер, который он провел вместе с отцом, мог закончиться для Хирво очень плохо. Пентти был не из тех, кто умеет или любит готовить себе еду, но вот сосиски он любил и ел их вместе с картошкой, чтобы дешевле вышло. Эско порой помогал им с готовкой, ну там отварить картофель или поджарить колбасу. Но в тот вечер он рано уехал к себе, и в доме остались только Пентти с Хирво. И разделенное одно на двоих время мучительно ползло, тихое и бессловесное, обволакивая их словно душный кусок ваты, потому что теперь не было ничего или, скорее, никого, кто бы смог встать между ними. Стало больше чавканья со стороны отца и пожимания плечами с его. Хирво покосился на Пентти. Торчащие во все стороны волосы, заросшие черной густой щетиной щеки. На рукаве клетчатой рубашки зияла дырка, но Пентти этого, кажется, не замечал. Он стоял у плиты и варил кофе. На полную громкость работало радио. Пентти самолично перетащил его на кухню – такой большой аппарат в деревянном корпусе, купленный в Торнио еще в начале 1960-х. При разводе Сири взяла себе маленький транзисторный приемник, который обычно стоял на подоконнике в кухне, а дорогой и громоздкий аппарат оставила Пентти. Теперь он стоял тут, перекрывая дорогу в гостиную, но это было уже не так важно, потому что теперь туда почти никто не ходил.

Хирво сидел на кухонном диванчике и ждал. В кармане у него лежал гладкий камень, и он постоянно нащупывал его пальцами. Камень был прохладным на ощупь и идеально ложился в его ладонь. Хирво наткнулся на него во время своей очередной вылазки в лес, и ему понравилось держать его в руке, обхватывать пальцами. Камень успокаивал его, одновременно напоминая, что Хирво, несмотря ни на что, привязан к своему физическому телу – нечто, о чем легко можно забыть, когда двигаешься по лесу в своем бессловесном общении.

Они ужинали в тишине. Картошка была коричневой и мучнистой, осталась всего неделя до того, как можно будет копать свежую. Пентти большими глотками пил кефир, и, когда он поставил на стол пустой стакан, над его верхней губой красовались молочные усы.

Хирво поймал себя на том, что сидит и ждет, когда отец начнет ругаться. Его скандалы всякий раз начинались по-разному, и Хирво больше всего боялся тех, которые могли разразиться на ровном месте, в самый приятный момент, когда Пентти пребывал в своем самом благодушном настроении. Это самое благодушие могло почти незаметно проскользнуть сквозь его тело, вызывая в нем покалывающее чувство полного удовлетворения жизнью, чтобы в следующую секунду превратить отца в улыбающегося дурачка, который запросто мог воткнуть свою вилку в чью-нибудь руку (такое уже было, когда отцу отмечали пятьдесят лет и Тату попытался взять печенье) или окунуть чью-нибудь голову в ведро с молоком (это произошло, когда Хирво было десять, и он случайно пролил ведро с молоком), и Хирво, как последний из оставшихся под рукой детей Тойми, всегда был готов к резким переменам в настроении отца.

Однако в этот вечер Пентти казался слишком уставшим. Хирво хотелось встать и уйти, но он не осмеливался, поскольку не был уверен, какую реакцию это вызовет у отца. Поэтому он остался сидеть.

Должно быть, он уснул, потому что, когда открыл глаза, было темно, и Хирво сначала не понял, почему все кажется другим. Но потом он почувствовал, как его шею что-то сдавило, не давая ему возможности дышать. Хирво лежал на кухонном диванчике, ноги свесились через край, одна рука касалась пола. На его груди подобравшись, словно кот, сидел Пентти. И как это у него получается – сидеть в столь неудобной позе? – пронеслось в голове у Хирво. Ведь Пентти слишком стар и потрепан жизнью для таких выкрутасов. Исходящий от отца свет пульсировал во тьме, Хирво видел его, несмотря на затопившие кухню сумерки, видел черный неон, который вытекал из Пентти.

Хирво попробовал шевельнуться, но у него ничего не вышло. Сколько времени может протянуть человек без воздуха? Его собственный свет снова стал ярким и сильно пульсировал, он видел его в форме слабого водоворота, который закручиваясь, двигался вниз, и Хирво знал, что когда тот достигнет дна (дна чего?), то уже будет поздно, тут ему и конец.

Когда ему удалось спихнуть Пентти и скатиться на пол, какой-то предмет выпал из его рта и Хирво жадно втянул воздух; ощущение света отошло в сторону, сметенное возможностью дышать. Рядом с ним лежал его камень, который он носил в кармане. Вот что сидело у него в глотке.

Как такое могло произойти?

Хирво услышал на лестнице шаги отца, медленную, тяжелую поступь, как нельзя лучше подходящую тому шестидесятидвухлетнему старику, которым был Пентти. Не то, что перед этим, когда он восседал на груди сына, будто кот на заборе.

Хирво вздрогнул. Он не знал, что именно живет в нем, но верил, что если Бог есть, то он только что спас его, в первый и единственный раз, и теперь пришло время прислушаться и воспринять все случившееся всерьез.

Хирво больше не мог ждать. Он собрал свои вещи и отнес их в лес. Там было так хорошо, почти как летом, и его убежище уже вполне могло служить ему жильем, если одеться потеплее и все время поддерживать огонь. К следующей зиме он обязательно справит себе основательную берлогу.

После чего Хирво пробрался обратно в дом и, отыскав в гараже велосипед, который был на ходу, почти не раздумывая бросил свое неуклюжее тело на изящный коричневый корпус «Кресентена» и покатил по проселочной дороге, пока мир вокруг него спал в нежных объятиях абрикосовой ночи.

* * *

Одиночество хитрая штука. Оно воняет. Вы когда-нибудь задумывались над этим?

И как факт, и как состояние оно выскабливает, выдалбливает душу. Одиночество пахнет смертью – как брошенный всеми, пораженный сыростью и плесенью дом. Дом, в котором давно ничего не двигали, дом, в котором никто за много лет не открывал окон, где краны проржавели изнутри, где кислород давно смешался с третьей составляющей – сыростью, что расползается повсюду, словно рак, словно черные точки, которые ищут друг друга и образуют пятна, острова, и следом наступает тотальный упадок – гниют стены, на которых скручиваются, отклеиваются, отваливаются обои, одиночество приносит с собой мерзость запустения, и то пространство, где оно воцаряется, превращается в мертвое место.

Вот почему люди, которые живут одни, перестают следить за собой и окружающим миром. Иначе говоря, они перестают понимать, где заканчивается их тело и начинается внешний мир. Когда человек живет один, все границы становятся размытыми и постепенно стираются. И тогда может запросто случиться так, что ты начнешь разговаривать сам с собой. Или с домашними животными. Или с кем-то третьим, которого человеческий глаз не способен разглядеть.

Может случиться даже так, что и морально-нравственный компас даст сбой, если рядом не окажется того, кто станет возражать или соглашаться, если человек начнет сам себе придумывать правила и находить образцы для подражания как можно и нужно себя вести или как следует полагать и думать.

И тогда нельзя исключить, что такой человек может навредить кому-нибудь – самому себе, животному или другому человеку, – потому что он дичает и, в сущности, становится антигуманным. Словно всеобщий договор с человечеством, который мы подписываем, когда вступаем в этот мир, оказался расторгнут и больше не действует.

Становится сложнее судить человека – к примеру, такого как Пентти, если принять во внимание, что он с самого начала придерживался странных взглядов на то, что заключается в самом понятии «человек», и что именно входит в этот всеобщий договор. Откуда эти взгляды взялись – это отдельный вопрос, в котором тоже следует разобраться. А если добавить сюда одиночество, эту заразную силу, с которой невозможно не считаться, то легко догадаться: все, что он делает, он делает отнюдь не со зла. Впрочем, зло, пожалуй, тоже может присутствовать в его поступках, но как ему это понять, если человек уже не помнит, где верх, где низ, что хорошо, а что плохо?

* * *

Совсем как у Хирво, у Сири в юности тоже была сильно развита интуиция. Она никогда не могла толком объяснить, почему она так чувствовала или знала, но всегда могла определить, где правда, а где ложь, и поэтому всегда полагалась на свою интуицию и позволяла ей руководить своими поступками.

Приняв решение выйти замуж за Пентти, она впервые сознательно пошла наперекор тому, что говорил ей внутренний голос. Но она твердо верила, что вынуждена изменить что-то в своей жизни, а время уже на исходе. Короче говоря, пришла пора стать взрослой. И когда Сири выбрала Пентти и решилась за него выйти, она отодвинула все свои инстинкты в сторону. Зачем долго раздумывать над решением, если ты его уже принял. Но как же тогда остальные решения, все те миллионы решений, которые приходится принимать каждый божий день, каждый час, каждую минуту? Что будет с ними?

Она позволяла Пентти самому принимать решения. Она знала, что не ее это дело – вмешиваться, что это мужчина должен нести ответственность за все, а ей не зачем забивать себе голову.

Но теперь, когда она стала сама себе хозяйка, властная над своей судьбой и жизнью, ей пришлось начать снова прислушиваться к своему внутреннему голосу, что было непривычно. Не в новинку, но непривычно. И тогда ее инстинкты вернулись к ней. Сири вновь ощутила в себе то же, что ощущала еще ребенком; она по-прежнему не могла подобрать ему названия, но теперь ей было на это наплевать.

Это чувство имело даже свое физическое воплощение. Оно зарождалось у нее где-то в паху, но имело сильную связь с ее эмоциональной сферой, поэт сказал бы с сердцем, но Сири поэтом не была, она являлась всего лишь пятидесятипятилетней женщиной, которая никогда не умела удовлетворять саму себя и уж подавно не получала удовлетворения от своего мужа; и, наверное, если многие и могут прожить всю жизнь, так ни разу не испытав оргазма – но только не Сири, – ее потребности, нет, ее инстинкты набрали слишком большую силу и грозили взять над ней верх.

Онни засыпал рядом с ней, а она еще долго лежала и ворочалась в постели, не в силах уснуть. Небо предательски светлело за окном, хотя еще царила полночь.

Сири так и не смогла привыкнуть к белым ночам, хотя прожила на севере куда дольше, чем в своем родном краю. Словно само ее существо протестовало против этого места, словно кричало «забери меня домой, мне здесь не место», но было уже поздно возвращаться домой, ведь дома больше не было – скоро уже сорок лет минет с тех пор, как он сгорел, а деревушка оказалась по ту сторону границы, в России, хотя тогда это был Советский Союз. Впрочем, как врага ни назови, он все равно останется врагом.

Если бы Сири умела удовлетворять себя, она бы обязательно это сделала, мастурбировала бы, пока не уснет рядом со своим спящим сыном, но за неимением лучшего она принималась бродить по спальне, прислушиваясь к размеренному дыханию Онни.

Она расхаживала по маленькой комнатке туда-сюда. Остановилась и поглядела на себя в зеркало. Сквозь тонкую сорочку проступали очертания ее тела. Сири погладила себя по груди, потом ее ладони спустилась на ребра, миновала талию и остановилась на бедрах. Крутясь и поворачиваясь, она увлеченно разглядывала себя в зеркале.

Можно ли любить меня? – думала она.

Существую ли я?

Тут Онни заворочался во сне, и Сири поспешно легла рядом с ним, испугавшись, что сын может проснуться и начать искать ее, как он делал всякий раз, когда засыпал в своей собственной кроватке.

И вот, пока Сири лежала в постели и ждала, когда ее сморит сон, а тот, как назло, все никак не шел, она, наконец, решила, что сделает это. То самое, о чем упоминала Хелми, и что саму ее тогда рассмешило, почти рассердило и даже немного обидело. Нечто такое, о чем она бы никогда не подумала, что захочет или сможет сделать. Сири схватила лежавшие на прикроватной тумбочке тетрадку с ручкой, которыми обычно пользовалась, чтобы составлять списки покупок, и вместо этого составила объявление о знакомстве.

На рассвете Сири проснулась от хруста гравия во дворе. Она не знала, сколько времени проспала, но, наверно, было еще рано, потому что никто в доме еще не встал, даже Арто.

Пентти. Это имя сразу пронеслось у нее в голове. Она ощутила хорошо знакомую ноющую боль в копчике, страх, всплывший при этом имени и все прочие сопутствующие явления.

Еще она успела ощутить тоску, что вот он и нашел ее здесь, и теперь испачкает и испоганит даже это место, ее пристанище, ее новый дом, ее будущее.

Но, разумеется, это был не Пентти. Не такой он был человек, чтобы тайком пробираться к тому, с кем перестал иметь дело.

Нет, он бы начал громко скандалить, поднял бы на уши всю округу и вошел бы в дом, стуча каблуками по полу, не спрашивая на то разрешения.

Это был Хирво, который приехал в Куйваниеми на велосипеде.

* * *

Они сидели на крылечке и в тишине пили кофе. Хирво весь взмок от долгой поездки на велосипеде и то и дело покашливал, словно у него что-то застряло в глотке или он хотел что-то сказать, да только не знал, с чего начать. Сири же молчала и просто ждала. Радуясь красивому утру и красивому месту, которое по-прежнему оставалось только ее, нетронутым Пентти.

Кофе было крепким и горячим, и Сири грела ладони, обхватив ими кружку, чуть поеживаясь от утреннего холода в своей ночной сорочке.

– Кое-что случилось… – несмело начал Хирво.

Он покосился на мать, кажется, побаиваясь встречаться с нею взглядом. Сири протянула руку и погладила сына по тыльной стороне ладони, чтобы успокоить, но он вздрогнул от этого прикосновения и пролил кофе.

– Все хорошо, Хирво. Тебе не нужно бояться. Расскажи, что стряслось.

Хирво подул на кофе и поболтал указательным пальцем в кружке. И наконец, не сводя взгляда с псарни на противоположной стороне двора, принялся рассказывать.

– Не знаю, как сказать, но ведь ты знаешь, что я всегда, ну, что я всегда смотрел на мир чуточку иначе… чем другие. Я вроде как по-другому вижу вещи. Не такими, какими видят их другие.

Сири ободряюще кивнула, но не затем, чтобы ободрить. Прежде Хирво не разговаривал с ней так много и никогда не стремился открыть перед ней свою душу. Она даже не осмеливалась смотреть на сына из опасения, что тот рассердится или раскается в своем внезапном порыве.

– Порой я не до конца понимаю, где ложь, а где правда, что я придумал сам, а что существует на самом деле.

Сири хотелось обнять его – и сейчас, и потом, и при каждом удобном случае, но она не отважилась. Просто сидело тихонечко и ждала, словно он был робким пугливым зверьком.

– Все нормально, Хирво, ты можешь все мне рассказать, – прошептала она.

– Ну вот, значит, как: я не знаю, но мне кажется, что Пентти пытался, ну, в общем, наверное, он хотел… сделать мне что-то нехорошее.

Сири враз похолодела. И почувствовала себя ужасно глупой. Глупой и уставшей, потому что она-то думала, что все уже позади. А тут вдруг поняла, что на самом деле у нее нет ничего такого, что стоило бы назвать свободой. Все ее страхи, которые она тщательно подавляла, навязчивое желание оглянуться через плечо – все это никуда не делось. Ей никогда не стать свободной, покуда жив Пентти.

– Что он сделал?

Хирво покачал головой.

– Все хорошо, мама, ничего не случилось, и я, по правде говоря, даже не знаю, что это было, потому что была середина ночи, и я спал, но…

Тут он поднял голову и посмотрел на нее – ясный взгляд распахнутых глаз напомнил Сири лису или еще какого-нибудь дикого зверя. Казалось, эти янтарные глаза и этот абсолютно открытый взгляд принадлежали не человеку, а, скорее зверю, на которого в чаще леса наткнулся человек. И если бы только этот человек знал звериный язык, он бы заговорил, и тогда бы они действительно могли поговорить друг с другом.

– Мне кажется, он хотел сделать мне плохо.

– Что он сделал?

Хирво пожал плечами. Улыбнулся ей своей нелепой улыбкой, которая и не улыбка вовсе, а всего лишь изогнутые в непривычной манере губы.

– Трудно объяснить.

Хирво поерзал на ступеньке.

– Я даже не понял, что это. Но я не стал ждать. Сразу сбежал оттуда.

Сири протянула руку и погладила сына по щеке, и на этот раз он не стал вздрагивать. Сири увидела боль в его глазах, ощутила ее всей кожей. Но чувство, зародившееся в ней, было куда сильнее боли, потому что это был страх.

Она собиралась что-нибудь сказать (хотя она не знала, что вообще говорят тем, кто боится за свою жизнь, кто боится собственного отца, понимая при этом, что ты сама и есть та самая причина, из-за которой все это вообще смогло произойти), когда они услышали шаги за дверью.

– Хирво!

Арто сбежал вниз по лестнице, бросился на шею старшему брату и засыпал его вопросами. Как он здесь оказался? Зачем? Он что, всю дорогу проделал на велосипеде? В темноте? Работает ли электропривод? Останавливался ли он в пути? А он к ним как, надолго? Ой, а почему нет? Но может, все-таки останется? Ну, хотя бы на пару-тройку недель?

Хирво взъерошил брату волосы.

– Знаешь, бывают в жизни моменты, когда очень нужно спросить совета у мамы.

Арто серьезно кивнул. Его темные волосы были подстрижены ёжиком и поблекли на солнце. Лоб по обыкновению слегка нахмурен.

– И повидаться со своим младшим братом.

Арто опять кивнул. Рот приоткрыт, во рту зияет здоровенная дырка – во время летних каникул он потерял четыре передних зуба.

– А когда покончишь с делами, надо уезжать.

Тут уже Сири и Арто запротестовали вместе и уговорили Хирво остаться и хотя бы позавтракать, прежде чем он покатит на своем велосипеде обратно к своему неясному будущему.

Хирво никогда раньше не бывал в Куйваниеми, и Арто пошел показывать ему окрестности, пока Сири жарила сладкие гренки, которые, как она знала, очень любил Хирво. Это был хороший дом, и Сири знала, что Хирво сразу ощутил то спокойствие, которым дышало это место, и которое она сама ощутила еще в первый раз, когда сюда приехала. Место, словно специально созданное для нее, чтобы она смогла здесь стать счастливой. Где она смогла бы жить, а не просто существовать. Сквозь листву берез пробивались лучи солнца. Неважно, что сделал (или, возможно, не сделал) Пентти, но Хирво не останется жить с отцом. Сири это точно знала. И в Куйваниеми он вряд ли переедет. Ведь он уже был взрослым. И нуждался в своем лесе, это она тоже знала.

На просьбу Сири хотя бы на время переехать к ним, Хирво лишь покачал головой и сказал, что ему нужно возвращаться обратно.

– Но ты не волнуйся, мама, я только заберу свои вещи и все. У меня уже есть где жить.

* * *

День уже успел перевалить за полдень, когда Хирво приблизился к Аапаярви. Уже на расстоянии он услышал голоса. Последний участок пути он проделал пешком по лесу, ведя велосипед за руль, что бы его раньше времени не обнаружили и у него были шансы защититься, если это потребуется. Во дворе маячило три фигуры. Одной из них был Пентти. Хирво уже издалека мог почуять присутствие Пентти по той темной неприятной ауре, которую он излучал. Насчет остальных он не был уверен, но подумал, что одним из них может быть Эско, но вот кем был третий, этого он не понял, пока не приблизился настолько, что они смогли увидеть его, и только тогда он понял, что это Воитто. Тот самый брат, который так долго отсутствовал, а теперь приехал домой.

Воитто повернул голову и уставился прямо на него. Хирво споткнулся. Взгляд брата был так пронзителен, что сразу напомнил ему сон, который ему не снился, но который все это время плавал где-то у самой поверхности его подсознания.

Черный взгляд Воитто. Хирво почти успел его позабыть. Его черные глаза и его черные волосы. Брат выглядел точь-в-точь как отец. Только моложе и гибче. Словно кот.

Воитто поднял руку в вялом приветствии.

– Привет, братишка. Что, уже вернулся? Испугал я тебя ночью?

Он пожал плечами, словно хотел извиниться, после чего повернулся к остальным.

Хирво пробормотал в ответ что-то невразумительное, но приближаться к ним не стал, стараясь держаться на расстоянии. Вместо этого он поспешно вернул велосипед на место, прихватил с собой кое-что из самого необходимого и пулей дунул в лес. При этом он проследил, чтобы никто (и в первую очередь Воитто) не последовал за ним, пусть даже в глубине души он знал, что Воитто, если захочет, все равно его найдет, разыщет как охотник дичь, потому что он лучше, чем кто-либо другой умел искать в этом лесу, даже лучше, чем сам Хирво, так что оставалось лишь надеяться, что сейчас брата занимают совсем другие проблемы. В своих мыслях Хирво часто возвращался к той ночи, раздумывая, что же тогда на самом деле произошло. Он был уверен, что это Пентти. Но, возможно, он ошибался? Может, это Воитто уселся верхом на него? Узнать это теперь не представлялось возможным. Во всяком случае, для Хирво уж точно. Кто-нибудь другой, вероятно, отважился бы спросить, сумел бы. Но не Хирво.

* * *

Лето подходило к концу.

Большую часть времени Хирво проводил в лесу. Но следил за развитием событий в Аапаярви с расстояния. В ветреные дни ему не нужно было даже подходить слишком близко, чтобы услышать стук молотков, разносящийся эхом по округе. Он слышал, как каждое утро машина Эско въезжала во двор, и слышал, как по вечерам она уезжала оттуда.

Изредка он все же заглядывал домой, остерегаясь попадаться на глаза отцу (и даже брату). Или просто караулил, ждал. Слушал, о чем говорят животные, скотина в хлеву и те звери, что жили в ближайшем лесу, и следил за тем, чтобы трещина в его отце не становилась больше. Он научился спать с открытыми глазами, потому что знал, что это лишь вопрос времени, когда Воитто надумает чего-нибудь учудить. Прежде чем что-то произойдет. Что бы это ни было.

Усадьба перестала быть его домом. Всего лишь оболочка, почти покинутая всеми скорлупа, лишенная жизни.

То есть на самом деле там еще жили люди, но никто больше не заботился об этом месте, никто не любил его и не переживал о том, чтобы оно не превратилось в руины.

Пусть даже Хирво не заострял внимание на деталях, он все равно видел упадок дома, видел, как тот постепенно обрастал грязью, когда теперь его больше никто не мыл и не чистил, не полоскал и не выбивал половички, видел грязную посуду, которую никто не удосужился помыть после ужина. Воитто пытался, но, несмотря на привитую в армии дисциплину, ему все же чего-то не доставало, взгляда что ли, умения видеть грязь. Он старался, что-то делал по хозяйству, но вот грязь все равно никуда не девалась.

Хирво видел, как по углам растут кипы «Вестей Похьолы», как это бывало раньше, когда у Сири не хватало времени убрать старые газеты в корзинку, видел все эти явные и не очень вещи, и даже такие, которые не так-то просто понять и объяснить, даже сам дом, казалось, присел, сгорбился, глубоко и пусто вздохнул. Хирво видел все, но не мог ничего поделать, потому что знал – внутри отца заключена большая и ужасная сила, от которой нельзя избавиться.

И внутри Воитто тоже.

Хирво всегда считал своего отца красивым человеком. Но в последнее время он здорово изменился. Отчасти постарел, но не только. Отсутствие ухода и личной гигиены, это да, но было что-то еще. Теперь, когда отец стал жить один (более или менее), его, казалось, прокололи, словно покрышку. Кожа на лице обвисла, залегшие у крыльев носа и сбегавшие дальше к подбородку складки стали глубже и еще резче выделялись на фоне постоянно небритых щек. Волосы, по-прежнему черные как ночь, торчали во все стороны, а мятая одежда издавала слабый, но между тем все более усиливающийся невыносимый запах мочи. Смотреть на Воитто, который теперь целыми днями торчал рядом с отцом, тоже было неприятно, словно черное или, скорее, зеркальное отражение Пентти. В придачу его молодость еще больше подчеркивала упадок отца.

Хирво помнил тело Воитто на себе той ночью, когда он по ошибке принял брата за Пентти, тело, которое, как он теперь понимал, не могло принадлежать старому человеку. Это было тело зверя, и оттого Хирво думал о своем брате, как о человеке, тоже ведомом темными инстинктами. Неужели его брат заразился тем злом, что жило в их отце?

Он помнил, как однажды, когда он был еще ребенком, Воитто взял его с собой в лес. Это было время, когда Воитто пытался заботиться о нем, – Хирво помнил это очень отчетливо, – но ему было трудно верить воспоминаниям и думать, что когда-то Воитто действительно старался быть хорошим. В тот раз они углубились в лес всего на несколько сотен метров и оказались возле большого муравейника. Хирво был восхищен кипучей жизнью муравьев и их беспримерным трудолюбием. Он мог бы так стоять и смотреть хоть целый день. И он даже не заметил, когда в руке у Воитто оказалась сухая ветка. Хрупкая и с отваливающейся корой, она напомнила Хирво облезшую на солнце кожу. Старший брат подпалил ветку, и та вспыхнула и запылала, ярко и сильно, но быстро прогорела, превратившись в черную головешку.

– Ну что, посмотрим, насколько муравьи могут быть быстрыми, если подкинуть им инородный предмет?

И Воитто улыбнулся ему. Хирво улыбнулся в ответ. Он понятия не имел, о чем говорит его брат, но хотел показать ему свою сговорчивость, радуясь, что кто-то уделяет ему столько внимания. Ему, который так привык все время быть один.

– Ты первый!

И с этими словами Воитто протянул ему ветку. Хирво взял ее, но ему потребовалось время, прежде чем он понял, чего от него ждут. Он резко мотнул головой. Но Воитто настаивал.

– Тогда давай вместе!

И встав позади Хирво старший брат положил свои руки на его, от чего Хирво оказался заключенным в невольные объятия.

В муравейнике зашипело, когда они ткнули в него веткой. Муравьи забегали в панике, и Хирво зажмурился: он не хотел этого видеть, но звук он выключить не мог, а запах тем более. После он не стал никому рассказывать о случившемся, потому что не был уверен, что его поведение или поведение Воитто было правильным. У Хирво не было никого, кому бы он мог задать вопрос, и кто помог бы ему разрешить эту проблему.

Несмотря на то, что Хирво было глубоко неприятны перемены, произошедшие с отцом и домом, он продолжал за ними наблюдать. Его тревожило неясное предчувствие, что есть нечто иное… что витает в воздухе, и его обязанностью было следить, чтобы это нечто не воплотилось в жизнь.

Сири вспоминает. Часть 1

What goes around comes around[17]. О великой справедливости, если таковая существует. Или это такая большая ирония?

Эско понял: Пентти на собственной шкуре ощутил, что значит одиночество. Отец даже сам сказал ему об этом в один из первых вечеров после ухода Сири, когда Эско появился под вечер с запеканкой, которую приготовила Сейя, и спросил, не хочет ли отец перекусить и не может ли он, Эско, составить ему компанию. Пентти, казалось, ужасно обрадовался. Во всяком случае, на его лице была написана неподдельная радость. Он так радовался, что Эско даже почти пожалел о своем предложении. Но только почти.

– Одиночество – это какой-то ад. В доме так тихо, что я даже спать не могу, – разоткровенничался Пентти, жуя запеканку.

Поев, они долго сидели молча в тусклом свете лампы. Эско что-то тихо напевал себе под нос.

– Мне ведь ничего не нужно, понимаешь? Ни фига. Но эта тишина… К такому я точно не был готов.

Пентти сидел и смотрел в окно. К уголку рта прилипли крошки. Небритые щеки. Бегающий взгляд, неспособный толком ни на чем сосредоточиться.

– Я ведь знал, что она не была счастлива, но разве я, черт побери, разве я счастлив?

(Эско ничего не сказал, потому что подумал, что Пентти винит во всем себя, и не стал обращать на это внимание, поскольку в дальнейшем собирался удивить отца, а для этого ему требовалось заручиться его доверием. Чтобы иметь возможность подготовить для него настоящий сюрприз. Последний на этот раз.)

* * *

Вся жизнь Сири была одной сплошной чередой странных и неожиданных стечений обстоятельств. Она появилась на свет в доме, размером чуть больше избушки, где не было электричества, последняя из четырех детей, и жила вместе с тремя старшими братьями и отцом, который не бил ее, зато с матерью, которая делала это за двоих.

Сири родилась в деревушке Соанлахти в Сальмисского уезда Выборгской губернии – в общем, в тех краях, которые раньше назывались Финляндией. Как и многие ее соотечественники, она так никогда и не сумела простить Россию за то, что та отняла у нее дом. Но Сири не ожесточилась – все-таки она любила жизнь и даже в самом плохом продолжала видеть что-то хорошее, чтобы просто жить дальше. Это из-за войны им пришлось переехать. Но благодаря переезду она встретила молодого солдата с черными волосами и бездонными глазами, влюбилась в него (или как это еще назвать), поселилась в Торнедалене и стала матерью такого большого количества детей. Из-за тьмы, что жила в ее муже, умерли ее дети, Сири была в этом убеждена. Из-за нее они потеряли Элину. И сразу вслед за ней – Риико. Ее два первых ребенка. Это из-за Пентти все так случилось.

Сири не ходила в церковь и не верила ни в какого Бога, но твердо знала, что ее дети были бы живы и пребывали бы с ней и по сей день в добром здравии, роди она их от человека иного склада. С другой стороны, это были бы тогда уже совсем другие дети. И разве могла она на самом деле желать, чтобы Элина и Риико были живы, пусть даже ценой жизни тех, кто жил сейчас?

Это даже смешно, но поначалу Сири действительно любила Пентти. Она сама так решила. И много-много лет любила его. Но в муже жила сила, которая все только разрушала и портила. Некая сила, которая вначале вдохновляла ее, но, возможно, именно из-за нее любви Сири, в конце концов, пришел конец. Она сама понимала, что это конец, что ее жизнь отныне станет другой, и все же еще не разучилась радоваться и благодарить за детей, которых он ей подарил. За тех, которые выжили. Поэтому развод был единственным вариантом.

С каждым следующим родившимся ребенком мысль о тех, кого она потеряла, причиняла ей все меньше боли, – вот почему они завели так много детей. Во всяком случае, так думала Сири. Что думал на этот счет Пентти, она до сих пор не знала. И считала, что он не из тех, кто способен испытывать любовь и дарить ее другим. Но не может же все происходить по одной причине?

Сири знала и до сих пор помнила, каково это – держать на руках крохотное тельце и чувствовать, как в нем постепенно затухает огонек жизни, становясь все слабее и слабее. В те годы у нее было больше времени. Чтобы переживать. Находиться рядом и терять. Пока детей еще не стало так много. Оглядываясь назад, Сири вспоминала, какими бесконечными казались ей в ту пору часы. И та пора, пока ее маленький сын был жив, виделась ей такой длинной.

Хотя на самом деле прошло всего два года. Два года и несколько жалких месяцев. И все же это казалось целой жизнью.

Они жили в доме, который сами же и построили. Все это происходило еще до того, как возвели верхний этаж и пристроили флигель. У них была только одна комната с кухней, дощатая будка-туалет в одном конце двора и дровяной сарай – в другом. Сири сидела на кухонном диванчике с Рийко на коленях. Ей казалось, что в ту пору за окном все время царила тьма. Ни одного лучика света. А ведь он прожил две весны и два лета, это она знала точно, но почему-то ей запомнилась только тьма.

Когда Риико родился, повитуха сразу сказала, что с ребенком что-то неладное. Все дети должны кричать, это неписаный закон, а если они этого не делают, значит, с ними что-то не так. Риико же с самого начала не кричал и не ел, был совсем слабеньким и походил на жалкий обрывок синей веревки, и Сири помнила, как она встревожилась, но сама в тот момент тоже была слабой. Она потеряла много крови во время родов, у нее кружилась голова, и она все еще задыхалась. А тут еще этот крохотный ребенок, который не хочет есть.

Молока было сколько угодно – оно текло и капало из нее, словно из продырявленного пакета. Позже Пентти отвез ее с сыном к доктору в Торнио, и тот сказал, что у ребенка шумы в сердце, но он не знает, пройдет ли это. Может быть да, а может быть, и нет. Ничего не поделаешь. Остается только сидеть и ждать.

В свои двадцать четыре года Сири сама сидела там, как перепуганный ребенок, со своим вторым ребенком на руках, испуганная, потому что знала, что может случиться, знала, что происходит с детьми, которые не могут дышать. Между делом доктор поздравил ее еще с одной беременностью – он оказался первым, кто это обнаружил, сама она ничего не замечала в тот момент. Возможно, это и была одна из причин, почему Сири чувствовала себя такой уставшей, совершенно неспособной ни с чем справиться. Доктор посоветовал ей побольше отдыхать, и тогда они послали за одной из сестер Пентти, которая должна была помогать им с коровами, готовить, стирать и присматривать за ребенком. Сестра явилась неохотно и скептически уставилась на брата с женой – никчемные души без упорства и веры в Бога, неспособные самостоятельно позаботиться о себе, не говоря уж о том, чтобы родить и вырастить здорового ребенка. В глазах свояченицы Сири была кем-то вроде недоженщины, а может, и в своих собственных тоже?

Ее мать за всю жизнь не потеряла ни одного ребенка, и Сири ощущала материно осуждение аж с другого конца страны. Матери не нужно было ничего говорить, она и без того заложила прочную основу, внушив дочери ненависть к самой себе, и это мучило Сири. И пусть мать ничего не писала, не передавала ей привет и не виделась с ней, она все равно знала, что та о ней думает.

Но все же с подмогой стало лучше. Сири получила передышку, и Пентти был так добр с ней, не подпускал к ней свою сестру с ее язвительными комментариями, и временами Сири даже слышала, как он ругал ее во дворе, подальше от дома, чтобы она не могла расслышать. И Риико, их чудесный малыш, такой хороший и нежный, в отличие от своей сестренки, понемногу кушал и рос, по-прежнему оставаясь худым и тощим, но он не умирал, еще нет. Он был спокойным ребенком, с темными мягкими волосиками на голове и нежным пушком на спинке. Он заглядывал своими темными немигающими глазками в глаза матери, и в такие моменты Сири ощущала невероятное спокойствие. Когда он так смотрел на нее, просто не могло случиться ничего плохого.

Но она потеряла его.

Сири запомнила его взгляд. Все время один и тот же взгляд. Всю свою недолгую жизнь он смотрел на нее, искал ответ, хотел, чтобы она помогла ему и рассказала о том, что же с ним случилось, почему он все никак не выздоравливает, почему все больше слабеет, и лишь в последние минуты своей жизни он бросил искать ответы на свои вопросы и только молча смотрел на нее, равнодушно и безропотно.

Позже почти тоже самое было с Элиной, то же самое ощущение, словно ее дети уже с самого начала были связаны с чем-то божественным. И от того она заранее знала, что так случится.

В последние минуты своей жизни Риико казался таким спокойным, таким мудрым и одухотворенным.

– Мама, – сказал он. – Äiti[18].

Его крошечная ручонка, такая слабенькая, обхватила ладонь Сири, а потом, потом уже ничего не было.

Так его не стало.

Был вечер. Пентти сидел за столом. Эско спал, сестра Пентти тоже пошла спать, потому что ей иногда не нравилось, что передавали по радио по вечерам.

– Пентти, – прошептала Сири.

Она сказала это очень тихо, не желая разбудить сестру.

Пентти что-то стругал, но тут же поднял голову. И сразу понял, что стряслось.

Они покачали головами, так она помнила это теперь, тридцать лет спустя, как они одновременно покачали головами, глядя друг на друга, долго.

Их взгляды, словно страховочный трос во тьме того вечера.

Сири всю ночь просидела с мертвым ребенком на руках. На рассвете Пентти забрал его у нее, завернул в старое одеяло и отнес в сарай, где они держали дрова и инструменты, и где они всего через десять месяцев похоронили Элину. После чего уложил Сири в кровать, и она провела в постели несколько дней. Ее набухшая от молока грудь болезненно ныла. Но она перестала кормить грудью Эско, хотя его следовало выкармливать еще примерно год. У Сири не было сил заботиться о сыне, в тот момент она напрочь позабыла о его существовании. Как он вообще мог существовать, если ее самой уже больше не было?

Каждый раз, приходя в сознание, Сири вспоминала ощущение маленькой детской ручки на своей руке и тогда снова впадала в забытье. Она не знала, как со всем этим справлялся Пентти. В то время она почти не думала о нем. Сири вообще всегда мало думала о своем муже. Как только у нее появились дети, ее приоритеты изменились, и все ее внимание теперь было устремлено на них, на малышей. А вместе с ними появилась усталость, вызванная недосыпами, с усталостью приходила забывчивость, а там и до тоски недалеко, и она предпочла тоске забытье.

В конце концов, песни и тихое мурлыканье себе под нос привели в порядок мысли Сири, помогли ей оттолкнуть от себя тьму, избавиться от образов недавнего прошлого. Она увидела только то, что было прежде, и с чем она могла иметь дело. Так она восстановилась. Сири встала с кровати и взялась за работу. Осторожно переставляя ноги, выбралась из постели, вышла из дома, зашла в хлев и опять вернулась в дом. Восстановление же Пентти, казалось, заключалось в стремлении двигаться дальше, в попытке убежать от того, что случилось, и больше никогда не оглядываться назад. Поэтому он принялся делать ей еще детей. Но ей самой это занятие никогда не нравилось. Делать детей. Сири знала, что есть женщины, которые целенаправленно этим занимаются, или учатся этим заниматься или, по крайней мере, утверждают, что они этим занимаются, но она такой не была. Возможно, в глубине ее существа жило это чувство, эта возможность, но она никогда ее не слышала, не искала, и просто продолжала, напевая, шаг за шагом идти дальше.

Онни, ее солнечный мальчик, никогда бы не появился на свет, если бы рожали только те, кому сам процесс зачатия приносит наслаждение.

Пентти никогда бы до нее не дотронулся, если бы она была сильнее его, если бы она яростнее сопротивлялась, кричала, отбивалась. Но она ничего этого не делала. Она просто молча лежала, уткнувшись лицом в подушку, пока Пентти делал свое дело; все силы уходили только на то, чтобы не задохнуться, никаких сил для борьбы уже не оставалось на то, чтобы исторгнуть его из себя, в то время как он все сильнее вбивался в нее, снова и снова.

И теперь, когда уже все сделано, Сири вдруг поняла, что это действительно необходимо, что она вынуждена оставить его, пока она еще дышит, еще существует. Потому что в противном случае она исчезнет, прекратит свое существование, умрет. Сири должна была сделать это уже давным-давно, когда она была еще молода, а их любовь уже завяла, но тогда она была еще слишком юной и глупой.

Кто-то скажет, что и в пятьдесят пять лет человек все еще молод, и отчасти так оно и есть; порой она глядела на себя в зеркало в спальне или в предбаннике и видела свою грудь, свои бедра, живот, который за свою жизнь увеличивался и съеживался в размерах целых четырнадцать раз, в ней не было никакого изъяна, и быть может, в ней таился проблеск другой жизни, жизни, где ее страстно желали, и где он, мужчина без лица, чужой, мужчина, которого она еще не встретила, любил бы ее и страстно брал ее в постели, зажигая в ней ответную страсть, – в глубине души она догадывалась, что такое возможно, – и тот мужчина не использовал бы женщину лишь для удовлетворения своих собственных потребностей, и он смотрел бы ей в лицо, а не так, как Пентти, который вообще не хотел ее видеть, не то что встречаться с нею взглядом.

Сири видела, как другие люди занимаются любовью, сгорая от дикого необузданного желания друг к другу. Она знала, что это может случиться с кем угодно, и даже те, от кого совсем не ждешь, могут оказаться настолько страстными, что время и пространство перестают для них существовать, а небо и земля меняются местами.

Воспоминания о коротком отрезке времени, проведенном в доме отца Тойми, семье строгих религиозных взглядов, где в дневное время все вели себя прилично и сдержанно, а под покровом тьмы выпускали на волю свои похоть и желания, никак не связанные с любовью к Богу. Этими воспоминаниями Сири ни с кем не делилась и собиралась унести их с собой в могилу, воспоминания о своем свекре под покровом тьмы, ведь сама она тогда была еще ребенком.

Сири уже давно решила для себя: то единственное, что ждет ее впереди – это долгое ожидание, ровный отрезок прямой на пути к смерти. И что она достойно проживет свои дни, выдюжит, выстоит. Ожидая избавления в смерти. Напевая. Вынашивая и рожая своих детей. При этом время от времени у нее появлялся ребенок, которого она любила чуть больше прочих. О таком не говорят вслух, но это все равно чувствуется.

Ей нужен был всего один ребенок. Который смотрел бы на нее тем самым взглядом, который был у Риико. Отчасти она любила всех своих детей – разумеется, а как же иначе, и не жалела ни о ком из них. (Этого вообще никогда нельзя делать). Сири горевала лишь о том, что нет места для всех них, что они все не получат той материнской или отцовской любви, которую заслуживают, но, по крайней мере, они были друг у друга. У них есть крыша над головой, они не голодают, они есть друг у друга, и Сири не жалела ни о ком из своих детей, что родила их, и верила, что раз она это знает, то и они чувствуют, что они все вместе, заодно. Где-то в глубине души они точно это знали. А, может, даже должны были знать?

* * *

Мать Сири часто говорила дочери, что жалеет о том, что родила ее на свет. Кто-то скажет: жестоко говорить ребенку такие вещи, и подобное не могло не повлиять на Сири, и отчасти поэтому она выросла такой, какой есть – человеком, не верящим в то, что она заслуживает любовь, но не это самое страшное, ведь Сири преодолела даже это, и все те побои и грубые материнские слова компенсировала ее оставшаяся жизнь. Жизнь воздала ей тем, что в семье Тойми родилось много детей. Они были друг для друга (большинство уж точно), словно один большой коллективный парашют, который раскрывался, стоило кому-нибудь начать падать со слишком большой скоростью. А если они не успевали друг друга подстраховать, то Сири всегда была наготове и приходила на помощь. (Во всяком случае, она на это надеялась.) Так она и жила. Врожденный дар любить и любопытство поддерживали в ней свет, который не задуть. Пламя, которое трепетало и вздрагивало, когда она открывала по ночам дверь, или когда слышала скрип шагов по гравию, или когда трезвонил телефон. Но чаще всего свет в ее душе горел спокойно и ярко.

* * *

Поначалу только Эско навещал Пентти. Он думал, что все получилось слишком просто, и оттого испытывал угрызения совести. Но это быстро прошло. Эско бывал у отца все свое свободное время и терпеливо выслушивал его, попутно пытаясь внушить Пентти обманчивое чувство защищенности, чтобы благополучно начать строительство дома и завоевать доверие отца. И он добился своего – вскоре Пентти уже сидел и рыдал перед ним, прижимая ладони к лицу и проклиная остальных детей, которые так ни разу и не навестили его, решительно встав на сторону матери.

Эско молча сидел и слушал. За все время он не произнес ни одного плохого слова в адрес Сири или кого-либо из братьев и сестер. Но его молчание воспринималось как одобрение. И Пентти, не стесняясь, строил вслух планы, как ему расправиться со всеми этими людьми, над которыми он отныне был безвластен.

– Деньги – вот единственное, что имеет значение для этих стервятников! Ты слышишь? – вопрошал он, впиваясь взглядом в лицо своего старшего сына.

И Эско ничего не говорил, только кивал. Он как раз собирался заливать фундамент под новый дом, – тот самый, который будет выстроен возле большой сосны, как они еще в самом начале так трогательно договорились, – мол, именно там изначально и должен был стоять дом.

Как-то вечером, когда Пентти спустился выпить кофе, Эско сказал ему:

– Я знаю способ, как ты можешь оставить их без наследства.

Пентти поднял брови. В уголке рта виднелся след от присохшей горчицы, на который никто не удосужился обратить его внимание, сказать, чтобы он смыл его.

– Просто перепиши дом на меня. Сейчас у меня не так много денег, но мы составим долговую расписку, и я каждый месяц стану выплачивать тебе оговоренную сумму. Бумаги – просто чистая формальность. Если же с тобой что-нибудь случится, то окажется, что никаким имуществом ты не владеешь, и тебе никто не может наследовать. И тогда они останутся с носом.

Эско даже дышать перестал, пока говорил это, старательно напуская на себя вид полнейшего равнодушия. В ожидании ответа он принялся изучать ногти на своей левой руке. Пентти отхлебнул кофе и во все глаза уставился на Эско, так что тот даже испугался, что отец видит его насквозь и сразу поймет, что он задумал.

Наконец, после продолжительного молчания Пентти кивнул и сказал, что подумает над этим.

– Черт побери, вот уж не думал я, что ты такой хитрюга, Эско. Признаюсь, я тебя недооценивал.

И Эско решил, что в этот момент в голосе отца прозвучало одобрение.

* * *

Однажды летним вечером, сразу после приезда домой Воитто, Эско появился в Куйваниеми с кое-каким новостями.

– Вот увидите, когда новый дом будет готов, он уберется на все четыре стороны!

При этом сын выглядел как триумфатор, что, по мнению, Сири ему не шло.

Эско ждал этого момента.

– Теперь-то ты уже не скажешь «нет»!

Хелми тоже гостила в Куйваниеми в это время. Она сидела, сгорбившись, на крылечке и курила.

– Естественно. Когда старый дом снесут, ему придется переехать.

Эско тоже закурил. Сири сидела молча.

– И куда же он, по-твоему, направится?

– Этого я не знаю и, честно сказать, плевать хотел на это. Я вообще думаю, что ему все равно.

Сири же, напротив, знала, куда направится Пентти. Это просто чудо, что он до сих пор держался в стороне. Но когда ему будет открыта дорога на все четыре стороны, у Пентти просто не останется выбора. Сири словно наяву увидела его черный взгляд, прожигающий ее насквозь. Хелми кивнула.

– Вот тогда-то он и узнает, каково это.

Но что именно он должен узнать, никто не уточнил. Сири представила себе Пентти: как он там сейчас один, словно призрак в заброшенном доме. Ее собственный личный призрак, готовый разыскать ее, чтобы больше уже никогда не оставить в покое.

– Для него это будет нелегко, – сказала она.

Кто лучше нее знал о Пентти и его тьме? И о той черной дыре в его душе, которая со временем стала еще больше. Сири покачала головой в попытке успокоить детей, как ей казалось, но на самом деле она хотела успокоить саму себя.

– Ему сейчас неплохо живется, – заметил Эско. – Зная, что земля перестала быть его, он больше не трудится на ней так усердно. Он вполне отдает себе отчет в том, что это лишь вопрос времени, когда ему придется уехать. Целыми днями он сидит в качалке и бормочет. Но иногда надевает пиджак, смачивает водой волосы и, усевшись в пикап, едет в город. Думаю, ходит в банк, а потом приезжает домой с мрачной улыбкой.

Сири видела ее как наяву. Эту самую улыбку. В том, что Пентти ездит в город, не было ничего хорошего. Это означало, что он что-то задумал. Какой-то изощренный способ, чтобы навредить им всем и при этом навсегда остаться у них в памяти, когда его самого уже не будет в живых. Потому что он был именно таким. Стремящимся врезаться в память, продлить свое существование любой ценой. Такого невозможно остановить, невозможно проигнорировать. Сири помнила слова Пентти, сказанные им в один из ее последних вечеров в доме, которому скоро будет уже почти полвека, как они его построили.

– Часть меня все равно останется жить, и каждый раз, засыпая или заглядывая детям в глаза, ты будешь видеть там меня.

Сири серьезно посмотрела на старшего сына.

– Эско, будь осторожен, не думай, что ты уже победил его. Это не так-то легко.

– Да, я знаю, но я не боюсь ни его, ни того, что он собирается предпринять. Ведь что сделано, то сделано.

Хелми вздохнула.

– Вспомни, что обычно говорит Анни, – сказала она.

И они все вместе вспомнили, что же обычно говорила Анни в таких случаях: «Остерегайтесь Пентти, потому что он никогда и ничего не забывает». Что ж, так оно и было. Память у отца действительно была как у слона.

* * *

Теперь Анни стала чаще звонить своей матери. И Сири была этому рада. Ее большая девочка и так далеко. Анни всегда была далеко, словно жила за ширмой, но в последнее время она даже физически отдалилась аж в другую страну. Она сбежала туда без оглядки, едва представилась такая возможность. Сири не ждала, что она подарит ей внуков. Впрочем, у нее ведь их еще и не было, но… Дети уже не умирают сейчас так просто, но все-таки умирают.

Нет, ужасная мысль, такого никому не пожелаешь, даже самому заклятому врагу.

Анни всегда шла свой дорогой. И так было всегда. К примеру, дочки Сири всегда ходили с волосами, заплетенными в косу. Сири знала, что так лучше всего, еще с тех пор, когда сама была ребенком и ее мама тратила свое время, чтобы причесать и заплести ее тонкие, рассыпающиеся волосенки. В такие моменты Сири чувствовала себя окруженной заботой и вниманием, и когда мать заплетала ей косу, она точно знала, что та сейчас не сердится. Это был один момент на двоих, нечто интимное, чего она никак не могла разделить со своими братьями. И это нечто Сири хотела подарить своим детям, своим дочерям. С Хелми у нее это получилось, ведь она всегда была такой хорошей и послушной девочкой, а вот с Анни… Должно быть, у нее очень чувствительные от природы волосы, потому что ей совсем не нравилось, когда ее причесывали. Это причиняло ей боль. Она плакала. Убегала и пряталась.

Анни было лет семь, не больше, когда она разыскала ножницы. Сири в тот момент находилась в коровнике, дело было весной, во второй половине дня. Впрочем, сама она не помнит точно, где была и что делала, но тут она вошла в дом и сразу почуяла неладное. В доме царила напряженная тишина, которая наступает, когда затихают дети. Когда в их маленьком мирке происходит нечто действительно важное.

И тут Сири увидела Анни. Та сидела на скамеечке в гостиной и казалась страшно довольной, а ее светлые локоны лежали разбросанными на полу вокруг нее. По мнению Сири, выглядела дочь просто ужасно. Такая худая, точь-в-точь как Сири в детстве, этот выпяченный животик, который постоянно казался распухшим по сравнению с костлявыми руками и ногами, и теперь еще в придачу небрежно обстриженные волосы – сразу было видно, что над ними потрудилась неумелая детская рука.

Сири сразу вспомнились снимки детей из концлагерей, которые публиковали в газетах после войны – наголо обритые черепа и полосатые робы. Этого было достаточно, чтобы она разозлилась. А разозлилась она, потому что испугалась. Испугалась, что Анни тоже умрет, как те несчастные изголодавшиеся дети.

От последовавшей за этим оплеухи Анни упала со скамеечки на пол, а потом был этот взгляд, глубокий, непостижимый. У Анни всегда был такой взгляд – осуждающий. Можно ли такое говорить о ребенке? Кого она осуждает? Ей никогда не придется испытать того, что пришлось испытать мне, думала порой Сири. Хотя и понимала, что думать так несправедливо. Потому что мы стараемся дать детям только самое лучшее, исходя из собственных условий и возможностей. Условия мы не выбираем. Но Сири знала, что Анни уедет – она рано это поняла, – уедет в широкий мир совсем еще юной, едва представится такая возможность, прочь из дома, от них, от нее.

В то лето, когда Анни обрезала себе волосы, она выглядела как ее братья, которых стригли каждый год перед летними каникулами. Они стояли в ряд во дворе и ждали своей очереди запрыгнуть на табурет, возле которого орудовала своей машинкой для стрижки Сири. В то лето казалось, что у них в семье завелся еще один сын. Сири помнила, как Анни спрыгивала с табуретки, когда все было готово, помнила легкость ее походки, граничащую с невесомостью, и радость – да, пожалуй, что радость.

Сири помнила то лето – то ли 1961, то ли 1962-й год, когда она не была беременна, и какая тогда царила рекордная жара: все дети ходили со стрижкой под ежика, все, кроме Хелми – ее светлые спутанные волосы обрамляли личико, словно крона дерева, на которое налетел ураган.

По вечерам, когда дети уже лежали в своих кроватках, Сири подтыкала им одеяла и гладила по головкам, и в такие моменты всегда вспоминала тех детей, которых уже не было в живых, и гадала, каково это – ощущать их волосы под кончиками пальцев, и натворили ли бы они что-нибудь днем, за что их потом пришлось бы наказывать, или сказали бы что-нибудь смешное, о чем потом все еще долго вспоминали бы и над чем хохотали.

Этого она уже никогда не узнает. Сири понимала это, но была не в силах совладать с собой, и каждый вечер все повторялось снова, и она продолжала тянуться к своей придуманной реальности, к будущему, которого уже никогда у нее не будет.

* * *

Сири верила, что Пентти ее переживет. Казалось, само его тело пропиталось средством от старения, и время не могло нанести ему никакого вреда. Она верила, что он доживет до ста лет, и в тот день, когда почувствует приближение смерти, просто пойдет и ляжет вечером спать в свою кровать с тем, чтобы больше уже не проснуться. После себя он оставит не дом, а настоящий свинарник, так что тем, кто будет жить в нем после него, придется изрядно потрудиться, чтобы вычистить из него все дерьмо, что там скопилось. А та дьявольская задумка, которую он сейчас готовил, со временем обязательно раскроется. Потому что Пентти всегда был таким. Находчивым, когда дело касалось его самого. А еще он всегда был один. Его «Я» никогда не распространялось на детей.

Преуспевший в умении заставлять других страдать, обладал ли он качествами, за которые его можно было любить? И да, и нет. Сири он в ту пору казался ее единственным вариантом – пусть это было и не совсем так. Потому что выбор есть всегда, даже если ты сам этого не осознаешь.

Сири пришлось рано столкнуться с несправедливостью. Одно из ее самых ранних воспоминаний – о том, как мать наказала ее, когда она попыталась сосать вымя одной из коров. Не так уж много она и выпила, чтобы такое сошло за настоящую провинность, но это сочли провинностью, потому что Сири не имела права пить молоко, которое предназначалось другим или на продажу.

Тот, кто долгое время страдал от голода, знает, как это влияет на психику. Можно научиться жить с головной болью, но нужно время, чтобы перестать поражаться своему телу, – насколько слабым оно стало и как плохо тебя слушается. Ноги, онемевшие и тяжелые, которые не могут и отказываются нести, даже если речь идет о спасении собственной жизни. Заторможенность, все мысли словно в тумане, который плотным покрывалом тяготеет над самим твоим существованием, мешает формулировать фразы и целые предложения и не дает возможности что-либо изменить, потому что мысли никогда не идут дальше того, что перед носом, а дальше лишь темнота, сумрак. Голодным детям трудно учиться чему-то в школе, когда их мысли постоянно витают где-то в другом месте.

Про старшего брата Сири, Ило, говорили, что он светлая голова, и его отправили в школу, где он должен был учиться, совершенствоваться, получать полезные знания. Он ходил туда четыре года, а по вечерам рассказывал своим братьям то, что выучил за день. И даже родителям, пусть им это было и неинтересно. Но зато отец выучился читать – медленно, правда, и по буквам, но все же. Мать же, напротив, читать не умела и никогда к этому не стремилась, но это совсем не мешало ей жить, что она постоянно и с удовольствием подчеркивала. Зачем ей было забивать голову подобной чепухой? Не женское это дело – так выпендриваться. Глупость. Безумие. Всем, кому только можно, мать в открытую демонстрировала свое презрение к образованным. Хуже них могли быть только священники. Семья Аамувуори ходила в церковь, как это делали все семьи в округе в 1930-ые годы, но Сири знала, что во время молитвы мать скрещивала пальцы за спиной, не желая иметь ничего общего с теми глупостями, которые происходили перед ней у алтаря. Сири помнила, как она плакала, когда младшая дочка соседей, ее ровесница, умерла от туберкулеза. В тот раз она отправилась искать утешения у матери, а та лишь пожала плечами и сказала что-то вроде: ни Бог, ни образование не могут защитить нас от смерти, и что к этому нужно просто привыкнуть.

Все же Сири научилась тайком читать, следя за тем, чтобы не попасться бдительной матери на глаза. Тайком не тайком, но жажда знаний была в ней настолько велика, что ее невозможно было задушить. Мозги как губка жадно впитывали в себя все что можно. И братья любили ее и гордились успехами Сири, при этом они любили ее не так, как любят игрушек или кукол, а как живую душу с пытливым умом и горячим сердцем; отец тоже от них не отставал, и от их любви она расцветала, возвращалась к жизни.

Сири нравилось учиться. Если и было что-то, что огорчало ее теперь, в осеннюю пору ее жизни, так это то, что она никогда не ходила в школу. Она подозревала, что у нее наверняка тоже была светлая голова. Что это определение подходило к ней так же, как и к Тармо. И кто знает, если бы только перед ней открылись другие двери… Но какие именно должны были быть эти двери, ей не хотелось думать.

Потому что если человек начинает о чем-то жалеть в своей жизни, то он открывает очень опасную дверь!

Не нужно жаловаться, думала Сири.

Все-таки, вопреки всему, жизнь сложилась для нее довольно неплохо, по большей-то части. Если бы она не вышла замуж, то осталась бы на положении рабыни, терпящей тиранию родителей, или ее отдали бы прислуживать в какую-нибудь обеспеченную семью. Где ее замордовали бы до смерти, как и многих других, кто прислуживал до нее. К тому же четыре года учебы в школе в конечном счете не помогли Ило найти более легкую дорогу в жизни, потому что когда пришла война, светлые головы стали никому не нужны – совсем не обязательно иметь образование, чтобы уметь убивать.

* * *

Эско здорово трясло. Он наконец сказал отцу, что тот должен уехать. Что теперь у него ничего нет, он ничем не владеет, и что они знать о нем не хотят. При этом Эско имел в виду отнюдь не Сейю или своих детей. Он стоял, выпрямив спину, и, твердо глядя отцу в глаза, сказал все как есть. Что он должен найти себе другое жилье, что ему осталось только собрать вещи и смыться отсюда.

Воитто был дома и вошел в коровник как раз в тот момент, когда там происходил этот разговор. Он ничего не сказал, но выглядел удивленным, и когда Эско закончил свою речь, а ни Пентти, ни кто-либо другой не нашелся, что сказать, Эско повернулся и пошел в выходу, и в этот миг взгляды братьев встретились и, несмотря на то, что Воитто смолчал, Эско совершенно ясно почувствовал, что между ними появилось нечто такое, чего Воитто не собирается так просто прощать.

Эско запрыгнул в свою машину и понесся прочь – скорее на шоссе, только чтобы поскорее исчезнуть из виду. На обочине дороги он остановился. В канавах зеленела густая трава и повсюду вдоль шоссе, словно маленькие белые облачка, цвел купырь. У него так дрожали руки, что он не мог дальше вести машину. Эско закурил и вскоре почувствовал, как на него снисходит покой. Спустя какое-то время он настолько пришел в себя, что начал обращать внимание на птичий щебет и даже заметил, какие грязные в машине стекла. С этими мыслями он и поехал домой.

Сири вспоминает. Часть 2

О том, как найти на войне свою любовь. Знамена и длинные процессии. Небольшое отступление от темы или, возможно, дополнение.

Он служил в воинской части, которая размещалась в Соанлахти, деревушке, в которой жила семья Аамувуори, в Сальмисском уезде Выборгской губернии. Короче говоря, в Карелии. Место это было последним и от того чрезвычайно важным передовым постом на пути у русских.

Семья Аамувуори продолжала жить своей жизнью, как и большинство мелких крестьян, постоянно балансирующих на грани голода и зависящих от капризов погоды. Но идеи национализма глубоко укоренились в сознании обоих родителей. Они помнили войну за независимость зимой 1918 и все те казни, которые ей сопутствовали, помнили убивавших друг друга соседей, и ни при каких условиях не собирались допускать, чтобы русские вновь осквернили их родину. Потому что во всем была виновата Россия или, как она тогда называлась, Советский Союз. Так было, так есть и так всегда будет.

Поэтому они предоставляли кров и пищу солдатам, хотя не все в деревне делали это, но границы стирались, а в военное время приходится помогать друг другу, так сердито шипела мать Сири. Самой же Сири война запомнилась тем, что она постоянно страдала от колик в животе. И неудивительно: ржаной хлеб вперемешку с древесной корой и опилками, совсем крошечный, размером с полярную мышь, кусочек масла в каше – совсем не способствовали нормальному росту и пищеварению. Да еще пресный вкус сладкого папоротника, потому что по мере того, как война затягивалась, лес в качестве кладовой становился все более неотъемлемой частью жизни крестьян.

Лучше всего было летом, потому что летом всегда можно найти что-нибудь съедобное, пусть даже не так много, но в речке водилась рыба, в лесах и садах зрели фрукты и ягоды, – в общем, всегда что-то было. А осенью приходилось лихорадочно собирать и запасаться на зиму, сушить, варить, солить и вялить, потому что все знали: когда придет зима, останется лишь надеяться, чтобы она не будет слишком холодной и продолжительной, и что удастся отбить русских. Долгая зима означала, что каждому приходилось напрягать всю свою смекалку и проявлять поистине чудеса сообразительности, чтобы добыть себе еду.

Пентти Тойми не был распределен на проживание к семье Аамувуори, но несколько его товарищей квартировали у них в доме.

Солдаты, они красивые. Вот так все просто.

Но Пентти отличался от остальных. Большинство финских парней в шестнадцатом пехотном полку, расквартированном в Соанлахти (впрочем, в деревушке проживал не целый полк, а только два батальона), что в двадцати километрах от русской границы, походили на статные березки.

Они были высокими, худощавыми, их кожа, казалось, светилась изнутри, в их телах кипел жизненный сок и они сами излучали мужество. Некоторые из них были прыщавыми от недостатка витаминов, но даже эти парни выглядели куда шикарнее, чем, возможно, были на самом деле, благодаря власти и притягательности солдатской формы.

Пентти же был создан совсем по иному образу и подобию. Ростом меньше остальных, но не настолько, чтобы это бросалось в глаза, – во всяком случае, не для Сири, – но ведь она сама была маленького росточка, может быть, поэтому и не замечала его разницу с остальными. В Пентти не бурлили жизненные соки, испуская пузырьки газа, напротив, во всем его облике ощущался полный покой.

Это было странно, ведь хотя он и правда был довольно мал ростом, у Сири складывалось такое ощущение, что Пентти все равно на голову выше своих товарищей, словно он надзирал за ними или каким-то образом изучал их сверху. Он позволял им подшучивать над ним, разделяя их жизнерадостный настрой и прочее, – пусть это даже никогда по-настоящему не увлекало его и не заводило. И в то время, как остальные солдаты могли вести себя по отношению к Сири довольно дерзко и нагло, сам Пентти всегда держался с ней подчеркнуто уважительно. И даже однажды сделал замечанию одному зарвавшемуся солдатику, когда тот пытался подшутить над Сири и задрать на ней немножко, – только немножко, – подол юбки. В таких случаях Пентти всегда появлялся как ангел-спаситель или кто-то в этом роде.

Довольно часто он предлагал ей помочь донести ведро с молоком, и они, болтая, шагали рядом, преодолевая короткий путь между коровником и дорогой, и при этом никогда не говорили о войне.

Сири очень хорошо помнила эти разговоры, эти редкие моменты отдыха от вечного голода и нескончаемой войны. Пентти рассказывал ей о Торнедалене. Сири это край казался волшебным местом, где деревья растут до неба. Он рассказывал о лесах, в которых рос, о проселках, по которым всегда быстрее всех гонял на велосипеде (во всяком случае, так он говорил, но рядом с ним не было велосипедного батальона, чтобы проверить его слова), рассказывал о своих сестрах, девяти девчушках мал мала меньше, и о новой жене отца, шведке по национальности, о вере, которую все там исповедовали, этой совершенно особого сорта вере, произраставшей в тех краях наравне с религиозным экстазом и фанатизмом, абсолютизмом и алкоголизмом, которые постоянно шли рука об руку; рассказывал о товарищах по оружию, и Сири понимала, что хотя Пентти был осторожен и не говорил об этом прямо, но он не был верующим человеком, вопреки или как раз благодаря ценностям своей семьи. Однако и не питал к религии той ненависти, какую питала к ней мать Сири.

Была поздняя осень или ранняя весна, они стояли на обочине и ждали машину, которая каждый день забирала молоко, но та почему-то запаздывала, или они сами пришли чуть раньше. Сири присела на скамеечку, поставив рядом с собой ведро с молоком. Пентти же остался стоять, глядя вдаль на дорогу.

– Дома уже снега намело по колено.

– Уф-ф, бедные, – пожалела Сири.

Он приподнял брови, совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы Сири заметила.

– Отчего же? Со снегом легче передвигаться на лыжах. И потом все вокруг становится белым, а это так красиво. Словно весь мир укутали в вату и оттого он стал чуточку мягче.

Говоря, он безотрывно глядел на нее. Серьезно и внимательно, так что Сири не смогла удержаться от улыбки.

– Над чем ты смеешься?

Сири покачала головой. Взгляд Пентти оставался все таким же серьезным, он не смутился и не отвел его в сторону.

– Нет уж, скажи.

– Ну, мне просто интересно, что происходит в твоей голове. Твои мысли, они… такие, совершенно особенные. Твои собственные.

Теперь уже он улыбнулся ей.

– А чьими же еще им быть?

Действительно, чьими?

Сири считала, что это необычно. Что один человек может так сильно удивить другого. Ее саму еще никто так не удивлял.

Она смотрела на него, – как он стоит перед ней такой прямой и красивый в своей солдатской форме, и ощущала в глубине души нечто, похожее на счастье (но это было не счастье), – она не знала, что это, но очень сильно изумилась, и это изумление довольно-таки сильно смахивало на счастье (для того, кто никогда не переживал ничего подобного) оттого, что она испытывала такое восхищение, а еще – расцветающую влюбленность к этому черноглазому солдату из Торнедалена.

Сири начала рано задумываться о своем замужестве и довольно быстро решила, что ее родители примут Пентти и, более того, быть может, даже дадут согласие на их брак, – во всяком случае, где-то в глубине души у нее рождались подобные мысли. Вслух же Сири ничего не говорила. Они даже близко не подходили к этой теме, и все же он продолжал приходить и помогать носить ей ведра с молоком, а это что-нибудь да значит, думала Сири.

Когда финские войска оттеснили и шестнадцатый пехотный полк отправился дальше, Пентти проходя мимо, ограничился формальным прощанием. Он взял за руки отца и мать Сири и поблагодарил их за гостеприимство, и Сири чрезвычайно понравилось то, как серьезно и по-взрослому он себя вел, словно был сам по себе и в одиночку нес ответственность за свою жизнь, не прикрываясь домом и семьей, – в общем, вел себя как совершенно самостоятельный человек.

Понравилось не понравилось – да что она понимала об этом в свои четырнадцать лет, – но Сири могла видеть, что уж во всяком случае ее отец точно был впечатлен, и когда Пентти ушел, она проплакала весь день, уткнувшись лбом в свою любимицу, корову Майю.

Сири скучала по их беседам: как же это было все-таки прекрасно – хоть на время отвлечься и думать о чем-то еще, кроме войны, и она была убеждена, что ему тоже было приятно находиться в ее компании, иначе зачем он каждый раз возвращался к ней снова и снова, несмотря на то, что ведра были тяжелыми, и ручки из проволоки больно врезались в ладони. Мать издалека следила за развитием событий, провожала их суровым взглядом, словно филин или орел, и Сири кожей ощущала ее неодобрение, пусть даже та ничего не говорила.

Мать часто учила Сири, как ей следует поступать, чтобы выйти замуж. Хотя, скорее, ее советы годились лишь для тех, кто хочет навсегда остаться в девках.

Если ты будешь вести себя так-то и так-то, то ты, Сири, никогда не выйдешь замуж.

Если ты…

Если ты…

Но после того, как Пентти, проходя мимо, пожал родителям руки и поблагодарил их за гостеприимство, то тут даже мать немного оттаяла. Она частенько упоминала Похьйолан Маа[19], земли, что лежали дальше к северу, так, мимоходом, и говорила, мол, там, на севере, люди понимают, что важно в жизни. И будто бы и воздух в тех краях чист и прозрачен, и дети не истощены от голода, потому что сам воздух там напоен верой в будущее. И прочее в том же духе. Сама же она там никогда не бывала, мать то есть, никогда не покидала своего родного края – этого не делал никто в их деревушке, но ее представление о севере менялось буквально на глазах, превращаясь из большого черного ничто в то самое идиллическое место, где жили истинные финны, срубленные из настоящей крепкой древесины. Те, кто не сдавался и бился с русскими за то, чтобы однажды переменился ветер.

Зима в тех краях свирепствовала в тридцатых и продолжала свирепствовать в сороковых годах, отчего война со временем приняла несколько иной характер. Теперь главным стало не победить, а выжить любой ценой. Двух братьев Сири призвали на фронт, а те, кто остался дома, продолжали бороться за то, чтобы добыть себе пропитание. Сири обнаружила, что часто думает о Пентти Тойми; она спрашивала себя, жив ли он, вспоминает ли вообще про нее, и как он сейчас воюет на вражеской земле с кровожадными русскими, притаившимися за каждой березой, за каждым камнем.

По радио передавали военные сводки, и Сири жадно их слушала, хотя родителям не хотелось, чтобы она так переживала. Летом ей исполнилось пятнадцать, и Сири неожиданно ощутила себя очень взрослой.

И тут пришла первая похоронка. Погиб старший брат Сири, Онни, второй по старшинству в семье, он был ранен и погиб, сражаясь.

Сири помнила, как при этом известии из нее словно вышел весь воздух, и даже не увидела, а скорее почувствовала, как мать рефлекторно зажала себе рот рукой, словно испугавшись того вопля, который бы в противном случае вырвался из ее горла. Сири горевала о своем брате, но тайком, а когда никто не видел – осеняла себя крестным знаменем и благодарила Бога за то, что пока больше не было похоронок.

Что она знала о горе? Разве могла понять тогда, что значит потерять свое дитя? Нет, ничего она не понимала. Ведь сама была еще ребенком.

Поздней зимой 1940-го пришло известие, которое все обсуждали, но которое в отдаленных областях народ воспринимал только лишь как слух. Маннергейм выступил перед нацией. Войне конец. Более того, казалось, он сейчас скажет, что война выиграна. Он благодарил всех за жертвы и лишения. Но даже победа не обходится без потерь, и, по слухам, отныне Карелия должна была перейти к русским. Если коротко, то это означало, что Аамувуорен Киви, усадьба в деревне Соанлахти в Сальмисском уезде Выборгской губернии, где Сири прожила всю свою жизнь, где родились и выросли ее родители, теперь подлежала эвакуации. Всем жителям губернии пришлось эвакуироваться, если, конечно, они не хотели остаться и прогибаться под русских. Это означало, что они должны бросить все и уехать.

Ругань матери, стиснутые челюсти отца.

У них было всего три дня на то, чтобы упаковать все, что можно было упаковать и унести с собой.

У Сири было не так уж много вещей. Библия (несмотря на то, что мать каждый раз фыркала при виде нее: «И на что только она тебе?»), воскресное платье, несколько шелковых лент, гребень, несколько пар сменного белья, доставшегося от чужих людей, и ничего такого, что говорило бы о ней, как о личности. В сумке все еще оставалось немного места, у Сири даже не хватало вещей, чтобы заполнить ее. Наполовину пустая сумка с грошовым хламом, вот, значит, во что ее оценивают?

«Кто я?» – мысленно спрашивала она себя.

Сири помогла своим родителям аккуратно отобрать все самое ценное и необходимое. При этом мать с отцом постоянно ругались. Прежде чем покинуть усадьбу, мать собиралась спалить ее дотла, она не хотела ничего оставлять русским. Отец же считал, что это только вопрос времени, когда они смогут снова вернуться назад, поэтому куда важнее оставить дом чистым и прибранным, тогда будет хоть какая-то надежда, что он останется нетронутым к их возвращению. Мать не верила ни в какое возращение, о чем она и сказала отцу, заявив, что он просто безмозглый дурак, раз верит в такие наивные иллюзии, но абсолютной уверенности у нее все же не было, поэтому сильно настаивать на поджоге она не стала.

Утром 16 марта 1940 года в понедельник, когда снаружи было еще темно, они заперли дверь усадьбы Аамувуорен Киви в деревне Соанлахти Сальмисского уезда Выборгской губернии, как они думали, в последний раз. Отец повесил ключ рядом с дверью, и с этой минуты началось их долгое путешествие на запад, с доверху нагруженной телегой и шестью коровами, медленно бредущими позади.

Сири мерзла, сидя на самом верху воза с домашним скарбом, балансируя между втиснутым туда материным ткацким станком (и зачем он ей? Наверное, только чтобы русским не досталось), нескольких ведер для дойки, тюки с постельным бельем и домашний кот Пойс, который нервно шнырял туда-сюда между вещами. В какой-то момент Сири повернулась спиной к тому, что ожидало ее впереди, и смотрела, как родной дом уменьшается, съеживается в размерах, а потом и вовсе исчезает за деревьями.

Черно-белые голые березы стояли по краям дороги, словно молчаливые свидетели потока переселенцев, медленно продвигавшегося за запад. Ветки сосен ломились под тяжестью снега.

По дороге к ним присоединялись другие семьи. Все со своими пожитками, аккуратно и тщательно уложенными в самые разные повозки и телеги. За телегами плелись коровы, иногда попадались лошади. В большинстве своем это были бедные крестьяне, которые имели только одну лошадь (потому что лошадь – это все что нужно, чтобы пахать поле или возить дрова). Горизонт за ними постепенно темнел от дыма пожаров, и Сири поняла, что в других семьях все же мнение вроде того, что было у ее матери, одержало верх.

Из трех братьев Сири только двое остались живы, и лишь один принимал сейчас участие в переезде, он был всего на пять лет старше Сири и его звали Рауха.

Об Ило по-прежнему не было никаких вестей – знали только, что во время войны он служил где-то на севере, а больше ничего, но даже в этом мерещилось что-то утешительное, потому что, пока мы чего-то не знаем, всегда есть надежда на лучшее.

Сири думала о Пентти, видела перед собой его черные глаза, другие черты его лица тонули в дымке – она совсем не помнила, как он выглядел, в памяти остались только темный взгляд и упругая легкость его походки, когда он вышагивал рядом с ней с тяжелыми молочными ведрами.

Сири казалось, что больше от него ничего не уцелело, от этого молодого солдата – только это единственное воспоминание, к которому она научилась обращаться мимоходом еще в юности, прежде чем жизнь взялась за нее всерьез.

Да-да, мы-то знаем, как оно бывает.

Они шли весь день и, когда опустился вечер, они все еще не прибыли на место. Брат с отцом по очереди гнали коров и управляли повозкой, так что Сири с матерью могли подремать; длинная вереница телег тем временем истончалась: многие семьи останавливались на ночлег, где придется, и разводили костры возле своих повозок, но были и те, кто, как и семья Сири, продолжали двигаться вперед, медленно-медленно. Уже перед самым рассветом начала артачиться Муру, их кобыла, и тогда даже семье Аамувуори пришлось остановиться у обочины. Сири достала сена и накормила Муру и коров; ощущение их горячих морд под пальцами успокаивало ее. Животные казались ей невозмутимыми, не ведающими страха созданиями, но Сири думала, что, наверное, они тоже заметили валявшиеся на обочине окоченевшие трупы павшей скотины, коров и лошадей, которые прошли здесь до них, но не выдержали мороза и остались тут навечно. Но, по крайней мере, ни одного человеческого трупа Сири не видела.

После завтрака, состоявшего из кофе и ржаного хлеба (без масла) на холоде, который проходящие мимо называли тридцатиградусным морозом (на что мать Сири пренебрежительно фыркала – уж она-то лучше всех знала, что такое настоящий мороз), они продолжили свой путь на запад, к будущему, а если конкретнее, то в Йоэнсуу – городишко в финскоговорящей коммуне Йоэнсуу, на севере Карелии. Небольшой населенный пункт, производивший молоко и мясо и живший в основном на доходы от древесно-бумажной промышленности.

Именно вонь от целлюлозно-бумажного комбината на северо-западной окраине городка стала первым, что встретило переселенцев. Словно предчувствие, знамение, она коснулась их ноздрей задолго до того, как они вошли в город. Маленькие дети заплакали от этих мерзких запахов, а женщины торопливо укутывали свои лица шалями, отчего издалека они походили на приближающуюся банду грабителей.

Если бы не тревога за будущее, за войну, да почти за все, то Сири решила бы, что все это ужасно захватывающе. То есть, я хочу сказать, что она думала, что это все ужасно захватывающе. Но при этом знала, что лучше этого не показывать.

Она еще никогда не оказывалась так далеко от дома. И никто в ее семье ни разу не уезжал дальше, чем на сто километров от Соанлахти. В городе были большие каменные дома в несколько этажей высотой, а еще там были дороги с тротуарами, магазины и даже автомобили (пусть даже и не слишком много), и все жители выглядели такими светскими. Сири все косилась на мать, чтобы узнать, находит ли она все это таким же восхитительным, как и она, но лицо матери словно окаменело, и Сири догадывалась, что это от страха, и ей было жаль маму, такую потерянную от того, что ей пришлось оказаться за пределами своей привычной среды обитания.

– Воняет, – бросила она коротко, когда Сири спросила ее, что она думает о Йоэнсуу.

– Привыкните, – сказала одна из горожанок, суровая женщина из Выборга, города, который тоже эвакуировался, она заговаривала на финском только в самом крайнем случае. И с этими словами положила следующему, стоящему в очереди, порцию ржаной каши, и больше ничего по этому поводу сказано не было.

Несмотря на то, что вначале город показался Сири таким интригующим, со временем она возненавидела Йоэнсуу. Возненавидела со всем, что в нем было, за исключением запаха, о котором даже упоминать не стоило.

Когда они, день спустя добрались до места, беженцев поселили в городской школе, и их груженная домашним скарбом телега оказалась рядом с другими такими же телегами на школьном дворе. Коровы и лошади получили временное пристанище в маленькой конюшне, пристроенной к директорскому флигелю. Конюшню эту переделали в гараж, но директора попросили убрать из нее автомобиль и уступить место скотине из Карелии, которой тоже требовалась защита от холода. Ох уж этот автомобиль – диковинный монстр современности. Сири находила его довольно забавным и похожим на стальной скелет, мать же только фыркала и качала головой в ответ на подобные глупости. Переселенцев расселили по классным комнатам, и семья Аамувуори очутилась в классе биологии вместе с еще тремя семьями. На стенах висели плакаты по анатомии, которые мать тут же занавесила тряпками (варварство!), а на полке за кафедрой стояло несколько банок с заспиртованными животными. Сири подолгу простаивала там, зачарованно глядя в черные глаза белки, а по ночам мучилась от кошмаров, в которых зверьки из банок оживали и нападали на нее.

В школьной столовой женщины из вооруженных сил и добровольцы-горожане готовили еду для переселенцев, все сидели рядами на длинных скамейках и ели в тишине, не зная, что ждет их на следующий день или даже в следующий час. По мнению Сири, дни проходили довольно неплохо, и только по ночам ей было очень трудно заснуть, и она лежала, слушая дыхание и сопение чужих людей в разных концах класса. Но каждый раз за завтраком грядущий день по-прежнему казался ей многообещающим и полным надежд.

Сири с матерью ходили за завтраком и доили своих коров, а ведра с молоком потом относили вместе с другими эвакуированными в школьную столовую. Поэтому по вечерам за ужином дети в йоэнсууской школе могли пить молока сколько влезет, и от этого, возможно, все происходящее казалось им более радужным – ничего нет, так хоть молока вдоволь. Сири радовалась молоку, пусть даже не осмеливалась пить его столько, сколько ей хотелось, потому что уже находилась на переходной стадии от ребенка к взрослой девушке, и ей было совестно лишать молока младших деток. А еще этот осуждающий взгляд матери, который она сразу чувствовала на себе, как только делала то, что, по мнению той, выходило за рамки дозволенного. Но даже несмотря на свою умеренность, у Сири все равно случались колики из-за молока.

Как-то вечером Сири сидела на подоконнике классной комнаты, окна которой выходили на центральную улицу, и смотрела, как еще один батальон, маршируя, вошел в город с восточной стороны. Солдаты шли нескончаемым потоком всю вторую половину дня, двигаясь колоннами, словно единое целое, и этим очень сильно отличались от крестьян, которые брели вразнобой, словно что-то ища и не зная, куда заведет их следующий шаг.

Лежа ночью под своим одеялом на соломенном тюфяке, таком неуместном на полу посреди класса, Сири раздумывала, что, может быть, в той колоне, маршировавшей сегодня по Йоэнсуу, был Пентти Тойми, а если его там не было, то, возможно, он появится в следующие дни или недели или сколько там еще должно пройти, прежде чем они получат приказ двигаться дальше, к окончательному месту назначения. Родители не рассказывали Сири ни о чем таком, она даже не была уверена в том, что они это знают. Спрашивать же она не осмеливалась, потому что боялась гнева матери. Поэтому она просто ждала, и дни свободно текли, наплывая друг на друга.

Батальона Пентти действительно не оказалось среди тех армейских частей, которые первыми достигли Йоэнсуу, но на третий день он все же прибыл.

К тому времени город был уже давно переполнен, и в классе биологии, в котором разместили семью Аамувуори, теперь проживало целых восемь семей.

Прошел слух, что вскоре их вышлют в том же порядке, в котором они сюда прибыли, и что сейчас город пытается аннексировать подходящее число домов и земли, чтобы крестьяне смогли, как и раньше, заниматься сельским хозяйством с той лишь разницей, что теперь они станут жить в совершенно новых жилищах, на нетронутых участках, в домах без истории. Или с целой кучей историй, но только не их собственных. Но никаких приказов сниматься с места еще не поступало. Отец с братом каждый день ходили в ратушу узнать новости, зачастую они отсутствовали целый день, и каждый вечер возвращались обратно в класс упавшие духом и без всяких новостей.

Сири с матерью оставались в школе, ухаживали за скотиной и сторожили имущество, и Сири даже в туалет не могла сходить без того, чтобы мать не увязалась за ней – как бы чего не случилось с дочерью. Но как-то раз в районе обеда на третий день их пребывания в городе, когда Сири, согласно утвержденному всеми семьями распорядку, собиралась помочь с сервировкой кофе, она вдруг увидела его. Он стоял там, в центре школьного двора, в полном зимнем обмундировании, и был все такой же, только более худой и бледный, с темными кругами под черными глазами, но его упругость, или лучше сказать преисполненная силы осанка осталась прежней. Несмотря на то, что он передвигался на костылях. И легонько прихрамывал на одну ногу. (Последнее останется с ним на всю оставшуюся жизнь).

Сири тут же узнала его, бросилась к нему и повисла у него на шее. Она понимала, что это неприлично, что их отношения совсем не походили на те, при которых можно позволить нечто подобное, но ничего не могла с собой поделать. Ее слезы оросили его форму, и он тихо смеялся, зарывшись лицом в ее волосы, пока они стояли там, сжимая друг друга в объятиях. Мимо них проходили другие солдаты, и каждый отпускал какую-нибудь шутку или хлопал Пентти по спине, но они все равно продолжали стоять там, обхватив друг друга руками в своем первом объятии.

– Что с тобой, ты ранен?

– Чепуха, – прошептал он, уткнувшись лицом в ее волосы. – Просто царапина. Зато теперь меня комиссуют и отправят домой.

Сири вздрогнула и посмотрела ему прямо в глаза. Несмотря на то, что они стояли так близко друг к другу, она не различала ни малейших нюансов цвета в его радужке – глаза были черными как смоль.

– В Торнедален?

Он рассмеялся.

– А куда ж еще?

Она улыбнулась. А потом снова его обняла.

– Я так рада тебя видеть.

– А я тебя, Сири Аамувуори. А я тебя.

* * *

После этого их первого объятия обсуждать стало почти нечего. Пентти собирался вернуться домой в Торнедален и Сири вместе с ним в свои четырнадцать (скоро уже пятнадцать) лет. Будущее семьи Аамувуори выглядело весьма неопределенно, и со всей долей вероятности можно было утверждать, что их ожидали нелегкие времена, и им не нужен был лишний рот, который не мог полностью выполнять всю работу, во всяком случае, не девушка детородного возраста.

– Может, в тех краях жизнь действительно легче, и ты не будешь там голодать, – сказала мать Сири, стараясь быть доброй.

Они поженились 23 марта, через два дня после того, как Пентти исполнилось двадцать лет, и меньше, чем за полгода до пятнадцатилетия Сири. На деньги от приданого (оно оказалось минимальным) и солдатского жалованья (чуть больше, но все равно мало) они купили билеты на поезд, на котором проделали весь путь до Торнедалена, в Рованиеми, в отчий дом Пентти. Нога Пентти все еще была не в лучшем состоянии, и врачи в Йоэнсуу сомневались, что он сможет быть пригоден к строевой, поэтому было принято решение отправить его домой.

Родители Сири, само собой, удивились, но не сильно и, конечно же, посомневались в правильности подобного союза, но опять-таки не слишком рьяно, и отец крепко держал свою дочь за руку, пока вел ее к алтарю, и шептал ей, чтобы она не забывала себя и своих корней. Сири толком не поняла, что отец имел в виду, но спрашивать не стала, позволив этим словам без возражений осесть в ее памяти, где они и лежали все эти годы, словно ее защитный барьер, словно панцирь.

Не забывай себя и своих корней.

Церемония, как и вся свадьба, прошла быстро и без особых изысков. На Сири было ее воскресное платье, мать вплела дочери в косу шелковую ленту и красиво уложила ее вокруг головы, а вместо цветов невеста несла пучок соломы с оставшимися в ней сухими колосьями, которые за неимением лучшего вполне могли сойти за свадебный букет.

Пентти был в своей солдатской форме и поношенных зимних сапогах, которые он ради такого случая старательно начистил. Вместо обручальных колец у них были специально выпущенные государством оловянные кольца с финским гербовым львом, выгравированным на внешней стороне, и годом на внутренней. Такие кольца выдавались в ратуше тем, кто потерял свои обручальные кольца во время войны, или парам вроде Сири и Пентти, которые собирались строить новую ячейку общества на пустом месте. Это кольцо стало первым украшением Сири. (После развода она сняла его и положила в ящик комода).

Когда церемония бракосочетания окончилась, все проследовали в кондитерскую при ратуше и выпили кофе с бутербродами из ржаного хлеба. Посидели недолго, всего час. На большее не оставалось времени. Да и о чем им было говорить?

Новобрачные торопливо собрали свои вещи, и на перроне у готового к отправлению поезда состоялось их недолгое прощание. И снова Сири стояла спиной к своему будущему и смотрела на своих родителей (брата с ними не было) в окно уходящего поезда, и вся ее прежняя жизнь, казалось, съеживалась и меркла у нее перед глазами. Только когда ее родители совсем исчезли из виду, она повернулась к своему мужу.

Итак, свершилось. Отныне они господин и госпожа Тойми, спешащие навстречу своему туманному будущему. Сири смотрела, как менялся за окном пейзаж, и не могла отделаться от ощущения, что они едут навстречу тьме. В купе никого не было, кроме маленькой старушонки, которая держала путь на юг от Нурмеса, но казалась слепой и глухой, и всю дорогу сидела, обхватив руками свою корзинку и время от времени издавая звучный храп.

А так больше никого. Они в первый раз остались наедине друг с другом.

Сири покосилась на Пентти. На своего мужа. Он сидел и смотрел в окно, но. внезапно повернул голову и посмотрел на нее.

– Ты жалеешь?

Она покраснела.

– Что? Нет-нет.

Но Пентти улыбнулся ей и взял ее за руку.

– Я просто пошутил, – сказал он и поцеловал ее в голову.

Ему никогда и в голову не приходило, что она действительно могла пожалеть о том, что вышла за него замуж. (Не то чтобы она на самом деле об этом жалела. Во всяком случае, не тогда). Всю оставшуюся дорогу она продремала у него на плече, и каждый раз, когда поезд останавливался и Сири открывала глаза, ей казалось, что тьма за окном сгущается все сильнее, словно они и впрямь ехали в самое сердце мрака.

Когда после трех пересадок и долгих часов ожидания на холодных привокзальных станциях, проведя в пути больше суток, они сошли с поезда, вокруг было по-прежнему темно. Пентти отправился искать попутку, чтобы добраться до родного дома, а Сири осталась стоять в темноте на перроне, их поезд отправился дальше, а все сошедшие с него пассажиры разошлись кто куда. Внезапно она услышала во тьме странное потрескивание и, подняв голову, тихо ахнула. Ночное небо над ней окрасилось в зеленый цвет и двигавшиеся по нему, словно живые, всполохи были как-то связаны с этим шумом. Сири стояла, окаменев, – она в жизни не видела ничего подобного.

– Первое северное сияние?

Пентти неслышно приблизился к ней и взял за руку.

Она кивнула. Сердце гулко стучало в груди.

– Шведы думают, будто это что-то значит.

– Что же оно может значить?

– Ну, говорят, что грядут злые времена.

Сири, должно быть, выглядела напуганной, потому что Пентти продолжил:

– А может, это просто лапландцы бегают по небу и охотятся на оленей.

Сири было трудно оторвать взгляд от неба, но в конце концов она последовала за своим мужем к подводе, которая должна была помочь им преодолеть последние оставшиеся километры до дома.

Однако Сири так и не сумела привыкнуть к северному сиянию, и по сей день бросала все свои дела и бежала смотреть на улицу, когда свет и звук разыгрывали на небе свой странный спектакль.

* * *

Дом родителей Пентти оказался большим и в нем жила целая куча народа. Там был отец – устрашающий (и по виду, и по размерам) проповедник, и его новая жена, стройная и красивая, но суровая и холодная шведка, которая не взяла на себя труд выучить финский, и поэтому не разговаривала ни с детьми мужа, ни с Сири.

И, само собой, там жили все новые братья и сестры Пентти в возрасте от пяти месяцев и до пятнадцати лет – пока что их было семеро, но вскоре ожидалось пополнение, – а кроме них были еще дети от первого брака – две старшие сестры Пентти. Почему всего две – да потому, что сам Пентти и стал причиной смерти своей матери – она скончалась при его родах. Сестры, которые до сих пор были не замужем, продолжали жить в отцовском доме, не забывая и не прощая брата, виновного в кончине их матери.

Дом словно бы просел под собственной тяжестью, отчего Сири в буквальном смысле слова было трудно выпрямиться, когда она, наклонив голову, вошла в его двери. Казалось, этот дом постоянно начеку, следил за каждым словом, за каждым вдохом и выдохом. Обстановка комнат и сама атмосфера, царившая там, разительно отличались от тех, к которым привыкла Сири. Их домик в Соанлахти был маленьким, но светлым, с занавесками на окнах и с сетками от комаров, а еще он был полон звуков. Здесь же царила просто убийственная тишина. И темнота. Никаких занавесок, никаких скатертей на столах, и даже несмотря на огонь, уютно потрескивавший в печи, Сири постоянно мерзла в этом большом доме.

Никто не сказал ей ни слова – напротив, все относились к ней подчеркнуто уважительно, но Сири все равно ощущала себя здесь нежданным гостем, а не полноправным членом этого семейства, и она не могла понять, почему так: то ли из-за нее, то ли из-за ее мужа. Потому что и сам Пентти был здесь чужим. Он был похож на отца – те же черные глаза и волосы, – но отцовские черты лица были более утонченными, словно при его создании Господь использовал более тонкое долото. Паппи Тойми никогда не смотрел человеку прямо в глаза, а всегда чуть в сторону, что наводило на мысли о его скрытности. Возможно, это было связано с его духовным саном, и он ходил, обратив взгляд вверх, к высшим сферам, всем своим видом показывая, насколько чуждо ему все мелкое, все человеческое.

Сири, которая и так-то не была слишком верующей (а с годами становилась все более неверующей), никогда не относилась к отцу Пентти, как к доброму христианину, Ей было с чем сравнивать, потому что она до сих пор помнила священника, который жил в их краях (должно быть, она запомнила его потому, что мать всегда была скептически к нему настроена). Отец Пентти совсем не походил на их священника, скорее он походил на человека, одиноко бредущего во тьме и делающего все, чтобы спрятаться в ней от других людей. Те месяцы, что новобрачные прожили под крышей Паппи Тойми, со временем стали походить на сон или далекий мираж. Ночи часто прерывались кошмарами Пентти, которые мучили его после войны, но сам он не хотел о них говорить. Сири могла проснуться и увидеть мужа лежащим с широко открытыми глазами – он напряженно вглядывался в нечто, доступное только ему, но чаще всего она просыпалась оттого, что он беспокойно ворочался и молча всхлипывал в темноте. То, что все происходило по ночам, еще больше усиливало эффект сновидения, ощущение нереальности происходящего.

Сири еще долго помнила этот дом и, закрывая глаза, видела перед собой огромный хлев и коров, помнила всех детей и даже взрослых, но не помнила, чтобы за все время, пока она там жила, хоть кто-нибудь обратился к ней с вопросом.

Казалось, сама ее суть, ее внутренний стержень начисто отвергались окружающими в этом доме, словно чужеродный эелемент. Сири была не такой как они, и они поняли это раньше, чем она сама. Их пугал ее чуждый им характер, ее смех, ее диалект, ее непохожесть. Они поняли это задолго до того, как она сама успела понять, что ей есть чего стыдиться, прежде чем стыд уже полностью завладел ею. Стоило Сири начать напевать себе под нос, и она сразу же замечала, как все – и молодые, и старые, – бросали свои дела и устремляли на нее взгляды. И тогда она замолкала, чувствуя себя неуклюжей. Одинокой. А в одиночестве дни тянутся так утомительно долго.

Сири сбегала в хлев, где ухаживала за коровами. Она не успевала одна делать всю работу, но все же ей удалось разгрузить старших сестер Пентти, взяв на себя большую часть тех обязанностей, которые им приходилось выполнять раньше, но никто из них ни разу не поблагодарил ее или еще как-то не выразил радость оттого, что она появилась в их доме, скорее напротив – казалось, после этого они стали вести себя с ней еще враждебнее, словно Сири пыталась забрать у них то, что принадлежало им по праву, откусить еще кусок их собственности, помимо брата. Все эти взгляды, которыми они обменивались поверх ее головы – поначалу они еще таились, – но когда первая стеснительность прошла, они закатывали глаза в ее присутствии, если она не понимала, о чем они говорят, или смеялись и передразнивали ее диалект, так отличавшийся от их родного меянкиели.

Сири помнила канун Иванова дня 1940 года: как все они стояли вокруг костра, и от жара пламени горели щеки, и помнила, как Пентти поднял ее на руках высоко в воздух и закрутил, к восторгу младших братьев и сестер и неодобрению своей мачехи, и прошептал ей на ухо, что скоро они уедут отсюда. Что теперь у него есть свой участок земли, который отец обещал ему, прежде чем Пентти ушел на фронт. Этот участок находился далеко от земель, принадлежавших семье Тойми, и это была лучшая новость за последнее время. Они скоро покинут родной дом Пентти и станут жить отдельно, вдали от осуждающих взглядов.

Паппи Тойми был человеком умеренным и не хотел иметь больше, чем ему требовалось (хотя тут можно было поспорить – в самом ли деле ему требовалось так много, сколько у него было), и он собирался отдать часть имущества сыну, чтобы у того было все самое необходимое (но не больше и не меньше), поэтому при переезде новобрачные получили от него немного мебели, постельного белья, посуды и даже трех молочных коров и нескольких цыплят, которым предстояло вырасти в кур и нести яйца. В целом не так уж и много, но все же вполне достаточно. В конце концов, в те времена многие и того не имели. А на солдатское жалованье Пентти они могли купить инструменты и построить дом.

Дом получился не очень большим, потому что строили они его второпях, стараясь успеть заиметь крышу над головой еще до прихода осени, но зато это был их собственный дом, и потом всегда оставалась возможность строить и пристраивать. Второй этаж. Туалет. Кладовку.

Земля принадлежала дяде Пентти, но тот умер, не оставив после себя ни жены, ни детей, и пусть никто никогда не говорил об этом прямо, но, кажется, он был не очень хорошим христианином. Выходило, что молодая пара сослужила отцу Пентти службу, забрав у него участок и тем самым освободив его от ответственности за пришедший в упадок и принадлежавший прежде безбожнику кусок земли. Может быть, именно поэтому он так редко навещал их. Как бы то ни было, эта сделка устроила обе стороны.

На участке стоял коровник – он, правда, здорово обветшал: почти вся торцовая стена у него прогнила, и ее следовало снести и отстроить заново, но основа была еще крепкая, только кое-где требовалось поставить подпорки. Так что теперь даже скотине было где жить.

Никакого дома на участке, по сути, не было, если не считать ссохшейся, наполовину сгоревшей хибары, которая никак не годилась для жилья, поэтому первые летние месяцы Сири и Пентти приходилось спать в коровнике. Они много спорили о том, каким должно быть их новое жилище, но в итоге последнее слово всегда оставалось за Пентти. Он и порешил, что дом должен стоять в дальнем конце двора, где можно сразу начинать строить, не расчищая землю от древесной поросли Сири настаивала, что дом должен быть ближе к коровнику, в тени высокой сосны, но ее единственный аргумент, что так, мол будет лучше, не убедил Пентти, и он все равно настоял на своем.

(Когда дом был уже построен, Пентти пришлось признать, что, пожалуй, он немного поторопился с выбором места, и все последующие годы мечтал вслух и про себя о постройке нового дома на том самом месте, которое изначально предложила Сири. Это был единственный раз, когда он признал, что в чем-то оказался неправ.)

Работы было много, помогали даже самые взрослые из младших братьев Пентти, тринадцати и пятнадцати лет от роду. Время от времени появлялся Паппи Тойми, но, казалось, для него была мука находиться в этом безбожном месте, да и братьям и Пентти тоже не слишком-то нравилось работать под его молчаливым наблюдением. К счастью, он никогда подолгу не задерживался у них, поскольку дела прихода требовали его присутствия дома.

За исключением двух недель в июле, когда все силы были брошены на уборку и заготовку сена на зиму, строительство протекало без особых осложнений. С приходом осени молодожены наконец-то смогли въехать в новый дом, и тогда Пентти сразу же занялся обустройством бани. Баня столь же жизненно необходимая в обиходе вещь, как и постель, и пока ее не построишь, нет никакой возможности нормально помыться. Летом они купались в речке, но осенью делать это было уже холодно.

Все лето Сири вкалывала как проклятая, ведь кроме оказания посильной помощи на стройке, ей еще приходилось ухаживать за скотиной: каждый день она доила коров, выгоняла их пастись и каждый вечер загоняла обратно в коровник. Куры же сами за собой присматривали, живя на подножном корме, и вскоре начали нести яйца. Потом еще нужно было чистить стойла и следить за чистотой в коровнике. Не говоря уж о готовке пищи на такую компанию, мытье посуды и уборке. Зато по ночам Сири спала как убитая, они с Пентти оба спали как убитые. И даже его младшие братья засыпали, едва коснувшись головами соломенных тюфяков.

1940 год выдался на редкость урожайным, и в лесах было полно черники, брусники и морошки. Сири была привычна к комарам, но вот гнус изводил ее, polttiaiset как все его тут называли, жгучий гнус, который проникал не то что через сетку от комаров, но даже через ткань, но ее это не останавливало, и она все равно могла на целый день отправиться в лес и возвратиться обратно уже под вечер с полными ведрами. Причем ягоды следовало сразу же обработать, чтобы они не забродили и не пропали.

Несмотря на то, что у Сири и Пентти теперь был свой дом, они все равно знали, что зима будет нелегкой. И чем меньше им придется просить помощи у Паппи Тойми, тем лучше.

Сири всегда помнила, как они были счастливы в ту первую зиму, в то первое время. Их дом был маленьким: всего одна комната и кухня, они спали, прижавшись друг к другу на супружеской постели, совершенно измученные тяжелой работой, которая прекращалась только с наступлением ночи. Ни одного дня отдыха.

Они ходили в церковь, но относились к этому, как к обязанности, а бывало, что и отлынивали от нее. В то время делать это было сложнее, потому что отец Пентти все еще жил на финской стороне и ожидал, что его сын с женой будут участвовать во всех собраниях лестадианцев. Сири и Пентти это было неинтересно, но им некуда было деваться, потому что если они не появлялись, то время проповеди откладывалось, при этом проповедь зачастую длилась дольше, чем сам визит в церковь.

Пентти занимался с ней любовью, но нечасто, и порой проходило довольно много времени между их близостью. Первый раз это случилось летом в коровнике, в их единственном доме на ту пору. В тот вечер братья Пентти не остались с ними, должно быть, дело было в июле, и они отправились домой помогать на сенокосе, и Сири с Пентти в первый раз оказались совершенно одни.

Вокруг ни души, только коровы с их тяжелыми надежными телами в противоположном конце постройки. Было бы неверным сказать, что Сири испытывала возбуждение, нет, скорее покой и безопасность. В первый раз все было мягко и неспешно, он уложил ее на соломенный тюфяк, а сам лег сверху и обхватил ее голову своими руками. Его темный взгляд, казалось, поедал, выпивал ее, но тогда он не пугал ее, еще нет. Сири помнила, как Пентти крепко держал ее за голову, обхватив ладонями щеки. Его рваное быстрое дыхание. Он проник в нее, после чего замер, они оба лежали совершенно неподвижно, не шевелясь. Начав двигаться, он успел сделать всего пару толчков, как все сразу закончилось, но он еще долго лежал на ней, их взгляды были прикованы друг к другу.

После этого они оба испытали душевный подъем, может быть даже счастье оттого, что они окончательно скрепили свой союз, и Сири поверила, что стала свободной. Свободной от своего прошлого, словно ее лодка отныне больше не была привязана к чьему-либо берегу, и она могла плыть в ней туда, куда она сама захочет. Потом это ощущение свободы пропало, истаяло со временем, и от него совсем ничего не осталось. Но в тот первый раз, пусть он был не таким прекрасным, как мог бы быть, но все же он наполнил ее радостью жизни. Чувством, что ей дана жизнь, которая принадлежит только ей и больше никому другому.

Вначале они немного стеснялись друг друга. Ведь они по-прежнему ничего друг к другу не испытывали. Сири и молодой солдат, они были зародышем семьи, эскизом, наброском будущего дома, жизни, реальности. Стыдливость способствует вежливости, и в первые годы брака они относились друг к другу очень уважительно. Кошмары Пентти со временем прекратились, он уже не просыпался так часто по ночам и больше не будил свою жену, беспокойно ворочаясь в постели. Иногда он притягивал ее к себе, когда она проходила мимо, и пусть даже брал ее не каждую ночь, но она явственно ощущала его возбуждение. Но его похоть не пугала Сири, а скорее трогала. Она чувствовала себя ужасно счастливой оттого, что с ней так бережно обращаются, а о своих желаниях она тогда не задумывалась.

Время так странно течет через нас, людей. Оно совершенно прозрачное и легкое, как журчащий ручеек, бежит себе неспешно и приветливо, и мы обманываемся, думая, что время это только то, что сейчас. Ведь время – неподвижное и невесомое, как перышко. Но время – это не только ручеек. Оно повсюду, во всех местах, в любом возрасте и там, где нас нет, время сурово и беспощадно. Оно никогда не пойдет на компромисс, оно всегда бежит вперед в неумолимом темпе и, если тебе удастся ненадолго притормозить и посмотреть на все со стороны, ты обнаружишь, что все взаимозаменяемо, и ты увидишь, как твою собственную жизнь быстро сменяет другая, даже раньше, чем ты успеешь отойти в мир иной, превратиться в землю, в нечто, что со временем окончательно сотрется и уже никто никогда не вспомнит о тебе.

Сири переписывалась со своими братьями. Она писала о том, как продвигается постройка дома, а те в ответ рассказывали ей о деревне, в которой их поселили, об усадьбе, которую им выделили в краю, где большая часть жителей говорила на шведском и совсем не желала уступать место карельским финнам, которым то одно надо, то другое.

Мать восприняла это тяжело, и ее ненависть ко всему шведскому медленно, но верно отравляла семью. Она отказывалась учить шведский язык и вела себя более чем вызывающе, не желая идти на компромиссы и тем самым облегчить жизнь своим сыновьям. Когда в октябре 1940 года дом в Аапаярви был закончен, Сири пригласила их всех в гости, но они так ни разу и не откликнулись на ее приглашение и не приехали. Должно быть, мать с отцом собирались прожить остаток своей жизни, не навещая Сири, своего самого младшего ребенка, в ее новом доме в Аапаярви.

Да и зачем им было куда-то ехать? В Карелии все всегда было лучше, светлее и радостнее. Кора берез белее, трава на лугах зеленее. И если человека всего этого лишить, то все остальное становится ему уже неважным. На новом месте у матери Сири тут же улетучились мечты о порядочных торнедальцах и их лесах, не говоря уж о своих собственных.

Но дерево – это всего лишь дерево, хлорофилл он и есть хлорофилл, и солнце светит всем созданиям Божьим без разбору. В этом точно можно быть уверенным. Даже если мечтается о березах более белых, чем где-либо. О небесах голубее, чем где-либо. Кровь краснее, ненависть чернее.

С приходом весны война вновь вторглась в Карелию, но на этот раз Пентти не призвали в армию, поскольку он был признан инвалидом, да еще и хромым к тому же. Причем, когда ему это требовалось, он мог хромать еще сильнее. Поэтому все новости – и хорошие, и не очень, – они получали от братьев Сири. Самой главной новостью стало то, что семья собиралась вернуться домой! Сири почувствовала укол в сердце, когда представила, как ее родители и братья приезжают в родную Соанлахти в апреле, в самое красивое время года, когда вот-вот растает последний снег и пробудится природа.

Она была привязана к новому дому и обречена была оставаться вдали от родных, и казалось, что ей уже не суждено это пережить. Здесь, на севере, весна наступала не раньше конца мая или даже в начале июня, если совсем не повезет. И тогда вся природа разом взрывалась, будто по команде, и все одновременно цвело на свой диковатый и зловещий манер.

Рауху, ее младшего брата призвали на фронт. Ило, самого старшего, тоже могли призвать в любой момент, и потому он не мог вернуться домой вместе со своей семьей. У Сири ныло сердце, когда она думала об Онни, брате, которого забрала война. А еще она думала о тех, кто остался дома: как они, должно быть, постарели, совсем как она. Глядя теперь на себя в зеркало, Сири видела более взрослую версию себя самой, и горевала, что Онни навечно остался заточенным в своем юном теле, и что ему уже никогда не стать старше, чем он был на тот момент, когда его не стало. Подобные мысли навевали тоску, но приходилось пересиливать себя, у нее не было времени лить слезы, нужно было жить дальше и заниматься делами, которые никто за тебя не сделает.

На тот момент она еще не подарила Пентти ребенка и, хотя его это особо и не тревожило, его мачеха и обе старшие сестры каждый раз ехидно осведомлялись при встрече, что же это он за девчонку себе взял, от которой нет приплода. Они все спрашивали да спрашивали, сперва сдержанно, но время шло, и вскоре они стали говорить об этом уже открыто.

Каждое утро Сири с нетерпением ждала и наконец дождалась: пришло новое письмо из Карелии.

Братья писали, что вернувшись обнаружили, что их деревушка Соанлахти была передана колхозу, их аккуратный славный домик совсем пришел в упадок, а там, где они раньше выращивали картошку, рожь и пшеницу, теперь росла сплошная капуста.

– Да что мы будем делать со всей этой капустой? – негодовал Ило, и Сири словно наяву видела, как ее недоумевающие братья идут вдоль полей, а вокруг до самого горизонта сплошь зеленые кочаны со здоровенными листьями.

Русским крестьянам пришлось уехать и оставить эти земли – такова природа войны. У проигравших нет другого выбора, а победителям тоже особо выбирать не приходится. Даже если кажется, что это не так.

В следующее лето порядок был восстановлен: на полях вновь росла картошка и пшеница весело колосилась на ветру. Оба брата были теперь дома, и Ило, старший из них, взял себе жену, которая тоже была родом из Соанлахти и тоже вернулась домой в родную деревушку. Новобрачные жили в Аамувуорен Киви, в отчем доме, где и без того было тесно. Хотя брат никогда не писал об этом прямо, Сири догадывалась, что мать и его жена не стали друзьями. Но вскоре она забеременела, жена Ило, и это, казалось, смягчило материнскую неприязнь.

В следующий раз брат написал ей, когда у него уже родился первый сын, и в своем письме упомянул вскользь, что ему было бы очень приятно познакомить свою с семью с сестрой. Сири в ответ написала ему, что обязательно приедет, когда война чуть-чуть поутихнет. Когда это случится, никто не знал. Время шло, и визит откладывался.

Поздним летом 1944 года ветры перемен задули вновь. Финляндия проиграла войну, и прошел слух, что Карелия потеряна и что снова пришел день паковать чемоданы и уезжать с насиженного места.

На этот раз они вняли совету матери, и усадьба, их славная маленькая усадьба, которая находилась во владении семьи с середины девятнадцатого века, сгорела дотла.

Сири надеялась, что родные приедут к ней. Она тосковала по ним не потому, что так сильно любила, – во всяком случае, мать уж точно, – но ей не хватало их присутствия, ощущения родственной связи. Она писала им, просила приехать, говорила, что скучает, и с каждым письмом все настойчивее просила о встрече.

Спустя четыре года жизни на севере страны она поняла, что между ней и теми, кто живет здесь испокон веков – большая разница.

Сири много болтала, часто смеялась и громко напевала, когда работала. В ее родной деревушке все были такими, даже мужчины. Конечно же, всегда есть исключения, вроде ее матери, которая во всем видела только плохое, но все же они унаследовали жизнерадостный характер и нрав, а те люди, с которыми она познакомилась уже здесь, с Пентти во главе, они были совсем другими. Причем во всем.

Сильные, молчаливые и гордые, они походили на сосны. Высокие, стройные сосны.

И Сири с Пентти находились по разные стороны этого невидимого рва. Оба видели, как расстояние между ними все увеличивается, что они не могут или не хотят понять друг друга. Во всяком случае, Сири все представлялось именно так.

После четырех лет брака у них по-прежнему не было детей и не потому, что они не старались. Или Пентти не старался. Он теперь приходил к ней чаще, чем вначале, но больше уже не держал ее крепко за голову и не смотрел ей в глаза. Все чаще он зажмуривался или же безотрывно смотрел в спинку кровати, а Сири сосредотачивалась на какой-нибудь дырке от сучка на потолке. Их было много, этих дырок, похожих на маленькие личики, и Сири казалось, будто крошечные существа смотрят на нее сверху и молча осуждают ее. В другое время она никогда о них не вспоминала, об этих фигурках из сучков, но когда лежала там и смотрела, как они живут своей жизнью на потолке, то ощущала себя уже не такой одинокой – по крайней мере, хоть кто-то смотрел на нее. Безмолвные свидетели ее ситуации, той самой ситуации, что мы зовем жизнью.

Но детей по-прежнему не было.

Их не было даже спустя несколько лет после окончания войны. Еще раньше перед этим не стало матери Сири, и никто из ее родни так никогда и не приехал, и не навестил ее. Зато вместо этого Сири получила возможность поехать к своему отцу и двум старшим братьям с их семьями на их новую ферму, где они жили все вместе, в одной из принадлежащих государству усадеб на севере Линнанпелто, в шведской деревне в коммуне Сипоо, на самом юге страны.

Сири отправилась туда вместе с Элиной, когда той исполнился годик. Элина, их первенец. Она родилась весной 1946 – крохотный сверточек, они ведь такие малютки эти младенцы. Сири страшно удивилась, когда она появилась на свет, они с Пентти едва могли поверить в это чудо. Идеальный малыш, который прилежно ел, спал и рос, все как положено. Элина обожала поезда и неумело ковыляла между купе, пока их поезд мчался на юг, и Сири смотрела, как меняется пейзаж за окном, становясь все более привычным и знакомым. И до того засмотрелась, что чуть было не потеряла дочку, когда поезд остановился в Пюхянта к югу от Улеоборга. Ей повезло, что она случайно увидела ее на перроне и едва успела усадить обратно на поезд, прежде чем тот снова тронулся. Но такая уж неугомонная она уродилась, их Элина – вечно в движении, в постоянном стремлении к захватывающим приключениям, к местам, что будили в ней любопытство.

Для Сири это была совершенно чудесная незабываемое поездка и она часто черпала силы в воспоминаниях о ней. Она встретилась со своими братьями, их женами и детьми и с отцом, который смотрел на нее увлажнившимися глазами; после смерти матери он совсем расчувствовался и стал чаще проявлять эмоции. Он даже находил время пошалить с Элиной. Ведь Элина была ребенком, а маленьких детей так легко любить.

Пентти тоже любил эту девочку – возможно, только ее он и любил, и больше никого из детей, которые родились позже. Он любил ее больше, чем любил Сири. Во всяком случае, так ей казалось. Ее лишь гораздо позже осенило, что ведь это был и его первый ребенок, и, может быть, усталость и тоска, которые позже вторглись в их жизнь, помешали им любить безоговорочно, всем сердцем, если, конечно, такая возможность когда-либо у них вообще была.

Во время беременности Сири с трудом воспринимала происходящее вокруг. Ребенок отнимал у нее все силы. Она не могла ничего делать, и одной из сестер Пентти пришлось приехать и помогать по хозяйству – зимой, в сорокоградусные морозы, когда тяжелее всего. Сири терпеть не могла золовку, а та терпеть не могла Сири. При этом у самой сестры детей не было. И тем не менее, у нее хватало наглости осуждать жену брата. В ее глазах Сири не была настоящей женщиной, потому что настоящая женщина выдержит и справится со всем сама, а Сири слабенькая и ни на что негодная девица. Уставшая от упреков Сири не могла ничего на это возразить. На тот момент ей едва исполнилось двадцать лет.

Золовка ничего не говорила, лишь поджимала губы и туже затягивала узел волос на затылке, отчего казалось, что ее брови вот-вот разъедутся к вискам, но она исправно доила коров, готовила, мыла посуду, стирала, убирала, – в общем, делала все, о чем просил ее брат и с чем не справлялась Сири.

Когда ребенку пришло время появиться на свет, от сестры Пентти оказалось мало толку, и для Сири это стало не большой, но победой. Сестра присутствовала при родах своей мачехи и помогала ей, чем могла, но Сири она помочь не сумела. Та справилась со всем сама. Схватки начались поздно ночью, почти в полночь, и Сири постаралась расслабиться, она глубоко дышала, когда длилась схватка, и тужилась, когда сокращались мышцы, и в итоге вытолкнула наружу маленького ребенка почти без особых сложностей. (Относительно, конечно).

Как раз, когда подошло время утренней дойки, на свет появилась она, малышка Элина (не больше кошки! или полена!), и сестра Пентти отправилась доить коров, на время оставив всех троих, их маленькую семью, наедине друг с другом. Они все вместе лежали в постели, Пентти обнимал Сири, Сири обнимала Элину, и они оба просто лежали и смотрели на нее. Ничего не говорили, просто смотрели на ребенка, который спал, закутанный в свои одеяльца. На его темные, как у тролля, волосики и глаза, светлые, словно вода в карельских озерах. Потом они задремали, а когда проснулись, Элина по-прежнему была рядом, с ними. Уже на следующий день Сири настолько пришла в себя, что почувствовала в себе силы вновь взяться за работу, и они смогли отправить обратно домой эту зануду, сестру Пентти. Теперь они действительно были семьей.

* * *

Сири сильно горевала, когда Элина умерла. Но не настолько сильно, как Пентти. Она не знала, как поняла это, но чувствовала буквально нутром.

Это горе еще не сумело коснуться дна ее души.

У Сири всегда было странное чувство, что с их девочкой что-то не так, словно ее дали им лишь взаймы, на время. (Говорить о чем-то подобном Пентти она не решалась). Это ее безграничное любопытство. Умение моментально исчезать, если за ней не присматривать, – она не ведала страха и не думала о последствиях своих поступков. Так что все к этому вело.

Элина убежала в лес, когда они с отцом отправилась туда за рождественской елкой. Поднялась сильная метель, а она, не слушая предостережений отца, одна унеслась на лыжах прочь и заблудилась. Когда Пентти вернулся домой и рассказал обо всем Сири, та сразу вспомнила, как она чуть было не потеряла девочку во время поездки на поезде. Но она ничего об этом не сказала и вместо этого накричала на Пентти, и тот опять отправился обратно в снежный шторм, подгоняемый чувством вины и угрызениями совести. Он отыскал ее лишь к утру, закоченевшую от холода, но – и это было невероятно – все еще живую.

Элина умерла неделю спустя, в первый день 1952 года. Какое начало для нового года! Сири сидела на краю ее постельки и держала за руку – на самом деле это была работа Пентти, это он должен был сидеть с ребенком, кормить его с ложечки костным бульоном, который девочка вяло глотала, и вытирать ей лоб, когда начинался жар. Но Пентти ушел топить баню. Когда он вернулся, Элина уже умерла. Сири чувствовала себя виноватой, что лишила мужа возможности попрощаться с ребенком, но ничем не выдала своих чувств. Вместо этого они сидели, крепко держа друг друга за руки и с трудом сглатывали рыдания, потому что у них не было времени на слезы, потому что Риико было всего два годика, и теперь они должны были заботиться о нем, слабеньком мальчике с больным сердечком.

Смерть Элины стала напоминанием о чем-то, словно вывернутая наизнанку память. Когда же на руках Сири умер Риико, она внезапно все вспомнила, все, что забыла или перестала чувствовать.

* * *

Поздним вечером в конце июня в Куйваниеми зазвонил телефон. Все дети, которые на тот момент жили дома, уже отправились спать, и Сири возилась на кухне. Она собиралась приготовить калакукко, «рыбного петуха», это непостижимое блюдо, которое дожило до наших дней лишь потому, что карельцы так бережно хранили его рецепт. Сири не была исключением, и каждый год готовила «рыбного петуха».

Она готовила его, чтобы почтить память умерших детей – она всегда так делала с того самого лета 1952 года, когда у нее в первый раз умер ребенок, в то самое время года, когда коптят уклейку.

Она как раз замешивала тесто, когда зазвонил телефон, и Сири сразу поняла, кто это.

Раньше, чем раздался голос, она услышала в трубке дыхание. Наконец, он откашлялся.

– Ты сейчас печешь? – спросил он.

Сири молча кивнула в трубку – знала, что ей не нужно отвечать – он и так все поймет.

– Прошлой весной Элине исполнилось бы тридцать шесть.

– А Риико тридцать три.

Прежде они много раз заводили этот разговор. По телефону это оказалось куда легче – если хочешь, можно зажмуриться и притвориться, словно ничего и не было, что все как обычно, и вся их любовь или взаимопонимание все еще нетронуты грузом прошедших лет. Сири раскатала на столе тесто, а поверху красивым узором разбросала рыбешку.

– Почему у нас не может быть таких взрослых детей?

Сири слышала этот голос и видела того молодого солдата, в которого когда-то была влюблена, но еще она видела шестидесятидвухлетнего старика, с которым недавно рассталась. Он продолжил диалог, отвечая и за нее.

– Ведь тогда бы это означало, что мы тоже постарели. Но ведь это не так?

Сири промолчала. Она знала, какой ответ от нее ждут – это была игра, в которую они играли, безопасный способ поговорить об умерших детях, не затрагивая самых сокровенных уголков души, в которых боль уже никогда не утихнет.

Но она больше не принадлежала ему. И больше не собиралась делить с ним на двоих эту боль. Она больше вообще не собиралась с ним ничего делить.

Сири положила трубку. (Потом сняла ее. Не потому, что думала, что он снова позвонит, но полной уверенности у нее на этот счет не было.) Она убрала пирог в кладовку, накрыв его на ночь влажным полотенцем, чтобы дошел. На следующий день она подаст его к столу, и дети станут есть – без особого восторга, правда, но они были вполне смышлеными детишками, чтобы уже не жаловаться на еду, и знали, раз мама готовит «рыбного петуха», это что-нибудь да значит, и не нужно приставать к ней с вопросами.

Покончив с делами, Сири легла спать, но сон не шел, как всегда бывало, когда она пекла «рыбного петуха», но зато она была рада, что избавлена от необходимости делить это мгновение с Пентти. Горе не становилось легче, когда они делили его пополам – напротив, всегда казалось, что он утягивает ее куда-то на дно и, сопротивляясь этому, она погружалась лишь все глубже и глубже, чтобы уже никогда не всплыть на поверхность. Любовь не должна быть такой.

* * *

Именно любопытство заставило ее сесть и начать составлять объявление о знакомстве.

Женщина, пятидесяти пяти лет.

Тут ей пришлось задуматься.

Уроженка Карелии.

Знаю толк в сельском хозяйстве.

Люблю петь.

Ищу мужчину для общения, возможно, любви.

Ты должен быть дружелюбным и любопытным.

Дальше этого у нее не пошло. Чего еще она хочет от жизни? Что еще можно о ней сказать?

Однако ей показалось, что и этого более чем достаточно. В финских лесах наверняка полно одиноких мужчин, вдовцов или холостяков, которые среди прочего искали тех, с кем можно вместе попеть.

В первую неделю Сири получила три письма. Целых три штуки! Это ей-то, получавшей письма очень редко, разве что от братьев и то максимум раз в месяц. (А то и реже, потому что теперь можно было позвонить по телефону.)

Все письма были от разведенных. Кажется, институт брака в их краю приказал долго жить. Даешь развод в Швеции! Даешь развод в Хельсинки!

Сири ответила им всем. Покупая марки и отправляя письма, она раз или два оглянулась – не видит ли кто. Ей не хотелось, чтобы соседи начали болтать о ней, как о приезжей потаскухе, которая ищет себе нового мужика. Да-да, чего только не услышишь о себе на новом месте.

Все женихи были недостаточно современны, чтобы расписывать в красках причины своих разводов (они писали прямо или между строк, что ненавидели своих жен), и такие не проходили естественный отбор Сири. Но все лето каждую неделю она получала парочку новых писем. И пусть ей никто не подходил, у нее в запасе все равно оставалась целая куча знакомых по переписке. Кого из них выбрать?

– Ох, мама, как же это замечательно! – завопила Хелми в трубку, едва узнав, что от нее требуется, и тут же пообещав матери приехать как можно скорее, чтобы помочь той сделать выбор. Она немного расстроилась, что мать не попросила ее совета перед тем, как составить объявление, и ей совсем не понравилось, что Сири не требовала присылать в конверте фото – «Чтобы можно было увидеть, как он выглядит», – но в большинстве случаев мужчины сами присылали свои фотокарточки, пусть даже никто их об этом не просил.

Теперь оставалось только собраться с духом и встретиться с кем-нибудь. Отважиться идти дальше. Невзирая на призраков из прошлого, которые все еще подкарауливали за углом, каждый час, каждую минуту.

Лучшая жизнь?

Как перестать просить прощение за то, что ты есть? Как осознать, что ты достоин жизни, как и все остальные? Получится ли? Каково это – оказаться на самом дне, а потом выбраться обратно. На сцену выходят самые младшие братья и сестры.

Некоторые называют это обзвоном. Но для Сири это было физической потребностью. Собрать своих детей. И пусть даже не все они окажутся рядом, но, по крайней мере, она услышит их голоса по телефону. Сири спрашивала себя, какая трагедия должна приключиться в следующий раз, чтобы ей снова удалось собрать всех вместе у себя. Она достала пачку сигарет и уселась на кухне. Она курила и набирала один номер за другим, посматривая в окно на луг, который она так сильно любила, потому что он принадлежал ей и только ей.

Луг зарос травой, а теперь был весь в цвету. Цвели мак и лесной купырь, иван-чай и лютик. Если бы Сири умела рисовать, она бы обязательно нарисовала всю эту красоту. Теперь же она довольствовалась тем, что с жадностью впитывала в себя летнее богатство красок, пока разговаривала по телефону. Такое созерцание настраивало ее на дружелюбный лад и делало ее более мягкой по отношению к собеседнику на другом конце провода.

Она набрала номер Анни (и Лаури). Уже после второго гудка трубку снял Алекс. Ей нравился этот молодой человек с темными вьющимися волосами – у него были добрые глаза, и, кажется, он действительно любил Анни. Неважно, что они с Сири не понимали друг друга. Она немного поболтала с ним, и он отвечал ей на своем мягком певучем языке, так непохожем на русский, который ей доводилось слышать в военные годы. Наконец из магазина вернулась Анни, и Алекс передал трубку ей.

Сири удивилась, узнав, что Лаури переехал, даже не дождавшись Иванова дня, причем сразу же в Копенгаген. С ума сойти – перебраться на континент! От мысли, что один из ее детей забрался так далеко, кружилась голова. Сири и помыслить о таком не могла.

Лаури не оставил ни своего нового адреса, ни телефона. Анни предложила матери, если та действительно хочет его найти, отправить брату письмо до востребования в одну из почтовых контор в центре Копенгагена.

– Что ни говори, а в последнее время он вел себя так странно. Куда хуже, чем обычно. И знаешь, мама, он очень много пил. Знаю, ты ни за что не поверишь, что он может совершить что-то плохое, потому что он твой любимчик, но все это нехорошо.

Когда разговор завершился, Сири еще какое-то время сидела с трубкой в руке. Она думала о своем Лаури. Это правда – он действительно был ее любимчиком, маменькиным сыночком, одним из нескольких. Кто знает, возможно, все было бы иначе, останься он дома. Он как никто умел влиять на Пентти, но сам вряд ли догадывался об этой своей способности, – по крайней мере, так думала Сири. Но она была убеждена, что Пентти прислушался бы к Лаури, несмотря на то, что всегда стремился поступать наперекор другим. И к тому же сын мог бы помочь ей с выбором одежды.

Ее тело менялось. Сири прибавила в весе. И хотя она любила новую себя и принимала округлившиеся формы с благоговением, но больше не знала, что ей теперь надеть. Лаури мог бы помочь ей с одеждой. Составил бы ей компанию в походе по магазинам Торнио. Ей сейчас это было нужно, если она собиралась… в общем, ей в первый раз понадобилось нечто подобное. Одежда, которая украсила бы ее и сделала бы ее привлекательной.

Она посмотрела на часы. Почти шесть. Скоро пора готовить ужин. Было слышно, как во дворе дети играют с собакой. Тармо скоро уедет от нее, вернется обратно домой в Хельсинки. Летняя подработка в универмаге отнимала у сына почти все время, но Тармо не жаловался. Наоборот, он рассказывал матери, что пятнадцатилетним подросткам не поручают ничего серьезного, но он продемонстрировал такое усердие и прилежание, что ему доверяли пересчитывать дневную выручку. В голосе сына звучала гордость, а его диалект уже почти пропал; Сири было грустно, словно она знала, что диалект и был то самое, что Тармо должен изжить из себя, чтобы измениться, превратиться из гусеницы в куколку и, наконец, в бабочку. Ничего другого ему не остается. Он радовался, когда она ему звонила. Не говорил ей этого прямо, но она слышала по его голосу – в нем звучало одиночество, вечно подстерегающее за углом. Ее маленький мальчик с такими большими мыслями. Светлая голова.

* * *

Тармо был рад переезду матери. В самом деле рад. Но стоило ему увидеть Лахью, как он тут же почувствовал себя несчастным.

Он понимал, что раскол между ними мог стать решающим и серьезно нарушить их отношения. И кому от этого будет хуже – покажет время.

Но он знал, что не сможет здесь остаться.

Всю свою жизнь или, по крайней мере, столько, сколько он себя помнил, Тармо жил, балансируя на лезвии ножа – так ему, во всяком случае, казалось. Он знал, что не переживет, если останется.

А вот Лахья точно справится – она была совсем из другого теста, и ей удавалось куда больше, чем ему. Его психика просто не позволяла ему ходить в школу со всеми этими детьми фермеров, загрубевшими и умом, и телом. Он не обладал столь полезным навыком – отгораживаться и не обращать внимания на окружающих. Да что там! Он едва мог вытерпеть свою собственную семью, и это притом, что его окружали люди, родственные ему по крови.

Тармо был чрезвычайно благодарен учителю Стролфошу. Без его поддержки и без их доверительных бесед ему бы никогда не удалось обскакать своих ровесников и получить место в «Аркадии», одной из лучших частных школ Хельсинки с уклоном в область торговли и логистики – прекрасный выбор для будущего экономиста.

У учителя Стролфоша и его жены не было детей и потому они любили его, белую ворону в семье, где были сплошные галки.

Почти все братья и сестры учились в свое время у учителя Стролфоша, и учитель уже со страхом ждал еще одного отпрыска из семьи Тойми, но только до самой первой переклички, когда ему стало ясно, что этот ребенок совсем другой.

За все годы работы в школе он еще ни разу не сталкивался с подобным ребенком.

Или ладно, положим, сталкивался, но этим ребенком был он сам.

Весьма редкая одаренность. Но у него ни разу не хватило духу защитить докторскую диссертацию. Отважиться бросить вызов в сфере науки – нет, он никогда этим не занимался и часто об этом жалел – именно этого ему не хватало, чтобы пойти дальше. Но благодаря Тармо он смог все-таки чуточку вздохнуть посвободнее и примириться с тем, что он, вопреки всему, не зря прожил жизнь. Короче говоря, учитель надеялся, что сможет жить, радуясь достижениям Тармо. У него все еще оставались знакомые в сфере высшего образования в Хельсинки, и, приложив изрядную долю усилий (и куда большую сумму денег, которую ему, однако, удалось утаить от Тармо и всей семьи Тойми – он просто сделал вид, что Тармо получил стипендию, и никому и в голову не пришло в этом усомниться) помочь Тармо получить место в «Аркадии» и пансион у его сестры в Тёлё, в западной части Хельсинки.

Его сестра тоже была бездетной и тоже работала учительницей, в одной из частных школ столицы. Она жила в унаследованной трехкомнатной квартире и с радостью приняла у себя Тармо.

Из Тёлё было далеко добираться до школы, которая находилась неподалеку от моря, в Эйра, и большинство учеников жило по соседству со школой или же в Бруннспаркен, но несколько все же обреталось в куда более красивом Тёлё. Однако большая часть этих ребят посещала школу-интернат в Обо, о которой Тармо в первый год жизни в Хельсинки смог составить свое собственное мнение.

Тармо обещал учителю и его жене докладывать каждую неделю о своих успехах и, поселившись в Хельсинки, отнесся к этому со всей серьезностью. Не потому, что они боялись и переживали за него и его способности. Нет, в первую очередь потому, что сам Тармо был напуган произошедшими в его жизни переменами.

Шутка ли – оказаться оторванным от привычного существования, окунуться в свою собственную самостоятельную жизнь.

Тармо часто спрашивал себя (точь-в-точь как это делали его родители), как его угораздило родиться в семье Тойми. Ему же там нечего было делать. Только страдать и мучиться. Лахья была единственной, кто не ставил под вопрос законность его существования. (Сама она рассматривала это как доказательство своего собственного права на жизнь, и без брата ей стало бы сложнее помнить о своей собственной цели. Но подробнее об этом дальше).

Тармо, крещеный после ледокола, который сыграл решающую роль в войне 1918 года и во время Второй мировой войны. Тармо[20], который стыдился своего собственного имени. И кого еще так назовут?

Тармо был в числе тех детей, которых Сири любила чуть больше прочих. Когда поздней зимой 1981 года он пришел к ней и поставил ее перед фактом – он принят, и ему есть где жить, и с финансированием тоже все в порядке, она не смогла запретить ему ехать. Сири знала, что он просто не создан для жизни на севере, и еще она знала, что он особенный, ее маленький мальчик с большими серьезными глазами и всеми этими вопросами, которые ежеминутно рождались в нем, – вопросы, на которые она не могла дать ответов. Ему нужен был большой город, чтобы цвести, место, где живет достаточно много людей, чтобы можно было затеряться среди них и оказаться наедине с долгожданным одиночеством. Но она горевала, когда он уехал, все больше тайком, но почти так же сильно, как Лахья.

Тармо напоминал Сири ее собственного отца. Он был веселым приятным мужчиной и очень хорошим человеком. Тармо был похож на него своей врожденной мягкостью – в этом мальчике не было ни грамма злобы. И в то же время чисто внешне он до ужаса смахивал на отца Пентти, священника. То же изящное телосложение, пальцы как у пианиста (хотя в том краю не пользовались такими определениями) и такой же острый пронизывающий взгляд. Но он еще не научился им пользоваться, как это делал Паппи Тойми, который умел по собственному желанию менять мир вокруг себя, а потом заявлять, что такова воля Божья.

У Пентти же, напротив, Тармо не числился в числе любимчиков. Он не понимал этого мальчишку, светлую голову. Возможно, его страшила внешность сына – копия его собственного отца в юности. И когда Сири сообщила ему, что Тармо уезжает, он, казалось, даже испытал облегчение.

– Вот и славно, меньше будет расходов на еду, – ворчал он, отправляя в рот ложку с колбасным супом.

– И смотри, чтоб приезжал на каникулы работать, добавил он.

Сири улыбнулась сыну, который сидел на лестнице, обхватив руками колени, а сам Тармо в это время мысленно представлял себе, как совсем скоро начнется настоящая жизнь.

Уже осенью.

И вот лето прошло, и приближался день отъезда.

Лахья, которой весной исполнилось тринадцать, несколько недель демонстративно с ним не разговаривала, но в конце концов сдалась. Она помогла брату собрать вещи, а он подарил ей свои старые книжки, большая часть которых досталась ему от учителя Стролфоша. Она их и так уже давным-давно все прочла, но все-таки оценила этот жест – такой печальный и в то же время преисполненный любви.

Тармо и Лахья сидели на кровати в своей комнате – они делили одну постель на двоих, как это делали остальные братья и сестры, в их семье не было ни места, ни средств для того, чтобы каждый имел собственную кровать, а что потом – каждому по комнате? Тогда, может, каждому еще и по коню в придачу? А еще – летние каникулы и отпуск? Но Тармо и Лахья не имели ничего против того, чтобы делить одну постель на двоих. Они любили забираться вместе под одеяло и читать до поздней ночи при свете карманного фонарика, но теперь этому пришел конец.

– Я буду приезжать домой на все каникулы, – обещал Тармо.

Лахья скорчила гримаску.

– Врешь, не будешь.

– Да нет же, буду, Пентти все равно заставит.

Вместо объятий она понарошку обменялась с ним парочкой боксерских ударов, потому что объятия порой бывают слишком опасны. Она улыбнулась ему той самой улыбкой, которой всегда улыбаются, чтобы удержать все остальные чувства в узде, а потом покачала головой.

– Он не сможет тебя заставить, и ты это прекрасно знаешь.

Тармо должен был уехать в конце лета 1981 года, когда развод родителей маячил далеко на горизонте, но Лахья знала, что как только брат сядет в автобус, он навсегда освободится от этого места. Он еще приедет сюда, в этом она не сомневалась, но только по собственному желанию, а не по чужому, и уж тем более не потому, что так захочется Пентти.

Тармо утер слезу, он не мог сдержаться, как ни старался.

– Не реви, братец, а то удар пропустишь.

Но Тармо все равно разревелся, и тогда уж и Лахья не сумела удержаться и заплакала вместе с ним, и они сидели, прижавшись друг к другу лбами, в последний раз, как им тогда казалось.

Они подбросили его до поезда, и Сири так крепко обняла сына на прощание, что тот даже ойкнул:

– Ой, мама, не так сильно.

Глаза Сири блестели от слез, когда она протягивала ему сверток, где лежали ее фирменные булочки с корицей, оплеухи, как они их называли. Она знала, что Тармо очень любил их, и испекла заранее, и теперь он получил дюжину с собой в дорогу – тонкая, связующая с домом ниточка на его пути в большой мир.

Пентти пожал ему руку и пожелал удачи. Лахья осталась сидеть в машине. Она не осталась присматривать за Арто и Онни и настояла на том, чтобы поехать с ними, но на станции не захотела выходить из машины и так и сидела, неподвижно глядя на спинку сиденья перед собой.

* * *

Тармо ответил после второго гудка. Время было четверть седьмого, и еще до того, как взять трубку, он уже знал, что звонит мама. Больше никто сюда не звонил – в эту пустую квартиру, вечером, в будний день середины лета. Вся квартира была в полном его распоряжении, благо время года позволяло. Все, у кого была такая возможность, на лето покидали город. Уезжали в деревню, или на шхеры, или на море, или на Аландские острова. Хельсинки – далеко не летний город, где воздух дрожит от зноя, и где жителям требовались часы сиесты в середине дня, чтобы не скончаться от жары, но Тармо находил город совершенно замечательным, именно когда он пустовал и был таким горячим, и с белыми ночами. Теперь, когда у него больше не было домашних заданий, он частенько прогуливался по его улицам, попутно подыскивая себе работу на лето, пока не подходило время ужина. По вечерам же он съедал бутерброд: стоял на маленьком балкончике и, глядя в никуда, напитывался хлебом с маслом и видом городского пейзажа, выпадая на время из окружающей реальности.

После своего скромного, но вполне сытного ужина, Тармо споласкивал лицо холодной водой и переодевался. Его брюки и белая рубашка, аккуратно сложенные, оказывались на спинке стула, и на смену им приходили обычные джинсы и футболка.

Целью его прогулок всегда был памятник Сибелиусу[21], монумент что, находился на скале в парке Сибелиуса. Его совсем не интересовало воплощение головы композитора, – нет, куда сильнее его притягивало своеобразие ансамбля из нескольких сотен сваренных между собой органных труб.

Отлитая из металла скульптура сияла на солнце, бликовала, посылая во все стороны солнечных зайчиков. Тармо нравилось стоять под ней и через дырочки органных туб смотреть на небо. Рождавшиеся в слиянии с ветром звуки искажались и казались настолько странными, что у него почти кружилась голова, возникало нечто вроде немого свиста, лучше он не мог описать это ощущение – словно его слуховые проходы поворачивались наружу и вовнутрь, и еще такое странное чувство в груди – он ощущал себя чистым и преисполненным значения.

Но иногда возле памятника собирались люди, и тогда Тармо не отваживался стоять под ним из-за страха показаться чудаковатым.

А иногда его останавливала погода – летом в Хельсинки частенько бывали дожди.

Но чаще всего он старался туда прийти.

Теперь позвонила Сири, и это тоже могло оказаться помехой. Если мама была в настроении поболтать, то разговор мог затянуться надолго, так что становилось уже поздно куда-либо идти – он просто-напросто чувствовал себя для этого слишком уставшим.

– Как ты, kulta[22]? На работе к тебе хорошо относятся?

– Все хорошо, мама, – ответил он, как всегда отвечал.

Тармо следил за тем, чтобы не волновать мать по пустякам. Впрочем, как всегда.

Он привык делиться самым сокровенным с Лахьей, но вот уже целое лето, как они не разговаривали.

Мать все говорила и говорила. Она рассказала, что Воитто приехал домой, и что Пентти скоро окажется бездомным, потому что Эско собирается вышвырнуть его за порог. Тармо слушал вполуха, такой далекий от того, что происходило там, на севере. Он смотрел, как над Хельсинки садится вечернее солнце. Его сердце горестно сжималось, и разочарование давало о себе знать, пока он не смирялся с ним, и это помогало ему отвлечься и начать предвкушать завтрашний день, потому что тогда он точно проследит за тем, чтобы успеть к скульптуре. Сири никогда не звонила ему два дня подряд.

* * *

Когда в августе 1981 года Тармо сошел с автобуса в Хельсинки, то сперва не мог понять, что происходит с его легкими – казалось, они внезапно стали в два раза больше, и все его мысли о загрязненном воздухе столицы сразу показались ему постыдными. Потому что у Тармо было такое чувство, словно он приехал домой. Этот город был предназначен ему, создан для него. Сестра учителя Стролфоша встретила его на вокзале. Ее звали Хилма, и у нее были добрые глаза и чуть старомодная шляпка. Она не была ни красивой, ни современной, и все же в глазах Тармо выглядела как звезда экрана, особенно по сравнению с теми старыми кошелками, которых он привык видеть у себя дома.

По сравнению с Сири. Ему было чуть-чуть стыдно, вот только не понятно перед кем. Перед Хельсинки? Или перед Сири?

Домой они поехали на трамвае. Прежде Тармо никогда не ездил на трамваях, и он впал в ступор от обитых тканью стен и зеленых бархатных сидений. «Неужели я могу здесь сидеть?» – подумал он тогда. Неужели мне можно? А, была не была!

И дом Хилмы, а теперь и его дом, такой элегантный, с высокими потолками и большими окнами, совсем не похожий на то, к чему он привык. Его комнатка, сущая каморка, была совсем крошечной, зато своя. Там стояла узкая кровать, письменный стол и бюро, и каждый вечер, прежде чем выключить свет, Тармо лежал в постели и изучал стены вокруг себя.

Здесь он чувствовал себя заново родившимся.

Словно умирающий, которому выпал шанс вернуться обратно к жизни. Многие люди даже не знают, что такое благодарность, не понимают, в чем ее смысл. А вот Тармо знал. Ему даже не нужно было себе специально об этом напоминать, он и так каждый день ощущая ее в себе. Когда ехал на трамвае в школу, когда делал домашние задания, когда чистил по вечерам зубы и когда шел спать и слушал звуки вечернего города за окном и ему было трудно уснуть – настолько непохожими были эти звуки на те, к которым он привык, – в общем, каждый миг своего существования он ощущал так, словно получил второй шанс. Каждую минуту, проведенную здесь, он сравнивал с минутами, проведенными дома.

И он не боялся ездить домой навещать семью (так как боялась этого Анни), потому что знал, что уже никто не сможет у него этого отобрать.

Теперь в его руках был ключ к совершенно иной жизни, отныне и навсегда, и оттого было совсем не сложно ездить домой в июле, потому что отчий дом больше не был домом, его домом теперь был Хельсинки. Но еще много чего должно было случиться перед теми решающими событиями, которые пришлись на Рождество, и которые еще только предстояли ему и всей семье Тойми.

Тармо знал, что он был иным, не таким как его братья и сестры, он даже думал по-другому, но в последнее время с этой его инаковостью вообще происходило что-то странное. Потому что у Тармо начался пубертатный период – нечто, с чем уже столкнулись его братья. Все одноклассники вокруг него заразились этой «болезнью», и происходящие с ними физические изменения были настолько сильны, что не могли не бросаться в глаза.

С Тармо все происходило по-другому. В первую очередь, в духовном плане – его сердце мужало гораздо быстрее, чем тело. Что же касается первой щетины и либидо – он даже толком не знал, что это такое.

Пробуждение сексуальности для большинства его братьев граничило почти с насилием – настолько мощно оно на них влияло. Эти с трудом скрываемые эрегированные пенисы, и еще запах, запах спермы, и затвердевшие от излитого семени простыни. У Тармо ничего этого не было.

Вместо этого его начали мучить сны, живые сны, которые были абстрактными и в то же время нет. В них присутствовали тела, но не женские и уже тем боле не мужские, скорее андрогинного типа, совершенно гладкие между ног, бесполые, без отверстий и выделений.

Свое собственное тело ему не нравилось – ему хотелось, чтобы оно было таким же гладким и чистым, как тела из его снов, которые невозможные запятнать, опорочить.

Как-то раз вечером в начале семестра он отправился вместе с классом на оперу в Александровский театр. Увиденное потрясло Тармо. Все эти залы, старинная позолота, богатство и роскошь, которые показались ему такими непривычными, и сам сюжет, повествующий о невзгодах и трудностях бедной крестьянской семьи из той части страны, откуда сам он был родом, а еще эта музыка, оркестровая яма, и наконец там были тела точь-в-точь как в снах, что одолевали его в последнее время – бесполые, элегантные, такие неслыханно возбуждающие в своей холодной благородной красоте.

Танцоры, с их совершенными формами, чьи очертания казались настолько естественными, словно они и не могли быть другими, – все это восхищало Тармо. Прежде он никогда и подумать не мог, что человеческое тело может быть таким.

Впервые в жизни Тармо ощутил нечто вроде похоти. С пылающими щеками он сидел в глубине зала, на сиденье с красной бархатной обивкой, он пробыл в оцепенении весь первый акт, и когда начался антракт, буквально силой заставил себя подняться и уйти с классом. Он молча стоял рядом с одноклассниками на улице, и словно издалека до него доносились обрывки их обычной болтовни о домашних заданиях, выходных, но кроме этого они говорили и о балете, об оркестре – разговоры, о которых он даже и мечтать не смел, не то что участвовать в них самому, поэтому он просто стоял рядом и слушал.

Его мысли витали где-то далеко, он видел перед собой те тела и то, что они вытворяли, и представлял, на что еще они способны. Спрашивал себя, каково это – проникнуть в такое тело, ласкать мускулы, изучать скрытые впадинки и потаенные уголки, искать дороги внутрь.

Когда звонок возвестил о начале второго акта, одна из его одноклассниц, девочка по имени Мирья, взяла его под руку, и они вместе последовали в зал. У нее были длинные, до плеч волосы, которые покачивались из стороны в сторону, когда она разговаривала.

– Правда ведь красиво? – полушепотом спрашивала она его. – Ты бывал здесь в детстве?

Тармо мог только кивать. Он тяжело сглатывал, но комок в горле не исчезал – больно не было, только чувство, кружащее голову, что вот оно, его место, он нашел свой дом.

После представления все отправились в кафе, и Тармо сидел среди них, тихий и задумчивый, пока вокруг него болтали и смеялись одноклассники.

Он думал о своей прежней жизни, пытался вообразить, как мог бы сейчас сидеть в кафе со своей родней, до этого посетив с ними оперу. При мысли об этом он чуть не рассмеялся и покачал головой.

Вдруг он заметил, как сидевший на противоположном конце стола Томас наблюдает за ним. Тармо почувствовал, как загорелись его щеки. Он тряхнул головой, стараясь не смотреть в ответ. Но когда снова поднял голову, Томас все также сидел и смотрел на него, спокойно и дружелюбно. Тармо улыбнулся ему, и это было приятно. Здесь он среди друзей. Никто не собирался угрожать ему поркой или воспитывать, здесь он мог спокойно вздохнуть.

Вздохнуть и выдохнуть.

В Хельсинки мальчишки совсем другие, равно как и девчонки. Дети большого города. Они казались такими светскими, такими самоуверенными, такими счастливыми. И приняли его с распростертыми объятиями. Ну, во всяком случае, с распростертыми настолько, насколько вообще могут быть объятия пятнадцатилетних подростков, зато за пару недель жизни среди них он почувствовал себя более нужным, чем за всю свою школьную жизнь. Тармо быстро нашел со всеми общий язык и попал в компанию юных парней-интеллектуалов. И девчонок, пусть даже их было меньше. У них у всех было одинаково серьезное выражение лица, прямая осанка, ясный взор и схожие взгляды на жизнь.

Правда, когда дело касалось одежды, Тармо не мог за ними угнаться, но на это никто не обращал внимания. Даже доставшееся ему от старших теплое пальто и поношенные зимние ботинки казались всем вполне уместными. А еще от учителя Стролфоша в качества подарка к экзаменам ему перепали кожаные перчатки и меховая шапка, и они удачно завершали его образ молодого интеллектуала.

Тармо и Томас быстро стали друзьями. Двое мальчишек, похожие внешне, иногда Тармо казалось, что они могли быть даже братьями. Глаза Томаса были голубыми. Как у волка, думал Тармо. Томас тоже жил в Тёлё, в одном из самых красивых кварталов столицы.

Они не только болтали, но и часто просто сидели в тишине. Как сказал один древний философ, с настоящим другом и помолчать приятно.

Они стали вместе возвращаться домой и ходить друг к другу в гости. Сидя в тишине, вместе делали уроки или, если они были дома у Томаса, как чаще всего и бывало, то слушали пластинки на стереопроигрывателе Томаса.

Благодаря Томасу Тармо научился познавать музыку как человеческое тело, она вмещала в себя множество различных вещей и выражалась в великом многообразии форм и вариаций. Здесь он впервые познакомился с Сибелиусом, Дэвисом Майлзом[23], со многими другими, и очень быстро их всех полюбил. Музыка, которая прежде была для него темным лесом, теперь открывалась ему, и он жадно глотал все, до чего мог добраться.

Музыка без слов, и почему он никогда раньше об этом не задумывался?

Томас был единственным ребенком двух врачей, причем врачей далеко не бедных. Они жили в большой квартире на улице Топелиуса с красивым видом на парк, и в распоряжении Томаса была самая большая комната, в которой нашлось место и для кровати, и для дивана с письменным столом, и для шкафов, забитых книгами.

Тармо очень нравилось бывать у него дома, лежать на ковре в комнате и, слушая пластинку Дэвиса Майлза «Bitches brew»[24], погружаться в чужие непонятные звуки, будившие его воображение. Томас лежал рядом или сидел на подоконнике и курил.

Поначалу он удивился, но когда заглянул в светло-голубые глаза Томаса, всего в нескольких сантиметров от его собственных, то это показалось Тармо настолько естественным, что ему не оставалось ничего другого как поцеловать его в ответ. Это было ни на что не похоже. Впервые в жизни он с чудовищной силой ощущал свое тело, свою плоть и кровь. Чужой язык во рту. Жар от прижимающегося к нему тела. Они провели так весь день, исследуя друг друга, и когда вечером Тармо вернулся домой, Хилма спросила у него, не съел ли он чего аллергенного дома у своего приятеля, настолько у него опухли губы.

Тармо пробормотал что-то уклончиво и прошмыгнул в туалет. И там увидел свои зацелованные губы, свой блестящий взгляд и раскрасневшиеся щеки.

Из зеркала на него глянул некто, кого, пожалуй, можно было даже назвать счастливым.

В тот вечер Тармо в первый раз уснул с руками под одеялом, и с того дня его сны изменились, стали другими. В них по-прежнему фигурировали тела, все такие же красивые, чистые и элегантные, но теперь они обладали ярко выраженными половыми признаками.

Тармо не понимал, что гомосексуальность, что сексуальность может быть такой разной. Единственное, с чем он мог сравнивать, был его брат и его вызывающая харизма. Лаури представлял собой совершенно противоположный тип гомосексуала, с которым Тармо не мог себя ассоциировать и который в определенные моменты он презирал. Потому что Лаури, кажется, думал, что он мог бы стать женщиной, если бы только получше вилял своей попкой при ходьбе, красился, одевался в тесные джинсы и помахивал бы запястьями при разговоре. Но теперь Тармо понял: несмотря на всю его блестящую эрудированность, он просто не понимал, что у сексуальности, равно как и у любви, много разных лиц, его сексуальность была скрытой, и чтобы раскрыться, ему требовалось только понять и принять свое собственное второе «Я».

С этого момента Тармо принял твердое решение изучить себя внутреннего и вытащить его наружу. Кто знает, вдруг в нем скрывается нечто совершенно потрясающее!

После того первого раза на ковре в комнате Томаса последовали другие. Одноклассники, казалось, спокойно восприняли их зарождающуюся… да, а как на самом деле можно было обозначить их отношения? Они трогали друг друга только дома у Томаса. В трамвае или в школе они ограничивались лишь простыми прикосновениями кончиками пальцев и дальше этого никогда не заходили. Но все равно было видно, что между ними что-то произошло и продолжает происходить.

Взгляды украдкой, гримасы недовольства, когда кто-нибудь говорил нечто, что наталкивало их на мысли о своей собственной непохожести на других, а как порой сложно им было удержаться от смеха и маскировать его приступом кашля или еще каким-нибудь изощренным способом.

Впрочем, их одноклассники были воспитанны и тактичны и, казалось, ничего такого, о чем им следовало умалчивать или держать в себе не существовало. Юные гимназисты-интеллектуалы предпочитали абстрагироваться от реальности и чаще говорили о том, что прочитали в книгах или увидели в театре, и сплетни в их среде по большей части не приветствовались. Казалось, большинству они были неинтересны, ведь каждый считал, что он пришел на землю с высокой и благородной целью. А сплетничать – занятие для тех, кто больше ничего другого не умеет.

Однажды днем, когда они, как обычно, лежали на полу и целовались, дверь в комнату Томаса внезапно распахнулась. На пороге стоял отец Томаса, хирург Аннердаль, худощавый мужчина в начищенных до блеска ботинках, в дорогом костюме, со стальным взглядом голубых глаз и такими же темными как у Томаса волосами, только седыми на висках, хотя иногда казалось, что он их специально подкрашивает, чтобы еще больше подчеркнуть свой статус.

Хирург молча смотрел на сына и его приятеля, секунды шли. Пять, десять, пятнадцать. Время замерло, словно хирург Аннердаль обладал способностью замораживать его одним своим ледяным взглядом, но тут он повернулся на каблуках и так же стремительно, как и появился, исчез, с грохотом захлопнув дверь. Осталось только эхо удаляющихся шагов.

Томаса потряс неожиданный визит отца. Он моментально вспотел и затрясся как в лихорадке, а когда Тармо попробовал коснуться плеча друга, то тот нервно вздрогнул.

– Думаю, тебе будет лучше уйти, – сказал Томас.

На Тармо он при этом старался не смотреть.

– Я не могу оставить тебя одного в такую минуту, – попробовал возразить Тармо.

– Ничего страшного. Мне просто нужно немного отдохнуть и прийти в себя.

Тармо нехотя собрал свои вещи и попятился из комнаты. Он подумал о своем собственном отце – сделал бы Пентти, оказавшись в той же ситуации, то же, что и хирург Аннердаль, и как бы это повлияло на него самого. Когда он уходил, Томас не выглядел испуганным или рассерженным, скорее просто усталым, и у Тармо было очень неспокойно на душе – короче, он действительно переживал за своего друга, когда возвращался домой по окрашенным розовым заревом заката улицам в тот октябрьский вечер. Ночью он плохо спал, снова и снова видя перед собой лицо своего друга.

На следующий день Томас не пришел в школу.

Тармо весь день мучился от снедающей его тревоги. Казалось, никто больше не заметил отсутствия Томаса, но Тармо ни о чем другом думать не мог, ему было сложно сосредоточиться на уроках, он с трудом проглотил свой бутерброд в перерыве – кусок сыра не лез в глотку, и ему пришлось выплюнуть его в салфетку.

После занятий он сел на трамвай и, сойдя на нужной остановке, привычной дорогой направился домой.

Но перед домом Томаса в нерешительности остановился.

Зачем его ноги, его тело привели его сюда? Для чего?

Он нашел взглядом окна Томаса. В них горел свет.

Что же ему теперь делать? Как бы Томас хотел, чтобы он поступил в таком случае?

Он помнил, как друг отшатнулся от него, его реакцию на появление отца.

Но при этом он помнил его поцелуи, помнил, как Томас прижимался к нему своим твердым членом, и в конечном итоге именно эротические воспоминания подтолкнули его вперед, и Тармо, собравшись с духом, отворил дверь подъезда и по мраморной лестнице поднялся на четыре лестничных марша вверх на этаж, где жили Аннердали.

Он долго стоял перед дверью, прежде чем осмелился нажать на звонок. Нажал. И затаив дыхание смотрел, как спустя долгое время Томас наконец открыл ему дверь.

И только тогда смог выдохнуть.

Томас выглядел бледным. Он всегда был бледен, словно страдал анемией, его темные волосы ярко контрастировали на фоне прозрачной кожи. Но теперь этот контраст, казалось, еще больше усилился. Он казался таким слабым и хрупким, словно фарфоровая статуэтка – того и гляди переломится, стоит лишь тронуть пальцем.

Тармо хотел прикоснуться к нему, но не посмел.

– Как ты себя чувствуешь? – выдавил он в конце концов.

Слова прозвучали ненатурально. Томас пожал плечами.

– Ты болен?

Томас покачал головой. Быстро поднял на Тармо взгляд своих голубых глаз и тут же опустил, словно затравленный зверь.

– А впрочем, ты прав. Я больной и извращенец, и меня следует изолировать от общества.

Тут он не выдержал и, зарыдав бросился к Тармо, и тот стоял, сжимая в объятиях друга, горько плачущего у него на плече, и не знал, что делать. Они долго стояли так на лестнице, пока тело Томаса сотрясалось в рыданиях.

– Можно я войду? – спустя какое-то время прошептал Тармо в темные волосы друга.

– Да, конечно, но только ненадолго, они могут скоро вернуться.

В комнате Томаса Тармо стянул с себя перчатки и меховую шапку и, не раздеваясь, сел на дальний конец дивана. Томас устроился на полу и положил голову ему на колени, и они долго смотрели в окно на небо над Хельсинки. В прорехах между облаками пыталось проглянуть солнце, и небо играло лиловыми и розовыми тонами, словно беззвучная симфония.

Должно быть, они оба уснули, потому что когда Тармо открыл глаза, снаружи уже стемнело, и он увидел лишь сумеречное небо за окном. Где-то далеко на лестнице раздались чьи-то шаги. Он бросил взгляд на темные пряди волос Томаса на своих коленях и, старясь не потревожить сон друга, очень бережно и осторожно встал с дивана.

Тармо знал, что на кухне есть черный ход, и что он мог исчезнуть из этой квартиры никем незамеченный. Но что-то внутри него не желало с этим мириться и упрямо твердило ему, что он ни в чем не виноват, и ему нечего стыдиться. Он не знал, откуда взялось в нем это чувство – возможно, оттого, что ему всю жизнь (всего четырнадцать лет, но все же) приходилось приспосабливаться, склонять голову и стараться не сбежать, когда очень этого хотелось. Но отныне он больше не собирался просить прощения за то, что появился на свет.

Поэтому вместо того, чтобы устремиться на кухню к черному ходу, он повернулся и зашагал обратно в квартиру на звук открывающейся входной двери.

В большой прихожей оказались оба родителя Томаса, они о чем-то разговаривали, но, едва увидев Тармо, сразу замолчали. Хирург Аннердаль открыло было рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрыл его, когда Тармо решительно поднял руку, жестом показывая, что он не хочет, чтобы его сейчас перебивали. Он знал, что те слова, которые он сейчас произнесет, станут важными, возможно, самыми важными за всю его четырнадцатилетнюю жизнь, и он взвесил их очень тщательно.

Родители Томаса выглядели усталыми. На них были пальто из дорогой шерсти, меховые сапоги и оба в шляпах, у него – меховая с пряжкой, у нее – из серого сукна, сочетавшегося по цвету с пальто и пиджаком. Они выглядят, словно два уставших правителя, мелькнуло в голове у Тармо.

– Уважаемые господин и госпожа Аннердаль. Кажется, я до сих пор не имел чести быть вам представленным. Меня зовут Тармо. Тармо Тойми.

Родители Томаса повернулись к нему. Мать сложила перед собой руки. Она выглядела так, словно собралась услышать фортепьянную пьесу.

Тармо продолжил.

– Да, мы встречались, но не думаю, что вы меня знаете. Я очень привязался к вашему сыну Томасу. А он ко мне. Вы должны знать, что просыпаясь, я каждое утро чувствую удивление и благодарность за то, что просыпаюсь именно здесь, в Хельсинки, а не там, где, по идее, должен. Я родом из маленькой деревушки далеко на севере, мои родители – фермеры, и я родился одним из последних в длинной веренице старших братьев и сестер.

Родители смотрели на него во все глаза. Тармо не смог бы с уверенностью сказать, о чем они сейчас думают, но начав говорить, он уже не собирался останавливаться. Он сделал глубокий вдох.

– Мои родители умеют читать, но и только, моя мать никогда не ходила в школу. Я ненавижу своего отца, который произвел на свет столько детей с одной лишь единственной целью – получить как можно больше дармовых рук для работы на ферме. Почти все мои братья и сестры похожи на моих родителей и внешне, и по характеру. Нетрудно представить, какое потомство может получиться в таком союзе.

Тут Тармо всплеснул руками, словно чтобы сказать – посмотрите на меня, видите, как я выгляжу?

– Но я не такой, как они. Своими темными волосами и глазами я похож на отца, но мой отец невысокого роста и грубый, а я… Не знаю, у кого я унаследовал свой нрав и свои мозги.

Тармо взглянул на них, пока переводил дыхание. Но Аннердали стояли молча и внимательно слушали.

– Я всегда был другим, не таким как все. В три года самостоятельно выучился читать, после чего научил мою младшую сестру. Мне повезло встретить учителя, который разглядел скрытый во мне мой потенциал и помог мне получить место здесь, в частной школе «Аркадия». Так я познакомился с вашим сыном.

Стоило ему только упомянуть Томаса, как на лице его отца промелькнула темная тень. Мать осторожно коснулась ладонью его плеча, словно останавливая.

– Это довольно сложно понять тому, кто вырос в другой среде, я сам с трудом это понимаю, но все молодые люди в «Аркадии» и особенно ваш сын, они помогли мне обрести веру в себя. И благодаря им, я понял, что мне больше не за что просить в этой жизни прощения.

Тармо почувствовал, как слезы жгут ему глаза. Он обвел взглядом прихожую с блестящим паркетом, с темными обоями с узором «медальон» и почувствовал, как черпает силы от всех этих неживых вещей вокруг. «Мы – мертвые, – казалось, говорили они ему. – Но ты – живой. Помни об этом, Тармо Тойми!» И с этим ощущением он закончил свою речь, напоследок сказав:

– Я понял, что нужен такой, какой я есть, и все молодые люди должны чувствовать то же самое.

Он чуть-чуть улыбнулся.

– И все старые тоже.

После чего в прихожей надолго воцарилась тишина.

Тармо ощущал, как вся только что мобилизованная им смелость, только что зародившееся чувство взрослости и справедливости, что жили в нем, как они медленно покидают его, и на смену им снова возвращается робкий четырнадцатилетний подросток, который стоял сейчас перед хирургом роскошной областной больницы Эйра со своей женой, доктором Аннердалем, столь же уважаемой и почтенной супругой.

Что теперь они предпримут?

Но, как он и подозревал, интуитивно они были разумными, образованными и, в общем-то да, современными людьми. Их пугало неведомое им чувство, понимание того, что их сын больше не был их сыном, их страшила та грязь, что кроется в пубертатном периоде, но им просто нужно было взглянуть прямо в лицо этому неизвестному.

Они сказали ему не так уж много, но, возвращаясь домой, Тармо чувствовал, что они прониклись к нему уважением, и хирург Аннердаль даже пожал ему руку на прощание, причем не холодно и отстраненно – какой там! – он тряс ее обеими руками, и Тармо ощутил исходящее от них тепло, укутывающее его, словно теплый кокон, и, возвращаясь домой в тот вечер, он не шел, а летел. Падал первый снег, еще больше усиливая переполнявшее его ощущение одиночества, и в то же время силы, что есть какой-то смысл в том, чтобы бросить вызов самому себе.

В понедельник Томас снова не пришел в школу. Когда Тармо спросил о нем Мирью, их одноклассницу, она рассказала, что Томаса собираются перевести в Бринкхаллинский интернат, что на Каскерте, островке к югу от Обо.

Она сказала это довольно равнодушно, ее светло-розовые губки двигались при этом легко и непринужденно, но Тармо почувствовал, что задыхается.

– В этом нет ничего особенного, туда часто отправляют трудных подростков из наших. Когда хотят получить над нами больший контроль. Или заставить нас измениться.

И сказав это, она повернулась к стоявшей рядом с ней девчонке и возобновила прерванный разговор.

Он сбежал с уроков. Это был первый и единственный раз, когда он покинул школу до окончания занятий. Сердце тяжело ухало в груди и, взлетая по лестнице на этаж, где жил Томас, Тармо ощущал привкус крови во рту. Он несколько успокоился, пока стучал и звонил в дверь, и вскоре понял, что дома никого нет.

Тармо опустился на лестничную площадку и сидел на холодном мраморе, пока не перестали течь слезы.

На подкашивающих ногах он медленно двинулся сквозь сумерки домой.

Он больше никогда не встретит Томаса (Только десять лет спустя прочет в газете о его помолвке, но это совсем другая история.)

Хирург Аннердаль, напротив, станет очень тщательно следить за академическими успехами Тармо и помогать ему в жизни. Он ни разу не проявит себя, никогда не свяжется с Тармо напрямую, но всегда будет рядом, молча опекая. Настолько его впечатлила смелость этого паренька. Именно он рекомендовал Тармо для летней подработки, которую тот позже получил, и даже связался с руководством «Аркадии» и взял на себя часть расходов по выплате стипендии.

Потеряв Томаса, Тармо стал еще больше налегать на учебу.

Все его одноклассники были умными и старательными ребятами, но не все были настолько амбициозными, как он. Они хорошо сдавали экзамены, потому что аккуратно посещали все занятия, но свободное время с куда большим удовольствием посвящали чтению Сартра и обсуждению экзистенциализма в кафешках вместо того, чтобы учить даты и периодическую систему таблицы Менделеева.

Тармо же все свое свободное время проводил, уткнувшись носом в книгу, и в скором времени блистал уже по всем предметам. Учителя выделяли его, и вскоре он узнал, что если будет продолжать и дальше в том же духе, то у него появится шанс получить стипендию за выдающуюся успеваемость, а все стипендиаты в «Аркадии» со временем неизменно добивались больших успехов; да что там, даже сам хирург Аннердаль в прошлом был одним из таких стипендиатов.

* * *

Тармо начал слушать Сибелиуса у себя дома. У Хилмы был старенький граммофон и одна пластинка с записью этого композитора, и он знал, что ей импонировала любовь Тармо к музыке.

– Как хорошо, а то он только стоял и пылился, – сказала она про граммофон и улыбнулась ему.

Тармо особенно нравилась четвертая симфония. Она была мрачной, и от нее веяло тоской и одиночеством. Визг виолончели заставлял трепетать его сердце. Звук двигался по просторам, осторожно прибавляя скорость, и в Тармо росло и усиливалось чувство безнадежности. Он мысленно представлял себе, как ломается лед, как черная вода яростно устремляется наружу и ее уже не остановить.

Увидев в первый раз памятник Сибелиусу, Тармо заплакал. Он слышал внутри себя мощные аккорды и видел странно сваренные между собой органные трубы, которые, казалось, почти парили над скалой. Они напомнили ему о бездне, – о бездне в нем самом. Он еще не обнаружил своего дна и не знал, насколько далеко простирается в нем тьма.

Памятник был красив, но не внешняя красота влекла его. А эта бездна. Пропасть. Уходя оттуда, он каждый раз чувствовал, как его печаль стала еще глубже, и со временем он стал испытывать зависимость от этого чувства. Внутри него черное становилось еще более черным. Закручивалось в воронку и утягивало еще глубже, словно ледяная вода, прорвавшаяся сквозь разбитый лед.

Звоня домой, он старался ничем не выдать своих чувств и вел себя как обычно. Он не хотел тревожить Сири или Лахью или учителя Стролфоша, не хотел, чтобы кто-нибудь из них начал уговаривать его вернуться домой. Этого не будет, думал он. Все, хватит, свежий воздух закончился. Он рассеянно слушал, как Лахья рассказывала ему о домашних неурядицах, о растущих приступах отцовской ярости, и не мог отделаться от ощущения, что все это происходит очень далеко от него, не затрагивает не только физически, но и душевно, и не мог найти в себе сил проявить хоть какое-то подобие участия.

– Нет, ну ты представляешь? О Господи, Тармо, ты только представь, что будет, если она бросит его!

– Разве что с большим трудом.

– Да-да, и я тоже, но настолько плохо как сейчас, еще никогда не было. Ты сам все увидишь, когда приедешь домой на Рождество.

– Ну да, посмотрим. Слушай, мне уже пора. Я договорился с приятелями пойти в кино. Передавай всем привет!

И он как можно скорее положил трубку на рычаг, пока его голос не сорвался, в противном случае сестра, видевшая его насквозь, моментально бы поняла, насколько ему сейчас плохо.

* * *

Собираясь в дорогу, Тармо следил за тем, чтобы не оставить ничего из своих вещей в квартире. Накануне был последний день школьных занятий, и он вспоминал, как радовались его одноклассники рождественским каникулам, как планировали встретиться в тот же вечер дома у одного из тех, чьи родители были в отъезде. Мирья спросила его, не хочет ли он к ним присоединиться, но Тармо лишь покачал головой, и больше никто не стал задавать ему вопросов, хотя все, конечно, видели, что он неважно себя чувствует.

Дело было не в том, что одноклассники начали игнорировать Тармо – нет, они относились к нему так же, как и раньше, но что-то случилось с ним самим, что-то сломалось внутри, исчезло, и он не мог вернуть это обратно.

Садясь на поезд до Торнио в четверг накануне Рождества, Тармо думал о том, сколько же всего случилось в его жизни с тех пор, как он переехал жить в Хельсинки.

Он познал любовь и потерял ее.

Он познал надежду и потерял ее.

Теперь он понимал, что мир не был где-то лучше, а где-то хуже – дело вообще не в месте, а в возрасте, а ему еще так много лет осталось до совершеннолетия.

Слишком много.

Поезд уносил его на север, во тьму, и его душа следовала той же дорогой.

В вагоне он дал волю своим мыслям.

Это Рождество должно для него стать последним. Других в его жизни больше не будет.

* * *

Ему пришлось изрядно постоять и померзнуть на железнодорожной станции, прежде чем появился Ринне на своей черной машине.

– Ой-ой-ой, малыш, – заохал тот, увидев Тармо, – ой-ой-ой.

– Что с тобой?

– Кое-что случилось. Ох-хо-хо.

Тармо видел, что брат только и ждет, когда он начнет задавать ему вопросы, но у него не было на это сил – не сейчас, когда внутри него только сосущая тьма. Поэтому он прислонился головой к холодному стеклу и закрыл глаза.

И тут же почувствовал на себе его внимательный взгляд.

– Эй, Тармо, ты чего? Заболел что ли?

Тармо покачал головой.

– Устал просто, – выдавил он.

После его мучили угрызения совести, когда Ринне все-таки рассказал ему о том, что случилось с Арто, когда он понял, что приехал в родительский дом и застал его в состоянии хаоса. Тогда он сделал над собой усилие и, как мог, постарался собраться.

Едва он вошел в дом, как сразу же увидел Лахью. Она стояла у плиты и мешала что-то в кастрюльке. Несмотря на то, что сестра стояла к нему спиной, Тармо сразу увидел, какой она была напряженной и встревоженной. Анни и Хелми вдвоем обняли его, смеялись и улыбались, ведя себя примерно или почти так же, как всегда.

Они шутили над его одеждой и прической и о том, какое у него красиииивое произношение, и казалось, все почти как обычно.

А потом Лахья повернулась и в упор посмотрела на него. И сердце Тармо упало. Силы, которые он мобилизовал, покинули его, и он почувствовал себя мокрой варежкой.

– Как вы? – спросил он.

Спросил так тихо, что его никто бы не расслышал, но Лахья все-таки услышала. Неопределенно качнула головой, после чего повернулась обратно к плите и продолжила готовить.

Тармо не знал, с чем связано поведение сестры: с ним или Арто, или было что-то еще – ссора родителей, к примеру, или она поругалась со своим парнем, тем туповатым рокером, с которым она начала встречаться как раз накануне его отъезда в Хельсинки. А спросить он не мог. Тармо вообще ничего не мог сделать, чтобы помочь своей сестре.

Он поднялся и лег на кровать в комнате, которая раньше была их общей комнатой, а теперь только Лахьи. Смотрел на глазки от сучков в досках на потолке, и картинка перед его глазами расплывалась, пока слезы катились из уголков его глаз к ушам и горлу.

Ох, ну почему все настолько безнадежно? Почему он не в силах ничего изменить? Ему никогда не стоило уезжать отсюда. Но и остаться здесь он тоже не сможет. Тармо видел только один выход.

Смерть.

Так легко, так просто, так заманчиво.

Но как он это сделает? Прыгнет под поезд или трамвай, повесится в своей комнате в квартире Хилмы Стролфош? Подобные мысли роились в его голове с той самой минуты, как он потерял Томаса. С тех пор минуло две недели, и все это время он пытался придумать способ, как ему лучше всего расстаться с жизнью.

Поэтому он медлил.

Но теперь, вернувшись домой, оказавшись снова в месте, где он провел свое детство и где чувство безысходности и невозможности что-либо изменить вновь навалились на него, тогда Тармо наконец решился. Все случится здесь. И очень скоро. Сразу после Рождества. В течение недели. Максимум двух. И он придумал, как он это сделает.

* * *

Он взялся за дело спустя два дня после Нового года. Давно миновал полдень, и все были заняты своими делами. Тармо, как всегда, скрылся в бане – ничего особенного, с одним лишь маленьким, но весьма важным исключением – в это время суток баня обычно пустовала.

В кармане у него лежали полиэтиленовый пакет и изолента, которую он нашел в гараже. Это была серебристая изолента на тканевой основе и очень прочная к тому же, так что, если он впадет в панику и передумает, он знал, что лента выдержит.

В кармане лежало прощальное письмо, оно было адресовано Лахье, но в глубине души Тармо не хотел, чтобы именно сестра первой обнаружила его труп. Уж лучше Ринне. Или Пентти. Или Лаури, который приедет домой через пару дней. Кто-нибудь из тех, кто не любил его так сильно.

В бане царил полумрак, окошки были маленькими и плохо пропускали свет, но он и так видел все, что ему было нужно. Тармо пристроился на самой нижней полке, куда обычно сажали детей, чтобы им не поплохело от жара. Он хорошенько осмотрелся, проникаясь серьезностью момента.

В голове звучал смычок Сибелиуса. Тармо натянул на голову пакет, дальше следовало поторопиться. Надо было скорее перекрыть кислороду доступ и замотать шею лентой, пока он не потерял сознание или не передумал – Тармо не был уверен, что произойдет раньше.

Виток за витком, помещение бани сквозь бело-зеленый пластик. Когда все было готово, он прилег на полку. В ожидании смерти.

Тармо даже не успел толком впасть в панику, когда кто-то бросился на него и рванул пакет. Воздух ворвался в его легкие, теплый и влажный воздух бани, который, встретившись с его вспотевшим лицом, показался свежим и прохладным. Верхом на нем сидела Лахья и яростно срывала пакет с его лица. И лишь сообразив, что он больше не задыхается, она зло уставилась на брата.

А потом с размаху ударила Тармо по щеке. Пощечина окончательно привела его в чувство.

– Эй, ты чего вытворяешь! Больно же!

– Нет, это ты чего здесь вытворяешь, дьявол тебя побери! Даже не надейся, что я так просто позволю тебе расстаться с жизнью. Думаешь, все одному тебе должно доставаться, да?

Тармо растерянно уставился на сестру. О чем она говорит?

– В твоей жизни столько новых шансов и возможностей. И если ты этого не понимаешь, то ты просто дурак.

Тармо смотрел на свою сестру во все глаза. На ее короткие едва прикрывавшие уши волосы. Он смотрел на нее так же, как смотрел бесчисленное множество раз прежде, но теперь он словно взглянул на нее другим, совершенно новым взглядом, тем самым взглядом, который появляется, когда улавливаешь некую связь.

Тармо внезапно стало стыдно. Она права. Он действительно получил все. Во всяком случае, куда больше по сравнению с самой Лахьей. Не нравится ходить в школу? Жить в этой дыре? Никаких проблем, пожалуйста, вот вам бесплатный билет в другую жизнь, новую интересную захватывающую жизнь. Только начни, попробуй. Перестань зацикливаться на старом, отбрось в сторону предрассудки, что ты иной, что ты хочешь чего-то другого, больше, лучше, больше. Будь просто благодарен уже тому, что родился мужчиной, пусть даже жмет костюм и натирают ботинки. Лучше быть мужчиной, чем женщиной. Он только теперь это осознал – будто взглянул на себя со стороны. Его внезапно затошнило, когда он понял, что собирался сделать. Господи, как же стыдно!

– Прости, – выдавил он наконец.

Тармо вцепился руками себе в волосы.

– Господи, какой же я идиот.

И Лахья ответила совершенно спокойно:

– Точно. Идиот и есть.

И нанесла ему боксерский удар в плечо.

– Но не бойся, я позабочусь о тебе.

После случившегося в бане Лахья глаз с него не спускала, он чувствовал это. Но теперь ему было все равно. Тармо был благодарен тому, что у него есть такая сестра, хоть кто-то, кому не все равно, жив ли он или умер. В какой-то степени случившееся еще больше сблизило их, и это было удачей, потому что в той неразберихе, которая последовала дальше с собранием всех сестер и братьев дома у Хелми, противостоянием отцу и прочее, они, как и раньше, могли снова черпать силы друг в друге, и в душе Тармо появилось и начало крепнуть ощущение, что, возможно, все образуется, несмотря ни на что. У всех. Но прежде всего у него самого. Он уговаривал сам себя, что ему всего четырнадцать лет и у него вся жизнь впереди, потому что считал, что если будет постоянно твердить это про себя, то все обязательно получится.

Когда из Стокгольма, словно большой лохматый сюрприз из Швеции, приехал Алекс, Тармо вызвался показать ему баню. Лахья, разумеется, увязалась следом, уж слишком свежа была до сих пор у нее в памяти попытка самоубийства брата и, не зная, что творится сейчас у него в душе, она не могла быть до конца уверенной в том, что он не попытается снова.

Едва войдя в баню, и брат, и сестра сразу же прониклись атмосферой этого места, потому что всего накануне побывали здесь при совершенно других обстоятельствах.

Теперь же они показывали Алексу дорогу. Этому чужому человеку, который собирался стать частью их семьи, их рода. Его было так забавно слушать. Он то ли пел, то ли напевал, то ли так говорил с ними на смеси шведского, английского и, по меньшей мере, еще одного языка, как им казалось.

Брат и сестра покосились друг на друга, и Тармо взял слово.

– Yes, this is the sauna, – сказал он и развел руки в стороны.

– And where do you swim?

И Алекс сделал характерное движение руками.

– No.

Тармо покачал головой. Лахья упорно смотрела в пол. Тармо знал, что если она встретится с ним взглядом, то не выдержит и разразится хохотом.

– No swimming. Just sit here. Sweating.

Алекс выглядел разочарованным.

– And then maybe… rolling in the snow? – предложила Лахья.

– Ah, perfect[25].

Алекс улыбнулся своей широкой улыбкой и принялся снимать с себя одежду. Брат с сестрой, растопив баню, оставили его одного, а сами отправились в дом. Рука об руку. Вместе. Пусть даже всего на пару дней.

* * *

Сири никогда никому об этом не рассказывала. Как однажды она стояла на берегу реки Торнионйоки, смотрела на бегущую черную воду и мечтала прыгнуть вниз.

Со временем она забыла, что делала у реки в середине дня, должно быть, как всегда была завалена разными повседневными делами: дети, готовка, стирка, мойка посуды, колка дров, что-нибудь из той тысячи обязанностей, которые приходится выполнять каждый день, и то обстоятельство, что она не могла вспомнить, чем же таким в тот момент она была занята, также усиливало чувство нереальности: было ли это на самом деле или ей только примерещилось?

Но нет, это был никакой не сон. Она до сих пор могла найти в своей душе отголосок того чувства, если копнуть поглубже. Желание получить желанную свободу. Просто позволить исчезнуть собственному «я». Сдаться. Перестать бороться, сражаться, выживать.

Но это чувство было закопано так глубоко, что больше она его не опасалась.

Но в тот раз, когда она стояла над яростно бурлящим потоком – совсем другое дело. Сири тогда долго смотрела вниз, смотрела тем взглядом, когда уже ничего перед собой не видишь, но внимание обострено до предела и обращено внутрь, на бурлящую тьму своей собственной души, и она слышала, как что-то крикнуло внутри нее о том, как это было бы легко – просто броситься. Свалиться. В ледяную воду. В поток, из которого с трудом выбрался бы даже искусный пловец.

Но в итоге что-то заставило ее уйти оттуда. Что именно, Сири тем более не помнила. Но зато помнила чувство, которое охватило ее, когда она переступила порог усадьбы Аапаярви. Стоял ранний вечер или поздний день, потому что снаружи все еще было светло. И вроде бы все вокруг выглядело как всегда и все-таки уже иначе. Как вроде бы ничего не случилось, но все равно все стало другим, новым.

Сири крепко обняла своих детей, которые подбежали к ней, – кого именно, она тоже не помнила, – но она чувствовала тепло, исходящее от их тел, и знала, что приняла верное решение.

Все-таки ей не зря было дано столько времени, чтобы начать жить, вместо того чтобы просто выживать.

* * *

Сири много общалась с Тармо весной. Он всегда спрашивал про Лахью, когда звонил домой, но чаще всего ее не было дома, потому что она зависала где-то со своим парнем, с которым упорно продолжала общаться. Поэтому он стал звонить все реже и реже, и Сири старалась воспользоваться этими редкими случаями, чтобы поговорить.

Теперь у матери стало куда больше свободного времени – особенно теперь, когда все получилось так, как она хотела. На самом деле Тармо стал первым, кто услышал о домике в Куйваниеми, и он подбадривал маму и говорил ей, что это просто замечательно, и что он с нетерпением ждет момента, когда сможет приехать к ней в гости и увидеть все своими глазами.

– А как же ты? – спросила Сири. – Как тебе живется в большом городе?

Тармо поколебался, прежде чем ответить.

– Спасибо, мама, хорошо. Были трудные времена, но теперь, я думаю, все образуется.

Плохая подруго / девочка и секрет / две белые вороны

Женская месть. Дно женской души – может быть, оно есть даже в тебе, во всех женщинах? Можно ли получить власть над своей судьбой? Можно ли стать полноправным хозяином своей жизни? Должен ли человек быть счастливым? И может ли он быть счастливым? И что же это на самом деле за телефонный звонок такой, который меняет все?

Она сидела за барной стойкой и в ожидании рвала салфетки на мелкие клочья. Ей хотелось чего-нибудь выпить, прежде чем отправляться в дорогу.

Сири совсем не стыдилась своего развода. В каком-то роде она им даже гордилась. Что в кои-то веки приняла решение, которое было ее и только ее. Что она дала себе шанс начать все сначала.

Но получалось ли у нее это самое – начать сначала? Разве сейчас с ней не то же самое? Какой же безнадежной кажется жизнь, когда черно в глазах, в груди, в мозгах.

Люди не меняются. Разве нет? Ведь глупо верить, что меняются, что могут измениться? Нет, вряд ли. Но можно ли всю жизнь страдать из-за того, что натворил в четырнадцать лет, еще даже не будучи взрослым человеком? Разве это справедливо?

Но, с другой стороны, когда она успела стать взрослой, готовой отвечать за свои поступки и решения или за полное отсутствие оных?

Сири никогда и представить не могла, что в ее жизни всему этому найдется место. Но по-другому ведь и быть не могло. Она никогда не думала, что мир, в котором она родилась и который так хорошо знала, изменится, станет таким, каким он был сейчас. Несмотря на то, что в глубине души Сири понимала, что времена меняются, в какой-то степени она всегда верила, что мир постоянен и неизменен, и что он будет всегда таким, каким был, когда она была молода.

Ко многому надо привыкать и приспосабливаться. Каждый должен понимать, что мир, в котором он родился, норовит ускользнуть, когда человек достигает осени своей жизни. Сири многого не понимала или не могла понять, не знала, как ей вести себя со всем этим, – она поняла это, когда попыталась приблизиться к исполнению своей мечты. Мечта о любви. Что вопреки всему, она где-то может ждать ее.

Хелми старалась из всех сил, чтобы помочь матери. И Сири с благодарностью принимала помощь, пусть даже порой ей приходилось осаживать дочку – все-таки Сири было пятьдесят пять, свежеиспеченная разведенка, и сколько Хелми ни старалась, в матери все равно оставался налет прошлого поколения, который Сири не хотела или не могла окончательно стереть.

Ладони вспотели. Платье жало. Оно было новым, из полиэстера, и на размер больше тех тряпок, что она носила раньше, потому что ей казалось, что в последнее время она только и делала, что толстела. Это было красивое платье, современное. Сири морщилась при одном упоминании этого слова, но, как бы то ни было, это единственное красивое платье, и оно ей шло. С сине-белым узором на черном фоне, рукава три четверти и юбка ниже колена (но не слишком длинная, компромисс с Хелми).

Сири знала, что выглядит хорошо. Настолько, насколько это вообще возможно. Но прямо сейчас ей было тесно и неудобно, и все чесалось, и она чувствовала, как между грудей у нее течет пот, и мысленно возблагодарила нижнее белье, которое впитывало влагу, не давая ей дойти до верхней одежды и превратиться в большие пятна пота под мышками, на спине и груди.

Хелми сказала, что черный – очень удачный цвет, потому что на нем не так заметны пятна пота, но ведь в подобных вещах никогда нельзя быть до конца уверенной.

В зеркале позади бутылок со спиртным Сири случайно заметила свое отражение, и увиденное успокоило ее. В глазах, которые смотрели на нее в ответ, не было страха. Напротив, они постоянно подмигивали ей, довольные, что оказались там, на другой стороне.

«Жизнь – это одно большое приключение», вспомнилось ей.

Время было без пяти, она это точно знала, потому что на одной из стен бара висели часы, а если бы их не было, то на этот случай у нее были наручные часы – есть чем гордиться.

Наручные часы и прочие украшения не принадлежали к числу ее привычных вещей. Долгое время единственным украшением Сири было ее обручальное кольцо. Со временем у нее скопилось изрядное количество побрякушек, прежде всего благодаря ее дочкам, которые дарили ей украшения на Рождество и дни рождения, и хотя она любила их подарки, любила искренне и беззаветно, но скорее так, как любят дети, нежели многодетная мамаша со стажем, или как сокровище (как сказала бы ее мать), потому что у Сири никогда не было повода надеть их; было бы странно, если бы она готовила или доила коров, увешенная жемчугами и серьгами. Но все же ее, как сороку, тянуло ко всему, что блестит.

Теперь же она могла носить украшения хоть все дни напролет, и рядом с ней не было никого, кто бы ее за это осудил.

* * *

Ирония судьбы. Она часто над этим задумывалась. Что ее окрестили Лахьей. Словно предвидели, что она будет чувствовать себя бесполезной настолько, насколько это вообще возможно для человека.

«Лахья» означает «дар», «подарок».

Лахья спрашивала себя, жалеет ли Сири, что дала последней из своих родившихся дочерей это красивое имя или, точнее, как часто она об этом жалеет. Ее интересовало, насколько именно мать разочарована в ней и том отсутствие дара, который она олицетворяла.

Если жить, постоянно ощущая себя ходячим недоразумением, то в конце концов ты им и станешь. Раньше у Лахьи всегда был Тармо, который держал ее за руку и давал ей почувствовать себя если не подарком, то уж значимой, это точно. Но с тех пор, как Тармо уехал, все переменилось. Тармо и Лахья были псевдоблизнецами. Да, сами они об этом не знали, но так оно и было. Это означало, что они были настолько неразрывно связаны между собой, насколько вообще могут быть связаны двое детей, не выношенные вместе в череве одной матери. Один не мыслил свою жизнь без другого. Они родились с разницей в один год и четыре месяца, и куда бы ни шел Тармо, Лахья тут же следовала за ним. Со временем их связь еще больше окрепла. Они были союзниками в этой семье с кучей детей, множеством неурядиц и постоянной нехваткой места. Надежным уголком, куда можно забиться и расслабиться. Душевно и физически. Так было, пока Тармо не уехал. И не бросил Лахью одну в этом кавардаке.

И под кавардаком подразумевалась не только семья Тойми и все, что с ней было связано, а скорее тот кавардак, в который вылился пубертатный период Лахьи.

Лахья и Тармо, Тармо и Лахья. Они всегда были друг у друга.

Чисто внешне они были совершенно разными. Он – темноволосый, худощавый, серьезный. Лахья – с пепельными волосами, атлетического сложения (как сказал бы тот, кто хочет показаться вежливыми, а кто не хочет, назвал бы ее просто – неуклюжая медведица), маленькая, словно спринтер, с узкими раскосыми голубыми глазами, саамскими, как сказали бы некоторые, и это был бы отнюдь не комплимент, и еще эта улыбка – ее губы постоянно изгибались в крошечную улыбку. Словно ей был известен секрет, о котором больше никто не знал. Язвительная ухмылка, которая вечно выводила из себя Пентти, а теперь начала выводить из себя и Матти.

Матти, ее бойфренда.

Он вклинился между ней и Тармо или, скорее, занял место Тармо – теперь, когда брат был так далеко.

Потому что Лахья восприняла его отъезд очень тяжело, после него она больше ни с кем не дружила. Для нее больше нигде не было места, ни дома, ни в школе. По большей части она пребывала в стороне, над ней никто не издевался, скорее… просто не замечал, а очень непросто жить, когда тебя не замечают, в итоге сам себе начинаешь казаться незаметным, смутным и расплывчатым силуэтом, да еще и с изъяном.

А если человек престает замечать сам себя, то тут недолго скатиться в такие дебри, куда бы человек, будь у него с самого начала выбор, ни за что бы не скатился. Но у Лахьи никакого выбора не было – так, во всяком случае, ей казалось. И когда перед ней вырос Матти и предложил ей нечто – возможность заявить о своем существовании, четче обозначить свои контуры, она воспользовалась ею. И теперь она была девушкой Матти.

Матти, который бросил школу и работал на сортировке писем. Тармо недолюбливал Матти, а Матти недолюбливал Тармо. А Лахья и подавно не любила Матти, но поняла это только со временем.

Ну, поняла и поняла. Ведь она и так всегда это знала, а между тем положение дел становилось все более невыносимым. Хотя она никому ничего не говорила. Это чувство жило лишь внутри нее, грызло и теснило, мешая нормально дышать. Эх, и зачем ей вообще понадобилось заводить парня? Да еще такого, который старше ее на четыре года, и которого она не то что не любит, но даже не уважает, и который, если уж быть до конца честным, скорее всего, сам не любит ее ничуточки.

Но Матти был настойчивым (Или просто упрямым). Раз вбив себе что-то в голову, он уже не отступал. Вгрызался, словно барсук, пока там все не обвалится. И теперь он возомнил, что Лахья должна быть его. А у Лахьи не нашлось достаточно веской причины, чтобы отказать ему. Поэтому ей пришлось покориться обстоятельствам, надеясь, что возможно все эти отношения кончатся ничем. Или что он потеряет к ней интерес. Или еще что-нибудь случится.

Ей хотелось влюбиться. По-настоящему.

Лучше всего – в Матти, потому что так проще всего.

Но с такой же радостью и в кого-нибудь другого, все равно в кого. Лахья довольно часто испытывала чувство (и это, кстати, роднило ее с Сири, но никто из них об этом не догадывался), что ее жизнь не принадлежала ей, что она несвободна на самом-то деле, и у нее есть только некое заранее предопределенное число возможностей выбора, и с каждым решением, которое она принимала, с каждым шагом, который она делала, открывались двери к еще нескольким новым возможным выборам, но даже они были заранее предрешены, в то время как все большее число дверей в длинном коридоре возможностей захлопывались перед ней.

И единственное, о чем она могла думать в таких обстоятельствах, это о том, как же все это несправедливо. До чего же несправедливо, что Тармо – старший. Что он так просто взял и удрал отсюда. И несправедливо, что он родился мальчиком, потому что именно это позволило ему отсюда удрать. Если бы первой родилась Лахья, и у нее оказалась та самая светлая голова, то ее бы ни за что и никуда не отпустили. И учитель, этот скрытный педераст, никогда бы не пошел на такой шаг, не оценил бы столь редкий талант, или что там еще за глупости он наболтал Сири, когда убеждал ее отпустить мальчишку, потому что Лахья была практически незаметной даже для учителя. Ходить в столичную школу для богатеньких явно не входило в число ее предопределенных возможностей.

Взрослые всегда смотрели на Тармо с изумлением, граничащим с любопытством и некоторой долей страха – им было интересно, к чему это все приведет, насколько далеко сможет пойти этот парень, если дать ему шанс.

Но когда Лахья пыталась следовать за братом, то тут же получала замечание: ведь это у Тармо научный склад ума, и ты знаешь, сколько это стоит – учеба в элитной столичной школе, так что можешь забыть об этом, и прочее в том же духе, пока ей не оставалось ничего другого, как сбежать, громко топая ногами и сжимая в карманах кулаки.

Ее бросало из одной крайности в другую. То ее переполняла злость оттого, что она родилась не в том порядке, не в то время, не в том месте, не того пола и не с тем телом, то ее мучили безнадежность и стыд, словно это была ее вина, словно только она сама была виновата в том, что уродилась такой.

Лахья очень хорошо помнила, как она научилась читать. Ей было четыре годика, и учил ее Тармо. Кто научил его самого, было непонятно, вполне вероятно, что он сам догадался, расколол шифр, так сказать.

Да, Тармо был умнее ее, всегда им был, но зато у Лахьи было то, чего не хватало брату: голос, находчивость, мужество, нечто, что так и лезло наружу. Возможно, любопытство, возможно, карельский нрав?

Они сидели на кухонном диванчике, была вторая половина дня, и старшие братья и сестры уже приготовили уроки (с большим трудом и неохотой). У Тармо и Лахьи еще не было никаких уроков, зато была большая жажда знаний и желание поскорее начать ходить в школу.

Единственные дети в семье Тойми, которые действительно тянулись к знаниям. Тармо уже несколько месяцев как умел читать – никто точно не знал, как давно, потому что обнаружилось это чисто случайно, когда он прочел в настенном календаре, что у него скоро день рождения, (сам он этого знать не мог, потому что не следил за такими вещами, но он прочел, что в календаре было написано «май», а рядом стояло «Тармо 4 годика») а теперь он учил читать Лахью.

Они вместе сидели и читали по слогам «Вести Похьолы», пока Пентти, который в это время был в гостиной, не вышел из себя и не разорался, что ему мешают смотреть новости, и им пришлось перенести чтение на другой день.

– У тебя еще целая жизнь впереди, начитаешься еще, – беззлобно сказал ей Эско.

Отцовский гнев не испугал Лахью. Каким-то шестым чувством она поняла, что в свои четыре годика уже умеет пользоваться оружием, доступным только взрослым. Что сейчас она уела своего отца, и чем больше таких выигрышей или достижений будет в ее жизни, тем вернее она будет обыгрывать его, пока однажды (хотелось бы верить, что скоро) он уже больше не сможет одерживать над ней верх.

Однажды она сама одержит над Пентти победу, пусть не физически, так хоть с помощью мозгов. Она поняла это уже в свои четыре года (пусть даже пока и не могла выразить это словами.) В тот вечер Лахья пошла и легла спать с ясной головой и легким сердцем. Буквы звали ее в свой мир, и она чувствовала, что отлично вписывается в него.

Она быстро научилась читать, и вскоре ее единственным желанием стало получить на Рождество или день рождения книгу для чтения.

Самое лучшее лето в жизни Лахьи выдалось, когда ей было десять, и она сломала руку. Она свалилась со шведской стенки на физкультуре, и ее на «скорой помощи» отвезли в больницу. Сири забрала ее домой и по дороге купила мороженое, которое Лахья ела, пока они ехали в автобусе. Она помнила, как мороженое таяло и капало на гипс. Как в дырке возле большого пальца вскоре стало липко и запахло кислятиной, после этот запах всегда ассоциировался у нее с мороженым.

Впереди у нее было лето, целое лето, когда она могла отдыхать и ничего не делать, потому что кто же заставит ребенка с гипсом трудиться на ферме, и она могла посвящать все дни чтению, и никто при этом не делал ей замечаний и не мешал. Иногда ей все же приходилось помогать присматривать за младшими братьями, но большую часть лета она была свободна и могла спокойно погружаться в волшебный мир литературы, который ей однажды открыли книги, и с того самого дня все продолжали открывать.

Они с Тармо постоянно что-нибудь читали, каждый свою книгу, потом пересказывали друг другу ее содержание и таким образом быстрее усваивали сокровища мировой литературы.

Лахья, отличавшаяся более практичным складом ума, предпочитала научно-популярную литературу, но в то же время ей нравилось мечтать вместе с Тармо, чаще всего с его подачи, потому что он-то как раз предпочитал приключенческую литературу. Он брал Лахью с собой в воздушные налеты на города, восхождения на покрытые снегом вершины или секретные задания спецагентов к югу от Сахары. Лахья в свою очередь рассказывала Тармо, как работает паровая машина или о том, что такое фотосинтез, задолго до того, как обычные дети узнают об этом в школе, и благодаря Лахье они знали даже такие вещи как апартеид, сексуальная революция и Мартин Лютер Кинг, и список тех знаний, которые брат с сестрой усвоили вместе, можно было еще долго продолжать.

Но теперь всему этому пришел конец. Они продолжали свои путешествия в мир знаний, но теперь уже порознь, и все те знания, которые они раньше делили на двоих и которые объединяли их, теперь скорее еще больше увеличивали пропасть между ними.

И Лахья сомневалась, сомнения все больше и больше одолевали ее. Сумеет ли она когда-нибудь одержать верх над своим отцом? Завоевать право самостоятельно распоряжаться своей жизнью? Чтобы та действительно стала ее, ее собственным выбором со всеми вытекающими отсюда возможностями?

В последнее время жизнь Лахьи стала такой пустой и тихой. Тармо регулярно писал ей письма, и она отвечала ему, но расстояние между ними было настолько явным, что ощущалось почти физически, и с каждым днем оно становилось все больше, вместе со всеми теми знаниями, которые каждый из них получал на своей стороне, он, конечно, больше, но и она не отставала.

Какая же все-таки странная штука жизнь – идет себе и идет своим чередом, повсюду и одновременно. И люди просто живут, и каждая минута их существования наполняется своим особым содержанием, – неважно, следишь ты за этим или нет. И когда это происходит с каждым по отдельности, не вместе, а врозь, то это как если бы каждый вспахивал только свое поле. Жизни уже не текут параллельно, и между ними появляются отличия, которые растут и со временем их становится все больше.

* * *

Он опоздал. Но тут же попросил за это прощения. Сказал, что не знал, где припарковать машину. А потом по ошибке направился не в ту сторону, потому что не привык ориентироваться в городе.

– Ничего страшного, плюс-минус пять минут, какие пустяки, – сказала Сири.

Он был красив, хотя она это и так знала, потому что в своем первом письме он отправил ей свою фотографию. Он не был похож на Пентти, и был красив на свой, можно сказать, карельский лад, как показалось Сири. Отчасти он мог бы даже быть ее троюродным кузеном или кем-нибудь еще в этом роде.

Он на голову выше ее, с благородными чертами лица, высокие скулы и нос с горбинкой, тусклые волосы были редкими, но тщательно причесаны на макушке, в пару к джинсам на нем была рубашка в мелкую клетку.

– Других целых штанов просто не нашлось, – сказал он и улыбнулся извиняющейся улыбкой. В уголках глаз появились морщинки-лучики.

– Зато рубашка новая! – добавил он и провел пальцами по ткани.

Этого нельзя было не заметить, потому что на ней до сих пор виднелись следы картонки для фиксации воротничка. Но Сири решила, что есть в нем что-то чрезвычайно симпатичное.

– Оно тоже новое, – сказала Сири, показывая на свое платье.

– И в нем тоже жарко? Черт побери, я весь взмок в этой рубашке, – сказал он, и они оба с облегчением рассмеялись.

Его звали Микаэль, и на самом деле он был шведом, но уже долгое время жил на финской стороне и изъяснялся на отличном беглом финском. Но при этом ездил на «Вольво».

Они заказали кофе, после чего долго сидели за столиком в глубине зала и разговаривали.

Было приятно. Сири не знала, чего она ожидала от этой встречи, но уж точно не думала, что ей будет так хорошо. Потому что ей было легко с Микаэлем или Микой, как он сам предложил его называть. Он был вдовцом с двумя детьми, мальчиком и девочкой, которые переехали жить в Стокгольм, и теперь он редко с ними виделся.

– Когда их мама была жива, они чаще приезжали в гости, а теперь… да нет, я же понимаю, у них теперь своя жизнь. А сам я не хочу навязываться. Хотя, конечно, было бы здорово посмотреть, что там у них да как.

Сири кивнула и рассказала ему об Анни, которая тоже жила в столице, и она подумывала съездить навестить ее, когда родится ребенок, но когда это еще случится.

– Мы могли бы составить друг другу компанию, – сказал Мика, размешивая в чашке сахар. – Ведь у нас столько общего!

И он улыбнулся и подмигнул ей своими маленькими светло-серыми глазами с прищуром, и несмотря на то, что они только что познакомились, Сири ощутила нечто совершенно определенное – нутром, а может, еще чем поглубже, и поняла, что хотела бы снова встретить Мику.

Они просидели почти два часа. Потом он проводил ее до машины, узнал, можно ли ему поцеловать ее в щечку (ну конечно, можно!) и спросил, хочет ли она снова с ним встретиться.

Сири улыбнулась.

– С удовольствием.

– Когда же? – поинтересовался Мика.

– Пока не имею ни малейшего понятия, сначала мне нужно попасть домой и посоветоваться с дочерью. Ведь это она выбирала мне платье. И даже место для встречи!

И они чуть смущенно рассмеялись – над ситуацией, над собой, над тем, чего еще нельзя выразить словами, но что уже начало проклевываться между ними. И неважно, что прошло так мало времени – такие вещи чувствуются сразу.

Сири села в машину и покатила домой. По дороге она поймала себя на том, что беспрестанно улыбается, так что у нее с непривычки даже заболели щеки. И когда с ней раньше такое бывало? Да, лето обещало получиться просто замечательным.

* * *

Эти летние каникулы обещали быть совсем другими. Лахья прямо-таки нутром это чувствовала. Не только потому, что они переехали. А еще потому, что это будет первое лето без Тармо.

Лахья занималась тем, что читала, делала дела по дому и кувыркалась на заднем сиденье бежевого «Сааба» Матти.

Все эти кувыркания были такими же бесцветными, как его автомобиль, и не будили в ней совершенно никаких эмоций. При этом она тосковала по своему брату и одновременно злилась на него. И злясь на него, она злилась на себя, потому что понимала, что для Тармо, чтобы спастись, единственно верным средством было отправиться в место, которое было ему предназначено. Где он мог бы выжить. И ее злило, что сама она должна оставаться здесь и справляться со всем в одиночку.

Жить бок о бок с гением очень утомительно. Пусть даже ты любишь этого гения, но к этой любви всегда примешивается толика зависти. Тебе кажется, что ты сам, возможно, тоже заслуживаешь чего-то большего, хотя бы совсем немного, пусть даже никто другой этого не понял (пока).

Тармо часто звонил ей после того случая в бане. Лахья замечала, что брат по-прежнему чувствует с ней близость, но не знала, заметил ли он по ней, на каком расстоянии пребывает она. Потому что сама Лахья чувствовала себя все более и более далекой.

Она часто находила причины, чтобы не приходить домой или чтобы как можно скорее положить трубку, когда Тармо все же удавалось до нее дозвониться, и она оплакивала расстояние между ними, в особенности потому, что знала, что сама же его и поддерживала, но поступать по-другому она не умела.

Лахья знала, что Сири любит ее достаточно сильно – настолько, насколько требуется.

Но ни капелькой больше.

Надо быть совсем дураком, чтобы думать, что дети якобы не замечают таких вещей или не чувствуют. Еще как чувствуют!

К тому же Лахья отчасти была особенным ребенком, но самым особенным в ней было то, что она была девочкой. Родись она в теле мальчика, ее бы наверняка любили куда больше и родители, и окружающие. Да и она сама. Тот, на кого она всегда могла опереться и положиться, был Тармо. Остальные братья и сестры постоянно были рядом с ней, никуда не девались, особенно самые младшие, и все равно, даже среди них Лахья чувствовала себя одинокой. Но она привыкла думать, что в этом нет ничего страшного, ведь у нее есть Тармо, они всегда будут друг у друга и смогут вместе идти по миру и по жизни.

Но теперь он все-таки уехал.

Без Тармо стало сложнее справляться с насмешками одноклассников, с одиночеством, со всеми этими мелочами, с которыми так трудно разобраться, не имея рядом того, с кем можно разделить будни. Того, кто всегда понимал, что она имела в виду, кто бережно хранил смешные случаи и неудачи, складывая их в маленькую коробочку внутри себя, чтобы потом иметь возможность достать ее, когда потребуется, и поделиться с ее содержимым. В такие моменты они могли вместе посмеяться и погрустить и жить дальше.

Но теперь, с Тармо в 738 километрах от дома, Лахья училась жить в одиночку и пропускать все происходящее только через себя. В последнее время она даже активно искала боль. Училась противостоять ей. Старалась привыкнуть, пытаясь найти в своей душе уголок, который мог бы стать ее надежным убежищем. И где уже ничто не могло причинить ей боль.

Довольно провокационное качество – уступать боли, постоянно принимать ее, не возражая. В конечном счете это может спровоцировать даже тех людей, которые говорят, что любят тебя.

По своей натуре Матти не был жестоким человеком и в глубине души знал это. Просто было что-то такое в поведении Лахьи, какая-то бесхребетность, которая здорово его раздражала. Он никогда не знал наверняка, хотела ли она быть с ним на самом-то деле, или любила ли его взаправду, потому что Лахья никогда не показывала, что чувствует. Только равнодушно пожимала плечами. Словно все ей было безразлично.

И он, который был готов любить ее, пусть даже она не была красавицей или популярной (а уж сам Матти и подавно, но он не брал этого в расчет или ему было наплевать), а она не принимала его любви и не была благодарна ему за то, что он делал для нее… в общем, все это приводило его в бешенство.

В первый раз он ударил ее, когда она не захотела пойти к нему домой после школы. Лахья сказала, что должна готовиться к какой-то там проверочной работе, но Матти-то знал, пусть даже не отличался особым умом, что ей уже не нужно ничего зубрить, она и так уже все знает, прочла в какой-нибудь книжке, в одной из того бесчисленного множества книг, с которыми она никогда не расставалась. Поэтому его ужасно разозлило, что она врет ему таким беспардонным образом. Он приехал за ней на своем усовершенствованном «Пуше», стоял и ждал ее перед школой, и солнце сияло и отражалось от бензобака, и все было так прекрасно до тех пор, пока она не сказала «нет».

Его удар сбил ее с ног, так что она упала навзничь.

Но Лахья ничего не сказала. Ее рот несколько раз открылся и закрылся, и что-то похожее на удивление промелькнуло у нее на лице, но и только. После чего она молча встала, отряхнула джинсы и зашагала прочь.

Потом Матти здорово раскаивался, как это делают все мужчины после того, как ударят женщину.

Он поехал к ней домой, хотя не любил ее семью, и принялся стучать в дверь, пока на пороге не появилась Лахья. В дом она его не пустила и, прислонившись к перилам крыльца, молча смотрела на него, и по ее лицу невозможно было догадаться, о чем она думает.

Он купил ей медальон – маленькое сердечко из мельхиора, которое открывалось и закрывалось. Потом вырезал свою самую крошечную фотографию, какую только смог найти, и вставил внутрь. Вторую половинку медальона он оставил пустой в надежде, что она поместит туда свой снимок. И тогда бы они висели у нее на шее, с лицами всего в миллиметре друг от друга, навсегда связанные.

Она долго глядела на медальон в своей руке. Когда он спросил, можно ли ему помочь ей надеть его на шею, Лахья поспешно замотала головой и посмотрела на него с довольно странным выражением во взгляде, которое можно было даже принять за страх.

– В смысле, я сейчас иду мыться. И надену его потом, когда стану чистой. Спасибо.

После чего чмокнула его в щеку и скрылась в доме.

А Матти остался стоять на лестнице, ощущая себя круглым идиотом. Он не попросил прощения, не в тот раз, даже не выдавил элементарного «прости» и тем самым задал стандарт поведения, как все должно происходить, когда Матти в очередной раз ударит Лахью. Так или иначе, но он всегда просил прощения каким-нибудь способом – а как же иначе, но произносить это вслух считал необязательным (пусть даже это не кажется сложным) и вообще, не нужно слишком сильно миндальничать – так он считал.

Лахья так ни разу и не надела тот медальон, убрала его подальше в какой-то ящик, словно в напоминание о том, первом разе.

* * *

Сири решила пригласить Мику к себе на ужин. Сначала она ничего не собиралась говорить Хелми, и уж подавно спрашивать у нее никаких советов, но, в конце концов, все же спросила. Хелми отреагировала вполне предсказуемо.

– Ты действительно хочешь пригласить его к себе домой? А куда детей денешь?

– Я подумала, что они вполне могут побыть с нами.

Сказала – и тут же услышала в трубке, как у Хелми перехватило дыхание.

– Но мама, так дела не делаются! Ты же тогда его просто отпугнешь.

Сири смотрела, как возле кухонного окна порхает бабочка-лимонница. Прежде она никогда не обращала внимания на такие мелочи, а теперь, казалось, они окружали и сопровождали ее повсюду. Хороший знак. Сири снисходительно улыбнулась в телефонную трубку.

– Но Хелми, он и без того знает, что у меня дети. Много детей. И что у меня есть дети, которые живут со мной дома.

– Ну да, он-то может и знает, и наверняка скажет, что это здорово, но когда увидит их всех, то сразу впадет в панику. Мама, послушай меня, уж я-то знаю, как устроены мужики.

Сири улыбнулась. Она ценила дочкины советы, пусть даже на это раз не собиралась к ним прислушиваться.

– Да-да, посмотрю, что получится.

После чего позвонила ему. Он ответил после четырех гудков и голос у него был запыхавшимся.

– Я полол сорняки в саду и вдруг услышал, что звонит телефон. Мне ведь никто никогда не звонит, но я понадеялся, в общем, сразу подумал, что это можешь быть ты.

– Вот как, значит, ты думал обо мне?

– Ты это и так знаешь, Сири Аамувуори. Наверняка знаешь.

И она снова улыбнулась, и они договорились, что он придет в воскресенье, а сейчас был четверг. То есть спустя всего каких-то крошечных четыре дня.

* * *

В первый раз Матти ударил ее в сентябре 1981, а сейчас был июнь 1982, то есть почти год спустя. За десять месяцев Лахья настолько привыкла к боли, что почти на нее не реагировала. Границы дозволенного так много раз отодвигались все дальше и дальше, что, в конце концов, совсем стерлись – жизнь постепенно теряла свои очертания и утекала в пустоту.

С переездом в Куйваниеми плохое обращение возобновилось. Для Матти это был единственный способ добиться близости от Лахьи. Она часто занималась с ним любовью, но при этом без всякого энтузиазма, просто лежала тихо и смирно, и ждала, когда он закончит. Порой ей не хотелось, и тогда она хотя бы шевелилась, а это нравилось ему куда больше, чем когда она просто лежала как бревно.

Лахья не знала другого рода отношений, и у нее не было никого, с кем она могла бы поделиться со всем тем, что скопилось у нее на душе – тоскливым чувством никчемности, ощущением, что жизнь проходит мимо, оставляя ее не у дел.

Если бы Тармо остался, возможно, она смогла бы поговорить с ним обо всем, что накипело, и тогда, быть может, он сумел бы спасти ее от Матти так, как Лахья спасла брата от смерти в Рождество. Казалось, все окружающие испытали облегчение, когда рядом с нею кто-то появился. Значит, все-таки есть в ней что-то нормальное. Ведь теперь у нее, по крайней мере, был парень, который за неимением другого вполне мог сойти за нормального. Он работал на почтовой сортировке, имел свою собственную квартиру, крошечную однушку в многоквартирном доме в Торнио – весь дом состоял из одних однушек, и постоянно где-нибудь закатывали вечеринки, так что полиция приезжала по два раза на дню каждые выходные.

Лахья люто ненавидела эту многоэтажку и боялась бывать в ее стенах, потому что чувствовала, что в решающий момент, если Матти начнет избивать ее, да так, что речь будет идти о жизни и смерти, то никто не отзовется на ее вопли и не придет к ней на помощь.

Когда Сири сказала ей, что «пригласила на ужин мужчину», Лахья удивилась. У нее просто в голове не укладывалось, что Сири хочет с кем-то еще начать отношения.

Потом она разозлилась на мать.

Да кто она такая, чтобы мечтать о любви?

Наивно верить, что она ее заслуживает?

Ждать того, кто был бы добр к ней?

Того, с кем ей было бы хорошо?

Лахья хотелось накричать на мать, во всеуслышание заявить, что ей не нужен новый отец, и какого черта она вообще решила, что ей все теперь позволено. Но Лахья была не из тех, кто кричит на свою мать, поэтому она лишь молча пожала плечами и поспешно скрылась в своей комнате, где зарылась в книгу, которую на тот момент читала, об упадке Римской империи. Ей было сложно сосредоточиться, но она знала, что гнев скоро пройдет. Если бы только Тармо был дома. Тогда бы они вместе посмеялись над своей смешной мамой.

Лахья часто предавалась фантазиям на тему самоубийства.

Самой обычной фантазией было прыгнуть под поезд на рассвете или в сумерках. В эти промежуточные часы между днем и ночью, ночью и днем. Неподалеку от того дома, где они теперь жили, проходила железнодорожная ветка, она никем не охранялась и на ней часто не работал семафор. Бывало, Лахья выходила на рельсы, думая, представляя, прислушиваясь к собственным ощущениям, но едва заслышав шум приближающегося состава, тут же спрыгивала. И еще она несколько раз порывалась написать письмо, прощальное письмо для Тармо. Но каждый раз внутри нее что-то против этого восставало, и она бросала. Она еще не была готова. И еще она боялась того, что произойдет, если Матти найдет письмо. Да уж, много начатых и незаконченных прощальных писем окончили свои дни в камине в последнее время.

На самом деле Лахье не нужна была смерть как таковая, она не стремилась к ней намеренно, как Тармо, вовсе нет. Скорее она использовала мысли о смерти как некую разновидность болеутоляющего. Стоило ей представить, что она больше не существует, что ее больше нет, как все происходящее сейчас уже не причиняло ей такой боли. И она спокойно и методично раз за разом проигрывала в уме всю сценку, начиная от прогулки по рельсам и ударом несущегося поезда и заканчивая похоронами и плачущими лицами родственников. И тогда ей было уже не так больно жить.

* * *

Сири маялась, не зная, чем же ей угостить Мику. Готовить она умела, и при этом готовила вкусно, но ей хотелось, чтобы приготовленная на этот раз ею пища сказала о ней что-то новое. Она чувствовала, что Мика очень внимателен к мелочам, он должен увидеть и оценить ее старания и связать их с чем-то гораздо большим, и это импонировало Сири, будило в ней гордость и, возможно, интерес, и в то же время заставляло изрядно нервничать.

В конце концов она решила наготовить бутербродов с копченым лососем и испечь торт со взбитыми сливками. Дети прыгали вокруг нее, пока она крутилась у плиты с бигудями в волосах (Хелми специально купила их ей и показала, как накручивать волосы), и в одной лишь нижней юбке с лифчиком. На кухне было жарко, на часах – уже половина второго. Мика должен был появиться в два, и Сири ругалась на Арто и Онни, пытаясь одеть их в рубашки, которые она для них приготовила. Но дети ее не слушались и продолжали играть в кошки-мышки, бегая вокруг ее ног.

Внезапно она услышала знакомый скрип гравия под колесами. Как, он уже здесь? Но ведь время только… еще же не время! Сири выглянула в окно, там стоял черный «мерседес». Наружу выбрался Тату, а на пассажирском сиденье она увидела Лаури. Лаури? Что он здесь делает? На сыне были короткие джинсовые шорты, слишком короткие даже для женщины.

Только не Лаури! только не сейчас! пронеслось у нее в голове. Его появление только все испортит. Но уже в следующую секунду Сири устыдилась собственных мыслей, они возникли так быстро, что она не успела их остановить. Она покачала головой – разумеется, здесь Лаури всегда все рады. Равно как и Тату. Она все еще не привыкла к своему изрядно уменьшившемуся домашнему хозяйству и по-прежнему готовила, как на целую семью.

– Здравствуй, дружок, что привело тебя домой?

Лаури лишь плечами пожал и закурил, разглядывая ее накрашенное лицо.

– Что это за очаровательная женщина? И что ты сделала с моей мамой? Сколько я себя помню, ни разу не видел ее с бигуди в волосах.

После чего поцеловал Сири долгим влажным поцелуем прямо в губы.

В дверях возник Онни.

– К нам приедет какой-то старикан!

Сири шикнула на него.

– Тише, никакой он не старикан.

Следом за Онни, уткнувшись носом в третий том о процветании и упадке Римской империи, на крыльце появилась Лахья.

– Мы ждем какого-то мужика на ужин.

Лаури и Тату сделали большие глаза и принялись дразнить мать, так что ей пришлось даже слегка наподдать им, чтобы они заткнулись.

И тут во двор въехал Мика на своем синем «Вольво».

От стыда Сири готова была провалиться сквозь землю. Она представила, что сказала бы Хелми, если бы увидела ее сейчас – поспешно удирающую вверх по лестнице, чтобы натянуть на себя платье и выдернуть бигуди из волос.

О Боже, что он теперь о ней подумает?!

Однако Мика, как оказалось, воспринял все вполне спокойно. Дети вели себя при нем просто образцово-показательно (хотя и несколько назойливо), показали ему гамак в саду и даже угостили стаканом mania[26], который они собрали чуть раньше на неделе.

Вскоре он уже сидел за столом, окруженный ее детьми. Там были Тату и Лаури, Вало и Лахья, Арто и Онни. Мика спокойно разговаривал с ними со всеми и внимательно выслушивал все, что они ему говорили. Сири остановилась на пороге, лицезрея открывшуюся перед ней картину. Но тут их взгляды встретились, и Мика просиял. После чего подмигнул ей и повернулся к Онни, который настойчиво лез к нему со своими вопросами.

– It's a keeper! – сказал Лаури, когда Мика уже поздним вечером сел в свое «вольво» и покатил домой.

Время было уже почти десять. На западе розовело небо.

– Что ты имеешь в виду? – пристала к нему Сири.

– Я про него, – и Лаури сделал жест в сторону удалявшейся машины. – Теперь у тебя есть тот, кто станет о тебе заботиться.

– Он тебе понравился?

Она уже поняла, что дети полюбили Мику, но ей хотелось слышать это снова и снова.

– Только надо что-то сделать с его «вольво», – сказал Тату и улыбнулся.

Влюбленные люди – щедрые люди. Им это и не нужно, но так уж оно само получается. Когда жизнь кажется легкой и радостно улыбается тебе в лицо, то почему бы не улыбаться в ответ всем и каждому, кто встретится тебе на пути.

Сири готова бы простить даже Пентти. Так ей, во всяком случае, казалось. Окажись он сейчас рядом, она бы, наверное, положила свои руки ему на плечи и, глядя ему в глаза, сказала бы, что прощает его. Но поскольку она за ним не бегала, то и шанса рассказать ему об этом у нее никогда не было.

Вместо этого Сири еще больше старалась показать своим детям, насколько сильно она их любит и ценит. Не только тем, которые были ее любимчиками, а всем.

Лаури так до сих пор и не рассказал, что вызвало его неожиданное появление – не иначе как у него начался отпуск, и он решил удивить ее. Впрочем, Сири не сомневалась, что за его приездом кроется нечто другое, но на сына не давила. Придет время – сам все расскажет. А через пару дней Лаури сообщил ей, что собирается отправиться домой к Хелми и остаться у нее на пару дней.

– Не волнуйся, мама, лето длинное – я еще к тебе приеду.

После чего чмокнул ее в щеку и исчез в поджидавшей его машине Тату, но Сири чувствовала, сын чего-то недоговаривает, и надеялась, что здесь не было ничего такого, что она обязана знать. Ведь в последнее время все складывалось так хорошо.

* * *

После развода родителей жизнь для Лахьи в какой-то степени стала легче. Но с другой – более сложной. Сири, казалось, любила ее теперь куда больше или, может быть, просто ненавидеть стала меньше.

Или, возможно, сама Лахья просто сделалась еще более незаметной.

И она была рада избавиться от Пентти. Но хватка Матти вокруг нее, ее жизни, росла и крепла с каждым днем – порой она ощущала ее чисто физически, настолько, что ей было даже трудно дышать, как бывало, когда его здоровенная ручища сжимала ей горло, да так, что чернело в глазах. Каждый раз после этого он раскаивался, но это было уже неважно; Лахье уже даже необязательно было физически ощущать его руку на себе, достаточно было просто представить его кулаки, как ей уже не хватало воздуха.

А где-то далеко, у самого горизонта, зарождался свет, еще совсем слабый, но она чувствовала его. Не всегда, но все же. Ей оставалось всего год проучиться в школе, прежде чем она сможет отсюда уехать.

Матти хотел, чтобы она уже сейчас переехала жить к нему, но Лахья врала, говоря, что ничего из этого не выйдет, сейчас ее никто не отпустит, хотя, по правде говоря, не знала, так ли это. Очевидно, что нет. Она говорила, что Сири больше чем когда-либо нужна ее помощь, особенно теперь, когда она осталась совсем одна, хотя, по правде сказать, теперь у Лахьи было куда меньше дел, чем, когда ее родители жили вместе. Она не знала, верит ли ей Матти, но, по крайней мере, он не настаивал.

После окончания школы Тармо собирался приехать домой.

Это было обговорено уже заранее, давным-давно. Они собирались провести это лето вместе.

Где-то на Пасху Тармо позвонил домой и рассказал, что нашел в Хельсинки работу на лето. Он станет работать в «Сокосе», престижном торговом центре на улице Маннергейма в центре Хельсинки. Так что не сможет приехать домой сразу после окончания учебного года. Он заступит через день после окончания занятий и будет работать весь июнь, а еще он получил стипендию от школы, потому что отлично преуспевал по всем предметам и заработал по каждому десять баллов на экзаменах, а потом, уже в августе, на свою стипендию и свою первую зарплату отправится путешествовать с одноклассниками, в Помпеи, чтобы посмотреть на раскопки.

А уж потом, потом, у него останется целых десять свободных дней до начала школьных занятий и вот тогда-то он и приедет домой.

Лахья молча стояла, прижимая трубку к уху, и слушала, пока брат расписывал ей свои планы на лето – кроме этого сказать ему было больше нечего, и после долгой паузы она произнесла:

– Мне нужно идти.

И Тармо молча кивнул и положил трубку.

Но уже на следующий день он позвонил снова и рассказал ей о семенном фонде.

Лахья решила, что, должно быть, в брате заговорила совесть, вот почему он так старается ей помочь, пытается хоть чем-то ее занять, вместо того, чтобы самому проводить с ней все лето или разбираться с Матти.

Неизвестно как, но ему удалось устроить ее на летнюю подработку, причем даже в самом Куйваниеми. Вместе с еще одной девчонкой она должна была собирать и сортировать образцы растений и семян для учебных занятий, которые проводил агрокультурный и лесоводческий факультет университета в Хельсинки. Работа со свободным графиком, но требовала внимательности и умения составлять каталоги. Хорошо это или плохо, было трудно сказать, но, по крайней мере, появилось хоть что-то новое. А все новое уже само по себе хорошо, потому что новое.

Лахья с нетерпением ждала того момента, когда сможет приступить к своим обязанностям. Единственное, что ее смущало, так это напарница, с которой ей предстояло работать. Потому что у Лахьи никогда не было друзей-девчонок, и теперь ее напрягало, что все лето ей придется находиться рядом с чужим человеком, сотрудничать с ним, дышать с ним одним воздухом.

Конечно, у нее были старшие сестры, но это совсем не то – отчасти по причине родства, но прежде всего из-за разницы в возрасте: между Лахьей и Анни было четырнадцать лет разницы, а между Лахьей и Хелми – десять. Они просто не могли общаться друг с другом на равных, пока все не повзрослеют, но очевидно даже тогда этого не будет.

Сестры Тойми относились друг к другу с молчаливым уважением. Они заботились друг о друге, защищали друг друга и при этом не мешали друг другу жить. Каждый жил своей жизнью и не совал нос в чужую – постоянно бок о бок, в неком подобии молчаливого соглашения.

* * *

Королевский совет снова был в сборе. Словно что-то тянуло их туда, нашептывая из самых глубин их существа, что пришло время собраться.

Пусть не совсем все, но почти. Один за другим покидали они свои норы и выбирались на свет божий.

* * *

Было раннее утро, когда Лахья села на велосипед и отправилась в муниципалитет Куйваниеми, он же почта, он же библиотека. Каникулы начались на прошлой неделе и оказались просто невыносимыми – куда хуже, чем все предыдущие каникулы вместе взятые. Вечеринки следовали одна за другой. Матти не ходил в школу, зато у него была целая куча друзей-приятелей, любящих хорошо повеселиться, и Матти бегал как заведенный и повсюду таскал за собой Лахью. Никакого сна, зато куча выпивки и секса.

Когда она наконец в воскресенье утром позвонила Вало, чтобы тот забрал ее с вечеринки, проходившей в пригороде Торнио, то буквально с ног валилась от усталости, потому что почти не спала, начиная с ночи с четверга на пятницу и у нее так сильно ныло внизу живота, что она не смогла удержаться от гримасы боли, когда со всеми предосторожностями опустилась на переднее сиденье рядом с братом. Вало, который все еще жил дома и ходил в гимназию, ровесник Матти, но по всем статьям полная противоположность ее бойфренда.

Вало заметив, что его младшая сестренка не в форме, поинтересовался, не нужна ли его помощь, но увидев вялое мотание головой, оставил ее в покое. Они уже давно оставили все попытки заговорить друг с другом, словно закрылись друг от друга дверями. В конечном счете, их было закрыто так много, что, чтобы снова открыть их, потребовалось бы слишком много усилий – гораздо больше, чем они были способны приложить. Куда легче, оставаясь существовать бок о бок, жить своей собственной жизнью, не показывая себя друг другу.

Но когда Лахья все же позвонила ему, Вало понял, что дело серьезно.

Первым, кого они увидели, когда въехали во двор усадьбы в Куйваниеми, был Арто: он сидел на крылечке и пил молоко прямо из пакета, над верхней губой у него выросли молочные усы. Сири с Онни еще спали, и Лахья отправилась на чердак – в свою собственную каморку, и как есть, не разуваясь, рухнула на постель, полумертвая от усталости.

К вечеру она проснулась. Во рту было сухо, ныли голова и пах. Спустившись вниз, Лахья обнаружила, что в гостиной собралась почти вся семья, по случайному стечению обстоятельств все были дома, и она только сейчас почувствовала аромат свежей выпечки, который словно облако окутывал весь дом. Мамины анисовые гребешки. М-м-м! Для Лахьи не было ничего лучше, чем кусать засахаренный жирный бочок и ощущать упругое сопротивление укусу. Приятное чувство сытости, стоит только съесть четыре, пять, шесть штук.

Лахья увидела подмигивающие ей глаза младших братьев: они знали, как она любит сладкое, и представляли, как она сейчас обрадуется.

– А у нас вечерний кофе, – радостно сообщил Онни и с хлюпаньем втянул в себя кофе с блюдца. Из кухни выглянула Сири и крикнула, что на плите остался еще кофе. Лахья взяла себе анисовый гребешок с блюда и осторожно присела на одну ягодицу на самом дальнем конце деревянной лавки. Она слушала щебет братьев, голоса дикторов по радио и старалась вести себя как обычно, делая вид, что ничего не произошло. Что ничего не потеряно.

И жевала. Она все жевала и жевала, но, как ни старалась, ей никак не удавалось проглотить гребешок, он лишь становился все больше, словно распухал у нее во рту. Солнце ярко било в глаза сквозь кружевные занавески и внезапно блеснувшие в его лучах часы Вало вызвали у нее рвотный рефлекс. Лахья бросилась в кухню, и там ее вывернуло прямо в раковину.

За все это время Сири ни разу не взглянула на дочь и не спросила, как она себя чувствует.

– Должно быть, малость переборщила с вечеринками, – мимоходом бросила она и продолжила дальше раскатывать свое тесто. Прежняя Сири обязательно отругала бы, но прежней Сири больше не было. На время или навсегда – это еще вопрос.

Из гостиной донесся удивленный голос Онни, и было слышно, как Вало объяснял ему, почему иногда может тошнить даже от любимой еды, даже если ты перед этим проспал весь день и не съел ни завтрака, ни обеда, ни ужина.

Что сказать человеку, который так сильно запутался в самом себе, что единственное, что он видит, это темнота? Как ему снова всплыть на поверхность? Ведь путь назад так долог. Лахья вернулась обратно на свой чердак и завалилась спать дальше, а в понедельник рано утром, осторожно и тщательно отмывшись в бане, где прохладная, все еще хранящая после вечерней растопки тепло вода пробудила ее к жизни, она села на велосипед и покатила за три километра от дома к центру Куйваниеми, и теперь была на месте.

Потная, трясущаяся, но живая.

Солнце припекало шею, и соленый на вкус пот стекал с носа прямо в рот и струился между грудей.

На лестнице муниципалитета она увидела девчонку ее возраста, которая сидела, уткнувшись носом в толстенный том. Кажется, это были «Семеро братьев»[27]. Заслышав шаги, незнакомка подняла голову. У нее были почти черные волосы, заплетенные в две длинные тонкие косички, которые доставали ей до колен, бледная, почти прозрачная, кожа, которая, казалось, никогда не видела солнца, и в придачу очки с толстыми стеклами. За очками виднелись большие, но на удивление редкие брови – сквозь волоски просвечивала светлая кожа. Девчонка была худощавой. Примерно такого же телосложения как Тармо, подумалось Лахье.

Признак голодного детства.

Девочка подала Лахье руку, но вставать не спешила.

– Маире, – представилась она.

Лахья пожала протянутую ей ладошку. В ее потной мозолистой руке она казалась тоненькой и прохладной.

– Лахья.

Что еще сказать, она не знала, поэтому больше не стала ничего говорить и уселась на ступеньку рядом с Маире. Сидеть все еще было больно, но все же куда лучше, чем накануне. По крайне мере физически организм исцелял себя сам.

Лахья оглядела асфальтированную дорогу, несколько домов по соседству, кусты, припаркованную машину. Подумала, что еще никогда прежде не встречала человека, который бы добровольно читал в свободное от уроков время, разве что кроме себя и Тармо.

– Значит, ты тоже будешь сортировать семена, – сказала Маире, не поднимая головы от книги. (Это действительно оказались «Семеро братьев».)

Лахья кивнула, но сообразив, что зарывшаяся носом в страницы Маире вряд ли это увидит, была вынуждена сказать «да».

Ей не понравилось, как прозвучал ее собственный голос, такой непривычный и неприятный одновременно. Сидя рядом с Маире, она вообще чувствовала себя очень неудобно. Потная коротышка с ежиком волос на голове, подстриженных кое-как в домашних условиях, в джинсовых шортах, джинсовой жилетке и грязном белье.

Внезапно Лахья почувствовала, насколько глупо она выглядит. На Маире было выстиранное цветастое летнее платье, куда более подходящее для жаркого июньского утра, когда собираешься притупить к летней подработке по сбору и сортировке семян растений.

Лахья не знала, откуда в ней взялись эти мысли. Она никогда не задумывалась о своем внешнем виде или о том, что ей надеть, и за всю жизнь у нее ни разу не было платьев, кроме того, в котором ее крестили. А самое главное – прежде она никогда не сравнивала себя с другими девчонками.

– Ты выглядишь такой, какой ты есть, – скажет ей позже Маире. – Ты не пытаешься походить на кого-то еще, и мне это нравится. Ведь большинство в нашем возрасте все еще ищут себя, пытаются соответствовать, как одеваться, как разговаривать, какие убеждения иметь, но не ты. Увидев тебя, я с первого взгляда поняла, какая ты.

– И какая же я?

– Этого я тогда еще не знала, но сразу поняла, что передо мной настоящая, стопроцентная ты. Не такая, как я. Или все те, кого я знаю. Которые только и делают, что выпендриваются черт знает как.

Лахья вздохнула.

– Я бы тоже хотела научиться выпендриваться.

– О нет, даже не начинай. Ты владеешь очень редким даром. Отсюда и твое имя.

И Маире любовно пихнула Лахью в бок. Та скривилась.

– Но ведь ты тоже не выпендриваешься. Никогда и ни за что не просишь прощения. Пожалуй, ты самый смелый человек, которого я встречала.

– Ха-ха, очень смешно, – сказала Маире.

Она покачала головой.

– Возможно, я кажусь смелой, но я не такая. Я это точно знаю.

Но было не важно, что говорила Маире или сколько историй она рассказала, уже ничто не могло изменить мнение Лахьи о ней.

* * *

Выходило, что свой первый оргазм Сири пережила только в это лето, когда ей исполнилось пятьдесят пять. Это было потрясающе, до дрожи, удивительно и даже чуть пугающе. (Что случилось? Почему так сильно трясутся ноги, у нее что, сейчас начнется припадок? А, вот оно что!) И когда она пришла в себя, то посмотрела на него взглядом, полным такой надежды и восхищения, что он рассмеялся.

– Со мной еще такого прежде не случалось.

Он поцеловал ее в затылок.

– Тебе понравилось?

– Это было восхитительно.

Они лежали в постели Сири. Онни спал, и они воспользовались случаем, понадеявшись, что он проспит еще какое-то время.

Одеяло сбилось вокруг их ног, и она лежала у него на плече, ощущая себя звездой экрана, ну или, по крайней мере, какой-то ужасно значительной особой, которая валяется здесь задрапированная в оранжевое одеяло в мелкий цветочек и курит сигарету, пока ее любовник с волосатой грудью и взмокшим лбом медленно гладит ее по спине.

– К такому недолго и привыкнуть, – вздохнула она.

– Что ж, неплохая мысль.

Голос Мики был мягким, и его пальцы бабочками порхали по ее телу, очерчивая и поглаживая так умело, словно всегда это знали.

Сири подумала о всех тех моментах, когда Пентти грубо врывался в нее и брал, что хотел, и ей стало страшно перед собой и перед Микой: что, если он узнает, как все эти годы, все это время она так бездумно растрачивала себя и свое тело?

Она была такой юной. Никогда не знавшей лучшего. Не понимавшей, что жизнь, совместная жизнь с мужчиной может быть и такой.

Она никогда не лежала на плече у Пентти и не делила с ним одну сигарету на двоих, никогда он не гладил и не ласкал так ее спину.

– С твоей женой у тебя было то же самое?

Мика внимательно посмотрел на нее, казалось, он раздумывает.

– Нет, – сказал он, помолчав. – Мы поженились совсем юными, да и то лишь потому, что от нас этого ждали. Но мы были очень застенчивыми. Друг с другом даже разговаривать стеснялись. Думаю, это проходит только с годами.

Сири кивнула. Она всегда думала, что когда станет старше, ну скажем, лет этак пятьдесят, жизнь примется снижать свой темп, все будет происходить стремительно, и тело начнет угасать вместе с разумом. Но вот она лежит здесь, с только что получившим разрядку организмом и телом, которое совсем не постарело, а совсем наоборот, словно бы с каждой секундой все больше наливается силой. Сири опустила взгляд на свои полушария. Они никогда не были особо большими, и она никогда не думал о них в ином ключе, кроме как о приспособлении для вскармливания своих детей. Но теперь! Она взяла руку Мики и положила на одну из своих грудей.

– Интересно, – сказала она, – смог бы ты повторить то, что только что сделал?

И задавая этот вопрос, она смотрела ему прямо в глаза, и он кивнул, затушил сигарету и принялся медленно целовать ее, спускаясь все ниже и ниже, заставляя ее тело дрожать, трястись и вибрировать.

Еще никогда Сири не чувствовала себя настолько живой, как теперь.

* * *

Проинструктировать девочек поручили библиотекарше, пожилой женщине неопределенного возраста с длинными седыми волосами, уложенными в косы, совсем непохожие на косы Маире.

– Это Ойли, сестра моей бабушки, – шепнула Маире Лахье, когда они последовали вслед за старушенцией на экскурсию по библиотеке.

– Она старая дева. И, я думаю, ей делали лоботомию.

Лахья в шоке распахнула глаза.

– Возможно, – поспешила добавила Маире. – Может, и не делали.

Ойли, престарелая родственница Маире с возможной лоботомией, она же библиотекарша, в свою очередь, сначала получила всю информацию по телефону, а потом по почте вместе с большой посылкой, где лежали пробы, лопаточки, папки и специальные рамки для гербариев. Монотонным голосом она прочла девочкам вслух их задание, так ни разу на них и не взглянув.

– После чего положите образец в специально предназначенную для него пробирку. Важно, чтобы образцы не смешивались друг с другом.

Лахья покосилась на Маире, которая в свою очередь пожала плечами и улыбнулась. Лахья улыбнулась в ответ. Когда Ойли дочитала инструкцию до конца, она подняла голову и долго молча смотрела на девочек.

– Мы все сделаем, – сказала Маире и самоуверенно кивнула своей престарелой тетушке.

– Хорошо, – сказала Ойли и, кажется, немного расслабилась. После чего вышла, оставив девочек наедине со всеми материалами.

– Ты что-нибудь поняла из того, что она нам сейчас читала? – спросила Маире.

Лахья замотала головой и нудным голосом проскрипела:

– Мы, наверное, могли бы и сами прочесть. Со всеми подробностями.

Маире рассмеялась над ее пародией на Ойли, после чего девчонки дружно уткнулись в папки, пытаясь выяснить, чем же на самом деле они станут заниматься все лето.

Это было довольно интересное задание: собирать образцы и составлять каталоги растительной жизни возле Куйвайоки, речки, которая брала начало в Олиярви и впадала в Ботнический залив. Все это являлось частью научных исследований, ведущихся вокруг водного потока и флоры на его берегах, и они должны были замерять, фотографировать и собирать образцы в ореоле их произрастания.

– Уф, – выдохнула Маире и заправила выбившийся из косы локон. – Ну, я думаю, это мы устроим. Ты кажешься жутко умной. И я тоже жутко умная, уж я-то знаю. Но так как мы еще почти дети, то поэтому сначала…

И она в победном жесте выставила вперед палец.

– …мороженое!

Вот так началась летняя подработка Лахьи и ее летние каникулы, и в какой-то момент она вдруг поняла, что ни разу не вспомнила о том, что случилось на выходных с тех пор, как встретила Маире. Внутри нее медленно зрел вопрос: неужто в жизни может быть все так просто? Приключение? Настроение, с каким она катила на велосипеде обратно домой в тот вечер, радикально отличалось от того настроения, которое она испытывала утром. Теперь ветер ласкал ее щеки и глаза слезились от потока воздуха, но то были приятные слезы, от внешней причины, а не от внутренней, как это было утром.

* * *

Лаури вернулся в Куйваниеми. Когда Лахья приехала домой, он как раз лежал на садовых качелях и ел клубнику. В обычной жизни она бы обязательно подшутила над братом, а потом скрылась бы в своей комнате, спасаясь от расправы, но сейчас ее прямо-таки распирало от переполнявших ее радости и энергии. Поэтому она уселась рядом с братом на качели, и Лаури положил ей свои ноги на колени.

– Ты к нам откуда?

Он задумчиво посмотрел на нее.

– Я был дома у Хелми.

– А в Аапаярви был?

– Зачем ты об этом спрашиваешь? Нет, не был.

Лахья пожала плечами и взяла из миски одну ягоду.

– Где сама-то была, сестричка?

– На работе.

Она неопределенно повела плечом.

– С Маире.

Лаури поднял брови.

– Серьезно?

– А что?

Он покачал головой, все так же не сводя с нее удивленного взгляда.

– Ничего, сестренка, совсем ничего.

* * *

Маире жила у бабушки с дедушкой. То есть на самом-то деле она жила в Хельсинки со своей семьей. Но когда выяснилось, что родители в этом году не поедут в отпуск и все лето будут работать, захотела отправиться к бабушке с дедушкой.

– Не хочу проводить лето в городе, я от этого, черт побери, глупею, – сказала она со своим чистым столичным произношением.

Лахье нравилось, что она говорит, как ведущие новостей по телевизору, словно придуманный персонаж, который только и делает, что следит за тем, чтобы произносить все слова четко и правильно, но стоит передаче закончиться, как он снова возвращается к своей обычной манере речи. Вот только Маире все время так говорила, постоянно. И Лахья не переставала этому удивляться.

При взгляде на Маире она вспоминала Тармо, потому что ее брат своей манерой речи все больше походил на ее новую знакомую и так же, как она, использовал финские слова вместо торнедальских.

Лахья не знала, что ее больше всего поражало: то, что девчонка, с которой она подрабатывала на летних каникулах, оказалась… да, так и есть, настоящим человеком. Такой понимающей. Или то, что Лахья, которая думала, что летняя подработка наравне со всей остальной ее жизнью станут долгим ожиданием пусть не смерти, но, по крайней мере, будущего (пусть даже оно виделось ей таким же отдаленным и недостижимым, как смерть), обнаружила, что на самом деле получает удовольствие от процесса и, ложась спать по вечерам, с предвкушением думала о завтрашнем дне.

Это была довольно простая работа, местами даже захватывающая, но чаще всего просто достаточно интересная, чтобы она совсем уж не потеряла к ней интерес и не начала отлынивать. При этом они с Маире много разговаривали и помогали друг другу. Словно были друзьями.

И действительно, уже с самого первого дня Маире и Лахья стали друзьями. Мрачноватая внешность Маире, ее манера занимать свое место в жизни как нечто само собой разумеющееся, со всеми своими книжками и очками – все это было тем, с чем Лахья никогда прежде не сталкивалась. Она думала, что если бы Маире ходила в ее школу, ее бы там задразнили, если не хуже. А следом ей приходило в голову, что это попросту невозможно, если бы Маире начала ходить в ее класс прямо сейчас, и другие пытались бы издеваться над ней, то у них бы ничего не вышло, потому что она была бы недоступна для них из-за своей холодной и отстраненной манеры вести себя. А ходи она туда с самого детства, то ее бы попросту не существовало, потому что таким личностям никогда не удается выжить и – да чего уж там! – за неимением лучшего – расцвести. Ее характерные черты оказались бы сглажены и то, что осталось бы, напоминало бы лишь тень личности человека, банального протиральщика штанов.

Но Маире ходила в школу в Хельсинки, как и Тармо, и ей было столько же лет, сколько Лахье. И, по всему видать, в Хельсинки, равно как и в литературе, было куда больше простора для самых разных персонажей и личностей.

Общаясь с Маире, Лахья чувствовала себя ближе к Тармо. Она словно бы знакомилась с его миром, когда Маире рассказывала ей о своем доме, об улицах столицы, своих любимых местах, своей школе и всех тех идиотах, которые туда ходят и, несмотря на то, что Маире, кажется, была весьма невысокого мнения о большинстве своих одноклассников, все равно проглядывало, что совсем одинокой она не была, совсем напротив, судя по всему, у нее хватало друзей.

И Лахья надеялась, что у Тармо было то же самое.

Что он обрел друзей, стал своим, и что люди, которые сейчас его окружают, любят и ценят его за то, что он такой фантастически-необыкновенный, чего никто из здешних разглядеть не сумел. Кроме Лахьи, разумеется.

Помимо того, что у нее в первый раз в жизни появился друг, самым лучшим в летней подработке было то, что теперь у нее оставалось куда меньше времени на Матти.

После вечеринок, устроенных по случаю окончания учебного года, они встретились всего однажды, да и то в тот раз Матти сам заявился вечером домой к Лахье. Это случилось почти две недели спустя после окончания занятий, а значит, и ее двух недель летней подработки с Маире.

Во время этого визита они молча сидели на садовых качелях, и Матти знал, что должен попросить прощения, и что от него требовалось нечто совершенно экстраординарное, потому что за то, что он сделал с Лахьей на вечеринке, молодые люди даже в тюрьму загреметь могут, если им не посчастливится, но как ни пытался найти к ней подход, Лахья оставалась все такой же закрытой, как обычно.

Он пробыл у них почти два часа, и Вало, который по чистой случайности оказался на тот момент дома, несмотря на то, что был вечер пятницы, скромно устроился на ступеньках бани и попивал пиво, поглядывая оттуда на Матти и Лахью. Лахья понимала, что ее старший брат остался, чтобы защитить ее в случае чего, и, возможно, это сработало, потому что во время своего визита Матти не сделал ей ничего плохого.

– Уф, какие-то безумные выходные выдались, – сказал он неуверенно. – Я совсем ни черта не помню, ну ничегошеньки.

И он покосился на Лахью.

– А ты?

Она кивнула, упрямо разглядывая свои руки. На него она старалась не смотреть. На самом деле она помнила все. Равно как и он.

Матти смахнул с потного лба влажную прядь волос и прикурил новую сигарету от окурка предыдущей, после чего вытянул из пакета банку с пивом и спросил, не хочет ли Лахья с ним прогуляться.

Лахья качнула головой. Почти незаметно, но все же.

– Мне завтра на работу.

– Да какая это к черту работа! Вкалывать шесть дней в неделю. Пригласишь меня в ресторан, когда заработаешь все бабки?

Лахья не ответила. Она сидела совершенно тихо и ждала.

Она дождалась, пока Матти в тишине докурит свою сигарету и допьёт свое пиво, и когда он со всем покончил, то громко рыгнул и, отбросив окурок, направился к своему «Саабу».

– Увидимся, – бросил он, не повернув головы, и Лахья еще какое-то время оставалась сидеть на качелях, пока его автомобиль не выехал со двора и вдали не затих звук мотора.

Вокруг ее головы танцевали комары, но она не обращала на них внимания. Она нашла способ, как избавиться от Матти, как избавиться от части самой себя, той самой части, которой, как ей казалось, она больше не заслуживала.

Наконец Лахья поднялась и вошла в дом, Вало последовал за ней. Вся семья собралась на диване в гостиной и в тишине смотрела новости. Слышно было только позвякивание чашек о поднос и пение сверчков сквозь открытое окно.

Благодаря Маире Лахья в первый раз в жизни поняла, что имеет право на многие вещи.

Что мир принадлежит всем и ей в том числе.

А не только всем остальным, всем нормальным.

Именно Маире рассказала ей о штуке под названием феминизм. В первый раз Лахья услышала об этом во время одного из их перерывов на обед, примерно в третью неделю их совместной работы, когда они валялись на траве позади библиотеки-почты-муниципалитета и смотрели на проплывающие по небу облака. Первой реакцией Лахьи был смех. Она перевернулась на бок и посмотрела на Маире.

Маире лежала, заложив руки за голову, и жевала травинку. Она не засмеялась. Тогда Лахья тоже перестала смеяться.

– Расскажи, пожалуйста, – попросила она.

– Что именно?

– Все, что ты знаешь.

Та вторая половина дня медленно тянулась за составлением каталогов. Поэтому почти все их время было занято беседами. Расставаясь вечером с Маире, Лахья ощущала себя новым человеком.

С гордо выпрямленной спиной она направилась к своему велосипеду, отстегнула замочек и покатила домой с совершенно новым выражением во взгляде, который был одновременно направлен наружу, в мир, и внутрь, в нее саму.

Лахья взяла в библиотеке пару книг, которые посоветовала ей Маире. И когда приехала домой, улеглась на садовые качели и принялась читать. И читала до самого вечера.

Сири крикнула, что ужин готов и Лахья, не поднимая головы от книги, двинулась к обеденному столу. Весь ужин и до позднего вечера, пока не заснула, она читала «Второй пол».

Дома никто ее поведению не удивился. Все привыкли, что Лахья с головой уходила в то, что читала, и не мешали ей. Она прочла книгу за пять дней, два из них пришлись на выходные, и тогда она читала с утра до вечера. В воскресенье вечером, когда книга была прочитана, Лахья долго стояла в бане и изучала в зеркале свое отражение. Взгляд на ее лице выражал смелость, это был взгляд человека, который знал себе цену, даже не понимая до конца, кто он такой.

В первый раз в жизни она увидела в себе женщину. Она даже смогла почувствовать нежность к своему отражению, к той юной девушке, которая смотрела на нее в ответ.

В понедельник Маире прихватила с собой из дома несколько своих любимых книг, и за последующие недели Лахья залпом прочла сотни, нет, тысячи страниц современных писателей-феминистов. Она прочла не только Мэрту Тикканен и других скандинавских феминисток, таких, как Сюзанна Брёггер, Мария-Пия Боэтиус, но даже Эрику Йонг и Германа Греера, включая представителей раннего поколения в лице Бремера, Вэгнера и Сёдерграна. Этого не было в библиотеке-почте-муниципалитете Куйваниеми – на самом деле там много чего не было, – но зато она могла брать книги на время у Маире, которая, несмотря на свой юный возраст, владела весьма впечатляющей библиотекой.

– Спасибо сестренке, – сказала та, имея в виду свою старшую сестру, которая занималась исследованиями в университете и собиралась писать диссертацию о современном феминизме.

Собирание и классифицирование образцов растений затормозились еще больше, и теперь все дни посвящались чтению и критике различных точек зрения и теорий, при этом обсуждалось все: как качество самой литературы, так и чисто идеологические вопросы.

Лахья изменилась.

Она не знала, изменилась ли Маире, ведь ничего из того, что они читали и обсуждали, для нее уже не было новостью. Лахья словно воочию видела, как Маире сидит со своими одноклассниками в большой впечатляющей своими богатствами библиотеке столицы и до посинения спорит, должна ли была Симона де Бовуар бросить Сартра или нет. Но то, что их дружба росла и крепла, в этом не было никаких сомнений.

Лахья начала курить. Это было частью ее возрождения. И еще она начала пользоваться косметикой. Прежде она всегда носила короткие волосы, но челку отращивала подлиней, чтобы закрыть глаза, теперь же с этим было покончено. Лахья заправила пряди за уши и больше не отводила и не прятала глаза, а наоборот храбро встречала обращенные на нее взгляды.

* * *

Сири заметила произошедшие с дочерью перемены.

И они ей не понравились.

Ей нравилось, что ее девочка почти перестала общаться с эти неприятным парнем, который, как она подозревала, был повинен в синяках на ее теле и в том, что ее дочь все больше превращалась в затюканную тряпку, о которую каждый норовит вытереть ноги, но в последнее время, когда Лахья являлась домой, от нее все чаще несло куревом, и Сири это решительно не нравилось. Кроме этого, было что-то еще, что-то изменилось в самой манере ее поведения.

Она стала дерзкой.

Перестала приседать и прогибаться.

Прежде Лахья всегда отступала и выбегала из комнаты, возмущенно топая ногами, если злилась или не получала того, чего хотела, теперь же она спокойно оставалась стоять и объясняла своей матери, что все это время та была всего лишь пленницей патриархальной системы, и что самое лучшее, что можно сделать, чтобы изменить положение вещей, это сотрудничать друг с другом и не позволять мужчинам разъединять их, как они делали это сотни и тысячи лет прежде.

Все эти разговоры пугали Сири, и она предпринимала все возможное, лишь бы не слышать того, что пытается сказать ей дочь, боясь, что… впрочем, было сложно сказать, чего она на самом деле боится.

Потому что, несмотря на то, что во многих отношениях Сири была теперь новой женщиной, сильной и свободной, ее все еще по большей части занимали занятия любовью поздними вечерами, когда никто не видел. Теперь, глядя на свое отражение в большом зеркале в спальне, она видела перед собой взгляд мужчины. И не абы какого, а того самого, красивого торнедальского шведа, который навещал ее все чаще и чаще.

Сири думала, что бы сказала ее мать, если бы увидела произошедшие с ней перемены. Теперь, когда ее дни перестали быть такими тяжелыми и больше не состояли из изнуряющей работы с утра до вечера, ее тело изменилось, располнело. Бедра округлились, и ягодицы, и живот, и спина; она уже не влезала в некоторые из своих платьев – в те, что приталенные, и ей это нравилось. Ложась спать по вечерам Сири рассеянно гладила свой живот, ласкала бедра, больше не ощущая под пальцами впирающих костей, и улыбалась, вспоминая, какой замухрышкой она была, как ее всегда дразнили и обижали за ее маленький рост и худобу, по большей части вызванные недоеданием в детстве. Теперь же она гордилась произошедшими с ней переменами, тем, что стала чем-то иным. Но больше, чем физические, ее занимали перемены духовные. Что бы мать прочла в дочкиных глазах теперь и испугало бы ее прочитанное? Или же она взглянула бы на нее как на равную себе? Та крошка Сири, которой она когда-то была, ужасно удивилась бы и гордилась, если бы увидела себя нынешнюю.

В пятьдесят пять лет почувствовать себя настоящей женщиной. Это дорогого стоит.

– Твоя дочь очень похожа на тебя, – сказал ей Мика однажды вечером, когда одевался.

Ему все не удавалось остаться у нее на ночь. Сири настаивала, что он должен по вечерам уезжать. Чтобы Онни, когда он снова начнет ходить во сне, не наткнулся ночью на мужика в ее постели. И чтобы остальные дети не задразнили ее. Или случаем не проговорились и не рассказали обо всем Пентти.

Потому что Сири с трудом могла себе представить, какой тогда начнется ад, если что-нибудь дойдет до Пентти. Она до сих пор просыпалась на рассвете, как перед дойкой, и прислушивалась к его шагам снаружи. Представляла себе, как распахивается дверь спальни, и он набрасывается на Мику и избивает его, и неважно, что он меньше его на голову. Потому что Пентти управляют куда более серьезные силы.

– Так ты считаешь, что Лахья похожа на меня?

Она осталась лежать в постели и смотрела, как он застегивает рубашку.

– Да, мне кажется, ты сама была такой, когда была моложе.

– Какой такой?

Он замер и широко улыбнулся.

– Такой же дикой, свободной и умной.

Сири покачала головой: это было слишком, у нее в голове не укладывалось, что кто-то может воспринимать Лахью как таковую и даже пытаться приписывать ей такие качества.

– Я не была такой, когда была молода, – сказала она решительно.

Но в глубине души Сири не была в этом уверена.

* * *

Лахья видела не только внешние перемены в своей матери, их каждый бы заметил, но даже внутренние, те, которые Сири никому не показывала и которые едва можно было разглядеть, да и то лишь изредка. Глядя на свою маму, Лахья чувствовала, что детям Тойми совсем скоро предстоит столкнуться с чем-то новым.

Пусть даже они пытались это скрыть, но Лахья слышала шум работающего двигателя поздним вечерами, когда во всем доме был погашен свет, и видела мамин взгляд, такой тающе-нежный, когда она смотрела на этого мужика.

Дружба между Лахьей и Маире все больше росла и крепла и, обсуждая теорию феминизма, они даже осмеливались попутно делиться другими, более банальными мыслями друг с другом. Так, в числе прочего Маире призналась, что она была девственницей.

– Мне неинтересно все, что связано с физическим аспектом. Думать лишь о бородах и пенисах… фи!

Лахье не оставалось ничего другого, как кивать и соглашаться. Раз за разом она мысленно возвращалась к себе, какой она была до этого лета, безвольной, совершенно не ценящей себя дурочкой, оказавшейся в лапах у первостатейной скотины.

Она рассказала Маире о Матти – не все, конечно, умолчав о том, что больше всего причиняло ей боль, но достаточно, чтобы Маире смогла сама сложить два и два, и это было странно и удивительно, потому что когда Маире взглянула на нее ясным чистым взглядом, полным сострадания и чего-то еще, наверняка нежности, то Лахье больше не было стыдно, как это бывало с ней раньше. Она почувствовала себя замеченной и благодаря тому, что Маире не осудила ее за то, какой она была, Лахья тоже смогла себя простить. Пьянящее чувство облегчения.

Одним летним вечером возвращаясь от Маире, у которой она была в гостях, Лахья поймала себя на том, что распевает во все горло, пока велосипед катился сам по себе по дороге, которая шла с легким уклоном. Она неслась вперед, сильная и бесстрашная, и пела, не тревожась о том, что ее могут услышать. Мимо соседских ферм, мимо пасущихся коров, мимо берез и цветущих летних лугов.

Примерно в полукилометре от поворота на собственную усадьбу она увидела знакомый «Сааб», припаркованный у края обочины.

Сворачивать с дороги было поздно, и промчаться мимо Лахья тоже не могла: она не успеет слишком далеко уехать, если Матти вознамерится ее догнать.

Он стоял, прислонившись к капоту, и курил, и глаза у него были красные, словно в них впиталась часть дыма. Потому что не могли же они быть красными от слез?

Он смотрел на нее и улыбался.

Лахья спрыгнула с велосипеда и пошла вперед, ведя его за руль.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она, хотя и без того знала ответ.

Матти пожал плечами. Смерил ее с ног до головы изучающим взглядом.

– Ездила к заливу?

Лахья неопределенно повела плечом. Она подумала, что первое, что изменилось в ней, это осанка. Что она больше не горбилась и не наклоняла шею, но еще она поняла, что это не самая лучшая идея пытаться объяснять нечто подобное таким, как Матти.

– Классно выглядишь, – предпринял он следующую попытку и приблизился к ней.

Лахья замерла. После чего достала из кармана куртки сигарету и закурила.

– Ты куришь?

– Ты многого обо мне не знаешь, – медленно произнесла она после паузы и выпустила дым ему в лицо.

– Не хочешь мне показать?

Его рука по-хозяйски очутилась у нее между ног. Вызывающе нагло, как бывало много раз прежде.

Но теперь с этим покончено.

Лахья ухватило его «хозяйство» и сжала, чуть сильнее, чем нужно, только чтобы ощутить над ним свою власть.

И это сработало. Матти заскулил и тут же отдернул от нее свою руку.

– Я больше не собираюсь тебе ничего показывать, – спокойно сказала она, все еще держа свою руку у него между ног. – Теперь с этим покончено. Между нами все кончено.

Лахья смотрела ему прямо в глаза, пока он не сдался и не отвел взгляд. И только тогда она отпустила его мужское достоинство.

Матти попятился. Лахья поглядела на него. В последний раз, подумала она. После чего запрыгнула на велосипед и покатила прочь, к своему дому, который виднелся вдали.

– Именно это я и собирался тебе сказать! – крикнул ей вслед Матти.

Лахья, не оборачиваясь, катила дальше.

– Ты слишком чокнутая для меня!

Она вовсю крутила-наворачивала педали.

– Да чтоб я хоть раз еще связался с кем-то вроде тебя!

Она улыбнулась.

– С такой уродиной!

Последние слова она едва расслышала.

– И неумехой в постели!

Теперь слышен был только свист ветра в ушах и шорох шин по асфальту, пока она набирала скорость.

* * *

Когда их губы встретились, она впервые поняла, что это то самое, о чем пишут во всех романах. Электрический разряд. Она переживала то же самое, что и люди сотни и тысячи лет до нее, но поскольку поцелуи Матти были единственными из тех, что она знала, и совсем не походили на электрические, то со временем Лахья начала думать, что все это просто выдумка.

Но тут ее губы встретились с губами Маире, и она почувствовала, как отреагировало на это прикосновение все ее тело. Как ее рот напрямую оказался связан с ее животом или, скорее, пупком, словно кто-то пытается крутануть его на один оборот, почувствовала, как мучительно сладко заныло в паху, какими лихорадочно-нежными показались прикосновения к коже, сердце колотится как бешеное, в общем, все ее тело воспряло от одного единственного крошечного поцелуя.

После этого они долго смотрели друг на друга. Лахья закурила, хотя знала, что Маире не нравится вкус никотина, а может, как раз поэтому.

Она не знала, что ей делать, если Маире попытается поцеловать ее снова.

– Я уже давно хотела это сделать, – призналась Маире после короткой паузы.

– Вот как?

– Почти с того самого дня, когда я впервые тебя увидела.

Лахья улыбнулась. Прежде она никогда не позволяла себе таких мыслей или, точнее, не позволяла им заходить настолько далеко, тут же оценивая трудности практического характера. Связанные с расстоянием. С обществом. С семьей. С Сири, наконец. Ох, да Бог с ней, с Сири! И все же она не могла позволить себе чуть-чуть наклониться вперед и коснуться руки Маире, которая лежала на покрывале рядом с ее.

* * *

Сперва Сири не поняла, зачем он встал перед ней на колени в гостиной. Но стоило ему достать из кармана маленькую коробочку, как она сразу сообразила.

– Сири Аамувуори, не согласишься ли ты стать моей женой?

Должно быть, на ее лице промелькнул испуг, потому что он поторопился добавить.

– Нет-нет, никакой спешки! Я не собираюсь прямо сейчас. Можно и попозже.

Сири покачала головой. В ее глазах заблестели слезы.

– Для меня это слишком.

Мика, не поднимаясь с колен, кивнул.

– Разумеется, я понимаю.

Он поднял руки в защитном жесте.

– Думай над моим предложением столько, сколько понадобится. Просто я решил, что все равно должен тебя спросить. Чтобы ты знала о моих чувствах. И намерениях.

Что же ей теперь делать? Сири знала, что это невозможно.

Да, она разведена и свободна от Пентти, юридически свободная самостоятельная женщина и все такое. Но она знала, что у нее не получится выйти снова замуж, пока жив Пентти. Он этого просто не допустит.

Она кивнула Мике и улыбнулась, но в душе у нее была совершеннейшая пустота.

* * *

Лето подходит к концу. Сено высушено и заготовлено на зиму, пусть не в Куйваниеми, но повсюду в стране, в других местах, где есть животные, которым надо запасать сено на зиму. В Аапаярви, например. В лесах поспевают ягоды. Много уродилось черники, причем очень крупной, потому что в этом году выдалось непривычно жаркое для Торнедалена лето и было много дождей, почти тропические ливни, когда небо разом темнело, а уже через секунду как ни в чем не бывало светило солнышко. Черника это любит, потому и уродилась такой крупной и сладкой.

С морошкой дела обстояли похуже. Все из-за заморозков, которые были в конце мая, как раз в пору ее цветения. Бедные маленькие цветочки замерзли, и их сдуло ветром.

* * *

Все братья отправились купаться. Лахья и Сири остались дома. Лахья лежала на диване и читала, когда позвонил телефон.

Это была Сейя.

– Горит! – кричала она. – Пожар! Весь дом горит. Я пришла туда, а там, Боже мой, все горит!

– Что горит? Какой пожар?

Лахья не понимала, о чем она говорит.

Тут в трубке послышался голос Эско.

– Дай трубку матери.

– Она в огороде, полет грядки.

– Тащи ее сюда, Лахья, делай, что тебе говорят!

Никогда еще Эско не повышал ни на кого голос, поэтому Лахья моментально его слушается. Она соскакивает с дивана и босиком несется на задний двор, крича во всю глотку.

– Мама, мама, иди скорей! Там Эско звонит! Мама, ты где?

Синее небо и зеленые луга. И в самом центре этой зелени стоит Сири, раскрасневшаяся, потная, косынка чуть запачкалась землей.

Сири отирает лоб и смотрит на дочь угрюмо, почти мрачно.

– Скажи, что я сейчас подойду.

Впоследствии Лахья вспоминала, что мать это почти прошипела или прошептала, но в тот момент она повернулась и, влетев обратно в дом, подобрала трубку, которая болталась, свешиваясь вдоль стены кухни.

– Она идет, – говорит она старшему брату, после чего садится на крылечко и закуривает одну из маминых сигарет; сейчас ей наплевать, что ее могут увидеть – мысли Лахьи занимает совсем другое.

Вскоре из дома появляется Сири и садится рядом с ней. Берет из пачки сигарету, даже, кажется, не замечая, что Лахья тоже курит. Руки у нее дрожат. А взгляд витает где-то очень далеко.

Какое-то время они тихо сидят рядышком и молчат. Лахья смотрит на безоблачное небо.

Когда Сири открывает рот, ее голос звучит спокойно и собрано. Руки больше не трясутся.

– Аапаярви, все сгорело. Весь наш дом. Целиком.

Лахья молчит, ничего не говорит.

Вскоре после этого во двор въезжает автомобиль Тату. Скоро они соберутся все вместе. Онни, Арто, Вало и Лахья. Кроме Тармо. Тармо далеко, в Хельсинки.

– Они не знают, с чего все началось. И они не нашли Пентти, в дом все еще невозможно войти, но все говорит о том, что его больше нет.

– Нет?

Лахья чувствует, что не совсем понимает. Что вот сейчас, в данный момент, очень важно, чтобы Сири излагала свои мысли предельно ясно.

– Да, умер, стало быть.

Часть 3. Who dunnit[28] Беда редко приходит одна

Полицейское расследование. Все братья и сестры вновь собираются вместе. Конец лета. Большой праздник или нечто на него похожее. Наконец-то что-то случилось! Правда ведь? Ведь случилось же? Эй, почему никто не реагирует? Ау!

Куда попадает человек после смерти? Может, он становится маленьким ангелом и, подперев подбородок ручкой, полеживает себе на пухлом облачке и смотрит сверху на всех людей, как они копошатся там, далеко внизу, словно крошечные куклы или муравьи, все чего-то бегают, чего-то устраивают, за что-то цепляются?

Или человек рождается заново? Перерождается в муравья или нового малыша соседей или в дерево, цветок, чайку, комара?

Или человек просто умирает? Спит себе да спит и больше не просыпается.

Или он оказывается на небе? В совершенно новом месте, где ни разу прежде не бывал, где светло и красиво, и можно встретить тех, кто тоже умер, но только раньше? А если человек был глупым, то неужели он тогда оказывается в аду? Тогда каким же это глупым надо быть, чтобы туда попасть?

Арто не знал, но очень много думал об этом из-за последних событий.

* * *

Анни тяжело вздохнула, так тяжело, как это могут делать только беременные, и положила трубку. В комнате царил сумрак и было жарко. Несмотря на опущенные жалюзи, рассвет назойливо напоминал о себе, как оно обычно и бывает в июле в Стокгольме. Лето выдалось жарким, и тело Анни сделалось тяжелым и неуклюжим. Она находилась на позднем сроке беременности со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Анни бросила взгляд на красные цифры на радио-будильнике на прикроватной тумбочке. Было семь минут шестого.

– Что случилось, принцесса? – пробормотал в подушку Алекс, все еще пребывая между сном и явью.

Анни не ответила. Алекс протер глаза и уставился на нее в ожидании. Но она только молча сидела, свесив ноги с края постели, почти совсем голая, с округлившимся животом и грудью, в одной лишь тонкой ночной сорочке. Отросшие за время беременности волосы в беспорядке рассыпались по плечам.

– Анни?

Когда она наконец услышала его голос, у нее было такое чувство, словно где-то внутри нее нажали на «play».

Анни быстро зашевелилась со всей доступной в ее состоянии скоростью.

– Мой отец. Я должна ехать домой. Он… был пожар. Они его не нашли. Они думают, что… Он…

И она разрыдалась. Вместе со слезами наружу выходило все самое сокровенное. Воспоминания детства. Летние рассветы, когда Анни еще ребенком ходила с отцом в коровник. Его взгляд, такой прямой и открытый, когда он отвечал на ее вопросы о жизни и смерти. Отвечал, как умел, исходя из своих возможностей. Пентти никогда не делал разницы между ребенком и взрослым, а теперь он умер. У ее ребенка никогда не будет дедушки, только пожелтевшая фотокарточка в старом альбоме. Без истории. Без связи с прошлым.

Алекс хотел поехать вместе с ней. Он настаивал. Но Анни уперлась. Нет, ни за что. Он не может бросить работу, особенно сейчас, когда им так нужны деньги.

– Но это же твой отец.

Анни перестала плакать, но чувствовала, что слезы никуда не делись, стояли рядом, подкатывая к самому горлу. Припухлость, которая и не думала исчезать, словно тело знало, что скоро снова настанет ее время. Но дело могло быть и в другом. Анни серьезно посмотрела на Алекса.

– А теперь он мертв.

Она помнила его запах, причудливую смесь кофе и коровьего навоза и чего-то еще, вроде застарелой грязи. Словно полузабытое воспоминание. Анни покачала головой.

Но Алекс не отставал. Он обнял ее за плечи.

– Я должен быть твоей опорой. Твоей жилеткой, чтобы выплакаться.

Анни рассердила его настойчивость. С тех пор, как Алекс переехал к ней или, как сам он выразился, с тех пор как они съехались, (словно между ними было что-то общее), Анни все чаще ловила себя на мысли, что он просто не понимает, что бесполезно пытаться войти туда, в эту скрытую комнату. Ее потайной уголок души, куда только она имела доступ и больше никто другой. Она вздохнула и стряхнула его руку.

– Нет, нет и еще раз нет. Ты ничего не понимаешь.

И тут же пожалела о своей резкости, почувствовав, как его это задело. Анни погладила Алекса по спине.

– Когда я там окажусь, я сама себе буду опорой. Ты же снова будешь чувствовать себя просто как в отъезде. Забыл, как было в прошлый раз?

Она всегда раскаивалась, когда видела, как огорчают его ее слова, но все никак не могла научиться сдерживать себя. Она просто не умела вести себя по-другому.

– Я должна позаботиться о моей маме. Она, должно быть, совсем убита горем. И еще мои братья и сестры. О Боже.

И она снова расплакалась. В итоге все стало так, как хотела Анни.

В поезде мысли Анни порхали свободно, и она вспоминала вещи, которые на первый взгляд казались лишенными всякого смысла.

Она вспоминала, как подолгу откашливался Пентти, когда ему предстояло произнести речь перед людьми, которых он не очень хорошо знал.

Вспоминала его длинные разглагольствования о военных годах. Его рассказы без тени юмора, в которых люди и события представали как живые, пугая своей реалистичностью. Так что никто не мог их слушать.

Она вспоминала, как сидела у него на коленях и смотрела на него, когда упала с велосипеда и расцарапала себе обе коленки и подбородок, так что пошла кровь. Сколько же ей тогда было – семь или, может быть, восемь, десять, одиннадцать?

Она помнила, как порой, что-то такое мелькало в его взгляде, какая-то веселая искорка или, как он сам выражался, остроумие.

Она помнила его сухие шершавые ладони, которые он никогда не мог отмыть дочиста, сколько ни тер их мылом для выведения пятен.

Она вспоминала его голос, каким хриплым он был в те редкие моменты, когда не кричал на них, такой непривычный к мягким интонациям.

Она помнила все эти подробности и еще кучу всего, и, закрыв глаза, видела перед собой отца как живого.

Было что-то успокаивающее в понимании, что пока она едет, время идет, и она миля за милей перемещается все ближе к источнику боли и одновременно с каждой минутой все дальше удаляется от него.

Анни смотрела, как меняется за окном летний пейзаж, потому что чем дальше двигаешься на север, тем больше шансов застать там лето. Это походило на путешествие во времени, в прошлое, когда ее отец был еще жив.

В животе зашевелился ребенок, как это часто бывало в последнее время. Ей говорили, что она должна сказать спасибо, что он не шевелится по ночам и не мешает ей спать, это означало, что когда ребенок родится, он быстро приспособится к ее суточному ритму, и она сможет высыпаться.

Анни сразу же направилась прямиком в Аапаярви. Она села на автобус, как делала это раньше, когда еще жила дома и никто из них даже не помышлял о жизни в городе.

Последний участок пути пришлось идти пешком, без малого три километра, и вскоре она поняла, что не рассчитала свои силы: опухшие ноги заболели уже через пару сотен метров – лето 1982 года выдалось рекордно жарким даже для Торнедалена. К счастью, ей не пришлось идти пешком всю дорогу, потому что примерно через километр ее нагнал сосед. Отругав ее за то, что она в столь интересном положении пускается в такие рискованные авантюры, он помог ей залезть в свой трактор.

И они оба посмеялись над ее неуклюжестью.

Когда Анни устроились в тесной кабине, сосед пробормотал соболезнования по поводу кончины Пентти и спросил, когда будут роды.

Узнав, что осталось всего две недели, снова выругался: какого черта она вообще здесь делает, разве она не понимает, что жизнь нужно ставить превыше смерти? Анни ответила что-то уклончивое, после чего они молча продолжили свою неспешную поездку.

Просто удивительно, до какой степени иные места прямо-таки запрограммированы в нас, потому что вся дорога на всем ее протяжении выглядела точь-в-точь, какой Анни представляла ее себе еще в поезде, и даже если бы она зажмурилась, это не сыграло бы никакой роли. Окружавшая ее местность жила в ней все эти годы, намертво укоренившись. Но вот дом, дома больше не было.

Анни помнила, как прощалась с ним в тот день, прошлой зимой, как стояла во дворе и обводила все взглядом, отчасти уверенная в том, что это в последний раз. Но она подумала так тогда, потому что верила, что больше сюда не вернется. А не потому, что дома не станет.

Во дворе стояли две полицейские машины, а позади них Анни увидела обгоревшие руины, которые когда-то были ее отчим домом.

Часть внешних стен осталась стоять, и в самом центре дома возвышалась печная труба, вся черная и грязная от сажи, но в остальном мало что уцелело. Пару ступенек лестницы и так, по мелочи. Руины уже не дымились, но раскаленный воздух все еще дрожал над пепелищем, словно над асфальтом в жаркий день.

Чуть дальше, на противоположной стороне двора возвышался остов будущего дома Эско. Стен еще не было, сам дом держался лишь на опорных балках. Но стропильная ферма крыши была уже на месте и, если поднапрячь фантазию, то уже можно было представить себе, как будет выглядеть готовый дом.

Дом Эско действительно стоял на правильном месте. Вот где нужно было с самого начала его строить. Само место словно было создано для этого. Растущая рядом сосна высоко возносилась вверх, к синему небу, как вечный страж, стойкий и верный.

Прежний же дом исчез. Сгинул.

Он существовал. Но теперь его больше нет. Коровник остался, и на мгновение Анни напрочь позабыла о том, что случилось, и в нетерпении уставилась на дощатую дверь, ожидая, что та сейчас откроется и оттуда появится отец, прихрамывая, пересечет двор и лениво поднимет руку в приветственном жесте.

Подойдя к полицейским машинам, Анни увидела шефа местной полиции Юху Сотилайнена, беседующего с одетым в штатское комиссаром, – должно быть, из Кеми, поняла она, из большого города, где власти располагали куда большими ресурсами для ведения подобных расследований, чем здесь, в провинции. Юхе Сотилайнену сейчас должно быть было около шестидесяти, и Анни помнила все те моменты, когда он въезжал к ним во двор с суровым выражением на лице и одним из детей Тойми на заднем сиденье. Саму Анни полиция никогда не привозила домой, но со многими другими ее братьями и сестрами такое бывало, и не раз.

И каждый раз, когда она его видела, ей казалось, что он еще больше увеличился в размерах, словно, чем старше он становился, тем все больше распухало его тело. Он даже не сподобился захлопнуть дверцу машины, и она видела, как в салоне по кожаным сиденьям ползают мухи. Заметив Анни, он направился к ней и, чуть неловко похлопав ее по плечу, выразил свои соболезнования. От шефа Сотилайнена пахло застарелым потом, а лучше сказать, воняло, и Анни пришлось задержать дыхание, чтобы ее не вырвало прямо на месте.

Она совсем не была к готова к тому, что на нее так сильно начнут влиять окружающие запахи, и ей с таким трудом придется сдерживать периодически подкатывающую к горлу тошноту. Правда, сейчас, на исходе беременности, ее рвало уже не так часто. Но жаркое лето, казалось, усиливало все запахи, словно кто-то специально подкручивал громкость.

Шеф полиции так испытующе смотрел на нее, словно ждал, что она сейчас скажет.

– Что есть, то есть, – сказала Анни, потому что, в самом деле, что было, то было и больше к этому прибавить нечего.

Сотилайнен кивнул.

– Печально, что все для него так кончилось.

И, не дождавшись ответа Анни, продолжил.

– Но зато мы теперь, по крайней мере, знаем, из-за чего начался пожар.

Шеф полиции похлопал себя по нагрудному карману. Анни поймала его взгляд, но когда она снова промолчала, он достал из оранжевой пачки «North State» сигарету и предложил ей. Она покачала головой.

– Что же?

Сотилайнен вопросительно посмотрел на нее.

– Так что же стало причиной пожара? – повторила Анни свой вопрос.

– Так вот это самое.

Шеф сделал затяжку и помахал сигаретой.

– Вот она-то и стала. Он, должно быть, курил в постели. И уснул. Бедный старик, да…

Анни решительно мотнула головой.

– Нет, он не курил.

Шеф полиции пожал плечами, словно и не слышал ее.

– В любом случае, именно к этому мы и придем.

Он затушил окурок и повернулся к своей машине.

– Запрыгивай, старушка, подвезу тебя до города. Не стоит тебе стоять здесь и смотреть на все это. В твоем-то состоянии.

Анни покачала головой. Шеф полиции снова пожал плечами и с большим трудом уместил свое грузное тело на переднее сиденье. Теперь он снова поедет и пристроит свои жиры в конторе. Именно там Сотилайнену больше всего нравилось проводить время, и плевать ему было, хорошо он выполняет свою работу или нет.

Шеф полиции бросил на Анни взгляд через опущенное стекло. Она увидела капли пота на его лице, запах пота мешался с вонью от сигареты, из-за чего к горлу тотчас же подкатила дурнота. Сотилайнен сморщился в улыбке.

– Знаешь, старушка, люди, они ведь меняются. Твой папаша после развода стал совсем другим человеком.

И с этими словами он завел двигатель и укатил. Остальные полицейские кивнули ей и, усевшись во вторую машину, укатили следом. После себя они оставили облако пыли, которое еще долго продолжало крутиться, даже когда стихли моторы.

Анни осталась одна возле руин.

В животе заворочался ребенок, она рассеянно погладила его. Войти в дом, точнее в то, что от него осталось, она не осмелилась. Вместо этого она направилась к новому дому и шагнула внутрь прямо через одну из будущих стен.

Уселась на торчащую балку. Дом стоял в тени большой сосны, и она легко могла представить себе, как здесь будет хорошо, когда он будет наконец построен.

Этот новый дом станет всем тем, чем не смог стать старый. Он с самого начала будет выстроен прочно и надежно, никаких перестроек или пристраиваний. Дом станет располагаться на самом лучшем месте этого участка. В жаркие дни деревья будут дарить ему свою тень и прохладу, а в зимние – прикрывать от ветра.

Теперь здесь станут жить Эско и его семья. Как брат всегда об этом и мечтал. И усадьба станет его. Вся земля, и все коровы, и тысяч двести марок в придачу.

Анни не знала, как решатся вопросы с финансами, но надеялась, что все уладится. Она уже представляла, в какой роскошный скандал может вылиться дележ отцовского имущества. Представляла реакцию Тату и Хелми, остальных братьев и сестер.

Сама она не хотела ничего. И никогда не хотела. Анни была из тех людей, которые почитают за честь справляться со всем самостоятельно и ни у кого не просить о помощи. Никогда не занимать ни у кого денег, всегда полагаться только на саму себя. Если из-за наследства разгорится ссора, она просто встанет и покинет комнату, а они пусть сами разбираются между собой как знают.

* * *

Как хоронят тех, кто погиб во время пожара? Ходят и собирают то немногое, что удастся опознать? И куда все это собирают? В пластиковый пакет? В ведро? И как можно опознать сгоревшее тело? Что в нем такого особенного, что отличает его от остальных сгоревших тел? Как понять, что это нога отца, а не, скажем, ножка кровати? Старая меховая шапка, а не чьи-нибудь опаленные седые волосы? Или нет никакого шанса, и стоит просто собирать все, что найдешь и надеяться, что тебе повезет?

* * *

Анни все еще сидела в недостроенном доме, когда во двор въехал Эско. Увидев сестру, он удивился. Она не общалась с ним с того самого телефонного разговора, когда ей сообщили про пожар. Собственно говоря, она не разговаривала ни с кем из своих братьев и сестер с тех пор, когда была здесь в последний раз, еще тогда, зимой, когда случилось несчастье с Арто.

Это Сири позвонила ей и рассказала о пожаре. Ее голос в трубке звучал спокойно и собранно. Она извинилась, что звонит так поздно или, наоборот, так рано, после чего коротко сообщила новость. Ничего не смягчая и не предлагая ей присесть, просто взяла и сказала, что дом сгорел и Пентти, по всему видать, вместе с ним.

– Еду, – коротко бросила Анни и положила трубку.

После чего собрала сумку с вещами и отправилась на Центральный вокзал. Там села на первый же поезд, идущий на север, на поезде до Бодена добралась до Лулео, а там пересела на автобус до Хапаранды.

Увидев Эско, Анни не выдержала и снова разрыдалась. Она упала ему в объятия, и брат, поймав, обнял ее в ответ.

– Надо тебе почаще приезжать ко мне в гости, сестренка, раз ты так скучаешь по мне, – прошептал он ей на ухо.

Анни не могла ему ответить, ее переполняли рыдания, которые обрушились на нее с еще большей силой, чем прежде.

В трудные времена всегда можно рассчитывать на семью. Когда Анни плакала, уткнувшись брату в плечо, она чувствовала себя в безопасности. С Алексом же она никогда такого не испытывала. Она думала о горе и о том, как они вместе будут помогать нести друг другу это бремя. И чем больше народу, легче будет это вынести.

– Это был только вопрос времени, – сказал Эско.

Анни сквозь слезы посмотрела на брата. Он не плакал и выглядел как обычно. Загорелый. С золотистыми от загара предплечьями, выпирающими из-под коротких рукавов рубашки.

– Ты лишь совсем немного разминулся с полицейскими, – заметила Анни.

Эско пожал плечами.

Помолчав, Анни добавила.

– Они сказали, что пожар случился из-за непотушенной сигареты.

И Анни выжидающе уставилась на брата. Тот хмыкнул в ответ, после чего повернулся и стал смотреть на дом, ей даже показалось, что под его усами промелькнула крошечная улыбка.

– Что ты об этом скажешь?

Эско развел руками. Он совершенно не выглядел потерянным или опечаленным. Анни кивнула на дом.

– Он стоит там, где всегда должен был стоять.

– Да, именно так.

Теперь он улыбнулся ей, на этот раз не было никаких сомнений, даже зубы были видны.

– Поехали в Куйваниеми, чтобы ты смогла увидеться с остальными.

Он поднял ее сумку и направился к машине, не переставая при этом говорить.

– И посмотришь на дом! Выбеленный и красивый как игрушка.

Брат обернулся – казалось, его совсем не трогал вид черных руин, торчащих там, где раньше стоял старый дом.

– И ты знаешь, у матери появился мужчина! Едем же, Анни, ты должна сама все увидеть.

* * *

Куйваниеми оказался именно таким, каким Анни себе его представляла и каким ей его описывали.

Пристанище.

Райский уголок на земле.

Местечко, еще не тронутое горем.

Шанс на новый старт для всех тех, кто жил там теперь и, прежде всего, для Онни и Арто.

Они выбежали из дома, едва бежевый «мерседес» Эско въехал во двор.

Бросились к своей сестре Анни, едва та успела выйти из машины, окружили и запрыгали вокруг нее, словно два восторженных щенка, и в довершение ко всему у них действительно был щенок Кива, повсюду бегавший хвостиком за Онни.

Они подросли с тех пор, как она видела их в последний раз.

Лето и без того влияет на детей, а уж на детей, живущих на севере, и подавно. Шутка ли – жить там, где большая часть года проходит во тьме, негостеприимной и суровой, в климате, где ничто не может вырасти, где все лежит под снегом и ждет света. Света и тепла. Точь-в-точь как деревья, цветы и сама природа дети тоже начинают стремительно расти в светлое время года.

Оба вытянулись, стали выше ростом, шрамы Арто заметно побледнели, и их движения стали… раскрепощенными, осенило Анни, словно мальчишек больше не сдерживал подспудный страх за еще неизвестные последствия. Не то что она, которая росла, каждую минуту ожидая, что в любой момент может стрястись что-то ужасное.

Они даже не спросили у нее про подарки, как это бывало раньше, когда она приезжала домой.

Анни обняла их обоих сразу, держала их мордашки в своих ладонях, взволнованно заглядывала им в глаза, пытаясь найти в них хоть какие-нибудь следы катастрофы.

Онни только смеялся. В глазах младшего брата она увидела только свет – такой силы, словно он всегда был с ним и всегда будет. Жизнь была для него чудом, удивительным приключением, которого все с нетерпением ждут, когда же оно случится.

И Арто. Да, он тоже был рад, прямо-таки светился от счастья. Он слегка занервничал, когда Анни принялась осторожно его осматривать, и зарыскал глазами по сторонам, но ее брат всегда был беспокойным созданием. Должно быть, все дело в возрасте – теперь он стал достаточно большим, чтобы начать понимать, что к чему или догадываться. Как бы то ни было, он спросил ее:

– Ты была там? Ты видела?

Анни кивнула, говорить она не могла. Настолько она удивилась, что кто-то ее об этом спрашивает.

– Неужто и вправду все сгорело? А ты видела его? А моя комната уцелела? А лестница?

Он засыпал ее вопросами, не давая ей ни малейшей возможности ответить. Его серьезный взгляд был прикован к лицу старшей сестры.

– Я показал ей новый дом, – сказал Эско и взъерошил коротко остриженные волосы Арто.

Несмотря на то, что привычный уклад жизни претерпел большие изменения, в некоторых вещах Сири осталась непреклонна. Летняя стрижка осталась – маленьких мальчиков следует стричь, как овец, в первый же день школьных каникул.

В доме собрались оставшиеся братья и сестры, не все, но многие. С кухни доносились звуки радио, внося свой вклад в общий шум, который был до странности душевным. Почти радостным.

Лахья тоже была там, и даже она изменилась. Анни не готова была биться об заклад, но ее самая младшая сестра приобрела горделивый вид и осанку. Лахья обнимала и целовала Анни и восхищенно посмеивалась над ее большим животом, который мешал им как следует обняться. Прежняя Лахья ни за что не отважилась бы поцеловать или обнять свою сестру.

– Я и не знала, что он может быть таким твердым, – хихикнула она, похлопав ладошкой по животу Анни.

– Сказала девочка, – вставил Лаури, который сидел в кресле-качалке, спрятавшись за газетой.

Из кухни с целым блюдом только что обжаренных во фритюре анисовых гребешков появилась Хелми и в шутку наподдала ему.

– Следи за языком, братишка! Здесь же дети!

И следом бросилась на шею Анни и улыбнулась ей своей широкой улыбкой. Странное дело, но объятия сестры показались Анни незнакомыми, словно тело Хелми стало куда тоньше, чем она его помнила. Она что, потеряла в весе? Но Хелми лишь пожала плечами и продолжила накрывать на стол с такой энергией, что Анни на мгновение показалось, что за преувеличенной радостью сестры кроется еще что-то. Но чтобы это ни было, сейчас она все равно ничего не узнает.

Анни попыталась поймать взгляд Лаури – тот сидел полностью скрытый газетой, но то, что его глаза и подавно не выглядели красными от слез – это точно. В последний раз она видела его в марте, когда он пришел в ее квартиру забрать свои вещи. Тогда он тоже не пожелал с ней разговаривать, и у Анни появилось чувство, что он что-то от нее скрывает. Но она убедила себя, что все это глупости.

Вало лежал на диване и спал. И как он только может спать в таком гвалте? Но это была его личная особенность, она до сих пор помнила тяжесть его маленького тельца, когда несла его в постель по вечерам, обычно он всегда засыпал за диваном, прямо в разгар событий, не обращая никакого внимания на шум.

Тату сидел за столом и пил кофе, а рядом с ним возвышалось блюдо с выпечкой Сири.

Там были карельские пироги, пирожки с яйцом, анисовые гребешки, обваленные в сахаре и испускающие аромат корицы, и свежеиспеченные булочки.

На кухне вовсю хозяйничала Сири – жарила пончики.

Волосы матери были забраны под цветастую косынку и, едва войдя на кухню, Анни замерла. Она почувствовала, что мать смотрит на нее с теплотой, которую прежде она с трудом могла в ней заподозрить, во всяком случае, не тогда, когда она смотрела на свою дочь Анни.

Они долго смотрели друг на друга, пока Сири не развела руки в стороны.

– Иди сюда.

Анни обняла маму. Даже мамино тело изменилось, стало таким мягким и приветливым, и Анни уже в который раз ударилась в слезы. Должно быть, она была единственной, у кого они еще остались, слезы, потому что даже Сири не плакала вместе с ней. Вместо этого она утерла дочке лицо кончиком фартука, точь-в-точь как она делала, когда Анни была еще маленькой, и взяла ее под руку, напомнила Анни себе и позволила матери увести себя к накрытому столу.

– А теперь возьми себя в руки и расскажи все, что случилось.

– Идём, Анни! Я хочу посмотреть, как он пинается! – прокричал Онни.

Они все собрались вокруг ее живота, руки сестер и братьев гладили его, и сидевший внутри Оскар кажется испугался такого неожиданного внимания и лежал абсолютно тихо, сколько они ни шептали и ни упрашивали.

– Я помню, каким был ты, когда еще не родился, – сказала Анни и погладила Онни по остриженной головке.

– Я что, был таким же застенчивым?

– Да ты ни одного дня в своей жизни не был застенчивым!

Все засмеялись. Анни смотрела на своих братьев и сестер, и все казалось таким простым, когда они были вместе, можно было даже почти сделать вид, словно ничего не случилось, что все было таким же, как и всегда.

Они сидели вокруг длинного стола, на котором была расстелена домотканая дорожка с сине-белыми узорами и стоял даже маленький финский флажок. Для полноты картины не хватало только торта.

Арто остался стоять в дверях, он ничего не говорил. Его взгляд был внимательным, нет, даже настороженным. Он, кажется, тоже не понимал, чем вызвана эта радостная атмосфера за столом. Анни поманила его к себе. Он с неохотой подошел и сел с ней рядом.

– Ты ведь знаешь, что теперь будет?

Арто покачал головой и бросил взгляд на свои руки, неподвижно лежащие на коленях.

– Папа отправится в ад?

Задавая вопрос, он поднял голову, и она увидела, что у него в глазах стоят слезы. Ведь все не так как всегда, сколько бы ты ни делал вид, все равно все не так как всегда. Анни погладила брата по голове – словно плюшевый диван потрогала.

– Нет, старичок, – сказала она, – теперь будут похороны. И все оденут праздничную одежду и галстуки, и целая куча народу отправится в церковь, и священник станет читать молитвы, и будет играть большой орган, а после в доме священника состоятся поминки.

Анни обняла брата, говоря очень тихо, чтобы только он услышал.

– И ты, если хочешь, можешь все время держать меня за руку.

Арто кивнул и тяжело сглотнул, после чего взял карельский пирожок, но к анисовому гребешку даже не притронулся.

* * *

Он с облегчением выдохнул.

На Анни можно положиться.

Арто решил держаться все время рядом со старшей сестрой.

В случае чего она сможет его успокоить, но сейчас его мысли были не об этом. Арто знал, что такое смерть, это когда человек перестает существовать. Когда он уже ни с кем не может встретиться. Но всех подробностей он не знал. Он видел, как умирают коровы, но никогда не видел умирающего человека. Он, разумеется, видел братьев Кеккола, но только при жизни и потом, когда они лежали в своих гробах, но, кажется, ни один человек в округе не смог избежать этого зрелища.

Братья Кеккола всегда несколько отличались от остальных.

Шутили, что их родители были в близком родстве, и что мать вскармливала их аж до пяти лет, из-за чего они впитали в себя молоко ведьмы, которое отравило их мозги и заставило их внутренние часы остановиться и повернуть время вспять, но, сказать по правде, никто толком не знал, почему они были такими, какими были.

Крупные от рождения, они имели близко посаженные глаза и такие широкие лица, что было сложно сказать, где у них там курица, а где яйцо. У них был похрюкивающий смех, который, казалось, прилип к ним навечно, словно они застряли на какой-то плохой шутке, и, разговаривая, они никогда не смотрели в глаза собеседнику. Нет, они не избегали чужих взглядов, как это делают животные, когда им стыдно или когда они знают, что сделали что-то плохое или непростительное. Просто не смотрели и все.

Братья Кеккола разъезжали по округе на своих переделанных в тракторы старых колымагах или расхаживали пешком, у них не было друзей, и все просто знали, что they were up to no good[29]. В своих доставшихся по наследству комбинезонах с заплатками на коленях и на заду, в синих рабочих куртках и маленьких кепочках, знаете, таких дешевых кепочках, которые раздают на городских ярмарках всем, кто оформит подписку на какую-нибудь газету или еще какую-нибудь ерунду.

Как и большинство детей в их деревне, братьев притягивала река, но в сельской местности очень мало тех, кто умеет плавать по-настоящему. Просто нет времени этому научиться. И нет времени взять маленьких детей с собой на пляж и научить их самому. В семье Тойми никто не умел плавать, и почти все их соседи тоже.

Работа всегда стояла на первом месте, постоянно находились дела, с которыми следовало управиться – до завтрака, до обеда, до вечера, до ночи, прежде чем идти спать, – до зимы, в общем, всегда находилось что-то, и это что-то было куда важнее, чем плескаться с детишками в воде. В конце концов, чтобы быть фермером, необязательно уметь плавать.

Братья Кеккола не умели плавать. Но все равно подолгу зависали на реке: на причале или на мосту, или в кособокой ветхой лодке с удочкой – в общем, их тянуло к воде, постоянно и неумолимо.

Самому Арто никогда не разрешалось ходить со всеми на реку, хотя та протекала очень близко к их усадьбе. Разумеется, Сири вообще не хотела, чтобы туда кто-то ходил, но старшие братья и сестры были уже большими – за всеми разве уследишь – но вот Арто она сказала:

– Я не хочу, чтобы ты был там, где сейчас находятся братья Кеккола. Вдруг они вздумают утопить тебя или еще чего похуже.

Арто не знал, да и не хотел знать, что подразумевалось под этим «чего похуже», но почел за лучшее промолчать и не спорить с матерью.

Он был послушным ребенком и чаще всего делал так, как ему говорили.

Шрамы, те останутся с ним навсегда. Но со временем они поблекнут. Главное, что сам по себе он был хорошим, основательным таким человечком, и когда он вырастет, у него обязательно будут друзья, а позже подруги, а после жена и дети и все, что к этому прилагается, и так до самой смерти.

Потому что Арто был именно таким – его было легко любить.

Он не обращал внимания на свои шрамы, не обращал внимания, если кто-то смеялся над ним, он хотел только одного: заботиться о своей семье и не создавать ей понапрасну лишних проблем. И, должно быть, именно эти качества видела в нем мать – доброту и наивность.

И вот настал тот день, когда извечная игра братьев Кеккола со смертью достигла своей кульминации, когда они отправились на последний раунд и проиграли его, и смерть наконец-то перехитрила их.

Это случилось на исходе весны 1982. Было уже довольно тепло, оставалась всего две недели до переезда Сири с детьми в Куйваниеми.

Вода, черная и ледяная, с опасной скоростью неслась в реке Торнионйоки.

Говорили, что они пытались выловить птенца дикой утки, которого сами же «случайно» и столкнули в воду, и в своем стремлении спасти его сперва один грохнулся в воду, а следом и второй. А плавать они не умели (и даже если бы умели, то им следовало быть мастерами спорта, чтобы справиться с быстрой холодной апрельской водой).

Их отнесло почти на десять километров, аж до самой реки Кукколы, где их и прибило к берегу.

Братья Кеккола в речке Куккола – смешно, правда? Или скажете, что смеяться над такими вещами нехорошо? Что правда, то правда. Ну, разве что тайком.

Их мать была вне себя от горя, и всем показалось это довольно странным. В основном потому, что со стороны было сложно понять, как можно любить этих мальчишек. Люди как-то позабыли, что они ведь тоже являлись чьими-то детьми, и когда-то тоже были маленькими и невинными карапузами.

Поэтому хочется надеяться, что все дети когда-то были любимы.

Но у Эйлы Кекколы не было денег. У нее не было средств на похороны: ни на гробы, ни на поминки в церкви, ни на цветы, ни на надгробие. В таких случаях доброе финское государство приходит на выручку и оплачивает последнюю волю своих наименее обеспеченных граждан, потому что это все-таки то самое, что отличает нас от зверей. Вот только в то время в беднейших коммунах все равно пытались сэкономить на всем, чем только можно было сэкономить, по примеру Восточной Германии, где государство продвинулось еще на шаг в своем рациональном подходе к захоронениям.

По такому случаю Торнио в числе прочих городов получило для похорон бедных граждан гробы самого простецкого вида, из материала, смахивающего на твердый картон, который в народе прозвали «сосной для бедных». Он прекрасно горел при кремировании и хорошо гнил в земле.

Причем гробы в самом деле оказались большого размера, какие и требовались в случае с братьями Кеккола.

Но разве им не хватило бы места в одном обычном гробу?

До этих похорон никто не задумывался, как материал этих гробов реагирует на влагу.

Их хоронили на исходе апрельского дня. Церемония отпевания закончилась и гробы поставили на церковном дворе, чтобы отправить их в крематорий после поминок – даже это оплатило щедрое государство (разумеется, ни о каких бутербродах с лососиной речи не шло; только бисквитное печенье, но при этом четырех сортов: соленые галеты, «шахматная клетка», «мечта» и «мальчишки» или «крестьянское», как его еще называли.)

Честно говоря, требовалось всего-то пара речей да чуть больше, чем обычно, мужских рук, чтобы нести гробы, потому что весили они чуть больше обычных, и церковные служащие особо не усердствовали. К тому времени, когда кофе было выпито и печенье съедено, и крепкие мужики двинулись к церкви, чтобы подхватить гробы, начался дождь.

И тут оказалось, что картон отсырел, размок и утратил прочность.

Была предпринята пара попыток, но потом все поняли, что переносить гробы в таком состоянии не представляется возможным. В результате бедным мальчикам пришлось задержаться на церковном дворе на все выходные, прежде чем удалось раздобыть экскаватор с достаточно большим ковшом, чтобы он смог их перенести. За то время, пока они лежали там, вся округа успела пройти мимо их картонных гробов по одному или два раза, и эта картина успела накрепко отпечататься у всех в мозгу.

Для Арто вид этих гробов стал его первой настоящей встречей со смертью.

Как уже было сказано, смерть не была ему чем-то чуждым – так или иначе, но он сталкивался с ней почти ежедневно у себя на ферме в Аапаярви, но смерть как человеческое явление, нечто, что может случиться с ним или с его семьей, людьми, была ему в новинку. Он не слишком огорчился, узнав о смерти братьев Кеккола – скорее, это лишний раз убедило его в том, что Сири была права, когда предупреждала его и что надо слушаться свою маму. Но эти гробы. В его сознании шестилетнего ребенка они стали чем-то по-настоящему ужасным и пугающим.

Лежать там, в насквозь промокшем от дождя картоне, и ощущать, как всякие мелкие ползучие твари проникают внутрь тебя, сквозь кожу пробираются в твое тело… Как они буравят крошечные проходы через поры или забираются в нос, под веки, ногти, через письку, задницу, повсюду, где только могут пробраться.

И самое главное, все кому не лень могут на это смотреть! Кто угодно может пройти мимо, остановиться, если пожелает, поднять крышку и посмотреть на лежащее внутри тело, беззащитное, неспособное шевельнуться, защитить себя, спрятаться.

Единственное, о чем мог думать сейчас Арто, так это о своем отце, потому что то, что от него осталось, не удастся положить в такой вот картонный ящик и забыть.

Когда он спросил об этом Тармо, тот лишь рассмеялся.

– Те ящики были только для братьев Кеккола, потому что им не нашлось места в обычных гробах. И у них не было средств на всякие излишества. Их мамаша оказалось такой чертовски жадной, что у них нет даже надгробия, вообще ничего.

Но ответ брата не успокоил Арто, он все равно продолжал переживать по этому поводу. Он одновременно скучал и не скучал по своему отцу. При жизни отец пугал его своим поведением и, кажется, Пентти никогда особо и не было до сына дела. Но Арто всегда переживал, когда ему предстояло сделать что-то в первый раз, а похороны казались такими торжественными, насыщенными эмоциями и людьми. Он сидел, втиснутый на заднее сиденье церковной скамьи между Тармо и Лаури и периодически трогал свой галстук.

Кажется, больше никто из присутствующих так не волновался – во всяком случае, не так, как он думал. Разве что Анни. Она, по крайней мере, плакала. Арто не плакал, когда узнал, что папа умер, и уж подавно не видел, чтобы плакал кто-нибудь из его братьев и сестер. Но, возможно, они берегли свои слезы для церкви.

Арто удивился, когда они вошли в церковь, и он увидел впереди гроб из темного дерева. Гроб выглядел таким маленьким, совсем не похожим на гробы братьев Кеккола, но Тармо заверил его, что если бы Пентти лежал внутри, ему хватило бы места. Солнечные лучи просачивались сквозь боковое окно и отражались от полированного дерева, отчего гроб казался золотым. Это выглядело довольно мило, и Арто не смог удержаться, чтобы не подумать о нем, как о своем собственном, довольно роскошном ложе. Хотя Арто предпочел бы иметь в гробе глазок, чтобы подглядывать за теми, кто снаружи.

Интересно, слышит ли Бог его мысли, а если слышит, то не сердится ли на него?

Арто спрашивал себя, любопытен ли Пентти.

Любопытнее ли, чем раньше.

Любопытно ли ему, кто пришел на его похороны.

– Его последний праздник, большой уход, la grande finale, – как сказал Лаури.

Самым лучшим в смерти папы стало то, что все приехали домой. В первый раз с тех пор, как… в общем, он не знал, с каких именно пор, но они снова собрались все вместе. Первым приехал Лаури, но ведь это случилось еще до пожара? Арто не был уверен на этот счет, но у него было такое чувство, что брат находится дома уже давно. И он привез с собой подарки для младших братьев. Шоколадки в форме черепашек! Онни и Арто никогда не ели шоколад дома.

Следом приехала Анни, а вечером накануне похорон прибыл даже Тармо, проделав долгий путь из Хельсинки.

По дороге в церковь они проезжали мимо Аапаярви. Собирались ненадолго остановиться, посмотреть, как продвигается постройка нового дома. Может, сделать по глоточку из той бутылки, которую детям брать не разрешалось. Он действительно стоял там – новый большой дом Эско, но все, о чем мог думать Арто в тот момент, так это о прежнем доме и том, что от него осталось.

Он решил, что руины здорово смахивают на пиратский корабль с черными мачтами, торчащими из того, что когда-то было его остовом.

У него просто в голове не укладывалось, что когда-то он родился и жил здесь, и что там внутри погиб Пентти.

Времени на разговоры не было, и никто ничего не рассказывал, только если сам не спросишь. Но есть вопросы, которые ты имеешь право задать, и которые открыли бы дверь к тем ответам, которые ты желаешь иметь, одно лишь плохо – предугадать такие вопросы заранее попросту невозможно.

Арто вспомнил, как однажды их сосед забил свинью и пригласил всех на праздничный ужин. Свиную тушу целиком жарили на вертеле на открытом огне, и Арто на всю жизнь запомнил запах паленой шкуры. Он знал, что его папу не зажарят, как свинью, но ночью проснулся весь в поту – увиденная во сне картинка напугала его и навсегда осталась в памяти.

Несмотря на то, что Пентти не был местным любимцем или даже просто уважаемым человеком, церковь оказалась почти полной. Впрочем, если у тебя двенадцать живых детей и десять сестер и братьев, большинство из которых лестадианцы, то в этом нет ничего удивительного.

В Торнедалене такое бывает.

К тому же в деревушке ничего другого на тот момент не происходило, ведь сейчас был не жаркий день в конце июля, все сено уже собрано, так что можно было вполне ожидать, что придут соседи и соседи соседей.

Священник, испуганный присутствием куда более ярых приверженцев веры, произнес совсем короткую речь, и когда сводный брат Пентти, Олли, долговязый и темноволосый, с глубокими морщинами на щеках, взял слово, никто не протестовал. Он говорил долго, и людям посторонним, а также детям было трудно понять содержание его речи.

Олли говорил о духовном крещении и о том, как оно происходило – не только через воду и Святой Дух, но даже через огонь. О том, насколько дьяволу плевать на всех людей (на этих словах со скамей донеслись смешки), и что Отец Небесный не может заключить своих детей в объятия, пока те не очистятся от греховной скверны. Даже сам Спаситель сказал, что он пришел, дабы зажечь на земле огонь. Но все те, кого он называл детьми мира, все те, кто стоял пред его престолом, испугались огня и решили, что он ниспослан злым духом. Что он лишь возомнили себя чистым, но они ошибались.

На этом месте речь Олли удостоилась множества «Аминь» и «Аллилуйя» от части собравшихся прихожан.

Арто огляделся. По одну сторону от него сидел его младший брат Онни, по другую – Лаури. Лаури пристально смотрел на брата отца, вещавшего с церковной кафедры, и в глазах его не было ни слезинки. И все же Арто слышал всхлипывания некоторых его братьев и сестер. Вот оно что – значит, все действительно так, как он и думал. Они берегли слезы для церкви. И все же ему казалось странным, что никто из собравшихся не выглядел опечаленным, в глубине души. Люди шутили, переругивались и вообще вели себя так, словно ничего не случилось. Но ведь все изменилось?

– Можно плакать, даже если тебе не грустно. Все зависит от настроения.

Это Тармо и Лахья пытались объяснить Арто, когда все закончилось.

– Или если человек вспомнил что-нибудь еще печальное.

– Или кого-нибудь, кто умер.

– Или если тебе не все равно, что о тебе подумают другие, и ты хочешь, чтобы люди поверили, что тебе не все равно.

Арто толком почти ничего и не понял из того, что ему наговорили, но уяснил для себя одну вещь. То, что кажется ему странным, на самом деле вовсе им не является, и что в глазах более старших и опытных все выглядит несколько иначе.

Как же ему повезло, что у него были Лахья и Тармо, которые могли объяснить ему все что угодно.

Сири нельзя было причислить к тем матерям, которые совсем ничего не объясняют своим детям, но уж больно много дел навалилось на нее в последнее время: и соседи, и полиция, и все дети, и вся родня Пентти, и пожар, и семья Эско. А еще этот Мика, швед, который был почти финном. Впрочем, не надо быть таким суровым. Арто любил Мика, потому что, когда он был рядом, с Арто не могло случиться ничего плохого.

Кроме того, все сестры и братья заботились друг о друге, как это всегда было и будет.

Органная музыка в конце церемонии показалась Арто просто оглушительной, а сидевший рядом с ним Онни орал как резаный во всю мощь своих легких. Он пел о божественной любви, большой и пылающей, пел так громко, что сорвал голос. Арто хотелось зажать руками уши, но он не осмелился. Поэтому сидел спокойно и смотрел на свои руки, чтобы они не выкинули чего-нибудь неожиданного, время от времени поглядывая на гроб впереди.

После церемонии в церкви образовалась длинная очередь с пожиманием рук и взъерошиванием волос, пока наконец все не перешли в дом священника пить кофе.

Было жутко интересно смотреть на всех этих принаряженных и прилизанных людей. И тех, кого он знал и каждый день видел в извазюканных брюках с подтяжками и косынками на головах, и даже те, кого прежде никогда не видел или же не помнил, несмотря на то, что они упорно объяснили ему, кто из них чья тетя, кто дядя, кто сноха и золовка.

Все были одеты в свои лучшие выходные костюмы, надушенные и напомаженные, женщины в черных платьях и чулках, с уложенными волосами, кое-кто даже с красной губной помадой. То у одного, то у другого под мышками расползались темные пятна пота.

Дяди и тети со стороны отца были такими разодетыми и с такими блестящими носами, что он едва их узнавал – и своих братьев, и сестер, и соседей, и кузенов.

Арто подумал и решил, что Сири выглядит, пожалуй, красиво. На ней не было ее всегдашней косынки, вместо этого кто-то (Анни, наверное?) завил ей волосы. Тугие локоны двигались словно живые, когда мама поворачивала голову. Ее глаза были накрашены, и голубые тени делали их еще более голубыми, чем обычно.

Анни с большим круглым животом, ее лицо теперь тоже стало круглее, но это ей шло, а волосы – длиннее.

Ее глаза все время были красными. Анни, единственная, кто плакал, но чем именно были вызваны ее слезы – этого Арто не знал. Может, она скучала по ребенку в животе? Или горевала, что Пентти и малыш никогда не встретятся друг с другом? А может, она скучала по Алексу?

Анни приехала одна, без Алекса. После он тоже не приехал.

Тармо приехал позже всех. У него изо рта пахло мятной жвачкой, и от него за километр веяло большим городом и чем-то еще, очень далеким. Арто боялся, что Тармо пропустит похороны (сам-то он даже не представлял, как их можно пропустить), пусть он даже стал взрослым и жил далеко-далеко, в таком действительно интересном месте, как Хельсинки.

В общем, как уже было сказано, пришли все. Даже полицейские. Казалось, во всей округе не нашлось ни одного человека, который пожелал бы пропустить нечто подобное.

Арто покосился на Воитто, который сидел чуть подальше за длинным столом в приходском зале наискосок от Арто. Угловатый профиль, сжатые челюсти.

Воитто не плакал.

Но что-то в лице брата напугало его.

Он видел, что Хирво тоже волнуется за Воитто – такое часто бывало, что Арто знал, о чем думает Хирво, даже не спрашивая его, и теперь он с интересом поглядывал на братьев, сидевших чуть дальше на другом конце стола. Арто смотрел на Хирво, который, в свою очередь, пристально смотрел на Воитто. Воитто же тихо сидел и ни с кем не разговаривал.

Спустя какое-то время Воитто поднялся со своего места и вышел, и вскоре за ним поднялся Вало и следом Хирво, и все трое покинули зал. Кто-то быстро подскочил и убрал за ними, и тут же новые гости заняли их места со своими тарелочками с бутербродами и чашками кофе.

Такая нехватка мест говорила о рекордном числе гостей, и, конечно, очень повезло, что все было сделано, как обычно делают в таких случаях, и еды приготовили куда больше, чем предполагалось вначале.

Оказаться без еды на поминках – худшее, что только может случиться. Такие казусы запоминаются куда лучше, чем, скажем, если бы кто-нибудь выругался в церкви или затеял потасовку с хозяйкой. На этот раз, в связи со сложившимися обстоятельствами, никакой хозяйки не было. За все платил покойник, из-за чего складывалось впечатление, будто обеспеченный дальний родственник устроил пирушку и созвал на нее гостей.

Солнце припекало, и к трем часам дня на улице было уже по-настоящему жарко. Арто и Онни самостоятельно развлекались, играя и бегая, как и большинство детей, которых привели с собой взрослые. Вскоре стало шумно, словно они очутились на празднике, и по мере того, как рос уровень алкоголя в крови у взрослых, все чаще раздавались взрывы смеха.

На крылечке собрались мужчины – не те, кто были самыми верующими, а другие – и любопытные дети стайками столпились вокруг них, зная, что могут услышать много новых нехороших слов вперемешку с им уже известными.

Старик Виихтинен, что жил в усадьбе своего сына, даже здесь сидел нога на ногу и периодически плескал в кофе «Коскенкорву». Фляжка со спиртным так и ходила туда-сюда, то прячась, то вновь появляясь из внутреннего кармана его пиджака. Старикан громко хвастался, заразительно смеялся и вообще был главным гвоздем вечера, пока его супруга не погнала его обратно домой. Его шутки заставляли большинство присутствующих давиться от смеха. Время от времен Виихтинен бросал взгляд на часы в приходском зале, чтобы узнать, сколько у него осталось времени, прежде чем придется отправляться домой. Он жил на взятое взаймы время, и вечеринка могла закончиться для него в любой момент, поэтому каждая его следующая шутка была еще круче предыдущей.

Теперь он рассказывал анекдот о ребенке и бабушке в бане. Онни с Арто обменялись понимающими взглядами. Они уже слышали эту историю раньше, но она действительно была клевой.

– Бабушка и ребенок моются, и тут ребенок говорит: «Бабушка, бабушка, письку видно!» Бабушка, конечно, ну таскать внука за волосы, – тут Виихтинен вращательными движениями показывал, как именно происходило наказание.

– А потом спрашивает: «Ну а теперь что видно?». И ребенок в ответ: «Письку, ведро и окно. Письку, ведро и окно».

Последовавший за этим громовой раскат хохота был куда громче, чем все предыдущие.

Дети хихикали, стараясь запомнить услышанное, чтобы потом рассказать в школе или за хлевом, у киоска или вечером в своей комнате.

* * *

Окна в приходском зале были распахнуты настежь, и дул легкий ветерок. Анни с благодарностью вбирала в себя ту немногую прохладу, какая была. Она потела в своем черном костюме из полиэстера, купленного по случаю у фру Каунио. Он был слишком велик или, лучше сказать, что в ее теперешнем состоянии он был ей как раз впору, но потом, когда родится ребенок, он снова станет ей слишком большим. Кроме того, он навсегда останется отмечен аурой похорон. Так что, невзирая на его дороговизну, ей все равно потом придется его выбросить.

Анни сидела, ковырялась в торте и пыталась пить кофе. Кофе был невкусным. Торт тем более. Даже несмотря на начинку из морошки, которая успела созреть, и которая была любимой ягодой Анни. Сколько Анни себя помнила, она всегда с нетерпением ждала июля – месяца, когда поспевает морошка. Но теперь ей кусок в горло не лез. Ей чудилось, что ягоды отдают затхлостью, и поначалу ей было даже трудно решить, откуда идет запах – от морошки или от ее нижнего белья.

Вокруг сидели родственники и соседи, братья отца, которых легко было узнать по одежде и черным как смоль волосам – там же были ее братья и сестры, многие из которых уже поднялись со своих мест и переместились во двор, покинув душный зал. Для Анни же одна лишь только мысль торчать снаружи под палящим солнцем была нестерпима, и она сидела и слушала взрывы хохота, сменявшие друг друга. Она знала, что происходит снаружи, и предпочитала оставаться внутри. Как говорится, из двух зол выбирают меньшее.

Один из братьев отца, Олли, вдовец, которого они навещали еще когда были детьми, выйдя после церемонии, обнял ее и благословил ее положение. Анни любила дядю, но не оценила той речи, которую он произнес в церкви. По ее мнению, братья Пентти своими речами украли у них похороны.

Почти все братья Пентти были глубоко верующими (в рамках лестадианского учения), и пусть их старший брат никогда таковым не был, они все равно считали, что у них есть право говорить о Боге в Доме Божьем, куда позволили себе войти безбожники.

Анни ковырнула еще одну ягоду, но от хруста семечек у нее в животе все перевернулось, так что она сдалась и положила вилку обратно на блюдце.

– Прошу прощения, если помешал, – раздался голос позади нее.

Анни обернулась. В дверях приходского зала в бледном и потном костюме стоял Теуво Мякиля, семейный адвокат. То есть тот, к кому обращались, когда требовалась консультация по какому-нибудь юридическому вопросу.

Семья Тойми нечасто пользовалась его услугами, равно как и большинство семей в деревне. Но если уж приспичит, то все знали, к кому обращаться – к Мякиля.

– Я приношу глубочайшие соболезнования и, пользуясь случаем, хотел бы поздравить вас с замужеством, – тут он кивнул на большой живот Анни.

– А ну да… спасибо, – растерянно пробормотала та.

С ним не было ни малейшего шанса увязнуть в вопросах гражданского кодекса.

Мякиля выудил из кармана брюк грязный носовой платок и вытер им лоб, прежде чем запихать его обратно. Он все время выглядел каким-то болезненным из-за серовато-желтого оттенка своей кожи и обильного потовыделения. Причем с возрастом последняя проблема не исчезала. Сейчас он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и явно чувствовал себя не в своей тарелке.

– Присаживайтесь, – предложила Анни.

– Что? А, нет, спасибо, не хочу мешать. Я только хотел… Это касается одного дела…

Она подняла бровь.

– В общем, речь идет о завещании Пентти.

– Завещание? Я и не знала, что таковое имеется.

– Да, именно так. Скорее всего, об этом никто не знает. Ведь он был… в общем, он довольно активно занимался этим делом в свои последние… короче, весной.

Мякиля вздохнул.

– В общем, после развода. Почти каждый день бегал ко мне домой с целой кипой бумаг, хотел, чтобы я их заверил и одобрил, и все спрашивал, будут ли они иметь законную силу, и что это вообще такое.

Анни с трудом могла представить своего отца в адвокатской конторе. Он что, вваливался туда в своем вонючем рабочем комбинезоне? Или переодевался в свой лучший костюм? Причесывался ли он? Брился ли? Все это она хотела спросить у Мякиля, но почему-то не спросила. Адвокат откашлялся.

– В общем, как бы то ни было, имеется завещание. И по поводу него мне были данные кое-какие инструкции.

– Инструкции?

Мякиля рассмеялся. Смех получился странным: нечто среднее между чиханием и кашлем.

– Да, понимаю, звучит необычно. Но так ведь сам отец ваш, он тоже был необычным человеком.

Теперь он улыбался, и Анни показалось, что в водянистых адвокатских глазах промелькнуло нечто, похожее на грусть. Что, возможно, кроме нее здесь был еще один человек, который в каком-то роде тоже сожалел о кончине ее отца.

– Не могли бы вы зайти ко мне на днях, чтобы мы вместе смогли взглянуть на него?

Анни кивнула.

– Должна ли я сказать остальным?

– Нет, нет!

Тут Мякиля оглянулся, вероятно, смущенный своим столь неожиданным проявлением эмоций. После чего продолжил более спокойным тоном.

– Мне даны очень четкие указания касательно этого пункта. Должны прийти только вы.

– Только я?

– Да, в инструкции четко сказано, что в случае кончины я должен связаться с Анни Тойми.

* * *

Они вернулись в Куйваниеми около семи вечера, и Сири накрыла стол к ужину: холодная вареная картошка, сыр, хлеб, селедка и чисто в виде исключения – бутыль самогона и пиво. Хочу подчеркнуть, что Сири достала их именно в виде исключения. Братья и сестры пили и ели, чокались и пели песни, – не все, конечно, но многие. Мика тоже пришел, и выводил застольные частушки глубоким и чистым голосом – заслушаешься. Анни отправилась в баню, чтобы сполоснуться, как она сказала, а Арто решил, что дома ему, пожалуй, жарковато, и отправился в сад посидеть на качелях.

Покачиваясь на качелях, он снова задумался о смерти. Он думал о том, с чем ему пришлось столкнуться за день. Всего этого он прежде никогда не видел. Арто так глубоко погрузился в раздумья, что едва заметил появившуюся из бани Анни.

Ее волосы, так сильно отросшие в последнее время, были мокрыми, и с них на плечи капала вода. Вокруг тела сестра обернула полотенце.

– Вот ты, значит, где, – сказала она.

Арто кивнул.

– Ну что, напился с остальными?

Он пожал плечами и улыбнулся той улыбкой, которая не выглядела и не ощущалась как улыбка. Словно судорога прошла по лицу.

Они молча сидели рядом. Тихонько поскрипывали под их весом качели. На удивление было мало комаров.

Арто подумал, что если он спросит Анни о том, что услышал, то, возможно, она сможет ему все объяснить.

– Анни, – сказал он и посмотрел на нее. – Как умер папа?

Она провела рукой по его коротко стриженой голове.

– Он сгорел, малыш.

– Да, я знаю. Но как начался пожар?

– Этого я не знаю. И никто не знает.

Арто надолго замолчал.

– Я думаю… мне кажется, что возможно, есть кто-то, кто знает, – неуверенно проговорил он наконец. – Или я слышал, как они говорили об этом еще раньше.

– Кто же?

Арто не ответил.

– Я слышал, как он сказал, что это сгорит еще быстрее, чем гараж. И они рассмеялись.

Он посмотрел на сестру.

– А может, это был не смех. Может они только кашляли. Но, Анни, я верю, что есть кто-то, кто знает.

Но прежде, чем Анни успела открыть рот, дверь дома распахнулась, и наружу, пританцовывая, вывалились голые по пояс Тату и Лаури и объявили, что они собираются помыться и хорошенько наподдать жару, чтобы кожа с костей слезала. За ними, словно вереница муравьев, потянулись остальные. Появилась Хелми и шлепнулась рядом с Анни, следом за ней Сири, а с ней Мика, и Сири обняла Арто и сказала, что ему пора баиньки, и Арто, который был послушным ребенком, не стал спорить с мамой и отправился вместе с нею в дом.

Завещание

Все в сборе. Потрясение, вызванное завещанием. Вот что значит эффект тщательного планирования. Смеется тот, кто смеется последним, как сказал бы тот, кто осмелится.

На следующий после похорон день Анни проснулась рано. В животе ворочался ребенок, и она не могла понять: то ли она его разбудила, то ли он ее. Знала только, что уснуть ей уже не удастся.

Было что-то утешительное в том, чтобы просыпаться в этом доме, абсолютно чистом и не вызывающем никаких воспоминаний, но все-таки уютном и гостеприимном из-за того, что вся семья собралась здесь. То есть не вся, конечно. И без Пентти. Больше никакого Пентти. Тоска дрожью пронзила ее тело, и перед глазами, словно картинки в диафильме, замелькали разные, не имеющие никакого значения мелочи: как отец счищает о край ступеньки крыльца подошву сапог от грязи, а потом входит в дом и ворчит о том, сколько навоза понатаскали в дом, как он довольно принюхивался, когда Сири готовила его любимую еду.

Внизу на кухне уже стоял на плите чайник с кофе. Было свежо, и ночная пелена тумана все еще висела в воздухе. Словно крошечные слезинки.

Снаружи на крылечке сидел Тату и пил кофе. Анни присела рядом. Вдвоем они сидели и смотрели, как занимается рассвет и новый день обретает свои очертания. Больше ни с кем из сестер и братьев нельзя было вот так просто посидеть, испытывая при этом чувство полного взаимопонимания. Ощущения, что уже все сказано.

– Как дела на семейном фронте? – спросила Анни наконец.

Тату пожал плечами.

– Сама-то как?

Анни скорчила гримасу.

– Хорошо, что скоро все закончится.

И она похлопала себя по животу. Брат положил на него свою руку. И удивленно рассмеялся.

– Вот так драчун! Не знал, что в тебе такое есть.

– У нас у всех это есть.

После чего она повернулась к брату и рассказала ему о Теуво Мякиля. Тату внимательно слушал, чем-то в этот момент напомнив ей пса: сидел и глядел пустым взглядом перед собой, и со стороны могло показаться, что он совсем ее не слушает, но Анни-то видела, как брат выпрямился, напрягся и словно зверь навострил уши.

– И что все это значит? – спросил он.

Анни пожала плечами.

– Увидим.

– Но… Почему ты? Ты что, с ним связывалась?

Она покачала головой.

– В последний раз я видела его еще тогда, зимой, в новогодние праздники, и я понятия не имею, о чем идет речь. Но, думаю, ничего хорошего в этом нет.

Тут Анни сделала паузу.

– Где ты был, когда тебе сообщили о случившемся?

Тату пожал плечами.

– Честно говоря, не помню.

– Не помнишь?

Брови Анни удивленно взметнулись вверх.

Потому что подобное казалось ей невозможным. Не помнить, где именно тебя застигла весть о смерти родного человека. Сама она такого никогда бы не забыла.

– Как ты можешь такое и не помнить?

Их разговор оказался прерван появлением Лахьи, которая примостилась рядом с чашкой кофе в руках. После чего кивнула им и, пожелав хорошего дня, умчалась на своем велосипеде. Анни и Тату остались сидеть, глядя ей вслед сквозь пелену колышущегося тумана.

– Я могу подбросить тебя, – предложил Тату.

– Не говори ничего остальным, – попросила его Анни, хотя знала, что могла бы и не говорить. Тату и так никому не скажет.

* * *

– Хотите кофе? Или лучше чай?

Анни покачала головой.

– Я хочу только поскорее разобраться с этим делом.

– А, ну да, конечно, разумеется, – пробормотал адвокат и, прихрамывая, направился к сейфу, вмонтированному прямо в стену позади письменного стола. Анни попробовала представить себе отца в этой битком набитой бумагами комнате. Пентти, который умел читать лишь отчасти и ни разу за всю свою жизнь не прочел ни единой книжки. Который питал столь большое презрение ко всем этим ученым мужам, но при этом все же вполне доверял Теуво Мякиле, чтобы поручить ему свое завещание.

Завещание.

Странно, что отцу вообще пришло такое в голову. Когда Анни осторожно спросила об этом Сири сегодня утром, прежде чем они с Тату уехали, мать сказала только, что в любом случае он ничего не писал с тех пор, как они поженились, но чем он занимался после развода, она не знала, да и не хотела знать.

В кабинете у Теуво Мякиля было душно и пахло старыми книгами: запах, который лучше всего охарактеризовать, как смесь бумаги со старой кожей. От этого запаха Анни всегда начинало тошнить, почему она никогда и не ходила в библиотеки, а обострившееся из-за беременности восприятие причиняло ей еще больше хлопот, заставляя все переворачиваться в животе. Анни спросила, нельзя ли открыть окно, и бледный адвокат кивнул, пробормотав что-то вроде «неплохая идея», и, достав из кармана смятый платок, обтер им лоб и шею. Анни задумалась, случаем, не тот ли это самый носовой платок, что и вчера.

Однако, предпринятые адвокатом меры оказались напрасными, потому что спустя всего несколько минут он снова вспотел.

Мякиля указал Анни на кожаный диван и сам с большим трудом уселся на краешек, потому что его тело не годилось для того, чтобы сидеть на краешках.

Адвокат кашлянул и пожевал губами, словно понукал коня ехать дальше. Анни подумала, что он, наверное, даже не осознает, что делает.

– В общем, речь идет о письменном завещании…

– Да, вы уже говорили об этом.

– И я должен собрать всех вас, чтобы огласить его.

Он снова пожевал губами.

– Речь идет о документе, который написал ваш отец. Он не имеет законной силы… как бы это сказать… Это не… В общем, это больше похоже на письмо.

– Письмо?

– Верно.

И Мякиля посмотрел на нее странным взглядом, который Анни не смогла прочесть, но ей показалось, в глазах адвоката промелькнул… неужели страх?

– Оно адресовано мне?

Адвокат тяжело выдохнул и медленно покрутил своей головой из стороны в сторону, изобразив некое подобие неопределенного кивка.

– И да, и нет.

Должно быть, на лице Анни промелькнуло раздражение, потому что Мякиля положил свою ладонь ей на руку. Прикосновение его пальцев напомнили ей покрытую слизью рыбу, которая слишком долго пролежала на пристани. Адвокат наклонился вперед.

– Это письмо, что написал ваш отец, он вложил в него много труда, посвятив ему последние месяцы своей жизни, и все же оно не совсем понятно. Но он ясно дал знать, что хотел бы, чтобы оно было прочитано его потомками.

Солнце сияло, заливая светом комнату, и Анни, глядя на его лучи, не понимала, как жизнь может продолжаться дальше. Вот она сидит здесь, светит солнце, и ее отец мертв, но с другой стороны, он звал ее, нашептывал ее имя.

– Пожалуй, я все же выпью немного кофе, – сказала Анни.

– Ну конечно!

Мякиля с облегчением вскочил с дивана и исчез в крохотной кухоньке по соседству с кабинетом. Она услышала, как он возится там, чтобы спустя короткое время появиться с маленьким подносом, уставленным кофейными чашками, молочником и сахарницей. На блюдце лежало несколько печений, причем было похоже, что испекли их давно.

– Он хотел, чтобы вы прочли его прежде остальных.

– Почему?

Кофе был горьким и обжигающе-горячим, но Анни все же заставила себя сделать глоток, несмотря на вновь подкатившую к горлу тошноту.

– Ну, этого он не объяснял. А сам я тем более не собирался спрашивать. Думал, вы сами все поймете. Разве нет?

Анни покачала головой, ощущая легкое головокружение. Она ведь предчувствовала эту последнюю волю отца, его привет с того света, и это не сулило им ничего хорошего. Короче говоря, подарком здесь и не пахло, скорее он оставил ей свое завещание в наказание.

– Ну что ж, просто я так подумал, потому что оно довольно большое… Да, но вам придется подготовиться, прежде чем вы прочтете это письмо остальным.

По его словам Анни заключила, что он уже читал его.

– Что же там такого?

Адвокат не ответил.

– Будет лучше, если я просто принесу его.

И с этим словами он вернулся к сейфу за письменным столом, достал оттуда кипу бумаг и протянул ей.

– Я вас оставлю, чтобы вы смогли немного успокоиться и собраться с мыслями.

Анни уставилась на стопку бумаг перед ней. Скрепленные с одной стороны, они походили на конспекты или что-то в этом роде. На первой станице был короткий текст:

Пояснения к моему завещанию, пробный вариант. Пентти Тойми.

И дата – первая половина июля, совсем свежее. Казалось, протяни руку назад во времени – и коснешься его. Прошлого.

Пояснения к моему завещанию, пробный вариант.

Я пишу это на закате своей жизни, стоя, как мне теперь кажется, одной ногой в могиле, и о том, что произойдет, мне известно куда больше, чем вам, живущим после меня, которые все еще блуждают во мраке, испуганные и растерянные. Я не жду, что кто-нибудь поймет меня. И уж подавно не надеюсь, что кто-нибудь простит меня. Не жду, что кто-то станет горевать по мне. И не жду, что кто-то полюбит меня.

Единственное, в чем я точно уверен на исходе моей жизни, что меня будут помнить. В этом отношении я переживу вас всех. Я останусь жить. Благодаря вашим историям, записанным и рассказанным вслух, благодаря всем вам, что когда-то были моей семьей. Я-то знаю, что глубоко засел в каждом из вас.

Я мог бы попробовать все объяснить. Попытаться попросить прощения. Оправдаться. Я бы мог рассказать о том, что видел. О том, что пережил. Возможно, я так и сделаю, кто знает? На исходе жизни, когда дни уже сочтены, разве это кого-нибудь заботит? Возможно ли вообще такое, чтобы люди понимали друг друга? Есть ли в этом какой-то смысл? Ведь все мы рано или поздно умрем, потому что так сложатся обстоятельства.

Анни смотрела на слова. Как странно. Она словно слышала голос отца с того света. Внезапно ей показалось, что Пентти сам был в этой комнате. Анни впервые почувствовала нечто, что вполне могло походить на присутствие. Она попыталась прогнать это чувство, перевела дух и перевернула страницу.

Любовь.

О силе любви сказано так много. Большинству любовь представляется главной движущей силой. Важной частью жизни. Возможно, так могло бы стать и для меня. И я бы мог расти вполне обычным ребенком.

К несчастью, моя мать не была создана для деторождения. Или, как мне говорили, что я уродился слишком крупным ребенком. Или разве что остается винить в этом жену соседа, которая слишком поздно явилась, чтобы помочь с родами. В детстве я задавал об этом много вопросов, но теперь уже неважно, что да почему. Потому что, что было, то было, и той ночью, когда родился я, умерла моя мать, Элина Тойми.

Мой отец остался совсем один, с тремя маленькими детьми на руках. Разумеется, ему было не под силу справиться со всеми нами. Хорошенько все разузнав и взвесив, отец послал за девчонкой на шведскую сторону. Ведь большая часть нашей родни жила на той стороне, он и сам туда постоянно стремился. И вот к нам приехала Аста. Она присматривала за детьми и доила коров. Готовила еду. Штопала одежду. В общем, делала все, что от нее требовалось. Я помню, как при каждом удобном случае она склоняла свою голову в молитве, то, чего я никогда не мог понять. На самом деле в Acme не было ничего примечательного.

Как и многие шведы, она питала неприязнь к финскому языку. Аста не предпринимала ничего, чтобы его выучить, но большая часть жителей в нашей долине были более или менее двуязычными. Но, как говорят поэты, язык сердца понятен всем, и когда мне исполнился всего год, состоялась новая свадьба.

Аста могла стать моей второй матерью, я знал – у нее бы получилось, если бы она захотела. Я мог бы звать ее по-шведски mamma, вместо финского äiti. Но она не захотела. Ей не нужны были чужие отпрыски. Аста хотела иметь своих собственных детей, и чтобы между ними – плоть от плоти ее, кровь от крови – и нами, ставшими ее по принуждению и обстоятельствам, была разница.

Я родился и вырос на севере Торнедалена, краю землепашцев, на берегу реки. Времена тогда были неспокойные. Будучи еще ребенком, я уже заранее предвидел, как сложится моя жизнь, сначала как мальчишки, потом, войдя в призывной возраст, уже как солдата. А если повезет вернуться назад целым и невредимым, то есть я хочу сказать, не искалеченным каким-нибудь ретивым русским, то, возможно, мог бы и сам стать фермером. И где-то там придет любовь – как избавление, появится жена. Такая, с широкими бедрами и спокойным нравом, которая станет делать то, что велит ей муж, смирно вести себя в постели и нарожает много детишек. Хорошо бы сыновей, но несколько дочек тоже могут пригодиться, чтобы было на кого переложить часть забот по хозяйству.

Вот такая у меня была мечта.

Не то чтобы я лежал на стоге сена и грезил, но такая фантазия была. Фантазия о будущем, которое ожидало большинство мальчишек в Торнедалене. Если они, конечно, не имели светлой головы. Те, кто имели светлую голову, могли стать священниками. Но таких было мало.

Вы меня знаете, я всегда смеялся над образованностью, но на то, чтобы записать свои мысли так, чтобы их можно было понять, на это и у меня мозгов хватает.

Мой отец, представлял собой нечто среднее между священником и фермером, у него была очень даже светлая голова. Но, по его собственным словам, у него имелось кое-что еще, что было куда важнее. Морально-нравственный компас, что вел его по извилистой дороге жизни.

Это дорога пряма и узка, и трудно с нее свернуть, но другого выбора нет, да и кто сказал, что жизнь должна быть легкой. Некоторые люди получают удовольствие, мучаясь и терпя лишения, страдая во имя веры. Но об этом чуть позже.

Когда началась война, я еще не имел близости с женщиной, в отличие от большинства моих товарищей. Но, возможно, они просто придумывали, кто их знает.

Сири, тебе суждено было стать моей первой и единственной женщиной.

Я ничего не смыслил в любви и прежде никогда не задумывался о девчонках, пока не встретил тебя. Все остальные были для меня ничто, вместе со всеми своими глупыми секретами и беспричинным смехом. Зачем смеются девушки, если нет ничего смешного?

Сири, ты была непохожа на остальных девушек. Ты была такой… радостной, но при этом не смеялась как дурочка, как это делали другие… Ты много и тяжело работала и никогда при этом не молчала. Все время напевала что-то.

Сири, ты была довольно болтливой, но это никогда мне не мешало. Ты была такой юной, застенчивой и ничего не знала о мире, но ты не боялась. Ты всегда смотрела мне прямо в глаза. У меня дома девушки так не делали.

Дома на меня всегда смотрели так, словно я был мелким ничтожеством, неприятным и омерзительным. Не таким, как все.

Сири, ты всегда смотрела на меня ясным взглядом – не могу подобрать слова лучше. Но я это чувствовал. Мы, те, кто родом из Торнедалена, говорим мало, но мне было хорошо с тобой, пусть я даже не умел сказать тебе это прямо. Я думаю, тебе тоже было хорошо со мной, потому что ты всегда позволяла мне помогать тебе нести ведра с молоком. И ты сберегала для меня остатки от ужина, и не потому, что знала, что я приду, а потому что надеялась. Помнишь, как ты сказала мне об этом? Никто и никогда не говорил мне так. Что ты надеешься, что я приду.

У Анни перехватило дыхание. Ей было стыдно читать слова отца, обращенные к матери. Да, стыдно, словно она вторглась в пространство между ними, где больше ни для кого не было места. Но так уж всегда бывает со смертью. Она не признает никаких правил.

После того, как нас отправили на фронт, и я больше не мог тебя видеть, я каждый день непрерывно думал о тебе. Ха-ха, вот такой я был верный, но именно эти мысли помогли мне выжить. Так я думаю. Война. Когда спустя столько лет вспоминаешь или пытаешься рассказать о ней тому, кому не пришлось там побывать, все это звучит так безумно. Кажется, это был ты, Лаури, который так сказал. Когда ты был ребенком, то всегда интересовался рассказами о войне. Пока не стал тем, кем стал. Ты сказал, что все эти рассказы звучат совершенно безумно, неправдоподобно и устрашающе, и на самом деле ты был прав. Но в тот момент война была для меня повседневностью, моими каждодневными буднями.

Я всю жизнь старался избегать этой темы, но делал это сознательно. В моем правом нагрудном кармане хранилось письмо, я помню его, словно это была вчера. Как ощущал толщину сложенной бумаги сквозь ткань гимнастерки. Это было совсем короткое письмо, и я не знал, отважусь ли отправить его, но я написал его, и оно придавало мне храбрости. Словно одно только то, что я написал эти слова, уже делало их осязаемыми.

Сири, ты хочешь стать моей женой? Если ты сейчас читаешь это письмо, значит, я, возможно, уже мертв, но ты должна знать, что прежде я никогда не встречал такой девушки, как ты. Ты хотела бы пойти за меня? Я бы заботился о тебе. Ты любишь меня? Потому что я хочу любить тебя.

Вот они, те самые слова, пусть их даже не так много и они мало похожи на романтическое признание, все больше по делу. Именно их я сказал тебе, когда мы вновь встретились в Йоэнсуу в марте 1940 года. Помнишь?

И ты, Сири, ты, которая прежде никогда не молчала, тут словно онемела. Я, у которого всегда в этом плане недоставало мужества, почувствовал, как ужас пронзил мои вены и узлом связал все внутренности в животе. Этот момент чем-то напомнил мне мгновения боя, когда все вот-вот полетит к чертям. Долгие секунды, прежде чем ты кивнула. Твои губы были сжаты в узкую полоску. И ты кивнула, едва заметно. Но я увидел. И с этой минуты я уже больше не боялся и обнял тебя. Вот так у нас все и закрутилось.

Тогда в юности во мне пылало большое яркое неугасимое пламя. Мой свет был самым сильным светом. Я не спал, я бодрствовал. Сейчас это звучит смешно, но так оно и было. Мои руки были большими. У меня были чувства. Передо мной все еще лежала нехоженая дорога жизни. И трава на ней была такой высокой и мягкой, еще никем не примятой.

Сири, ты понимаешь меня? Я до сих пор помню тот момент, когда впервые увидел тебя. Первый раз, когда мое сердце, казалось, пропустило удар. Ты была так не похожа на тех, которых я видел прежде. И ты должна была стать моей. Твоя кожа была такой белой, почти прозрачной. А глаза серые. И взгляд уверенный.

Сири, ты часто улыбалась. Я помню. Ты часто улыбалась, а это так не похоже на всех тех, кого я встречал прежде. Но так ведь ты была почти русской. Верно, но тогда я этого не понимал. Я, который видел в своей жизни только упорно молчащих женщин Севера. Женщин вроде Асты, моей мачехи, женщин без улыбки. Моих сестер. Их рты были созданы только для едких замечаний, но не для пения и смеха.

И я помню, как ты все время напевала. Как внутри тебя все время звучала мелодия. Извечная песнь. Порой она была едва слышной. Порой расцветала, превращаясь в высокий чистый напев.

Сири, у тебя был красивый голос. Я никогда тебе этого не говорил, но это правда. Ты и сама не задумывалась об этом, но у тебя красивый голос. Вначале в нем всегда таился смех. Но это не был смех надо мной. Я в этом уверен.

Потом он угас, твой смех.

Я знаю, когда это случилось, когда угас извечный смех в твоем голосе.

Это произошло, когда Элина нас покинула. И тогда словно тьма опустилась на нас. На нас обоих.

Уже много лет во мне нет никакой любви. Так много лет – и без любви.

Дальше шла приписка чернилами:

Я собираюсь здесь добавить еще один кусок про то, как заслужить любовь, только я должен сперва его сформулировать.

Горе

Да, этот урок привел нас к следующей теме. Мне трудно об этом говорить, но порой приходится делать даже то, что дается тяжело. Элина отправилась в лес. Мы все это прекрасно знаем. В снега. На лыжах. И пропала. Мы думали, что навсегда потеряли ее. Но я снова отправился ее искать, и это был первый и единственный раз, когда я просил Бога о помощи. Боже, покажи мне, жива она или нет, молил я. Если ты сделаешь это, то я… Да, я начал торговаться с ним. И он показал мне. Она вернулась. Она не умерла. Я благодарил Бога за второй шанс. За тот второй шанс, который был нам дан. Как мы тогда верили.

Но это не было вторым шансом. Потому что она уже заболела. Она больше не была нашей. А просто взятой взаймы на время.

Она была нашим первенцем. Мой первый ребенок. Я до сих пор помню, как она выглядела. Она была самой красивой девочкой на свете. И мы окрестили ее в честь моей матери. Элина. Моя мать, которая тоже покинула нас раньше срока. Может быть, именно имя сыграло свою роль, став ее наказанием? Или то, что я просил Бога, просил слишком многого, ничего не жертвуя взамен? Может, она покинула нас из-за того, что мы дали ей это имя?

А, нету никакого Бога. Помни об этом, если что.

У нее началось воспаление легких, и это привело ее к смерти. Неважно, привыкла со временем ты к этому или нет, все равно это противоестественно – видеть, как жизнь вытекает из тельца ребенка. Ощущать, как душа покидает тело.

Чувствовать ребенка, а потом уже не чувствовать. Одна лишь пустая оболочка. К такому нельзя привыкнуть. Я решил покончить с этим уже тогда. Не заводить больше детей. Пусть все будет так, как будет. Пусть наша жизнь станет чем-то иным.

Но ты, Сири, не могла так поступить. Твое горе было слишком большим, оно грозило пожрать тебя, проглотить целиком. Единственно-верное средство, которое ты знала, чтобы перехитрить смерть и победить ее, это рожать все новых и новых детей, пока их общая ценность не будет поделена на такое множество частей, что цена каждого отдельно взятого ребенка покажется совсем небольшой. Чтобы боль по утраченному ребенку, если таковое случится снова, больше не была такой большой. Что это не считается. Что это ничего не значит или, если значит, то не так уж и много.

Я знаю, ты никогда не сможешь меня простить.

Но у нас ведь был мальчик, кажется, его звали Риико. Не помню, в честь кого мы его так окрестили. Может, ни в кого. Может, у мальчишки должно было быть имя, которое его ни к чему не обязывало. Я вот родился как Пентти Тойми 21 марта 1920 года. И меня окрестили Пентти, потому что я родился в день святого Бенгта.

Тут Анни остановилась. Что отец имел в виду, когда писал, что не помнит, в честь кого окрестили его первого сына? Может, в этом кроется какое-то скрытое послание? Может, он хотел этим что-то сказать – им или Сири? Потому что ведь не может быть так, чтобы он не помнил? Анни продолжила читать дальше.

И вот, нарожав еще детей, она, кажется, снова повеселела. Снова принялась напевать. Песня влилась в нее, словно сок в березу весной. На короткое время, но все же.

Потому что с ним было что-то не так, с нашим мальчиком. Что-то с сердцем, я думаю.

И снова опустилась тьма. Когда онумер, я всерьез испугался, что она сойдет с ума. Или умрет. Или и то, и другое вместе. Она словно замкнулась в себе, я не знаю, как еще описать ее состояние. Нежелание идти на контакт очень долгое-долгое время.

Но все же мне удалось встряхнуть ее и вернуть ее к жизни. Ты, Анни, была зачата в обстоятельствах очень далеких от романтических, но у меня не было другого выбора. Это ее единственный шанс, думал я, она должна родить еще одного ребенка. В этом ее спасение. И я спасал ее, насильно беря ее, насильно заставляя забеременеть. Насилие насилием, но она была в таком состоянии, что я даже не знаю, почувствовала ли она вообще хоть что-либо.

Но когда после она поняла, что это исцеляет ее, и что печаль утраты бледнеет, тогда она захотела еще и еще. Все больше и больше. Но со временем, может, было лучше просто дать ей умереть при очередных родах? Ты бы предпочла такой исход, Сири? Возможно, я бы тогда тоже обзавелся суровой женой-шведкой, как и мой отец. Кем-нибудь, кто за всю свою жизнь не видел ни одного солнечного дня.

Мы не стали хоронить Элину на кладбище. У нас бы ничего не вышло. Она лежит похороненная в саду, там, где мы хоронили всех, кто когда-либо умер на этой усадьбе, как людей, так и животных.

Там же вы можете похоронить и меня, когда меня не станет.

Религия

Я родился как Пентти Тойми 21 марта 1920 года. Я воспитывался в лестадианской вере. Но я всегда знал и носил это знание глубоко в себе, что со мной что-то не так, что-то совершенно особенное. Нечто выше обычного. И в хорошем, и в плохом смысле.

Я рано узнал, что Слово Божье имеет тяжкий вес. И рано начал задумываться – я так ли он прав, этот бог, на самом деле. Многое из того, что происходило в церкви или во имя Божье, казалось мне таким устаревшим и несправедливым, таким случайным и в основном ненужным, но в доме моего отца не было места подобным мыслям.

Меня воспитывали женщины, но не моя мать. Я рос в суровой вере, суровее некуда, но уже с ранних лет я знал, что нету никакого Бога.

Я никогда не говорил этого вслух, но это было и не нужно. Мой отец и так знал, что его сын – безбожник. Что мало того, что я забрал у него жену, так еще имел наглость выжить и расти почти счастливым ребенком, – иногда, по крайней мере. Думаю, я был счастливым ребенком до тех пор, пока не понял, что все, что я хочу иметь в этом мир, я должен заполучить сам. Я не боялся своего отца, но рано понял, что мы с ним совершенно разные.

Мой отец взял себе новую жену. Это произошло очень быстро, он сделал то, чего от него ждали, как от каждого богобоязненного человека. Осесть на земле, чтобы работать и плодить потомство. Кем он был, чтобы идти против этого? Мой отец сделал так, как от него требовалось, и еще – он никогда не говорил мне этого прямо – но, думаю, он побаивался меня, и оттого никогда не хотел иметь со мной ничего общего, от греха подальше, так сказать.

Мои сестры были другими, именно такими, какими и должны были быть. Богобоязненными. Проказливыми, конечно, как и все подростки, но для меня они всю жизнь ассоциировались с другим. С надеждой. С верой. С Богом.

У них было все то, чего не было у меня. Мы ведь были воспитаны лестадианцами, и мои сестры всю жизнь продолжали жить в этой вере, продолжали приседать и кланяться. Но не я. Мои старшие сестры, уж не знаю, о чем они думали, но они всегда скользили неслышными тенями по усадьбе, постоянно ненавидимые нашей мачехой, без малейшей возможности выбора. В конце концов, они просто поблекли, сами стерли себя из истории и были преданы забвению.

Не дайте моим братьям нести гроб на моих похоронах. Удержите их от этого позора. И не позорьте меня. Не допустите этого дерьма.

Выбрав себе жену, я постарался жениться как можно дальше от моего отца. Но, несмотря на расстояние, церемония все равно показалась мне сплошным притворством – стоять в церкви, перед священником и Богом и в чем-то там клясться. Но я произнес то, что должен был, ради нее – решил, что уж ради нее-то я могу постараться.

Я рано понял, что в этом мире нет никого, кто бы понял меня или полюбил меня таким, какой я есть на самом деле. Я и сам толком не знал, какой я, но ощущал очень ясно и отчетливо, что я совершенно один в этом мире и все, что бы я ни сделал, что бы ни создал, станет исключительно результатом моих собственных стараний. И это утешало меня.

Когда моего отца не стало, плакало все село. Село дураков, которые не знали лучшей жизни.

Они любили его и видели в нем божью благодать. Но мало кто знал, каким мой отец был на самом деле. Он не был добрым человеком. Он был боязливым человеком, склонявшим голову в тени религии, и который все свои поступки и деяния прикрывал именем Божьим и никогда и ни за что не нес ответственности, а потому зря его почитали за доброго христианина.

Ну да черт с ним. Нет никакого бога и нет никого смысла. Ни в чем.

Вся моя родня переехала или уже давно живет на шведской стороне. Единственный, кто остался здесь у меня, это моя мать – она похоронена на кладбище в Карунки. Вы об этом знаете. Во всяком случае, ты, Анни, бывала там несколько раз, помнишь? Женщина, что пожертвовала своей жизнью ради моей, единственная по-настоящему добрая христианка.

Никогда не полагайся на христианина.

Я знаю, что говорю, и никакого Бога не существует, помни об этом.

Война

О войне и без меня сказано очень много, и все мы прекрасно знаем ее хронологию, благодарю людскому рвению все документировать, которое существует во всем мире.

Мне было девятнадцать лет, когда пришла война. Я оказался в армии уже осенью, даже раньше, чем пришла повестка. Мне не хотелось воевать, стрелять в солдат, но у меня не было другого выбора. Оставаться дома я не мог. Не мог продолжать жить под одной крышей с моим отцом. Я всегда это знал, в противоположность тому, что вы думали, – особенно ты, Хелми: я-то знаю, ты всегда думала, что я на такое неспособен. Но на самом деле я боялся, что в один прекрасный день мой горячий нрав даст о себе знать, и тогда я бы не знал, чего от себя ожидать. Я подумал, что уж лучше я заберу жизнь русского, чем финна. (Или, если точнее, то моего отца.)

Того самого русского, которого я умел ненавидеть уже с первого дня моей жизни. Как и большинство в моем роду. Наша ненависть была крепка и непоколебима, безоговорочна и одинакова для всех. И пусть мы не жили в прежнее время, когда наш народ еще не имел свободы. До независимости. Но все вокруг еще помнили, каково это – быть несвободным. Они прекрасно знали, что это значит. И чего мы, те, кто родились в 1920-е, не могли понять, потому что все, что мы знали, мы знали лишь по рассказам старших. Череда деяний предыдущих поколений. Там не было места ни для каких шкал и графиков.

После ускоренной военной подготовки нас по морю доставили в местечко неподалеку от Суомуссалми, вместе с сотнями других парней, оказавшихся в том же положении. Армейская подготовка помимо всего прочего включала в себя умение заряжать и стрелять из ружей, которые мы прозвали «остроухими» – до сих пор не знаю, как они назывались на самом деле. Впрочем, подобные вещи никогда не были мне интересны. Всякие там марки машин и прочее – нет, я не такой как ты, Тату.

Стреляли мы по очереди – на восемь человек приходилось всего три ружья, и при этом не было никакой уверенности, что ружей хватит на всех, когда придет время воевать. Поэтому мы старались преуспеть в другом: учились беззвучно скользить на лыжах, скользить быстро и бесшумно, метать ножи и подбирать русские ружья.

Часть тренировок была посвящена изучению языка жестов, кодовым словам и умению читать карты. Я мечтал попасть в велосипедный батальон, который, однако, в зимнее время в основном передвигался на лыжах. Ведь в юности, пока меня не ранили на войне, я был талантливым велосипедистом. Но я не попал туда, куда хотел. Вместо этого я очутился в пехоте, в шестнадцатом батальоне пехотного полка, в группе, которую позже назовут Тальвельской. Но это, скорее всего, никому ни о чем не говорит, кроме тебя, Воитто, который интересуется подобными вещами.

Анни видела перед собой отца как живого, как он сидел и долгое время, с большим трудом (в этом она была уверена, она видела как, он писал письмо в комитет местного самоуправления, и это было, прямо скажем, настоящий ад, для него и всех кто был рядом, и как он читал все вслух, пока писал) сочинял этот документ, который теперь читала она. Она спрашивала себя, зачем он все это написал? Неужели есть какая-то причина, которая сподвигла его сделать это именно теперь? Неужели он чувствовал, что дни его сочтены? Неужели он ждал смерти, планировал ее?

Как бы то ни было, после трех месяцев подготовки холодной зимой 1939 наш 16-ый пехотный полк отправили в Карелию. Нас разместили по деревушкам вдоль границы, и там, в Соанлахти, я повстречал некую Сири Аамувуори.

Я до сих пор помню товарищей из моего батальона. Мы были всего лишь мальчишками, радостными и свободными, гораздыми на всякие шалости и проказы, много веселились, отпуская шуточки в адрес друг друга, и еще этот прилипчивый жаргон. Да, все это было, пока мы не увидели своими глазами первое сражение и не приняли в нем участие. Пока не столкнулись с ужасами войны, которые меняют человека и раз за разом гасят в нем свет. И все жители так радовались нам и были так благодарны нам за то, что мы пришли. Обходились с нами очень уважительно, я бы даже сказал, по-королевски. Многие шутили о той силе притяжения, которую военная форма оказывает на женщин, но мне было на это наплевать.

Я помню холод. Бывали такие морозы, что казалось, что промерзаешь до костей. И все-таки я сумел к этому привыкнуть.

Но еще я помню, что это было чертовски захватывающе. Помню, что никогда не боялся. Когда перестало хватать продовольствия и начались морозы, когда стало ясно, что многие из нас расстанутся с жизнью даже не в бою, а из-за элементарного голода и холода, я помню, что многим было ужасно не по себе. Кое-кто из моих товарищей даже плакал, не все, но некоторые. Мне же все это казалось таким захватывающим, потому что так отличалось от того, к чему я привык.

Я никогда ничего не боялся. Никогда не оглядывался назад. Моя семья, отец, сестры, они никогда не были для меня важны. Покидая отчий дом, я не знал, что меня ждет, но знал, что, по крайней мере, теперь я свободен.

Один единственный раз я испугался, и произошло это на войне. Было темно. Они стреляли по нам. Чаще всего мы имели над ними преимущество. Наш командующий, суровый вояка, служивший еще в царской армии вместе с Маннергеймом и проходивший подготовку на континенте, водил нас в одно наступление за другим, но в тот раз он был где-то в другом месте, уж не знаю, где именно, его вызвали на какое-то важное стратегическое совещание, и я помню ощущение, словно никого из взрослых в лагере не осталось, одни лишь струхнувшие пацаны по обе стороны от линии фронта, которые, обезумев, стреляли друг в друга.

Я слышал, как свистят в воздухе пули, видел, как подали вокруг меня солдаты. Я понимал, что должен что-то сделать, поэтому надел лыжи и как можно тише углубился в лес. С собой я взял еще двух солдат, долговязого прыщавого парнишку из Оулу и лопоухого из Йоэнсуу; я знал, что они были отменными лыжниками, как и я, и чувствовал, что это может нам понадобиться. И еще я взял мой штык, и мы двинулись вперед, пригибаясь и прячась; я надеялся обойти их и подкрасться к ним сзади, военный маневр, о котором наш командующий говорил нам еще в первые дни войны. Когда у нас еще было время на разговоры.

Короче говоря, мы выиграли эту войну благодаря хитрости и нашим финским лесам. Мне было не страшно, когда мы заскользили прочь, но я испугался, когда мы натолкнулись на одного русского, и я был вынужден заколоть его штыком.

Я смотрел, как его кровь окрасила снег в красный цвет, видел белки его глаз. Они расширились от ужаса, когда он понял, что сейчас произойдет, темное пятно на его штанах, на нем была лишь тоненькая летняя гимнастерка, не такая как у меня, как у всех нас, и потом он с шипением упал на колени. И умер.

Это был первый человек, которого я убил, но не единственный. У него не было при себе ничего ценного, ни серебряного медальона с женским портретом, ничего такого, что могло бы мне пригодиться. Со временем кое-кто из русских солдат получил зимнее обмундирование. Помню одного убитого мною русского, мое удивление и радость, когда я обнаружил, что у него такой же размер обуви, как и у меня, и что его зимние сапоги сшиты еще лучше, чему меня!

Такие вещи здорово поднимали дух во время войны.

Как бы то ни было, нам удалось завершить окружение и атаковать сзади одинокий пулемет, который положил столько наших, и будь мы прокляты, если бы нам не удалось заколоть пулеметчика!

Я ощущал себя настоящим воином, который благодаря этому нехитрому маневру спасает и себя, и своих товарищей. Пулеметчика заколол мой прыщавый приятель и, думаю, это был его первый убитый, потому что потом у него было совершенно белое лицо и его рвало.

С каждым разом становится все легче отбирать жизнь. На самом деле ты к этому привыкаешь. Найдутся те, кто скажут, что привыкнуть к такому невозможно, но по мне, так они просто придуриваются или лгут, а, может, они просто иначе скроены. Другой конституции, нежели я. Я не боюсь смерти. Нечего ее бояться. Она приходит ко всем нам. И в военное, и в мирное время смерть везде нас достанет, как бы ты ни старался от нее убежать. Но мы не можем смириться с тем, что не в наших силах, вот и придумываем всякие умные отговорки. Такие вот дела.

Справедливость

Я был вашим отцом. Вам почти нечего об этом сказать. Возможно, я был не тем отцом, о котором вы мечтали, или которого хотелось бы иметь вам или вашим детям. Кто-то может сказать, что я был тем отцом, которого вы заслужили. Не все люди святые. И не все живут для своих детей. Я вот точно не жил.

Ваша мать делала все для вас за нас двоих. Я прожил мою жизнь, как умел, и знаю, что не был любим ни кем из вас. Я справедлив, но не по какой-то там общей мерке, нет, у меня свое собственное понятие о справедливости, у меня есть мой собственный внутренний образец для подражания. Это единственная сходная черта, которую я могу обнаружить между мной и моим отцом, в этом отношении я достиг с ним сходства. У него тоже был свой собственный морально-нравственный кодекс, внутренний компас, и никто и никогда не смог бы сказать ему, что он поступал плохо или хорошо.

Никто не может осуждать меня, ни вы, ни кто-либо другой. Заметь, Эско, я почти добровольно в этом признаюсь. Не знаю, рассказывал ли ты остальным, какую хорошую плату я получил за усадьбу.

Как мы написали долговую расписку, и как ты сказал, что расплатишься позже. А потом неожиданно и, главное, как удобно, потерял расписку. И забыл о ней. Напрочь забыл о ее существовании. Но, надеюсь, про второй документ ты не забыл? Про дарственную. Согласно которой я отписал тебе всю усадьбу. Нет, такое ты точно не забыл. По счастью, у меня остались копии этих документов в тумбочке в моей спальне.

Так что не волнуйся, Эско, теперь ты полноправный хозяин Аапаярви. Вот только мне интересно, как теперь ты будешь разбираться со всеми своими братьями и сестрами?

Наверное, вы рассчитываете на страховку? Помните о таком? Ну конечно, помните. Некоторые из вас уж точно помнят. В случае моей кончины наследникам отошла бы сумма в сто тысяч марок. Но я аннулировал страховку. Несмотря на то, что Мякиля советовал мне оставить все как есть, я все равно ее закрыл.

Я вознагражу лишь тех детей, которых я любил. Остальные меня не интересуют. Что, шокированы этим? И какой бог меня за это покарает? Пусть кто-нибудь выйдет и покажет мне. А я с удовольствием посмотрю. И посмеюсь над ним – какого бога вы имеете в виду.

Как бы то ни было, но со страховкой покончено. Представляю, как вы надеялись запустить в нее свои лапы. Но теперь можете об этом забыть. Мою часть усадьбы и те гроши, которые у меня еще остались, я завещаю моей старшей дочери Анни. Остальные могут забрать мою старую энциклопедию и подтереть ею свою задницу. Что я, кстати, уже сделал! Ха!

Смерть

Сейчас, когда вы читаете это, меня уже нет в живых.

Теперь меня больше не существует. Все то, из чего я состоял, ушло. Мои воспоминания. Моя плоть.

После меня не осталось никаких следов. Но мне хочется верить, что частица меня глубоко сидит в каждом из вас.

И вы, возможно, не станете рассказывать своим детям обо мне, а может, и станете, мне уже все равно.

Я просто хочу сказать, что пусть даже вы больше никогда не вспомните обо мне, частицы меня продолжат жить дальше. Внутри вас, ваших детей, детей ваших детей. Они, возможно, об этом и не узнают, не вспомнят, но то, чем я был, останется. И будет глубоко дремать внутри, словно семечко в ожидании своего часа, когда оно сможет прорасти.

Правда

А кого она волнует? Нет, ну честно? Кого? Ведь она кроется не в мелочах, а в целом. Кто встанет вспоминать крохотные разрозненные фрагменты, кто станет тратить на это время и силы?

Когда Мякиля после обеда на цыпочках вошел в кабинет, Анни все еще сидела на диване.

Перед ней стояла остывшая чашка с кофе.

Она не плакала.

– Ну, вот… – пробормотал адвокат и утер потное лицо. – Что вы обо всем этом думаете?

Анни посмотрела на него.

– Как я смогу прочесть все это моим братьям и сестрам?

Мякиля откашлялся.

– Ну конечно, вы не обязаны этого делать. Но детали сходятся. Он действительно завещал все своё имущество вам.

– И усадьбу?

– Усадьбу?

Мякиля выглядел удивленным.

– Нет, и я думал, вы об этом знаете. Она подарена Эско. Есть подтверждающая это дарственная.

– Но ведь долговая расписка тоже имеется?

Адвокат покачал головой.

– Нет, ничего похожего у меня нет.

* * *

Несколько дней спустя Анни зачитала письмо Пентти остальным членам своей семьи. Когда она закончила читать, в пыльной адвокатской конторе повисла тишина. Мякиля заерзал на стуле, потея по своему обыкновению, и несколько раз откашлялся, прежде чем заговорить.

– Да, ситуация несколько необычная. Вы, конечно, можете попробовать опротестовать завещание, но могу сказать вам заранее, что процесс этот долгий и, скорее всего, ни к чему не приведет…

Анни перебила его.

– Вряд ли здесь найдется хоть один, кто захочет опротестовать завещание.

Она оглядела комнату. В груди гулко стучало сердце. Несмотря на то, что Анни уже во второй раз читала завещание, она до сих пор находилась под впечатлением.

– Итак, – не выдержала Хелми.

Ее глаза, чей теплый взгляд обычно выражал такое довольство и зримость, теперь потемнели.

– Давай, скажи нам, как единственная наследница.

Анни почувствовала в тоне сестры скрытый вызов. Они с Хелми редко ссорились, но если уж таковое случалось, то они схлестывались не на жизнь, а на смерть.

– Перестань. Ты же понимаешь, нету никаких денег, а если бы и были, мне все равно ничего не нужно.

Но Хелми не собиралась успокаиваться. Кажется, она завелась не на шутку.

– Почему он хотел, чтобы ты первая это прочла? Ты что, помогала ему писать все это?

– Перестань, Хелми, как будто нам и так мало его причуд, – устало сказал Эско.

Он стоял, прислонившись к стене позади дивана, на котором вплотную сидела большая часть его сестер и братьев.

– Еще не хватало, чтобы мы еще и ссорились.

Хелми вперила в брата горящий взгляд.

– Тебе легко об этом говорить. Ты сидишь здесь как победитель. Но ведь это ты все затеял.

Анни почувствовала, как между грудей у нее стекает капля пота. Она покосилась на Мякилю, тот стоял, вцепившись одной рукой в дверную ручку, словно собрался сбежать. Вот только вытрет для начала свой потный лоб.

– Пусть его. Все равно она никому не нужна, эта усадьба.

Это вставил свое слово Лаури.

– Может, и не нужна, но ты не думал, что ее можно продать? Лично я никогда не откажусь от денег. Но ведь так некрасиво в этом признаваться. Лучше сделать вид, что никому ничего не нужно.

Глаза Хелми почернели от ярости. Ее руки дрожали. Анни подумала, что ее сестра выглядит очень изможденной. И уставшей. Тату уставший, подумала она, и Хелми тоже. Неужели я не замечаю ничего, кроме себя? Когда родится ребенок, я постараюсь побольше обращать внимание на окружающих, пообещала она себе.

– Ты только подумай обо всех этих деньгах. Но ведь ты так и сделал?

И Хелми с ненавистью посмотрела на своего старшего брата. Анни не понимала, что же так разозлило ее сестру. Она никогда не походила на человека, которого слишком сильно заботят деньги. Что же изменилось?

Казалось, Эско ничуть не было стыдно. Он пожал плечами и закурил.

– А ты, мама, что ты обо всем этом скажешь?

Хелми стала первой, кто решил привлечь к разговору Сири. Сидя в кресле с высокой спинкой, мать казалась такой маленькой. Она обеспокоенно посмотрела на них и вздохнула.

– А что я могу сказать? Я всегда знала, что ваш отец был беспокойным человеком.

Анни удивилась: неужели мать не слышала всех тех хороших слов, которые написал о ней Пентти. Сама Анни едва сдерживалась, чтобы снова не заплакать. Ее отец действительно был self-made man[30]. Если бы он только родился в другое время, на другом континенте, в другом окружении.

– О покойниках плохо не говорят.

Это были первые слова, сказанные Воитто. Он стоял с прямой, как палка, спиной напротив дивана, где расположились остальные. Несмотря на то, что на нем была гражданская одежда, Анни показалось, словно брат стоит по стойке «смирно».

Хелми сердито замахала на него руками, словно собиралась взлететь.

– Да плевать сейчас на это. Я не о том говорю, мама. Я хочу, чтобы ты дала мне ответ на вопрос: почему ты передала всю свою часть наследства Эско?

Тут с дивана поднялся Вало. Все это время он сидел молча рядом с Хелми, но тут тоже решил взять слово.

– Она этого не делала, глупая твоя башка! Он купил у нее! Это даже я понял!

– Но рыночная стоимость! Ты только представь. Пусть даже мы не выручили бы слишком много, но кое-какие денежки все же огребли бы.

Ситуация зашла в тупик. Мякиля, вероятно, ожидал бурю эмоций, которая воспоследовала бы после оглашения завещания, но уж наверняка не мог себе представить, насколько утомительными могут оказаться дальнейшие препирания, и во что именно они выльются, и в какой степени. Очутиться в окружении всех этих сестер и братьев, затаивших друг на друга так много злобы – Мякиля неуютно поежился.

Казалось, все забыли, что они только что при ужасных обстоятельствах потеряли отца. Конечно, их отец был человеком, любить которого было ой как непросто, но все-таки он по-прежнему оставался их отцом. Или был им.

* * *

Больше Сири ничего не сказала. Она молча сидела в кресле, устремив взгляд на свои руки. Онни, Арто, Лахья и Тармо остались в Куйваниеми. Лахья была на работе, а Тармо присматривал за младшими братьями. Здесь были только старшие дети, и большинство из них оказались вовлечены в разгоревшуюся дискуссию, больше похожей на свару.

Сири слушала их переругивание, но голоса детей доносились до нее словно бы издалека.

Она смотрела на их лица, разочарованные и злые.

Все эти люди вокруг нее. Они были теперь совсем взрослыми. Все ее дети, что достигли совершеннолетия (и остались живы), находились сейчас здесь. Сири думала о том молодом мужчине, которым был когда-то Пентти. О его молчании, казавшемся таким значительным. Неужели все эти слова всегда жили в нем? При жизни он никогда не говорил ей ничего подобного. Неужели что-то поменялось? Что ж, возможно.

Она не думала, что он замечал. Не думала, что он смотрел на нее. Любил ее. Ей впервые стало горько, что мужчины, за которого она когда-то вышла замуж, больше нет на свете. Теперь он далеко, превратившийся в нечто совсем другое, чего нельзя полюбить.

Сири не тосковала о Пентти, после развода она не скучала по нему ни одного дня. Она ощущала нечто другое, что-то вроде торжественного завершения. Это ощущение длилось недолго, и после она уже не могла к нему вернуться, вызвать его в памяти. Но если бы она верила в призраков, то сейчас со всей уверенностью заявила бы, что комнату пересек призрак. И уже в следующее мгновение все было снова как обычно.

Мысли ее устремились к Элине. Умирает один ребенок, один из двух, такое бывает. Но когда умирает и второй, внутри что-то ломается. Как и произошло с Сири.

Долгое время она не могла отделаться от тоски по Риико. Смерть мальчика надолго вывела ее из строя, собственно, она только сейчас почувствовала, что ее взгляд вновь проясняется, словно после всех этих долгих лет она неожиданно всплыла на поверхность.

Мысль о Риико всегда была ее первой мыслью, когда Сири просыпалась по утрам и последней, когда она ложилась спать.

Элина, эта решительная девочка с кудряшками, которая всегда делала только то, что взбредет ей в голову, вот о ней Сири никогда не вспоминала. Ну, разве что два раза в год: на ее день рождения и в тот день, когда она пропала. Пентти же всю свою жизнь прожил с мыслью, что Сири винит его в смерти дочери.

И так оно и было. Но когда Сири думала об этом теперь, то понимала, что уже много лет как она не винит его. Пожалуй, в глубине души она его простила, вот только забыла ему об этом сказать. Сообщить эту маленькую деталь.

Да, в тот день девочка была с Пентти. Они вместе отправились на лыжах в лес, чтобы срубить елку к Рождеству, только Пентти и Элина. Сири осталась дома, с Риико и Эско, и вот, оказавшись в лесу, эти двое поссорились, как это часто бывало с Элиной, с этим трудным упрямым ребенком, который никогда не слушался и не делал того, что ему говорили, и когда девочка на лыжах унеслась прочь, отец не стал ее догонять.

Произошло это не так уж далеко от дома, всего в нескольких километрах, пожалуй, гордость Пентти помешала ему тотчас же броситься в погоню за ребенком. Вместо этого он срубил ту ель, которая ему больше всего приглянулась, вместо той, на которой упорно настаивала Элина, после чего преспокойно покатил домой.

– Я думал, что она вернулась домой, – повторял он потом снова и снова, когда все свершилось, когда выяснилось, что девочки нет ни дома, ни где-либо еще.

Он искал ее всю ночь, и всю ночь Сири не спала, бродила туда-сюда по дому и вглядывалась в темноту между стволами деревьев и к тому моменту, когда Пентти наконец вернулся домой на рассвете, она должно быть успела задремать в кресле, потому что сперва не поняла, где она, а потом, когда увидела на руках мужа маленький сверток, Сири была настолько уверена, что ребенок уже мертв, что едва могла слышать, что ей говорят, и все не понимала, почему Пентти так упорно кутает в одеяло мертвое тельце. Да, прошло много часов, прежде чем она заполучила свою Элину обратно, прежде чем она, наконец, поняла, что ребенок живой – замерзший, но все еще живой.

Миновало тихое Рождество, и на следующий день Пентти отправился на лыжах обратно в лес и срубил ту самую гигантскую ель, которая стала причиной их ссоры с дочерью и, несмотря на то, что ель упиралась в потолок и занимала собою половину гостиной, они нарядили ее глазированными ангелами и имбирным пряниками. Потому что Элина заболела. У нее уже до этого долгое время держался насморк, и ночь, проведенная в зимнем лесу, отнюдь не улучшила ее состояния, и на следующее утро после Рождества девочка принялась так сильно кашлять, что ее вырвало рисовой кашей.

В канун Нового Года Пентти привел в дом доктора, который констатировал, что у девочки воспаление легких, и ей уже мало чем можно помочь, остается только молиться и надеяться, что все пройдет.

Но ничего не прошло, и 1 января 1952 года, днем, Элины не стало. Она все кашляла и кашляла до самого конца, пока не перестала. Эско только родился, ему было всего несколько месяцев от роду, и он все время плакал и не мог спать – должно быть, чувствовал, что что-то происходит, потому что не было никакого способа утешить его. Риико же, напротив, казалось, вообще не заметил, что что-то стряслось.

Они вынесли и положили ее в сарае, на мороз. Здесь она должна была лежать до весны, пока не растает земля, чтобы тогда можно было похоронить ее по-человечески. Но с тех пор, если требовалось сходить за дровами или еще за чем-нибудь, то в сарай шел Пентти. Сири избегала туда заходить.

Только теперь до нее начало постепенно доходить, что Пентти был тем, кто больше всех оплакивал девочку. Не она, как Сири всегда думала. Нет, казалось, будто каждый из них потерял своего собственного ребенка.

А между тем окружающий мир продолжал жить своей жизнью. Разгоревшаяся в кабинете адвоката дискуссия плавно зачахла, и Эско с Воитто вцепились друг другу в волосы.

Остальные пытались их разнять, но с незначительным успехом, и Сири видела, как Воитто повалил старшего брата на пол, уселся на него верхом и теперь бьет его кулаком по лицу, пока Лаури и Тату пытаются его оттащить. Но Воитто был сильный, и настроен крайне решительно. Вызвали полицию, и снова вот уже в который раз шеф местной полиции Сотилайнен пришел на выручку семье Тойми.

* * *

Драку удалось унять и даже арестовывать никого не потребовалось, но Сотилайнен предложил отправить Воитто обратно в Аапаярви, и тот не смог ответить отказом на такое предложение. Вало, который во время ссоры встал на сторону Воитто, выразил желание отправиться следом за братом. И что ему могли на это возразить? Ведь он теперь совершеннолетний и был волен поступать так, как ему хочется.

По-прежнему ужасно злая Хелми пулей вынеслась из комнаты, и у Анни возникло очень неприятное чувство – скорее даже предчувствие, что это был последний раз, когда им довелось разговаривать друг с другом. Но следом она подумала, что, возможно, это просто смерть отца так повлияла на нее и обострила все ее чувства до предела. Тату вызвался отвезти их в Куйваниеми – Анни, Лаури и Сири, а Хирво вместе с Эско отправились обратно достраивать дом.

Они молча ехали в машине, и Анни думала об отце – тот как пить дать был бы по уши доволен, если бы увидел, что его письмо, его завещание, произвело тот самый эффект, на который он и рассчитывал.

Преступление одиннадцатилетнего

Что-то действительно произошло, и теперь это становится понятно некоторым из тех, кто замешан в эту историю. Огонь – могущественная сила, обладающая большим влиянием на окружающих. При этом неважно, о каком огне идет речь.

Что-то не сходилось. И Анни это знала. Себя не обманешь, и она просто не могла проигнорировать то странное ощущение, которое не оставляло ее с тех самых пор, как они вернулись домой после столь своеобразного оглашения завещания. У нее ни разу не было времени остановиться и задуматься, что же ей мешает, но какая-то мысль неотвязно крутилась в голове, постоянно напоминая, что что-то здесь было не так.

Того хорошо знакомого чувства общности, которое ощущалось, когда они собирались, словно королевский совет, все вместе, больше не было; теперь братья и сестры носились, как угорелые куры, и единственное общее, что было теперь между ними, так это то, что никто из них не хотел иметь друг с другом никаких дел.

Кроме Анни. Она предприняла еще одну попытку поговорить с Арто, но это было нелегко. Не стоит забывать, что он был всего лишь ребенком и к тому же еще довольно маленьким, а маленькие дети могут сказать все, что угодно, если на них давить, но даже если не давить, они все равно останутся детьми.

В итоге Арто признался, что слышал, как некто – он подумал, что это был Вало – разговаривал с кем-то – ему показалось, что это был Хирво. Вот именно, что подумал да показалось, но он вовсе не был уверен. Чуть позже он, кстати, сказал, что подумал, что они говорят о Воитто.

– И еще они говорили о ботинках Вало.

– О его ботинках?

Арто кивнул.

– Что они были запорошены снегом.

– Снегом? Ты уверен?

Арто пожал плечами, и Анни почувствовала, что пока с него хватит, и больше не стала задавать никаких вопросов. Она поняла, что ей придется поговорить с Вало и постараться получше разузнать об этом разговоре. Однако сделать это было нелегко. В смысле поговорить с Вало. Он внезапно стал жутко занятым человеком, и его никогда не было на месте. Кто-то – наверное, это был Лаури, – сказал ей, что, вероятно, он помогает Эско со строительством.

– Уж лучше сразу в ад, – брезгливо передернул плечами Тату.

– Эта чертова крыса ни от кого не дождется помощи.

Эти слова повисли в воздухе и остались там висеть, в дрожащем от зноя послеполуденном мареве.

* * *

Разведение огня – процесс весьма волнительный, поскольку для того, чтобы, так сказать, добиться результата, потребуется задействовать сразу несколько органов чувств.

Тебе понадобятся твои глаза, чтобы увидеть, как вспыхнет и взметнется пламя, твои уши, чтобы услышать характерное потрескивание, твой нос, чтобы почуять запах, который ни с чем нельзя спутать, и, наконец, нужен ты сам, и это самое важное, поскольку если в тебе этого нет, того самого je ne sais quoi[31], то его уже невозможно себе присвоить. Потому что в процессе происходит нечто, на что трудно указать пальцем. Некоторые назвали бы это интуицией или вдохновением. Но, как бы то ни было, тебе потребуется одно важное качество, которое заключается в умении чувствовать огонь, чтобы поймать тот момент, когда он собирается разгореться или же угаснуть. Все дело в навыке, который приходит с опытом, и большом личном интересе.

Даже первые люди благодаря своему новоприобретенному знанию ощущали себя непобедимыми, и даже сегодня, спустя много веков, когда человек обрел полную власть над огнем, продолжает происходить то же самое.

Есть на нашей планете люди, которые ощущают с огнем родственную связь, или скорее, чувствуют в себе призвание продолжать и дальше утонченные огненные традиции. Такие личности мало находят понимания у остальной части общества, где их зачастую принимают за крайне неспокойных субчиков, и каких только не изыскивают эпитетов и ругательств, чтобы обзывать их: пироманы, поджигатели чокнутые и так далее, чтобы еще больше увеличить пропасть между нами и ими.

Но им это безразлично, друзьям огня. Им и дела нет до осуждающих взглядов толпы, потому что стремление разжечь огонь в них сильнее, чем страх стать изгоем и оказаться за решеткой.

Пусть даже уровень преступности в обществе снижается благодаря растущему уровню благосостояния или, скорее, присутствию полиции, число склонных к поджогам личностей никогда не уменьшится. На эту цифру не влияет ни уровень благосостояния, ни число служителей закона, – нет, она зависит от чего-то иного, вроде внутреннего призвания. Огонь зовет, и человек откликается на его зов.

Поджечь деревянное строение куда сложнее, чем все думают. Особенно в разгар студеной зимы, однако это может оказаться трудным и осенью, и весной, и даже летом. Если ты хочешь, чтобы по той или иной причине, например из-за страховки, все выглядело так, словно пожар начался случайно, требуется тщательно все продумать.

Температура в очаге возгорания всегда выше, чем в остальной части пожарища, и если хочешь, чтобы все выглядело так, словно человек погиб из-за того, что курил в постели, следует разжечь огонь рядом с постелью. Сложно сказать, как долго понадобится подпитывать огонь, но скажу сразу – на это потребуется порядочно времени, если хочешь, чтобы все выглядело так, словно пожар начался сам, а не его кто-то начал.

* * *

Анни лежала на диване, ощущая, как живот словно стягивает обручем, и он становится твердым, как шарик. В последнее время такое бывало с ней все чаще и чаще, и когда такое происходило, ребенок вел себя очень тихо. Стягивания длились не так долго и почти всегда проходились на дневное время. Больно при этом не было и, когда отпускало, ребенок вновь беспрепятственно начинал шевелиться – по-видимому, на него все эти пертурбации не действовали.

Через распахнутое настежь окно было слышно, как во двор въехала машина. Анни была дома одна, остальные уехали купаться, а Сири отправилась в магазин на велосипеде.

Во дворе остановился синий «вольво», и из него вышел мужчина, которого Анни прежде встречала только раз, вечером того дня, когда хоронили Пентти. Она поздоровалась с ним, но и только.

Мужчина остановился перед домом и улыбнулся ей.

– Вы помните меня? Я тот самый Мика.

Его голос был мягок и мелодичен, с едва заметным акцентом. Анни кивнула.

– Мама отправилась в магазин.

Мика, казалось, вполне удовлетворился этим ответом и уселся на ступеньку крыльца, чтобы, судя по всему, дождаться Сири. Анни не знала, что ей следует делать, поэтому осталась стоять на верхней ступеньке. Подумав, она спросила:

– Простите, что спрашиваю, но какие чувства вы испытываете друг к другу?

Мужчина выглядел растерянным.

– Какие у вас отношения? – переформулировала вопрос Анни.

– А, а она не говорила? – теперь Мика снова улыбался. – Тогда я не должен ничего рассказывать.

– Что рассказывать?

Мика улыбнулся ей, все так же мягко. Какое-то время он глядел на нее изучающим взглядом, после чего, кажется, решился.

– Мы помолвлены.

* * *

Под покровом тьмы он проскользнул внутрь, заранее прикинув, что огонь должен начаться с корзины для бумаг, чтобы при последующем расследовании очаг возгорания был виден сразу.

Потому что расследование будет обязательно.

Время суток тоже было выбрано неслучайно – он понимал, что если не все, то большинство сейчас точно спит, и надеялся, что огонь успеет разойтись прежде, чем он пройдется по всем углам, поджигая там.

Огонь был красивым. И внешне, и по звучанию. Этот совершенно уникальный звук разгорающегося пламени, хотя многие не видят в нем ничего красивого. Идеальное сочетание высоких и низких тонов, ритмичного потрескивания и редких фанфар, когда попадается сучок – он давно это усвоил, благодаря прошлым экспериментам. И это было замечательно, словно можно было услышать, как жизнь бурлит в дереве.

Еще никогда прежде он не поджигал нечто настолько большое. И тем более таким способом. Он нервничал, но знал (верил?), что с этим заданием он справится. Во всяком случае, они ему так сказали, что с этим заданием он сможет справиться. И они же объяснили ему, как именно он должен действовать. И помогли ему. Объяснив кое-какие тонкости.

Например, про очаг возгорания. Он и сам видел нечто подобное, когда разжигал раньше костер во дворе, но тогда как-то не задумывался об этом.

Но нельзя же требовать от ребенка, чтобы он знал все на свете.

На этот раз он тщательно подготовился, аккуратно полив бензином половицы и те места, где их не было, но где они должны были лежать, если бы это была более аккуратная постройка.

Закончив со всеми приготовлениями внутри, он продолжил снаружи, после чего вошел и уставился на корзину для бумаг, в которой всегда валялась парочка промасленных тряпок, готовых вспыхнуть в любой момент.

Теперь оставалось только подождать. Он слышал, как уютно потрескивает огонь внутри корзины и, когда он разгорелся настолько сильно, что отдельные языки пламени начали вырываться наружу, он подхватил корзину и осторожно двинулся с ней вокруг дома. Корзина горела хорошо и небыстро – идеально, словно маленький факел или большая спичка, – и он шел, осторожно поглаживая ею стены. От этого огонь разгорался еще сильнее, и вскоре он, довольный, смог проскользнуть обратно в дом, скинуть с себя облепленные снегом ботинки, взлететь вверх по лестнице и забраться в постель, улегшись рядом со своими спящими братьями и сестрами. Снаружи не доносилось ни звука. Никаких признаков огня, но тут надо было учесть, что окно спальни выходило на другую сторону.

Ему даже удалось заснуть, но полчаса спустя его разбудил кто-то из братьев, – он не помнил, кто, – но кто-то возбужденно кричал:

– Горим! Горим!

Herrajumala!

Во двор высыпали люди в одних пижамах (невзирая на январь) и смотрели, как на фоне черного неба горит гараж, словно костер в канун Иванова дня. Во всяком случае, тепла от него было не меньше.

Приехали пожарные с сиренами и синими мигалками. Все это было очень захватывающе, и многие не могли уснуть в ту ночь.

Как такое могло случиться? Все возбужденно тараторили, обменивались короткими несвязными фразами, пожимали плечами и качали головами.

Сквозь горящие доски в стене Вало видел, как внутри гаража что-то двигается. Должно быть, это дым от каких-нибудь химикалий, уговаривал он себя. Загорелась банка с праймером, а теперь чадит. Сири тоже это увидела и бросилась в дверь прежде, чем Пентти или кто-нибудь из пожарников успел ее остановить. Вскоре послышался треск, и из огня и дыма появилась их мать, таща на себе Тату. Его одежда обгорела, а сам он был без сознания. В животе у Вало все перевернулось. Ведь ясно же, что этот придурок мог быть в гараже, так почему же он сперва не проверил? Ведь там стояла его машина, ведь это был практически личный гараж Тату. Слезы Сири, ее руки, охватившие безвольное тело. Само собой, Тату теперь загремит в больницу. Разве это нормально – иметь свой собственный автомобиль, когда тебе всего пятнадцать? Старая сломанная «Лада», которая гроша ломаного не стоит, как говорил Пентти, но которую Тату все равно не смог бросить, даже под угрозой жизни.

Вало не чувствовал ни малейших угрызений совести из-за того, что сделал. Разумеется, это он был тем, кто поджег эту старую рухлядь. Но идея была не его, и действовал он не один. И потом, ведь никто не умер. Всего-то делов – сгорела чертова колымага вместе с гаражом и, если повезет, то, возможно, удастся выручить за него страховку. Впрочем, ни о чем таком Вало в тот момент не думал, в свои одиннадцать лет-то, но лишь одному Богу известно, чьи более старшие головы в ту ночь посещали подобные мысли.

Нет, Вало не ощущал никого стыда, скорее наоборот, он гордился собой. К тому же случившееся казалось ему вполне справедливой карой для этого задравший нос придурка, который столько времени торчал в гараже и возился там со своими чертовыми железяками. Вало недолюбливал Ринне, и пусть смерти он ему, конечно, не желал, все же считал, что тот немножко сам виноват в случившемся. Так ему и надо.

Необязательно разбираться в астрологии, чтобы верить (или знать), что различные люди тяготеют или так или иначе связаны с различными стихиями. Во всех людях или, во всяком случае, у большинства преобладает один из четырех элементов. Нет нужды углубляться в подробности, но такое может быть.

Взять, к примеру, Арто. Его элементом была чистая прозрачная вода, и он тянулся к ней и в то же время ужасно ее боялся. Вода, скажем так, и наказывала его, и дарила утешение. И так у всех людей. И у всех детей семьи Тойми тоже был свой доминирующий элемент, и даже у их родителей.

Сири была воздухом, это очевидно.

А Пентти был огнем. Священная ярость внутри него – то был огонь, всегда. И потом, не стоит забывать, как он умер!

Элементом Вало тоже был огонь. Он не отличался горчим темпераментом ни в детстве, ни теперь, когда вырос и стал молодым человеком – нет, скорее наоборот, он был лаконичен и сдержан, но при этом стремился к огню, словно ночная бабочка на свет, и в той же мере, какой он ощущал свою принадлежность к огненной стихии, он желал самостоятельно обладать и управлять ею. Уже в четыре года он принялся играть со спичками, и в конце 1960-х чуть не спалил дотла весь дом, отчего за Вало все время приходилось приглядывать чуть больше, чем за остальными детьми – именно потому, что он был таким спокойным и молчаливым, не то, что другие дети, которые громко кричат, требуя к себе внимания, своего места на земле… Нет, Вало был не таким, он словно крался, обходя радары, и всегда так делал. Он мог увлечься каким-нибудь занятием, и тогда оно поглощало все его внимание – в такие моменты приходилось только надеяться, что это что-нибудь сравнительно неопасное, и оно не прикончит его или окружающих.

* * *

Анни сварила кофе и пригласила в дом престарелого жениха. Они уселись на одном конце длинного стола.

– Должно быть, уже недолго осталось, – кивнул Мика на ее живот.

– Да, уже совсем скоро.

– Это ваш первый ребенок?

Анни вздохнула. Бросила взгляд на тканую дорожку скатерти, что лежала между ними, словно ужасно низкая стена. И подумала о другой стене, той самой, невидимой, что отгораживает всех людей друг от друга, из-за которой те проживают свои жизни, словно маленькие острова, не впуская никого в свою душу. Прожив столько лет, Анни не знала даже своей собственной матери. А этот старикан сидит здесь и утверждает, что знает? С каких же это пор, а?

– Я понимаю, вы только хотите показаться милым. И вы действительно очень милы. Возможно, даже слишком.

Она попыталась представить свою маму с этим мужчиной. Такие разные во всем. В жизни Сири столько всего разного. Такой разный Пентти. Это прежде всего.

– Только что погиб мой папа. Наш папа. И есть кое-какие, как бы это сказать… неясности, которые нам нужно выяснить. Поэтому, я думаю, было бы лучше, если бы вы пока, на время, дали задний ход.

Мика молча прихлебывал кофе, дружелюбно поглядывая на нее. Но это не произвело на Анни успокаивающего эффекта. Наоборот, она почувствовала, как внутри нее нарастает раздражение. Ей не нужно было его сочувствие. Она хотела, чтобы все вернулось на круги своя, чтобы она вновь очутилась в 120 милях отсюда, стряхнув с себя все невзгоды.

– Я вас не знаю, и пусть вы даже говорите, что хотите жениться на моей маме, мне все же кажутся сомнительными причины, сподвигнувшие вас на это. Оставьте нас в покое. У нас и так горе.

Мика поднялся и задвинул стул под стол. После чего взял кофейную чашку и поставил ее в мойку. Движения были привычными, словно он здесь совсем освоился. Наверняка он провел в этом доме больше времени, чем она сама, пронеслось у нее в голове.

– Да, я понимаю. Просто Сири кажется такой невозмутимой, что я и в самом деле напрочь позабыл о том, что у нее есть дети и что вы потеряли отца.

И Мика вышел, кивнув ей на прощание. В дверях он повернулся.

– Когда моей жены не стало, моя дочь все время ходила ужасно злая. И это совершенно нормально. Это такая реакция на горе.

Да что он себе возомнил? Он что, маг и чародей, что ли? Стоит там, понимаете ли, и разглагольствует о том, чего не знает. Анни сжала кулаки. Ногти впились в ладони. Если я сейчас на него посмотрю, то не знаю, что сделаю.

Мика остался стоять и долго глядел на нее, прежде окончательно покинуть. Потом он сел в машину и укатил прочь, но еще долго было слышно затихающий вдали шум мотора.

* * *

Когда пять лет спустя сгорел дом, было лето.

Была ночь, но это была теплая и светлая ночь. Пора белых ночей.

Вало спросил Воитто, кто устроил поджог на этот раз, но Воитто лишь пожал плечами и сказал что-то вроде, что не всякий огонь дело рук человеческих, и больше не пожелал распространяться на эту тему. Вало пытался выяснить, но так ни к чему и не пришел.

Воитто всегда жил, словно за закрытой дверью, но теперь Вало казалось, что брат изменился. Стал совсем другим, не таким, каким он его запомнил. Раньше они всегда были вместе, объединившись против мира и остальной части семьи. Теперь же Вало ощущал себя ужасно одиноким. И его мучило смутное подозрение, что, возможно, на самом деле это не Воитто изменился, а он сам.

Вало быстро понял, что Анни и подавно не успокоится, пока не выяснит, что же случилось на самом деле. Что ее тоже поразило это чувство – во всяком случае, он думал, что это было то же самое чувство, ощущение, что что-то здесь не так, что-то не сходится, – он видел это по сестре. Его же реакцией на случившееся стало, что он попытался смириться с мыслью, что, возможно, все это несчастный случай, несмотря ни на что. Что это просто игра воображения, и что причина, почему произошедшее всколыхнуло в нем такие сильные чувства, крылась в том, что ему до сих пор был памятен сгоревший гараж.

Не все пожары дело рук человеческих. И тот факт, что альянс, который они раньше образовывали, так очевидно прекратил свое существование – в общем, он не знал, что и думать теперь, когда никто и ничего ему не рассказывал. У Вало и в мыслях не было объединиться со старшей сестрой, которая всю жизнь считала, что она куда лучше его, что она лучше их всех. И чего только Анни позабыла в этой своей Швеции? В большом городе? Да кем она, черт побери, себя возомнила?

Когда в семье много детей, среди них часто образуются союзы. Они могут носить как временный, так и постоянный характер. Как в случае с Лахьей и Тармо. Их отношения были настолько прочными и незыблемыми, что остальные не шли с ними ни в какое сравнение, скорее напоминая некое подобие двоюродных сестер и братьев, случайных родственников на периферии.

Вало никогда не ставил себе в пример старших братьев, совсем напротив, так или иначе, но все они один за другим разочаровывали его тем, что не дотягивали до того масштаба личности, до какого, по его мнению, должны были.

Когда Вало было одиннадцать, то есть в тот год, когда сгорел гараж, только один из братьев не успел впасть у него в немилость, и это был Воитто.

Воитто на тот момент жил уже не дома, а на засекреченном объекте (во всяком случае, он был таким для Вало), где завершал свою спецподготовку.

И именно тот факт, что брат единственный из всей семьи Тойми хотел стать военным, очень сильно импонировал Вало.

Точно так же, как Воитто и Пентти, Вало тоже собирался защищать свою родину, когда подрастет. Он с сожалением оглядывался на две войны, которые довелось в молодости пережить его отцу, и спрашивал себя, доведется ли ему пережить в своей жизни нечто столь же грандиозное.

Остальные братья, полумужики, интересовались только собой и своими делами, а некоторые из них даже и полумужиками не были. Вало старался даже не думать об их отклонениях: в их больных желаниях и страстях крылось нечто глубоко ему омерзительное.

Но больше всего из братьев он ненавидел Ринне. Ринне, тоже дитя огня, с ярко горящим пламенем внутри, был полной противоположностью Вало. К примеру, Тату никогда не обращал внимания на свою внешность.

Вало же был красивым ребенком.

Если смотреть чисто объективно, то большинство младенцев рождаются некрасивыми, но не Вало.

Он появился на свет уже полностью оформившимся и красивым, как херувим. Он привык слышать это с ранних лет, какой же он красивый, и, возможно, это сыграло свою роль, когда он впоследствии начал часами проводить перед зеркалом, восхищаясь собственным отражением, но, возможно, он так делал бы, даже если бы ему не твердили постоянно о его красоте. Он уже заранее предвкушал всех тех девчонок и женщин, которые станут восхищаться им и любить его, и всех тех парней и мужчин, которые захотят походить на него.

И, честно говоря, пубертатный период может тяжело протекать даже у самых красивых детей, но не у Вало. Он копил деньги в жестянке, которую прятал под половицей у своей кровати, и на данный момент скопил уже довольно много, деньги на операцию.

Потому что для Вало было недостаточно просто быть красивым, таким, каким он был. Он хотел стать еще красивее, самым красивым. Он считал, что то ни с чем не сравнимое чувство, когда смотришь на себя в зеркало и у тебя нет ни малейшего желания что-либо изменить, придет к нему, только если он самолично позаботится об этом и приведет в порядок свою внешность. Он был еще слишком молод, чтобы понимать, что здесь требуется совсем иной род работ, нежели просто лечь под нож, что он должен принять себя таким, какой он есть. Некоторым никогда не понять, внешность – это неважно, что красота в глазах смотрящего и в том, какой человек сам по себе. Вало же не понимал таких вещей. Он часами торчал возле зеркала, придирчиво разглядывая собственное отражение, и точно знал, что ему следует изменить и в каком порядке.

В первую очередь уши – тут без вариантов. Они были единственным, что действительно портило его внешность. На данный момент он отращивал себе волосы, чтобы они прикрыли его торчащие в стороны вареники, но это было весьма ненадежное решение. Его волосы были не такими густыми и волнистыми, как, к примеру, у Лаури, а тонкими и легко запутывающимися, и никогда не могли скрыть оттопыривающихся ушей полностью.

Следующим на очереди после ушей шел нос. Но это когда у него появятся деньги. Нос ему достался от Пентти. И пусть он даже особо не портил впечатление, но это только сейчас. Вало знал, что нос и уши могут расти всю жизнь, а потому не собирался сидеть и ждать, пока они окончательно его изуродуют. С ранних лет он планировал вплотную заняться своей внешностью и ничего не пускать на самотек. Добиться наилучшего результата, исходя из собственных возможностей.

Некоторые люди порой бывают настолько зациклены на красоте, что она становится единственным, что имеет для них значение. И им этого вполне хватает для счастья.

Они думают, что если станут просто красивее, самыми красивыми, то это сделает их счастливее, и они обретут больше власти, друзей, да всего, чего угодно.

Как это ни странно, но Вало не пользовался популярностью у женского пола.

Хотя, по идее, должен был или, по крайней мере, мог бы.

У него было одно качество или, скорее отсутствие оного – чего-то такого, что удерживало их на расстоянии.

Вначале, когда он только переехал жить в свой новый дом, которым стало для него Куйваниеми, целая уйма девчонок заглядывала к ним под самыми разными предлогами, чтобы поприветствовать семью Тойми в их краю, но теперь минуло вот уже несколько месяцев, ажиотаж, вызванный появлением новых жильцов, улегся, и, казалось, никто больше не видел или не замечал красоты Вало.

На следующий год он обязательно перекрасится, но прежде сделает себе операцию на уши. Вало уже ходатайствовал, чтобы ему разрешили эту операцию по причине психического дискомфорта, но получил отказ, поскольку его уши, честно говоря, не оттопыривались настолько уж сильно. Таково было заключение врача, и поделать с ним ничего было нельзя, но что он понимает, этот идиот с дипломом. Значит, Вало придется оплатить операцию из собственного кармана, а после он сделает себе карьеру на военном поприще и заработает столько денег (так он воображал себе), что сможет оперировать себе все, что захочет, и, когда он вернется домой, все будут им очарованы, а потом – на этот счет у него еще не было четких планов, – но он все равно рано или поздно обзаведется женой, и если та захочет иметь детей, то он предоставит ей такую возможность, и сам станет хорошим семьянином и кормильцем.

* * *

Было бы наивно полагать, что ему удастся отделаться от Анни.

Она пыталась поговорить с ним о том, что слышал Арто, о мокрых от растаявшего снега ботинках Вало в тот раз, когда сгорел гараж. Но Вало всеми силами старался увильнуть от этого разговора. Он надеялся, что если будет достаточно долго игнорировать сестру, то проблема отпадет сама собой.

Впрочем, в глубине души Вало понимал, что это не выход. Но ведь он мог, по крайней мере, попытаться. Вало понимал, что стоит только поднять эту тему, как припомнят не только пожар в гараже 1976 года, но и все пожары, которые когда-либо случались в округе, а ему действительно не хотелось обсуждать самые последние из них.

И он не хотел думать о том, что видел, когда бродил среди обугленных руин спустя два дня после пожара.

Потому что сразу понял, что непотушенная сигарета не могла стать его причиной.

Он полагал, что это странно, что он заметил кое-какие детали, которые ускользнули от внимания полиции, но, возможно, они не были такими специалистами по пожарам, каким был Вало. Благодаря долгому и рьяному служению огню.

Взять, к примеру, курение в постели. Для этого ведь требуется, чтобы конкретный человек как минимум курил. Кроме того, место, откуда начался пожар, должно быть более выгоревшим по сравнению с остальным домом, потому что сигарета тлеет медленно и долго, в точности как сырые поленья или выкорчеванные пни.

Их же отчий дом горел равномерно, без ярко выраженного очага возгорания, и уже одно это должно было насторожить полицию.

Но здесь-то как раз все ясно. Расследование стоит денег, Вало это понимал, к тому же этому жирному полицейскому пришлось бы тогда оторвать свою толстую задницу от стула и немного потрудиться на благо общества.

Пентти в их округе не любили. Да что там! Его едва ли любила даже его собственная семья. Разве что уважала. Или, по крайней мере, боялась.

А потому вывод напрашивался только один: скатертью дорога, дорогой папаша (вместе со своими деньгами).

Но Вало скучал по отцу или, скорее по тому, кто говорил бы ему, что он должен делать и как должен думать.

Вало жалел, что приходится переезжать в Куйваниеми. Он мечтал быть чуточку похрабрее, чтобы заявить прямо, что он, скорее всего, хочет остаться жить в Аапаярви. Или же он в самом деле этого хотел? Вало не любил Пентти, но нуждался в нем. И теперь, когда никто не указывал ему, как он должен жить, он ощущал себя до странности несчастным и потерянным. И думал, догадывался, что это чувство, возможно, и есть то самое пресловутое горе.

* * *

Анни знала, что ей удастся вытянуть из него все, что ей нужно. Конечно, на это потребуется время, но в итоге он все равно ей все расскажет. Вало не сможет ей солгать, не сейчас. Он пытался, изворачивался по-всякому. Ссылался на дела, ни с того ни с сего взялся каждый день помогать Эско с постройкой дома и запоздно возвращался домой, когда Анни уже спала.

Но в конце концов ей удалось припереть его к стенке. Однажды утром Анни проснулась рано, до того, как Вало успел удрать и, стоя на кухне, пил молоко прямо из пакета, держа в другой руке ключи от машины. С неохотой он последовал за ней на крыльцо.

Утро выдалось очень красивым – подернутое дымкой тумана, какими часто бывали утра в Куйваниеми по причине близости к побережью с Ботническим заливом на западе, и воздух был свеж, каким ему и полагается быть в столь ранний час. Анни ежилась и дрожала от холода в своей тонкой ночной сорочке, но знала, что спустя всего несколько часов температура поднимется, и воздух вновь задрожит от зноя над раскаленной землей.

Ужасная жара стояла с тех самых пор, как она приехала, и ее ноги, отдохнув за ночь, днем снова начинали распухать и увеличиваться в размерах, как это происходило с ними в последнее время. Они опухали каждый день, порой уже до обеда, а порой, если ей везло и на улице не было настолько жарко или она мало двигалась, то лишь к вечеру. Единственно-верное средство было налить воду в старые бутылки от лимонада и положить их в морозилку. После чего Анни садилась в кресло и принималась катать бутылки ступнями ног, ощущая, как стихает в коже покалывание.

Анни присела на ступеньку и повернулась лицом к Вало. Он с неохотой поднял голову и встретился с сестрою взглядом. По глазам брата Анни видела, что что-то не так, что он что-то скрывает. Она не думала, что Вало имеет отношение к пожару, но что-то он знал, это точно.

– Вало, ты знаешь, в тот раз с гаражом… в общем, тебя никто ни в чем не винит. К тому же это было давно.

Вало испуганно пострел на нее.

– Откуда ты знаешь? – спросил он.

Одна его нога дрожала мелкой дрожью. Вало из всех сил старался сделать вид, что ничего не происходит, но как ни пытался переменить положение и сесть поудобнее, дрожь не утихала. Анни же не ответила не его вопрос и просто продолжила говорить дальше, по-прежнему глядя ему в глаза.

– Вало, ты был тогда всего лишь ребенком.

Она вытянула руку и провела ею по его волосам, заправила одну прядь за уши, и он чисто машинально вернул ее обратно.

– Вало, никто тебя за это не винит.

Ее голос был мягок, словно нетребовательные объятия, и сама Анни надеялась, что если просто будет сидеть рядом и сочувствовать ему, то он, в конце концов, доверится ей, образно говоря, и расскажет то, что она хотела услышать, расскажет ей правду.

– Но Вало, это и так все знают. Все знают, кто поджег гараж. И скоро они узнают, кто поджег дом. Все хотят это знать.

Тут Вало уже не выдержал.

– Это был не я!

Анни увидела в глазах брата страх. Она снова протянула руку и коснулась его, на этот раз плеча.

– Я и не верю, что это был ты. Никто не верит.

Анни обняла брата за плечи. Он казался таким маленьким. Она вспомнила, как однажды проносилась с ним все лето. Вало было тогда от силы года три или четыре, и он подхватил ветряную оспу, да не отдельные оспины – нет, все его тело было усыпано ими, каждый миллиметр. Хуже всего было с ногами – настолько, что он не мог даже ходить, это причиняло ему боль. Но Анни носила его на руках и постоянно напоминала ему, чтобы он не расчесывал себя, не то останутся уродливые шрамы. Это помогло. Вало не хотел иметь уродливых шрамов. Несмотря на то, что он был еще таким маленьким, для него уже тогда было важно быть гладким и красивым.

Анни помнила, как они сблизились в то лето, как Вало расслаблялся, когда рядом с ним оказывался кто-то, кто уделял ему внимание, только ему, в порядке исключения. Но едва оспа прошла, она перестала его носить, ведь на это уже не было причины, и связь между ними нарушилась, разорвалась.

Когда Анни продолжила говорить, ее голос по-прежнему был мягким и ласкающим.

– Но ведь кто-то же это сделал, правда? И ты знаешь кто, Вало.

* * *

Вало не ответил. Мысли вихрем крутились в голове.

Соучастник преступления. Поджигатель.

Вало. Даже находясь в окружении своей семьи, он никогда не чувствовал себя дома. Ему всегда казалось, словно он находится где-то сбоку и наблюдает за ними со стороны, видит то, что видят другие, посторонние, когда смотрят на семью Тойми. Они казались ему такими грязными. Он же, напротив, ощущал себя красивым. Так он воображал себе всегда. Такой аккуратный и красивый, чистенький и непрочный, но правда была в том, что он по-прежнему оставался маленьким грязным фермерским мальчишкой, точно таким же, как и все остальные. Если бы ему только хватило мужества признать это. Что в его венах текла та же самая дурная кровь, что и в их, и что он имел прямое отношение к тому, что случилось в январе 1976 года, и даже больше, потому что он и был тем, кто поджег гараж. Тот факт, что его обманули или как-то еще на него повлияли, потому что он был еще ребенком, не мог послужить ему оправданием.

Соучастник преступления. Поджигатель.

Когда Анни вновь заговорила, ее голос по-прежнему звучал мягко и успокаивающе, словно бы намекая, что ему не нужно бояться, никто не станет на его за это ругать, пусть он только скажет правду.

– Ты же должен понимать, что после той истории со спичками тебе ой как нелегко поверить. Да еще теперь, когда все знают, что твоя обувь была мокрой от снега в ту ночь.

В ту ночь.

Соучастник преступления. Поджигатель.

– Ну, хорошо, это я поджег гараж! Я! Устраивает?

Слова сами выскочила из него, и он не сумел их остановить.

– На самом деле я не хотел, это Пентти мне велел. Он и Воитто, они болтали о гараже, в то Рождество, когда Воитто получил отпуск. Они сказали, что можно будет подзаработать, если эта рухлядь сгорит дотла.

Вало еще никогда раньше не признавался в соучастии в пожаре, позволяя всем думать, что это Пентти поднес спичку, а он только видел это или слышал. Пусть даже все это время его подозревали, все равно ему никто ничего не сказал.

– А еще Пентти сказал, что было бы неплохо, если бы эта чертова колымага сгорела вместе с ним.

Слезы побежали по щекам Вало, он удивленно смахнул их тыльной стороной ладони и уставился на Анни.

– Но Анни, я уже завязал с огнем. И я бы никогда, честное слово, никогда не смог бы сотворить такое.

Как же ему хотелось в эту минуту, чтобы отец оказался рядом. Он бы защитил Вало, зайди речь о сгоревшем гараже, или, по крайней мере, о том, что случилось совсем недавно. Но теперь он один. Сестра сидела рядом, обнимая его за плечи, но сам он был далеко-далеко, погруженный внутрь себя, чужой для всех.

– Я верю тебе, братишка. Но мы оба, ты и я, знаем, что кто-то это сделал. Верно?

Он кивнул. Голову не поднял, но кивнул.

* * *

Анни смотрела на брата.

Ее переполняла нежность.

Она поверила ему. На это раз он действительно был ни при чем.

Анни думала, что он расскажет ей, что знает, пусть она даже не была уверена, что он может что-то знать. Ведь он так легко поддается чужому влиянию. Особенно тех, кто ему нравится. Может быть, Воитто сказал нечто, что заставило Вало желать стать похожим на него? Или все это могло быть как-то спланировано? Анни стало жаль того одиннадцатилетнего мальчика, каким он был, которого обманом заставили поджечь гараж. И потом столько лет молчать, боясь рассказать. Столько лет втайне нести это бремя. Анни показалось, что Вало вроде бы даже полегчало, когда он наконец признался.

В конце концов ей захотелось в туалет, а когда она вернулась, ни Вало, ни машины во дворе уже не было. Анни понимала, что не сможет рассчитывать на помощь в лице брата. Но этот разговор придал ей уверенности. Что здесь что-то действительно не так. И она обязана выяснить, что именно. Она так решила.

Анни подумывала отправиться в полицию.

Большинство людей не любит думать плохо о своих близких, особенно о тех, кто находится в непосредственном окружении, прямо в своей собственной семье. Но факт остается фактом – ужасные и печальные вещи случаются повсюду, и даже у нас под носом. И каждый раз обязательно найдется чей-нибудь ребенок, или брат, или сестра, или мама с папой, или жених, кто это сделал.

И стоит приоткрыть эту дверку, пусть даже лишь на щелочку, как начинаешь заглядывать туда с подозрением, строить догадки, и вот уже мысли пускаются вскачь, заводя нас неизвестно куда, а ведь всем известно, что стоит дать волю фантазии, как ее уже почти невозможно остановить.

В фантазиях может происходить все что угодно.

* * *

В фантазиях может происходить все что угодно.

Сотилайнен только смеялся. Словно это было самое смешное из всего того, что он слышал в своей жизни. Анни сидела на стуле перед его письменным столом и ждала, пока он отсмеется. Она сидела, сложив руки на коленях, словно для молитвы, совершенно спокойная и невозмутимая. Малыш в животе тоже вел себя тихо. Казалось, он тоже ждет, прямо-таки затаил дыхание в ожидании.

Шеф полиции хохотал, пока его не пробрал кашель, и женщина из приемной не просунула в дверь голову, чтобы узнать, все ли в порядке. Сотилайнен замахал на нее руками, в то время как его пузо тряслось и подпрыгивало, а кашель перешел в клокотание. Наконец он смахнул слезы с ресниц и удовлетворенно вздохнул.

– Итак, если я понял вас правильно, вы хотите, чтобы мы возобновили расследование?

Анни кивнула.

– Я не уверена, что оно было проведено достаточно тщательно.

Сотилайнен сразу же посерьезнел и наклонился к ней.

– Слушай сюда, девочка.

Он ткнул в нее своим пухлым указательным пальцем, больше похожим на сардельку – сиди она чуть ближе, прикосновения было бы не избежать. Анни была рада, что их разделяет стол – ей не улыбалось узнать, каково это, когда такой палец попадает в плечо или грудь или куда он там еще может попасть. Словно копченая сарделька. Ей даже показалось, что от шефа полиции даже пахнет, как от сардельки – должно быть, он припрятал связку-другую в ящике стола на тот случай, если проголодается.

– Ты что, полагаешь, что можешь заявиться сюда из своего распрекрасного Стокгольма и учить меня, как я должен делать свою работу?

Его рот брызгал слюной пока он говорил. Его голубые глазки, глубоко упрятанные в недрах его упитанного лица, сверлили ее злобным взглядом.

– Voi helvetti[32]. Можешь забыть об этом. Предварительное следствие закончено. У нас нет ресурсов возобновлять все дела подряд только потому, что кому-то этого захотелось. Что сделано, то сделано. Все, иди гуляй.

И Сотилайнен принялся рыться в бумагах на своем столе. Казалось, это занятие его немного успокоило, потому что, когда он снова взглянул на нее, его голос прозвучал уже более сдержанно, и он произнес, тщательно выговаривая каждое слово, словно чтобы она не пропустила ничего из того, что он ей сейчас скажет.

– Анни Тойми. Я сожалею, что вашего папаши не стало. Мне действительно очень жаль, дружок, но тебе придется придумать другой способ, чтобы выяснить то, что ты хочешь знать.

Сотилайнен покачал головой.

– А теперь иди. Мне нужно работать.

И с этими словами он снова вернулся к своим стопкам бумаг на столе и принялся перебирать их с таким видом, словно ее тут и не было.

Больше Анни не могла ничего сделать. Ярость бушевала в ней, она злилась на саму себя за то, что забыла, с кем имеет дело. И кем была она сама. Женщине никогда не добиться помощи у полиции (ни здесь, на севере, ни где-либо еще?) одной лишь силой убеждения или так, как это сделала она, прямо заявив, что они не делают свою работу и даже не справляются со своими обязанностями. Своими действиями она лишь разозлила его, и теперь после такого Сотилайнен уже никогда больше не станет ее слушать.

Анни присела на скамеечку возле полицейского участка и стала смотреть на город. Улицы были почти пустынны, разве что проедет случайная машина или пройдет подросток с плохой осанкой и в слишком теплых джинсах. Малыш внутри по-прежнему вел себя тихо. Анни похлопала себя по животу и получила осторожный толчок в ответ. Словно ребенок таким вот способом тоже хотел сказать ей, чтобы она успокоилась. Ну вот, еще не родился, а уже туда же. Патриархат чистой воды. Анни вздохнула. Пожалуй, пора отправляться домой. Ей придется придумать другой способ добраться до правды.

* * *

Но Анни не пришлось слишком долго думать, каким станет ее следующий шаг.

Когда все цифры были посчитаны и затраты на похороны оплачены, перед Анни встал следующий вопрос. Речь шла о деньгах, которые ей предстояло унаследовать. Их было не так уж много, чтобы стоило говорить о них. Куда более неясной казалась ситуация с наследством в Аапаярви. Пентти переписал свою долю на Эско. Все бумаги были подписаны в апреле. Но где-то должны были оставаться еще долговые расписки, подтверждающие, что Эско обязан уплатить отцу полную стоимость его доли. Да, пожар имел много последствий.

И налогооблагаемая стоимость недвижимости доходила до двухсот пятидесяти тысяч марок, – деньги, которых вполне могло хватить всем. Анни решила разделить наследство поровну между братьями и сестрами, неофициально, так сказать, но на данный момент никаких денег не было. Делить было нечего.

Дом принадлежал Эско, и баста. В этом не было почти ничего удивительного, ведь все указывало на то, что так оно и будет, но все почему-то предпочитали держаться в стороне и просто ждать. Знали и все равно ничего не предпринимали.

Но теперь этот дом отправился к чертям.

Хелми было труднее всего. Хелми и Тату. Вечно нуждающиеся в деньгах, с бумажниками как решето, и так было всегда, с самого детства. Они оба были дома у Сири, когда Анни позвонил адвокат. С какой стати он взял себе привычку звонить именно Анни, было неясно – должно быть, потому что она была одной из самых старших. Или потому, что именно она должна была наследовать своему отцу. В связи с последними событиями звонить ее старшему брату не было никакого смысла, потому что тот уже со всей очевидностью знал, что заполучил весь родительский дом целиком.

Или то, что от него осталось. В любом случае, земля была его, и все, что на ней находилось, тоже.

Хелми, Тату и Лаури сидели на крылечке и кисли. Находясь в гостиной, Анни, слышала их голоса. Они явно пребывали в шоке от предприимчивости Эско.

– У меня в голове не укладывается, как он мог вообще до такого додуматься! – повторила Хелми, и Лаури ее поддержал.

– И как ему удалось огрести всю землю!

Эско, апатичный безынициативный Эско. Но он лишь в очередной раз доказал, как же сильно они ошибались на его счет.

– У меня такое чувство, что я никогда не знал его по-настоящему, – задумчиво проговорил Тату.

Хелми не уставала вспоминать, как брат стоял с видом победителя в адвокатской конторе, когда выяснилось, что он в одиночку унаследовал всю усадьбу. Ни копейки при этом не оставив остальным братьям и сестрам.

Ну да ладно, все же какая-то сумма нашлась. Когда похоронили отца, стало ясно, что Анни становится обладательницей пяти тысяч марок. Пять тысяч, вот и все, что осталось от жизни.

Пять тысяч марок в начале 1980-х годов – это было примерно тоже самое, что и восемь тысяч шведских крон. С учетом инфляции на сегодняшний день данная сумма составила бы примерно двадцать тысяч крон. Обычный месячный заработок работника фермы. Не требовалось особых математических способностей, чтобы подсчитать, что на эти деньги не купишь шикарную виллу или путешествие вокруг света. Но для того, у кого почти ничего нет, каждая крона почитается за счастье. Или участок земли.

Анни намеревалась одолжить машину у Тату, на этот раз ее не нужно было никуда подвозить. Она прекрасно представляла, что будет, если кто-нибудь из сестер или братьев отправится с ней и столкнется с Эско.

Она ничего не сказала о том, куда собралась, но ощущала исходящий от родни холод и невысказанный в ее адрес упрек. Почему он оставил все деньги ей? Какую роль сыграла во всем этом Анни? И неважно, что Анни предложила поделить все свое наследство поровну. В глазах семьи она все равно была по ту сторону баррикад, и причина, по которой она там оказалась, не играла для них особой роли.

Ветер развевал ее волосы. Анни на полную громкость врубила радио и утопила педаль газа в пол. Было что-то успокаивающее в том, чтобы сидеть в этом прокуренном черном «мерсе» и слушать гремящую какофонию синглов летнего хит-парада, прерываемых радостным трепом радиодикторов, подзуживающих друг над другом.

На краткий, словно вдох или моргание глазом, миг ей удалось позабыть, кто она такая. И это чувство было совершенно восхитительным. И она подумала, что могла бы постоянно пребывать в этом состоянии. Всего-то и нужно, что уехать и больше никогда сюда не возвращаться.

Но тут же повседневные заботы вновь навалились на нее.

Въехав на территорию усадьбы, Анни облегченно выдохнула. Эско, казалось, тоже был рад, что приехала только одна Анни.

– Топор при тебе?

Он ухмыльнулся, это была их дежурная шутка, которую понимали только они двое. Все дело было в Пентти. Когда они были еще маленькими, он пытался напугать их, чтобы они занимались делами, и не бездельничали, а не то, если они не будут слушаться, он пойдет и отрубит голову их псу. (Он этого не сделал, пес издох сам спустя много лет от старости, но после этого никаких собак они уже не заводили.)

Но Анни не улыбнулась. Она стояла, уперев руки в бока, и ждала, когда Эско начнет рассказывать. Но если у Эско и были какие-либо соображения на этот счет, то он все равно собирался держать их при себе. Поэтому он лишь плечами пожал, крутя в пальцах масштабную линейку.

– Я не знаю, почему он на это согласился. Почему решил довериться мне. Может, подозревал кого? Разглядел во мне ненависть? Понял, что стоит ему подставить спину, и я тут же воспользуюсь случаем?

Анни не знала, как на это отреагировать.

– Люди видят в других то, что хотят увидеть. Но я здесь не затем, чтобы выяснять, как ты смог его надуть. Я хочу поговорить с тобой о пожаре.

Но у Эско, казалось, не было никакого желания слушать сестру. Он просто продолжал говорить свое. Анни стояла спиной к старому дому, к тому, что от него осталось, Эско – напротив нее. И лицо его ничего не выражало, словно его взгляд был направлен куда-то внутрь него самого.

– Хуже всего то, что мне от этого хорошо. И не только потому, что я обвел его вокруг пальца и одержал над ним верх. Я оставил с носом всех остальных. Всех вас.

Он криво улыбнулся. Его улыбка так была похожа на улыбку Сири, Анни давно это поняла. И она давно не видела брата улыбающимся. Это же его новая улыбка утратила всю свою обезоруживающую силу. Обесценившаяся, девальвировавшая улыбка.

– Вы никогда не верили в меня. Эско, говорили вы, глупец и неудачник, ничего-то он не умеет. Но я сумел. И должен сказать, мне немного подфартило, потому что я ведь не собирался тырить эту долговую расписку. Она, кстати, даже не была официально заверена, поэтому я не знал, имеет ли она законную силу, но теперь это уже все в прошлом.

Он пожал плечами.

– Теперь мне уже не нужно волноваться по этому поводу.

– Но Эско, ты же все еще можешь выкупить свою долю у остальных.

Брат покачал головой, его смешок походил на фырканье. На лице – следы кулаков Воитто.

– Слишком поздно, Анни, я знаю, ты со мной не согласна, но уже слишком поздно. Я же вижу, как они смотрят на меня. Они меня не простят. Стоит дать слабину, как они тут же разорвут меня на клочки.

Анни протестующе мотнула головой.

– Они же твои родные братья и сестры!

Он рассмеялся коротким сухим смехом, больше похожим на лай.

– В том-то все и дело.

Эско прикурил новую сигарету от окурка предыдущей.

– К тому же у меня нет денег. Все, что мы скопили, пошло на постройку дома. И на выкуп доли у матери.

Он прислонился спиной к стене недостроенного дома.

– Честно сказать, это просто фантастика. Отец сделал в точности так, как я хотел. Все, что я спланировал заранее, он претворил в жизнь. Все-таки я в нем не ошибся.

Эско продолжил и дальше болтать в том же духе, но на сестру при этом он уже не смотрел. У Анни даже возникло чувство, что брат, должно быть, уже даже не отдает себе отчета, здесь ли она или уже уехала, настолько он ушел с головой в свою собственную историю.

Когда Сири объявила о своем решении разводиться, Эско позаботился о том, чтобы оказаться поближе к отцу и вплотную заняться воплощением своих замыслов касательно Аапаярви. Рассказал, что чаще ходил к отцу в коровник, чем в гости к матери, и, вообще обставил все дело так, чтобы со стороны казалось, что он встал на сторону отца.

Заставил отца поверить, что Эско – тот, на кого можно рассчитывать. Пусть бушует шторм, Эско всегда будет держать нос по ветру. На него всегда можно положиться.

– Я продолжал приходить к нему даже после того, как мать и все остальные уехали, бросив его одного.

Когда вся остальная семья покинула ферму, Эско, наоборот, заявился в Аапаярви с дорожной сумкой – можно сказать, переехал жить туда, откуда уехали все остальные. Взявшись за строительство нового дома, он часто обращался к отцу за советом и постоянно проводил с ним какое-то время, прежде чем оттуда уехать. Он же и предложил перебраться сюда вместе с семьей, теперь, когда старый дом почти опустел. Сейя стала бы готовить, убирать и мыть посуду, и Пентти согласился, что, да, идея неплохая.

– Вот только Сейя поначалу отказалась. Во всяком случае, предприняла такую попытку, но в конце концов ей пришлось сдаться.

Все же пару недель потерпеть она могла, особенно если в итоге это поможет им добиться желаемого – того, о чем они так долго мечтали. Они сумели вытерпеть эти две недели, а потом Сейя не смолчала, когда Пентти выбранил кого-то из детей, и пока Эско был занят заливкой фундамента для нового дома, Сейя собрала вещи и поставила мужа перед фактом: она и дети переезжают обратно домой, а Эско пусть поступает как хочет. Эско остался. Анни очень хорошо себе это представляла. И было приятно думать, что где-то – да, в сущности, повсюду, – есть миры, где поведение отца далеко от нормы, и где люди возражают, когда он плохо себя ведет.

Как бы то ни было, Пентти все это время наблюдал за Эско, проверял его и, в конце концов, по достоинству оценил.

– Я ощущал совершенно отчетливо, что он каким-то образом испытывает меня, чтобы посмотреть, насколько далеко простираются мои симпатии к нему.

Того обстоятельства, что Эско остался, когда вся его семья уехала домой, хватило для Пентти, тщеславного в своем стремлении быть в центре всего. С сыном он уже не ощущал себя таким одиноким, но мысли Пентти более здраво, он бы, пожалуй, понял, к чему все идет, стоит лишь вспомнить, каким умелым конспиратором был он сам. Но даже Пентти способен был страдать от одиночества, и, потом, он был уже не молод. Отец медленно, но верно открывал свое сердце старшему сыну и впустил того в свою жизнь.

– Мне было почти жаль его. Он казался таким одиноким. И внезапно сильно постаревшим.

Эско признался, что порой его одолевали сомнения в правильности того, что он делает.

Но он тут же гнал прочь от себя эти мысли. Вынуждая себя с самого начала переживать все те мерзости, в которых был замешан его отец. Пентти в коровнике, раз за разом, все его слова, вообще всё. И тогда Эско становилось легче держать правильный курс.

– В этом была моя сила. Я думал о всем том зле, которое сотворил этот человек.

Пентти был скупердяем, он ставил деньги превыше людей, и Эско это знал. В качестве аргумента он привел отцу тот факт, что если бы у того не было никакой недвижимости, он смог бы каждый месяц получать социальные выплаты от государства. Что это чистая формальность, что на самом деле он будет продолжать жить в своем доме, а они с Сейей станут заботиться о нем – о последнем не стоит даже переживать. И вот, наконец, настал тот день, когда Пентти переписал свою половину фермы на старшего сына. А Эско только того и надо было – теперь ему больше не придется ждать у моря погоды.

Отныне отец был ему не нужен. Когда Эско заполучил то, что хотел. Когда он устроил все так, как хотел.

– Я дал ему сроку три месяца, чтобы он съехал отсюда. Сказал, что могу помочь найти квартирку в Рованиеми. После чего вернулся домой. И одновременно с этим, словно по воле случая, объявился Воитто. Это случилось весной. В мае, кажется? Или в апреле? Но в любом случае ему уже недолго оставалось. С домом или без дома.

И Эско одарил Анни кривоватой улыбкой и всплеснул руками в красноречивом жесте, который словно подтверждал все то, что он чувствовал, говорил и делал.

Анни глядела на брата и не могла отделаться от ощущения, словно она смотрит на чужого. На кого-то, кто с каждой секундой становится ей все менее знакомым: еще немного и она уже едва сможет его узнать.

Был ли ее брат способен на убийство? После того, как выяснилось, что он способен на многое другое, о чем Анни даже не догадывалась.

– Ты же понимаешь, что я должна тебя спросить.

Эско, казалось, удивился, услышав ее голос.

– Ну, тогда спрашивай. Но скажу сразу: нет, я не поджигал. И ты сама это поймешь, если хорошенько пораскинешь мозгами. Я и без того чувствую себя виноватым из-за того, что в конечном счете именно я привел его к этому.

– К чему?

Эско рассмеялся. Его светлые волосы затрепетали, подхваченные ветром.

– Я тебя умоляю. Да этого человека за всю жизнь никому не удалось застать врасплох. Разве тебе не приходило в голову, что он же сам все это и подстроил?

– Хочешь сказать, что Пентти покончил с собой?

Анни наморщила лоб. Эско пожал плечами.

– Я хочу сказать, что брось ты это дело, Анни. Найди способ двигаться дальше и не оглядываться назад. Бери свои деньги и сматывайся. Ведь мне-то выгодно, что долговая расписка сгорела в огне. Но послушай, Анни, если тебе в магазине дадут на сдачу больше денег, чем нужно, ты же не станешь возражать? Просто запихаешь деньги поглубже в карман и пойдешь, как ни в чем не бывало.

Все напрасно. Но все же Анни попыталась воззвать к нему. К той его части, которой он был связан с ними со всеми, через кровь. Кровь, наследственность и весь тот жизненный опыт, который они делили сообща.

– Но подумай об остальных. Ведь мы сами – это единственное, что у нас есть. Все мы, сестры и братья.

Эско серьезно посмотрел на нее.

– Не думай, что они тебя тоже простят. И кстати, если ты сейчас затеешь частное расследование, то, возможно, обнаружишь связь между приездом Воитто и пожаром.

Прежде чем Анни села в машину, Эско решил поделиться с ней последней мыслью, которая пришла ему на тот момент в голову.

– Прежде я не думал об этом, но в каком-то смысле наш папаша все-таки вышел из этой истории победителем. Впечатляюще, должен сказать.

* * *

Вало сидел в приемной у врача, держа на коленях свою жестянку. Старую и ржавую. В ней лежал весь его сэкономленный капитал.

Несмотря на то, что денег было явно недостаточно, Вало все же надеялся, что врач сможет ему помочь. Вероятность была небольшой, и он это знал, но надеялся, что, может быть, ему удастся оплатить часть сейчас, а остальное донести попозже, как это сделал Пентти, когда покупал себе новый трактор.

Вало было трудно свыкнуться с мыслью, что он остался без наследства. Что они все остались с пустыми руками. Ну, или почти все. Ему бы здорово пригодились эти деньги, пусть даже речь шла всего лишь о нескольких сотнях.

Врач за столом сочувственно улыбнулся ему.

– Вало, это настоящая глупость, – мягко сказал он и щелчком отправил жестянку обратно через весь стол.

Вало придвинул банку к себе и настойчиво продолжил.

– Но можно подправить мне хотя бы одно ухо?

Врач покачал головой.

– Вало, даже если чисто теоретически и можно прооперировать одно ухо, то, во-первых, обычно такого не делают, а во-вторых, я не гожусь для такой работы.

– Но ведь вы же доктор?

– Да, но я не тот доктор, который тебе нужен. Для подобной операции тебе пришлось бы поехать в город побольше. В Кеми, или даже в Васа.

Вало покачал головой. Какой же он глупый. Глупый доверчивый молокосос. Как он мог поверить, что все устроится для него так просто?

Тут врач выдвинул один из маленьких ящичков в своем письменном столе, достал зеркало и поднял его перед ним. Вало мельком взглянул на свое отражение.

– Смотри сюда. Посмотри на этого молодого человека.

Вало уставился на самого себя.

– В нем нет никаких изъянов.

Вало увидел, как по щекам молодого человека в зеркале текут слезы.

– Ты хорош таким, какой ты есть.

Вало придвинул к себе жестянку и смахнул слезы тыльной стороной ладони.

– Тогда мне не за что вас благодарить, – сказал он и покинул кабинет.

Он сидел на парковой скамейке на кругу, где стояли автобусы, и ел мороженое, самую большую порцию, какую только смог купить. За мороженое он заплатил деньгами из жестянки. Опять двадцать пять. Так ему никогда не удастся скопить необходимую сумму.

Мороженое было со вкусом ванили, а в серединке прятался красный узор со вкусом клубники, и пока Вало лизал мороженое, тот потихоньку таял и исчезал.

Мороженое было вкусным, а день – теплым и в меру жарким. В жестянке рядом с ним лежали деньги. Ему было восемнадцать. Он мог пойти и купить себе почти все, что захочет. Он мог бы на эти деньги купить билет. И уехать. Вало мог бы далеко уехать на свои тысячу двести марок, которые он скопил.

Автобусы следовали мимо с обнадеживающей регулярностью. Просто запрыгнуть в один из них. Отправиться на запад. В Швецию? Или на юг, в Обо? Хельсинки? Как далеко он может уехать?

Его внезапно осенило, что, в конечном счете, никто не станет его искать. Он задумался, сколько времени потребуется, прежде чем кто-то заметит его отсутствие. Пара суток, может, больше.

Но он ничего никому не должен. Он свободный человек и волен отправиться куда пожелает. Вало смаковал это ощущение. Эти слова. Смаковал мороженое.

Возможно, с ушами все обстояло не так уж и плохо. Он подумал про Ринне и его изуродованное лицо. Все-таки оно ему шло. Так, может, и для Вало все устроится. Он мог бы перестать смотреться в зеркало дома. Мог бы избегать витрин. Мог бы начать общаться с людьми более некрасивыми, чем он. Или с такими, как Ринне, которым вообще плевать на свою внешность.

В первый раз Вало осенило, что, по сути, он был свободным человеком. Это был первый раз, когда он по-настоящему ощутил себя свободным. Вало доел мороженое, но стаканчик есть не стал – ему никогда не нравился вкус вафли.

Подставил свое лицо солнцу и зажмурился. Солнечные лучи согревали его ничем не хуже огня. Свет пробивался через сомкнутые веки и делал тьму оранжевой. Вало нестерпимо захотелось отправиться на пляж, где он смог бы лежать и жариться на солнышке. Все проходит, все меняется, и одно лишь солнце, словно вечный огонь, остается высоко сиять на небесах.

* * *

Анни села в машину и отправилась обратно в Куйваниеми. В зеркальце заднего вида она видела Эско, как тот стоял и смотрел ей вслед.

Она вздохнула. В каком-то смысле она понимала старшего брата и его мотивы. Не считала, что он прав, но понимала его.

Понимала, что ему не было никакого резона менять что-либо сейчас. Анни знала, что простит его. Уже почти простила. Пусть лучше волнуется насчет младших братьев и сестер. Или не волнуется. Ведь ему это не нужно. Он уже доказал, что плевать он хотел на них и на их мнение, что ему насрать на всех и каждого.

И для Анни это было сложнее всего – понять. Как Эско мог наплевать на то, что они подумают о нем? Наверное, это потому, что у него уже есть своя собственная семья, единственные люди, с которыми он сейчас считается, которые значат для него все. А к осени они смогут переехать в свой новый дом.

Анни спрашивала себя, будет ли она чувствовать то же самое, когда родится Оскар. Станут ли ребенок и Алекс единственно важными людьми в ее жизни?

Настолько важными, что все остальные станут неважными.

Прямо сейчас ей было очень трудно об этом думать.

Но, с другой стороны, когда она еще пыталась понять, что на самом деле было важным для нее? Что по-настоящему ее заботило? Ее родители? Ее братья и сестры? Что было самым важным в жизни Анни? Скоро уже почти неделя, как она здесь, а она всего раз звонила домой Алексу, да и то скорее из чувства долга. Анни пыталась представить себе свою жизнь, смотреть на свое будущее, как на длинную веревку или сельскую дорогу, по которой она сейчас ехала, прямой линией протянувшейся в неизвестное, и, как ни старалась, не могла ничего перед собой увидеть. Лишь одно большое неназываемое ничто.

Имя, которое обязывает

Это почти последняя глава книги, и еще это попытка Анни опуститься на самое дно и докопаться до правды о том, что же на самом деле произошло, когда сгорел дом. Hit me baby one more time[33]. Мы познакомимся с последним братом и сыном в этом выводке сестер и братьев. Сразу скажу, не совсем приятное знакомство.

Анни ехала домой. Домой в Куйваниеми. Чей дом? Не ее, это точно. Но это был ближайший родной дом, куда она могла приехать. Вид пепелища на месте ее настоящего дома не покидал ее, продолжая стоять перед глазами, но все-таки с каждым разом эта картинка причиняла ей все меньше боли.

Скоро все останется в прошлом – и то, что произошло сейчас, со временем станет казаться далеким и расплывчатым. Эта мысль сопровождала ее, поддерживала ее за руку, мысль о возможности отдохнуть и обрести утешение.

Исполняющая обязанности отчего дома усадьба в Куйваниеми была битком набита народом. Это было немного странно, потому что больше не было ощущения, что братьям и сестрам нравится находиться рядом с друг другом, или что они нуждаются друг в друге или вообще продолжают и дальше зависеть друг от друга, но все же они там были, почти все – кружились друг вокруг друга, как насекомые пойманные в маленькую ловушку, и, казалось, не понимали, совсем как насекомые, что на самом деле у них был выбор. Что стоит только взлететь, спикировать в окно и исчезнуть в будущем. В безлюдном будущем.

Раньше у них всегда был общий враг – их отец, сила, против которой они все дружно объединялись, чтобы встретить его в штыки, но теперь, когда отца больше не было, что же на самом деле им осталось? Что ни говори, а Пентти, невзирая на обстоятельства своей гибели, четко осознавал, что жизнь – конечная штука, и готовился к этой неизбежности.

Что такое наследство? Из чего оно состоит, что человек оставляет после себя? В материальном плане все понятно, а еще есть кровь, которую мы передаем, и которая течет в венах последующих поколений, постоянно и молчаливо там присутствуя. Так, а что же еще? Есть третий компонент – то наследство, которое заставляет людей возводить памятники, строить в свою честь библиотеки и называть своими именами улицы. Это тот самый капитал, который копится всю жизнь и который остается после того, как сам человек уходит из жизни. А как же в нашем случае? Каким человек останется в памяти потомков? Грозным отцом семейства или извращенцем, трахавшим коров?

* * *

Воитто был не такой, как все остальные. Сири родила достаточно много детей, чтобы понять это. Они окрестили его Воитто, что значит «выгода», но сделали так не потому, что Сири захотела, а потому, что на этом настоял Пентти, и это было странно, потому что в остальных случаях он не слишком интересовался, какое имя дадут ребенку. Но Воитто должен был носить именно это имя и точка. Никто в их роду не носил это имя, но Пентти настоял. Воитто должен быть Воитто. Без всяких объяснений.

Воитто тоже стал любимчиком Пентти. Он повсюду сопровождал отца, куда бы тот ни направлялся, и Пентти не сердился на него, как это бывало с другими детьми, если они увязывались за ним, так что они быстро покончили с этим, в смысле увязываться. В каком-то смысле казалось, что все остальные дети принадлежали Сири, но вот Воитто – Воитто был ребенком Пентти.

Возможно, отцовская закалка, привитая ему с ранних лет, тоже усилила темную сторону Воитто.

Сири много раз спрашивала себя, что, если она слишком легко сдалась с этим ребенком? Что, если это ее отсутствие в духовном плане сформировало сына и сделало его таким, каким он стал? Ведь что ни говори, а единственный человек, к которому он мог обратиться за советом и поддержкой, был его отец, человек с далеко не самыми лучшими убеждениями.

* * *

Воитто помнил, как он убил свое самое первое крупное животное. Во всяком случае, крупнее, чем птица, лягушка или крыса.

Всем детям когда-нибудь доводилось экспериментировать с жизнью и смертью – на муравьях, пауках, улитках. Ему было тринадцать, когда это случилось, Лахье еще и года не было, Тармо было два и должно было минуть целых шесть лет, прежде чем появится на свет Арто, предпоследний ребенок в длинной череде детей. Большой интервал в семье, где большинство детей рождались с разницей не более трех лет. Но любовь или, скорее, отсутствие оной делали свое дело.

Все произошло в тот летний день, когда Воитто раздобыл одного из соседских щенков.

Эти лундехунды[34] все время проводили на псарне, и никогда не молчали, выли и лаяли сутками напролет, так что можно было с катушек съехать от этой какофонии. Стоило псам заметить пролетающую мимо крошечную бабочку, как они тут же принимались лаять как безумные и никто не мог найти на них управы, приходилось просто терпеть.

Пентти частенько повторял, что попадись ему только одно из этих чертовых отродий, и он самолично утопил бы эту тварь в соседском колодце, чтобы остальные псы усвоили урок.

– А потом я бы выловил труп и подвесил к соседям на почтовый ящик, ха-ха, или на флагшток. Вот это я понимаю!

Как бы то не было, но однажды Воитто шнырял по лесочку, находящемуся на границе двух ферм, и услышал лай – тот самый ненавистный собачий лай, который бы он ни с чем не спутал.

И верно, чуть в сторонке, за поваленным деревом, обросшем мхом, рылся, пытаясь что-то достать из земли, один из соседских щенков.

Щенки такие глупые создания. Во всяком случае, этот даже не подумал испугаться, когда Воитто к нему подошел.

Воитто чуть было не рассмеялся над этой глупой маленькой скотиной, которая дружелюбно махала ему хвостом, когда он поднял ее и, вооружившись длинным ножом, понес через лес в свое потайное место, свою собственную укромную лабораторию. Глупенький щенок вел себя так, словно прежде и не знал, что такое страх, пока не стало слишком поздно (или так было все время?), когда Воитто запихал щенка в мешок для мусора, завязал его и опустил мешок в лесное озерце. Он видел, как задергался мешок, как щенок с впечатляющей для своего возраста энергией пытался избежать своей участи.

Отчаяние, слышавшееся в тявканье щенка, то, как он на своем собачьем языке, понятном людскому уху лишь в самых крайних случаях, умолял спасти ему жизнь, почти совсем не тронуло Воитто, хотя он понимал, что в любом другом человеке, другом ребенке этот плач пробудил бы жалость и инстинкт спасти эту крошечную жизнь.

Но не у Воитто. И он был этим доволен. Что подобные сопли не действуют на него. В тот момент он ощущал себя непобедимым. Парящим в паре сантиметров над землей, бесчеловечным и безжалостным, словно языческое божество.

В следующий раз надо будет сперва проткнуть в пакете маленькую дырочку.

Сейчас ему просто повезло, что собаке самой удалось порвать мешок в нескольких местах, и воздух вышел наружу, но в следующий раз я, возможно, брошу в озерце кого-нибудь без сознания или уже мертвое, думал он, и, если оно всплывет, то мне несдобровать.

В следующий раз.

Воитто остался стоять и смотрел, пока водная гладь окончательно не успокоилась, так что уже нельзя было понять, что же случилось здесь четыре минуты и тридцать две секунды назад. Солнце высоко стояло в небе, и сквозь верхушки деревьев просачивался свет, играя на листьях папоротников. У Воитто были наручные часы, по которым он засек время, начиная с того момента, как он бросил мешок в воду, и до тех пор, пока тот не исчез под водой и наружу перестали выходить пузырьки, пока озерце вновь не стало гладким и блестящим, словно зеркало.

После чего он повернулся и медленно двинулся обратно домой. По дороге Воитто тренировался задерживать дыхание. На тот момент его личным рекордом была минута и двадцать одна секунда. (Но с годами он научился задерживать дыхание на три минуты.)

Он чувствовал себя совершено пьяным.

До головокружения.

Все цвета вокруг него стали ярче, все запахи – отчетливее. Казалось, после произошедшего все органы чувств обострились до предела, и это ощущение еще жило в нем несколько дней, стоило Воитто мысленно вернуться к случившемуся, к нужному уголку в своей памяти, чтобы пережить все заново и заново испытать радость оттого, что ты можешь по собственному желанию регулировать остроту восприятия мира.

Отныне мир для Воитто делился на до и после. Он едва помнил это до. Мир, над которым он был не властен, жизнь, которая, казалось, была прожита где-то в другом месте, там, куда он не имел доступа.

А еще было после. Состояние полного присутствия, ощущение, что все находится здесь, рядом, в пределах досягаемости, только протяни руку и схвати, поймай, овладей.

* * *

После случившегося Воитто открыл совершенно новое очарование в окружающем его мире. Сири сперва обрадовалась или, скорее, вздохнула с облегчением, когда сын начал больше интересоваться своим окружением. Он задавал ей вопросы о всяких мелочах, вроде названий некоторых растений, или какой срок беременности у коров и много чего еще, и Сири не придавала особого значения тому, что он спрашивает, радуясь уже одному тому, что он вообще спрашивает. Что сын наконец-то заинтересовался окружающим миром. Однако вскоре радость сменилась еще большим беспокойством, когда Сири однажды вернулась с прогулки по лесу и застала сына сидящим на корточках у задней стены дома возле одной из низеньких бочек для сбора дождевой воды.

Эти бочки стояли в разных углах двора, это было еще до несчастья с Арто, когда все думали, что не может случиться ничего плохого с ребенком возле большого сосуда с водой. Некоторые из бочек были высокими, от мазута, остальные емкости пониже, вплоть до ведер, – в общей сложности по двору там и сям было расставлено штук пятнадцать емкостей.

Сири заинтересовалась, чем же так занят сын, уж больно тихо и сосредоточено он себя вел – даже не заметил, как она приблизилась к нему со спины.

Увиденное потрясло ее.

Младшие дети постоянно ныли, выпрашивая кроликов на лето, а когда те наконец появились, то уже не знали, куда от них деваться. Кролики плодились с невероятной скоростью, как это и полагается делать кроликам, на что Пентти частенько жаловался.

– Грызуны проклятые. Извращенцы. Не могут держать свою похоть при себе.

И вот теперь Сири увидела, как Воитто играл с одним из кроликов.

Во всяком случае, со стороны это выглядело именно как игра.

Когда она подошла ближе, то увидела кролика, который отчаянно пытался выбраться из ведра, и каждый раз, когда ему удавалось ухватиться за край, Воитто толкал его обратно в ведро, и безнадежная борьба за жизнь продолжалась.

Сири была шокирована, но, как ни странно, совсем не удивилась. Кролику явно было не по себе от такого обращения. Но на дне емкости Сири заметила трупики, она не знала, скольких именно, но двух кроликов она точно разглядела, которые лежали там, не подавая никаких признаков жизни.

Захлебнувшиеся.

Утопленные.

– Воитто!

Сын вскочил, испуганный.

– Чем ты занимаешься? – рявкнула она – вопрос, ответ на который ей совсем не требовался.

Потому что Сири и так видела, чем он занимается.

Воитто ничего не мог сказать в свое оправдание. И пока мать с сыном стояли в тишине, молча глядя друг на друга, крольчонку наконец удалось выбраться из ведра, и он ускакал прочь или, точнее, умчался, до смерти перепуганный.

Мгновение пролетело незаметно. Воитто пожал плечами и явно собрался уйти, но Сири перегородила ему дорогу. В то лето сын сравнялся по росту с матерью, последнее лето, прежде чем он окончательно перерос ее. И вот они стояли, лицом к лицу, с глазу на глаз, пусть даже Воитто и не хотел встречаться с матерью взглядом.

– А остальные? С ними что будет?

Сири жестом указала на ведро с водой. На лице Воитто не дрогнул ни один мускул.

– Теперь ты вынешь их и где-нибудь похоронишь. И вылей воду, – добавила она, – она теперь никуда не годится.

С этими словами Сири исчезла в доме, но ее сердце продолжало так сильно колотиться, что ей пришлось присесть на ящик для дров в кухне, чтобы отдышаться и успокоиться.

(На самом деле вода в ведре вполне годилась для поливки растений, но Сири сделалось настолько дурно от увиденного, что ей хотелось как можно скорее уничтожить все следы произошедшего.)

Если сделать вид, что ничего не было, что никто ничего не видел и не слышал – можно ли тогда стереть случившееся из своего сознания, из мира, из истории мира? Вопрос из той же области, что и о дереве, которое в одиночку рухнуло в лесу.

И было очень болезненно осознавать, что мир вертится сам по себе, независимо от того, крутишься ли ты вместе с ним или нет. Что все люди и все их коротенькие жизни просто приходят и уходят, неважно, наблюдаешь ты за ними или нет, разделяешь с ними или нет. Но если это совсем небольшое событие? Разве нельзя зажмуриться и стереть его из памяти?

* * *

Воитто остался стоять, глядя вслед уходящей матери. Сердце тяжело ухало в груди, и на секунду ему захотелось последовать за ней в дом и показать ей, кто здесь хозяин. Ведь ему уже целых тринадцать лет, и он сравнялся с нею в росте.

Он мог бы так поступить.

Ведь мог же он быть тем, кто принимает решения? Кому жить, а кому умереть?

В конце концов, Воитто взял ведро и потащился с ним в лес.

Он был возмущен и чувствовал, как от стыда горят уши.

Какой же он дурак, что взялся проделывать свои эксперименты так близко от дома, да он и не собирался так увлекаться и топить столько кроликов, просто все получалось с такой ужасающей легкостью, что он уже не мог остановиться и просто продолжал, уже чисто на автомате.

Воитто не жалел о случившемся и уж тем более не волновался по поводу грозящих ему репрессий, потому что знал, как поведет себя мать.

Сири всегда стремилась оставлять все неприятное как можно скорее позади.

И если бы она даже хотела наказать его, что бы она смогла сделать? Если уж на то пошло, то не было никого, кто мог бы найти на него управу, никакое наказание не могло причинить ему вреда. Настолько Воитто ощущал себя свободным.

Сейчас он уносил ведро с дохлыми кроликами в лес. Он не знал наверняка, что он станет с ними делать, но в кармане у него лежал нож для строгания, который он получил в подарок от Пентти на день рождения, когда Воитто исполнилось двенадцать.

Сири не хотела давать сыну нож, сказала, что получать ножи в подарок – к несчастью, такие вещи следует покупать самому, но Пентти только фыркнул и покачал головой над ее карельскими суевериями, – чокнутые русские, чего только не придумают! – и так Воитто стал обладателем этого красивого ножа с резной рукоятью из ели и ножнами из оленьей шкуры, такой нежной на ощупь.

С тех пор он почти всегда ходил с ножом. Ведь никогда не знаешь, когда он сможет тебе пригодиться, рассуждал он.

Воитто даже начал брать нож с собой тайком в школу и каждый раз, когда он злился и выходил из себя, стоило ему лишь нащупать в кармане оленью шкуру и это оказывало на него удивительно успокаивающий эффект. Он знал, что если припрет и ему придется драться или защищаться, в общем, если что-то подобное с ним когда-либо случится, его верный друг и помощник всегда наготове у него в кармане.

Одни дети имеют кукол и плюшевых мишек, другие домашних животных. У некоторых есть брат с сестрой или друг. Лучшим другом Воитто был его нож, и он мог бы дать ему имя, но сейчас не был к этому расположен. Лучше всего он чувствовал себя, когда они были наедине, только он и его нож, одни в этом лесу.

Почти всем его братьям и сестрам нравилось бывать в лесу. Хирво проводил там больше всего времени, но Воитто знал, что Хирво никогда не сможет уйти так далеко как он, неуклюжий и потеющий даже от короткой пробежки.

Воитто выбрал себе местечко, достаточно удаленное от человеческого жилья, чтобы избежать любопытных взглядов.

У него в лесу было устроен тайник, куда он уходил, чтобы побыть одному, постругать или заняться собственными экспериментами.

Его убежище находилось совсем рядом с тем самым лесным озером, в котором он утопил щенка. На берегу у самой воды покоился довольно крупный валун, достаточно большой, чтобы можно было на него взобраться, с небольшой пустотой под ним, и Воитто мог сидеть или лежать на его плоской поверхности, а разложенные на ней вещи не скатывались на землю. Здесь он выстругивал стрелы и копья, и здесь он смог в первый раз вскрыть мертвого зверька и посмотреть, что у него внутри.

Он поразился, когда увидел, сколько крови может вмещать в себя такой маленький кролик. Кровь потекла на валун густой струей, перепачкав ему джинсы, так что после ему пришлось выстирать их в озере – повезло еще, что день выдался жаркий.

Солнечные лучи, пробиваясь сквозь кроны деревьев, согревали и обжигали его кожу, но это было неважно – Воитто не замечал ничего вокруг, полностью поглощенный процессом. Он не бросил бы своего занятия, даже если бы начался ледяной дождь с градом.

Он видел, как Пентти разделывал свинью и, подражая ему, сделал разрез от глотки до хвоста. Но свинья была еще живая, и кровь, выталкиваемая сердцем из ее тела, текла куда быстрее, чем из этого мертвого зверька.

Кровь продолжала струйками литься из крошечного тельца кролика. Воитто пришлось полностью его обескровить, прежде чем он смог дальше продолжить изучение. После чего он медленно и методично извлек внутренности. Некоторые из них оказались повреждены при разрезании, но большинство остались нетронутыми. Сердечко было целым, и он изучил его с большим интересом. Этот маленький комочек, без которого не может обойтись ни одно живое тело. Сейчас оно казалось таким жалким. Но без жизни сердце уже не сердце.

Воитто собрал все органы и разложил их в ряд на валуне. Крошечная печень. Нечто, что он принял за почки. После чего провел много времени, щупая и обнюхивая их, пока в итоге не порезал.

У него явно был к этому талант. Удивительное чувство, когда человек обнаруживает, в чем именно он хорош. Это придает ощущение собственной значимости, понимание, что ты часть чего-то большего, – возможно, божественного замысла? Кусочки мозаики встают на свои места, и в душе воцаряются покой и умиротворение. Ты понимаешь, что тебе больше не нужно растрачивать себя по пустякам, носиться как оглашенный, чтобы успеть, не опоздать. Когда ты знаешь, чего умеешь, то больше не боишься того, чего не умеешь, и перестаешь испытывать разочарование, что ты не такой, как все остальные.

Воитто умел убивать. Теперь он это точно знал.

И он умел обращаться с трупами, пусть это даже не так будоражило кровь, как сам процесс убийства. Скорее это походило на наведение порядка, скучную, но необходимую работу, приносящую больше чувство удовлетворения, чем ощущение полноты жизни.

С остальными кроликами дело пошло резвее и это уже не походило на черновик или игру. На этот раз Воитто действовал осторожнее – перерезал кролику горло и держа его за задние лапы, долго смотрел, как кровь медленно вытекает из трупика и окрашивает кустарнички черники, и его вновь пронзило острое чувство полноты жизни, что он – живой. Все чувства, казалось, обострились до предела, и он чуял сладковатый чуть металлический запах крови, и мог ощутить, какова она на вкус, не пробуя ее. Настолько были созвучны в тот момент все его чувства.

Когда кролик перестал истекать кровью, он решил на этот раз содрать с него шкурку и посчитал, что у него неплохо получается, но закончив, Воитто все же ощутил небольшое разочарование. Теперь, когда зверек лежал перед ним, такой аккуратный и без шкурки, захватывающая составляющая процесса чуть поблекла. В ведре оставалось еще два кролика, и он вскрыл их с тем же интересом и точностью хирурга.

Когда Воитто закончил, был уже вечер, и комары начинали все более настойчиво липнуть к нему.

Он задумался, что же ему делать дальше с трупиками. Просто оставить их здесь и поглядеть, что будет? Или лучше подвесить куда-нибудь, как вешают дичь? Использовать их в качестве приманки для ловушки – вдруг ему удастся поймать более крупного зверя? Воитто нестерпимо этого хотелось, но он еще чувствовал себя не вполне готовым.

В конце концов, он остановился на промежуточном варианте.

Кролика с содранной шкуркой он подвесил на березке, а первого, перепачканного в крови, привязал к пню. Третьего он оставил лежать на земле, предварительно воткнув в тело прут и забив его поглубже камнем в землю, чтобы его не так легко было сдвинуть, а последнюю тушку он разделал на куски и оставил на валуне.

Воитто оглядел дело рук своих и решил, что кролики очень хорошо здесь смотрятся, и неважно, если даже кто-нибудь из братьев или сестер найдет их, – в конце концов, всех кроликов рано или поздно постигает подобная участь. Воитто особо не задумывался над тем, чтобы спрятать их или перенести в какое-нибудь еще более укромное место. Ведь единственный, кто мог забраться так далеко в лес, был Хирво, и даже если он окажется здесь, Воитто не думал, что он что-нибудь расскажет или предпримет. Уши брата будут мучительно краснеть, он станет отводить и прятать взгляд, но все равно не осмелится ничего сказать.

Воитто предвкушал, как на днях сможет снова сюда вернуться и посмотреть, как природа забирает обратно свои творения, понаблюдать и поизучать весь процесс распада и разложения.

Когда он возвратился домой, вся семья уже поужинала и разошлась кто куда.

Только сейчас Воитто понял, насколько он проголодался.

На плите оставалась сковородка с рыбой, рядом кастрюля с вареной картошкой.

Он наложил себе большую порцию и принялся заглатывать пищу, прислонившись к кухонной стойке и глядя во двор. Он ел быстро, машинально забрасывая в себя еду, и пару раз чуть было не подавился.

Воитто ощущал себя хищником: он не чувствовал вкуса пищи, ощущал только, как тело требовало энергии, и он слушался и давал своему телу то, что оно просило.

Пентти и Эско были в бане, из комнаты сестер наверху доносился смех Анни и Хелми. Воитто находился в самом эпицентре жизни, он один знал, где находятся все остальные, ощущал себя доисторическим животным, на вроде кита с эхолотом, который мог инстинктивно почуять и определить местоположение живых организмов.

Это было счастливое мгновение, к которому Воитто станет возвращаться на протяжении всей своей жизни. Надежное местечко, куда можно вернуться, когда реальность становится невыносимой. Ощущение полного контроля над ситуацией, когда с ним не может произойти ничего плохого.

* * *

Co временем Сири научилась принимать столь противоречивые особенности своих детей. Они такие, какие есть, и тут уже ничего не поделаешь. Когда Воитто покинул отчий дом, это было прекрасно. Прямо-таки замечательно, что его больше не было рядом. Он часто ходил во сне, и даже когда он был еще маленьким мальчиком, Сири все равно было глубоко неприятно просыпаться оттого, что он стоял у изножья ее постели или слышать его шаги на лестнице, по пути в какой-то сон, к тому, что она полагала, могло быть только адом. Тем, что таилось в самой глубине, что заставляло его опускаться все ниже и ниже. В таких случаях Сири обычно расталкивала Пентти, чтобы тот проснулся и отвел сына на место. И когда Воитто вернулся домой из армии, где ему привили ответственность и дисциплину, она вздохнула свободнее. Но лишь украдкой, потому что это ведь нехорошо, когда мать плохо думает о своем ребенке?

Частично ее такое отношение к нему было обусловлено тем, что он не нуждался в ней. Но именно что частично. Многие из ее детей не нуждались в ней, одни – всю жизнь, другие – с недавних пор. Взять, к примеру, Хелми. Она всегда была самостоятельным ребенком, но ребенком, полным любви, и она любила свою маму и Сири любила ее в ответ, невзирая на то, что знала, что была не нужна ей. Поэтому она немного удивилась, когда Хелми, собираясь в первый раз встретиться с Микой, открыла ей свою тайну.

Началось все с того, что она не смогла застегнуть молнию на мамином платье. Пальцы на правой руке утратили подвижность и выглядели покалеченными. Сперва Хелми попыталась обратить все в шутку, но когда Сири не рассмеялась, она посерьезнела. Глаза наполнились слезами, и Хелми опустилась на край кровати.

– Ох, мама, я ни одной живой душе об этом не говорила. Но врач считает… в общем, он говорит, что это неизлечимо. Что будет становиться только хуже и хуже, пока…

И тут она всхлипнула, да так надрывно и беспомощно, что у Сири защемило сердце, потому что, чтобы она сейчас ни сказала и ни сделала, это не поможет дочери. И Хелми плакала. Рыдала так, что тряслись плечи, и сквозь слезы она рассказала о средстве, которое могло бы ей помочь, оно совсем новое, его сейчас еще только испытывают на пациентах в США и, если бы ей только удалось раздобыть достаточную сумму денег, то она могла бы поехать туда и, возможно это стало бы ее спасением и малыш Паси рос бы с мамой.

Их прервало появление Онни – он поранился, когда мастерил что-то в своем домике для игр, и из его большого пальца текла кровь. Хелми, сделав над собой усилие, замолчала, но Сири, которая теперь знала, куда смотреть, увидела, как дочь изо всех сил пытается спрятать свою руку от брата, и как быстро она сменила тему, заговорив о том, что казалось ей ближе.

Дети мои, как долго вам еще потребуется моя забота? И справитесь ли вы без меня? Но Сири уже знала ответ, и от того ей было одновременно и радостно, и грустно.

* * *

Воитто редко когда чувствовал себя комфортно, находясь среди людей. Он не понимал, о чем с ними говорить, и уж тем более не пытался вмешиваться в чужой разговор. Про себя он уже давно все решил и считал, что вся эта чепуха вроде любви и дружбы – все это не для него, пусть с этим тешатся другие.

Он понимал, что в будущем его станет окружать мало людей. Он не мечтал о женщинах, не грезил о дружбе. Мечты вообще не были его уделом. Но будущее все равно для него существовало, пусть он даже не мечтал о нем или не предвидел.

Пентти говорил, что, по его мнению, служба в армии пошла бы ему на пользу, и Воитто слышал это так часто, что в итоге тоже в это поверил и завербовался в вооруженные силы.

Единственное, к чему он оказался не готов, так это к общественной игре. И оттого его участь военнообязанного была куда более мучительна, чем он мог себе представить.

Остальные рядовые чувствовали, что Воитто был другим, не таким, как они, и еще они, в отличие от тех, кто окружал его раньше, не боялись его. Они издевались над ним, сначала в бессловесной форме, но время шло, а Воитто не оказывал сопротивления, и тогда они ужесточили свои нападки. Ему пришлось терпеть насмешки и оскорбления в свой адрес, следом пошли кулаки. Ко всему прочему, его постоянно принуждали выполнять самые унизительные поручения. К примеру, именно Воитто всегда приходилось вычищать выгребные ямы, пока остальные были на учениях. Их командир делал вид, что не замечает, что происходит, а поскольку Воитто не жаловался и не возражал, то нападки продолжались.

Зато он нашел способ, как отключаться от того, что причиняло ему боль. Внутри него было полно извилистых тропок, по которым он мог следовать, обходных путей, которые он мог избрать, чтобы погасить возмущение, перестать чувствовать боль, избежать конфликта.

Но порой Воитто все же позволял себе приоткрыть дверцу в те уголки, где, как он знал, скрывается боль. Он уговаривал себя, что делает это только затем, чтобы потренироваться, закалиться и еще потому, что это могло ему пригодиться, если он однажды попадет в плен к врагу в ходе какого-нибудь вооруженного конфликта, но, по правде сказать, эта подготовка была скорее способом научиться вести свою собственную войну против остального мира – если когда-нибудь дело зайдет настолько далеко, что обернется настоящей войной.

И все эти ковыряния раны, отчего она никогда не заживала, и стремление к боли – все это на самом деле было лишь для того, чтобы удержать в себе то человеческое, что еще было в нем, неким способом сохранить любовь к жизни, потому что если однажды эти уголки внутри него внезапно исчезнут, то что ему тогда останется защищать, за что цепляться в этой жизни?

Воитто чувствовал себя одиноким среди своих многочисленных братьев и сестер. Так было всегда, и он знал, что когда кто-нибудь из них к нему приближался, то обязательно с каким-нибудь умыслом.

Можно сказать, что они использовали его для своих личных целей, когда сталкивались с тем, с чем не могли справиться сами, или попросту не умели. Напугать школьного мучителя или кого-нибудь из братьев или сестер. Он был для них кем-то вроде личного палача или бойцового пса.

Потому что у Воитто не было никаких тормозов, он не ведал страха, и когда требовалось помощь в каком-нибудь довольно деликатного свойства деле, то все сразу шли к нему.

И Воитто никогда не отказывался.

Многие соседские дети, которых он пугал, вжимал в стену или колошматил, вырастая, спрашивали его, зачем он это делал, на что он лишь всегда молча пожимал плечами. Воитто умел молчать, хорошее качество для военного. Большое количество побоев, которые ему пришлось вытерпеть в детстве, он получал по вине своих братьев и сестер, но не имел ничего против этого. С ранних лет Воитто тренировался сносить физическую боль, хотя Пентти никогда не трогал его, в отличие от остальных детей, которых он бил и наказывал, если они делали что-нибудь плохое (или, наоборот, не делали). В окружение Воитто были другие взрослые, всегда готовые задать ему хорошенькую трепку. Все, начиняя от учителей и соседей и заканчивая заведующим универмагом. И Воитто был не из тех, кто бежит домой жаловаться. Он просто молчал и молча давал сдачи. Он хорошо подготовился. Оставалось лишь увидеть – к чему.

Только не думайте, что лишь братья и сестры могли использовать Воитто. Вовсе нет, он тоже умел использовать их в своих целях. Точно так же, как это делали они. Эти вечные «ты – мне, я – тебе», бег по кругу, который продолжается до того пор, пока кто-нибудь не начнет поступать настолько плохо, что остальные оставят его.

У Хирво, всегда отличавшегося особым отношением к животным (даже еще когда он не научился с ними общаться) в возрасте шести лет была ручная белка, которая приходила и ела у него из рук. Как-то раз Воитто напросился пойти вместе с ним, чтобы посмотреть жилище белки, и глупый маленький Хирво, обрадовавшийся столь неожиданно проявленному интересу, позволил брату пойти с собой и показал ему дупло, где жила белка и ее маленькие бельчата, которые совсем недавно родились.

Ему не стоило этого делать. После того, как Орри – так Хирво прозвал белку – не явилась в обычное время, он сам отправился к ней в лес и нашел жилище опустевшим, и ни следа бельчат. Хирво больше никогда не видел Орри. И хотя он спрашивал Воитто, не знает ли тот, что случилось со зверьком, и Воитто пожимал плечами и вел себя так, словно не имел о том ни малейшего понятия, Хирво еще долго мучился подозрением, да что там, в глубине души он твердо знал, что его белку и ее бельчат убили.

А Воитто, в свою очередь, больше никогда не спрашивал, можно ли ему пойти в лес с Хирво.

Это произошло в то же самое лето, когда погибли кролики. Когда у соседей исчез щенок, и все в округе заволновались, уж не волк ли, часом, завелся в торнедаленских лесах?

То было последнее лето, когда Воитто был столь беспечен и небрежен. Он ссылался на свою юность, свое незнание, свою наивность, но факт оставался фактом – его инстинкты были сильнее его, и ему было трудно их обуздать. Он даже не понимал, хотя и догадывался, как выглядит его поведение со стороны, и насколько оно идет вразрез с поведением окружающих. Теперь Воитто понимал это куда лучше, и отныне он знал, что делает, и как это следует делать, чтобы не оставлять следов.

* * *

Есть ли на свете нормальные дети? Какого ребенка можно назвать нормальным? Если взяться исследовать их – не всех скопом, а каждого по отдельности, разве не видно, какие они на самом деле разные, отличные друг от друга, странные, удивительные? Все ли дети такие, или это касается только детей из семьи Тойми? Каким ребенком была в детстве сама Сири? Вряд ли можно было назвать ее нормальной. А разве взрослые и дети во все времена не были глубоко ненормальными и беспокойными, и все, к чему получалось стремиться, это создавать условия, чтобы они, по крайней мере, могли стать чуть менее беспокойными, чем были на самом деле? Разве это не единственное, на что остается надеяться? И если теперь у тебя так много детей, что не хватит даже пальцев на обеих руках, чтобы их пересчитать, то разве это не повод надеяться, что все вместе они станут более лучшими версиями тебя самого? Хотя, конечно, не без потерь, куда ж без них.

Сири не знала, зачем вернулся Лаури, но была рада вновь увидеть его дома.

* * *

В июле 1975, когда Арто было всего полгода, Воитто вернулся домой на побывку. На тот момент он прослужил в армии уже год и шесть месяцев, и вскоре должен был отправиться на свое первое задание. Ходили слухи о военной базе на Кипре, и Воитто был счастлив наконец-то избавиться от своих мучителей.

Дома было все как обычно.

Воитто повсюду сопровождал отца, это казалось ему таким естественным, когда он приехал домой, потому что отец был единственным, кто не относился к нему, как к чужому. Может, потому что сам стал чужим? Для семьи? И для себя самого?

Все остальные в конечном счете лишь игнорировали его или избегали, не встречались с ним взглядом и уклончиво отвечали на его вопросы. Все, но не Пентти.

Пентти был все таким же и даже довольно оживленным. Сказал, что денег в обрез, но с другой стороны он всегда так говорил, да так оно всегда и было, но сейчас его занимала история, как один из соседей в их деревне по пьяни спалил дотла свою баню и получил за это нехилую сумму по страховке.

– А что, это мысль! Я бы, пожалуй, мог спалить весь дом и стать миллионером!

Он рассмеялся своей шутке, но тут же снова стал серьезным.

– В таком случае тебе следует спросить у Вало, не сможет ли он тебе помочь, – сказал Воитто.

Ему было известно, что младший брат продолжал тайком играть со спичками, несмотря на то, что все думали, что он покончил с этим. Воитто видел его грязные пальцы, когда брат ходил за дровами или носил воду или занимался еще какими-нибудь делами по хозяйству. Вало было всего одиннадцать, но ведь Пентти никогда не делал особой разницы между взрослыми и детьми и со всеми обходился одинаково. (Одинаково плохо?) Теперь же он довольным ворчанием встретил предложение Воитто и слегка кивнул самому себе.

Перед отъездом Воитто на военную базу Пентти пригласил его и Вало в коровник.

Он сказал, что он тут подумал и пришел к выводу, что они могли бы спокойно обойтись без этого чертова гаража. И если поджечь это дерьмо, то потом на его месте можно отстроить хороший основательный гараж вместо той рухляди, что там сейчас стоит вместе с этой проклятущей горой металлолома, которая занимала собой все пространство.

– С какой стати этот молокосос должен иметь свой собственный гараж? А? Это что же получается, все мои сыновья должны иметь каждый по гаражу? Не лучше ли, если у меня у самого будет гараж? Это что, важнее еды на столе?

Временами отец мог быть чертовски убедительным.

Воитто пожал плечами, сказав, что звучит неплохо, но для того, чтобы все выглядело как несчастный случай, потребуется умелый поджигатель. И на этих словах они оба повернулись и посмотрели на Вало.

И Вало, который был вне себя от радости, что его пригласили на столь доверительный разговор двух самых настоящих взрослых, тут же вызвался добровольцем.

Вот как все было, когда решили спалить дотла гараж в январе 1976.

* * *

Воитто стукнуло двадцать пять лет, когда он снова вернулся обратно домой. Это случилось после Иванова дня, и к тому времени Сири с младшими детьми уже несколько месяцев как переехала и жила в Куйваниеми. Эско тоже переехал. Воитто отслужил в армии семь лет и, когда получил письмо с рассказом о последних событиях, в тот же вечер подал заявление об уходе. Он был уверен, что Пентти захочет, чтобы он был рядом, пусть отец даже не писал об этом прямо, но Воитто умел читать между строк.

«Они надули меня, вся эта свора. Оставили без гроша в кармане».

Воитто упаковал вещи и отправился домой уже в начале следующей недели.

В обычном случае выход из рядов спецподразделения потребовал бы куда больше времени, но Воитто уезжал домой после долгого срока службы за границей и никто толком не знал, каким окажется его последующее место дислокации, и пусть его больше не игнорировали, но он по-прежнему не пользовался слишком большой любовью у сослуживцев – в общем, все это в итоге привело к тому, что Воитто получил отпуск на неопределенный срок. И ежу было ясно, что, если бы ему даже не пришлось уезжать домой, все равно все было бы то же самое, но на деле его никто официально не увольнял, просто предоставили служебный отпуск, и все.

Воитто прожил жизнь, так и не наладив ни с кем близких отношений. Подобные вещи влияют на разум и душу.

Даже если ты с самого начала был «нормальным», то потом становится странным и нелепым плавать по жизни, словно буй без якоря, или потерпевшее кораблекрушение судно.

Воитто смотрел на остальные живые существа, как на какие-нибудь диковинки. Или, точнее, он смотрел на них и не делал между ними никакой разницы, не говоря уж о местах, в которых ему довелось побывать. Человек, дворец, военное судно, оливковое дерево, которому несколько сотен лет – для Воитто все было одинаковым. Потому что это его не касалось.

Он сделал карьеру на военном поприще, но никаких особых талантов у него не было, и карьерный рост не отличался стремительностью.

Многие из тех, с кем он начинал, нынче ходили в командирах, но Воитто никогда не поднимался выше лейтенанта, и даже на получение этого звания у него ушло порядочно времени.

Никто в армии ни разу не видел, чтобы он делал что-то… неправильно, но все равно его постоянно окружала особая атмосфера, от которой ему некуда было деться. Атмосфера, которая не позволяла ему обзавестись друзьями, а без друзей сложно сделать карьеру, особенно на военном поприще, в чем он убедился на собственном опыте.

Воитто служил в миротворческих силах, но ни разу за все время службы в армии ему не довелось поучаствовать в каком-нибудь вооруженном конфликте, и, по правде сказать, большая часть времени, проведенного на Кипре, сводилась к тому, что он плавал, бегал, занимался спортом и катался на велосипеде, в общем, просто-напросто поддерживал себя в форме на тот случай, если произойдет нечто, требующее вмешательства вооруженных сил.

Воитто пробыл на Кипре уже восемь месяцев, когда ему впервые в жизни случилось переспать с женщиной. Ему хотелось, чтобы это произошло по взаимному согласию, но женщины терпеть его не могли – еще больше, чем мужчины, и, будучи девственником, ему, в свои двадцать три года, в конце концов, пришлось прибегнуть к услугам проститутки, чтобы получить представление о том, что называется близостью. Чтобы исследовать – исключительно в познавательных целях, разумеется – есть ли в этом «что-то для него».

Процесс разочаровал Воитто.

Она не была ни особо красивой, ни особо юной, но ее рекомендовал сам командир его отряда, этот спившийся генерал, который оставшееся до пенсии время просиживал на острове в Средиземном море, и который отчасти сжалился над Воитто. Он не был так враждебно настроен к юноше, как его предыдущий командир, но при этом и сам не имел ровным счетом никаких стремлений добиться чего-то большего в этой жизни.

– Она знает свое дело, – просто сказал генерал и заржал так, что затрясся живот.

Больше он ничего не сказал, а Воитто не отважился спросить, к тому же он не знал, что конкретно стоит спрашивать, потому что он ничего, ну просто ничегошеньки не знал. Он даже не знал, какие ему нравятся: молодые или старые, высокие или низенькие, полные, худые, с большой грудью или маленькой, – короче, ничего не знал о собственной сексуальности. Иногда он целенаправленно онанировал; бывало, просыпался с мокрыми трусами. Но когда желание охватывало его, он никогда не представлял себе мысленно чей-то образ и, мучительно вколачиваясь в свою правую руку, Воитто видел перед собой только окружавший его пейзаж. Словно он сам стоял на вершине высокой горы и все, что он мог видеть, был воздух, или атмосфера, и ни одной живой души поблизости, насколько хватало глаз.

Подобное положение дел его смущало. Воитто на самом деле хотелось почувствовать себя желанным, и эта Мария из переулка в Никозии, она была симпатичной. Гибкая женщина с намеком на усики и темными вьющимися волосами, от нее пахло потом, который она выдавала за мускусные духи, но ее глаза ярко блестели в полумраке, и она была с ним по-матерински нежна и ласкова.

– Good boy, – приговаривала она пока он двигался на ней и в ней.

Воитто нашел, что это хорошо, куда лучше, чем удовлетворять себя в одиночку или, во всяком случае, куда более потрясно, но не особо возбуждающе.

Однажды заплатив за секс, с каждым разом это становится делать все легче, словно преступаешь границу того, что общество считает приемлемым.

Но когда Воитто впоследствии уже самостоятельно подыскивал себе девочек, то следил за тем, чтобы они не работали на дому и были молоды и красивы. Обзаведясь небольшим опытом, он пришел к выводу, что предпочитает плоскогрудых худышек без всяких форм, и ему нравилось, когда они во время акта обнимали его за шею. Хорошенько обнимали, до черноты в глазах.

Но до чего же все-таки мучительно сталкиваться с людьми и постоянно ощущать, как они шарахаются от тебя, пусть даже чисто ментально, и Воитто, не испытывая особой потребности в близости, не так часто ходил к проституткам, как это делали некоторые из его коллег. И он никогда не навещал дважды одну и ту же, как это делали большинство его сослуживцев, которые частенько обзаводились любимицами. Для Воитто же казалось немыслимым все это фамильярничание – хуже просто быть не могло.

Пентти обрадовался, когда он вернулся домой.

Он ничего не сказал, но Воитто и так понял.

Им всегда было хорошо вдвоем.

Без слов, без шероховатостей, без разборок.

Но отец изменился. Воитто и сам, наверное, изменился. Самому это не так-то легко заметить. Отец постарел, и, как говорится, еще глубже ушел в себя, в свои внутренние покои, и проводил там все больше времени своей сознательной жизни. Со взглядом, устремленным куда-то внутрь себя, куда больше никто, кроме него, не имел доступа.

И в то же время Пентти стал куда более вспыльчивым, чем раньше, даже по отношению к Воитто, на которого он прежде никогда не повышал голоса, не огрызался и не сыпал свои едкие замечания. Теперь же Воитто словно ложкой по лбу стукнули. Впрочем, ничего удивительного, ведь за неимением остальных ему одному приходилось теперь выдерживать резкие перепады в настроении отца.

Больше никого не осталось.

Хирво сбежал в лес, словно перепуганный зверек, едва Воитто заявился домой, и с тех пор больше не показывался.

Эско был занят на стройке и никогда не ходил проведать старый дом или коровник (он больше никогда туда не зайдет, во всяком случае, не раньше смерти отца), и оба, Эско и Пентти, пребывали в неком подобии холодной войны по отношению к остальным и отчасти делали вид, что остальных попросту не существует.

Единственный человек, к которому Пентти оказывал некоего рода уважение, был Теуво Мякиля, местный адвокат, но Воитто никогда не ездил к нему вместе с отцом в город, а потому не знал, о чем они там болтали или какого рода характер носили эти встречи.

Бывало, Пентти возвращался домой, чуть ли не приплясывая от восторга, глаза его в такие минуты блестели, а на губах играла такая редкая для него улыбка. Та самая улыбка, которая когда-то могла растопить айсберг (только очень давно), над которой в прошлом подшучивали его братья и сестры, но которая со временем появлялась все реже и реже, пока не исчезла совсем. Никого больше не осталось на свете, кто бы мог подшучивать над Пентти.

Только Воитто.

Каждое утро в Аапаярви начиналось одинаково. Он просыпался на рассвете, чаще всего между тремя и четырьмя часами. Проделывал утреннюю гимнастику, которая состояла из утренней пробежки длиной в добрых полмили до Торнионйоки, а потом, если погода позволяла, переплывал реку туда и обратно один или два раза в зависимости от того, какой силы был поток в тот день, и затем бегом возвращался домой, высыхая по дороге.

Потом Воитто приходил на кухню и растапливал плиту, если Пентти еще не встал и не сделал этого, после чего отправлялся в коровник, чтобы помочь отцу с утренней дойкой.

Когда с дойкой было покончено, они принимались за завтрак – ржаной хлеб (не тот, который испекла Сири, а из магазина, совсем безвкусный) с толстыми ломтиками охотничьей колбасы, горчица, маргарин и черный кофе, после чего день проходил в трудах и заботах, от которых никуда не денешься, как ни старайся.

Однако Воитто каждый день выкраивал для себя время – время, когда он мог сходить в лес, в свой лес.

В лесу он мог дышать.

Он уходил к озеру, которое теперь, когда он вырос, казалось ему таким маленьким. И он шел к своему валуну, жертвенному алтарю, забирался на него и сидел какое-то время, прислушиваясь и отдыхая. Валун был высотой с добрый метр, может, метр двадцать, и Воитто вспоминал, как в детстве карабкался на него, словно какой-нибудь альпинист.

Пентти спал в их прежней с Сири общей спальне, где они всегда спали, пока не построили верхний этаж, а Воитто занял комнату девочек, ту самую, где совсем недавно жили Тармо и Лахья, а когда Тармо переехал, стала комнатой Лахьи, Онни и Арто.

В комнате стояли двухэтажная кровать, бюро и раскладушка.

Воитто спал на раскладушке.

Почему, он и сам не знал. Вероятно, потому что за много лет привык к неудобным скрипучим раскладушкам. Он знал, что если ляжет на двухэтажную кровать, неважно наверх или вниз, то проснется посреди ночи в страхе и холодном поту и уже не сможет уснуть до утра.

Когда Воитто оказался в армии, он перестал убивать животных.

Его тяга к убийствам ослабла.

Его уровень самоконтроля был высок, он обладал способностью уходить в себя, отгораживаться своими щупальцами от окружающего мира и обуздывать свои желания, подавляя их на корню, и теперь, сидя в лесу на валуне, наедине с самим собой и глядя на шумевший вокруг него лес, Воитто уже не ощущал потребности ни в чем. Точь-в-точь, как крокодилы, которые умея контролировать частоту своих сердечных сокращений и скорость тока крови, способны часами лежать и ждать под водой, пока не придет время напасть. Если и было что-то, чему научила Воитто мучительная служба в армии, так это умению сводить все свои желания и инстинкты к нулю. Он умел подолгу обходиться без сна, без постели, без пищи, и он знал, что если таковое случится и ему уже никогда не придется иметь интимную связь с женщиной, то он спокойно обойдется и без этого. Его интерес к жизни и смерти со временем тоже ослаб. Осознание, что никто не сможет тебя достать и причинить боль, дарило облегчение.

И этого было вполне достаточно.

Знать, что ты сможешь прожить свою жизнь, словно одинокий остров или лодка в открытом море, не испытывая потребности связать себя с кем-то еще.

Но, возвратившись домой, Воитто понял – что-то изменилось. Ведь он вернулся обратно, к источнику, к началу всех начал.

Он часто сидел на валуне и вспоминал свое детство, погружаясь в картины прошлого.

Он думал об убитых им зверушках, об одноклассниках, семье, думал о всех тех людях, что повстречались ему на пути и тем или иным образом причинили ему боль или попытались это сделать. Воитто был убежден, что на всех людей неизменно оказывал одинаковое впечатление. И уговаривал себя, что именно этого он и добивался.

Вся его взрослая жизнь проходила в стремлении прятать свои чувства, быть одиноким и сильным. Теперь же, оказавшись в доме, где прошло его детство, с отцом, который уже не был сильным, словно загнанный в угол отчаявшийся дикий зверь, теперь для Воитто становилось все сложнее и сложнее держаться позади.

Держаться позади чего?

Он знал, что пугает Пентти. Не специально, конечно, а во сне.

Точнее, в состоянии близком ко сну.

Воитто не помнил, что ему снилось, но это было мучительно. Ему казалось, что за ним гнались, и он должен был защищаться. Он пытался спрятаться под раскладушкой, но напрасно, и непонятным образом, сам не зная как, он оказывался в комнате, где спал Пентти, и приходил в себя, лишь оказавшись в полночь склоненным над постелью отца.

– Иди ложись спать.

Должно быть, именно голос Пентти помогал ему очнуться.

И это Воитто, который прежде никогда не видел своего отца спящим. Даже ни разу не видел, чтобы тот прилег.

В первый раз Воитто испугался, потому что папа выглядел таким маленьким, тощим и уязвимым. С волосами, но без зубов он выглядел еще старше, и Воитто слышал удары своего сердца и чувствовал стекающий по спине пот. Он не знал, что собирался сделать, что произошло бы, если бы он не проснулся или его не разбудили.

– Иди ложись спать.

Хотя кое-что он знал или догадывался.

Трудно забыть взгляд Пентти той ночью. Он испугался. У него был тот же взгляд, что у кролика в ведре с водой, страх в чистом виде.

Воитто постоянно ходил во сне, но это было неопасно, поскольку самое худшее, что могло с ним случиться – это оказаться посреди ночи на улице без башмаков, и тогда идущий от земли холод действовал на него отрезвляюще. Или же, бывало, Воитто кубарем скатывался с лестницы, когда собирался по ней спуститься, но ни разу за время своих ночных хождений он не пытался причинить вред себе или другим. Здесь было что-то другое, что-то новое. Это состояние, так похожее на сон, впервые проявилось у него во время его службы в армии.

Очнувшись в первый раз, Воитто обнаружил себя сидящим в позе эмбриона в дощатой будке сортира, втиснутым между толчком и стенкой. Он не знал, сколь долго просидел там. В следующий раз он проснулся, сжимая руками чье-то горло. Не сильно, но достаточно, чтобы до смерти перепугать своего товарища. Подобные случаи носили нерегулярный характер – порой это случалось с ним каждую ночь, а порой между эпизодами проходило по нескольку недель и даже месяцев. Но чтоб совсем прекратиться, такого не было, и после армии приступы лунатизма продолжали его преследовать. Ни один армейский врач-психиатр не смог доискаться до корня его проблемы, не говоря уж о том, чтобы вылечить Воитто.

Его не было дома пять лет. С той самой зимы, когда сгорел гараж. Сознательно или нет, но он предпочитал держаться в стороне, и был слегка шокирован, когда вернулся.

Словно он возвратился не домой, а к половинке дома или даже еще меньше, словно вернулся к осколку дома – много мебели исчезло, но не вся, чего нельзя было сказать о жизни, которая, казалось, напрочь покинула этот дом.

Единственное, что осталось, это животные – коровы, свиньи, но не люди.

Все было грязным и запущенным. Пентти грязный, животные грязные, окна, простыни на постелях, посуда в раковине – все грязное.

Он разыскал Пентти в коровнике, тот сидел, пытаясь починить ржавое ведро – небритый, и бормотал себе что-то под нос, перескакивая с одного на другое. Мысли, словно волны накатывались на него, равномерно сменяя друг друга и не позволяя ни одну додумать до конца.

Контраст был разителен. Воитто в своей униформе, выбритый, причесанный, с зеленой армейской сумкой через плечо. И старый дряхлый Пентти, кажется, совсем съехавший с катушек.

Он обнял отца, после чего осторожно проводил его в дом, где пожарил для него парочку яиц и сварил кофе. Крошки от желтков застревали в бороде Пентти, но отец ничего не замечал и как ни в чем не бывало разговаривал с Воитто, своим сыном, своим сыном, о том о сем, словно тот и не уезжал никуда.

Через окно кухни был виден фундамент нового дома, дома Эско, он стоял на другом конце двора, возле растущей там высокой сосны, там, где – как все всегда были убеждены – и должен был стоять дом с самого начала. Но самого Эско видно не было.

– Где он?

Пентти пожал плечами.

– С тех пор, как я подписал бумаги, он почти носа сюда не кажет. Говорил, что станет помогать мне, что мы все будем делать вместе, а на деле это отказались лишь красивые слова. Все шло слишком хорошо, пока я не переписал на него усадьбу.

Рассказывая, Пентти ковырял в ногтях зубчиком вилки.

– Стало появляться то одно, то другое, да еще и Сейя не захотела здесь жить, потому что боится меня, так что им пришлось остаться жить в городе, а оттуда долго добираться, а потом еще Эско сказал, что неожиданно выяснилось, что у них не хватает денег на строительные материалы, – в общем, я его больше почти не видел. В конце концов, он все-таки объявился и сказал, чтобы я проваливал, и что у меня всего три месяца на сборы. Теперь-то уже меньше – два, наверное? А потом я должен буду убраться отсюда.

Воитто сидел напротив отца за большим обеденным столом, способным вместить десять-пятнадцать человек, застеленном теперь старыми номерами «Вестей Похьолы» и заваленном немытой посудой и валявшимися в беспорядке инструментами. Такой грязный, и в то же время такой пустой стол.

* * *

Сири думала об Эско. Ей никогда не приходилось за него волноваться. Ведь он был одним из тех нормальных, что справляются со всем сами, и, казалось, так было всегда. Эско, ее большой мальчик, ведь он был самым старшим из ее детей после того, как не стало Риико, и вот, с того самого июля он изменился. Мальчик, который никогда не умел лгать, теперь неожиданно взялся за это дело, да еще с таким рвением, словно наверстывал за всю свою прошедшую жизнь. Потому что он не только помог уладить все формальности, связанные с разводом, покупкой дома, долговой распиской и дарственной. Нет, на этом он не успокоился. Он еще и надул Пентти. Сири не знала, что Эско задумал, но когда наконец узнала (ей рассказала Хелми), то вначале просто удивилась.

– Это оказалось так легко, мама, – сказал он, когда она спросила его об этом по телефону.

И Сири услышала гордость, прозвучавшую в голосе сына.

– Я ему пообещал, что он сможет остаться жить, где жил. На всю оставшуюся жизнь, мы даже подписали бумаги.

После чего Эско сделал свой ход. Теперь, когда он владел Аапаярви, это было нетрудно. Он действительно пообещал Пентти, что тот сможет до конца жизни оставаться жить в своем доме, они даже подписали бумаги. И он сдержал данное им слово, во всякому случае, то, что было написано на бумаге. Но остальное, что не было обговорено, все это случилось. Модернизация хозяйства для повышения его рентабельности, о которой Эско постоянно твердил. Сири слышала об электродоилках, автоматических кормушках для скота и новых дорогостоящих аппаратах для стерилизации молока, которые, по убеждению Эско, сделали бы производство молочной продукции более выгодным, и одновременно он строил дом, тот самый новый дом, в котором будет жить со своей семьей.

А потом вернулся Воитто.

Сири знала, что сын обязательно приедет, едва обо всем узнав. Сын, который всегда терпеть не мог свою мать. Но Пентти любил его, что было довольно странно, а может быть, вовсе и не странно, но в каком-то смысле казалось, что Воитто только того и ждал, чтобы вернуться домой и остаться в нем жить наедине со своим отцом.

Воитто. Ведь он тоже был ее ребенком, но постоянно, с самого детства, вызывал у нее неприятное чувство. Один из ненормальных детей, потерянный для нее. А ведь он единственный оказался не задействованным в бракоразводном процессе, поэтому когда Пентти вызвал его домой (точнее, не сам Пентти, а те затруднительные обстоятельства, в которых он оказался), Воитто тут же приехал, ни сном ни духом не ведая о последних событиях. Он приехал помогать своему отцу всем, чем умеет. Да, Воитто был истинным сыном своего отца, вне всяких сомнений. Но теперь все оказалось напрасно. Сири виделась с ним только на похоронах и при оглашении завещания и несмотря на то, что Воитто был ее ребенком, он по-прежнему оставался для нее чужим.

– Да ладно тебе, мам, он уже снова куда-то собрался, должно быть, вернется на свою службу, – сказал Эско, когда Сири попросила его быть поосторожнее с Воитто.

Но пока что еще он никуда не уехал.

* * *

Воитто любил своего отца, хотя любить, пожалуй, неверное слово, потому что он был неспособен на любовь, но то, что он чувствовал, то, что носил в себе, – если все это каким-то образом можно было обратить в чувство, то, наверное, это была бы любовь. Воитто хотел заботиться о своем отце и не хотел, чтобы с Пентти случилось что-то плохое.

Но годы, проведенные в армии, уничтожили в нем то последнее человеческое, что еще в нем оставалось, и с тех пор, как Воитто вернулся домой, его преследовало ощущение, что он растратил свою жизнь впустую.

Когда на самом деле должен был делать то, ради чего он и пришел на эту землю.

А пришел он, по вящему его убеждению, чтобы забирать жизнь.

В ту ночь, когда сгорел дом, Воитто был в лесу: проверял свои силки и ловушки. У него их было, по меньшей мере, с десяток, и он надеялся с их помощью поймать по-настоящему крупного зверя. Барсука, волка или медведя.

Воитто теперь боялся спать по вечерам, боялся, что инстинкты возьмут в нем верх, и он прикончит во сне собственного отца.

Позже Воитто вспоминал, что почуял запах гари еще задолго до возвращения домой, но на тот момент ни с чем его не связал. Но стоило ему приблизиться к дому и увидеть странное зарево на уже светлеющем небе, как он тут же все понял. Последний участок пути он проделал бегом, но это уже не играло никакой роли.

Дом пылал.

Двор был пуст. В хлеву мычали коровы. Пентти нигде не было.

Впрочем, нет. Он был в доме.

Воитто это понял сразу.

* * *

Воитто увидел Анни уже издалека.

После пожара он остался в лесу.

И теперь смотрел, как старшая сестра вместе со своим большим животом входит в новый дом Эско.

Он уже много лет не видел ее.

Ему было странно думать обо всех этих людях. Людях, которые были связаны с ним родственной связью. Одной с ним плоти и крови. Их жизни протекали в мире бок о бок с его.

Он не думал о них, и, тем не менее, они продолжали существовать.

Он смотрел, как Эско и Анни разговаривают друг с другом, видел, как разрыдалась сестра, и как они потом сели в машину Эско и уехали.

И все-таки прошло много часов, прежде чем он отважился выйти из-под защиты леса, ступить во двор и подойти к дому. Дому, которого больше не было. Дому, который стал местом гибели его отца.

Воитто не плакал, но ощущал тоску в той степени, в какой только Воитто Тойми мог ее ощущать.

Он прошелся по тлеющим руинам и решил, что его служебный отпуск подошел к концу.

На похороны он еще останется, но после хотел вновь вернуться к своей военной униформе. Вся эта свобода, все эти деревья. Все эти братья и сестры. Все эти чувства.

Нет, все это не для него.

Последнее противостояние Анни

Анни пакует вещи и говорит адьё своей семье. Она покидает Торнедален, чтобы больше никогда туда не вернуться. В сумке – деньги, на руках – ребенок?

Дети, несмотря на то, что они такие маленькие, вмещают в себя целый мир. Даже в крохотном, только что родившемся свертке уже заложена информация, гены плотно пригнаны друг к дружке – они так долго дожидались своего часа и теперь готовы запустить программу.

Ты можешь стать всем, думают родители, глядя на крохотное создание. Но это не так. Потому что ребенок может много кем стать, но не кем угодно. Вовсе нет. Стоит человеку родиться, как перед ним начинают закрываться двери. Прежде чем завести ребенка, нам кажется, что у нас есть все возможности и условия для его воспитания, что для родителей это нечто даже вроде работы – вырастить из ребенка что-нибудь стоящее, а если не слишком стоящее, то, по крайней мере, счастливое существо. Нам кажется, что вся наша задача сводится к тому, чтобы взрастить счастливую личность, во всяком случае, более счастливую, чем мы сами.

Стать родителем – большое потрясение, даже еще большее, чем сами роды, потому что роды, за исключением самого процесса, всего лишь счастливый случай, сюрприз.

Родиться. Жить. Начать умирать.

Глупо говорить, что родители не отвечают за своих детей, раз те становятся теми, кем становятся, или теми, кем им написано стать на роду, но следует помнить, что у нас куда меньше возможностей контролировать своих детей, чем это нам может показаться поначалу.

То, какими вырастут наши дети, зависит от множества различных причин.

Когда рождается второй ребенок, мы постепенно начинаем забрасывать первого, успев убедиться, насколько же мало у нас на самом деле возможностей повлиять на этот мир – даже собственного ребенка переиначить не получается. Потому что дети сами по себе разные. Они рождаются разными и становятся разными, в зависимости от множества сопутствующих факторов.

Очевидно, что любовь родителей основополагающий фактор. Но далеко не единственный.

И нигде в науке биологии нет такого положения, что мы по природе своей должны стать счастливыми.

Сири помнила, как рожала Анни. Это были ее первые роды, когда она ощущала полное взаимопонимание со своим организмом. Первый раз, когда она смогла и осмелилась прислушаться к сигналам тела и следовать вместе с волнами боли, которые накатывались на нее.

Это были быстрые роды, и рожала она одна. В середине лета, в самую жару, когда пора убирать сено, а сено, как известно, ждать не любит.

Уже с утра Сири почувствовала, что что-то будет. Она ощущала себя, словно бы заключенной в пузырь, и у нее не было никакого аппетита. Она не притронулась даже к кофе, который приготовил для нее Пентти. (Подумать только, что были времена, когда он готовил ей кофе!)

– Мне сходить за Айлой? – спросил Пентти.

Айла, жена соседа, помогала при родах Эско.

Но Сири покачала головой.

– Просто возьми с собой Эско, этого будет достаточно.

Эско было три годика, почти четыре, и он обожал ходить на сенокос со взрослыми и собирать сено в свой собственный крошечный возок, который смастерил ему Пентти.

Рождение детей – занятие, которое касается только женщин, и за которое женщины отвечают целиком и полностью. Пентти никогда и в голову не приходило спрашивать Сири, как той хотелось, чтобы все было, когда она соберется принести новую жизнь на эту землю. И пусть она сама не знала, чего бы она хотела, все же деторождение оставалось единственной областью, где он не пытался заявлять свои права. Поэтому после завтрака мужская половина отправилась в поле, и Сири осталась дома одна. Она почистила стойла в коровнике; в летнее время это была не слишком тяжелая работа, потому что большую часть времени коровы проводили на выпасе, но вскоре она почувствовала, как по ногам побежала вода и ощутила первые приближающиеся схватки.

Сири вернулась в дом и подготовилась к родам. Достала и разложила чистые полотенца и старую простыню, прокипятила ножницы и положила их рядом с кроватью, после чего вскарабкалась на постель и принялась ждать.

Приступы боли становились все чаще, но это ее не пугало. Они испугали ее, только когда Сири рожала в первый раз. Тогда она поняла, что хуже этих пиков боли уже ничего не будет, а однажды это поняв, становится возможным их пережить. И вот она лежала и выдыхала между схватками и вскоре почувствовала хорошо знакомое давление. Трудно тужиться, выталкивая из себя ребенка. Но с этим ей все равно никто бы не смог помочь, так что в любом случае она могла рассчитывать только на саму себя, особенно в такую страдную пору, когда на полях требовались все работоспособные мужчины, женщины и дети.

Боль, сопровождавшая заключительные схватки, которые помогали ребенку преодолеть последний участок пути по родовым каналам и вынырнуть наружу, в земную жизнь, этой боли Сири страшилась больше всего. Те самые схватки, которые причиняли боль по-настоящему. Но даже с этим теперь было покончено. В этот раз она не боялась. Она ждала. Она приготовилась, когда почувствовала, как хорошо знакомая волна боли накатывает на нее, и потребовалось не больше трех схваток, чтобы родить этого ребенка, эту девочку, ее четвертого ребенка, Анни.

Она была голодна и, едва появившись на свет, тут же принялась искать грудь, и Сири восхищенно взирала, как это крошечное создание вслепую карабкается по ее груди, находит сосок и тут же присосавшись принимается кушать. Другие дети так себя не вели. Наевшись, малышка уставилась прямо в лицо Сири и долго смотрела на нее, наморщив бровки – почти с подозрением, подумалось Сири, – пока, наконец, казалось, не решила, что ее все устраивает, и не уснула на руках у матери.

Другие роды не произвели на Сири подобного впечатления, и еще было нечто особенное в том, чтобы рожать дочку. Сири сразу поняла, что эта девочка выживет, в этом она была уверена. Настолько жадной до жизни она была.

* * *

На этот раз Анни потребовалось время, чтобы собрать их всех вместе. Она сказала, что хочет переговорить с ними, прежде чем сядет на автобус «Тапанис». Автобус, который увезет ее в Стокгольм. Прочь отсюда. Домой. Собранные сумки стояли в прихожей. Тату подбросит ее до станции. До отхода автобуса оставалось четыре часа. Алекс встретит ее на Центральном вокзале. Он сам на этом настоял.

Впрочем, сперва он здорово разозлился, узнав, что она в таком положении собирается ехать на автобусе, – представь, если ты родишь прямо в автобусе, что ты тогда будешь делать? – но Анни лишь рассмеялась в ответ, словно отрицая саму возможность подобного, и сказала что-то о женщинах, которые рожали во все времена и народы, и что он мог на это возразить? И она сделала так, как хотела. Впрочем, как всегда.

Анни сидела на коротком конце длинного стола в Куйваниеми. Денек выдался жарким и солнечным. Она ощущала пульсацию крови в опухших ногах, словно регулярное пощелкивание. Ей показалось, что ребенок в животе ведет себя непривычно тихо, но ей сказали, что так и должно быть, потому что пространства внутри становится все меньше и еще потому, что малыш в какой-то мере чувствует, что скоро придет его время, и ему требуется хорошенько отдохнуть, чтобы справиться с путешествием наружу.

Братья и сестры сидели вокруг стола, такие собранные, торжественные. Сири, в фартуке и косынке, устроилась на противоположном от Анни конце стола и месила тесто для грандиозной выпечки, которые теперь она часто устраивала после переезда. Рядом с ней стояли в ряд противни, на которых под кухонными полотенцами доходила опара.

Анни посмотрела на свои руки. У нее было такое чувство, словно она никогда не видела их прежде, во всяком случае, по-настоящему.

– Я скажу только одно. Почему никто, кроме меня, не хочет узнать, что произошло на самом деле? Неужели у вас нигде даже не екнет?

Анни обвела взглядом всех собравшихся и вздохнула.

– Что ж, слишком поздно я поняла. Вы просто не желаете ничего знать, вам это неинтересно.

Никто не предпринял ни малейшей попытки ответить или возразить. Все только сидели и молчали.

– Потому что вы и так уже знаете, что произошло.

Она продолжала взирать на братьев и сестер, сидевших вокруг стола в Куйваниеми. Замерших. Неподвижных. Неужели это ее семья? Им так много всего довелось пережить. Так отчего же у нее теперь такое чувство, словно она совсем одна среди них?

– Вы все замешаны в этом деле.

Говоря, Анни легонько постукивала себя по животу. Она делала это, не отдавая себе отчета, как это делают все беременные. Бессловесное общение с другим существом.

– Весь этот развод, ничем хорошим он так и не закончился. Ладно, Пентти действительно не был идеальным отцом, но… у него же ничего не осталось. И все благодаря вам.

– Не забывай, что мама ушла от него самостоятельно. И ей давно пора было это сделать.

Это был Тату, который наконец ожил и решил ответить. Остальные продолжали упорно хранить молчание.

– Да, мама ушла. Усердно науськиваемая вами.

Хелми закатила глаза.

– Не стоит так драматизировать, сестричка, ведь она сама так захотела, ее никто не заставлял. И если я правильно помню, ты же первая и выступила, сказала: «мама, ты должна это сделать. Это твой единственный шанс, мама». И прочие красивые слова в том же духе.

Пусть никто не говорил ей об этом прямо, но Анни знала. Что так оно все и будет. Они забрали у него все. И теперь она хотела знать. Кто что сделал? Чья это была идея? Под чьим руководством? Как все происходило?

Эско откашлялся.

– Что ж, возможно, мы пригрозили ему, так, самую малость. И обманули. Во всяком случае, я уж точно. И что ж, пожалуй, я действительно забрал у него все, все, что только смог. Но ведь ты тоже была рядом, и ты во всем соглашалась со мной. А теперь ни с того ни с сего переметнулась обратно. Назад к своим убеждениям.

– Да, и снова взялась за свое. Нос задрала. Ну и как, хорош вид сверху?

Это был Лаури. Его глаза потемнели, чего с ним не бывало уже давно, и Анни не могла взять в толк, почему.

Эско чуть нетерпеливо махнул Лаури, чтобы тот замолчал и дал ему возможность продолжить.

– Все мы, кто собрался здесь, ни в чем не виноваты. Мы не строили никаких злокозненных планов, чтобы прикончить его, Анни, да ведь и ты сама в это не веришь. Слишком много чести этому старому козлу напоследок.

И он взмахнул руками в жесте, который говорил примерно следующее: мы же твоя семья, как же ты можешь так о нас думать?

Но что, если Анни больше не желала иметь такую семью?

Она заколебалась. Может, ей просто примерещилось? Может быть, на самом деле ничего и не случилось? Ведь больше никто из них, казалось, ничего не видел и не слышал. Одинокий старик, который на исходе лет начал курить. Одинокий старик, который уснул с непогашенной сигаретой. Всего делов-то. Несчастный случай. Трагическая случайность.

Но почему тогда это больше никого не удивило? Почему они с такой неохотой пускаются в рассуждения на эту тему?

– Дом загорелся не сам по себе.

Анни не собиралась сдаваться, просто не могла. Словно внутри нее, в самом сердце, что-то зудело и не давало покоя.

– Нет, этого никто не говорил.

Это неожиданно Воитто подал голос.

Анни уставилась на брата. Его внешность, так похожая на отцовскую, словно путешествие во времени.

– Что ты хочешь этим сказать?

Хелми взмахнула своей зажженной сигаретой.

– Он не был заядлым курильщиком, и в этом-то и кроется причина несчастья. Он курил в постели. И уснул. Он просто не подумал, как следует затушить окурок. Так заядлые курильщики не поступают.

Тату кивнул.

– Точно, так оно и было. Вспомни, сколько там этого старого сена в стенах. Ему много не надо, чтобы вспыхнуть. Горело даже лучше гаража, – когда думаешь об этом теперь, тот пожар воспринимается чем-то вроде подготовки.

И Тату с довольным видом закурил.

– Но вы забываете одну вещь, – заметила Анни.

Хелми уставилась на нее. Взгляд был нечитаемый. Анни отчетливо почувствовала, как сестра где-то внутри себя захлопнула дверь, да так, чтобы Анни больше не смогла ее открыть. Она потеряла доступ к своей сестре и, если правда не выплывет наружу, Анни уже никогда не сможет достучаться до нее.

– Вот как? – сказала Хелми.

– Ведь он не курил.

– Да ну? И откуда тебе стало это известно? – едко поинтересовался Лаури. – Тебя же не было дома.

Эско перебил его.

– Теперь это уже не важно. Может, он начал курить. Может быть, и нет. Мы ничего об этом не знаем. Возможно, развод так сильно повлиял на него, что он…

– Пентти не из тех людей, кто сводит счеты с жизнью, и вы это знаете. Скажи, Воитто? Ты же был там? Ты же понимаешь, что я имею в виду?

Анни взывала к брату, а тот сидел совершенно тихо и молча смотрел на нее. Прямой, как палка, ни один мускул на лице не дрогнул.

– Да, как это должно быть замечательно, Анни, иметь ответы на все вопросы. Но разве ты сама не понимаешь? Все оказалось для него слишком круто. После развода он уже не был прежним Пентти, но ты ничего об этом не знаешь, потому что тебя здесь не было. Или как, мама?

И Хелми протянула к матери руку, прося о поддержке. Но Сири молчала. Только немного поерзала на стуле, а потом снова замерла.

* * *

Сири рано заметила, что Анни была иного сорта, нежели ее первые дети. Казалось, она с самого начала была единственной, самой по себе, самостоятельным индивидуумом. Она никогда не плакала и никогда не просила о помощи, но если уж что-то втемяшивала себе в голову, то никакие уговоры на нее уже не действовали. То же самое происходило сейчас, когда Анни решила докопаться до самого дна и узнать, что же на самом деле произошло с Пентти. И она не успокоится, пока не узнает правду.

А какая она на самом деле, эта правда?

Что ни говори, а ведь в ней много всего может быть намешано. Например, правда в том, что теперь Сири чувствовала себя свободной. Прежде, несмотря на развод, она постоянно жила в ожидании, что на горизонте вновь появится Пентти и вторгнется в ее дом, в ее жизнь.

Теперь этого можно было больше не опасаться, и правда заключалась в том, что Сири была этому рада. И когда она думала о том Пентти, что обращался к ней с того света, то это был совсем другой человек, нежели тот, с которым она прожила почти всю жизнь. Потому что прежде Пентти никогда не открывал Сири свою душу.

А ведь для того, чтобы отношения стали крепче и люди смогли жить в любви и согласии или хотя бы во взаимопонимании, от обоих или, по крайней мере, одного из партнеров требуется стремиться сблизиться и заглянуть или впустить друг друга внутрь. Снять замки и оковы, погрузиться в душу другого человека, постараться понять его изнутри. Пентти этого не умел. Сири тоже. Но Мика мог. И был на пути к тому, чтобы научить ее.

Он, кстати, и так уже научил ее всему понемножку.

* * *

Безнадежное дело.

Словно разговаривать со стенкой. Или с кучей маленьких стенок. Анни чувствовала, как с каждым ее вопросом они еще лишь крепче сплачивались друг с другом.

Королевский совет в своем симбиозе, но теперь она знала, что больше ему не принадлежит, ее парус отстал от остальных, и она осталась стоять на берегу смотреть, как другие паруса уплывают прочь, не имея ни малейшей возможности что-либо сделать. Так или иначе, но их общий враг был изничтожен, и они больше не нуждались друг в друге.

Уж лучше бы она продолжала и дальше жить в этом симбиозе, предпочитая ничего не знать. Не мучаясь сомнениями. А не так, как сейчас, когда она осталась совсем одна. Но выбора не было. Когда с глаз спадает завеса, то потом уже невозможно вернуться обратно к незнанию, как сказал Ларс Леви Лестадиус.

Эско тронул ее за руку.

– Анни, послушай сюда. Ни для кого не секрет, что никто из нас не любил Пентти. В нем не было ничего, за что его можно было любить. И он это прекрасно знал. И ты тоже это знаешь. Вот скажи, грустно ли нам от того, что он умер? Ну, вот честно? Что ж, скорее всего, нет. Но убить? Погляди на нас, Анни.

Он обвел жестом собравшихся.

– Разве мы похожи на убийц?

Анни поглядела на своих братьев и сестер.

Были ли они убийцами?

Эско, сидевший к ней ближе всех, в своем рабочем комбинезоне. Он сорвался с постройки дома и тут же приехал, как только она ему позвонила. Эско, который всегда хотел иметь свой собственный дом. Финансовый мотив мешается с личным. Отец предал его, и это предательство изменило его мораль, его суть.

Хелми на противоположном конце стола, в коротких джинсовых шортиках и клетчатой рубашке, похоже, с плеча Паси. Пальцы сжаты в кулаки и прижаты к туловищу. Хелми, которая не желала говорить, почему временами ее руки внезапно начинали трястись так сильно, что ей приходилось на них садиться, когда она думала, что ее никто не видит. Но Анни-то видела. И считала, что это как-то связано с выпивкой и ее мужем. Тем самым мужем, который был основной причиной, почему Хелми постоянно находились на мели. Никто из родни так не злился, как Хелми, когда выяснилось, что она не получит никаких денег. Что бы она стала делать с ними теперь? Не исключено, что то же самое. Таким людям, как Хелми, постоянно нужны деньги, если не на одно, так на другое.

Подальше, рядом с Сири сидел Вало и выглядел так, словно желал провалиться сквозь землю. Разве он не казался ужасно виноватым? Ничего удивительного, если это окажется он. Поджигатель навсегда останется поджигателем. И Анни знала, что независимо от того, был ли Вало замешан в этом деле или нет, при желании он мог бы многое поведать об этом пожаре, но как она с ним ни билась, брат не желал ничего рассказывать. Ее власть над ним не простиралась настолько далеко, насколько ей хотелось бы.

Раньше, когда Анни жила дома или еще вначале, когда она приезжала погостить, она знала, что братья и сестры продолжают считаться с ней и прислушиваться к ее мнению. Ведь не далее, как в прошлое Рождество именно ей удалось собрать всех их вместе, чтобы сообща повлиять на Сири. Именно она инициировала развод родителей, привела в движение снежную лавину, сделала все так, что они оказались там, где оказались. Да, Вало определенно что-то знал, но что именно, этого ей не удалось из него вытянуть.

Рядом с Вало сидел Воитто. Воитто, ее брат, младше ее на два года. Анни знала, что он всегда был верен Пентти. Не потому, что был способен любить или чувствовать любовь так, как чувствуют ее другие люди. Но Воитто был сотворен по образу и подобию отца, и из всей вереницы сестер и братьев он был таким единственным. Единственным, который ни при каких обстоятельствах не боялся показать свою любовь к отцу, ту самую любовь, которую все дети неосознанно испытывают к своим родителям, пока однажды по какой-либо причине не перестают этого делать. Но Воитто изменился. Анни давно его не видела, но она до сих пор помнила его довольно беззаботный вид, когда они росли вместе. Его постоянно тянуло к тому, что нельзя, что нехорошо, и эта вечная его улыбочка и равнодушное пожатие плечами. Теперь же он выглядел таким серьезным и собранным. Спина прямая, руки на коленях. Как ему удалось обуздать то, что было так глубоко запрятано внутри него? Или оно по-прежнему оставалось с ним? Ведь может же быть такое? Как бы ни потрепала тебя жизнь, в душе всегда могут остаться темные уголки и закоулки, которые не так-то просто проконтролировать.

Хирво сидел напротив Воитто и ковырял ногтями черенок чайной ложки, как это обычно делал Пентти. Хирво, который провел в Куйваниеми от силы пару ночей и помогал Онни и Арто строить собачью будку после того, как Арто решил, что он все же хочет завести себе собаку. У Хирво был темный-претемный загар на шее и руках, такой загар бывает, когда много времени проводишь на свежем воздухе. Все время в лесу. Там, где он больше всего хотел быть. Среди зверей, который не осуждали его и не задавали вопросов, просто позволяя ему быть. Анни подозревала, что Хирво видел отца с коровами, если не в тот день, когда Арто угодил в чан с кипятком, так в другой. В другой день, в другой час. Возможно, увиденное подтолкнуло его к… в общем, к чему-нибудь подтолкнуло. Он тоже умел в мгновение ока разжечь огонь. Анни это знала, пусть даже брат не был любителем хвастаться и выставлять напоказ свои таланты.

Тату со своими как обычно подпрыгивающими коленками. Его ноги никогда не могли стоять спокойно, выдавая в нем внутренне волнение. Постоянно в движении, ни минуты покоя. Словно акула keep on swimming[35]. Тату ни словом не упомянул пожар в гараже и это теперь, когда все знали, что же тогда на самом деле произошло. Хотя, если подумать, они знали обо всем уже прошлой зимой, и у Анни в голове не укладывалось, каково это – знать, что твой собственный родитель чуть не отправил тебя на тот свет. Как Пентти смог преодолеть моральную сторону вопроса? Тату был не такой человек, чтобы сказать это прямо, но Анни считала, что брат никому не позволит остаться безнаказанным. Что, если это он инициировал пожар на этот раз, чтобы отплатить отцу за гараж в январе 1976 года? За гараж, из-за которого он теперь сидел здесь с наполовину обезображенным лицом и уже неспособным по-настоящему успокоиться. Из-за которого уже никогда не удастся взглянуть по-настоящему ни на него, ни на его мотивы, ни на его собственные желания?

Лаури хотел уехать уже на следующий день после похорон. Но остальные вынудили его остаться. Все это время он избегал Анни, и ей даже пришлось чуть ли не силой удерживать его, чтобы поговорить. Она знала, что потеряла его, задолго до того, как поняла, что вот-вот потеряет всех отвальных. Лаури, для которого она всегда была образцом для подражания, который постоянно таскался за ней, как щенок. Что-то произошло с ним, и она уже никогда не узнает, что.

Что же на самом деле заставило его вернуться домой, да еще так кстати, всего за неделю до пожара? Он не хотел отвечать на этот вопрос. Анни знала, что брат терпеть не мог бывать дома, и требовалась действительно веская причина, чтобы он приехал сюда. Что же это было? И почему он теперь так спешит уехать отсюда? Несмотря на то, что сам же сказал ей, что еще не обзавелся постоянным жильем? Правда, Лаури пообещал ей, что сразу пришлет ей свой копенгагенский адрес, но Анни знала, что этого никогда не будет.

Сири встала и, пробормотав что-то, вышла во двор.

Анни не понимала, как мать может оставаться настолько невозмутимой в такой ситуации. После всего этого разговора. Смотреть, как растет пропасть между ее детьми, словно с треском разъезжаются колотые льдины и море заливает все вокруг, так что в итоге они теряют друг друга из виду. Но кто знает, может, материнская любовь не простирается настолько далеко? Может, когда дети достигают определенного возраста, перестаешь чувствовать за них ответственность? Когда их становится слишком много?

Тармо, Лахья, Арто и Онни были во дворе. Анни не знала, чем они там занимаются, но по временам до нее доносился смех Лахьи, такой новый, свободный и незнакомый, и лай Кивы, создавая причудливые кулисы для той гнетущей атмосферы, что царила внутри дома за обеденным столом. Внезапно Анни услышала смех Сири. Там, снаружи, жизнь продолжала идти свои чередом, среди детей, которые были еще достаточно малы, чтобы многого не понимать.

* * *

Сири думала, как же ей, несмотря ни на что, повезло в этой жизни. Еще чуть-чуть и она, пожалуй, могла бы даже уверовать в Бога за то, что после всех этих долгих лет у нее теперь был мужчина – и какой мужчина! И неважно, что его угораздило родиться шведом. Зато он был мягким, но не женственным, хозяйственным и рукастым, когда это требовалось.

Сири и Мика. Они дополняли друг друга.

Они заставляли друг друга смеяться.

Они были, словно по-настоящему хорошие партнеры по танцам. Такие, каких можно увидеть по телевизору во время Олимпийских игр. Словно созданные друг для друга, оба чуткие к шагам партнера – вперед, назад, в сторону. Несмотря на то, что они были вместе еще очень кроткое время, они относились друг к другу со взаимным доверием и могли делиться мыслями и секретами настолько сокровенными, что было бы стыдно поделиться с ними с кем-либо еще. Да что там! Многим бывает трудно даже просто подумать о некоторых вещах.

А еще Сири была благодарна за то, что теперь они с Микой были свободны. Что она, Сири, наконец-то стала свободной, потому что смерть Пентти освободила их всех.

* * *

– И что ты скажешь полиции? Думаешь, их заинтересует повторное расследование убийства? И кого же, интересно? Этого толстого старика? Да он же больше всего на свете мечтает не отрывать свою жирную задницу от стула, выписывать штрафы за неправильную парковку и хлебать кофе. Он не станет тратить свое время, расследуя преступление, которое еще неизвестно, было ли совершено.

Это снова был Тату.

– Никто не поверит, что что-то произошло, Анни, так что брось ты все и забудь, – добавил Лаури.

– Может, это беременность на тебя так влияет? – ухмыльнулся Эско. – Я слышал, у некоторых от гормонов совсем крышу сносит. Сейя, правда, обычно ведет себя довольно спокойно, но ведь у всех по-разному.

Таким образом разговор завершился. Почему больше никто не проникся серьезностью момента, не понял, что это в последний раз, когда они вот так сидят? А если поняли, то почему никого не показал виду?

– Брось, Анни. Представь, что это просто Бог совершил свое правосудие. И сделал наконец хоть что-то хорошее. Или наплюй на Бога. Назовем это… Космосом. Космический разум пытается рассадить всех нас по своим местам. Ради всеобщего блага.

Это был Хирво, и, говоря, он смотрел прямо на Анни.

– Ведь может же случиться что-то хорошее ради всеобщего блага, что-то хорошее для семьи Тойми? Неужели это так ужасно?

Хирво улыбался. Улыбка так странно смотрелась на его лице. Словно мускулам с непривычки было трудно сокращаться таким вот образом.

– Просто представь, что ты получила подарок. Немного денег, которые… ты даже можешь не тратить их на себя. Положи их на счет в банке на имя своего ребенка. Или займись благотворительностью. Или отдай их мне!

Хелми тоже улыбалась.

– А то я совсем на мели, сестричка.

В сумке, что стояла собранная в прихожей, лежал конверт с купюрами.

Это были деньги, которые остались после оплаты похорон. Четыре тысячи двести марок. Пачка из сорока двух сотен. Деньги, от которых так просто не отказываются. Но этой суммы явно недостаточно, чтобы круто изменить свою жизнь.

А впрочем, пожалуй, достаточно, чтобы они сумели изменить жизнь, наследство, смерть. Поведение братьев и сестер. Теперь, когда их общий мучитель убрался с дороги, фокус сместился, и все стало совсем другим.

Похоже, эти деньги слишком сильно изменили их жизни. И именно на это и рассчитывал Пентти, когда завещал всю сумму одному ребенку.

Не зарастающая трещина.

* * *

Анни поняла это только потом. Внезапно все стало таким очевидным.

Все эти кусочки, которые она отчаянно пыталась сложить воедино. А они не желали складываться. Или складывались. Но не так, как она хотела.

Они все несли ответственность за смерть Пентти, Анни была в этом уверена. Но и она тоже была в ней повинна.

И нет никакой уверенности, что все было сделано просто со зла.

Быть может, некоторые люди заслуживают смерти?

Пока они не успели натворить еще больше вреда.

Пока им не удалось еще больше распространить свое дурное семя.

Некоторые вещи замалчиваются, а зря.

Пожар в гараже.

Безразличие Воитто ко всему, кроме анатомии мертвых зверушек.

Стремление Эско завести как можно больше детей.

Вало, любящий огонь больше всего на свете.

Тату, который никогда не простит пожара в гараже 1976 года.

И все остальные.

Все их травмы.

И все то, что было ими унаследовано и теперь находится в их телах. Готовое вырваться наружу, когда это потребуется или стоит только им об этом подумать.

Все кусочки мозаики здесь, но Анни все равно не удавалось разложить их по местам. Очень похоже на чувство, когда очнешься после сна, который хочется запомнить или остаться в нем на подольше, но сколько ни бьешься, ни стараешься, не получается найти ничего, за что бы уцепиться, хоть за малейшую деталь, которая помогла бы все вспомнить.

Вот он, сон, совсем рядом, прямо у тебя под носом, а не доберешься. Access denied[36].

* * *

Анни сидела на унитазе, когда это случилось. Словно раздался щелчок, и в унитаз заструилась жидкость. И тогда Анни поняла, что с ней произошло то, что случается не слишком часто, но все же случается – у нее отошли воды.

Удивленная она вышла на крыльцо. Сири увидела дочь и, казалось, интуитивно поняла, в чем дело.

– Началось? – спросила она.

– Да. Кажется, да.

– Едем, – коротко скомандовала Сири и зашагала к машине.

В прихожей уже стояла собранная сумка, и Анни взяла ее с собой. Из гостиной доносились голоса братьев и сестер.

Тармо, Лахьи, Онни и Арто нигде не было видно. Впрочем, какая теперь разница.

Схватки начались уже в машине. Одна за другой, волны боли накатывались на нее с частыми промежутками.

– Все будет хорошо, – приговаривала Сири. – Просто слушай свое тело. Оно подскажет.

Мать крепко взяла дочь за руку, и в этот момент началась особо мощная схватка, Анни сжала руку в ответ, и так они и сидели всю дорогу до самой больницы.

Когда они приехали, Анни повернулась к матери. Сири, казалось, светилась изнутри. До чего же она выглядит счастливой, подумала Анни. Мать встретилась с нею взглядом, и какое-то время они сидели, наслаждаясь этим бессловесным общением, этим моментом наивысшей близости. Все было прощено и осталось позади.

Сири не спросила, нужно ли ей отправиться вместе с ней, и Анни ничего не сказала о том, чтобы мама подождала или о том, что они увидятся позже.

Мать погладила ее по щеке, улыбнулась и сказала:

– Не тревожься о том, что было. Скоро у тебя будет своя семья, о которой ты станешь переживать.

Анни кивнула и, пока преодолевала короткий участок пути до входа в больницу, ее охватило почти сакральное ощущение, что она входит в будущее чистой, омытой и свободной. И тут ей пришлось остановиться и опереться о дверь, когда следующая волна боли захлестнула ее.

* * *

В жизни Анни все всегда происходило быстро. Даже роды. Он вошла в двери больницы в четыре часа пополудни и уже ближе к вечеру появился ребенок. На протяжении этого времени она оставалась в больничной палате одна, без друзей и родственников. Ее спрашивали, не позвать ли кого-нибудь, но Анни лишь молча качала головой. Рядом с ней были только акушерка и медсестра. В палате было светло и тихо, были слышны только всхлипы Анни, когда она преодолевала боль.

И следом – детский крик. Первый звук человека. Маленького такого человечка.

– Поздравляю, у вас девочка, – сказала акушерка.

Анни подняла глаза.

– Что?

Акушерка улыбнулась.

– А вы ожидали кого-то другого?

И с этими словами она протянула ей ребенка. Крошечную жизнь.

– Должен же быть мальчик, – вот и все, что смогла выдавить из себя Анни.

– Наверное, он поменялся.

Анни положила ребенка на грудь. Девочка. Она была волосатой. Покрытой мягким черным пухом.

– Она похожа на тролля, – сказала Анни и внезапно увидела, что на ребенка капает вода. Это были ее слезы, которые текли по щекам.

– Да, волосатик еще тот, – рассмеялась акушерка.

Крошечная жизнь. От нее пахло железом, и этот аромат казался Анни почти опьяняющим.

– Должно быть, у нее темноволосый папа? – спросила медсестра.

Папа. Ее папа. Анни улыбнулась и, отвечая, она смотрела только на ребенка. Своего ребенка.

– Нет, это от меня и только от меня. Это саамская кровь и валлийская, и бог знает еще какая. Но это от меня.

* * *

Она смотрит на меня, на мою лохматую мордашку и понимает, что с этого самого момента она свободна. Она больше не привязана к своему прошлому, без связи с настоящим, с будущим и с наследством, не тем, которое она получила, а тем, которое теперь будет активно передавать дальше – мне, и моим детям, и детям моих детей и все дальше и дальше, из поколения в поколение. Потому что мы не имеем никаких обязательств перед прошлым, кроме одного – быть живым свидетельством, никогда не забывать того, что было, того, что мы знаем, и рассказывать это дальше, чтобы дети, и не родившиеся дети, и те дети, которым еще предстоит родиться, смогли получить часть нашего завещания.

Нина Вяха и ее «Завещание»

Нина Вяха (р. 1979) родилась и выросла в большой семье в Стокгольме. Ее отец иммигрировал из Болгарии в 1960-х, а мать родом из Финляндии. За свою жизнь Вяха сменила много профессий: работала в сфере ресторанного обслуживания, снималась в кино и на данный момент является вокалисткой в инди-поп-группе «Lacrosse». Писательский дебют Нины Вяха состоялся в 2007 году с романом «С» как в Сестре». Через три года вышло произведение «Не оглядывайся назад». Но подлинную славу ей принес роман «Завещание» (2019), который был сразу же номинирован на премию им. Августа Стриндберга, литературную премию Шведского Радио и Норрландскую литературную премию.

Действие романа разворачивается в 80-е годы в финском Торнедалене, то есть в долине реки Торнионйоки, что на границе Финляндии и Швеции, на самом севере Ботнического залива. Мать писательницы родом из этих мест, и в детстве Нина проводила летние каникулы у своих двоюродных братьев и сестер, где выучила финский и меянкиели, язык, отчасти напоминающий шведский и финский, но все же от них отличающийся.

Семейная сага в скандинавском исполнении это всегда нечто особенное. Суровая природа северного края с его летними белыми ночами и беспросветной зимней тьмой неизменно накладывает отпечаток на характеры и судьбы ее жителей. Каждая семья, которая становится героем такого романа, это «вещь в себе», ни на что непохожее сообщество людей, и все же в нем, как в капле моря, отражается жизнь и судьба целой страны.

Перед нами финская фермерская семья: замученная домашними хлопотами мама Сири, нехороший злой папа Пентти и их четырнадцать детей, двое из которых умерли еще в детстве.

Ожидаешь размеренного, обстоятельного рассказа – ан нет. Потому что есть рассказчик. Бойкий любопытный рассказчик, который хватает читателя за руку и чуть ли силком тащит его за собой. Скорее, скорее! Ведь столько всего нужно успеть, о стольком предстоит рассказать! Попутно мы вместе с автором пробуем найти ответы на важные вопросы: несем ли мы ответственность за грехи своей семьи? И в наших ли силах повлиять на ход событий? А самое главное: из чего вырастает семья? Что делает нас людьми? Причем автор-рассказчик отказывается от тягучего размеренного повествования и в лучших английских традициях решает построить весь роман в виде драмы из трех частей, причем с явным детективным уклоном, и в конце один из главных героев, подобно мисс Марпл или Эркюлю Пуаро, собирает всех действующих лиц, чтобы выяснить правду.

Каждый член семьи поочередно выходит на сцену и выглядит настолько убедительно, что на время забываешь об остальных, но при этом личная история героя неразрывно связана с историей всей семьи, а через нее и с историей самой Финляндии 20-ого века. Целый пласт истории. Полуголодное детство Сири на фоне жизни финской деревни после обретения Финляндией своей независимости в 1917 году, советско-финская война (1939-1940), которую прошел отец семейства Пентти и которая научила его убивать. Война, которая свела вместе солнечную и радостную, все время что-то напевающую уроженку Карелии с угрюмым выходцем из северных краев, и дала начало самой невероятной семьи из шестнадцати человек.

Разговорный стиль рассказчика, спонтанность его речи делает повествования бойким и ярким. Все шестнадцать персонажей обретают очертания, становятся живыми людьми из плоти и крови. Да, почти все они малосимпатичны, а некоторые так вообще вызывают отвращение своими поступками и дурными наклонностями. Но разве они виноваты, что стали такими? А кто тогда виноват? Семья? Общество? Война? Религия?

Потому что очень тяжело вырастить и воспитать дюжину детей, изо дня в день вкалывая на земле и разводя коров. Тут уже не до чувств и проявления любви, лишь бы все выжили и не померли с голоду. Но самое удивительное, что все дети в этой семьи рождаются и становятся удивительными, ни на кого непохожими личностями, при этом у каждого из них прячутся свои скелеты в шкафу.

Не семья, а целый лабиринт загадок и невысказанных истин.

Впрочем, в этом нет ничего удивительного, потому что если мать Сири – носитель светлого начала, то Пентти – злой гений семейства. Папаша, которого ненавидят и боятся почти все его дети, их общий враг, против которого они, забывая на время о своих ссорах, то и дело объединяются, становясь единым целым, но при этом в каждом из детей есть какая-то чертовщинка, которая передалась им от отца. Аморальные поступки, дурные пристрастия, нехорошие наклонности – в общем, целый «урожай греха», по сравнению с которым меркнут герои из «Поправок» Дж. Франзена.

В своих попытках донести до читателя образ мрачного Пентти рассказчик порой даже окружает его неким мистическим ореолом, а дар одного из его сыновей Хирво общаться с животными, переживая их эмоции как свои собственные, придает роману черты магического реализма, что в какой-то степени роднит его с романом Габриэля Г. Маркеса «Сто лет одиночества», где каждый из героев тоже оказывается личностью неординарной и в высшей степени занимательной.

Во многом эта книга покажется российскому читателю эпатирующей, а местами – так даже шокирующей. Многие ужаснутся и скажут «Куда катится эта благополучная Скандинавия?!». Но мне кажется, что в своем романе писательница методом «от противного» хотела показать, какие крайние формы может принимать недополученная в детстве любовь, неверие в себя и стыд за сам факт собственного существования. А потому книга лишний раз напоминает нам о том, как важно любить своих детей, дарить им нежность, ласку, внимание, чтобы они понимали, что значит быть Человеком с большой буквы, и, вырастая, уже сами могли дать здоровое начало своей семье и своим детям.

Переводчик Евгения Савина

Сноски

1

Поехали, друзья! (фр.)

Вернуться

2

Место действия и герои (англ.)

Вернуться

3

Что ж, у меня все впереди (англ.)

Вернуться

4

Луковый суп-пюре (фр.)

Вернуться

5

Финская водка.

Вернуться

6

Миленький мой, золотко мое (фин.).

Вернуться

7

Дословно: «гора объятая пламенем» (шв.)

Вернуться

8

Золото (фин.)

Вернуться

9

Скажи мне, целует ли она тебя так, как целовала тебя я? / Чувствуешь ли ты то же самое, когда она произносит твоё имя? (англ.). Из песни группы «ABBA» «The winner takes it all» («Победитель получает все»).

Вернуться

10

Финское блюдо, которое традиционно готовят на Рождество. Запеканка состоит из риса, молотой печени, масла или маргарина, сиропа, яиц, лука и изюма. Обычно подается с брусничным вареньем.

Вернуться

11

Еб… (финское ругательство)

Вернуться

12

Гостеприимная хозяйка.

Вернуться

13

Вот незадача! (англ.)

Вернуться

14

«Звуки музыки» (англ. The Sound of Music) – фильм-мюзикл, снятый в 1965 году Робертом Уайзом, главную роль в котором исполнила Джули Эндрюс.

Вернуться

15

Я путешествую стильно (или вовсе не путешествую) (англ.)

Вернуться

16

Это точно (англ.).

Вернуться

17

Английский аналог русской поговорки «Что посеешь, то и пожнешь».

Вернуться

18

«Яити» – мама (фин.).

Вернуться

19

Северная страна (фин.).

Вернуться

20

В переводе с финского означает «энергия».

Вернуться

21

Ян Сибелиус (1865-1957) – известнейший финский композитор и ключевая фигура всей европейской музыки. Пользовался громадной популярностью ещё при жизни. Самый известный и посещаемый туристами памятник Сибелиусу был открыт в Хельсинки через 10 лет после его смерти в 1967 году. Автор – Эйла Хилтунен трудилась над памятником несколько лет, и теперь это наиболее часто посещаемое туристами место в столице.

Вернуться

22

Золотко (фин.).

Вернуться

23

Майлз Дэвис (1926-1991) – американский джазовый трубач и бэнд-лидер, оказавший значительнейшее влияние на развитие музыки XX века.

Вернуться

24

Дословно «Сучье варево». Альбом, выпущенный в 1970.

Вернуться

25

– Да, это сауна.

– А где вы плаваете?

– Нет.

– Никакого плавания. Мы здесь только сидим. Потеем.

– А потом, может… катание по снегу?

– О, чудесно. (англ.)

Вернуться

26

Древесный сок (фин.)

Вернуться

27

Роман финского писателя-реалиста Алексиса Киви, написанный в форме пьесы, один из первых романов, написанных на финском языке. Впервые опубликован в 1870 г.

Вернуться

28

Детектив (разг. англ.).

Вернуться

29

От них ничего хорошего не жди (англ.).

Вернуться

30

Человек, который добился всего сам (англ.).

Вернуться

31

Уж не знаю что (фр.).

Вернуться

32

О черт. (фин.).

Вернуться

33

Порази меня еще разок, малыш. (англ.).

Вернуться

34

Скандинавская порода лаек.

Вернуться

35

(Которая) постоянно плавает (англ.).

Вернуться

36

Отказано в доступе (англ.).

Вернуться

Content

Вяха Нина Завещание